Повести монгольских писателей. Том второй

ПУРЭВИЙН ХОРЛО

Пурэвийн Хорло — известный монгольский писатель, видный ученый-фольклорист. Родился в 1917 году в сомоне Барунбаянул Убурхангайского аймака в семье скотовода. В 1934 году окончил учительский институт, в 1949 году — Монгольский государственный университет. Член-корреспондент АН МНР.

Творческий путь П. Хорло начался в середине тридцатых годов, когда были опубликованы первые его стихи, рассказы для детей и пьесы. Позднее писатель стал автором таких известных книг как «Алт и Мунко» (1950), «Сын Гоби» (1956, русский перевод — 1961), «Счастливые ребята» (1957), «Золото и серебро» (1957), «Сказка о козленке» (1960). Коллективизм, гражданственность, героизм — вот основные мотивы творчества П. Хорло для детей.

Получили признание такие произведения писателя для взрослых как рассказ «Заколдованная падь» (русский перевод — 1969), повести «В мятежное время» (1971, русский перевод — 1974), «Учитель» (1973) и другие. На русском языке публиковались также ряд поэтических произведений и литературоведческие статьи П. Хорло.

В МЯТЕЖНОЕ ВРЕМЯ

НА УРТОННОЙ ДОРОГЕ

Изматывающая, беспощадная жара стояла в начале лета 1929 года. Подъехав к холму, огибаемому уртонной дорогой, Бат натянул поводья и вытер влажный лоб. Ну и духотища! Степь кругом будто вымерла. Она была исчерчена полосами сухой пыли, осевшей после пробежавшего по ней табуна, и от этого казалось еще жарче. Бат оглянулся и поискал глазами отставшего проводника. Заметив, что его ждут, тот замахнулся на коня кнутом, и животное пошло рысью. Старый проводник был одет весьма живописно — белый головной платок, завязанный тугим узлом, тэрлик из коричневой ткани и желтая куртка. Сидел он боком, свесив ноги в одну сторону, и часто посматривал на шедшего следом другого коня, груженного дорожными кожаными сумками.

«Нет, пора сделать хотя бы небольшой привал», — подумал Бат и спешился. Удивительное место на земле эта пустыня Гоби! А миражи? Вот опять вдали показался причудливой архитектуры дворец на берегу синего озера. Озеро… Только вчера Бат оставил родные края и отчий дом на берегу настоящего синего озера Хохбурдэ. Там было очень красиво, и все знакомое, все родное… Но ничего не поделаешь — служба есть служба.

Бату вспомнилось смуглое, словно лакированное лицо отца. «Служи хорошенько, — говорил он, прощаясь с сыном. — Работа таможенника — дело не простое, но, думаю, оно тебе по плечу. Только нас не забывай!»

Бат вздохнул и опустился на большой валун подле самого обона. Он достал из-за голенища трубку, красивую, с зеленым нефритовым мундштуком, и потянулся к новенькому парчовому кисету, висевшему на поясе. Это был подарок… Перед глазами Бата встало девичье лицо. Черные тугие косы, перевитые зеленым шнуром с кистями на концах, спускаются вдоль стройной спины до самых пят. Это она старательно расшила кисет, и сейчас в каждом стежке орнамента он чувствовал тепло ее рук.

— Когда ты вернешься? — с деланным равнодушием спросила она, а у самой, поди, сердце билось, как у перепуганной птицы.

— Через год. Приеду и заберу тебя с собой.

— Для того, кто очень ждет, будущее лето наступит не скоро…

— Что ты, любимая, время пролетит быстро. Как только приеду на место, письмо тебе напишу. Ответишь?

— Отвечу. Счастливого пути тебе, Бат, — и, неожиданно посмотрев ему прямо в глаза долгим любящим взглядом, протянула кисет. — Это тебе на память. Сама вышивала…

Подъехал проводник, и Бату пришлось оборвать приятные воспоминания.

— Ты, паренек, видать, привык по уртонам скакать, за тобой и не угонишься.

Бату стало неловко — перед кем показывал прыть, перед стариком! Он принялся осматривать кладь.

— Веревки ослабли, — сказал старик.

— Сейчас подтяну, — отозвался Бат. — Знаете, почему я быстро ехал? Когда мчишься галопом, немного ветерком обдает. У вас в Гоби всегда так жарко?

— Ну, сегодня еще не очень жарко. Бывают дни и погорячее этого. Слыхал поговорку: «Рыба ищет, где прохладней, а гобиец — где пожарче»? Мы, гобийцы, и к жаре привычные, и к холоду, поэтому я сейчас особой жары и не чувствую. А ты сам-то из каких краев?

— Из западного хошуна. В Баядэхэме буду служить на таможне. Сколько еще осталось перегонов до Баядэхэма?

Проводник ответил не сразу. Он достал из-за пазухи табакерку с коралловой крышечкой, не спеша открыл ее, втянул носом добрую понюшку табака.

— Тебе, парень, не близкий предстоит путь. Впереди еще горы Гурван-сайхан. После них до Баядэхэма останется… погоди, сейчас прикину… ну да… конечно, не менее двух уртонов…

— В тех краях тоже пески?

— Этого добра в Гоби всюду хватает. Но вот земля у нас богатая, только не каждый может это заметить.

— Чем же она богата?

— В старину Гоби называли кладовой сокровищ.

— Вот как? — заинтересовался Бат.

Старику пришелся по душе интерес Бата. Указав на далекие песчаные бугры, подернутые синей дымкой, он повел рассказ:

— От тех холмов к югу и начинается настоящая Гоби. Там под песками лежат несметные сокровища. Много раз мне случалось водить караваны через гобийские пески, и я знаю, что такое долгий путь. В дороге каких только историй не наслушаешься! И в каждой из них есть своя доля правды.

Старик откашлялся и, усевшись поудобнее, продолжал:

— Это было еще в старые времена. Один юноша оказался в безводной пустыне. Долго он ехал верхом на верблюде, а потом верблюд выбился из сил и улегся в песок. Сколько ни старался юноша поднять его, все было напрасно. Устал, видать, верблюд. Тогда юноша решил заночевать в пустыне. Привалился к верблюжьему боку и заснул. Утром проснулся и ощутил острую жажду. Принялся он изо всех сил песок рыть. Из ямки сыростью потянуло. Выбрал юноша еще немного песку. Видит — шкатулка. Открыл крышку, а в шкатулке полно серебра. Обрадовался юноша, стал копать дальше. Еще сильнее сыростью запахло. Копнул поглубже — опять шкатулка, а в ней золото насыпано. Юноша от радости едва разума не лишился. Копает он, значит, дальше, видит — чудный свет из-под земли струится. Настоящая радуга! И возникла из радуги красивая девушка. Такая красивая, что красотою могла поспорить с солнцем или с месяцем. «Зачем ты роешь песок?» — строго спросила она, подняв брови. «Пить хочется! Хочу воду найти». — «Что же, тебе вода дороже серебра и золота?» — «Дороже!» — ответил юноша. «Ладно, будет тебе тогда вода!» С этими словами взяла девушка горсть песку и развеяла его по воздуху. И тотчас забил фонтан. И превратилась пустыня в цветущую степь. А девушка, говорят, вышла замуж за того юношу, — закончил свой рассказ старик. — Ну ладно. Давай поедем дальше, лошади уже отдохнули.

— Интересное предание вы мне только что рассказали, — нарушил молчание Бат. — Много богатств в недрах вашей земли. Дайте время, выучимся разным наукам и добудем сокровища, мы ведь теперь сами хозяева своей страны.

— Верно, сынок. Ты и твои сверстники родились в счастливое время. Мне бы вернуть молодость…

НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Заночевав на уртонной станции Босго, путники на другой день после обеда прибыли в Хэвтэгийн Наранбулак. Проводник достал из-за пазухи карманные часы на длинной цепочке, взглянул на циферблат и с удовлетворением произнес:

— Примерно так я и рассчитывал — приехать часа в три.

Бат осмотрелся. Их окружало море золотистого песка Повсюду узорчатые следы ящериц. Стрекочут цикады, трещит саранча. Что же ждет его здесь, на новом месте? — подумал Бат. — Трудное задание дал ему Центральный Комитет ревсомола{1}, но доверие всегда вдохновляет человека…

А эта большая белая юрта, видно, и есть контора таможни. Подъехав к юрте, Бат с проводником вошли внутрь. Пусто. Луч солнца, проникший через тоно, золотой стрелкой пересекал поверхность стола. Стол был низкий, на коротких ножках. Тяжелая мраморная чернильница. Рядом не кисточки, а ручки с железными перьями. Верная примета современного учреждения! Справа за занавеской виднелась кровать с грудой войлочных матрацев, у стен мешки и узлы. Судя по всему, хозяин юрты готовился к отъезду.

Хотелось пить. Бат взял с полки единственный латунный кувшин с узким горлышком, но тотчас поставил на место. Кувшин был пуст. Проводник внес дорожные сумки. Несколько минут он и Бат сидели молча.

— Неужто в юрте нет ни глотка воды? — спросил проводник.

— Ни капли, — подтвердил Бат.

Старик нахмурился.

— Ничего не поделаешь. Поеду-ка я назад. По дороге загляну в какой-нибудь аил, там обязательно напоят человека.

Проводник простился с Батом и уехал. Поджидая хозяина, Бат прилег на кровать и незаметно задремал. И приснился ему сон: девушка, с которой он недавно расстался, стоит на поляне, заросшей ярко-зеленой травой и цветами, и помешивает половником айрак в большом чане. «С приездом тебя, дорогой Бат», — говорит она и подносит ему полную чашу ароматного напитка. Бат, как полагается по обычаю, принимает ее обеими руками.

«Пей, дорогой, — приговаривает девушка участливо, — и где это ты так измучился?»

Очевидно, девушка произнесла эти слова слишком громко. Бат проснулся и поднял голову. Издалека доносился конский топот. Бат прислушался и вскоре отчетливо различил людской говор. Он сел на кровати, застегнул воротник и пригладил волосы. Обитая войлоком дверь отворилась, и в юрту ввалился пожилой мужчина. Он с первого взгляда не понравился Бату: лицо у него было рябоватое, красное, глаза словно кровью налились. От незнакомца попахивало спиртным. Оглядев Бата недобрым взглядом, рябой сердито спросил:

— Ты кто такой? Зачем забрался в казенную юрту?

— Погодите, — остановил его вошедший следом человек в поношенном дэле из коричневого шелка, с худым лицом и черными, свисающими по углам рта усами. — Может быть, это и есть новый начальник таможни.

— Да, я назначен начальником, — подтвердил Бат. — В юрте никого не было, вот я и решил обождать хозяина, прошу извинить.

— Так ты и есть бывший писарь из хошунного управления Хан-хогшин? — спросил рябой.

— Именно так, — ответил Бат.

— Гм… Я-то думал, на мое место пришлют человека постарше, опытного. А имеешь ли ты представление о работе таможенника?

Эти слова покоробили Бата.

— А почему, собственно, вы разговариваете со мной таким тоном? У меня есть направление из соответствующих государственных органов и путевка Центрального Комитета ревсомола. Я приехал сюда работать для народа, для родины.

— Фу, какие речи! — презрительно сказал рябой. — И сам ты, поди, тоже член ревсомола? Из тех, кто заставляет девок косы обрезать?

Бат вспыхнул, но от резкого ответа, так и вертевшегося на кончике языка, удержался. «А вы, уважаемый, — мысленно произнес он, — видимо, из тех, кто, не видя воды, уже подбирает полы дэла».

— Вас распалила водка, и вы не ведаете, что говорите! Позорить высокое звание члена ревсомола никому не позволено.

Худощавый тронул Бата за плечо.

— Дорогой Бат, Дамдин до сегодняшнего дня был здесь начальником таможни. Он сдаст дела и уедет. Сегодня, накануне отъезда, он ходил в гости, выпил молочной водки, и его разобрало. А меня зовут Чой, я представитель местных властей. Может, сразу и займемся делами?

Бат взглянул на Дамдина. Тот как-то сразу сник.

Пока разговаривали о делах, солнце в тоно померкло. Все трое вышли на свежий воздух. Вдали показался старик. Он нес в поле дэла аргал на растопку.

— Базар-гуай, — сказал ему Чой, — где вы запропастились? Приехал ваш новый начальник, и он, наверное, умирает от жажды. Приготовьте ему чаю и чего-нибудь закусить.

— Я ходил верблюдов пригнать и замешкался, — с мягкой улыбкой сказал Базар и поспешил в юрту. Через несколько минут в котелке уже весело булькала закипающая вода. При свете огня Базар выглядел вовсе не стариком. Это был, конечно, не молодой человек, но крепкий, широкоплечий, с удивительно добрым лицом, обрамленным густой бородой.

— Вы здешний истопник? — спросил Бат.

— Только по совместительству, юноша. Прежде всего я — охранник пограничного караула при нашей таможне.

— Ну, как на границе, спокойно?

— Пока тихо, — прищурился Базар. — Отрезок границы, который охраняет наш караул, приходится на горные отроги Овота и Дзулунга.

Он налил горячий чай в большую деревянную чашку и подал ее гостю. Поставил перед ним тарелку с сушеным творогом.

В первую ночь на новом месте Бат долго не спал — разговаривал с Базаром. По словам охранника, бывший начальник таможни Дамдин был человеком хитрым, жадным и вдобавок нечистым на руку. «Придется держать ухо востро, — тревожно подумал Бат. — Неизвестно еще, какое наследство оставил мне этот Дамдин».

ПЕЧЕНЬЕ И ВОДКА

Для нового начальника таможни, посланца ревсомола Бата наступили трудовые будни. Вот уже десять дней, как он взимает с проезжих таможенные сборы, выписывает квитанции и пропуска. Люди попадались всякие. С одними он расставался друзьями, с другими прощался холодно. Случалось, его обижали… Но на провокации Бат не поддавался, только стискивал зубы да молча сжимал кулаки.

За это время Бат познакомился со многими местными жителями. Араты относились к нему дружелюбно: особенно симпатизировал Бату Алаг, человек лет тридцати, горбоносый, с красивым овальным лицом, всегда приветливо ему улыбающийся. Одевался Алаг щеголевато: яркий шелковый дэл, подпоясанный атласным поясом, ладно облегал его плотную, крепкую фигуру. Войлочную шляпу он носил слегка набекрень. Алаг неплохо играл на моринхуре. Характер у Алага был общительный и покладистый. Последнее время Алаг зачастил на таможню. Иногда он целыми вечерами просиживал у Бата, играл на моринхуре, рассказывал смешные истории…

— И как ты, молодой парень, можешь жить в этом захолустье один? Завел бы себе какую-нибудь хорошенькую девушку — сразу стало бы веселее. Есть у меня на примете… в монастыре ламы-гэгэна. И собой хороша, и нарядов у нее вдосталь. Хочешь, познакомлю?

Сейчас, вспомнив эти слова Алага, Бат едва не прыснул со смеху. Разговоры о девушках между мужчинами — дело обычное. Но почему разглагольствования Алага не нравятся Базару? Когда гость ушел, Базар сердито буркнул: «Пустомеля этот Алаг».

После завтрака Бат послал Базара за старшиной группы, разбившей стоянку в лощине, а сам принялся приводить в порядок регистрационную книгу. Бат уже просмотрел последние записи, когда в юрту вошел бородач в черном шелковом дэле с длинными разрезами по бокам. Бородач был не один, за его спиной переминался с ноги на ногу маленький толстый человечек, очевидно, слуга. И он, и его хозяин вежливо поклонились Бату. Ответив на приветствие, Бат усадил посетителей на специально разостланный для гостей в северной почетной части юрты войлочный коврик и перешел к телу.

— Приступим к формальностям, — сказал он. — Откуда и куда следуете?

— Естественно, из-за кордона. Направляемся в район Кобдо{2} с остановками в Цонж и Бар, — ответил бородач, старательно выговаривая каждое слово. По лицу его скользнула какая-то неестественная улыбка, словно человек чего-то не договаривал. Это не укрылось от внимательного взгляда Бата, но он продолжал спокойно расспрашивать:

— Сколько человек в группе? Сколько вьючных верблюдов?

Бородач покосился на слугу.

— Сколько? Пять-шесть человек и десятка три верблюдов с грузом. И должен вам сказать, господин начальник, мы очень торопимся. Нельзя ли поскорее закончить формальности и разрешить проезд? Я в долгу не останусь. — С этими словами он взял из рук слуги узелок. Развязав его, бородач поставил на стол перед Батом красивую картонную коробку и бутыль с водкой.

— Это только для затравки, господин начальник…

— Спасибо, господа, — перебил бородача Бат. — Соблюдая старинный обычай, я, конечно, попробую ваше угощение. — Он открыл коробку и отломил кусочек от большой лепешки. Потом закрыл ее и вместе с водкой вернул бородачу. Тот в изумлении уставился на Бата.

— Это возьмите назад. А теперь прошу привести сюда всех людей и пригнать всех верблюдов, — уплатите пошлину, и мы досмотрим багаж.

— Господин начальник таможни, не будьте так строги к простым торговцам…

— У таможенников один закон для всех — будь то путник, караванщик, простой торговец, как вы говорите, или крупный коммерсант. И не старайтесь что-то выгадать.

Эти слова были для бородача подобны ударам хлыста. Он весь напрягся, втянул голову в плечи и бросился вон из юрты.

— Не забудьте захватить свое «подношение», — напомнил Бат слуге. Тот сверкнул на него глазами и принялся увязывать в платок коробку и бутылку с водкой. Снаружи донесся рев верблюдов, громкий крик бородатого, а потом все стихло. В юрту вошел Базар, в руках он теребил сдернутую с головы повязку.

— Вы чем-то огорчены, Базар-гуай?

— Мне показалось, — сказал Базар, — что бородач уехал в страшном гневе.

— Я распорядился, чтобы он привел сюда караван.

— Только и всего? Странное, однако, было у него лицо.

— Кстати, Базар-гуай, вы не знаете, сколько у него в караване верблюдов и сколько сопровождающих?

— Конечно, знаю, — улыбнулся Базар. — Я насчитал сто двенадцать верблюдов с большой поклажей и пятнадцать человек погонщиков, не считая хозяина и его слуги.

— Вот негодяй, — вспылил Бат. — Хотел меня одурачить. Прикинулся простачком, — мол, три десятка верблюдов да пять-шесть погонщиков.

— Не удивляйтесь, дарга, через таможню проходит много хитрецов. Иной на все готов, лишь бы выгоду свою не упустить. Я как увидел бородатого с его злобной рожей, так и подумал, что, не ровен час, он убить вас готов.

— С нами, ревсомольцами, не так просто справиться, Базар-гуай, хребты у нас крепкие, — ответил Бат. — Бородач хотел дать мне взятку — приносил водку, — добавил Бат, — да не на того напал…

— Купцы — известные пройдохи. Однако будь сегодня на вашем месте бывший начальник таможни Дамдин, он давно бы уж и водку пил, и печеньем закусывал. Не огорчайся, сынок! — Базар принялся сливать из котелка остатки утреннего чая. — Сейчас я вскипячу свежий чай, и мы с вами перекусим.

— Базар-гуай, надо полагать, местные араты к закордонным купцам не подходят?

— Как бы не так! Не все, конечно, но есть и такие, кто не прочь разжиться заграничным тряпьем. Кстати, Алаг, что повадился к тебе шляться, давно уже съездил в лощину к бородатому. Когда я туда приехал, он шелк у торговцев покупал. И откуда только у Алага столько денег? Видать, спекулирует.

— Что же вы раньше молчали? Я приметил, что вы Алага не особенно привечаете, да значения не придал, — с укором сказал Бат.

Под вечер бородач все же привел в таможню караван. Бат пересчитал верблюдов, вместе с Базаром они осмотрели кладь, упакованную в большие тюки, сундуки и ящики. Бат взыскал пошлину за следование каравана по сорока четырем уртонам от Наранбулака до Кобдо, и каждому человеку поставил печать на ладонь. Печать была ярко-красная, четырехугольная. Интересно было наблюдать за поведением бородатого! Еще утром он явился к Бату, хитро посмеиваясь про себя, будучи уверенным, что сумеет «договориться» с начальником таможни. А теперь купец тряс рукой, чтобы скорее высохла тушь на руке, и лицо у него было каменное.

КАРТА

Когда бородатый со своим караваном снялся с места, Бат вздохнул с облегчением. В тот вечер он лег в постель с намерением хорошо выспаться после тревожного дня, но это ему не удалось. На рассвете его разбудил стук конских копыт. Бат не успел одеться, как в юрту вбежал один из караульных — Гонгор.

— Вчера в сумерках из Хогроской впадины, — сказал он, — двое неизвестных с четырьмя верблюдами появились. Минуя местную таможню, они прямиком направились в Уртынскую падь. Мы за ними уже давно наблюдаем. Еще двое суток назад они перешли границу и остановились у отлогого холма Зайдан. А вчера на закате они тронулись в путь и, по всей вероятности, скоро будут здесь. Заметьте, они не явились сразу на таможню, а, судя по всему, намерены предпринять путешествие в глубь страны. Что и говорить — подозрительные люди! И это не все. Мы видели, они что-то зарыли в песок.

«А не связано ли это все с тем костром, который несколько дней назад кто-то зажег у Хогроской впадины?» — подумал Бат.

Он быстро оделся и кликнул Базара.

— Базар-гуай, седлайте коня, поедете с Гонгором. Надо задержать людей, которые скрываются в окрестностях таможни.

Утреннее солнце уже позолотило головки стропил в юрте, когда караульные привели двух путников и четырех верблюдов. Задержанные пребывали в полной растерянности. Голодные верблюды, завидев сено, сваленное во дворе таможни, принялись реветь.

Приказав накормить животных, Бат пригласил путников в юрту. Однако на все его вопросы они отрицательно качали головами. «Видимо, путники не понимают по-монгольски», — решил Бат и попросил Гонгора задать вопросы по-китайски. Результат был тот же — они не знали и китайского.

«Все это очень подозрительно. С кем бы посоветоваться? Лучше всего — с Чоем, — решил Бат. — Чой ездил в город, но теперь, видимо, уже вернулся домой».

Чой еще не поднимался с постели. Желтое лицо его в дороге потемнело от солнца, щеки ввалились. Видно, нелегкая была у Чоя поездка. Осведомившись, как требовал обычай, о городских новостях, Бат сообщил о задержании двух неизвестных.

— Не могли бы вы, Чой-гуай, пойти сейчас со мной? Может, вдвоем нам будет легче разобраться в этом деле.

Увы, и приход Чоя мало что изменил. Задержанные по-прежнему молчали. Стали осматривать их груз. Это были в основном ламские тибетские одежды, предметы религиозного культа. В сумках было немного еды и больше ничего.

— Видимо, задержанные — слуги тибетских купцов, торгующих предметами храмового обихода, — высказал предположение Чой. Он внимательно наблюдал за двумя мрачными мужчинами, но их лица были непроницаемы.

Чой отправился домой — досыпать, а Бат с Базаром принялись составлять опись вещей. Вдруг под руками у Бата что-то хрустнуло.

— Базар-гуай, в поле этой куртки что-то зашито, — сказал он тихо.

Базар ножом аккуратно распорол шов.

— Бумага, сынок.

— Достаньте и передайте мне, — попросил Бат уже громко и резко повернулся к иностранцам. Один из них, высокий и тощий, утратив самообладание, вскочил с места, но тотчас же спохватился и снова напустил на себя безразличный вид.

Базар осторожно развернул бумагу… «Вот это да — карта Монгольской Народной Республики! А что это за пометки? Ну и ну! Ведь это пограничные караулы и таможни».

— Откуда у вас карта? — обратился Бат к высокому. Тот продолжал молчать, только брови насупил да лицом потемнел.

— Разведчики, точнее, шпионы они, сынок, — не выдержал Базар. Бат кивнул.

— Отправить задержанных в аймачный центр, там разберутся, — сказал он, приступая к личному досмотру. Базар помогал ему. Вскоре из толстенной подметки гутула одного из путников они извлекли маленький револьвер. Подозрение в шпионаже перешло в уверенность. Задержанных отвели в специальную юрту, а утром препроводили в город.

ЧТО ЭТО ТАКОЕ?

После задержания двух лазутчиков прошло больше месяца. Наступила ранняя гобийская осень. Еще острее запахло сурепкой и перезрелым степным луком. Но небо синело по-прежнему. И так же ярко светило горячее солнце.

Однажды, когда Бат собрался навестить караульных, к нему явился Алаг. Он выглядел настоящим щеголем. На нем была новая шляпа. Из-под распахнутого дэла виднелся ворот белой рубашки. Алаг достал шелковый платок и вытер пот. Потом уселся на кровать Бата и принялся не спеша набивать табаком свою великолепную трубку с длинным белым мундштуком.

— И далеко ты, приятель, собрался? — спросил он, улыбаясь, и передал Бату, как полагалось по обычаю, свою трубку.

— Не особенно. Надо съездить кое-куда поблизости, — ответил Бат, затянувшись из трубки Алага.

— А может, заедем к родственнице ламы-гэгэна? Помнишь, я тебе говорил о ней?

— Нет, не могу, — решительно отказался Бат. — Во-первых, мне нельзя надолго отлучаться. А во-вторых, меня ждет девушка в родном краю.

— Пол-уртона — это совсем близко, Бат, — принялся уговаривать Алаг, — немного развлечемся, только и всего. Твоя любимая об этом никогда и не узнает. Можно подумать, что ты не мужчина, Бат! После обеда вернемся. Бывало, прежний начальник таможни Дамдин целыми сутками по аилам разъезжал да архи пил, а ты на час боишься службу свою оставить! Эх ты! — не унимался Алаг, — познакомлю с такой девушкой… Да и знакомство с гэгэном тебе не лишне. Он еще пригодится. Наш гэгэн — важная птица. Никто лучше его не владеет приемами волшебства. Чего только он не знает! Недаром ведь прочитал он уйму старинных книг. Все может этот человек — и погубить, и возвеличить.

«Вот какие речи ты завел, Алаг, — подумал Бат. Он знал, что араты еще верят ламам. И не только простые араты. Совсем недавно даже Чой признавался Бату, что ламы внушают ему страх. — Меня-то тебе не запугать. Но что кроется за твоей настойчивостью свести меня с гэгэном? — размышлял Бат. — Девица, конечно, тут только приманка, не более».

Между тем гость взял в руки моринхур и стал напевать:

Конь темной масти, зачем ты

Прискакал сюда из Баян-Гола?

Молоденький парнишка Бат,

Зачем ты приехал сюда из Улан-Батора?

— Зачем? — прервав пение, спросил Алаг и сам ответил: — Чтобы повстречать здесь красавицу. — Он громко засмеялся.

Бат хотел уже дать отповедь нахалу, но в это время в дверях появился Базар.

— Дарга, в песках Борока — путники.

— Что они говорят?

— Идут, мол, из хошуна Гурван-сайхан на юг, на богомолье.

Пока Бат разговаривал с Базаром, Алаг вышел из юрты.

— Вон те путники, дарга, они уже костры жгут, — сказал Базар.

Действительно, вдали, на песчаной площадке Борока синели дымки. «Придется отменить поездку к караульным», — решил Бат.

Тем временем трое в красных и желтых одеждах направились к юрте Чоя.

— Ничего удивительного, — сказал Базар, — этот Чой — бывший тайджи, грамотный, а что с ламами знается, тут тайны никакой нет. Его за это наши старики уважают…

— Что этим ламам от Чоя надо?

— Не знаю, сынок. Но, видать, неспроста они к Чою пошли…

И тут Бат вспомнил, что на карте, отобранной у «торговцев предметами религиозного культа», монастырь ламы-гэгэна был помечен специальным знаком. Базар прав — неспроста прибыло высокое духовенство в расположение таможни. Надо попытаться разгадать, в чем тут дело.

С этими мыслями он вернулся к себе и, вывесив над юртой новенький красный флажок, стал ждать посетителей. Бат примет их по всем правилам, как полагается представителю народной власти. Сидя за столом, он спокойно просматривал бумаги. А вот и гости! Базар встретил их у дверей юрты.

— Уважаемые ламы хотят повидать начальника таможни? — спросил он.

— Да, — важно кивнул лама-зайсан из свиты гэгэна, оглядывая Базара с ног до головы.

— Одну минуту, я ему доложу, — сказал Базар и скрылся в юрте.

Вскоре он вернулся и, распахнув перед посетителями дверь, сообщил:

— Начальник примет вас.

Бат поднялся навстречу и, ответив на приветствие, пригласил садиться. Бат был немало удивлен: он представлял ламу-гэгэна стариком, а перед ним сидел молодой человек лет двадцати, крепкий, с овальным лицом, на котором играл свежий румянец. Из-под тонких бровей глаза смотрели остро и проницательно. Зато приспешник ламы-гэгэна лама-зайсан был стар и лыс, а на изрытом морщинами лице застыла льстивая улыбка.

— Его преосвященство лама-гэгэн следует на богомолье в Тибет. Вот его документ и виза Чоя-дарги. — Зайсан достал из-за пазухи выездной паспорт и вручил Бату. Все верно. На паспорте стояла печать и подпись Чоя. Местные власти разрешали выезд.

— Пусть уважаемые ламы сейчас возвращаются в свой стан, нам нужно исполнить кое-какие формальности. Свое решение мы вам сообщим, как только оно будет принято, — сказал Бат, чтобы выиграть время.

Лама-зайсан попробовал было возражать, но Бат был тверд.

Как только ламы уехали, Бат поспешил к Чою.

— Это твоя подпись? — показал он Чою паспорт гэгэна.

— Да, моя, — подтвердил Чой, — а что случилось?

— И ты считаешь, что этих лам можно просто так выпустить за кордон? Отдаешь ли ты себе отчет в своих действиях, уважаемый Чой?

— Напрасно кипятишься, Бат. Все равно нам придется их пропустить. Гэгэн-лама — известный человек, араты его уважают и боятся. Не нам ему перечить. А потом, — Чой понизил голос, — разве ты не знаешь, что гэгэн наделен сверхъестественной силой? Не приведи бог с ним связываться, беды не оберешься.

— Что-что? Какой такой сверхъестественной силой?! — возмутился Бат. — Здесь, на далекой границе, мы с тобой сила, мы — представители народной власти. Плохой мы будем ей опорой, если станем дрожать перед ламой или бывшим феодалом! И потом, что это у гэгэна за сила сверхъестественная!!! Никакой особой силы у него нет. Это я вам, Чой-гуай, говорю, как член Революционного союза молодежи, — переходя на «вы», заключил Бат. — Лично я гэгэна и его волшебств не боюсь. Меня сейчас интересует другое — с какой целью он едет за границу. И будьте уверены — я это выясню.

— Его преосвященство следует на богомолье, — твердил Чой.

— Как бы его молитвы не нанесли вреда нашей родине.

— Какие у вас основания так считать?

— А помнишь карту? На ней монастырь твоего гэгэна был отмечен особым значком… Так что, друг, я бы запретил выезд гэгэна.

— Видимо, ты прав, Бат, — закивал головой Чой. — Но что же нам предпринять?

— Без указания аймачного центра ты не должен был разрешать выезд. И со мной ты не посоветовался. Выход один — ты скажешь ламам, что допустил ошибку, и аннулируешь визу.

— Что ж, придется так сделать, — согласился Чой.

Когда ламе-зайсану сообщили об этом, он пришел в ярость. Поздно ночью гэгэн снялся со стоянки и двинулся в обратный путь. Проследить за возвращением гэгэна в монастырь Бат поручил караульному Дамбе. На другой день караульный вернулся и сообщил, что все в порядке. Бат успокоился, но не надолго. Через несколько дней в таможню приехал Ойдов, младший брат Базара. Братья давно не виделись, и Бат распорядился приготовить хороший ужин. За едой Ойдов вдруг сказал:

— Сегодня мне повезло, я получил благословение от самого ламы-гэгэна.

— Где вы его встретили? — с тревогой спросил Бат, отодвигая чашку с недопитым чаем.

— Возле колодца Суджэ. Его слуга верблюдов поил.

— Что же, с гэгэном был всего один слуга?

— Да, слуга и три верблюда.

— А куда они направлялись?

— Не знаю. Но думаю, что путь им предстоит не близкий. На верблюдах — большие дорожные сумки, поверх привязан таган и котел.

«Да, такое путешествие вовсе не похоже на поездку в гости. Да и верблюдов перед отъездом за кордон поят именно у колодца Суджэ, — потом долго не будет водопоя», — прикинул Бат.

— Базар-гуай, немедленно седлайте коней, — отдал он приказание.

— Запасных лошадей брать?

— Обязательно!

Вскоре начальник таможни и караульный были в пути. Они скакали уже несколько часов. Только легкая пыль вилась из-под копыт их лошадей.

— Успеем мы их догнать, прежде чем они доберутся до границы, Базар-гуай? — с волнением спрашивал Бат.

— Не беспокойтесь, дарга, конь быстрее любого, даже самого быстроходного, верблюда, — отвечал Базар, всматриваясь в синеющую на горизонте горную гряду. — Погодите-ка, а что это там впереди? — сказал вдруг Базар, показывая на юго-западную окраину гор.

Бат придержал коня и поднес к глазам бинокль.

— Я вижу трех верблюдов!

— Это они, дарга. Вперед!

— Постойте, Базар-гуай. Давайте обогнем горы с запада и встретим их у самой границы.

Кони летели как птицы.

— Осторожней! — уже на полном скаку предостерег своего спутника Бат. — Они могут быть вооружены.

Обогнув длинный язык хребта, Бат с Базаром остановились на узкой горной тропе. Бат загородил проезд. Базар встал рядом с Батом, стремя в стремя. Те, кого они ждали, появились, когда дневная жара стала спадать и из ущелья потянуло свежестью.

— Стой! — громко приказал Бат.

Ехавший первым лама-зайсан начал торопливо отвязывать от седла винтовку.

— Руки вверх! Стреляем!

Ламы нехотя подняли руки.

Базар отобрал у зайсана оружие и заставил верблюдов лечь. Даже слой дорожной пыли был не в силах скрыть смертельную бледность, залившую лицо молодого гэгэна.

— Куда вы ехали? — спросил у него Бат.

— В Шарватайский дуган, который лежит в этих горах, — ответил он, не поднимая глаз на начальника таможни.

— Это ложь! Шарватайский дуган вы давно уже прошли. Лучше говорите правду, — сурово сказал Бат.

ОБРАТ И МАСЛО

После ареста гэгэна часть местных аратов стала проявлять недовольство действиями начальника таможни. Некоторые открыто обвиняли Бата в неуважении к духовным лицам. Впрочем, прямо в лицо Бату это никто не говорил, кроме одного человека, который уже не раз появлялся в таможне, чтобы получить деньги за доставку топлива. Причем Бат уже дважды уплатил ему за одну и ту же работу, но тот приходил снова и снова. Это был невысокого роста пожилой мужчина с блестящим, словно начищенная бронза, лицом, в дэле из чесучи, которая когда-то, видимо, была белой, а теперь от грязи и времени стала черно-коричневой. Он буквально не давал Бату житья, ходил за ним по пятам и громко бранил за оскорбление ламаистской церкви. У этого защитника религии было два прозвища — Хозяин Стреноженного Коня и Желтолицый с Гноящимися Глазами.

Вот и теперь, когда Бат сидел в юрте, к нему явился Желтолицый.

— Эй ты, богохульник! Отдавай деньги за аргал, не то я из тебя дух вышибу!

— Я вас не боюсь, — спокойно отвечал Бат. — Вам не понять, какую силу дал мне союз молодежи. И запомните — покуда я жив, я буду твердо защищать завоевания революции. Ступайте прочь, ваши кулаки мне не страшны.

— Убью! — завопил Желтолицый.

— Ступай себе. Таких, как я, большинство, и уж если мы замахнемся, от нашего кулака пощады не будет.

Желтолицый попятился к двери и бросился вон. Больше на таможне он не появлялся.

По-доброму дружил Бат с Базаром. Базар был из бедняков и не очень силен в грамоте, но зато у него был богатейший житейский опыт, он был честен, предан своему делу. А вскоре у Бата появился и еще один друг: молодой паренек Загд, присланный из Улан-Батора в местные органы власти вместо Чоя. В каждом его слове, в каждом поступке видна была готовность отстаивать интересы народа. С Загдом можно было посоветоваться по любому вопросу и вообще поговорить по душам.

Время летело быстро. Вот уже и осень вильнула золотым хвостом. Зима на носу — пора было перекочевывать на новое стойбище. Вместе с аратами таможня и учреждения местной власти приготовились к перекочевке — в монастырский поселок Байшинту. Однако похоже было на то, что не все араты собирались туда. Они часто сбивались в кучки, подолгу шептались. Оказывается, это ламы пытались затуманить простым аратам головы. «Придет панчен-лама{3}, — нашептывали они, — снова распространится желтая религия, а народная власть будет уничтожена. Пока же, мол, следует откочевать за кордон». Бат и Загд, не жалея времени, разъясняли аратам политику партии и правительства, разоблачали происки лам, призывали жить спокойно у себя на родине. И их усилия увенчались успехом.

Когда выпал первый снег, Бат и Загд с помощью Базара погрузили на верблюдов разобранные юрты, казенное имущество, и по первопутку перекочевали на северо-восточную окраину большого поселка, который расположился вокруг монастыря Байшинту.

Когда они сгружали вещи, помочь им вызвался молодой лама. У Жамца, — так звали нового знакомого, — одежда была драная, сплошные лохмотья, обувь под стать ей. Руки в мозолях, и кожа на лице задубела. Но в живых глазах юноши горел жадный огонек интереса ко всему новому, и это сразу подметил Бат. Он пригласил Жамца заходить, и теперь время от времени Жамц появлялся на таможне и постепенно привязался к Бату.

Обстановка упрочилась. Утихли лживые слухи. Араты спокойно зимовали на своих зимниках. А там и холода пошли на убыль. Появились свежие молочные продукты — наступила весна. И вдруг Бат получил приказ: таможня объединялась с таможней в Базархэйтэне, и ему предстояло переехать туда.

— Жаль, — вздохнул, узнав об этом, Загд, — по мне, было бы лучше, если бы ты оставался здесь.

— Я буду приезжать к тебе, Загд. — С этими словами Бат подал Загду чай в серебряной чашке. — Попей горяченького.

— Послушай, Бат, а Жамц не появлялся? — спросил Загд.

— Нет, не приходил.

— Выходит, мы останемся без обрата и масла?

— Не думаю. Если Жамц что-то обещал, непременно сделает — парень всегда выполнял свои обещания. Ты, Загд, остаешься здесь — значит, тебе и заниматься маслом.

— Много вам этого добра надо — обрата да масла? — подал голос Базар.

— Нет, Базар-гуай, совсем немножко.

— У меня дома найдется немного масла и полведра обрата наберу.

Бат улыбнулся.

— Спасибо вам, дорогой Базар-гуай, если уж очень понадобится, Загд одолжит у вас. А мне в дорогу не надо — лишний груз.

За юртой раздался рев верблюда.

— А вот и Жамц! — воскликнул Базар. — Заходи, заходи, мы только что тебя вспоминали. Легок ты на помине, парень. Где пропадал столько времени? Отчего долго не приезжал? — забросали гостя вопросами Бат и Загд.

— В соседнюю коммуну ездил. Все старался раздобыть масла и обрата. — Жамц с опаской покосился на дверь.

— Там никого нет, — сказал Бат, — говори смело.

Жамц почти вплотную приблизился к Бату и тихо произнес:

— Ваше поручение выполнил. Золото и серебро тойн-лама спрятал в заброшенном колодце, что у джасового хашана. Это видела одна старуха. Она там поблизости аргал собирала.

— Это правда?

— Похоже, правда, мне и прислужник тойн-ламы рассказал по секрету, что его хозяин тщательно уложил золотые и серебряные вещи в непромокаемый мешок и сам зашил его двойным швом.

— Ну вот, Базар-гуай, — весело сказал Бат, — похоже, готовы и масло, и обрат. Вы уж извините, что я вам раньше ничего не говорил, думал, пустое это дело — наша затея. А тебе, Жамц, огромное спасибо! Ты оказал большую услугу народному государству.

Жамц ответил широкой радостной улыбкой.

«НАПЕЙСЯ ЧАЮ И СТУПАЙ СВОЕЙ ДОРОГОЙ»

На другой день Бат пошел к Загду проститься.

— А этот Базархэйтэн далеко отсюда? — спросил Загд невесело.

— Не очень. Всего двое суток пути, — ответил Бат.

Они обнялись.

— Прощай, брат. Помни, ты обещал навещать меня. Держи слово. Эх, сюда бы сейчас фотографа. Ну ладно, когда-нибудь в Улан-Баторе сфотографируемся вместе, да?

— Хорошо, — засмеялся Бат. — Ну, мне пора, а то от каравана отстану.

Друзья расстались.

На своем резвом коне Бат быстро догнал верблюдов, которых сопровождал Базар. С ним было не скучно. По дороге он рассказывал, как называется та или иная гора, холм, колодец, родник.

— Видишь холмы? Это — Аралтыйские бугры. Там, среди холмов, есть замечательный родник…

— А может, там и устроим полуденный привал? — предложил Бат.

Вскоре путники достигли подножия одного из холмов и разыскали родник. Базар принес аргал и развел костер. Наполнив котелок прозрачной водой, он поставил его на огонь.

Часа через два путники, отдохнув, вновь погрузили поклажу на верблюдов и тронулись дальше. Солнце уже начало клониться к западу, когда вдалеке навстречу им выехал всадник. Вот это да! Неужто Алаг? Откуда он здесь взялся? Конечно, это он, кто еще носит яркий дэл и такую шапку, надетую набекрень?

— Какая приятная встреча! — воскликнул Алаг, подскакав к Бату. — Я слышал, что вы уезжаете, но не думал, что так скоро. Давайте свернем немного в сторону. Вон за тем холмом стоит дуган. Там живет мой старший брат. Напьемся чаю, и вы поедете дальше.

Бат не торопился с ответом. Вообще-то неплохо было бы не только попить чаю, но и заночевать… Но почему Алаг скакал им навстречу, а не в ту сторону, где, по его словам, расположен дуган? Бат украдкой взглянул на Базара. Тот ехал, покачиваясь в такт ныряющему шагу верблюда. И лицо его было, как всегда, непроницаемо. Но вдруг он едва заметно покосился в сторону Алага и отрицательно покачал головой.

— Спасибо, Алаг, но мы очень торопимся. — Бат понял Базара. — Нам нельзя задерживаться.

— Не очень-то ценишь ты наши добрые отношения, Бат, — обиделся Алаг, — это же совсем близко. Напьемся чаю, и ступайте своей дорогой.

Бату сделалось неловко.

— В самом деле, Базар-гуай, может, заедем ненадолго к брату Алага?

Дуган оказался невысоким глинобитным строением, окруженным тремя юртами. Путники спешились у крайней. Их встретили пожилой лама и молоденький банди. В юрте было жарко. Под таганом пылал огонь, в котле, распространяя аппетитный запах, варилось мясо. Гости сидели на войлочном тюфяке, пили чай. Они уже стали собираться в путь, когда Алаг, положив тяжелую руку на плечо Бата, сказал:

— Мне с тобой надо поговорить. Только с глазу на глаз. Пойдем за дуган.

Базар дернул Бата за рукав — не ходи, мол, а вслух произнес:

— Уже темно, верблюды наши, сам знаешь, Алаг, вперед ушли, еще не найдем их в темноте-то. Спасибо за угощение, нам надо ехать.

С этими словами Базар вышел из юрты и вскочил на коня. Бат последовал его примеру. Алаг сощурился.

— А мне, Бат, так надо было с тобой поговорить. Ну да ладно, мы еще встретимся! — В его голосе Бату почудилась угроза.

— Наверняка этот спекулянт пронюхал, что мы догадываемся, где ламы прячут золото, — сказал Базар, нахлестывая своего коня. — Не нравится мне Алаг, а потом, вы заметили, хозяева все время с ним переглядывались! Поверьте моему слову, Бат, дурные это люди.

Они нагнали верблюдов уже ночью. Затем отыскали небольшую лощину и, не зажигая огня, устроились на ночлег. И хотя была очередь Бата караулить, Базар тоже не спал. Натянув на плечи меховую доху, он всю ночь не выпускал из рук винтовку.

ПИСЬМО

После приезда Бата в Базархэйтэнскую таможню прошло несколько недель. Весна оказалась, как и предсказывали старики, суровее прежних — мели метели, а когда стаял снег, завертелись песчаные вихри.

Бат решил выполнить обещание и съездить в Байшинту навестить Загда.

— Поедем вместе, — предложил он Базару. Тот охотно согласился.

Доехали они благополучно. На южной окраине поселка было непривычно пустынно. Видно, многие араты уже откочевали.

— Наверное, что-то случилось? — встревожился Бат. Вот и юрта Загда. На дверях висел замок.

— Не лучше ли вернуться назад, — предложил Базар.

— Раз Загда не оказалось дома, надо непременно повидать Жамца.

Они свернули с тракта и кружным путем поскакали к северной части поселка, где жил Жамц. Жамц вышел им навстречу. Но ни тени прежней улыбки, ни радости при виде гостей. Он пригласил их войти. Засуетился, поставил на огонь алюминиевый котелок с водой, а потом вдруг сказал:

— У нас здесь очень неспокойно. Араты за кордон стали подаваться. Ламы их заставили. Наш Загд поехал вслед за аратами, вернуть их хотел, да попал в руки врагов. Они ему все припомнили — и масло, и обрат. — Голос у Жамца дрогнул. — Убили, убили нашего Загда!

— Не может быть! — воскликнул Бат. — Жамц, скажи, что это неправда!

— Что уж там, Бат, не понимаешь разве, что Жамц правду говорит, — горестно сказал Базар. — Когда это случилось?

— На днях. И вам здесь нельзя оставаться, — сказал Жамц. — Я знаю, за Батом тоже охотятся. Сейчас я вас накормлю, и поезжайте.

Он достал мясо и стал нарезать.

— Послушай, Бат, — прервал молчание Базар. — Жамц дело говорит. Давай-ка подаваться отсюда.

Бат вытер ладонью мокрые от слез щеки.

— Наш Загд был настоящим революционером. Много он сделал для народа, а сколько еще мог бы сделать!

— Я еще вот что хотел сказать тебе, Бат, — сказал Жамц. — После ареста ламы-гэгэна Алаг и Желтолицый многим аратам головы заморочили. Алаг сговорился с ламой Ганжирвой, и они стали подбивать местных жителей уходить за кордон, подальше от новой власти. А теперь этот Алаг вместе с Желтолицым и сам бежал за границу. Еще прошел слух: когда ты ехал в новую таможню, тебя хотели по дороге заманить в какой-нибудь монастырь и убить.

— Точно так и было, — отозвался Базар. — Недаром мое сердце тогда чуяло беду. Но я от Бата ни на шаг не отходил. Верно, сынок?

Бат кивнул, ему стало не по себе. А ведь казалось, Алаг был добрым приятелем. Теперь выходит, лгал он на каждом слове.

Вскоре Бат и Базар покинули юрту Жамца.

— Счастливо тебе оставаться, дорогой Жамц. Добрая ты душа. Мы поскачем сейчас к границе и постараемся уговорить аратов, намеревающихся уйти за врагами в чужие земли, остаться на родине.

— Пусть исполнится ваше намерение! Только будьте осторожны и поскорее возвращайтесь домой.

— Вернемся, — ответил Бат, вскакивая в седло. — Нас много, и мы врага одолеем.

…Прошло полмесяца. Однажды, когда Жамц после трудового дня — он стриг верблюдов в коммуне — вернулся домой, сосед принес ему конверт.

— Один должностной человек передал для тебя письмо.

«Верблюдоводу Баянтэхэмской коммуны Жамцу» — значилось на конверте. Да это же от Бата! Он, Бат, учил Жамца монгольской письменности, и его почерк Жамц узнал бы среди тысячи других.

«Дорогой друг и соратник по борьбе Жамц, — говорилось в письме. — Шлю тебе привет из далеких краев. Надеюсь, ты жив, здоров, и на работе у тебя все благополучно. Сейчас мы с Базаром зимуем в Борзонгинской Гоби. Позади нелегкое дело, — помнишь, мы поехали от тебя к границе? Нам удалось разъяснить аратам политику партии и правительства. Ни один из них не ушел тогда за кордон. Теперь все они живут вблизи от нас.

Отыскали мы и останки Загда, нашего дорогого соратника и друга. Мою скорбь трудно передать словами. Пуля врага оборвала его жизнь. Теперь точно известно, что он погиб от руки Алага. Враги пытали Загда. И не только его, но и других преданных делу революции товарищей. Имена их, как и дела, навсегда останутся в наших сердцах.

Дорогой Жамц, я хотел бы все это рассказать тебе сам. Но, к сожалению, сейчас не могу приехать: сегодня срочно выезжаю в Улан-Батор по неотложному делу. Надеюсь, скоро встретимся.

С приветом Бат».

Жамц погладил письмо мозолистыми руками. Бат — настоящий ревсомолец. Таким же обязательно станет и он, Жамц.

Перевод Г. Матвеевой.

СОРМУУНИРШИЙН ДАШДООРОВ

Сормууниршийн Дашдооров — поэт, прозаик, драматург, детский писатель. Родился в Средне-Гобийском аймаке в семье скотовода в 1935 году. Пишет с 1952 года. В 1955 году окончил педагогический институт в Улан-Баторе, в 1969 году — Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького в Москве. Среди изданных писателем книг — поэтические сборники «Радуга над степью» (1961), «Мой народ» (1965), роман «Гобийская высота» (1963), повести «Высокая мама», «Юндэн из красной юрты» (русский перевод — 1973), рассказ «Солдат вернулся» (русский перевод — 1979), множество других произведений в прозе, а также стихов и поэм для детей и юношества: «Новый ученик» (стихи, 1957), «Золотая ласточка» (поэма, 1960), «Сиротинка белый верблюжонок» (поэма-сказка, 1963).

ЮНДЭН ИЗ КРАСНОЙ ЮРТЫ

Гвозди б делать из этих людей:

Крепче б не было в мире гвоздей.

Н. Тихонов

Вам, верно, приходилось смотреть в темное-претемное, как вода в глубинном колодце, небо, в котором, словно жемчужная россыпь, сияют звезды? Особенно темным небосвод становится перед самым рассветом, и тогда на земле воцаряется самая тишайшая тишина. Если внимательно присмотреться, то можно заметить, как дремлет головка чия на мохнатом, как пух на брюшке у зайца, стебле, как притаился в ковылях ветер, как, забившись под карагану{4}, спит лиса-корсак, усталая после ночной охоты.

В такую предрассветную ночь, когда казалось, что даже от муравьиных шагов хрустят травинки, и произошли эти события.

В безветрии молчали храмовые колокольцы на крыше храма в монастыре Бэл. Стоял тот час, когда, свернувшись в тугой клубок, даже бездомные псы спали как убитые.

Через дверь войлочной юрты, притулившейся у глинобитной стены на окраине монастырского поселка, пробивался слабый свет. Несколько человек вышли из юрты, направились к домику, расположенному к северу от стены. Громко звякнул засов. Главарь бандитов чиркнул спичкой.

— Ну, красная сволочь, выходи! — заорал он.

Его сообщники вошли в дом и потащили пленных к двери, распахнутой в темноту.

Караван с пленными медленно плыл в темноте. Конские копыта постукивали по каменистой почве, изредка позвякивали стремена да украшения на конских луках. Верблюды с шумом втягивали в себя запах горьких трав и громко жевали свою жвачку. Связанного Юндэна везли без седла на последнем верблюде. Ноги пленника были туго стянуты под брюхом животного, руки заломлены за спину и связаны так крепко, что он не мог пошевелить пальцами. Юндэн с трудом поднял опухшие веки и, припав грудью к верблюжьему горбу, покрытому мягкой шерстью, пытался разглядеть своих товарищей, — по-видимому, их постигла та же участь. Увы, слишком темна была ночь. «Может, больше и не придется, — невесело подумал он, — увидеть мир при дневном свете». Он посмотрел на небо. Одинокая звезда сорвалась и покатилась вниз. Вот и закатилась его звездочка! «Ну, ну, не распускаться! — приказал он себе. — Умирать надо с честью!»

Внезапно рядом раздалось конское ржанье. Караульный ударил пленника по ногам. Юндэн снова приник к верблюжьему горбу. «Вот сволочи! Хорошо бы как-нибудь изловчиться и убежать», — подумал он с яростью. Конвоир принялся ощупывать ему руки. Юндэн попытался отпихнуть его связанной ногой, как вдруг, к удивлению своему, почувствовал, что путы на ногах его ослабли, — видно, конвоир перерезал веревки острым ножом.

— А теперь, парень, беги и молись богу, что жив остался, — шепнул он и столкнул Юндэна с верблюда.

Юндэн упал на каменистую землю, крепко ударившись щекой и плечом. Верблюд, едва не споткнувшись о его ногу, зашагал дальше. Выходит, все-таки спас его бывший приятель — Жалбу… «А как же остальные? — тревожно подумал он. — Разве мы не поклялись друг другу и жить, и умереть вместе?»

* * *

А началось это так.

Стояла весна 1930 года. Несколько всадников, среди которых был и Юндэн, поднимая красноватую пыль, въехали в сомонный центр. Они отдали поводья старику, обслуживающему уртонную станцию, сняли чересседельные сумки и поспешили в юрту для приезжих. Там всеобщее внимание привлекли солдатская шапка Юндэна с завязанными на макушке ушами, его длинная шинель и солдатские сапоги. Юндэн уже давно не был цириком, но солдатскую форму не бросал.

Уход Юндэна в цирики был связан с особыми обстоятельствами…

В тот год однажды осенним вечером Юндэн возвращался домой через долину реки Жирэлзэх, — ездил в соседние аилы продавать мясо убитой им антилопы. Внезапно он услышал дробный стук копыт, и на восточном холме появился всадник. Юндэн узнал его — это был известный в окрестностях богач Дэнчин по прозвищу Кузнечик.

— Придержи-ка верблюда, сынок! — крикнул он.

— Я уже и так придержал.

— Послушай, а я ведь еду специально с тобой свидеться.

«Интересно, к чему это он клонит?» — подумал Юндэн.

Дэнчин, раскурив трубку, выпустил изо рта струйку табачного дыма и вкрадчиво спросил:

— Сынок, не пойдешь ли ты вместо моего сына в армию?

Видно, пришла очередь служить среднему сыну Дэнчина, Дэвэху.

— Я же тебя жалею, — продолжал богач. — Когда сыну пришел вызов, я сразу о тебе вспомнил — хорошо бы тебя вместо него пристроить. Я и раньше думал о тебе, помочь хотел. Сейчас в армии, говорят, хорошо стало, и армия у нас стала сильная, она гаминов прогнала. А ты ведь и сам от гаминов пострадал. Самый резон тебе в цирики идти. Может, опять с ними воевать придется.

Юндэн взглянул на вороного коня, на позвякивающую серебряную уздечку, представил себя на миг верхом на таком красавце, да еще в фуражке с красной звездочкой. И сердце у него зашлось от радости. Он даже кнутом прищелкнул.

— Выходит, согласен, сынок? — обрадовался Дэнчин. — В хошунном управлении возражать не станут, не все ли им равно, кто пойдет служить.

— Ладно, — сказал Юндэн.

— Вот и хорошо, выходит, и я тебе пригодился, сынок. Ты завтра же отправляйся в хошунное управление, — сказал Дэнчин и, довольный, ускакал прочь. Только пыль по степи заклубилась.

«Уж лучше в армии служить, — размышлял Юндэн, — чем в поисках работы и куска хлеба вечно шататься по аилам да пасти чужие табуны». И действительно, служилось Юндэну неплохо. Оттого и не хотелось покидать военной казармы. Живи себе на всем готовом и учись — благо учиться интересно. Будь его воля, он на всю жизнь остался бы военным. Товарищи, вместе с ним отслужившие срок, радовались возвращению домой, встрече с родными, а Юндэну было грустно. Ему казалось, что здесь прошла лучшая часть его жизни. Но остаться на сверхсрочную службу ему не довелось — как раз вышел указ о сокращении вооруженных сил.

Без особой охоты возвращался Юндэн в родные края и поэтому здесь, в уртонной юрте, чувствовал себя не очень уютно. В юрту вошло еще несколько вновь прибывших. Они тоже не узнали Юндэна. Поздоровались с ним, как с чужим. Вот если бы живы были его родители… Слезы подступили к глазам, но не годится мужчине показывать перед другими свою слабость, и Юндэн торопливо вышел из юрты.

Успокоившись, он огляделся. Дымники юрт в поселке были подняты. Ветер гнал по земле перекати-поле, снег. У коновязи лошади сбились в кучу. «Такая уж весна в Гоби, — подумал Юндэн, — ветреная и пыльная».

Прячась за лошадьми от ветра, на седельных подушках, положенных на землю, сидели двое. Один из них, с ножом и ажурными подвесками для огнива за поясом, показался Юндэну знакомым. Юндэн подошел поближе, держась двумя руками за ушанку, чтобы не унесло ветром. Вот это да! Перед ним был самый близкий ему человек — Буч-гуай.

Они обнялись и расцеловались.

— Поехали к нам, сынок, — сказал Буч-гуай. — Не на чем, говоришь? Не беда! В одном седле поедем. А потом что-нибудь придумаем.

Сердце Юндэна преисполнилось глубокой радости, он с благодарностью принял приглашение.

Вскоре они были уже в пути, под вечер на место прибыли. По дороге старик не закрывал рта. Из его рассказа Юндэн узнал, что старого хошунного управления больше нет, что местность их подчиняется новой власти — сомону. И еще узнал, что из конфискованного имущества нойонов и богачей Бучу выделили немного скота. По всему было заметно, что старик радуется новой жизни. Едва они успели приехать, как Буч-гуай, указав кнутом на овец и двух верблюдов с верблюжатами, с гордостью сказал:

— Все это появилось у меня благодаря нашему народному правительству.

Вечером, сидя в хорошо знакомой юрте, Юндэн вспоминал о том, как он впервые переступил порог этого жилища.

Случилось это несколько лет назад, когда он был пятнадцатилетним подростком. Вместе с Жалбу, своим товарищем, они бежали тогда из монастыря. Днем прятались, а ночью продолжали путь. Проголодавшись, они выбирали юрту победнее — там кормили охотнее — и стучались в дверь: «Мы — шабинары богдо-гэгэна, — говорили они, — идем с берегов Толы в монастырь Барун-дзу», — и получали еду и питье. Тогда они были вполне довольны своей жизнью.

В долгом пути один из двух путников непременно верховодит. У них главным был Жалбу. Они неплохо ладили между собой, хотя временами Жалбу говорил такое, что Юндэну никогда бы не пришло в голову.

— Послушай, — спрашивал он, — если бы мы нашли сейчас на дороге десять лан{5} золота, что бы ты сделал? — Или: — Если бы при перекочевке какой-либо аил потерял серебряные пиалы да золотой чайничек для жертвоприношений, как бы ты поступил с этими вещами?

Одним словом, он слишком часто мечтал о том, чтобы найти на дороге какую-нибудь поживу.

— Послушай, — не унимался Жалбу, — вон за тем холмом наверняка кто-то потерял кошелек с золотыми монетами. Пойдем скорее туда, — и ускорял шаг. Ничего не обнаружив, хотя иногда им приходилось выворачивать большие камни и копать глубокие ямы, он сердился и уверял, что вот там, под той горой, уж наверняка они обнаружат клад.

И все-таки друзья не унывали. Иногда мешок с едой пустел слишком быстро, и ноги путников наливались свинцовой тяжестью. Идти становилось все труднее еще и потому, что совсем развалилась их обувь. На покинутых стойбищах они подбирали обрывки волосяных веревок и прикручивали подметки. А часто вообще брали гутулы под мышку и шагали босиком. Жалбу печалило лишь то, что он ничего не находил.

Однажды им пришлось идти довольно долго до очередного жилья. Скудные запасы воды и пищи давно кончились, друзья шли через силу и уже стали думать о неизбежной голодной смерти, когда до них донесся запах пресной воды, и у подножия горы они увидели аил. Однако до него предстоял еще немалый путь. И тут дружбе их настал конец.

Они присели отдохнуть, и, когда Юндэн под влиянием голода и в предвкушении обеда стал вспоминать о том, что им доводилось есть на праздники дома или в монастыре, Жалбу вдруг сморщился, облизнул языком пересохшие губы, посмотрел на Юндэна сердито и сказал:

— Только очень скверный человек вспоминает о выпитом и съеденном.

Юндэну не хотелось быть скверным.

— Если я плохой, зачем ты взял меня в спутники?

— Я и не думал брать, ты сам навязался.

— Ах, так!

— Да, да, навязался. Тебе и во сне не снилось набраться храбрости для побега!

Слово за слово, и они подрались. А во время потасовки неожиданно увидели на дороге то, о чем так мечтал Жалбу, — сокровище! Правда, то была не серебряная пиала и не золотой чайничек, а всего лишь жемчужная завязка для кос.

— Вот! Что я тебе говорил? — радостно завопил Жалбу и сгреб рукой завязку вместе с песком и камешками. Истлевшая нитка лопнула, и жемчужины покатились по земле. Жалбу бросился их подбирать. Юндэн смотрел на него в каком-то странном оцепенении.

Подобрав жемчуг и спрятав его за пазуху, Жалбу внезапно пустился наутек. Откуда только взялась такая прыть у усталого человека, да еще истощенного голодом и жаждой?! Так и разошлись пути Юндэна и Жалбу. Сперва еще Юндэн верил, что Жалбу опомнится и вернется, но не тут-то было! Подобрав полы дэла, Жалбу убегал все дальше. Долго ждал Юндэн, что приятель его одумается и вернется, что они помирятся и все пойдет у них по-старому.

Только на заре, вконец обессилевший, едва передвигая ноги, Юндэн добрался до аила. Открыв дверь ближайшей юрты, услышал, как кто-то сказал: «А вот и к нам гость пришел, входи же, входи, паренек», — и упал без сознания.

Первое, что он почувствовал, когда пришел в себя, был запах арца. Юндэн открыл глаза. Пожилая женщина ласково гладила его по голове и вливала в рот какую-то жидкость. Вскоре послышались чьи-то шаги. Уж не Жалбу ли разыскал его? Юндэн даже зажмурился, а когда снова открыл глаза, то увидел пожилого мужчину, с удивлением рассматривавшего его.

— Послушай-ка, жена, — сказал он, — что же ты делаешь? Разве можно истощенному человеку давать холодное питье? — И он взял из рук женщины кувшин с разбавленным молоком.

Юндэн чуть не заплакал. Будь у него силы, он вырвал бы кувшин.

— Надо дать ему чего-нибудь кисленького, и немного. Интересно, куда идет этот хуврак? Он ведь совсем еще ребенок.

Хозяйка послушалась мужа и принесла Юндэну пиалу простокваши.

— Видно, парнишка еще и на солнце перегрелся, — заключил мужчина. — Значит, ему не повредит глоточек китайской водки.

— Не лучше ли дать ему отвар из козьей шерсти? — возразила жена. — Помнишь, в год дракона{6} какая стояла засуха? Я тоже тогда перегрелась на солнце, и охотник Омбо посоветовал напоить меня таким снадобьем.

— Ты много болтаешь, жена, лучше помоги мне удобнее уложить беднягу.

Мужчина наклонился над Юндэном, и тут у Юндэна опять зарябило в глазах: он вновь потерял сознание.

Долго лежал Юндэн в чужой юрте, а когда стал поправляться, узнал, что в соседнем аиле тоже появлялся подросток в одежде хуврака, — возможно, Жалбу, — но очень быстро ушел, видимо опасаясь расспросов.

Постепенно Юндэн начал выздоравливать. Он подолгу рассматривал убранство юрты. Оно было неприхотливым. У одной стены стояли деревянные сундуки. Они потускнели от времени, были изъедены дымом, покрылись копотью. Зато ружья и шомпол, висевшие над кроватью, были начищены до блеска. Юндэн сразу обратил внимание на то, что все охотничье снаряжение содержалось здесь в куда более образцовом порядке, нежели бурханы. Юндэн, привыкший в монастыре ежедневно чистить до блеска бурханов и посуду для жертвоприношений, однажды не вытерпел, все перечистил и расставил в должном порядке. Хозяйка, ее звали Нансал, покачала головой:

— Спасибо тебе, сынок, а то ведь мы этим только перед праздником Цаган-сар{7} занимаемся. В другое время у нас руки не доходят. Бывает, только подумаю поставить бурханам чайку или сливочек, да тут же и позабуду.

Никогда прежде Юндэну не приходилось встречать семью, столь равнодушную к религии. Старый Буч, заметив необычный порядок, рассказал о том, как однажды при перекочевке они попали впросак:

— Явился к нам лама, чтобы совершить обряд прибытия на новое место, и спрашивает: а где же ваши бурханы? Надо им жертвы принести. Хватились, нет бурханов! Жена тоже не знает, где они. Спрашиваю дочку, она говорит, — может, на старом месте забыли. Потом поискала и нашла: оказывается, они в старом гутуле. Неловко мне тогда перед ламой было.

В этой семье богов не очень-то чтили. А вот суеверны были до крайности. Стоило пролиться капле молока, как подносили ко лбу пальцы. Бросить камешек в овцу или корову и тем более размахивать шестом над головой лошади считалось дурной приметой.

Постепенно Юндэн стал своим человеком в этой семье. От жены Буча он узнал, что когда-то ее муж служил караульным, что он очень любил животных и не мог руку поднять на зверя.

Не прочь был старик и посудачить, — но не о соседях или близких, — разговорчивость на него обычно нападала после нескольких чашек крепкого чая, как на иных после водки. Буча интересовало буквально все, и сам он рассказывал много любопытного. Старик утверждал, например, что оттуда, где кончались синие горы и начиналась пустыня, никто не возвращался назад — ни животное, ни человек. Там якобы водились страшные насекомые, безобразные белые пауки. Они, мол, очень искусно подражают плачу заблудившейся верблюдицы. А когда человек устремляется на помощь животному, они подстерегают его, выпускают яд, и человек немедленно погибает. Еще рассказывал старик, что в пустыне той обитает сказочный алмас — снежный человек.

Однако все эти истории скоро наскучили Юндэну. Его больше интересовало, где сейчас дочь стариков, о которой он был много наслышан. Старая Нансал то и дело вспоминала ее: начнет, бывало, разжигать огонь в очаге или забеливать чай молоком и тут же вспомнит дочку:

— Где-то сейчас наша маленькая? — Или: — Мы со стариком свой век уж доживаем, а вот каково ей, бедняжке…

Из рассказов стариков Юндэн знал, что их дочь сызмальства батрачила в богатом аиле, знал он и то, что на осенних праздниках девушка участвовала в состязаниях конников. Юндэн представлял себе эту девушку очень румяной, — ведь недаром ее звали Шур, что означает «коралл», — и очень красивой. Иногда он думал, что в детстве она, наверное, была плаксой и нередко ходила с красной от слез мордашкой.

Юндэн помогал старику пасти коней. Не раз, увидев вдали чужую отару, он задавал себе вопрос: не Шур ли пасет ее?

Но вот однажды в дождливый день все они сидели в юрте. Пахло сыростью и влажным войлоком. Кожаная дверь юрты была распахнута, и в юрту, прячась от дождя, набилось много ягнят. Внезапно в дверях появилась очень худая — кости да кожа — смуглая девушка. Старики вскочили.

— Доченька наша!

Девушка молча кинулась на грудь матери и беззвучно заплакала. Буч и Нансал гладили ее по голове: «Соскучилась, бедненькая».

Но, приглядевшись, ахнули — дэл на девушке был разорван от подмышки до самого низа. На теле алели рубцы от ударов.

Оказывается, хозяйка, придравшись к какому-то пустяку, жестоко избила девушку кнутом. Шур насилу вырвалась и убежала домой.

С того памятного дня прошло десять лет.

* * *

Песчаные вихри всегда возникают перед дождем, говорят в народе. И впрямь, вскоре хлынул ливень. В такую непогодицу было особенно приятно снова, спустя десять лет, очутиться в теплой и уютной юрте Буч-гуая. Старик одарил Юндэна по-отцовски — конем. А Нансал со словами: «Носи, коли не брезгуешь», — преподнесла ему теплый дэл на подкладке из верблюжьей шерсти. Приветливо встретила Юндэна и их дочь.

Старый Буч засыпал Юндэна вопросами. Он хотел знать все: какова дальность стрельбы современной винтовки, остры ли сабли и многое другое. На вопрос, зачем ему все это нужно, Буч ответил:

— Пригодится! В наших краях волков — тьма-тьмущая! Вот если бы по ним открыть орудийную стрельбу! Тогда бы от них и духу не осталось.

Когда все улеглись спать, старик вдруг поднял голову:

— Юндэн, а Юндэн! Ты не спишь? Хочу еще тебя спросить. Тут на днях к нам агитатор приезжал, рассказывал: земля круглая, как шар. Верно?

— Вот еще! — раздался сердитый шепот Шур. — Земля плоская, с круглой мы все давно бы попадали.

Юндэн улыбнулся в темноте: ведь еще совсем недавно он думал точно так же. Старик не унимался.

— У богачей нынче, — сказал он, — скот и имущество конфисковали, они притихли. Коммуны создаются. Народное правительство уравняло в правах имущих и бедняков. Славные нынче времена настали, Юндэн, скажу я тебе.

На другой день Юндэну надо было ехать в сомонный центр. Буч-гуай сказал ему:

— Сомонный дарга теперь — бывший бедняк Ширнин. Недавно он ездил на заседание Великого Народного Хурала. Грамотный стал и толковый, ты к нему присмотрись получше.

В сомонном центре Юндэн быстро отыскал юрту сомонного управления — над ее дверями развевался успевший выгореть на солнце красный флажок. Сам Ширнин, сухощавый, загорелый, с пытливым взглядом темно-карих умных глаз, сидел на корточках напротив входа и стряхивал со столика крошки. Кроме него, в юрте находились еще двое, оба незнакомые Юндэну. Юндэн поздоровался и предъявил Ширнину документ о демобилизации из армии. Дарга Ширнин внимательно прочитал его и с улыбкой посмотрел на Юндэна.

— Приятно было узнать, что наш земляк с честью нес военную службу, овладел грамотой и военными науками. Что ж, у нас ты, парень, без дела не останешься. Член Революционного союза молодежи, демобилизованный цирик — верная опора нашему правлению. Правильно я говорю?

Юндэн просиял. Слова человека, пользовавшегося в округе большим уважением, — его часто называли ученым или законником за образованность, — были для бывшего солдата как благодарность перед строем. Юндэн улыбнулся.

— Я готов выполнить любое задание народной власти. А теперь скажите, пожалуйста, где мне стать на учет ревсомольской организации?

— Как выйдешь отсюда, первая юрта слева.

Юндэн тотчас отправился туда. Здесь, к своему большому удивлению, он увидел того самого Дэвэху, вместо которого служил в армии. Опершись рукой о стол, а другой отчаянно жестикулируя, он делал какой-то доклад. На Дэвэху была кожанка, перетянутая ремнем, на боку висела большая квадратная планшетка.

Юндэн поздоровался с Дэвэху, но тот, увлеченный собственным красноречием, даже не обратил на него внимания.

— Товарищи! Поскольку мы начали в огне красной революции строить на земном шаре коммунизм, — ораторствовал он, — то и потреблять материальные блага каждый из нас должен по потребности. Например, в день по овце. Ясно?

Речь Дэвэху показалась Юндэну очень странной. Через некоторое время Юндэн снова поздоровался с Дэвэху. Узнав наконец Юндэна, тот изумленно округлил глаза.

— Горячий революционный привет демобилизованному красному бойцу, прибывшему из армии! — громко воскликнул он.

Юндэн смутился.

— Товарищи, этот парень только что прибыл из нашей революционной армии! — снова громко объявил тот.

Пока Юндэн доставал свой ревсомольский билет, в юрту вошел еще один юноша. Дэвэху сердито нахмурился:

— А ну, выйди! Сперва разрешение спроси, а потом уж заходи. Неужто порядка не знаешь?

Парень выскочил как ошпаренный. Постучал и, только получив разрешение, робко вошел в юрту.

— В чем дело? — строго спросил его Дэвэху.

Тот долго мялся, а потом, когда Дэвэху на него прикрикнул, сказал:

— Дарга, я темный человек. Не могу с коммунарами ужиться. Отпустите меня, пойду куда глаза глядят. Не могу я спокойно смотреть, как моих несчастных овец псам да коршунам скармливают…

— Виданное ли дело! — прервал его Дэвэху, — отступаться от дела коммунизма и социализма! Таких людей, как ты, мы будем считать злейшими классовыми врагами. Убирайся вон!

Эти слова Дэвэху произнес поставив ногу на маленький столик.

Юндэн протянул Дэвэху билет. Тот схватил его и снова оповестил сидевших в юрте пронзительно высоким голосом о том, что действительно бедный арат Юндэн демобилизован из рядов Народной армии.

«Где только этот Дэвэху успел нахватать столько новых слов?» — подумал Юндэн.

— Призываю вас активно участвовать в революционной работе! — сказал Дэвэху Юндэну, возвращая ему ревсомольский билет. — Сейчас поедете в коммуну. Ваше задание: выявить, кто из негодяев укрыл от конфискации скот.

— Что, что? — изумился Юндэн.

— Классовый враг не дремлет, он укрывает скот и имущество от конфискации. Таких людей надо выявлять и наказывать.

«Как же приступить к такому сложному поручению? — думал Юндэн, выходя из юрты. — Как это Дэвэху сподобился стать секретарем ревсомольской ячейки?»

Вернувшись в юрту Буча, Юндэн посетовал:

— Пока я служил в армии, люди здесь очень выросли, а я отстал.

— Ты не должен так думать, сынок, — возразил старик. — Нельзя умалять значение солдатской службы. И не считай, что ты отстал от жизни. Приглядись внимательнее к этому Дэвэху.

Слова эти несколько успокоили Юндэна, и все-таки, когда председатель сомонного управления через несколько дней пригласил Юндэна к себе, бывший воин несколько растерялся. Встретил его дарга приветливо.

— Нашлось и для тебя дело, паренек. Ты назначен заведующим красной юртой. Ты — грамотный, в армии служил, свет повидал. Недавно я ездил на заседание Великого Народного Хурала в столицу. Мы хотим, чтобы все, о чем там говорилось, дошло до каждого нашего арата. Надо рассказать аратам о решении партии и правительства. Словом, будешь у нас агитатором и пропагандистом.

Юндэн сразу вспомнил, как в армии они не раз аплодировали исполнителям резких сатирических песен и пьес, с которыми выступала перед ними молодежь близлежащих аймаков. Их серая палатка с красным флажком над дверью, красная юрта, бывало, того и гляди, рухнет от сотрясавшего ее хохота зрителей.

Вспомнил об этом Юндэн и обрадовался. Значит, он теперь будет ведать такой же красной юртой. Вот уж никак не думал он, следя за игрой самодеятельных артистов, что и ему самому когда-нибудь придется взяться за такое же дело.

Юндэн принялся за работу с большим энтузиазмом. Получив в свое распоряжение новенькую пятистенную юрту — из имущества, конфискованного сомонным управлением у феодалов, — он украсил ее стены различными рисунками и плакатами, так, как он видел в других красных юртах, над дверью прибил красный флажок. Обязанностей у Юндэна была уйма: учить аратов грамоте, организовать художественную самодеятельность, создать хор, познакомить аратов с решениями партии и правительства и еще пропагандировать необходимость заготовки на зиму кормов для скота и строительства теплых хашанов.

Подготовив передвижную выставку и отрепетировав несколько песен на хучире, — им он научился в армии от одного товарища, — Юндэн отправился в коммуны. Подъезжая к одной из них, он однажды увидел несколько десятков серых и черных юрт, колодец и пасущийся неподалеку скот. Все как обычно, если бы не стаи коршунов — множество птиц кружило над землей. Оказалось, что, создав коммуну, араты, по чьему-то наущению, решили, что в их коллективном хозяйстве социализм уже построен и можно благоденствовать. Работать не надо, нужно только есть. А посему они ежедневно забивали большое количество скота. При этом в пищу они употребляли самую лучшую часть мяса, все остальное выбрасывали. Со всей округи сюда сбегались собаки и слетались коршуны.

Юндэн хотел побеседовать с людьми, но к кому бы он ни обратился, приглашая в красную юрту, все в один голос отказывались: нечего нас агитировать, мы уже построили социализм.

Однако Юндэн не сдавался. Хорошо, в таком случае он устроит для них маленький концерт. Петь и играть он будет сам. Неужто никто не захочет его послушать? И он действительно споет для них и сыграет, а потом попытается объяснить, что сейчас самое главное — это запасти сена на зиму.

Так и получилось. Он собрал людей. Не беда, что поначалу одни откровенно позевывали, а другие швыряли друг в друга камешками. Юндэну в конце концов удалось завладеть вниманием аратов, и они согласились с тем, о чем он им рассказывал.

Однажды в юрту Юндэна приехал Дэвэху. С ним было еще трое. Юндэн обрадовался. Ведь Дэвэху был одним из руководителей сомона. И, конечно, Юндэну хотелось посоветоваться с человеком, который, как и он, занимался воспитательной работой. Кроме того, с его братом Жалбу Юндэн когда-то дружил. Однако надежды Юндэна быстро померкли.

— Ишь ты, юрта-то до сих пор как новехонькая! — сказал Дэвэху, осмотрев юрту. — Выходит, гореть тебе, Юндэн, в огне очистительной революции.

— Что? — удивленно воскликнул Юндэн.

— Именно так! — подтвердил Дэвэху. — Если ты сын бедных родителей, то почему жалеешь юрту, отнятую у классового врага? И не только в ней дело! Отвечай, почему ты сокрушаешься об имуществе, которое принадлежало негодяям?

— Я вас что-то не понимаю! — заволновался Юндэн, стараясь вспомнить, где и когда он допустил какую-нибудь ошибку.

— Он еще спрашивает! — вскочил на ноги Дэвэху. Внезапная догадка осенила Юндэна. Недавно он сочинил одну песенку на мотив старинной песни.

— Объясните же, Дэвэху, в чем дело? — решительно потребовал он. — Может, вы имеете в виду сатирические куплеты?

— Именно их!

— Я их сейчас повторю, и вы убедитесь сами:

Создали мы коммуну,

Живем мы в ней вольготно.

Уничтожаем скот

Бездумно и несчетно.

— Вы слышали? — обратился Дэвэху к своим спутникам и погрозил Юндэну пальцем. — Он жалеет, что араты едят конфискованный скот! Для чего же тогда мы совершили революцию, если арату нельзя поесть мяса вдоволь. Нет, человек, осуждающий это, не может оставаться по ту же сторону баррикад, где сражается доблестный ревсомол. А ну-ка, Юндэн, выкладывай сюда свой ревсомольский билет, и дело с концом!

Юндэн на мгновение оторопел.

— А разве я не прав? Партия и государство, — придя в себя, взволнованно сказал он, — призывают поднимать животноводство, а не забивать весь скот, и тем более племенной! Да еще в массовом порядке.

— Помолчи-ка, Юндэн! На конфискованный скот это положение не распространяется. Ладно, сейчас я не хочу с тобой связываться, но к ответственности, и самой строгой, мы тебя привлечем в ближайшее время.

Дэвэху уехал разъяренный, а Юндэн долго сидел в дверях красной юрты, прижимая к груди свой ревсомольский билет.

* * *

В жизни Юндэна и прежде случались трудные дни. Когда ему было шестнадцать лет, — в год белой свиньи, — в стране хозяйничали гамины. Семья Буча тогда кочевала на восточном плато Замын Хара. Здесь они прятали от гаминов свой скот. В то время стоило появиться в окрестностях двум-трем гаминам, как все араты откочевывали подальше и угоняли скот. Юндэн в ту пору был очень привязан к одному скакуну из табуна старика. Какой это был конь! Крепкая, мускулистая грудь, развевающаяся по ветру густая грива! А как вороной ходил под седлом! И рысью, и крупным галопом, и мелким! Юндэн не сводил глаз с этого коня.

Буч-гуай рассказывал как-то раз Юндэну старинную легенду о Кукушке-Намжиле, которому алтайская волшебница-русалка подарила необыкновенного скакуна; всадник садился — и у скакуна вырастали крылья. Вот бы и Юндэну такого коня!

Однажды Юндэн через отверстие в стене юрты наблюдал за своим любимцем. До дурноты пахло простоквашей и кислыми кожами. Нансал-авгай послала Шур за аргалом. Девушка, раскрасневшаяся от огня в очаге, с несчастным видом — не могла же она ослушаться мать! — взяла корзину и вышла из юрты.

— А привычки у нашего паренька меняются, — сказал старик, — взрослеет он. Вот теперь уже и с коня глаз не сводит. Говорят, так бывает с человеком перед дальней дорогой.

Юндэн вздохнул. Прошел уже год, как он впервые переступил порог этой юрты. Он очень привык к своей новой семье. И все-таки его тянуло домой. Повидать родителей — эта мысль владела им с той поры, как он обзавелся собственным конем, — он приобрел его у одного охотника, отдав взамен винтовку и полсотни патронов, отнятых у гамина.

— Сынок, — продолжал старик, — сдается мне, что тебе очень хочется домой, но ты боишься сказать нам об этом, огорчить нас не хочешь. Не стесняйся. Поезжай себе, только нас не забывай.

— Возвращайся скорее, — поддержала Нансал мужа.

Словно тяжесть свалилась с плеч Юндэна. Радостное чувство овладело юношей. Он тут же стал собираться в дорогу.

Как полагается по обычаю, Нансал-авгай покропила ему вслед молоком{8}, а старик преподнес хадак.

Родное кочевье показалось на пятый день пути. Юндэн готов был прижать к сердцу каждую травинку. С каким наслаждением вдыхал он такой знакомый запах дыма и арца, принесенный теплым ветром! Юндэн спешился. За дорогу конь его устал, но смотрел по-прежнему ласково. Юндэн нежно погладил лошадь по лбу.

«Вот я и дома! — подумал он. — То-то сейчас обрадуются отец с матерью. Соседи прибегут, начнут расспрашивать, откуда, мол, взялся. Конечно, отец и мать обижаются, что я год не давал знать о себе, да, думаю, все обойдется. Только в монастырь я больше не вернусь. С этим покончено раз и навсегда».

Юндэн уже словно наяву видел мать, как она, стараясь не пролить ни капли, наливает в чашку сливки, а отец гонит верблюжат. И вдруг на ум ему пришел Жалбу. Куда он все-таки исчез? Юндэн с нежностью подумал о семье Буча, приютившей его в трудный час.

Едва отъехав от аила, Юндэн встретил возвращавшуюся с аргалом Шур. Она поставила корзину на землю и крикнула:

— Юндэн-аха! Вы что, насовсем от нас уезжаете?

Он натянул поводья.

— Да!

— Аха! — заговорила она, едва переведя дух. — Говорят, в пути часто мучает жажда. Я дам вам на дорогу камешек, он хорошо помогает в таких случаях. — С этими словами она достала из-за пазухи и протянула ему на ладони маленький круглый гобийский камешек.

Юндэн бережно принял подарок девушки, сделанный ему от чистого сердца.

— Я всегда сосу такой камень, когда пить захочется, — сказала Шур. — Кажется, что холодная вода сама в рот льется, — объяснила девушка и, смутившись, убежала…

Юндэн прервал воспоминания и вскочил на коня. Вот уже показались первые юрты. «Знакомый вроде аил», — подумал Юндэн. Подъехал ближе. Двое маленьких ребятишек играли в камешки. В юрте он застал только старую хозяйку.

— Неужто это ты, Юндэн? — изумилась она и поцеловала его.

Они немного потолковали, как требует обычай, потом она принялась его угощать. Женщина не умолкала ни на минуту, но вид у нее при этом был какой-то растерянный.

— А где же сейчас наши? — спросил наконец Юндэн. — Здоровы ли отец с матерью?

Прикрыв глаза и подняв кверху узловатый кривой палец, старуха забормотала молитву, изредка разбавляя ее странными фразами: «Бедняги они… пролилась их кровь… проклятые гамины…» Страшная догадка осенила юношу.

— Что, что? — закричал он, задыхаясь от горя.

— Пусть небо дарует им новое рождение, — отчетливо произнесла старуха. Слезы невольно потекли из глаз Юндэна — он понял все.

— Славные были люди твои родители, уж я помолюсь хорошенько за них.

Юндэн молча вышел из юрты. Вскочил в седло и поскакал, дав волю слезам. Кто знал, что случится такая беда? Разбитые в боях подле Красной скалы, гамины, отступая, вырезали целые аилы…

Так Юндэн остался один на белом свете. Шло время. Кто-то рассказал Юндэну, что его бывший приятель Жалбу вернулся в монастырь и что тогда он очень выгодно продал найденную им нитку жемчуга. Позднее они даже встречались, когда Жалбу приезжал погостить к своим, но дружбы уже не водили. Правда, когда Юндэн уходил в армию, Жалбу преподнес ему на дорогу хадак и немного топленого масла.

* * *

Когда, объехав округу со своей красной юртой, Юндэн вернулся в аил, его вызвал к себе сомонный дарга. Юндэн встревожился, — вероятно, им недовольны, а может, и Дэвэху поставил вопрос о его пребывании в ревсомоле.

Ширнин-дарга славился своей непреклонностью. Он был суров и немногословен.

— Садись! — Он приветливо кивнул юноше. — Ну, брат, какие новости ты привез из поездки? Как настроение у аратов?

Юндэн вздохнул с облегчением. Он подробно информировал Ширнина о делах, не утаил и стычки с Дэвэху.

Посасывая трубочку, Ширнин слушал внимательно, не перебивая.

— Что ж, — сказал он, когда Юндэн кончил свой рассказ, — при сильном ветре всегда пыль поднимается. Понимаешь?

Юндэн кивнул головой.

— А ты продолжай делать свое дело. С Дэвэху пока трудно сладить, демагогия его многим туманит головы. Но настанет и его час. А теперь слушай меня внимательно, речь пойдет о чрезвычайно важном поручении. Дело вот в чем. Наше правительство приняло решение приобщить к общественно-полезному труду лам. Роль пропаганды, Юндэн, здесь должна быть особенно высока. Надо убеждать лам добровольно покидать монастыри. Срочно приступай к этой работе.

Да, нелегкое задание получил Юндэн. Но отказаться не смел, — надо, значит, надо. Он еще несколько раз приезжал к Ширнину, советовался с ним. Наконец с несколькими другими ревсомольцами он отправился в монастырь Бэл.

Монастырь вызвал у Юндэна воспоминания о времени, проведенном в его стенах. Ему исполнилось тринадцать, когда родители отдали его в монастырь. Случилось это так.

В обязанности Юндэна входило гонять овец на водопой. И вот однажды, когда овцы, как обычно, пили воду из озера, Юндэн играл со сверстниками на берегу. Он так вошел в азарт, что вытащил пращу из-за голенища и стал показывать «фокус» — пускать камешки прямо по рогам быков и коров, спускавшихся к воде. Животные испуганно ревели, а ребята покатывались со смеху. Вдоволь натешившись, Юндэн погнал отару домой, полагая, что весть о его проделках не дойдет до ушей родителей.

Возле юрты Юндэн увидел на привязи коня под седлом и в сбруе. «Ага, значит, у нас гость, — обрадовался он. — Если даже дома и знают что-нибудь, — владельцам рогатого скота его забава не могла прийтись по вкусу, — то при посторонних наказывать все равно не станут». Юндэн оправил на себе дэл и переступил порог юрты. На почетном месте, поджав ноги, сидел лама. Белое одутловатое лицо. Спокойный взгляд острых глаз. Перед гостем на низком столике стоял чай и закуски. Лама был принят с почестями.

— Поклонись гостю… — донесся до Юндэна голос матери. Юндэн подошел к ламе и наклонил голову. На него пахнуло незнакомым запахом нюхательного табака и курительных свеч. Лама взял со столика небольшую сутру{9} и благословил ею подростка.

— Поклонись еще раз, и как следует, — снова сказала мать. — Неловкий он у нас сын, — добавила она извиняющимся тоном.

Лама, взяв со стола немного сушеного творога и изюма, поднес все это мальчику.

— У вас хороший и большой сын, — сказал он.

— Послушный он у нас, — вступил в разговор отец, до той поры молча куривший свою трубку, и было неясно, хотел ли отец его похвалить или, наоборот, осуждал.

Когда лама ненадолго покинул юрту, Юндэн поспешил расспросить о нем мать.

— Это — наш наставник{10}, — сказала мать.

Юндэн задумался. Если мать хотела его припугнуть, она вспоминала про какую-то горную ведьму, а если хотела похвалить — говорила, что и лама будет доволен. Ни Юндэн, ни другие дети не знали, где обитает горная ведьма, но зато каждый хорошо знал, что лама живет в монастыре. Однако зачем же пожаловал к ним лама? Да и вел он себя как-то странно. Когда пригнали отару, с любопытством наблюдал, как отделяют дойных овец и коз. Юндэн заметил также, с каким любопытством разглядывал лама украшенную серебром уздечку на лошади, стоящей у соседней коновязи. И даже зачем-то сунул нос в корзину, где мать держала аргал.

— Ламу интересует, сколько у нас добра, — сердито буркнул отец, когда Юндэн приступил к нему с расспросами. А наутро, когда Юндэн пригнал с пастбища буланую лошадь гостя, отец, принявшись седлать ее, сказал:

— Мы с твоей матерью, Юндэн, решили отдать тебя в ученики нашему ламе. Выучишься грамоте, сынок, и станешь уважаемым человеком.

Когда Юндэн с отцом вошли в юрту, лама зажег курительные свечи и стал окуривать зерна пшеницы, нашептывая молитву. Отец достал хадак из стоявшего в изголовье кровати шкафчика и велел Юндэну поднести его гостю, и непременно с низким поклоном.

— Будешь прилежным, я сделаю из тебя хорошего ламу, — сказал гость, принимая подношение. Юндэн слушал его, а в сердце закрадывалась тревога. Казалось, все было по-прежнему: доносилось издалека конское ржанье, лаяли собаки, гремели ведрами хозяйки. С виду лама казался человеком тихим и как будто бы доброжелательным. О том, что звали его Осор, Юндэн узнал уже после его отъезда. Прощаясь с ламой, отец низко кланялся, и его перевязанная кожаным шнурком косичка{11} подрагивала на спине.

— Наш наставник, — сказал он сыну, — не только ученый лама, но и мастер на все руки. Хорошо, если и ты научишься у него какому-нибудь ремеслу.

Через три дня мать повезла Юндэна в монастырь, прихватив с собой мешок сушеного творога, коровье масло, молочные пенки, кувшин молока, две корзины лучшего серого аргала.

— Ну, сынок, учись хорошенько, не забывай отцовских наставлений, — сказал отец и, когда они уже тронулись в путь, крикнул, что навестит Юндэна в первый месяц зимы.

Дорога была весьма утомительной, поэтому, едва завидев монастырь, — он показался Юндэну беспорядочным нагромождением каких-то ящиков, — мальчик принялся энергично подхлестывать верблюда, а мать, которая беззаботно подсвистывала ветерку, выпрямилась в седле и умолкла.

Первым, кого увидел Юндэн в монастырском поселке, был мальчишка его возраста. Босой, в маленькой шапочке и дамском дэле, он, видимо, куда-то спешил. За спиной у него болтался какой-то латунный сосуд с деревянной ручкой.

«Интересно, как его зовут? — подумал Юндэн. — Ну да ладно, мы с ним еще померяемся силой». Он снисходительно, с улыбкой, поглядел на мальчишку, а тот, словно разгадав мысли Юндэна, показал ему язык.

Мать с сыном подъехали к храму. На крыше его красовался золоченый ганжир. Кровля храма была украшена орнаментами и изображениями животных. Жилые дома, окружавшие храм, были маленькие, хашаны — глинобитные, улочки — кривые и узкие. «Вот где хорошо играть в прятки», — подумал Юндэн, с любопытством поглядывая по сторонам. Тут не только ребенок, но и взрослый легко может спрятаться. Улицы монастырского поселка заросли крапивой, оставались только узенькие тропинки. В тени строений спали собаки. Их было очень много. У входа в храм сидели и прохаживались ламы в желтых и красных одеждах, среди них был и Осор, посетивший аил Юндэна.

Заметив приезжих, он подошел к ним и пригласил к себе домой. Юрта у него была битком набита бурханами, так что и повернуться было негде, а рядом с очагом были разложены сыромятные шкуры. Остро пахло свежевыдеданной кожей и прокуренным мехом. Юндэн, сославшись на то, что ему надо присмотреть за верблюдом, выскользнул из юрты. Монастырь сверкал на солнце и был похож на волшебный город из сказки. Но остаться здесь без матери он не хотел. Пусть бы она задержалась хоть на денек. И Юндэн немедленно обратился к небу с такой просьбой. Однако небо не вняло его мольбам — мать, помолившись в храме и получив благословение настоятеля, вечером собралась в обратный путь, а Юндэн не осмелился ее удерживать. Он долго провожал мать взглядом, и когда их большой светло-коричневый верблюд превратился в едва различимую точку, он впервые в жизни испытал горькую тоску одиночества и принялся безутешно плакать.

Так Юндэн стал учеником ламы Осора. Кончилось его привольное житье, теперь большую часть времени ему приходилось проводить в молитвах.

Прошел целый год, и все-таки стоило Юндэну оказаться в открытой степи, как смятение овладевало сердцем послушника; отары овец, конское ржанье, запах аргала — все это живо напоминало ему родной дом. Он глушил в себе тоску зубрежкой молитв, покорно следуя своей судьбе. Наконец Юндэн вызубрил молитвенник, и его допустили участвовать в богослужениях. Наставник хвалил Юндэна, сулил ему большое будущее, если он и впредь будет проявлять усердие. Иногда Юндэн видел себя во сне в дамском облачении, с четками в руках. Однако до чтения серьезных сутр наставник его не допускал. «Молод еще, кровь жидковата». Изредка Юндэн расспрашивал хувраков о сути религиозных догм, но они толком ничего ответить не могли. За год Юндэн подружился с многими послушниками — своими сверстниками. Ближе всех он сошелся с шаби настоятеля Галсанцэрэна по имени Жалбу. Этого отрока также хвалили за прилежание. К весне Жалбу и Юндэн стали друзьями. Собирая аргал, они со своими ивовыми корзинами забредали далеко от монастырского поселка.

— Послушай, Юндэн, похоже, наше учение к концу подошло, — сказал как-то Жалбу. — Вместо ученья наши наставники теперь будут заставлять нас заготовлять топливо и выполнять всякую черную работу.

Юндэн, искренне веривший, что Жалбу очень скоро станет ученым ламой, даже оторопел.

— Мой наставник считает, — ответил он, — что я слишком молод, чтобы браться за серьезные книги. Поэтому я сперва должен научиться чинить ему гутулы, нашивать на чепраки орнаменты.

— Знаешь, что я придумал, Юндэн? Давай подадимся в Западный монастырь. Говорят, это божественное место и к хувракам там совсем по-иному относятся. Пойдем туда? Как ты, согласен?

— Пойдем! Родители наши только обрадуются, когда узнают, что мы наконец стали учеными ламами.

«Конечно, хорошо бы порадовать родителей», — подумал Юндэн.

— Я согласен, — решительно сказал он.

Друзья по очереди порезали себе большой палец и из ранки друг у друга высосали несколько капель крови. Теперь они стали побратимами, которых связывала общая тайна.

Несколько дней они запасали еду на дорогу, в укромном уголке хашана обсуждали маршрут. На людях они частенько переглядывались, показывая друг другу большой палец.

Однажды между друзьями зашел разговор о девушке, приехавшей в монастырь с матерью на богомолье.

— Посмотри, какая хорошенькая! — сказал Жалбу.

— Как можно… — промямлил Юндэн, до смерти стеснявшийся таких разговоров.

— Посмотри, какие у нее алые щечки, — не унимался Жалбу, — а над верхней губой симпатичная родинка! Говорят, у кого такая родинка, тот счастливый!

Юндэн убежал. Вечером лама сделал ему внушение.

— Сынок, веди себя пристойно. Не допускай дурных мыслей. Разговоров о женщинах не веди.

Юндэн растерялся — откуда лама узнал о его разговоре с Жалбу? Ему и в голову не пришло, что его приятель успел обо всем рассказать своему наставнику, а тот все передал ламе Осору. Если наставник Осор такой проницательный, подумал Юндэн, может, он уже знает и об их затее с побегом? Но лама ничего об этом не говорил, и Юндэн успокоился.

Побег был назначен на пятнадцатый день первого летнего месяца. Вечером друзья встретились у колодца. Здесь они наполнили водой фляги и отправились в путь…

И вот теперь через несколько лет после революции, подъезжая к монастырю Бэл, Юндэн испытывал двоякое чувство — радости и тревоги. У знакомого старого колодца он разбил свою красную юрту. Гордо реет на ветру алый флажок — символ новой жизни. В юрту то и дело заглядывают любопытные ребятишки, но Юндэн заметил, что банди, пришедшие по воду, шарахаются от нее, как от чумы. Однако по тому, как долго они возились у колодца, украдкой поглядывая на красную юрту, было ясно, что и их разбирает любопытство.

Для успешного выполнения порученного ему дела Юндэн решил заручиться расположением своего бывшего наставника ламы Осора. Юндэн застал ламу за работой: тот расшивал седельную подушку бусинками из дымчатого хрусталя. Как полагается, Юндэн с поклоном преподнес бывшему наставнику хадак. Лама засуетился, подбросил в огонь аргал, вскипятил чай и приготовил угощение. Как и несколько лет назад, в юрте пахло кожами, мехом, курительными свечами.

— И многому тебя научили в армии, Юндэн? — поинтересовался лама.

— Первым делом, конечно, винтовку в руках держать, ну и прочим военным наукам.

— Вот как… — неопределенно протянул лама, и было непонятно, доволен он или нет.

— Я приехал к вам по делу, — начал Юндэн, — и скажу прямо — мне нужна ваша помощь. Я теперь на государственной службе, и хоть должность моя невелика, а все-таки… — Юндэн преподнес ламе еще один хадак.

Лама подержал в руках подарок и вернул его Юндэну.

— Знаю я, что тебе надо, но хадак возвращаю, пусть будет тебе удача в твоем деле, Юндэн. — Лама с шумом втянул в себя понюшку табаку.

— Учитель, вы меня благословили, я вам очень благодарен. Но дело вот в чем… — И Юндэн рассказал, что в Улан-Баторе уже создана артель из лам, владеющих каким-нибудь ремеслом.

— Я понял, к чему ты клонишь, Юндэн. Ясно, нынче другие времена, и многое в мире меняется. Но я ни о каких артелях и слышать не хочу. Поздно мне переучиваться. Однако мешать тебе не стану и другим не позволю. А чтобы тебе было свободнее действовать, я завтра же уеду в худон. Поговоришь с моими учениками без меня.

Пока лама Осор ездил в худон, Юндэн сумел уговорить четырнадцать послушников покинуть монастырь и объединиться в артель.

В монастыре Юндэн и его товарищи провели целый месяц. Старики, приходившие на представления, которые разыгрывал Юндэн со своей бригадой и в которых высмеивались жадные и невежественные ламы, говорили:

— Ох, не поздоровится тому, кто осмелится высмеивать лам! Величайший это грех! — Тем не менее они непременно являлись на каждое следующее представление и теперь называли Юндэна «Юндэном из красной юрты».

Воодушевленные успехом пропагандистской работы в монастыре Бэл, Юндэн со своими товарищами отправились в другие монастыри. Там они рассказывали ламам о задачах революции, звали молодых послушников возвращаться домой и жить, как все.

В аил Юндэн вернулся с чувством исполненного долга. Однако его тотчас же вызвали в сомонное управление, где Ширнин-дарга задал ему настоящую взбучку.

— Все бы было хорошо, но зачем, спрашивается, ты расклеивал на храмах листовки с карикатурами? — обрушился он на Юндэна. — Религиозные араты возмущены, а это только на руку врагам нашей народной власти, бывшим феодалам.

Юндэн искренне огорчился — как же он не сообразил! А тут еще подлил масла в огонь Дэвэху:

— Примитивно работает товарищ! В таком деле тонкость нужна.

Однако Ширнин смягчился и велел Юндэну продолжать пропаганду среди аратов.

Перед новой поездкой Юндэн решил ненадолго заехать к Буч-гуаю.

В обычае гобийцев встречать путника угощением. Увидев караван из двух верблюдов, Нансал зачерпнула из котла молока и приготовила свежий молочный чай. Она наполнила кувшин и послала свою дочь Шур отнести его путникам. Но едва девушка узнала Юндэна, она поставила кувшин на землю и, не помня себя от радости, побежала ему навстречу.

— Мама сказала: «Вот едут усталые путники, снеси им скорее чайку».

— От чашки чая не откажемся. Я собираюсь разбить юрту поблизости от вас и прожить здесь несколько дней.

Юндэн присел на землю. Хорошо было сидеть на свежем воздухе и прихлебывать ароматный свежий чай.

— Помнишь, я когда-то дала тебе камешек от жажды? — с улыбкой спросила его Шур.

— Мы уже не дети, — рассмеялся Юндэн, вспомнив, однако, что, уезжая в армию, он взял с собой этот камешек на память о родных краях. К сожалению, Юндэн потерял его во время полевых учений. Но не мог же он сказать об этом девушке!

— Вы теперь ревсомолец? — спросила Шур.

— Да.

— Это замечательно! — прошептала она.

— Чудесный чай, — сказал Юндэн, возвращая девушке пустую чашку. — Большое спасибо.

Они гнали верблюдов вместе, шагая бок о бок, босые ноги юноши ступали рядом с босыми ножками девушки.

Вечером к Буч-гуаю съехались араты из соседних аилов. Их интересовало, кто это поставил юрту рядом с аилом старика. Узнав, что прибыла красная юрта и что ее заведующий сделает доклад, они разъехались созывать остальных.

— Эта славная юрта принадлежит нашему сыну, — говорили всем с гордостью Буч и его жена. — Он приехал сюда лишь потому, что мы здесь.

Араты прибывали целыми семьями, с женами и детьми, на лошадях и верблюдах. Угощение привозили прямо в тарелках. Входя в юрту, они умолкали, словно в храме, разговаривали только шепотом. Юндэн засветил большую лампу. На почетном месте сидел Буч-гуай. Точно на свадьбу, нарядилась Нансал — надела цветной дэл с шелковым поясом. Она суетилась, подавая закуски. Шур обносила гостей чаем. «Пир, как при обмывании новой юрты», — подумал Юндэн.

Ребятишки облепили стенд с картинками. Девушки украдкой поглядывали на Шур. Мужчины покуривали трубки.

Окинув собравшихся внимательным взглядом, Юндэн приступил к беседе. Сперва он, как вошло у него в привычку, рассказал о том, что нарисовано на картинках. Затем повел речь о конституции и тех правах, которые она гарантирует народу. Потом сыграл на хуре и спел несколько народных песен. В заключение рассказал о трехдневном семинаре в аймаке для заведующих красными юртами и завел полученный им по специальной разнарядке патефон.

Патефон произвел ошеломляющее впечатление. Люди заглядывали в трубу, прикасались пальцами к таинственному музыкальному ящику, без конца просили поставить пластинку с протяжной песней. Получился настоящий праздник.

— Заметьте, — говорил аратам Юндэн, — и патефон — создание человеческого разума. Человек должен учиться. Наше правительство многое делает для нас, бедняков, чтобы вытащить нас из невежества. Мы должны сами учиться и посылать в школу своих детей. Там всем обеспечивают бесплатно — и книгами, и тетрадями, и даже одеждой.

— А сахару дают? — спросил один мальчик.

— И сахар дают.

Люди разъехались лишь поздно вечером. Юндэн верил, что они уезжают из красной юрты с новым чувством, что ему удалось разбудить в их душе интерес к новому, доброму.

Порадовала его и Шур. Подойдя к Юндэну, она достала небольшой сверточек.

— Это для вас. Сама сделала. Прошлой осенью я видела такой у одного государственного служащего. — И она, сунув подарок в руки Юндэну, убежала. Юндэн вошел в юрту и при свете лампы рассмотрел подарок, — это была обложка для ревсомольского билета, сшитая из голубого шелка, с изображением рыбы{12} и другими благопожеланиями. Он улыбнулся: ничего не скажешь, славный подарок. Вложив билет в голубую обложку, подумал, что за подарок надо отблагодарить. Только чем? Ничего подходящего под рукой у него не было. Однако почему это сердце его вдруг так забилось?

Он вышел на свежий воздух. Синело звездное небо. В тишине отчетливо звучал голос Шур — она загоняла верблюдицу и пела. Какой у нее чудесный голос, нежный и мелодичный! Юндэн невольно заслушался, песня звучала то затихая, то вновь набирая силу. Нет, так петь может только очень счастливый человек. Выходит, Шур счастлива?..

Но вот тугие струи молока ударили в ведро, и пение смолкло — девушка начала доить верблюдицу. Юндэн вздохнул и вернулся к себе. Он постелил постель и лег. Но уснуть не мог еще долго — в ушах у него все звучал и звучал голос Шур.

В соседней юрте, также отгоняя напрочь сон, учащенно билось сердечко девушки. Уткнув лицо в подушку, Шур мысленно бранила себя. И все равно, думала она, пусть не любит ее Юндэн, — в самом деле, за что такой замечательный парень может полюбить ничем не приметную девушку? — все равно завтра утром она снова его увидит, снова будет говорить с ним. А еще она спросит, как ей поступить в школу и возьмут ли такую взрослую, как она, девушку в школу. Однако мечтам Шур сбыться не довелось — Юндэна она на следующее утро уже не увидела. Еще на рассвете за Юндэном прискакал на коне посыльный, — заведующего красной юртой вызывали в сомонный центр.

Юндэн вернулся лишь на третьи сутки, лошадь под ним еле переставляла ноги. Вместе с ним прибыли сомонный дарга и еще несколько незнакомых людей. Все они быстро разобрали красную юрту и сразу же уехали. Глядя, как Юндэн погоняет своих двух верблюдов, Шур почувствовала неодолимую грусть. Словно догадавшись, что она смотрит ему вслед, он оглянулся и крикнул: «Я скоро вернусь, Шур!»

* * *

«Я спасен, — подумал Юндэн, упав с верблюда на землю. — Жаль только, что руки связаны. Значит, мне суждено жить». Он попытался ослабить веревку, тер ее о колючий кустарник, о камни. Тщетно. Наоборот, казалось, что с каждым движением веревка только сильнее впивается в кожу. «Хоть бы камень поострей отыскать», — подумал Юндэн. Он посмотрел на небо. Звезды начали бледнеть. Значит, скоро рассвет, обрадовался он, чутко прислушиваясь к степным звукам. Так и есть — первый жаворонок подал голос. «Знал бы птичий язык, попросил бы, чтобы пичуга расклевала веревку», — уныло подумал Юндэн.

Светало. Громче запели птицы, зашелестели отдохнувшие за ночь травы, синим стало небо.

Юндэн вдруг нахмурился — одна мысль словно пригвоздила его к земле. Он с трудом поднялся на ноги и стал пристально всматриваться туда, куда ушел караван с пленными. Только теперь он заметил, что на голове у него нет шапки, а дэл — без пояса.

Первые лучи солнца, ночевавшие за восточными горами, позолотили небо. Юндэн отыскал камень с острыми краями и принялся перетирать веревку. Сплетенная из прочного конского волоса, она поддавалась с трудом. Он вновь посмотрел в ту сторону, куда ушел караван. Щемящее чувство тоски охватило его, он поднялся и с внезапной решимостью зашагал вслед. Юндэн торопился. Он падал, поднимался и снова шел. Наконец до его слуха донесся рев верблюдов. Сердце Юндэна учащенно забилось. Там были его товарищи, теперь он радовался встрече с ними.

…В тот раз, когда его вызвали в сомон, дарга сказал:

— Ты — цирик. Значит, я могу доверить тебе секретное поручение. Седлай жеребца, Юндэн, и, не теряя ни минуты, отправляйся в монастырь Бэл. Поезжай кратчайшим путем и поскорее возвращайся. К нам поступили сведения, что бывшие феодалы и крупные ламы окопались в том монастыре. Поговори с народом, разузнай обо всем получше.

Несколько дней Юндэн провел в окрестностях монастыря. Судя по всему, там действительно готовился заговор против народной власти. Во главе его стояли богачи, у которых народная власть конфисковала имущество.

Однажды, как только Юндэн услышал об очередном молебне, он отправился прямо в храм. По дороге он встретил Жалбу, направлявшегося туда же. Но узнали они друг друга только приехав в монастырь, — столкнулись нос к носу у коновязи. Оба обрадовались внезапной встрече и сели поболтать подальше от посторонних глаз, за коновязью. Юндэн рассказал о себе в нескольких словах, ему показалось, Жалбу слушает его без интереса. Зато Жалбу говорил без умолку.

— Если верить нашим наставникам, — говорил он, — времена наступили суровые. Но религия, брат, вечна. Вот нам и надо заслужить нирвану{13}.

Жалбу говорил, подкидывая на ладони камешек. Поза, в которой он сидел, напоминала Юндэну Будду. На Жалбу была новенькая, с иголочки, одежда, и пахло от него лекарствами и курительными травами.

— Хочешь, я расскажу тебе еще кое-что? — продолжал Жалбу. — Однажды, еще в смутное время, гамины многих повыгоняли из монастырей. Я благоразумно отыскал укромное местечко в пади Улан-цавын. Разбил несколько юрт и поселился с людьми из монастырского хозяйства. Золото и деньги монастырской казны мы в землю зарыли, а чтобы место опознать, сверху золой присыпали и аргалом закидали. Гамины ограбили и осквернили храм, а местечко это с золотом… — Жалбу осекся и даже рот ладонью прикрыл, но Юндэн уже не сомневался, что Жалбу погрел руки на монастырском золоте. Внезапно Юндэн ощутил чувство глубокой обиды на своего бывшего приятеля. Как знать, если бы Жалбу тогда не бросил его средь дороги, может, Юндэн и застал бы еще своих родителей в живых. У Юндэна даже слезы на глазах показались. Да, давненько разошлись их пути. Жалбу вернулся в монастырь, покаялся и со временем стал казначеем в главном храме. Жалбу служит религии, а Юндэн защищает народную власть, против которой эта религия объявила войну.

Вскоре после поездки в монастырь Юндэн получил новое боевое задание — разбить близ монастыря красную юрту и развернуть среди аратов широкую пропаганду, разъясняющую реакционную сущность политики бывших феодалов.

Белая юрта с красным флажком на зеленом ковре травы подле старого колодца уже издалека привлекала к себе внимание. Аратам, пригонявшим скот на водопой, Юндэн рассказывал о преступлениях реакционеров против народного государства, исполнял революционные песни, учил грамоте ребятишек.

Народ хорошо относился к веселому и внимательному парню. Араты частенько привозили сами или присылали с ребятишками отжатый творог, вкусную простоквашу, арул. Это был верный признак, что Юндэна здесь приняли и полюбили.

Однако вскоре начались тревоги. Однажды Юндэн, проснувшись утром, не смог выйти из юрты — двери оказались заваленными снаружи. Так поступают только тогда, когда в пустой юрте лежит покойник. В другой раз Юндэн не успел лечь спать, как широкий плоский нож, прорвав войлочную стенку, упал совсем рядом с ним.

Приезд сомонного дарги с представителем аймака очень обрадовал Юндэна. Они рассказали, что в монастырском дворе под золой и аргалом нашли много золота и серебра.

— Есть сведения, — сказал дарга, — что за границей объявился мошенник, называющий себя хубилганом Ганжуром. Он организует войско из служителей желтой религии. Его приспешники здесь, в Монголии, преследуют честных людей, отстаивающих дело партии, дело революции, они сеют смуту в народе, подбивают аратов уходить за кордон. В нашей местности их поддерживают такие богачи, как рябой Намнам, Дэнчин и еще кое-кто. Надо с ними бороться. Нужно терпеливо и доходчиво разъяснять аратам политику партии и правительства, вырывать их из-под влияния врага.

Юндэн стал разъезжать по всей округе — утром его видели здесь, а вечером он был уже в другом месте. Из аймака Юндэну прислали швейную машинку, новые книги и журналы. Все это он показывал аратам. Часто Юндэн выносил из своей юрты патефон и швейную машинку, ставил их на траву и объяснял собравшимся, как пользоваться этими удивительными вещами. Но в аилах было по-прежнему неспокойно. Какие-то люди, часто бывавшие за кордоном, рыскали в окрестностях, вели вражескую пропаганду. И снова к Юндэну приехал Ширнин-дарга с другими товарищами. Давно у Юндэна не было так светло на душе. Он угощал гостей супом с вяленым мясом, заводил патефон, пел, играл на хучире. Редко выпадают такие хорошие вечера, думал Юндэн. Кстати, сегодня к нему собирался наведаться и Дэвэху. Почему же его нет? — думал Юндэн, готовя постели гостям подальше от стен. Ночью их разбудил топот лошадей: красную юрту окружили враги. Кто проснулся первым, Юндэн не помнил. Дверь оказалась припертой снаружи. Штыки и сабли пронзили войлочные стены. Хриплый голос приказал:

— А ну, выходи, красная сволочь!

Ширнин-дарга посмотрел через открытое тоно на небо. Стояла глубокая ночь, помощи ждать было неоткуда.

— Только без паники, — шепнул он.

Снаружи юрту принялись трясти так, что затрещали жерди.

— Выходите, иначе сгорите заживо! — сказал кто-то, и голос этот узнали все — он принадлежал Дэвэху. В тот же миг юрта рухнула. Юндэн и его гости с трудом выбрались наружу. Бандиты окружили их тесным кольцом. Среди врагов был и Жалбу. На Юндэна он даже не взглянул, только сквозь зубы процедил:

— Вот твой народный строй и рухнул! А ну, скорее подожгите эту проклятую красную юрту!

Приспешники его зачиркали спичками. Вспыхнул костер.

— Погоди, Жалбу, а зачем же жечь швейную машинку и патефон? Они же совсем новенькие!

Удар тяжелого кнутовища сбил Юндэна с ног.

Так Юндэн с товарищами оказался в руках врагов.

…Он уже не шел, а почти все время бежал, путаясь в длинных полах дэла. Во рту у Юндэна пересохло, губы потрескались, по щекам катил горячий пот. Наконец он увидел цепочку каравана. Он снова упал. «Эх, — вздохнул он, с трудом поднимаясь на ноги и жадно вглядываясь в окружавший его огромный и прекрасный мир. — Все равно я не могу оставить своих товарищей. Раз я ничем не могу им помочь, то, по крайней мере, умру вместе с ними. Я — не Дэвэху, враг, скрывавшийся под личиной революционера. Я — солдат, я давал клятву верности родине, и я не приму милости от Жалбу!»

Юндэн шел с великим трудом — он окончательно выбился из сил. И тут он увидал своих четверых товарищей. Они стояли на высоком берегу реки. К их груди были приставлены стволы винтовок.

— Подождите! — что есть силы закричал Юндэн. Он бросился к берегу и стал рядом с друзьями.

Солнце заливало долину. Ширнин коснулся ногой Юндэна.

— Можешь считать себя членом партии, Юндэн, — сказал он тихо. Когда-то Юндэн говорил ему, что мечтает вступить в партию. Теперь эта мечта сбылась.

Юндэн расправил плечи.

— Мы умираем, товарищи, — громко воскликнул он, — но не сдаемся! Государство наше крепкое, народ — с нами! Как не текут вспять реки, так… — Юндэн не успел закончить фразу, грянули выстрелы, и голос его оборвался. В лицах бандитов Юндэн уловил напряжение, растерянность и даже испуг.

— Да здравствует партия… — услышал он голос Ширнина.

Выстрел опрокинул Юндэна на спину. Рядом упали его товарищи, и солнце в последний раз коснулось своими лучами их лиц.

Перевод Г. Матвеевой.

ЧОЙЖИЛЫН ЧИМИД

Чойжилын Чимид (1927—1980) — поэт, прозаик, драматург, видный общественный деятель. Занимался также журналистикой, литературоведением, художественным переводом. Родился в городе Амгалан-Баторе, в семье преподавателя, первые стихотворения написал в 1938 году. Окончил в 1950 году Монгольский государственный университет. Автор поэтических сборников: «Стихотворения» (1949), «Я — монгол» (1959), «Эпоха» (1964), «Стихотворения, поэмы» (1969). Ч. Чимиду принадлежат также роман «Весна — осень», повести «Монгольская легенда» (русский перевод — 1976), «Где проходил Магеллан», пьесы «По зову сердца», «Гудок», «Обозники», «Совершенно секретно», книга статей «Волшебство слова». Переводил произведения А. С. Пушкина, В. В. Маяковского, В. Шекспира. Ч. Чимид — лауреат Государственной премии МНР (1962 г.), был секретарем правления СП МНР, с 1974 года — председателем Монгольского комитета солидарности со странами Азии и Африки, редактором журнала «Монголия» на русском языке. В 1980 году писателю посмертно присуждена премия журнала «Лотос» Ассоциации афро-азиатских писателей.

МОНГОЛЬСКАЯ ЛЕГЕНДА

Автор. Я зашел в магазин, чтобы купить кое-что дли новогоднего стола. В кондитерском отделе была длинная очередь, я пристроился в хвосте, стал терпеливо ждать. Мимо текла, колыхаясь, праздничная толпа покупателей. Было тесно, шумно, душно. Я углубился в расчеты: сколько и чего купить, как вдруг кто-то тронул меня за рукав. Обернувшись, я увидел своего старого знакомого, учителя Галсана. Все такой же толстенький, кругленький. Мы поздоровались, и я сказал, показывая на его сумку:

— Ты, кажется, отлично запасся к празднику?

— Праздник-то праздником, да не в нем дело, — ответил Галсан. — Ты, наверное, не слышал, что скончался старик Жаама-гуай?

— Скончался? — переспросил я, не сразу вникая в смысл его слов.

— Скончался.

— Жаама-гуай? Тот самый?

— Да, да. Тот самый! Помнишь, когда мы жили по соседству, он возил воду?

— Помню. Неужели старик умер? Как-то трудно поверить…

— Трудно не трудно, а уж поверь… Он же был одинок, и теперь мой отец, все наши заняты его похоронами… Вот такой-то праздник…

— Жаль старика, — сказал я почему-то очень тихо.

— Конечно, жалко. Да что поделаешь: время делает свое…

Галсан попрощался и ушел. А я стоял в очереди, потом, забрав покупки, шел домой по холодной, промороженной улице и все думал о смерти старика Жаама. Я ведь хорошо знал его…

Тогда я окончил в аймаке десятилетку и приехал в Улан-Батор учиться на филологическом факультете государственного университета. О, с какой радостью ехал я в почтовой автомашине в «прославленный всюду Улан-Батор», как поется в нашей известной песне!

Как будто сейчас расстилается передо мной подернутая золотистой дымкой грунтовая дорога. А прошло с той осени больше двадцати лет…

Приехав в город, я в тот же день разыскал министерство финансов. Там работал мой дядя Лувсан-Очир — младший брат отца. Раньше мне никогда не приходилось бывать в Улан-Баторе, и, сколько мне ни объяснял дядя, я не смог бы, конечно, отыскать его жилье и поневоле был вынужден дожидаться конца рабочего дня. Только после пяти часов мы добрались до его юрты.

Так я стал членом семьи дяди Лувсан-Очира.

Скоро начался учебный год. После занятий я приходил домой, колол дрова, стряпал, старался по мере сил помогать по хозяйству и вскоре сделался, право же, неплохим поваром. Мой дядя десяток лет прожил с первой женой, но незадолго перед моим приездом развелся с нею и женился снова. Молодая тетя Цэмбэл, возможно, на первых порах и хотела быть домовитой хозяйкой, но то ли пропал у нее интерес, то ли стала надеяться на меня, во всяком случае, к моему приходу с занятий она даже не прибиралась в юрте.

Дядя утром уходил на работу, вечером возвращался после пяти и, разумеется, не знал, как идут дела дома. Придя с работы, он с удовольствием ел приготовленный мною ужин и с довольной улыбкой похваливал хозяйственную супругу. Вообще дядя был немногословен. Поужинав, он снова уходил на работу, а я шел заниматься в университетскую библиотеку. Тетя снова оставалась одна.

Поздно вечером мы с дядей возвращались домой. Пришедший первым согревал другому чай, а запоздавший запирал за собой дверь. Тети не было слышно за таинственно свисавшей шелковой занавеской. Лишь иногда доносился скрип кровати под ее грузнеющим телом, когда она поворачивалась с боку на бок. Если нам с дядей случалось приходить в одно время, он смотрел на занавеску и говорил мне шепотом:

— Она молодая, может быть, уже и тяжела. Помогай ей.

Я хотя жил и не у чужих, но все-таки не дома. И с удвоенной старательностью, без напоминаний, помогал тете, чтобы, как говорится, не звенело в ушах и не краснело лицо. Ничего, жить можно было. По правде говоря, одно было плохо. Дело в том, что в тот год у старика китайца, возившего нам воду, сдох мул, и несколько дней мы сидели без воды, даже лед таскали, растапливали. Потом воду стал возить другой водовоз, монгол. Звали его Жаама. Наш двор был неподалеку от улицы, по которой ездил водовоз, и старик Жаама стучался к нам первым. Вот это-то и добавило мне неприятную обязанность. Казалось, будто только что я возвратился домой из университета и заснул, а уже доносится голос:

— Сынок, отвори дверь. Забирай воду.

Нелегко просыпаться спозаранку. Еще труднее в остывшей юрте сбрасывать с себя теплое одеяло и вскакивать, чтобы отворить дверь. Не успевал я снова юркнуть под одеяло, как распахивалась дверь и, дыша морозом, входил водовоз.

Он опорожнял ведро в кадку у дверей и выходил за другим. Его лисья шапка, брови, ресницы и шарф были покрыты инеем, синий матерчатый верх овчинного дэла, особенно по бокам, позвякивал льдинками, напоминавшими рыбью чешую.

Старик, не говоря ни слова, наполнял кадку водой и уходил, плотно прикрыв за собой дверь. Доносился и обрывался скрип колес на снегу, когда водовоз останавливался возле соседней юрты. Я уже не мог снова заснуть, вставал и начинал варить чай. Раньше водовоз-китаец приезжал днем, и я просыпался со звуками радио, еле-еле успевая вскипятить чай. Сейчас, раз уж мне приходилось рано вставать, у меня появилось время, чтобы повторить пройденное, почитать кое-что из учебника. Приближалась сессия, и в конце концов я даже был доволен, что по утрам выпадало лишнее время готовиться к экзаменам.

Мы с Жаама всегда обменивались двумя-тремя словами. Мне было жалко старика, и я старался встать до его прихода и растопить печку. В такие утра старик, наполнив кадку, раскуривал трубку, затягивался несколько раз и выходил со своим ведром. Потому ли, что спали наши домашние, потому ли, что он не отличался многословием, старик только изредка ронял:

— Очень уж блестят звезды… К холодам…

Или вздыхал:

— Самая пора трескучих морозов…

Но однажды мы разговорились. Наступила полугодовая сессия, начинался Цаган-сар, на мою долю выпали трудные дни, когда в голове перепуталось все — и пельмени с печеньем, и подлежащее со сказуемым, и материя с сознанием, и названия вин всяких сортов, и тонические и силлабические стихи, и Навуходоносор со Спартаком… Прошло несколько дней после наступления Нового года. Уже подсыхала корка на праздничном угощении — вареном «седле барашка», — когда к нам зашел Жаама-гуай. Он был в дэле с шелковым верхом, в начищенных сапогах, немного под хмельком, в руках — узелок. Он заходил уже сегодня утром, развозя воду, в обычной своей рабочей одежде. Я еще приглашал его присесть выпить чаю, попробовать угощения…

Тогда он мне отвечал:

— Потом, потом. Мне надо развезти воду. Новый год, и все кадки быстро опорожняются.

Сейчас, в красивом шелковом дэле, старика было не узнать. Он поздоровался со мной, затем с недоумевающей тетей.

— Хорошо ли встретили Новый год, удачны ли дела? — послышалось традиционное приветствие.

— Спасибо.

— Много ли прибавилось орденов и медалей? — Это было что-то уже новое.

— Спасибо.

Я стал наливать чай, собрался варить пельмени.

— Не надо, не надо, — остановил меня старик. Завязался разговор о том о сем. Мы поднесли гостю рюмку-две вина. К этому времени возвратился с работы дядя. Они с тетей должны были идти в гости и поэтому вскоре собрались уходить из дому. Дядя сказал мне:

— Жаама-гуай мерзнет и устает, таская нам воду, — и многозначительно взглянул на сундук, стоявший на почетном месте.

«Мерзнет и устает»… Это, конечно, означало, что гостю нужно преподнести вина, а то, что дядя бросил взгляд не на тетин шкаф, а на сундук, говорило: дарить гостю следует не платочек или мыло, а папиросы в твердой коробке. В последнее время я уже стал неплохо разбираться в такого рода делах.

А тетя суетилась, что-то снимала с себя, снова надевала, не переставая, однако, приглядываться к гостю. Наконец сказала:

— Оказывается, это старик водовоз! А я подумала: ваш земляк…

С этими словами она вслед за дядей вышла из юрты.

— Ишь ты, только сейчас узнала, — протянул вслед им Жаама-гуай. — Но к чему говорить о других? И сам я только что догадался, что твоя тетя — это жена Лувсан-Очира…

Несмотря на отговорки старика, что ему надо побывать еще во многих местах, я сварил пельмени, снова наполнил рюмку.

Жаама-гуай заметно захмелел и разговорился. Он сказал, что свободен завтра от работы, вот и навещает родных и знакомых.

— Большинство из вашего двора, да и почему большинство, считай, все — мое начальство… Такому, как я, лучше, конечно, заходить в гости, когда праздник пойдет на убыль. А то у кого это найдется для меня время? Не так ли? — посмеивался старик. Когда он смеялся, на скуластом лице резче выступали морщины и серповидный шрам, рассекавший правую бровь, поблескивали узенькие глазки, шевелились порыжевшие от табачного дыма усы.

Старик, прикладываясь к рюмке, ел пельмени и поглядывал на меня. Я всячески старался получше справиться с ролью хозяина, то и дело подливал ему в рюмку вина.

— Довольно, сынок. Пора и честь знать, а то я вместе с пельменями отниму у тебя время для занятий.

— Ничего, ничего, — поспешил ответить я, — только сегодня я сдал один экзамен, а до следующего осталось еще несколько дней.

— Конечно, не зря говорят: еще осталось время… А что будут проверять в следующий раз?

— Историю партии.

— Вот как… Говоришь, историю партии? Значит, историю революции?

— Да.

— «Наш командарм на рыжем скакуне…»{14} — попробовал было затянуть песню Жаама-гуай, но спохватился. — Вот и перебрал я, кажется. Была бы рядом моя старуха, сразу же убрала бы бутылку. Убери и ты. — С этими словами Жаама-гуай сам закупорил бутылку пробкой и протянул мне.

— Что вы, что вы! — Я снова поставил бутылку на стол.

— Убери, сынок. Когда-то в молодости и твой Жаама-гуай не прочь был выпить. Сейчас не то… Хочешь выпить — не велит старуха, хочешь побуянить — не велит милиция. Да и вообще к старости подвыпивший мужчина начинает плакать, будто баба, или принимается за песни. Чем так срамиться, лучше держаться подальше от выпивки!

— Новый же год, можно ведь и попеть, и поплакать, — возразил я.

— Нет, нельзя! Я же не на пиру и не на свадьбе. К тому же и песня, что я запел, не застольная, а революционная. — Старик внушительно поднял палец. — Когда ты сказал об истории партии, я вспомнил молодость. И малость расчувствовался.

— А что было в молодости? — невольно поинтересовался я.

— Ну, об этом в книгах во всяком случае не написано. Я ведь тоже хожу в кружок политграмоты и знаю, что там изучают.

Старик посидел немного молча и вдруг будто вспомнил что-то:

— Что положено, то и изучают, конечно. А революцию я видел собственными глазами, встречался с самим Сухэ-Батором…

— Вы партизан?

— Официального документа у меня нет. Но все же и мне довелось смотреть в дула винтовок гаминов и бароновцев{15}… Ну, сынок, пора уходить… — Старик нахлобучил шапку.

Меня заинтересовала фраза о событиях его молодости, и я попробовал еще немного задержать старика, послушать его разговоры о былом, но он заторопился.

— Поздно уже… Старуха, наверное, беспокоится, да еще мне надо зайти в два места. Я же вожу воду для восьмидесяти семей. Если мне заходить в гости в три-четыре юрты каждый день, и то потребуется добрых двадцать дней. Нипочем не успеешь, даже если взять отпуск. До конца праздника надо хотя бы мимоходом заглянуть к людям. У вас я задержался… За это время мог побывать в трех семьях…

Я достал из сундука, на который кивнул перед уходом дядя, коробку папирос, присоединил к ним от себя десять тугриков и преподнес в подарок старику.

— Неужели вы не расскажете мне о тех событиях? — сказал я старику при прощании.

— Расскажу. Но не сегодня, а потом.

Я уже присмотрелся к нему и понимал, что слово свое он сдержит.

— Когда же вы расскажете? — спросил я на всякий случай.

— Потом, потом. Я сам скажу когда.

И Жаама-гуай вышел из юрты.

С тех пор прошло довольно много времени. Потеплело, вскрылись реки, наступила весна. Жаама-гуай каждое утро привозил воду и, как и прежде, был скуп на слова. Я почти забыл про обещание старика. Но однажды утром, наполнив кадку, старик присел возле печки, набил трубку и, затянувшись несколько раз, проговорил:

— Кажется, я обещал рассказать тебе одну историю. Ты не забыл? И я помню. Завтра воскресенье, заходи к нам. — И старик растолковал мне, где он живет.

Назавтра я был в гостях у Жаама-гуая и за чашкой крепкого горячего чая слушал рассказ старика. Услышанная двадцать лет тому назад эта история до сих пор отчетливо сохранилась в моей памяти. Разумеется, я не смогу рассказать ее так, как рассказал в тот далекий день Жаама-гуай. Забылись отдельные имена, туманно вспоминаются те или иные детали. Однако я всегда считал своим долгом сохранить в памяти эту историю, чтобы поведать ее другим.

Жаама. Эта история может показаться тебе, сынок, легендой или сказкой. Ведь каково ваше поколение? Кажется, вы любите говорить о том, что «превращаете сказку в быль». Не правда ли? И это действительно так. Но случается, что и быль становится легендой. Так, сынок?

— Так, Жаама-гуай!

— Тогда ближе к делу. Слушай… Сам я родом из близких отсюда мест, из Лун сомона. В восемнадцатом году я поступил на воинскую службу вместо сына писаря Бат-Очира. Прельстился платой… Ну, прибыл в Ургу{16}, в Хужирбуланские{17} казармы. Не буду распространяться, каково было служить солдатом в те времена. Вы, молодые, грамотные, сами, наверное, об этом узнаете из книг. Не так уж долго прослужил я солдатом, как пришли гамины, они упразднили государство богдо-гэгэна, а солдат, нас было немного, разоружили. И выбросили из казармы вон, как выбрасывают клещей в золу.

Ну, в ту пору я не разбирался, что к чему и почему. Знал одно: наступили смутные времена. Но я радовался, что избавился от солдатской лямки, мог поехать домой и получить обещанную мне плату. Но вот мой родственник по матери, Шагдар, с которым я надеялся возвращаться вместе домой, решил остаться в Урге. Он был сиротой и кроме моей матери у него не было родственников. А на родственников, ты знаешь, всегда можно опереться, если нужда припрет… На воинской службе, — говорил Шагдар, — я только и разжился бамбуковым кнутом, к чему мне ехать в родные места, лучше остаться в столице, подзаработать хотя бы на еду. Что кнут служивого, что палка бродяги-монаха — все едино.

Я всячески уговаривал его:

— Поедем со мной. У тебя ничего нет, и у меня пусто за пазухой, хоть я и отслужил могущественному хану Богдо. Поедем!

Земляк отпирался:

— Все-таки у тебя есть старуха мать, и юрта, и кое-какая скотина.

«Раз уж человек что-то решил, его не уговоришь. Тем более Шагдара», — подумал я и уехал домой один. А летом и Шагдар возвратился в родные места. Приехал он в русской четырехколесной повозке с навесом. Я даже не знал об этом. Вдруг вечером он заявился к нам. Матери привез разноцветную материю, всякие сласти. Оказалось, он поступил чернорабочим в русскую фирму купца Гужинцо[1], а сейчас приехал сюда по торговым делам вместе с писарем фирмы Михлаем[2]. Он был неплохо одет, и конь под ним был неплохой. Писарь остался с повозкой в монастыре, а Шагдар, разузнав, где наше стойбище, прискакал к нам переночевать. Молодец!

Мать подоила овец и коз, похлопотала немного и улеглась спать.

Нам с приятелем хотелось поговорить на свободе, к тому же в юрте летней ночью было жарко. Мы решили спать на воздухе. Красиво было, знаешь как! В небе мигали бледные звезды. Дул прохладный ветерок. И даже комариный звон не портил красоты и тишины ночи. Ничто не мешало нашим разговорам. Изредка подходил стригунок моей старой гнедой кобылы. Она пала позапрошлый год в весеннюю бескормицу, а жеребенка мы с матерью выходили, сами поили молоком… Так вот, он узнавал меня по голосу, подходил к нам, всхрапывал и отбегал. А пахло от жеребенка полынью…

— Как животное привыкает к человеку! — сказал Шагдар.

— Я заменил ему мать… Он понимает каждое слово, даром что не умеет говорить…

— Слышал, что кобыла была из рода быстроногих скакунов. И жеребенок вырастет в доброго коня, — проговорил Шагдар.

Странные и грозные вести принес Шагдар из Урги. В России появилась партия красных, которые называют себя большевиками, и подняла великую смуту. Одни считают их смутьянами, другие — революционерами. Самый же главный большевик в России — Ленин, и вот эти большевики сбросили царя, прогоняют богачей, а беднякам дают землю и свободу. Слыхано ли такое? И еще говорил Шагдар, будто эта революция придет и в Монголию. Гамины боятся ее и вовсю свирепствуют: убивают, грабят и жгут.

Такие вести доходили до нас из Урги и раньше, мы жили не так уж и далеко. Для гамина убить человека — что плюнуть. Рассказы Шагдара о России радовали сердце, а вести из Урги наводили ужас.

— По слухам, Шагдар, эти проклятые гамины убивают не только монголов, но и людей с большим носом и глубоко сидящими глазами. Не попасть бы тебе в беду, разъезжая со своими русскими, — предостерег я его.

Шагдар полежал молча, затем ответил:

— В этом мире такие подневольные, как мы с тобой, вынуждены по чужому слову убивать друг друга. Те, кто в верхах, будь они с острым носом или с плоским, пусть далее безносые, поладят между собой. Вот у нашего купца Гужинцо кто самый закадычный приятель? Китайский купец. Счастливчик Заяат из Маймачена[3].

Шагдар умолк, послышалось его мерное дыхание. О многом хотелось расспросить приятеля, но я не стал его беспокоить. Пусть спокойно поспит. Неожиданно Шагдар повернулся, наклонился ко мне:

— Знаешь, тут у меня такое дело… Нет, скажу только: у купца Гужинцо есть две дочери. Старшая-то вся в отца, но младшая… Ладно, не буду болтать попусту. — И он повернулся на другой бок.

— Что ты прикусил язык, выкладывай! — сказал я, но в ответ донесся лишь храп Шагдара.

На следующий день утром мы на конях приехали в Лунский монастырь. Русский писарь давно поднялся и суетился возле повозки. Невысокий, круглоголовый, с бесцветными глазами, он, несмотря на жару, был одет в зеленый плащ и башмаки на резиновом ходу.

Увидев Шагдара, писарь что-то сердито пробурчал. Однако Шагдар как ни в чем не бывало принялся толкать повозку с монастырского двора.

Начался торг. Круглоголовый отлично говорил по-монгольски и отчаянно торговался, вертел в руках мои шкурки, браковал и откладывал их, наконец швырнул Шагдару. Тот подмигнул мне, связал шкурки и запихал в мешок.

— Что ты за них хочешь получить взамен? — спросил писарь.

— Сейчас погляжу. — Я приподнялся на цыпочках, оглядел разложенные товары. И вдруг увидел бинокль для одного глаза. Однажды, будучи в Хужир-булане, я как-то держал в руках бинокль, но он был для двух глаз. «Такая вещь приближает далекое и увеличивает близкое! Это как раз то, что нужно скотоводу и охотнику», — подумал я. Жаль, этот бинокль только для одного глаза. Я снял висевший на гвозде бинокль и взглянул в него. Лошади, которые паслись в долине Толы, сразу же будто приблизились. Они были передо мной как на ладони!

— Эй, купец, пожалуй, возьму вот это, — сказал я.

— За те шкурки тарбаганьих детенышей, что ли? — спросил писарь.

— Может, они были и детеныши, да только я и за три дня не съел их мяса и не обглодал костей. Так что отдаешь?

Писарь качал круглой головой и громко хохотал. Из глаз текли бесцветные, как его глаза, слезы. Потом он отобрал у меня бинокль и повесил его обратно. Однако я не сдавался.

— За такие шкурки тебе жалко стекла?

— Что ты сказал? — насмешливо переспросил писарь. — Да сколько бы ты за всю свою жизнь не настрелял тарбаганов, тебе не расплатиться за этот бинокль. Немецкий! Слышал про русско-германскую войну? Так вот это немецкий бинокль. Можешь взять сласти, иголки, нитки, материю… Бинокль не получишь!

Ну что ж, ладно. Однако вдруг Шагдар затеял с русским спор. Я не понял, о чем идет речь, только спорили они ожесточенно. Затем писарь махнул рукой, а Шагдар взял бинокль и протянул мне.

— Забирай эту штуку!

Я растерялся.

— Бери, бери. К стоимости твоих шкурок я обещал ему добавить свой годичный заработок.

— Да разве так можно?

— Забирай без лишних слов!

Я возвратился домой с биноклем. Рассказал обо всем матери. Та всполошилась. От отца у нас осталась единственная серебряная чашка. Ничего другого ценного не было в доме. Вдруг у меня родилась мысль. Вспомнил: Шагдар похвалил прошлой ночью моего жеребенка. Мать, конечно, ни в чем мне не перечила. Я забрал жеребенка, снова поехал к монастырю. У писаря с Шагдаром торговля была в разгаре. Я привязал своего коня и, ведя за собой жеребенка, подошел к Шагдару.

— Ну, к чему ты привел его? — недовольно спросил Шагдар. — Мужчине не пристало отдавать коня за товар.

Я всячески старался уговорить Шагдара. Он упрямо тряс головой, и тогда я привязал жеребенка к повозке.

— Счастливого пути, передавай привет землякам при встрече. Да, чуть не забыл! Ты так и не договорил вчера ночью… Смотри не спутайся с девкой чужих кровей! — И я вскочил на коня.

— Если бы знал, какой совет ты мне дашь, я бы тебе все рассказал… Та девушка очень хороший человек. Но ничего не поделаешь, поговорим в следующий раз.

— Шагдар! — позвал писарь.

— Постараюсь беречь и холить твой подарок. — И Шагдар распрощался со мной.

Говорили, что Шагдар и писарь торговали целый день, а вечером тронулись обратно, в Ургу. С того дня мы с Шагдаром долго не встречались…

Автор. Ах, как хорош лес в щедрую осеннюю пору! К северу от Урги есть падь Хандгайта, поросшая березой, кедром, сосной и пихтой. Там протекает прозрачный ручеек, в изобилии растут орехи, ягоды, грибы. Семья Кузнецова — Гужинцо каждую осень выезжала в Хандгайту, раскидывала палатки и несколько дней проводила здесь, запасая на зиму грибы, орехи, смородину, бруснику. Так было и в этом году.

Возле ручья разбили две синие палатки. В одной расположился купец с женой и двумя дочерьми, в другой, маленькой, обветшалой, — слуги Шагдар и Ванька. На рассвете, раньше всех, просыпалась жена купца. Голубоглазая, высокая и ладная, начавшая только с недавних пор полнеть, но еще ловкая, подвижная, она будила Ваньку, шестнадцатилетнего сироту, сына повара, много лет проработавшего у Кузнецовых. У Ваньки были соломенно-желтые волосы, за что все окрестные монголы, начиная с Шагдара, звали парня Шарху, что означало: Рыжий парень. Ваньке нравилось его монгольское прозвище. Помогая отцу при его жизни, паренек и сам научился превосходно управляться на кухне. Был он скромным, старательным. То ли из-за этого, то ли из чувства сострадания, но все русские и монголы хорошо относились к нему.

После Шарху поднимался Шагдар. Он проверял лошадей, помогал возившемуся у очага пареньку готовить утренний чай, притаскивал хворост. Перебирал собранные накануне орехи и ягоды. В одном из двух больших котлов, установленных на трех камнях, кипятили чай, готовили еду, в другом варили варенье, поджаривали орешки.

С восходом солнца вскакивали девушки и, прихватив мыло и полотенца, бежали к ручью за деревьями. Оттуда доносились визг и смех: девушки, раздевшись почти донага, плескались в воде. На следующий после приезда день Шагдар, тащивший сухие ветки, случайно увидел купальщиц и, смутившись, потихоньку обошел это место, прячась за кустарником…

Последним вставал хозяин. С взлохмаченными волосами, почесывая бороду, он в одном исподнем выходил из палатки и скрывался за кустами, оставляя голыми пятками следы в росистой траве. Вернувшись, кричал:

— Ванька! А Ванька!

И тот торопился в палатку с бутылкой и граненым стаканом в руках.

Хозяйка с дочерьми и Шагдар, позвякивая ведрами, уходили в лес за грибами и ягодами. Хозяин и Ванька оставались в палатке. Ванька варил варенье, нанизывал на нитки грибы для просушки. Хозяин несколько раз в день кликал Ваньку, и тот каждый раз спешил к нему с бутылкой и стаканом. Занятый круглый год торговыми делами, Кузнецов позволял себе в эти дни отдохнуть: пил водку, бесцельно слонялся вокруг палаток, мурлыча песни, или валялся в постели.

Так промелькнуло несколько дней. Как-то утром, когда снова раздался крик: «Ванька!» — тот поспешил в палатку уже не с бутылкой, как обычно, а с ковшиком. Послышались проклятия хозяина, и из палатки вылетел ковшик, а за ним и Ванька. Между супругами разгорелась перепалка. Затем ссора утихла и раздался голос хозяйки:

— Ванька, принеси снова!

Ванька, подняв ковш, лежавший возле куста, наполнил его каким-то соком, приготовленным еще в городе, и поспешил на зов хозяйки. На этот раз все обошлось, и он спокойно вышел из палатки.

Шагдар в первый раз приехал сюда с хозяевами и толком не понял, что к чему. Однако он уразумел, что гнев хозяина прошел, и решил попробовать незнакомый напиток. И сразу же стал отплевываться! Во рту было нестерпимо солоно. Глядя на морщившегося Шагдара, Ванька расхохотался:

— Да ведь это рассол… Его пьют с похмелья!

Шагдару было невдомек, что раз хозяину вместо водки дают рассол, значит, семья собирается в город. Хозяйка теперь оставалась с мужем, и по ягоды девушки шли одни. Хозяйка хлопотала около мужа, поила рассолом и старалась ублажить чем-нибудь повкуснее. Через день-два обросший, с потухшим взглядом обычно живых глаз хозяин отдавал приказ грузить на одну повозку тяжелые мешки, кастрюли, подушки, на другую — палатки и постели, и все трогались в путь.

Так случилось и в нынешнем году.

Утром жена оставила купца без хмельного и не отходила от него ни на шаг. В этот день все отдыхали и собрались выпить чаю в маленькой палатке.

Русские наслаждались чаем с вареньем, хвалили его вкус, особенный на свежем воздухе, в прохладное осеннее утро. Шагдар же не мог привыкнуть к приторному напитку с ягодами, отбивавшими полынный аромат чая. Он мечтал о чашечке крепкого, густого чая с молоком, сдобренного топленым маслом.

Чай пили все вместе. Во главе стола сидела хозяйка, по обе ее стороны дочери, рядом с младшей, Катей, — Шагдар, возле старшей — Ванька.

Обе девушки были в одинаковых пестрых сарафанах и белых кофточках, но никто бы не догадался, что они родные сестры. Старшая, Лена, была вылитый отец. Приземистая, с низким лбом и хитрыми цыганскими глазами, курносая, короткопалая, со спутанными кудряшками.

Младшая походила на мать. Стройная, рослая, с большими синими глазами и чистым лицом. Двигалась она легко, будто скользила по земле.

Чай, глоток за глотком, согревал Шагдара. Необъяснимым теплом веяло и от сидевшей рядом девушки. За чаепитием обсуждали предстоящий отъезд.

— Придется как-то продержать этого окаянного без водки и завтра же сниматься отсюда, — заключила хозяйка и приказала Ваньке нажарить на обед грибов.

— Хозяин не любит жареных грибов, — заметил Ванька.

Хозяйка усмехнулась:

— Сегодня ему не до еды будет. Приготовим на свой вкус. А ему пожарим рыбы, если Шагдар с Катей чего-нибудь наловят…

После чая Шагдар и Катя собрались на рыбалку. Ручеек, сбегая с горы, сливался в начале пади с речкой Сельбой. Катя каждый год перед отъездом ловила там рыбу, и ее жарили на обед.

— Лена, ты не пойдешь с нами? — спросила Катя.

— Нет, полежу отдохну… Да и не хочу мешать вам с Хар-батором! — насмешливо ответила сестра.

Когда Шагдар поступил на работу, купец Гужинцо, узнав, что он был солдатом, стал называть его Хар-батором, то есть Черным богатырем. Постепенно это прозвище прижилось среди домочадцев и служащих купца. Сначала слово «хар» резало Шагдару слух, зато «батор» льстило его самолюбию. В конце концов Шагдар привык к прозвищу и иногда даже не откликался на свое настоящее имя.

Когда Катя с Шагдаром вышли из палатки с удочками в руках, к ним подбежал резвившийся на берегу ручья жеребенок, положил морду Кате на плечо и шаловливо взбрыкнул. Потом он принялся обнюхивать ведерко в руках Кати. Девушка, покачивая ведром, ласково говорила, мешая русские и монгольские слова:

— Да нет тут ничего, байхгуй… понимаешь, нет?

Жеребенок понурил голову и поплелся вслед за молодыми людьми.

Остановившись в тени одинокого дерева, росшего на берегу речки, Катя насадила на крючок червяка, забросила леску и протянула удочку Шагдару:

— Держи, Хар-батор, подсекай, как только запляшет поплавок.

А сама пустилась бегать с жеребенком наперегонки.

Шагдар старательно глядел на поплавок. Ему показалось, что тот запрыгал, и Шагдар резко выдернул удилище из воды, но не рассчитал, и оно, ударившись позади о землю, переломилось.

Подбежала Катя.

— Что ты наделал!

— Подумаешь, — небрежно кинул в ответ Шагдар. — Таких сколько угодно срезать можно.

— Это — любимое удилище отца! Придется сказать, что я его сломала, не то…

— Спасибо, Катя. Но тебе тоже попадет.

— Все же не так, как тебе. Да ладно, хватит об этом. Разве здесь поймаешь рыбу? Посидим немного и пойдем обратно, — сказала девушка и, подойдя к дереву, опустилась под ним на землю.

— Зачем же мы пошли сюда, если здесь не бывает рыбы?

Катя ничего не ответила. Покусывая сорванную травинку, она легла, устремив взгляд в небо, но время от времени посматривая в сторону Шагдара. Глаза у нее были такие синие, будто впитали в себя всю синеву неба! Встречаясь с ними взглядом, Шагдар всякий раз смущался и радовался.

— Ты хорошая! — неожиданно для себя сказал парень.

— Чем же?

— Всем!

— Таких людей нет на свете. У меня наверняка найдутся недостатки.

— У тебя только один недостаток…

— Какой?

— Ты не любишь меня.

— Странный ты! Ведь я сказала, что люблю. Мало того, поверила твоим словам и готова бросить ради тебя мать, отца, отказаться от своей веры и обычаев.

— А зачем ты стояла с тем усатым?

Молодые люди укрывались в тени деревьев, но в безветренный день процеженные сквозь неподвижные ветви лучи солнца припекали их даже там.

— Пойми, что я люблю тебя. С кем бы я ни встречалась, ты не должен беспокоиться.

— Легко сказать!

— Да, это так. А тот усатый… Придет время, и я открою тебе всю правду…

Девушка, приподнявшись, обняла Шагдара.

— Зря ты беспокоишься… Нам нужно думать друг о друге. Рано или поздно придется принять решение. Что тогда?

Это был самый сложный для Шагдара вопрос. Действительно, что тогда? Шагдар не раз думал об этом. Иногда ему казалось: все обойдется. Он готов был расшибить лоб, кланяясь перед Гужинцо и его женой, чтобы они согласились выдать за него дочь. По ночам, когда Шагдар лежал в постели и обдумывал близкие и далекие события своей жизни, все казалось исполнимым. Днем же, увидев свирепое лицо Гужинцо, услышав его грозный голос, он боялся и думать о Кате…

Сейчас, когда девушка обняла его, он был не в силах сдержать своих чувств и прижался щекой к ее лицу. Забыв обо всем на свете, думал: будь что будет…

Острый запах осенних цветов, листьев, трав и мхов, смешиваясь с ароматом девичьего тела, кружил голову, в груди вздымалась горячая волна, быстрее стучало сердце.

…В памяти Шагдара сохранился сверкающий солнцем прозрачный день, рука Кати, вцепившаяся в траву, пристальный взгляд ее синих глаз…

Из реки выскочил жеребенок. Катя потянулась к корзинке, и он подбежал, взял губами с ладони два кусочка сахара, роняя слюну, схрумкал их и тут же, задрав хвост и перебирая тонкими ногами, поскакал прочь, бросаясь из стороны в сторону.

— Теперь ты веришь, что я тебя люблю? — прошептала Катя, прижимаясь разрумянившейся щекой к груди Шагдара.

Шагдар молчал. Вокруг было тихо, казалось, природа замерла, вместе с Катей ожидая его ответа.

— Не знаю, как во всем мире, но в Монголии сегодня нет человека счастливее меня, — медленно проговорил Шагдар.

— И меня тоже. Счастье… Не знаю, чем оно обернется завтра. Помнишь, возвратившись летом из поездки в село, ты подарил мне этого жеребенка? Знаешь, что сказал отец? «У Хар-батора нет ничего, кроме этого жеребенка, а он подарил его моей дочери. Может, этот оборванец имеет какие-то виды на тебя?» — и нехорошо засмеялся. Меня передернуло от этих слов, от его смеха… Захотелось вступиться за тебя, пожалеть… С этого и пошло… Вот так я и полюбила тебя.

— Твои родители, конечно, никогда не согласятся на наш брак.

— Какое там!.. Если что-нибудь прознают, добром не кончится.

— Что же нам делать?

— Ума не приложу.

Сколько они ни ломали голову, так ничего не могли придумать ни в этот день, ни в последующие.

Жаама. После Шагдар рассказал мне о своей любви к Кате. Э, что тут поделаешь! Катя была чужого рода, другой веры и обычаев. Осенью в городе Катя по вечерам встречалась то с одним, то с другим русским. Иногда она брала с собой Шагдара, оставляла его на углу улицы, а сама скрывалась во дворе. Или же, бывало, совала случайным русским прохожим в карман записки. Шагдар терзался ревностью. На его упреки девушка отвечала:

— Все объясню, когда можно будет.

Кто знает, сколько времени так продолжалось бы, но той осенью произошли события, переменившие всю жизнь молодых людей.

Писарь Михлай, ездивший летом вместе с Шагдаром торговать в Лун сомоне, посватался к старшей дочери купца. Конечно, он предпочел бы посвататься к младшей. Но он был намного старше ее. А главное, знал, что основной наследницей купца будет старшая дочь. И еще: с недавних пор Лена открыто льнула к нему.

Однажды хозяин в разговоре с Михлаем, намеренно ли или случайно, обронил: «Что-то засиделись мои девки. Залежались, как ненужный товар! За младшую я, правда, не беспокоюсь, такой девке всегда найдется пара. Но прежде старшей замуж ее не отдам». Михлай понял намек. Хитрая был бестия.

Автор. У купца Кузнецова гуляла свадьба. В центре стола сидел жених. Его глаза были такими же тусклыми, как всегда, зато свежевыбритый череп сверкал всякий раз, когда он поводил головой из стороны в сторону. Похоже, Лена совсем не захмелела, только бледное лицо ее стало еще бледнее. Из-под белоснежной фаты змеились черные косы. Взгляд невесты то и дело останавливался на крупной фигуре нового управляющего отделением отцовской фирмы Алексеева, но никто, кроме самого Алексеева, этого не замечал. Гости уже были сильно пьяны.

Кузнецов, склонив лохматую голову и подперев щеки ладонями, мычал что-то себе под нос. У раскрасневшейся хозяйки огнем полыхало лицо, казалось: дотронься — обожжешься. Поп мирно дремал, уронив голову в тарелку с обглоданными костями. В конце стола старики со старухами вразнобой затягивали песню, сбивались и начинали снова. Молодежь заняла центр просторной комнаты и лихо отплясывала.

Молоденький гармонист, дугой выгибая меха, быстро перебирал пальцами кнопки гармони. Безучастное лицо его выражало полное равнодушие. Трудно было представить себе, что лицо и руки принадлежат одному человеку. Лишь когда какой-нибудь парень или девушка подносили музыканту рюмку и вилку с закуской, глаза его оживали.

Время от времени кто-нибудь из молодежи выпаливал частушку. В ответ гости разражались хохотом и топали ногами. В левом углу в конце стола, обмахивая потное лицо бамбуковым веером, сидел китаец Счастливчик Заяат. С самого начала застолья с его лица не сходила гримаса улыбки. Он к месту и не к месту кланялся, как заводная кукла.

Рядом с китайцем сидели двое русских. Один из них — пожилой и худощавый Насонов, секретарь бывшего русского консульства, другой — Алексеев, приехавший летом неизвестно откуда в Ургу и приглянувшийся Кузнецову.

Великану Алексееву с громадными, как лопаты, руками было лет сорок. Среди русских в Урге ходила молва, что он служил в царской гвардии, имел чин капитана. И действительно, глядя на его громоздкую, но отличной выправки фигуру, мелькала мысль: да, он прошел воинскую выучку. Однако перед Кузнецовым огромный Алексеев сгибался в три погибели, будто у него не было костей.

Он, видимо, беседовал с Насоновым о чем-то важном, потому что при первом же приближении кого-нибудь из гостей они прерывали разговор, брались за стаканы и начинали дымить папиросами. На сидевшего рядом китайца собеседники не обращали ни малейшего внимания. Откуда им было знать, что в молодости Заяат был владельцем японской фирмы на русском Дальнем Востоке и теперь носил личину китайского торговца лишь как прикрытие.

— Позднее обещали сообщить, не прибудет ли и сам атаман Семенов… Может быть, дивизия Романа Федоровича… — заплетающимся языком говорил Алексеев Насонову. «Не знающий» русского Заяат внимательно слушал. Подтверждалось сообщение прибывшего из Харбина представителя высших японских кругов о том, что зимой ожидается вторжение в Монголию русских белогвардейцев.

Тем временем в правом углу оживленно переговаривались трое собеседников. Всякий раз, когда шум пирушки стихал, они понижали голос. Один из них был слугой Кузнецова, двое других работали в местной русской типографии. Они выглядели веселыми участниками застолья, и никому, наверное, не пришло и в голову, что эти люди устроили на свадьбе тайную сходку. Они тоже говорили об угрозе вторжения белогвардейцев, о ней их предупредил побывавший здесь весной представитель сибирских большевиков, обсуждали пути доставки сведений в Иркутск и установления связей с монгольскими революционерами, работавшими в окрестностях Кяхты. Младшая дочь купца, его любимица Катя, изредка подходила к этим троим, чтобы переменить тарелки с закусками, и перекидывалась с ними шутками.

Шагдар, сидя в комнате для прислуги, слышал Катин смех, видел, как она весело переговаривается со своими собеседниками, и кусок не лез ему в горло. Уже несколько раз Шагдар пытался привлечь внимание девушки, но тщетно: она, словно слепая, не замечала Шагдара! Когда самый молодой из троих что-то зашептал ей на ухо, а она склонилась к нему, Шагдар еле сдержал себя. Но разве мог он выйти к гостям? Шагдар растерянно озирался. Что делать?

«Недавно, когда я в амбаре наигрывал на флейте, Гужинцо с интересом прислушивался, — подумал он. — Войду-ка я с флейтой в комнату, чтобы Катя обратила на меня внимание… Из-за этих своих знакомых она совсем меня забросила».

Прихватив из каморки флейту, Шагдар вошел в гостиную.

— Мне, ничтожному слуге богатого купца, хочется сыграть песню на хозяйской свадьбе. Разрешите? — громко сказал он.

Кузнецов по-прежнему сидел, подперев голову руками, и уныло тянул песню. Гости, не знавшие монгольского языка, вопрошающе смотрели на тех, кто понимал по-монгольски.

Шагдар взглянул на Катю, и девушка ответила ему одобрительным взглядом синих глаз. Трое русских умолкли и тоже дружески смотрели на него.

Шагдар заиграл. Тут вскочил сидевший поблизости от хозяина Алексеев и сердито закричал:

— Прекрати!

Звуки флейты прервались…

— Поганый оборванец… Ты что, спятил, что ли? — продолжал кричать Алексеев, которому хмель ударил в голову. Не обращая внимания на Насонова, дергавшего его за рукав, он порывался сказать еще что-то. Но грозный окрик хозяина остановил его.

— А ты кто такой? — повернувшись к Алексееву, в ярости завопил купец. — Какое тебе дело, как угождает мне мой собственный слуга?

Гости испуганно умолкли, в комнате воцарилась тишина. Только какой-то глухой старик, не поняв, в чем дело, возил ножом по тарелке, пытаясь разрезать огурец.

Алексеев, опершись сжатыми кулаками о стол и выпятив грудь, приблизил лицо к Кузнецову и прошипел:

— Ах, простите, действительно, кто я такой… Я думал, что ваша дочка тайком от вас водит шашни с этим грязным медведем, но, видимо, ошибся. Оказывается, вы сами стелете им простыни!

Кузнецов побледнел, узкие черные глаза его вспыхнули. Он схватил стакан и запустил им в Алексеева. Тот увернулся, и стакан со звоном разбился, ударившись о стену. На Алексеева и Насонова полетели осколки стекла, брызги вина.

Лицо, глаза, даже руки Алексеева стали красными.

— Я тебя! Я тебя! — Он заскрипел зубами. — Ты, купчишка, поднял руку на российского дворянина, на офицера гвардии государя императора!..

Насонов потянул его и усадил на место. Алексеев опомнился и замолчал, озираясь по сторонам. Кровь отхлынула от лица, руки мелко задрожали.

Между тем Кузнецов распалился еще больше:

— Подумаешь, аристократы! Продали большевикам Россию, а сами только и умеют, что лизать купцу задницу… Убирайтесь! Проваливайте все! — закричал он на гостей, которые в страхе и так уже начали расходиться.

Кузнецов повернулся к зятю.

— Забирай жену и отправляйтесь в постель!

Затем набросился на оказавшуюся рядом хозяйку:

— Посади свое отродье, эту Катьку, в комнату и запри! Посмей только выпустить! Шагдара немедленно рассчитай! Пусть только покажется мне на глаза! — И он, пошатываясь, побрел в спальню. Жена последовала за ним и долго еще утихомиривала мужа. Тот упирался, извергал ругательства и наконец заснул, пообещав убить всех завтра, едва взойдет солнце.

В доме надеялись, что утром, отрезвев, он поостынет, но напрасно. Он по-прежнему грозил всем расправой, а завидев Шагдара, пришедшего за расчетом, заорал: «Убью паршивца!» — и попытался броситься на него с топором.

Жаама. Шагдара изгнали из дома купца Гужинцо, он поселился у одного своего земляка ламы и стал работать чернорабочим в таможне. Одним словом, не пропал с голоду. Одно было тяжело: он не мог повидаться с любимой, не знал, как с ней встретиться. Выгнав Шагдара, отец Кати несколько дней продержал ее под замком и выпустил. Но теперь он был настороже и не спускал с дочери глаз.

Катя не пыталась встретиться с Шагдаром, внешне была спокойна и беспечна, и отец стал забывать брошенные Алексеевым слова. Успокаивал и зять Николай, которому было поручено приглядывать за Катей.

В один из зимних морозных дней гамины, как тараканы, попрятавшиеся от холодов по закоулкам глинобитных домишек и фанз, внезапно вылезли из своих щелей и закишели, перебраниваясь, крича что-то на своем диковинном языке. С севера, с гор время от времени доносился гул орудий. Рвались снаряды, разбрасывая комья земли, перемешанные со снегом. В городе поднялся переполох. Той же ночью гамины исчезли, а назавтра в Ургу вступили бароновцы.

Автор. Гвардейский капитан Алексеев, только что назначенный заместителем начальника контрразведки Азиатской кавалерийской дивизии под командованием барона Унгерна фон Штернберга, кончил писать доклад командованию и, потягиваясь, поднялся из-за стола.

Уже давно настало утро, но тусклое зимнее солнце едва показалось из-за горизонта. Солнечные лучи квадратными пятнами падали на пол через окно. Алексеев легкими шагами расхаживал взад и вперед по мягкому ковру. Он перебрал в памяти написанное и остался доволен, что ничего не забыл.

Когда при вступлении унгерновцев в Ургу управляющий одним из отделений фирмы купца Гужинцо вышел из дома Насоновых в парадной гвардейской форме, при орденах, встречные прохожие, русские и монголы, с удивлением взирали на него и уступали дорогу. Алексеев направился прямо к дому, где временно разместился штаб барона, но караульный не впустил его. Тут из штаба вышел полковник Сипайло, правая рука Унгерна. Он радушно обнял пришедшего и повел его за собой к командующему.

Барон принял Алексеева в комнате с низким потолком. Как всякий военачальник, одержавший победу, будь она маленькая или большая, высокий сухопарый барон Унгерн, одетый в ловко пригнанную походную форму, был в приподнятом настроении. Завидев Алексеева, он крупными шагами подошел к нему, обнял и приложил к его щеке свою щеку, поросшую жидкой рыжей бородой.

— Благодарю, господин капитан! Ваши сведения пригодились мне! — громко сказал он.

— Рад стараться, ваше превосходительство! — щелкнул каблуками Алексеев.

Барон благосклонно кивнул. Но мгновенно выражение лица его изменилось, исчезла доброжелательность, приветливый взгляд стал жестким, подозрительным. Окружающие не зря боялись этого взгляда, он обдавал холодом даже самых преданных барону людей.

— Прискорбно, капитан, что вы не смогли захватить документы разведки гаминов, — сказал барон.

— Виноват, ваше превосходительство. Важнейшие документы исчезли в самый последний момент. Не иначе как гаминовские разведчики продали их кому-то…

— Ваша догадка верна, это хорошо… Опередив нас, документы купил у чиновников Управления китайского наместника купец Заяат из Маймачена. Причем по приказу сверху! Атаман Семенов дал согласие на выкуп документов у этого человека с возмещением понесенных им расходов и ущерба. Займитесь этим делом. И прежде всего изучите все, что касается действий революционеров в Урге, и представьте доклад! — приказал барон.

После полудня Алексеев в сопровождении нескольких казаков появился в Маймачене в конторе Заяата. Торговец встретил его с поклоном и, приветствуя по-китайски, пригласил в комнату. Едва Алексеев вместе с переводчиком переступил порог комнаты, как Заяат на чистейшем русском языке сказал:

— Этот молодой человек может обождать вас во дворе. Если вы будете снисходительны к моему русскому языку, нам было бы лучше обойтись без переводчика.

Алексеев, будто оглушенный обухом, заморгал глазами и пролепетал:

— Оказывается, вы прекрасно владеете русским языком?

Он лихорадочно старался припомнить, что говорил в присутствии этой продувной бестии. Что?

Сумма, запрошенная Заяатом, намного превышала ту, что предполагал заплатить ему Алексеев, и капитан был вынужден задержаться до возвращения казака, посланного к барону. Заяат, смекнув, в чем дело, пригласил гостя к столу. За столом купец сам прислуживал ему, пересыпая беседу русскими поговорками и пословицами. «Видно, что птица большого полета! — подумал Алексеев. — Раз атаман Семенов знает его, несомненно этот купец, владеющий русским языком, японский разведчик. По всей вероятности, во время русско-японской войны он находился в окрестностях Порт-Артура. Наверное, служил в какой-нибудь китайской харчевне в Порт-Артуре или где-нибудь поблизости от него. Делая вид, что не понимает по-русски, подслушивал разговоры наших подвыпивших солдат и офицеров и узнал много военных секретов. А теперь тут подвизается… Каналья!»

Подоспел ускакавший к барону казак и вручил Алексееву сложенный вчетверо клочок бумаги. На ней было написано три слова: «Денег не жалеть». Вскоре самые секретные документы китайского наместничества перекочевали в кожаную казацкую сумку, а затем заняли место в сейфе, ключи от которого находились у Алексеева и его непосредственного начальника полковника Сипайло. Взамен Заяат получил немало награбленных Семеновым и Унгерном долларов, фунтов и царских золотых десяток, а также деньги и товары нескольких китайских магазинов, разграбленных унгерновцами.

Алексеев допоздна засиделся, разбирая документы и донесения гаминовских шпионов, провокаторов, осведомителей, знакомясь со списками и прочими сведениями о монгольских и русских революционерах в Урге. Затем приступил к составлению доклада. Прежде всего подготовил список подлежащих немедленному аресту революционеров и евреев. В числе первых значилось: «Екатерина Кузнецова». Алексеев с особым удовольствием написал это имя. Он зачислил бы в список и самого Кузнецова, публично оскорбившего его, но пока поостерегся. Купец от имени русских граждан встречал войска барона Унгерна возле здания русского консульства, и барон при всех обнял и расцеловал его. А узнав, что купец всю жизнь прожил в Монголии, назначил его и Насонова своими советниками по гражданским делам.

Спустя несколько дней составленный Алексеевым список материализовался в трупы, висящие на скрипучих, наскоро сколоченных виселицах. По вечерам в городе хлопали выстрелы, раздавались крики пьяных белогвардейцев и пронзительные женские вопли. Это тешилась Азиатская дивизия. А на рассвете гремели винтовочные залпы, унгерновцы проводили расстрелы.

Жаама. В то время я жил в Урге. Были такие глупцы и легковерные, которые думали: Унгерн спасет от гаминов. Да вскоре поняли, как все это называется… Это называется: попасть из волчьей глотки в лапы к тигру!

Иногда я ходил к земляку ламе и встречал у него Шагдара. Когда я спрашивал его про ту русскую девушку, Шагдар со вздохом отвечал, что не видел ее несколько месяцев. И умолкал. Прошло немного времени после вступления барона в город, и я решил подобру-поздорову вернуться поскорей домой и зашел к ламе, чтобы повидаться с Шагдаром. Я прождал до вечера и уже собирался уходить, когда залаяла собака и появился Шагдар. Он был бледен, глаза смотрели безжизненно. Завидев меня, Шагдар сказал:

— Арестована Катя… Арестовали бароновцы, — и замолчал.

Я спросил:

— Это точно? Кто тебе сказал?

— Приходил Шарху, повар Ванька, — чуть слышно прошептал он.

Автор. Советник по гражданским делам Кузнецов лично и через Алексеева несколько раз приглашал барона Унгерна в гости, и вот однажды барон, которому прискучила солдатская похлебка, решил отведать домашней снеди и развлечься. Барон слышал, что дочь Кузнецова Катя арестована и уже несколько дней находится в контрразведке, но не придал этому особого значения. Мало ли что может выкинуть легкомысленная девица! Любезничала, наверное, с кем-нибудь и попала в историю. Этот капитан Алексеев, чтобы выслужиться, готов зачислить в революционеры не только чужую девицу, но и отца родного. Барон решил воспользоваться положением, в которое попала девушка, и взять в оборот непокладистого Кузнецова, заставить его раскошелиться.

Потрепанный бароновский «фиат», изрыгая клубы дыма и распугивая любопытных, въехал в ворота кузнецовского двора.

Кузнецов с супругой и его зять Николай Иванович с женой, встретив барона и Алексеева, усадили их за стол, уставленный жареными и вареными яствами, всевозможными соленьями, вареньями, винами и напитками. Потчевать высоких гостей они умели!

Унгерн, ожидая, когда купец начнет просить за дочь, а мать лить слезы, обдумывал, как лучше уклониться от неприятного разговора, но хозяева не касались этой темы.

— Что поделаешь, жить здесь трудно. Но мы притерпелись, — говорил Кузнецов, двигая крепким подбородком и с треском разгрызая куриную косточку, — Да, притерпелись. Конечно, вспоминаем родную Русь, но человек ко всему привыкает. И хоть обретаемся среди дикарей, а на жизнь себе зарабатываем и кое-какое состояние имеем.

Старшая дочь Кузнецова подносила одно блюдо за другим. Еда была жирная, но барон, забывший вкус домашней пищи, не пропускал ни одной перемены. Кипящий самовар посреди стола, тюлевые шторы на окнах, сундуки и столики, покрытые коврами и пестрыми покрывалами, граммофон с большой трубой, развешанное на стене оружие — все это приятно напоминало барону российское захолустье и позволяло забыть о том, что суровая судьба заставляет его рыскать по Центральной Азии. Все окружавшее его в тот вечер вселяло надежду, что настанет время, когда барон окажется не в столице далекой Монголии, а в каком-нибудь подмосковном городке, готовясь наутро двинуться со своим воинством на белокаменную.

Однако и за столом барон не забывал о главной цели своего визита — разузнать о капиталах купца. Он умело направлял разговор, что было нетрудно, так как хозяин захмелел. Чавкая, Кузнецов говорил:

— Если насчет торговли, то скажу так. Ежели будет здесь что продавать, так найдется и что покупать. Я, главное, интересуюсь пушниной и шерстью. Ну, это знает и Алексеев. — И он ткнул в сторону бывшего управляющего вилкой. По прежней хозяйской привычке купец относился к Алексееву без всякого почтения.

Слова Кузнецова будто ударили капитана, который до этого важно восседал за столом в новенькой форме, увешанной орденами, и тешился мыслью, что сумел показать, кто он такой.

«Ну, погоди, ты еще поползаешь у меня в ногах», — злобно подумал Алексеев. А Кузнецов продолжал громко, напористо:

— Нашу фирму знают в Великобритании, в Соединенных Штатах. И пушным фирмам Японии она известна. Совсем недавно приезжал купец из Шанхая и закупил немалую партию собольих шкурок.

Барон молча кивал, попивая чай с вареньем. Жена Кузнецова, Николай Иванович, Лена не промолвили в тот вечер ни слова. Не их уровня был разговор!

Барон, приметив, что Лена не сводит глаз с Алексеева, подумал: «Распутные бабенки всегда обожали гвардейцев!»

После чаепития гости стали собираться. Кузнецов так и не завел разговора о дочери. Барон был в недоумении. Верно, жена Кузнецова как будто и порывалась что-то сказать барону или подойти к нему, но в конце концов не решилась.

«Фиат» зафыркал, затрещал, потом взревел и, осветив фарами кузнецовский двор, укатил. Хозяева с зятем и дочкой остались стоять у ворот. Жена зло взглянула на мужа и, не вытерпев, зарыдала:

— Где твое обещание поговорить о дочери, попросить!.. Что ты за отец, у тебя не сердце, а камень!

— Тише! Ничего ты не понимаешь, дура! — зло заорал купец. — Зачем же я весь вечер беседовал с бароном о торговле да о прибылях? Просто так просить у них отпустить дочь — это все одно, что уговаривать волка вернуть проглоченную овечку. Я знаю таких. Надо дать им понять, что их ждет взамен, только тогда можно еще надеяться увидеть ее. — Он смягчился и, положив руку на плечо жены, сказал: — Насонов говорит, наша Катя замешана в очень серьезном деле.

В это время сидевшие на заднем сиденье «фиата» барон и Алексеев тоже говорили о Кате.

— Если девицу отпустить, немного припугнув, у этого торговца, кажется, можно будет кое-что выкачать, — с зевком проговорил барон, разморенный вином и сытной едой.

Наклонившись к нему, Алексеев возразил:

— Я думаю, этого не стоит делать. Завтра я закончу дознание и доложу вам. Опасная особа, очень опасная… Я давно знал о ее связях с красными, но не подозревал, что она так глубоко погрязла в их делах. Ее имя значится одним из первых в секретных гаминовских списках.

— Ну, если говорить о гаминовских списках, то, вероятно, имя Богдо-хана стояло бы еще выше, — усмехнулся барон.

— Не спорю… Но девица действительно опасна. Сама ни в чем не сознается, однако по донесениям наших осведомителей…

— Твои осведомители, если понадобится, засвидетельствуют, что и я большевик.

— Никак нет, ваше превосходительство! Мы схватили эту девицу в тот самый момент, когда она тайно совещалась с несколькими типографскими рабочими. Были изъяты и портрет вожака этих большевиков, и листовки с его речами.

— С речами Ленина?

— Так точно, ваше превосходительство!

Барон замолчал. Он сидел неподвижно, прикрыв глаза, и трудно было понять, то ли он дремлет, то ли размышляет. Неожиданно, не открывая глаз, он чуть повернулся к Алексееву:

— Тебе приходилось жить у Кузнецовых… Как ты полагаешь, сколько у него капиталов?

— Наверняка не меньше ста тысяч долларов…

Барон как будто очнулся, показалось, что у него блеснули глаза.

— В таком случае… Делай свое дело. Имущество реквизируем…

Жаама. Позже Шагдар узнал, какие муки прошла Катя в бароновских застенках. Зверские были допросы… Прослышав о ее аресте, он был бессилен чем-нибудь ей помочь. Только время от времени расспрашивал о Кате повара Ваньку. Но тот и сам толком ничего не знал.

Ванька и Шагдар встречались в условленном месте. Поговорив немного о Кате, расходились. То, что после свадьбы сестры девушка, вроде бы опасаясь отцовского гнева, стала избегать Шагдара, обижало парня. Ранило! Но когда Катю арестовали, он забыл о своих обидах. Лишь бы ее благополучно выпустили, а как Катя будет относиться к Шагдару, не важно. Однажды Шагдар не утерпел и поделился своими переживаниями с Ванькой-поваром. Тот сказал ему:

— Тебе грех обижаться на Катю. Она все время расспрашивала о тебе, плакала. Помнишь, я несколько раз приходил к тебе на таможню. Думаешь, только по своему желанию? Нет. Это Катя меня посылала. Она же, бедняжка, без памяти тебя любила.

— Но почему же она не встретилась со мной хотя бы раз?

— Я тоже спрашивал ее об этом. Ведь когда я ходил к тебе на таможню, она иногда потихоньку кралась за мной следом и из укромного места наблюдала за нами. Приходила на тебя посмотреть. Однажды я заметил это и стал донимать ее вопросами: «Почему ты сама не хочешь встретиться с ним?» Она мне ответила: «До поры до времени мне нельзя встречаться с Шагдаром. Если отец узнает, запрет меня дома или отошлет в степь. А здесь у меня поручение, важное из важных! Чтобы выполнить его, оправдать доверие, я должна быть на свободе, быть в Урге. Сделаю, что поручено, сбудется и наша с Шагдаром надежда. Недалеко это время. Ради революции нужно отложить личные дела». Я не понял, что это такое — «революция». Но думаю, как-то она связана с тем, что Катя очутилась в тюрьме. — Так говорил Ванька.

Однажды, встретившись с Шагдаром, Ванька рассказал, что бароновцы описали все хозяйское добро и опечатали дом. Хозяина сняли с должности советника, ему запретили входить в свой дом, и теперь он ютился в пристройке. В другой раз Ванька принес новость, что внезапно, забрав Лену, исчез Николай Иванович. Было ясно: Катины дела все хуже… Настал день, когда Ванька, встретившись с Шагдаром, не смог вымолвить ни слова, давился слезами. Предчувствуя беду, Шагдар тряс его за плечо, донимал расспросами, но Ванька в ответ только плакал. Шагдар понял: случилось самое худшее. Наконец Ванька пролепетал, что Катю повесили.

У Шагдара потемнело в глазах. Он видел, как у Ваньки шевелятся губы, но ничего не слышал и не понимал. Горе, оно как камень — бьет по голове…

Автор. Шагдар очнулся и увидел, что лежит один в юрте ламы. Ванька ушел. Давно миновали короткие вечерние сумерки и стало темным-темно. На улице было безлюдно. Разносился и стихал вдали лай бесчисленных ургинских собак. Шагдар брел, не зная куда. Едва не наткнувшись на ворота, он понял, что подгибавшиеся ноги привели его ко двору Кузнецовых.

Через дыру в заборе было видно, что в доме горит свет и толпятся люди. Горестно подумав: «Где-то сейчас хозяин с женой?» Шагдар приоткрыл ворота, заглянул во двор и вдруг увидел своего гнедого. Родившийся позапрошлой ненастной весной, жеребенок подрос, выровнялся в превосходного коня. Перед глазами юноши витала Катя, в ушах раздался ее шепот: «Мой Хар-батор!» Шагдар потихоньку свистнул, гнедой подошел. Он узнал Шагдара и пошел за ним. Шагдар вывел коня за ворота и затворил их. Потомок чистокровных скакунов, гнедой радовался хозяину, помахивал головой и обдавал теплым дыханием его лицо, будто старался успокоить.

Конь потянулся к рукам Шагдара, и тот торопливо пошарил к карманах, но не нашел в них никакого лакомства. Он погладил гнедого по шее и холке, и конь, играя, прижался мордой к щеке хозяина. Заслышав шум и шарканье ног во дворе, Шагдар поспешил отойти от ворот. Гнедой, будто почуяв мысли хозяина, последовал за ним.

Шагдар вспомнил, как в блистающий солнцем, пропахший благоуханием цветов осенний день шел с любимой девушкой в пади Хандгайта и гнедой жеребенок бежал рядом с ними. Шагая сейчас с опущенной головой, Шагдар вдруг припомнил, что повар Ванька, рассказывая о гибели Кати, несколько раз назвал улицу: Баруун Дамнуурчин.

Шагдар поднял голову. Из-за посветлевшего края облака выглянул месяц, и его белый свет озарил город. Ведя за собой коня, Шагдар направился к улице Баруун Дамнуурчин. Навстречу ему попались ночные дозорные. Громко переговариваясь между собой, они прошли мимо одинокого прохожего, ведшего коня. Шагдар приблизился к одной из лавок Кузнецова, находившейся на этой улице. И в этот момент месяц четко высветил три виселицы, громоздившиеся перед воротами.

Остерегаясь дозорных, Шагдар пробирался, придерживаясь тени от заборов. Вслед за ним, будто понимая, в чем дело, неслышно ступал конь. На двух виселицах висели трупы мужчин. Всмотревшись, Шагдар узнал рабочих русской типографии, так весело шутивших с Катей на свадебном пиру. На третьей…

Месяц безжалостно осветил тело Кати. Голова ее поникла, на нежной шее темнела веревка. Шагдару вдруг показалось, что месяц расплывается по небу кругами и рассыпается искрами. Шагдар расширившимися глазами, полными слез, продолжал смотреть на безжизненное тело любимой.

Лицо Кати не утратило спокойного и мягкого выражения. Только закрылись ее синие глаза и мрачная коричневая тень затемнила щеки, будто обозначив боль и ужас последних минут. Легкий сарафан не скрывал белеющих округлых плеч…

Шагдар не отрывал взгляда от Катиного лица. Потом встал ногами на спину послушного коня, поддерживая окоченевшее тело, вытащил из-за пояса нож и перерезал веревку. Едва успел опуститься в седло, как раздался пронзительный свисток.

— Стой! Стой! — истошно закричали по-русски.

Шагдар, обняв одной рукой Катино тело и вцепившись другою в конскую гриву, направил гнедого в ту сторону, откуда неслись крики и свист, сам громко свистнул, и конь рванулся вперед. Думая, что Шагдар направляется к нему, дозорный вышел из тени, но мчавшийся во весь опор конь налетел на него, и отброшенный солдат, падая, нажал курок. У Шагдара обожгло бровь, по лицу потекла теплая кровь, но он не остановился. Упавший солдат или растерялся, или на какое-то время потерял сознание. Шагдар успел миновать несколько улиц, и только тогда далеко позади послышался хлопок выстрела. Шагдар продолжал стремительно скакать и добрался до сопки Шаахуур-толгой, где находилось русское кладбище. Там он бережно опустил тело Кати на землю.

Он долго искал и возле одной покосившейся изгороди нашел брошенный кем-то лом. Этим ломом он начал долбить землю. Промерзшая земля не поддавалась, лом скользил и вырывался из рук. Шагдар вспотел, от напряжения затекли руки, но он продолжал ожесточенно орудовать ломом, разгребая комья ножом и руками. Забрезжил рассвет и обозначились вершины гор, когда он, задыхаясь, кончил копать яму. Шагдар подошел к Кате. Продрогший гнедой, до сих пор пугавшийся мертвого тела, тоже приблизился к трупу. Он втянул воздух, покружился и замер, подняв вверх морду. В желтом свете зари было видно, как из его глаз скатились на землю крупные слезы. Может быть, от холода.

Шагдар наклонился, прижался щекой к обледеневшей, словно стеклянной щеке любимой. Не замечая своих слез, он положил тело в яму и стал обеими руками забрасывать ее мерзлой землей.

Шагдар с трудом заставил себя отойти от небольшого холмика. За понурившим голову хозяином медленно двинулся гнедой. Так они миновали мост через Сельбу. Завидев открытую лавку, Шагдар купил несколько кусков леденцового сахара и, держа самый большой на ладони, подошел к коню. Ожидавший его гнедой привычно потянулся к ладони и взял губами сахар.

Пусто и страшно было на душе у Шагдара.

— Осиротели мы с тобой! — прошептал он и снова подал гнедому кусок сахара.

Жаама. Время — быстроногий скакун. Наступала весна. Пробуждалась природа — пробуждались надежды. Народ предчувствовал избавление от черных бед. Ожидал: из России, от большевиков, придут добрые слова и радостные вести. Ленин освободит нас! А свобода — лучшее лекарство…

Но позже всех заживают сердечные раны, и потому долго еще не оттаивала душа Шагдара. Изредка навещал его повар Ванька. Посидит, повздыхает и уйдет. Он-то и рассказал: купец Кузнецов бесследно исчез, жена его сошла с ума, и как-то ночью ее застрелил белогвардейский дозор. По слухам, Михлай и Лена из Урги переехали в Хатгал, прибрали к рукам тамошнее отделение отцовской фирмы. Эти люди не промах!

Как-то с Шагдаром встретился сослуживец по Хужир-булану и рассказал: на северной границе, близ Кяхты и местности Алтан, Народная партия набирает войско. Для чего? Для того, чтобы изгнать гаминов и барона. Чтобы создать независимую Монголию! В это время я по каким-то делам тоже приехал в Ургу, и Шагдар как старому другу передал мне услышанную новость. Он сказал, что вождь этой Народной партии Гоймон-батор[4] служил вместе с нами. Из уст в уста передавалась весть о том, что самые испытанные храбрецы уходят из Урги на север и вступают в войско Гоймон-батора. Скоро по всей Урге заговорили о большом сражении в Маймачене, близ Кяхты, где войска Гоймон-батора Сухэ наголову разбили находившихся там гаминов. Настали такие времена, когда нельзя было сидеть на месте! Мы с Шагдаром решили меж собой присоединиться к Сухэ и помериться силами с гаминами и бароновцами. Узнать, кто из нас мужчины, мы или они.

Так Шагдар, оседлав единственного коня, ушел на войну. И я тоже ушел…

Шагдар вступил в войска Сухэ-Батора, прошел под его знаменем с золотым соёмбо длинный боевой путь. Потом возвратился в Ургу, участвовал в установлении советской власти. Вы, молодежь, хорошо знаете, конечно, обо всем этом! В те времена я был молод, зубы у меня были белые. Тогда я лишь понаслышке знал, что такое революция, не совсем понимал, что она означает. Одно усвоил твердо: надо бить гаминов и бароновцев! Так же думал Шагдар. Сухэ-Батор много говорил нам о нашей революции, о России, об Октябре, о Ленине. Рассказывал о делах, которые ждут нас после изгнания гаминов и барона. «В революции самое главное, — говорил он, — установить народную власть, порядки, угодные народу». Мы вдумывались в эти слова и приходили к мысли, что они правильные, справедливые. Можно сказать: постепенно мы становились людьми, на которых опиралась революция. Мы были ей глубоко преданы…

Однажды вечером, мы тогда, кажется, собрались двигаться на Ургу, к нам прибыло много русских военных. И формой и повадками они не походили на бароновцев, но Шагдар, впервые завидев их, скрипнул зубами: «Проклятые русские…» Случайно его услышал Сухэ-Батор. Он собрал нас и повел беседу. «У меня, — сказал он, — есть великий учитель, и зовут его Ленин. Все прибывшие русские бойцы, — объяснял он, — ученики Ленина, наши братья по идее, они пришли к нам на помощь». Много о чем говорил в тот вечер Сухэ-Батор, говорил горячо, убежденно. И как мы его слушали! Революция русских и монголов — дело всего мира, все бедные и угнетенные станут братьями — эту мысль он повторял несколько раз. И мы крепко запомнили ее.

После той беседы наши бойцы, и Шагдар тоже, поняли, что не важно, кто ты — русский или монгол, важно — красный ты или белый. Ты, сынок, догадался почему?.. Настал день, когда я услышал от него:

— Наша бедная Катя была, конечно, красной.

Автор. Летом 1921 года на возвышенности Буянт-Уха, юго-западнее Урги, гремел первый всенародный надом аратов и цириков. Они состязались в джигитовке, скачках, борьбе… Без митингов тоже, понятно, не обошлось… Завоевавшее свободу молодое государство торжественно справляло свой праздник!

Во второй день надома, когда солнце начало склоняться к западу, состоялись скачки скакунов-трехлеток. Главком Сухэ-Батор, до самозабвения любивший этот вид состязаний, вышел из пестрого правительственного шатра, вскочил на оседланного коня и вместе с группой командиров поскакал к месту финиша, чтобы встретить победителя.

А надо сказать, что старик Наваан, ходивший за армейскими лошадьми, присмотревшись к гнедому Шагдара, распознал в нем потомка быстроногих скакунов. Он сам взялся тренировать его и выставил на сегодняшние скачки. Нашли и хорошего наездника… Шагдар и Наваан выбрались из толпы зрителей, уселись, скрестив ноги, на коврик и стали ожидать скакунов. В это время появилась группа всадников во главе с Сухэ-Батором, молодым, сильным, красивым.

Сухэ-Батор узнал Шагдара и, улыбнувшись белозубой улыбкой, сказал:

— Здравствуй, Шагдар. Волнуешься? Понимаю… Но пора твоему гнедому показать, на что способны армейские скакуны.

— Что вы, главком… Разве моему гнедому под силу отстоять славу армейских скакунов! Лучше было бы выставить другого, — неуверенно ответил Шагдар.

— Я, мне кажется, в лошадях разбираюсь. Но посмотрим. — Сухэ-Батор поглядел в бинокль и сказал: — Кони поворотили обратно, за этим перевалом виднеется пыль. Скоро будут!

И действительно, над перевалом заклубилась пыль и показался первый из скакунов. Сухэ-Батор снова поднес бинокль к глазам. Шагдар, пытаясь скрыть волнение, дрожащими пальцами набил трубку, ломая спички, кое-как прикурил.

— Шагдар! — позвал Сухэ-Батор.

Шагдар обернулся.

— А я и вправду знаю толк в лошадях! — снова воскликнул Сухэ-Батор.

Шагдар жадно всматривался в даль. Над перевалом поднималось облако пыли, из которого выныривали все новые и новые лошади. Первый скакун уже прошел полпути от перевала до финиша и, оставляя за собой красный шлейф пыли, стремительно приближался. Похоже, что статью и ходом этот скакун напоминал гнедого! Его гнедого!

— Шагдар, это он! — Сухэ-Батор стегнул своего коня, поскакал в сторону финиша.

— А вдруг действительно он? — с надеждой прошептал Шагдар и попытался засунуть не погасшую еще трубку за голенище. В смятении он переломил чубук пополам, сунул чашечку и мундштук трубки за пазуху и, вскочив на коня, устремился вслед за Сухэ-Батором, командирами и стариком Навааном к месту финиша.

Торжественно провозгласили пятерку победителей и самым первым окропили пенистым кумысом гнедого — быстрейшего из скакунов в Народной армии. К радостно взволнованному Шагдару подбежал боец:

— Тебя зовет главком Сухэ!

Сухэ-Батор усадил вошедшего в правительственный шатер Шагдара рядом с собой.

— Выношу тебе благодарность, — сказал главком. — Ты показал себя преданным бойцом Народной армии, и твой конь подтвердил, что скакуны Народной армии самые быстрые.

Сидевший позади Сухэ-Батора командир наклонился к главкому:

— Ламы прочили победу буро-сандаловой трехлетке Богдо, воскуряли в честь ее победы благовония, но оказалось, не помогло.

Сухэ-Батор весело засмеялся.

Приподнялся полог, и в шатер вошел плотный, большеголовый человек. На его широком спокойном лице слева возле носа чернела большая родинка. Манеры вошедшего обличали в нем образованного человека. Держался он скромно, но с достоинством.

Все поднялись и задвигали стульями, освобождая место и почтительно здороваясь с вошедшим. Тот, испытывая, видимо, неловкость и вежливо кивая в ответ на приветствия, пробрался к Сухэ-Батору, уселся рядом на свободный стул, снял шляпу и утер платком пот, выступивший на массивной голове с седой косичкой.

— Ну, как, успели поговорить, Цэрэндорж-гуай? — сердечно спросил у него Сухэ-Батор.

— Успел, главком! У аппарата был народный комиссар по иностранным делам Чичерин. Узнав о надоме, он поздравил нас и передал привет лично вам. Комиссар обещал незамедлительно передать Ленину-бакша нашу благодарность.

Выслушав Цэрэндоржа, Сухэ-Батор радостно улыбнулся:

— Это замечательно!

Затем нетерпеливо взглянул на министра. Тот продолжал:

— Нас извещают, что решено принять делегацию нашего правительства в конце октября и что соответствующее приглашение будет прислано…

Шагдар не уловил смысла разговора. Но, услышав имя «Ленин», он с любовью подумал о великом человеке, про которого с огромным уважением неизменно говорил Сухэ-Батор. «Катя… Моя милая Катя! — произнес он про себя. — Ведь за дело Ленина отдала ты свою жизнь. Как мне не вспоминать о тебе в этот день, когда наш с тобой гнедой победил на всенародном надоме на радость главкому Сухэ и всему народу!»

Сухэ-Батор наклонился к Шагдару и, не сдержав радостного волнения, прошептал:

— Слышал, что сказал министр? Мы, несколько человек, едем нынче осенью в Москву. Едем к Ленину!

«Главком Сухэ-Батор встретится с Лениным! Это — великое событие! Встреча Ленина и Сухэ-Батора! Это значит, встречаются два наших народа!» — думал Шагдар.

Вдруг молнией в голове сверкнула мысль, и он сказал:

— Товарищ главком… Возьмите с собой моего гнедого!

Сухэ-Батор громко рассмеялся. Затем сдержал смех, весело сказал:

— Говорят, нет места, куда не доскакал бы добрый конь. Но уж больно далеко скакать до Москвы на конях!

— Нет, вы не так поняли меня, — сказал Шагдар. — Я предложил взять с собой гнедого и преподнести его Ленину-бакша в подарок от нашего народа.

— Ах, вот что! — сказал главком. Улыбка сбежала с его лица, на нем появилось задумчивое выражение. Не обращая внимания на шумный восторг любителей борьбы, восторгавшихся очередным ловким приемом, он проговорил, наклонившись к Шагдару:

— Я слышал, этот конь памятен для тебя?

«Удивительный человек, все он знает», — подумал Шагдар.

— Да, это так, главком. Конь этот — память о хорошей девушке, которую я любил. Позднее я понял, что она была верной ученицей Ленина-бакша. Именно это подсказало мне: надо преподнести коня в подарок Ленину-бакша, — отвечал Шагдар, думая про себя: «Почему-то, когда я говорю с главкомом, не могу сдержаться и рассказываю ему обо всем. Умеет он открывать души людей. И если он ученик Ленина-бакша, то каков сам Ленин-бакша? Доведись мне встретиться с ним, наверное, и ему бы все поведал».

— Значит, предлагаешь подарить Ленину-бакша коня? А ведь верно, что лучше коня может подарить монгол? Счастливая мысль пришла тебе! — одобрительно произнес Сухэ-Батор и повернулся к сидящему рядом министру.

— Говорят, в груди мужчины хватит места для оседланного коня. Боец Шагдар подтвердил сегодня справедливость этого выражения, — под смех собравшихся сказал почтенный министр.

— Значит, сделаем так, — решительно заявил Сухэ-Батор, оборачиваясь к Шагдару. — Ты вместе с Наваан-гуаем, не жалея сил, ухаживай за конем. Осенью я обращусь к правительству с предложением включить тебя в число лиц, сопровождающих делегацию.

Жаама. Вот такая история, сынок. Не знаю, как другим, а мне она кажется легендарной…

Автор. Старика Жаама-гуая хоронили перед самым Новым годом. На похороны этого простого человека, всю жизнь занимавшегося тяжелой работой, приносившего людям пользу, а не обиды и огорчения, собралось немало народа. Когда двинулась похоронная процессия, я заметил, что сын одного из родственников нес на алой подушечке орден Боевого Красного Знамени и знак партизана. Мне было грустно и радостно: заслуги покойного, хоть и запоздало, получили признание.

Кончились скорбные речи. Лицо Жаама-гуая с серповидным шрамом, рассекавшим бровь, уже больше никогда не увидит мира.

…Вспоминаю и записываю рассказ Жаама-гуая, и оно стоит перед глазами, его морщинистое, спокойное и доброе лицо с серповидным шрамом поперек одной брови. И все чаще мне приходит мысль: не был ли это след пули белогвардейца, сбитого знаменитым гнедым, не про себя ли, говоря о Шагдаре, рассказал старик доверчивому юнцу?

Перевод О. Смирнова.

СОНОМЫН УДВАЛ

Сономын Удвал — известная писательница, видный государственный и общественный деятель МНР. Член ЦК МНРП, член Президиума Великого Народного Хурала, член бюро Международной демократической федерации женщин. Родилась в 1921 году в Булганском аймаке в семье скотовода. В 1943 году окончила Московский институт востоковедения.

Первые литературные произведения С. Удвал напечатала в 1938 году. С тех пор ею создано множество стихотворений, рассказов и повестей о социалистической Монголии, о дружбе монгольского и советского народов, многие из которых вошли в книгу «Мы встретимся с вами» (1965). В Монголии популярна лирическая повесть С. Удвал «Одгэрэл» (1957). Перу писательницы принадлежат также рассказ «Букет цветов» (1963, русский перевод — 1971), повести «Первые тринадцать» (1967, русский перевод — 1969), «Редкий человек» (1970, русский перевод — 1974), историко-революционный роман «Великая судьба» (1970—1973, русский перевод — 1977), воссоздающий эпизоды из жизни и деятельности героя монгольской революции Хатан-Батора Макмаржава. С. Удвал выступает как кинодраматург, литературовед. На русском языке публиковался очерк писательницы «Горизонты монгольской литературы» (1973) и другие работы.

С. Удвал удостоена Золотой медали Мира имени Фредерика Жолио-Кюри (1965) Всемирного Совета Мира и премии журнала «Лотос» (1971 г.) Ассоциации афро-азиатских писателей.

РЕДКИЙ ЧЕЛОВЕК

— Зачем разыгрывать представление? — засомневался Тэгшэ. — Неизвестно еще, как ко всему этому отнесутся родители и родственники.

— Э-э, да ты совсем никудышный мужчина, — горячо возразил Дэндэв. — Как только станет известно, кого ты себе в жены приглядел, не только родители, но и все сопляки в округе проходу тебе не дадут!.. Вот разве устроить так, чтобы кто-то из своих же уговорил родителей? Мол, Тэгшэ сам никогда не женится — считает это слишком хлопотным делом. И в то же время на Дэндэва, что готов устроить побег невесты, он не сердится. Ундрам, мол, еще повезло, что у Тэгшэ такой друг, как Дэндэв… Ну, как?

— Что ж, — обратился Тэгшэ к девушке, — готовься. Дэндэв приведет коня и будет ждать тебя в полночь там, где ты спрятала вещи. Я встречу вас у обона. Договорились? Только не обманывай. Приходи обязательно!

Ундрам провожала Тэгшэ взглядом, пока он не скрылся из виду, а потом, вздохнув, медленно пошла домой.

Наступила осень, по ночам все чаще и чаще случались заморозки. Холодный ветер пронизывал юрты насквозь. Аилы, разбившие осеннюю стоянку у северных склонов гор, запасали аргал для топлива.

Семья Цогто раньше других закончила подготовку к осени. У Цогто, низенького смуглого старика, была единственная дочь, прозванная за изящество и грациозность Ланью. Известно, как любят и балуют единственную дочь в семье. Трудности и невзгоды дочь Цогто познала лишь покинув родительский дом.

Ундрам была своевольна и остра на язык. Во всяком случае, характером могла, пожалуй, сравниться лишь с Гуром, сынком разгильдяя Ерэнтея. Недаром про них говорили, что доведись им вдвоем оказаться в юрте — и юрта наверняка рухнет. Было немало и завистников, утверждавших, что, если даже какому-нибудь молодцу и удастся ее покорить, она по-прежнему будет одаривать парней кокетливыми взглядами. Ведь в степных аилах все известно, кто с кем поговорил, кто на кого взглянул. Но разве Ундрам виновата, что местные парни частенько наведывались к дядюшке Цогто с единственной целью — полюбоваться его дочерью! А матери взрослых сыновей частенько говорили:

— Сыну какого счастливого отца достанется в жены дочь Цогто?

…Отец Ундрам, Цогто, с утра был в плохом расположении духа. Оседлав единственного быстроходного коня, он направился к Ерэнтею по прозвищу Разгильдяй. Ерэнтей ставит новую юрту, значит, собирается женить сына. А тот, слышал он, хочет взять в жены Ундрам. «Единственная дочь станет батрачкой у Разгильдяя? Не бывать этому!» — все больше и больше распалялся старик. По пути он заглядывал в знакомые аилы, где его неизменно угощали вином, и приехал к Разгильдяю изрядно захмелевшим. Когда же он спешился во дворе Ерэнтея, то увидел, что там уже закругляют стенки юрты. «Подумать только! Современная молодежь женится, даже не сказав родителям. Нет, не бывать этому. Партия и правительство еще не говорили такого, что молодежь может жениться без ведома родителей.

А может быть, Ерэнтей перегонял скот и получил много денег. И я подоспел как раз вовремя. В самом деле — пришло время выдавать дочь замуж. Но прежде я ее как следует отчитаю.

Вот только сынок Ерэнтея такой же бездельник и разгильдяй, как его отец. Начнет бить мою дочь, а то еще и выгонит».

Всю дорогу старик обдумывал разговор с Ерэнтеем, представлял, как задаст ему жару. А вышло совсем иначе: приехал, молча посидел и в полночь вернулся домой.

«Ундрам, доченька, что ты думаешь о сыне Ерэнтея? — мысленно обращался он к дочери. — Если он человек приличный, надо бы посоветоваться с родителями. Да, вскружил он девчонке голову! А сам не может переварить ни выпитого, ни съеденного. Ни один праздник не обходится без драки, чтоб его черт побрал!»

Подъехав к своей юрте, Цогто спешился, снял седло и уздечку, связал их веревкой и вошел в юрту.

— Доченька, встань, подогрей отцу ужин, — обратилась к дочери мать. Ундрам уговорила мать лечь спать пораньше, и теперь сама тоже будто сквозь сон пробормотала:

— Ой, так хочется спать. Папа, ты будешь есть?

— Спи, доченька, я есть не хочу. — Совершив обряд, Цогто лег. А Ундрам с волнением думала, где же уздечка? Отец, должно быть, бросил ее в ногах своей кровати.

Когда погасили свет, Ундрам, стараясь не шуметь, встала, осторожно нащупала и отвязала уздечку и, крепко зажав ее в руках, снова легла в постель. Сердце громко стучало в груди. Ее бросало то в жар, то в холод. Наверное, уже полночь. Ей пора. Но как выйти? Родители еще не успели крепко заснуть.

— Папа, — негромко сказала Ундрам, — мне надо выйти.

— А-а, что говоришь? Ты, доченька, первой не выходи. Я выйду посмотрю.

— Ну, зачем? Я одна, — ответила дочь, взяла приготовленные с вечера спички, пояс с уздечкой и, выскочив из юрты, бегом направилась к условленному месту.

Не успела отбежать и на сто шагов, как послышался голос отца:

— Доченька!

— Я сейчас, папа, не кричи.

Ундрам прибежала в условленное место, и тотчас же словно из-под земли появился Дэндэв.

— Скорее, скорее, — сухо и сурово, как ей показалось, сказал он и шагнул вперед, чтобы помочь ей надеть дэл.

«Постой, да куда же это я собралась? — спохватилась Ундрам. — Затеяла всю эту историю ради любопытства. А как же папа с мамой? Может, сказать им? Когда дитя плачет, родители готовы на все, и, конечно, мне позволят выйти замуж за кого я захочу».

— Я вообще передумала ехать, — решительно заявила Ундрам. — А вы уезжайте. — Она круто повернулась и зашагала прочь. Но Дэндэв нагнал ее и зашептал в ухо:

— Дорогая Ундрам, сначала тебе будет трудно. Но потом все уладится. Какая же ты боязливая и непостоянная.

— Боязливая, говоришь? Кого это я боюсь? Поехали!

В это время опять послышался голос отца.

— Ундрам!

— Иду, — крикнула она в ответ, а сама тем временем уже бежала с Дэндэвом в другом направлении.

— Доченька! Ундрам! Доченька, где ты?

Как часто родители раздражают нас своей постоянной опекой и нравоучениями. Но неизбежно настает день, когда их уже нет с нами, и только тогда с грустью осознаешь, что некому тебя поругать и наставить. И тебе не с кем посоветоваться. Верно говорят: «Мысли родителей о детях, мысли детей — о горах».

Заслышав удаляющийся топот копыт, старики всполошились: что-то дочка не отзывается.

Отец выскочил на улицу и несколько раз громко крикнул:

— Ундрам, доченька! — Но никто не отозвался. Тогда старик направился к юрте Гонгора.

— Гонгора нет дома, — ответила Дарийма. — Еще с вечера уехал повидаться с председателем бага.

— Не у вас ли Ундрам?

— Нет.

Тогда Цогто решил заглянуть к Бандиху.

— Бандиху не вернулся, — ответила его мать. — Ты чего, дуралей, бродишь тут и кричишь в полночь?

— Ах ты каналья, ах, каналья, — бормотал старик. — Дочка пропала. Исчезла Ундрам!

— Не так давно я слышала конский топот. Ждите, завтра-послезавтра приедут свататься.

— Как же это так! Как же это так, — бормотал старик, возвращаясь в свою юрту.

— Доченьку нашу кто-то похитил, — не то с радостью, не то с огорчением сказала ему жена.

— Да не нуди ты. Скорее всего она сама этого хотела. А может быть, ты знаешь, да молчишь? Черт тебя побери, глупая старуха, — разошелся старик.

— Пусть он тебя самого возьмет, — огрызнулась жена. — Ты только и знаешь поносить всех подряд, один у тебя разгильдяй, другой — пьяница.

— Ну ладно. Нечего нам ссориться. Где моя уздечка?

— А куда ты собираешься ехать?

— Поеду к Ерэнтею. Младший Разгильдяй, должно быть, похитил нашу дочку. Дай же наконец мне какие-нибудь спички!

— К Ерэнтею не езди, доченьку нашу взяли в другой аил.

— Где моя уздечка? Уздечка где? — раздраженно вопрошал Цогто. В это время к ним зашла мать Бандиху.

— Что вы расстраиваетесь, — сказала она. — Если бы ее увозили насильно, она бы кричала, сопротивлялась.

— Доченька, — причитала мать Ундрам, — могла же ты предупредить свою мать.

Цогто нашел какую-то старую уздечку, оседлал коня и поскакал к Ерэнтею. На взмыленном коне он ворвался к нему во двор, проворно соскочил на землю и изо всех сил рванул дверь новой юрты. В юрте было пусто. Тогда он направился к западной юрте. Навстречу ему вышла жена Ерэнтея.

— А, дядюшка Цогто, как доехали? Что-нибудь случилось? Далеко ли путь держите?

— Как раз сюда, — ответил старик и молча сел. — Ундрам ночью пропала, — сказал он, помолчав, и закурил. Проснулся спавший до этого Гур.

— Что вы говорите? — спросил он, протирая глаза.

— Ночью ей вроде бы потребовалось выйти; вышла, а больше не вернулась.

«Вот почему ты явился к нам! Думаешь, мы увезли», — хотела сказать женщина, но передумала.

— Где Ерэнтей? — спросил Цогто.

— Отец рано утром поехал на станцию, вернется только к вечеру, — ответил Гур, поспешно одеваясь.

— Гур, сынок, может быть, ты что-нибудь знаешь? — приступил к нему с расспросами Цогто.

— Не только не знаю, но и сам удивлен.

— Зачем же вы ставите новую юрту?

— Сына собираемся женить, — ответила женщина.

— А невестку откуда берете? — допытывался старик.

Гур, насупившись, вышел из юрты.

— Хотели было просить вашу дочь, — ответила его мать, — и дети вроде договорились между собой. Гур сам мне рассказывал. И что могло случиться?

Цогто ничего не ответил.

— Куда же это Гур отправился? — заволновалась женщина. — Не полез бы с кем в драку, — сказала она, обращаясь к Цогто.

— Если не выпьет, все обойдется, — сказал старик, собираясь уходить.

— Куда же вы теперь?

— Куда ехать? Поеду в сомон, — ответил Цогто.

«Мы, когда ставили юрту, приглашали народ, как же теперь будем людям в глаза смотреть», — подумала женщина и вслух сказала:

— Несчастливый мой сын.

Цогто молча вышел.

Гур оседлал коня и решил ехать к Бандиху. Наверное, она там, — решил он. Только зачем же ей понадобилось обманывать его? Все читала мораль: «Кончай пить, веди себя поскромнее. Не ссорься с людьми». А потом взяла и исчезла. Нет, сама она уехать не могла, видно, увезли насильно. Крепко зажав в руке кнут, он пришпоривал коня. «А Бандиху каков? Весь изолгался. В глаза одно, за глаза другое. Да, сыграла Ундрам со мной злую шутку. А тому, другому, тоже не позавидуешь». От этих мыслей он распалялся все больше и больше. «Нет, не такой она человек, чтобы можно было ее увезти насильно. Впрочем, как знать! Ну, я, кажется, слишком разошелся», — уже более спокойно подумал Гур и пустил коня шагом.

Он ехал, обдумывая, что скажет Бандиху. А скажет он вот что: «Не заставляй девушек убегать из дому. Женись по-хорошему, договорившись с ее родителями. И что за бессердечный народ пошел!»

Бандиху дома не оказалось, и никакого намека на похищение Ундрам Гур не обнаружил. Тем временем Цогто, приехав в сомонный центр, стучался в двери почти каждого аила и, не находя дочери, все больше и больше впадал в отчаяние. «Единственная надежда на Палама, — думал он. — Вот вернется Палам и сразу же отыщет дочку».

Палам был младшим братом Цогто и жил довольно далеко от Цогтоевых. У Палама решительный и смелый характер. Он всегда знает, что кому сказать, младшие братья и племянники подчиняются ему беспрекословно. Земляки тоже считают его человеком с характером.

Тэгшэ познакомился с семьей Цогто, когда два сомона соседних аймаков обменивались пропавшим скотом. Это был мужчина в полном расцвете сил. И хотя ему исполнилось всего лишь сорок лет, он все равно был вдвое старше Ундрам. И если уже рассуждать о том, подходят они друг другу или нет, то, по правде говоря, слишком большая между ними разница.

Недаром в народной песне поется:

Несоразмерный груз

Мучение для верблюда.

Несоразмерная любовь —

Мучение для двоих.

Говорят, любовь иногда слепа. И если двоим хорошо, то не имеет значения ни расстояние, ни разница в возрасте.

К тому же Ундрам казалось, что этот сдержанный и рассудительный симпатичный мужчина совсем не умеет позаботиться о себе.

Сосед Цогто Гонгор завел однажды с Тэгшэ разговор:

— Трудно тебе без жены. Женился бы ты на Ундрам. Ты наверняка придешься ей по нраву.

— Вряд ли Ундрам согласится выйти за меня. Ведь у меня большой «хвост».

Однако совет Гонгора запал Тэгшэ в душу. Известно же, какой бы хорошей ни была женщина, мужчина никогда не бывает хуже. Видно, Гонгор знает, что говорит. Иначе он не давал бы таких советов. Местные люди — они смекалистые.

Тэгшэ зачастил к Гонгору, стараясь выведать у него побольше об Ундрам. Прежде всего он беспокоился, конечно, о том, не придется ли ему жить под пятой у этой своенравной девчонки. Однажды, когда Цогто был в отъезде, Тэгшэ улучил момент и заговорил с Ундрам:

— Видишь ли, я хочу тебя кое о чем спросить. А ты ответь мне прямо и честно. Согласна ты выйти за меня замуж? Я не такой уж плохой человек, да и семья наша не из последних. Попробуй испытать свое счастье. Если же не понравится, вернешься домой. А то я, как волк, все кружу возле вашего двора.

Ундрам смело посмотрела на него и молча слезла с коня.

«Этот высокий, загорелый мужчина ни перед кем не заискивал, показал себя хорошим, общительным человеком. Говорят, у него двое детей. И вообще он лучше всех наших местных парней. Возраст тоже степенный. Этот человек уже умеет отличить хорошее от плохого. Он не из тех, кто позволит местным парням положить себя на лопатки. К тому же моим родителям не угодишь: этот зять будет нехорош, тот непригож. А то машут рукой: поступай, мол, как знаешь, и будто на все закрывают глаза. А ведь Гур ставит новую юрту. Но, пожалуй, я все-таки соглашусь», — решила Ундрам.

— Ты думаешь, что это так просто можно решить? — сказала она вслух. — В таких случаях спрашивают согласия родителей.

— Было бы между нами согласие, а родители возражают, только если дочь собирается выходить за плохого человека. Меня же знает Гонгор из вашего аила.

— Нет, родители, конечно, будут возражать, — сказала она, глядя вниз, что означало: «Я-то не говорю, что не согласна». Кто мог подумать, что эта своенравная девушка, ургой собиравшая свой табун, словно игральные кости, позволит так легко себя заарканить.

Что случилось с Ундрам? Почему она так робка и нерешительна? Ведь известно, как она дурачит местных парней и как они постоянно соперничают между собой. Не одного пришлось ей отваживать от себя, а кое-кому и основательно досталось от нее.

Ундрам была в каком-то оцепенении. Нужно было принять решение, а ее терзали сомнения. Необходимо все хорошенько обдумать и взвесить. А как поступить с родителями? Рассказать все заранее или уехать тайком?

— Дай ответ сейчас же, — настаивал Тэгшэ. — Если согласишься, я буду счастлив, скажешь «нет», я тотчас же уеду.

— Сказать легко, а вот как решиться на такой поступок?!

— Давай сделаем так: ты все обдумай, я готов ждать сколько нужно, — сказал Тэгшэ и попытался обнять Ундрам, но она оттолкнула его с такой силой, что он не удержался и упал. Ундрам громко рассмеялась, подошла к нему и помогла подняться на ноги.

Тэгшэ, Ундрам и Дэндэв продолжали скакать. Время от времени Ундрам казалось, что она слышит голос зовущего ее отца, тогда ее обуревали тревога а сомнения в разумности содеянного. Куда она мчится? Навстречу какому будущему? От этих мыслей глаза ее застилали горькие слезы.

— Замерзла? — спросил Дэндэв. Тэгшэ за все время не проронил ни слова. И только однажды осведомился у Дэндэва:

— Сомонный центр проехали?

— Проехали, — ответил тот.

— Сомонный центр ведь как раз на полпути, — сказал Тэгшэ, обращаясь к Ундрам, но та ничего не ответила. Когда забрезжил рассвет, они одолели третий перевал и выехали к стоянке из нескольких юрт.

Кругом царило оживление, будто с вечера никто не ложился спать.

— Приехали, приехали, — неслось со всех сторон.

Мужчины спешились. Ундрам тоже стала слезать с коня, но тут к ней подбежала женщина.

— Нельзя так, доченька, подожди, — ласково сказала она и взяла поводья.

— Я помогу тебе, — сказала другая женщина. Тут подоспел Дэндэв и, обхватив ее за талию, помог слезть с коня.

«И какой же у Тэгшэ хороший друг. Человеку необходим хороший друг. Если бы у Тэгшэ не было такого друга, как Дэндэв, он, наверное, и не решился бы на мне жениться. Счастливая та девушка, у которой будет такой муж, как Дэндэв. Хотя кто знает, каков он дома», — думала между тем Ундрам. Там, где она слезала с коня, и у дверей юрты был, по обычаю, разостлан белый войлок. Юрта была полна народу.

— Бедняжка, такая молоденькая, — сочувственно сказал кто-то. Несколько человек принялись готовить угощение. К Ундрам подошла женщина, зачесала назад ее короткие волосы и стянула их серебряным обручем — голова сразу же отяжелела. Потом та же женщина повела ее за ширму, скрывавшую кровать, и облачила в зеленый шелковый дэл.

Справа сидели два молодых парня и громко шептались, явно об Ундрам. Тэгшэ хотелось показать детей, и он позвал Ундрам в соседнюю юрту.

— Дети здесь, — сказал он, осторожно прикрывая за собой дверь, чтобы не разбудить детей.

И тотчас же с кровати на противоположной стороне поднялся стриженный наголо мальчонка, поглядел на них сонными глазами и снова лег. Чуть поодаль спала взрослая девушка. Из-за ее спины виднелись еще две маленькие головки с торчащими ежиком волосами.

— Это все наши, — сказал Тэгшэ.

Ундрам, ничего не говоря, смотрела на детей, а потом расплакалась.

«Зачем же говорил, что двое детей. В своих местах не нашел охотниц возиться с этой оравой. А я по своей глупости согласилась. Что я буду с ними делать?» — думала она.

«Ну вот, наверное, решит уехать… Бедняжка, она же все равно что Цагандай», — думал между тем Тэгшэ.

— Ну ладно, пойдем к гостям, — сказал он, поднимаясь.

— Нет, я не пойду, — ответила Ундрам.

— Как же так? Там собрались мои братья и сестры, они ведь могут обидеться и уехать, — урезонивал ее Тэгшэ, хотел было обнять, но, видимо, застеснялся детей, взял за руку и повел.

Кругом высились огромные горы. По спине Ундрам пробежал холодок. У нее было такое чувство, будто она очутилась в глубоком и темном ущелье и выбраться из него нельзя.

Деревья на вершинах гор стояли, словно часовые. Ундрам подумала о приближающейся зиме и окончательно сникла.

— Ну пойдем, Ундрам. Так можно простудиться, — сказал Тэгшэ.

— Пойдем, — ответила она и следом за ним вошла в юрту. Навстречу им поднялись гости, стали поздравлять новобрачных и желать им долгих лет жизни.

Утром Тэгшэ вошел в юрту к детям и, обращаясь к старшей дочери, сказал:

— Цагандай, доченька, вставай. Видишь, отец привел вам старшую сестру. У нас теперь есть хозяйка. Вы должны слушаться свою старшую сестру. Ее зовут Ундрам, но можно называть ее мамой или старшей сестрой. Это не имеет значения, главное, чтобы вы слушались ее. Мне одному никак нельзя. Без матери вы сироты.

Старшая дочь встала, разожгла огонь и, недовольная, долго молча возилась с посудой. Потом налила в пиалу и подала отцу чай, а перед Ундрам поставила немытую фарфоровую чашку. Подбежали младшие дети и потянулись за сахаром. Цагандай стукнула их по рукам.

— Ну-ка на место, чертенята! — закричала она на них, и взгляд ее, обращенный к Ундрам, как бы говорил: «Если бы тебя не было, я не стала бы обижать своих малышей».

«Ведь у них нет ни одной ценной вещи, а если бы и была, так ведь я не нищенка, чтобы зариться на их добро», — размышляла Ундрам. Ей было невдомек, что Цагандай больше всего на свете боялась потерять привязанность своего отца.

Каждый косой взгляд девочки как бы вопрошал, сможет ли Ундрам, став хозяйкой дома, распоряжаться ею. Но Ундрам и в мыслях не держала такого намерения. «Если будет так продолжаться, — думала она, — вернусь домой». Ведь за ней обязательно приедут родные, с ними она и уедет.

Когда на следующий день Цагандай вышла на улицу, одна из приехавших на свадьбу женщин спросила ее:

— Ну, что делает мама?

— Какая мама?

— Как какая? Та, которую твой отец ночью привез, — сказала, прикрывая лицо рукавом халата, женщина.

Тэгшэ дал односельчанам повод для пересудов.

— У Тэгшэ теперь пятеро детей. Мужской голове трудно ли закружиться.

— При взрослой дочери зачем в доме жена?..

Ундрам не знала, с чего же ей начать первый день в ее новой жизни, и решила начать с уборки. Убрала мусор, начистила до блеска посуду. Несколько дней приводила в порядок и чистила одежду детей, выстирала старый отцовский дэл и сшила младшим детишкам курточки.

Девочкам вымыла и расчесала волосы. Дошла очередь и до Цагандай.

— Цагандай! Иди сюда, я расчешу тебе волосы.

— Я сама могу, — сухо ответила та.

Прибавилось дел и у Тэгшэ: то принеси воды, то подай мыло, то купи детям ленты для волос.

Однажды Тэгшэ заглянул в магазин, и продавщица приступила к нему с расспросами:

— Ну, как, Тэгшэ, не раскаиваешься, что взял в жены совсем ребенка? Поди, трудно тебе, несчастному, приходится. Вот и коней несколько штук потерял… Может, возьмешь белила для своей жены?

— Зачем ей? Болтаешь глупости.

— Тогда, может, возьмешь вот эти туфли? — не унималась продавщица. — Прислали всего несколько пар. Взяла врачиха, учительница да Мядаг из клуба.

— Куда их носить моей жене?

— А разве нельзя надеть, когда пойдет в сомонный центр или в бригаду?

— Ты хочешь вытрясти мой кошелек, Не выйдет. Вот если будет хороший хром, возьму.

— Э-э, Тэгшэ, с тобой не договоришься. Отправляйся назад со своим полным кошельком.

Тэгшэ за прожитые сорок лет много повидал и хорошего, и плохого. Это научило его практичности и рассудительности. Только не научился он относиться к людям с доверием.

«Если слишком баловать Ундрам, — размышлял он, — то потом с ней не сладишь. Накинешь себе петлю на шею и будешь всю жизнь мучиться». Поэтому он решил держаться с ней построже. Сделался неразговорчивым, целыми днями занимался работой, а домом совершенно не интересовался. Ему казалось, что если он станет хлопотать по дому вместе с Ундрам, то даст людям повод для насмешек.

Каждый день он угонял свой табун на выпас в такое место, откуда ему видна была юрта и, главное, коновязь.

Издали юрта казалась белым камнем. Он представлял себе улыбающуюся Ундрам, входящую и выходящую из юрты. А что, если она уедет? При этой мысли им овладевал страх. Если человек, обладающий дорогой вещью, хранит ее в сундуке и лишь изредка достает, чтобы полюбоваться ею, он постепенно утрачивает к ней интерес, а то и вовсе о ней забывает. Так и Тэгшэ был доволен, что обзавелся хорошенькой женой, но не искал случая выразить ей свою любовь, пребывая в спокойствии и благодушии.

А Ундрам очень тосковала, когда Тэгшэ долго не возвращался домой, и очень его ждала. Он ничего ей не рассказывал, и она могла лишь догадываться, что время от времени он ездит в другие аилы к родственникам. С ними, видно, и беседует.

Она находила утешение в том, что полезна человеку, который старается для семьи, растит нескольких детей, пасет скот, ходит на охоту и занят бесконечной работой, и что она стала хозяйкой семьи, слывущей в окрестностях зажиточной.

Через несколько дней, когда к аилу неспешной рысью, ведя на поводу белого коня, подъехал всадник, Ундрам сказала Тэгшэ:

— Кажется, дядя приехал. — Она засуетилась, сбросила старый халат Цагандай, который был ей великоват, и надела свой меховой дэл. Палам спешился у коновязи, кто-то, поздоровавшись с ним, привязал его коня и показал юрту Тэгшэ.

Когда Палам вошел, в юрте наступила тишина.

— Ты что же, дочка, приехала сюда, — или тебе негде было жить, или пиалы не было, чтобы напиться? — начал Палам. — На что же это похоже? Убежала темной ночью и ничего не сказала родителям? Сейчас же собирайся и поедем домой! И кому ты доверилась? Собаку и то нельзя взять, не сказав хозяевам, как же он посмел украсть человека! Вставай, поедем!

Тогда поднялся старик, сидевший в юрте, и сказал:

— Стой, доченька. Подожди немного. Тебя зовут уехать. А есть ли этому причина? Где бы ты ни была, ты в Монголии. Здесь все понимают родной язык, и мы сумеем договориться. Насильно тебя никто не увозил, верно? Ну, а то, что ночью, так ведь это не запрещено. Ты, дочка, пожалуйста, останься. — Старик вынул из-за пазухи хадак, одна из женщин налила в серебряную чашу молока, и старик, держа все это на вытянутых руках, подошел к Паламу.

— Дети сошлись по своему желанию. У нас появилась хорошая, добрая невестка. И мы, родственники, взрослые и дети, успокоились. Мы не воры и не разбойники, пусть дочка останется.

— Нет, я не возьму это. Я приехал не затем, чтобы принимать подарки, а чтобы увезти племянницу. — Палам взял Ундрам за руку и повел ее за собой. Но как только они перешагнули порог юрты, их окружили стоявшие во дворе люди, среди которых находился и Дэндэв, которого со дня приезда Ундрам не видела. Обхватив Палама за плечи, он сказал:

— Привет, Палам! Утихомирь свой гнев, да зайдем-ка к нам. Говорят, у вещи есть сущность, у лука есть гичир.

Палам пошел за ним, а Ундрам вернулась в юрту и села, задумавшись. «Если последовать за дядей и вернуться домой, не оберешься насмешек, и прежде всего от Гура, — мол, сначала похитили, а теперь прогнали. Да и дети снова запаршивят и в доме опять будет беспорядок. А что же Тэгшэ сидит и молчит? Не говорит ни «уезжай», ни «останься».

— Тэгшэ, мне уезжать?

— А как же мы? — спросил он, закуривая. Велев детям выйти, он подошел к Ундрам и сел рядом. — Не уезжай, подумай обо мне. Пока я не нашел тебя, я же был беспомощным человеком. Да и тебе у нас неплохо. Если ты уедешь, я снова приеду за тобой. Мы живем с тобой в полном согласии. Разве не так? Если ты уедешь, я не переживу. Дети тебя слушают, и Цагандай вроде привыкла, — сказал он и, обняв ее, поцеловал.

Вошли Палам с Дэндэвом. Палам попросил Ундрам выйти и, когда та вышла, обратился к Тэгшэ:

— Вот что, Тэгшэ! О тебе я знаю только понаслышке. И вот думаю, какой ты можешь быть муж для молоденькой девушки. Ведь она же почти ровесница твоей дочери. Ты только испортишь жизнь и ей, и себе. Ничего хорошего вас не ждет впереди.

Тэгшэ молчал. Потом обратился к Паламу:

— Все это так. Но что же мне делать? Ты, Палам, поговори с самой Ундрам. Если она захочет уехать, я смирюсь. Если же пожелает остаться, не неволь ее. Дэндэв, позови Ундрам!

Вошла Ундрам и стала разводить огонь в печи.

— Дядя, что вы пристали к этим людям, — сказала она. — Зачем вы приехали за мной? Я же не ребенок. Я непременно повидаюсь с родителями и вас навещу. Я приехала сюда по своему желанию и домой не вернусь. Вы меня знаете. Нехорошо, конечно, что я уехала тайком от родителей. Но если бы я им сказала, они бы меня не пустили.

— Ну, если так, тогда другой разговор. В таком случае я поехал, — сказал Палам.

— Что вы? Уже поздно, а путь далек, — в один голос воскликнули Тэгшэ и Дэндэв. — Переночуете у нас, отдохнете, а завтра поедете.

Дэндэв ушел. В юрте снова собрались родственники. Палам увидел всех детей Тэгшэ и снова расстроился. «Наша Ундрам почти ровесница старшей дочери». Он вспомнил, как у Дэндэва один мужчина сказал ему: «Ты правильно делаешь, что забираешь свою девочку отсюда. Она целыми днями только и знает, что обмывать да обстирывать ребятишек».

Дэндэв смекнул, что Палам не прочь выпить. Подумав, что до утра он успеет проспаться, решил угостить его вином. А Палам, в трезвом состоянии разумный и рассудительный, завидев вино, сразу согласился остаться.

Утром Ундрам отдала дяде уздечку, которую прихватила из дома, и написала родителям письмо.

«Ваша непутевая дочка уехала из дома тайком, но сделала она это не по принуждению, а по своей доброй воле. Я сожалею, что в свое время не рассказала об этом маме. Обо мне не беспокойтесь. На Цаган-сар приеду к вам в гости. Очень соскучилась по вас. Но ведь вы сами говорили: дитя, упавшее само, не плачет. Сейчас я работаю в объединении. Меня окружают хорошие люди.

С уважением Ундрам».

Она положила в письмо свой платочек и вместе с уздечкой отдала Паламу. Провожая Палама, Ундрам заплакала.

— Дорожи своим именем, береги себя, — сказал Палам, поцеловал ее и, вскочив на коня, пустил его неспешной рысью. Вскоре он скрылся из виду, и Ундрам вернулась в юрту.

— Не плачь, Ундрам! Мы все, большие и малые, постараемся не огорчать тебя, — сказал Тэгшэ и посмотрел на детей. Те сидели притихшие. Теперь, когда они были сыты и одеты, их души словно озарились светом.

Стоило Ундрам крикнуть: «Дети! Дров принесите», — и они бежали наперегонки выполнять ее просьбу.

Все преобразилось в доме Тэгшэ. Два красных сундука, стоявшие в передней части юрты, были отмыты и начищены до блеска. Дети то и дело рассматривали свое отражение в сверкавшем, словно зеркало, чайнике. Ундрам сшила каждому сапожки и приклеила к ним подошву.

— Теперь, дети, можете получить от тетушки Дулмасурэн подарки, — сказала она своим питомцам, и те, не помня себя от радости, стремглав бросились к юрте Дулмасурэн.

Весной, во время праздников, Тэгшэ и Ундрам навестили ее родителей, отвезли подарки, и старики успокоились.

В Монголии издавна существует обычай ставить новую юрту, когда в семью входит невестка. Исподволь готовится все необходимое для сооружения юрты, но это лишь заготовки, и хранятся они в разобранном виде: жердь, поддерживающая верхний круг юрты, без завязок, двери без задвижек, верхний круг юрты без веревки, кошма для дымового отверстия без шнура, кошма для внешних и внутренних стен юрты и войлок не обрезаны. В назначенный день является вся родня: кто с нитками и иголками, кто со швейными машинками, кто с молотками и прочим инструментом. Дружно кипит работа. Все надо успеть за один день — таков обычай, — и к началу новолуния первого летнего месяца должна стоять новая юрта.

Во дворе у Тэгшэ собралось много народу.

Несколько девушек раскраивают полотно, сшивают его, готовят внешнюю и внутреннюю обивку для юрты.

Двое мужчин сверлят отверстие в жерди для верхнего круга юрты. Женщины мастерят войлочные покрышки. Один парень орудует ножницами. Девушки, занятые шитьем, заводят веселую песню. Повсюду слышатся смех, шутки.

И Ундрам с каждым посмеется и пошутит, каждому поднесет угощение.

Парень, сидевший на войлоке, стал было в шутку импровизировать:

Девушка Ундрам из сомона Урд

Высока и стройна, как урга.

За что же полюбила она

Старика Тэгшэ из долины Тэхэ?

Ундрам тут же ему ответила:

Кто это вечно время проводит

С хилым послушником старика Донхора?

Говорят, он работу сто раз забросит.

Говорят, он рот десять раз откроет.

Конь под ним плохонький,

Глотка воды не сыщется в юрте.

Дворовые собаки его преследуют,

Девушки гонят прочь от себя.

— О чем это ты? — спохватился парень и хотел убежать прочь, но споткнулся и упал.

Все дружно рассмеялись.

— Э-э, с Ундрам шутки плохи, высмеет так, что больше не захочешь шутить, — слышалось вокруг.

Как правило, девушек, увезенных в эти края, родители вскоре забирают обратно домой. Тогда следом за ними отправляются посланцы и просят молодую вернуться. Получив ее согласие, устраивают пир в доме ее родителей, а потом приезжают назад, снова устраивают пир и ставят новую юрту.

На пир приглашают все объединение. Гости приходят не с пустыми руками. Достоинство подарка от объединения зависит от того, сколько лет жених проработал в объединении, какую выполнял работу.

Иногда дарят и саму юрту. А в придачу к ней — швейные машины, кровати, ковры, скатерти, часы, чашки, годовую подписку на какую-нибудь газету. На этот раз, поскольку невестку взяли из соседнего сомона, местные жители решили показать свою щедрость, а потому подарили швейную машину и сверх того годовую подписку на две газеты.

Местные жители ликовали, у них появилась еще одна дружная, трудолюбивая семья.

На пиру Тэгшэ попросили спеть песню.

— Братья и сестры, — сказал Тэгшэ, — вы же знаете, что петь я не мастер.

Но все настойчиво требовали, и он запел низким голосом:

Я спешу к своему табуну,

Чтоб оседлать резвого серого коня.

С тобой, моя любимая, встретиться хочу,

Но нельзя: детвора насмехается.

Когда он кончил петь, гости стали обвинять его в притворстве и хитрости, поднесли штрафную чашу кумыса размером в два больших медных ковша и настояли, чтобы он выпил.

— Вы же нарушаете обычай, притесняете хозяина юрты, — пробовал отшутиться Тэгшэ.

— А хозяин не ты, а Ундрам, — смеясь, отвечали гости.

В любое время года, и летом и зимой, юрта Тэгшэ была полна гостей. Женщины из соседних аилов наперебой просили Ундрам сшить или, на худой конец, скроить дэл. И у Ундрам целый день кипела работа. К двум красным сундукам добавилось еще несколько чемоданов с добром. Ключи от них теперь находились в руках Ундрам. И только ключами от сердца Цагандай она не могла завладеть.

Для скота были построены добротные загоны, и Тэгшэ уже забыл, как было скудно в юрте и во дворе, когда он несколько лет жил без жены. Однако иногда он сожалел о той поре, — теперь он не всегда мог поступать как ему хочется. Ундрам стала замечать, что он все чаще и чаще бывает невнимателен к ней и постоянно сердится и раздражается по пустякам.

— Наш Тэгшэ, женившись на молодой, и сам помолодел, даже перестал выходить из юрты, — подшучивали над ним соседи.

— А твоя жена, говорят, танцевала на вечере со школьным учителем, — вдруг как бы невзначай замечал кто-то.

— А у вас собирается молодежь? — со скрытой иронией спрашивал другой. Эти разговоры разжигали в Тэгшэ недобрые чувства.

Общительная и веселая Ундрам, естественно, не могла сидеть затворницей в юрте, и Тэгшэ постепенно убедил себя в том, что она ему неверна.

«Разве такая женщина не найдет себе молодого? — думал он. — Да к тому же у меня еще и дети». Эти мысли не давали ему покоя ни днем, ни ночью, и он частенько срывал зло на жене и на детях.

Руководители сомона и объединения обратили внимание на то, что Тэгшэ с некоторых пор часто ссорился с людьми, пускал по ветру деньги, которые могли бы пригодиться в хозяйстве.

Бывало, Тэгшэ приходил домой угрюмый и молчаливый, ел, пил и снова уходил.

«Незаметно, чтобы его заботили домашние дела, — горестно размышляла Ундрам. — Его даже не интересует, как дети учатся. Я бы с радостью помогла им, да знаний маловато. Давным-давно окончила всего четыре класса. Ведь, в конце концов, только благодаря мне дети сыты и одеты. Ах, если бы хоть раз побывать в Улан-Баторе, который показывали в кино…»

Однажды прошел слух, что по сомонам западного аймака ездит представитель из центра. Вскоре заехал он и в их сомон. Ундрам решила во что бы то ни стало поговорить с ним.

— Как можно идти к незнакомому человеку? — осуждающе сказал Тэгшэ.

— Я скоро вернусь, — ответила Ундрам и ушла.

«Приехал мужчина, и ей уже неймется. Ни стыда ни совести!» — негодовал Тэгшэ. Он выскочил из юрты, хотел было стащить ее с коня, но сдержался и, ни слова не говоря, ушел.

Ундрам привязала коня у сомонного управления и пошла разыскивать приезжего начальника. Ей сказали, что он собирается отдохнуть, но она все-таки упросила, чтобы он принял ее.

Войдя в кабинет, Ундрам увидела высокого худощавого человека, уже не молодого, с седой головой.

— Здравствуйте! — поздоровалась она.

— Здравствуйте, здравствуйте, — ответил человек, пригласил ее сесть и сел сам.

— Я скотоводка, — начала она. — А также воспитываю нескольких детей.

Он удивленно взглянул на нее.

— Нет, я им мачеха. Грамоты не знаю. Не могу даже, как говорится, сосчитать детей. — Потом она рассказала ему о своей мечте поехать в Улан-Батор и спросила, нельзя ли поступить в школу или на курсы.

— А в какую школу вы хотели бы?

— Все равно в какую. Но так, чтобы после ее окончания остаться здесь.

Приезжий расспрашивал Ундрам о доме, о работе. Ундрам осмелела и стала подробно рассказывать, что в этих местах ей понравилось и что — нет. Наконец приезжий начальник сказал ей, что семь классов можно закончить и в своем аймаке. И что, конечно, она будет продолжать ухаживать за своим скотом.

Когда Ундрам вышла, ей встретилась знакомая девушка.

— Ундрам, ты идешь в клуб? Пошли вместе, будет кино, танцы.

— Да я не очень хорошо умею танцевать.

— Ничего, ничего. Там и научишься. Ну, пошли, — сказала девушка и подхватила Ундрам под руку.

Однажды Тэгшэ, как обычно, пас табун и, потягивая трубку и пуская клубы дыма, издали глядел на свою юрту. Вдруг он заметил: в сторону его юрты направляется местный старик по прозвищу Рыжий Равжа. Он то и дело достает из-за пазухи какую-то вещь, смотрит на нее и снова прячет. «Подумать только, повадился к нам этот лысый дуралей! И на сей раз, кажется, со сладостями, сам их то и дело пробует, старый бесстыжий черт. Нет, подожди-ка, он на белом коне. Так ведь это же Дэндэв! Ничего себе друг! Правду, значит, говорила дочь Доноя. Ундрам с ним дурачит меня», — думал Тэгшэ, забыв о своем табуне. Да, видать, правы люди, он потерял и жену, и друга.

Вскоре тяжело заболела старшая дочь Тэгшэ Цагандай. Тэгшэ отправился в сомон за врачом и вернулся в полночь ни с чем.

— Врача нет. Уехал в аймак, — сказал он в отчаянии и закурил.

— Не ждать же, пока ребенку станет еще хуже. Оседлай мне коня, я поеду за врачом, — ответила Ундрам. И это тоже показалось Тэгшэ подозрительным.

— Тебе лишь бы найти повод удрать из дома. Это известно уже всем вокруг.

— У меня нет времени ссориться с тобой, — ответила Ундрам, завязывая пояс. Тэгшэ искоса посмотрел на нее, будучи уверен, что она не за врачом едет, а так, лишь бы вырваться из дома. Ундрам пошла сама отвязывать коня. «Да, видно, Тэгшэ, думает, что я плохо себя веду, и потому так недобр со мной. Но я ведь честна перед ним». Глаза Ундрам застилали слезы обиды.

Перед тем как отправиться в путь, Ундрам заглянула в юрту. Тэгшэ налил дочери чай и распечатывал какое-то очень старое лекарство.

— Если не знаешь, какое это лекарство, не следует его давать, — сказала она и, взяв седло, вышла. Вскоре послышался удаляющийся топот копыт.

Приехав в сомонный центр, Ундрам поставила на ноги председателя сомона и всех работников отделения связи, потребовала немедленно связаться с аймаком. И только когда услышала, что врач выехал к ним из аймака на машине, поскакала обратно и уже к утру вернулась домой. Вскоре приехал и врач, осмотрел Цагандай и сказал, что ее надо отправлять в больницу. Ундрам поехала с Цагандай и неотлучно находилась при ней в больнице больше двадцати дней. Когда Цагандай поправилась, они вместе вернулись домой.

Ундрам продолжала заниматься хозяйством: шила, сушила творог, готовила сыры, стригла овец и все успевала. Слывшая острой на язык Ундрам ни о ком плохо не отзывалась и всячески старалась быть прилежной в работе. Трое младших детей ходили в школу. Цагандай же оставалась дома.

— Моя мама вот так учила меня шить, — говорила Ундрам, давая Цагандай иголку с ниткой, а когда приходилось снова распарывать, Цагандай сердилась.

— Ты нарочно мучаешь меня, — кричала она, и Ундрам сникала. Мысленно она обращалась к своей матушке: «Как ты живешь там, бедняжка? Скучаешь? А я здесь тоскую. Забочусь об этих детях», — и начинала плакать. Тогда Цагандай говорила:

— А чего плакать? Мы же не просили тебя сюда приезжать. Сама пришла за отцом, а теперь плачешь. Зачем ты ездила со мной в больницу, оставляла отца одного?

— Младшие дети любят меня. Они считают меня матерью, и только ты терпеть меня не можешь. Я же к тебе хорошо отношусь, — говорила Ундрам.

— А я знаю, что ты только притворяешься доброй, а на самом деле приехала сюда, чтобы прибрать к рукам все наше добро. После того, как ты явилась, отец стал к нам хуже относиться, — зло отвечала Цагандай.

— Мне ничего не надо, и родители мои не нищие. Что же касается имущества, то оно наше общее, и твое в том числе, — успокаивала ее Ундрам.

Эти разговоры растравляли молодой женщине душу. Они были словно вода, которую плеснули на горячий уголь.

Как-то раз Ундрам остригла овец и сама сделала войлок для тюфяка. Собираясь простегать его, она нанесла на него орнамент и оставила на полу. А утром Ундрам увидела, что рисунок смазан, оказывается, Тэгшэ ходил по нему в обуви.

— Ты же видишь, что вещь белая, зачем же по ней ходить? Неужели нельзя было перешагнуть? — сказала она с обидой Тэгшэ.

— Нечего было на полу раскладывать, — со злостью ответил Тэгшэ. — И вообще слишком уж ты зазнаешься!

Все же, чтобы украсить юрту, Ундрам решила сделать три стеганых тюфяка. Закончив два из них, она пригласила по случаю обновки соседок, поставила на стол угощение. Когда же она заканчивала третий, неожиданно почувствовала себя плохо и пролежала несколько дней. Тэгшэ дома не было, и лекарства он не оставил.

В один из дней ее болезни зашел Дэндэв. С другими людьми он обычно любил поговорить и пошутить, а с Ундрам почему-то не находил слов для беседы и несколько часов просидел молча.

Она вспомнила, как Дэндэв в свое время говорил: «Тэгшэ один из самых уважаемых людей в этих местах. Люди говорят, что тебе повезло и ты должна быть счастлива». В другой раз он сказал: «Тэгшэ действительно редкий человек. Такого мужа иметь — счастье».

— Ты, когда я жила еще с родителями, — укоряла Ундрам Дэндэва, — до небес превозносил Тэгшэ. И я думала, что у меня будет хороший, заботливый муж. Оказывается, ты — недобрый человек. Я ведь не причинила тебе никакого зла, зачем же ты меня обманул?

Дэндэв долго молчал, а потом перевел разговор на другую тему.

— Я приготовлю тебе поесть…

Проворно орудуя у печи, он приготовил бульон. Она выпила и снова легла.

— Ундрам, у тебя свалялись волосы. Повернись-ка, я их тебе расчешу.

Он взял гребень и стал осторожно расчесывать ей волосы. Ундрам не смогла сдержать рыданий.

— Ундрам, у тебя чистое постельное белье? Может быть, тебе сменить его?

Ундрам молча показала на висевший рядом ключ и попросила достать из сундука простыни. Он, как ребенка, поднял ее, перенес на другую кровать, поменял белье и снова перенес на чистую постель.

— Ну, я поеду, дорогая Ундрам, ты не сердись на меня, не надо думать о плохом, — сказал он и быстро вышел.

Наконец вернулся Тэгшэ. Ревность и обида полностью завладели его сердцем, не оставив места любви и состраданию. Чем больше он прислушивался к людским пересудам, тем больше негодовал на жену. И только в минуты просветления, когда он успокаивался, то понимал, что лучшей жены, чем Ундрам, ему никогда не найти, и пытался всячески выразить ей свою любовь.

Оправившись после болезни, Ундрам попросила Цагандай съездить с ней к врачу, но та отказалась, сославшись на усталость. Тогда Ундрам уговорила зашедшего к ним соседа привести и оседлать коня и, с трудом взобравшись на него, поехала одна. Врач, осмотрев ее, оставил в больнице.

Через несколько дней Ундрам вернулась домой. Тэгшэ встретил ее сухо, спросил лишь: «Что нужно?» — и не проявил ни заботы, ни ласки. Ах, если бы он ей сказал: «Дорогая Ундрам, когда тебя не было, в аиле словно пустота образовалась», — или еще что-нибудь в этом роде! Живую и бойкую Ундрам будто подменили. Когда у супругов все ладится и спокойно на душе, работа идет успешно и жизнь полна радости. Но есть люди, которых покой и достаток расхолаживают, они начинают работать спустя рукава и думают только о себе. Именно так и случилось с Тэгшэ. Однажды Ундрам сказала ему:

— Ты говоришь, что любишь меня. Но разве это так? Я не сделала ничего, что могло бы уронить твою честь. Ты же прислушиваешься к любому вздору, подозреваешь меня в самом плохом. Ты мне не веришь, меня извел и сам извелся, стал плохо относиться к работе, а это уже последнее дело. Ведь о тебе всегда говорили как о редком человеке, серьезном, степенном и трудолюбивом. На самом же деле ты бездушный человек со вздорным характером.

— Ты просто разлюбила меня, — резко ответил он и вышел.

Несколько месяцев Ундрам пребывала в нерешительности: как ей быть. Так жить больше нельзя — она чувствует себя словно зажатой в клещи. Проходили месяц за месяцем. Ундрам была счастлива, если удавалось вырваться в кино, посмотреть, как живут люди.

…Жители одного худона, например, разбили южную долину на огромные, просторные загоны для скота. В загонах имеется и корм, и вода. Там можно оставлять скот и вечерами учиться. Или еще: в сомонном центре идет кино, а скотоводы смотрят его в своих юртах; или, скажем, звонит скотовод из своей юрты в сомон так же, как председатель сомона из своей комнаты в аймак, и говорит: «Председатель! В одиннадцатый загон требуется сено!» Теперь читают книги при свете огромных электрических ламп… «Вот если бы такой свет в помещение для отела скота! Говорят, у некоторых скотоводов в ближайших от города аилах есть собственные машины. У нас, наверное, такого не будет. А сколько на свете интересного! В книгах и журналах, наверно, пишут о том, как живут люди в других странах, — думала Ундрам. — А жителям других стран, наверно, интересно узнать о Монголии… Мои здесь, думаю, обойдутся без меня. Цагандай сможет подоить коров. У детей одежды запасено достаточно. Вот только самая маленькая как? Опять осиротеет. Когда я была в больнице, малышка ела совсем плохо и очень похудела. Рассказывали, увидит, бывало, где-нибудь всадника, бежит со всех ног и зовет: «Мама!» Бедная моя малышка! А что будет с Тэгшэ?»

За последние несколько дней Ундрам починила и привела в порядок зимнюю одежду детей и аккуратно сложила ее в сундук. Заготовила на зиму сушеный творог, смешав его с маслом, починила обветшалые нижние концы кошмы юрты, попросила Тэгшэ исправить решетчатые планки юрты, на белую материю между решетками нашила голубой орнамент. Вычистила седло, подаренное ей Тэгшэ. У Цагандай плохое седло. Ну, да ничего, обойдется. Она вдоволь наслушалась от Цагандай оскорблений.

Наконец все было готово к отъезду.

— Тэгшэ! Мы хотели бы завтра с Оюундай прокатиться. Ты не пригонишь для нас коней?

Тэгшэ, обрадованный тем, что она не намеревается ехать в сомонный центр, согласился.

На следующий день рано утром, когда Тэгшэ собрался идти к своему табуну, Ундрам выскочила следом за ним и шла до коновязи. Увидев ее, Тэгшэ спросил:

— Ты что идешь за мной следом, как ребенок? Хочешь что-нибудь сказать?

— Хотела только спросить, куда ты едешь. — И чувствуя, что говорит неправду, отвернулась в сторону.

«Нет, тут что-то не то, — подумал Тэгшэ с раздражением. — Ты опять следишь за мной, а я не какой-нибудь беспутный шалопай», — хотел он сказать ей, но передумал и, крикнув:

— Ты следи лучше за собой! — ускакал.

Если бы Тэгшэ сказал другие, ласковые слова, Ундрам скорее всего не уехала бы. Но ее захлестнула обида от этих резких слов, слезы навернулись на глаза, и она медленно пошла к юрте. Постояла немного во дворе, потом сходила за седлами и оседлала коней.

— Оюундай, доченька, поедешь с мамой далеко-далеко?

И хотя Оюундай не знала, какое расстояние обозначает слово «далеко», она с радостью согласилась: «Я с мамой поеду далеко».

Уходя, Ундрам сказала Цагандай:

— Мы скоро не вернемся. Скажи своему отцу, чтобы не искал нас.

Цагандай решила, что «скоро» — это значит «до вечера». «Говорит, чтобы не искал! И не стыдно! А чего ее искать-то», — подумала она и ничего не ответила.

Поднявшись на западный холм, Ундрам оглянулась. Над юртой Тэгшэ вился дымок. И детей не было видно. Но вот выбежал из юрты брат Оюундай Боролдой, взобрался на корзину для аргала и стал махать им рукой. Ундрам помахала в ответ и заплакала.

— Ты чего плачешь, мама? — спросила Оюундай.

— Твоя мама будет скучать по нашей юрте, ей жаль бедняжку Боролдоя.

— А он бил меня. Я буду скучать по Цагандай.

— А по папе ты будешь скучать?

— Буду. Ты тоже ведь будешь скучать, да?

— Конечно, а как же? Нам долго ехать. Моя доченька не устанет?

— Нет, я не устану. И плакать не буду.

— Ты у меня молодец. Сейчас будем спускаться вниз, дай-ка мне спои поводья.

Когда случалось Тэгшэ возвращаться домой пьяным, он говорил: «Мое счастье исчезло за западным холмом». Теперь он частенько буянил и сквернословил. Соседи уже не называли его больше «редким человеком». «Редким человеком» стала для них Ундрам.

Ведь именно Ундрам во всем проявляла смекалку, сообразительность и деловитость. Была жизнерадостной и веселой. Ундрам написала Тэгшэ, чтобы он приехал за ними в Улан-Батор. Ведь она хотела только посмотреть столицу и немного поучиться. Она собиралась вернуться, но Тэгшэ этому не верил, а некоторые дружки укрепили его в этой мысли. И он к ней не поехал. Даже не поинтересовался младшей дочерью. И только одна Ундрам знала, что непременно вернется назад.

Прошло не так уж много лет. Стояло щедрое лето. С шоссе на проселочную дорогу свернули две легковые машины. Когда первая машина остановилась, из нее вышел мужчина в белой рубашке и стал ждать, пока подоспеет вторая.

— Ну что, заедем в этот аил? — обратился он к ехавшим во второй машине. — Здесь живет молодчина девушка, симпатичная и гостеприимная, — сказал мужчина в белой рубашке.

— Конечно! Как не заехать? Выпьем по чашке чаю и уедем.

— Я не был здесь уже больше года. Наверно, есть новости. Ну, поехали.

Все снова сели в машины и, перевалив через холм, остановились возле двух юрт.

Когда приехавшие вошли в юрту, с кровати, зевая, поднялась неопрятная, с неубранными волосами женщина.

— Здесь живет семья Тэгшэ? — спросили вошедшие.

— Да, — ответила женщина и стала разводить огонь. Она слила остатки чая из двух грязных чайников в котел, добавила ковш воды, перемешала и накрыла закоптелой крышкой. Блестевшие раньше два сундука теперь потемнели, и можно было с трудом догадаться, что стеганые тюфяки были прежде белыми. На одном из них еще виднелись следы вышитого орнамента. У двери старый рыжий пес облизывал узелок со свежим творогом.

Хозяйка плеснула немного молока в кипящий чай, помешала и разлила мутновато-белую жидкость в пиалы. Перед гостями поставила твердые, как камень, борцоки, на куски подгоревших лепешек положила незастывшие пенки.

— Когда вернется Тэгшэ-гуай?

— Кто знает? Должно быть, к вечеру.

— А кто вы ему будете?

— Жена.

— А где же ваши дети?

— Кто их знает? Должно быть, бродят по аилу.

— Сколько в вашем объединении скота?

— Кто знает, наверное, сотни две.

— Из центра вашего объединения сюда кто-нибудь приезжает?

— Кто знает? Тэгшэ говорил, вроде приезжают.

Поговорив таким образом, гости уехали.

Вскоре после этого события с почтовой машины, прибывшей в сомонный центр, сошли Ундрам и младшая дочь Тэгшэ. Поставив в сторонку чемоданы и сумки, они стали ждать попутного транспорта.

— Мама, наши далеко не откочевали еще, наверное? — спросила девочка.

Ундрам хорошо выглядела, была со вкусом одета. Хорошо была одета и девочка. Прошел слух, что Ундрам закончила учебу и получила интересную работу.

Перевод М. Орловской.

БОХИЙН БААСТ

Бохийн Бааст — прозаик, детский писатель. Родился в 1921 году в Баян-Улэгэйском аймаке. Сын кочевника-скотовода, Б. Бааст в детстве был пастухом, рос в тесном общении с природой. Детские и юношеские впечатления способствовали становлению и росту писателя-анималиста, автора многих повестей и рассказов, сказок и легенд о животных. Окончил Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького в Москве Юным читателям в Монголии известны произведения писателя «Ягненок», «Черный медведь», «Трое козлят», «Волк», «Друзья детства», многие из которых переведены и на русский язык (сборники «Ты живешь для народа». М., 1955; «Славный Байдий». М., 1971).

Есть у Б. Бааста произведения на исторические сюжеты, отзывается он и на острые проблемы современности. Таковы повести писателя «Пять девушек с фермы Хадатын» (в соавторстве с писательницей-драматургом Э. Оюун), «Юные годы», «Дарьсурэн», «Хурлэ», «Лебединая песня», «Осенние мелодии», «Алтайскими тропами», «Бор из Хангая», рассказ «Мягав и Готов». Лучшие произведения писателя собраны в книге «Серый конь Алтая». Вошла в нее и публикуемая здесь повесть «Волчатник Дорж» (1972, русский перевод — 1975).

ВОЛЧАТНИК ДОРЖ

…Если бы человек умел читать по следам, испещрившим окрестные холмы, луга и степи, перед ним открылась бы безымянная повесть жизни дикого животного…

Э. Сетон-Томпсон

— Почему воспоминания о молодости с годами становятся все яснее и отчетливее? Видно, недаром говорят: учишься в молодости, а сознаешь в старости.

Так начал свой рассказ старый охотник Дорж.

— Многое я повидал на своем веку, — продолжал он. — Охотник всегда должен быть начеку: не только он выслеживает зверя, но и зверь его. Не раз выручали меня крепкие ноги да зоркий глаз, хотя ум и смекалка в нашем деле тоже не второстепенные качества! Сколько мне приходилось видеть, как бьется птица, попавшая в силки! Так и я сейчас — словно потерял крылья. А был вынослив и силен, как молодой олень. Теперь же больше похож на сурка, сомлевшего от дымокура. Однако на прожитую жизнь обижаться мне грех. И по горам бродил, и в дальние дали хаживал. И на какого только зверя не охотился! Замечали ли вы когда-нибудь, как весной пробуждается жизнь на южных склонах сопок? Снег тает и ручьями стекает вниз, словно пот с лица усердного работника. Много лет наблюдал я, как возникают и исчезают ручьи, как просыхает земля, как рождается новая трава. Каждый ли замечает это? Едва ли.

Человеку свойственно обращать внимание на необычное, из ряда вон выходящее.

А знаете ли вы, кто раньше оживает на разогретых весенним солнцем сопках? Не знаете? Тогда я скажу: синие паучки. Как только пригреет солнышко, они тотчас же выползают из своих укрытий. Может, и вам приходилось видеть ровные и гладкие, как стволы орудий, отверстия в земле или в муравейниках, проделанные синими пауками. В теплое время года пауки враждуют с муравьями, но едва наступят заморозки, они находят убежище в жилищах муравьев… Словом, животный мир чрезвычайно интересен и разнообразен…

После пауков просыпаются муравьи, затем — бабочки. И наконец в один прекрасный день вы слышите гудение пчел и шмелей.

Чудесно пробуждение природы весной. На какой-нибудь пяди земли начинает копошиться столько знакомых и незнакомых, видимых и невидимых, ядовитых и безвредных насекомых, различных личинок и паучков, что только диву даешься.

А если бы человек мог разобраться в том бесчисленном количестве следов, которые оставляют животные зимой на снегу, сколько интересного и поучительного узнал бы он об их жизни!

В молодости меня звали просто Волком или Рябым Чертом. Рябой — это понятно, таким я сделался после болезни. А вот Чертом зовут немногих, и в этом может быть заключен и хороший, и дурной смысл. Мне дали это прозвище с добрым умыслом — я уверен. Случилось это после того, как я проявил в одном деле чертовскую изобретательность.

Хотите услышать, каким образом это произошло? Пожалуйста!

Когда я был еще маленьким, неподалеку от нас жил богач Адьябазар. Ехал он однажды по лесу, и вдруг по глазу его сильно стегнула ветка. Вскоре на глазу появилось бельмо. Знахари и монахи-лекари тщетно пытались вылечить Адьябазара. Чем только его не пользовали! И все без толку! Осталось последнее средство: голыми руками поймать живого ворона и его слезы закапать в больной глаз.

Адьябазар пообещал большую награду за поимку ворона: любого скакуна из своих табунов, да еще в придачу корову с теленком, кобылу с жеребенком, верблюдицу с верблюжонком, овцу с ягненком.

Изловить птицу оказалось совсем не просто. Поди возьми ее голыми руками! Но уж больно награда хороша! И вот я после долгих раздумий выбрал открытое место, расчистил его и стал приманивать ворона на мясо. Сам прятался поблизости. Караулить надо было по утрам — проголодавшись за ночь, птица скорее бросается на приманку. Устроился в засаде и стал ждать. Сперва на мясо слетелись сороки — они глупее воронов и не так осторожны. Наконец и вороны не устояли. И вот один из них в моих руках. Посадил я птицу в клетку, вскочил на коня и погнал его галопом. Адьябазар неслыханно обрадовался. Ворона раздразнили, и из глаз его потекли слезы.

От судьбы ли, от внушения или от слез ворона, но только бельмо с глаза богача исчезло. Правда, впоследствии глаз этот совсем ослеп, но несколько лет он исправно служил богачу. Я же за свое искусство получил коня — больше мне ничего и не надо было, ведь для охотника скакун — самое первое дело.

С того времени люди и прозвали меня Чертом. Я продолжал успешно охотиться — и на зверя, и на птицу, и был, пожалуй, самым ловким и удачливым среди своих сверстников.

Сказав это, старый Дорж умолк. Я попросил его рассказать еще что-нибудь.

— Я запишу ваши рассказы, и они останутся для ваших детей и внуков, которые будут еще больше вами гордиться, — сказал я.

Старик подумал и согласился. Он оказался правдивым и скромным рассказчиком. Так что к его рассказам мне, собственно, нечего и добавлять. Любые прикрасы только испортили бы их.

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ

…Было это давно, до победы народной революции. Старушка Должин отпустила своего семилетнего приемного сынишку Доржа с соседом, стариком Олзием, к дальним родственникам, они поехали за мясом на зиму. Жили эти родственники довольно далеко, к югу от горы Хасар-Хайрхан. Олзий запряг в телегу двух волов, и они уехали, пообещав вернуться через два дня.

Для Доржа эта поездка обещала быть очень интересной — впервые его отпускали из дому так далеко.

У мальчика не было ни отца, ни матери. Как он их лишился — рассказ особый. Итак, воспитывала мальчика старая Должин. Она и Олзий пасли скот у богатея Бавая. В молодости Должин была замужем, но своих детей у нее не было. И уже на склоне лет она усыновила годовалого мальчика и теперь старалась вырастить его достойным человеком.

Впервые отпустив Доржа из дому, она провела два беспокойных дня. Грустно было ей не видеть перед собой горячие смуглые щечки мальчика, его карие глазки, не слышать его звонкого голоса. Но когда старик сосед и мальчик не вернулись и на третьи сутки, ее охватила тревога.

Небо давно уже хмурилось, того и гляди, снег пойдет. Как бы не замерз ее ненаглядный Дорж. Или, может, Олзий захворал? Он последнее время частенько жаловался на нездоровье. Или с волами что приключилось? Бавай, с которым она поделилась своими опасениями, посоветовал ей потерпеть до вечера, а потом обещал послать людей на поиски.

— Всякое могло случиться, — сказал он грубовато, — ведь поехали-то один — несмышленыш, а второй — выживший из ума старик…

Ну и корила же себя Должин, что отпустила мальчика в дальнюю дорогу! «Старая я дура, — говорила она себе. — Не устояла перед уговорами: дескать, и дэл у него теплый, и шапка новехонькая, и бойтоги на ногах крепкие. Правда, мальчику шел уже восьмой год, а детей принято лелеять и опекать лишь до семи. Ведь дети должны расти и мужать! Да и родители их не вечны, значит, с семилетнего возраста ребенка полагается приучать к самостоятельности. Может, и впрямь не стоит так волноваться!» — успокаивала себя Должин.

Блеклый день тянулся нескончаемо долго. Наступили сумерки. Старая Должин оседлала своего смирного саврасого коня и решила отправиться на поиски пропавших. Только тогда, устыдившись, Бавай поехал сам, взяв с собой еще одного батрака. На небе уже звезды высыпали, когда они двинулись в путь. И тут началось! Все собаки, что были в аиле, вдруг сломя голову ринулись на юго-запад. Вскоре псы сцепились с волками. Бешеный волчий вой служил тому подтверждением. В загонах тревожно заблеяли овцы, заревели быки и коровы, всполошились кони.

Все, кто был дома и кто мог ездить верхом, похватали дубинки и помчались к месту схватки. Волки, увидев людей, попытались улизнуть, но собаки, ободренные подоспевшей помощью, двух хищников разорвали, а за третьим, бросившимся наутек, пустились вдогонку. Еще один невиданно крупный зверь сцепился с лучшей собакой Бавая. Спрыгнув с коня, Бавай с силой вонзил нож под мышку зверю. Однако и теперь пес не хотел разжать челюсти — пришлось съездить за водой и отливать его от мертвого волка. Волку, пустившемуся наутек, удалось оторваться от погони, оставив в собачьих пастях клочья шерсти. Собаки скулили от бессильной злобы, время от времени заливались коротким лаем и хватали зубами снег. Упряжка с волами так и стояла в стороне до конца битвы. Старый Олзий и Дорж едва верили в свое счастливое спасение.

…А дело было так. Они спокойно возвращались домой, но вдруг позади упряжки появился волк. Стояла поздняя осень — начало голодной волчьей поры. Заметив зверя, Олзий смолчал — не хотел зря пугать мальчонку. Волк преследовал их долго, а на пути, как назло, не попадалось ни юрты, ни путника. В сумерках зверь осмелел и приблизился к телеге почти вплотную: как известно, волы — скучный и медленный транспорт. Сколько ни погоняй, шагу не прибавят! Старик не на шутку испугался, особенно после того, как на закате к первому волку присоединилось еще трое собратьев. В таких случаях звери наглеют и ничего уже не боятся. К тому же волк сразу чует, есть у человека ружье или нет. Дорж заметил волков и спросил:

— Что это они от нас не отстают?

— Учуяли мясо, которое мы везем.

— Дед, а дед, волки нас не съедят?

— Обойдется, верно.

— Почему вы сказали «обойдется»?

— Ладно, малыш, они нас не тронут.

— Дедушка, а почему вы ружье не взяли?

— Оплошал, сынок.

— И собаки у нас нет!

— Что делать…

В сгущавшихся сумерках волчья стая продолжала расти. Звери совсем обнаглели и шли теперь за повозкой всего в трех — пяти метрах.

Чувствуя опасность, волы прибавили ходу, роняя с морд белую пену. Дорж прищелкивал бичом. Волки теперь уже как бы конвоировали повозку с двух сторон, а иногда норовили нырнуть под нее. При особенно резком свисте бича шерсть у них на загривках топорщилась. Оскалившись, звери угрожающе рычали.

— Нас двое мужчин, нечего бояться. Если волки увидят, что мы их боимся, вот тогда нам несдобровать. Зверя один наш облик уже устрашать должен, — сказал Олзий мальчику, совсем как взрослому.

Время от времени волки сбивались в кучу, словно о чем-то совещались между собой, а затем снова направлялись к повозке, того и гляди, бросятся на волов.

Дело принимало серьезный оборот. Олзий разорвал свой старый пояс на две длинные полосы, поджег концы и свесил их с воза. Тлеющий огонь заставил волков отступить. Дорж, в страхе жавшийся к старику, спросил:

— Что, дедушка, мы уже скоро приедем домой?

— Да, да. Ты знай себе, пощелкивай бичом да голос волам подавай.

Но вот ветер переменился, и волки бросились волам наперерез. Вне себя от ужаса Дорж прильнул к старику.

— Садись-ка, сынок, ко мне на колени. И не бойся. Вот перевалим через холм, а там и наши юрты.

Но двигаться вперед становилось все труднее: волки уже готовы были вцепиться в первого вола. Олзий из сил выбивался, отгоняя зверей палкой с тлеющей тряпицей на конце. Поначалу еще волки побаивались, но мало-помалу осмелели и стали кидаться уже и на второго вола. Два волка вскочили на задок повозки. И как раз в этот момент подоспели собаки.

Но история на этом не кончилась. Дорж с перепугу сильно захворал. В бреду ему мерещились волки. Он вскакивал с диким криком, доставляя уйму хлопот Должин. С тех пор мальчик не только вздрагивал при одном упоминании о волках, но стал бояться даже мышей и сусликов. Только после того, как ему исполнилось десять лет, он несколько осмелел и отваживался отлучаться из юрты.

РАССКАЗ ВТОРОЙ

Дорж испытывал необоримый страх перед волками. Ствол ружья и тот казался ему волчьей пастью. Увидит собаку, а ему кажется, что это волк. Но вот однажды, находясь в гостях, мальчик стал свидетелем того, как кто-то из гостей, балуясь хозяйским ружьем, нечаянно спустил курок и пуля, пробив стену, наповал сразила подвернувшегося некстати козла. «Ружье — грозное оружие», — подумал тогда Дорж.

Вместе с Должин они по-прежнему жили при аиле богача Бавая. С десяти лет Дорж начал объезжать двухлетних жеребят. Жеребенка в яблоках он обучил иноходи. Бавай несказанно обрадовался и, в надежде получить хорошего табунщика, расщедрился и подарил мальчику жеребую кобылу. Старая Должин и ее приемный сын не знали, как отблагодарить хозяина. Оставалось одно — работать на него как можно больше. Так они и делали.

Следующей весной кобыла принесла жеребенка, да не обычной масти, а в яблоках, точно такого, как был тот конь, которого Дорж обучил иноходи.

Узнав об этом, Бавай даже расстроился, что отдал кобылу.

— Когда моему коню исполнится два года, я и его обучу всему, — сказал Дорж своей названой матери.

— Нам иноходец, сынок, ни к чему, — возразила Должин. — Можно подумать, у нас табун лошадей. Нет, сынок, нам лучше иметь смирного конягу для разъездов.

Дорж возражать не стал.

С появлением жеребенка им с Должин стало жить веселее. И разговор у них пошел другой: не только о бессменном саврасе, паре коров да о двух псах шла теперь речь; новые слова не сходили с уст: гнедая кобылица, жеребенок в яблоках, кобыла с жеребенком.

Наступила осень. Араты, как обычно, старались по приметам лета и особенно по травостою угадать, какой будет зима. По всему выходило, что зима будет снежная и лютая. Богач Бавай решил отправить табуны на далекие отгонные пастбища. Дальний отгон — дело хитрое. Бавай из кожи лез, чтобы подобрать человека, который смотрел бы за табунами, как за собственными. Он отвалил табунщикам хорошую мзду и посулил дать еще больше по завершении работ.

И Должин с Доржем долго думали, как уберечь им двух своих лошадей. Известно, что когда сороки находят иглу, они и ее не знают куда спрятать. Оставить лошадей дома или отправить в отгон с табунами Бавая? После долгих размышлений решились на последнее.

Наступила зима. Первая половина ее отличалась частыми снегопадами, а затем начались настоящие бураны. Однажды поднялся такой сильный буран, что в двух шагах ничего нельзя было различить. Непогода продолжалась долго, и люди уже потеряли счет дням. Начался падеж скота. Особенно трудно пришлось тем нерадивым хозяевам, которые поленились заготовить корм с осени. Сейчас они расплачивались за беспечность. Снежный буран, крепкий мороз и бескормица оказались суровыми судьями, разделившими скотоводов на хороших и плохих.

Едва буран стих, Бавай, обеспокоенный судьбой табунов, снарядил туда людей. Дорж не усидел дома и поехал вместе с ним посмотреть на своего жеребенка. Вести, поступавшие с дальних пастбищ, оказались страшными: кони ушли — табунщики не смогли их удержать. Много скота пало от бескормицы и погибло в схватке с волками. Недаром говорят, в бескормицу сыты волки да собаки. Так оно и было. Погиб и единственный жеребенок Доржа, на которого мальчик возлагал столько надежд. Мало того, в поисках лошадей он лишился и своего саврасого. Домой вернулся на коне из остатков табуна Бавая.

Должин и Дорж очень горевали.

— Волк сожрал наше лучшее достояние, теперь он и до нас доберется, — причитала старая женщина.

— Волки мне не хозяева, — вспылил Дорж. — Я с ними рассчитаюсь.

РАССКАЗ ТРЕТИЙ

Когда Доржу исполнилось тринадцать лет, он преобразился в крепкого, выносливого подростка. Старая Должин уже спокойно отпускала его от себя. Но если сын с каждым днем наливался силой, словно тетива лука, то мать, наоборот, слабела. «Что будет с моим мальчиком, когда меня не станет?» — частенько думала она. Умирать не хотелось: жизнь заметно менялась к лучшему. Араты стали объединяться в коллективные хозяйства, беднякам оказывали всяческую помощь.

В эту зиму волки снова зарезали одного хорошего скакуна из табуна Бавая. Волк не станет ведь жить в местах, где скудно с едой. Он всегда там, где есть скот. И чем меньше еды, тем больше наглеют волки. Этой зимой они часто резали скот и едва не вплотную подходили к человеческому жилью.

Дорж отправился к охотникам и расспросил их, как охотятся на волка. Увидев останки растерзанной лошади Бавая, один старый охотник сказал, что волк обязательно вернется к этому месту. По словам охотника получалось, что волк очень умный и чрезвычайно осторожный зверь.

— Он подкрадывается к добыче незаметно. Насытившись, укрывается в безопасном месте, и преследовать его трудно, — говорил он. — Поэтому в такой мороз тебе, Дорж, в твоей плохонькой одежонке да со стареньким ружьем без мушки лучше за это дело не браться. Можешь коня лишиться, а то и головы.

— Коли зверь вернется на старое место, он от меня не уйдет. Верно, ружье у меня без мушки, зато глаз зоркий, — отвечал Дорж.

Охотник, вняв уговорам Доржа, зарядил мальчику ружье и привел его к старому вязу.

— В этих ветвях спрячешься. Учти, паренек, в темноте волк видит лучше человека, а слышит и подавно. Смотри в оба. И не бойся — когда есть еда, волк на человека не бросается. Имей в виду, он появится в сумерках. Сперва осмотрится, не грозит ли что. Затем побродит вокруг да около, обнюхает все тропки, проверит, нет ли капканов, петель, силков. И лишь потом кинется на приманку. Вот до этого момента надо сидеть не шелохнувшись. Вытерпишь — держать тебе за уши убитого волка. Глядишь, и впрямь станешь добрым охотником. Охотиться на волка дано не всякому. Для этого особый талант нужен.

Старый охотник ушел. Дорж остался один со своим старым кремневым ружьем без мушки. В засаде он укрылся задолго до захода солнца. Дорж хорошо знал, что матерый волк, выследив добычу, является засветло и украдкой наблюдает за ней, спрятавшись вблизи.

В дереве было огромное дупло. Дорж забрался в него и притаился. Если зверь еще не стреляный, он кинется на падаль сразу после наступления темноты. Иногда охотник приходит уже слишком поздно, а иногда он не может обнаружить присутствия зверя и потом рассказывает, что волк так и не приходил, а на самом деле он притаился почти рядом.

Сидя в дупле, Дорж внимательно наблюдал. Ветер дул в его сторону, значит, волк не мог учуять человека.

Солнце село. С гор потянуло обжигающим холодом. Все вокруг постепенно окрасилось в серый цвет, снег отливал синевой. Настало время проверить слова старого охотника о том, что волк появится, когда его будет трудно различить на снегу. Глаза Доржа привыкли к сумеркам. Особенно тщательно он наблюдал за маленьким холмиком неподалеку. «Скоро так стемнеет, что в двух шагах ничего не различишь», — подумал Дорж и в этот миг увидел зверя. Он вздрогнул. Что это? Неужто он испугался волка, как тогда, когда ему было семь лет?

Зверь остановился и внимательно посмотрел в сторону охотника. Дорж затаил дыхание. Волк постоял еще и не спеша направился к останкам лошади. Несколько раз он обошел вокруг. Насмехался ли он над хозяином бедной лошади, обратив острую морду в сторону его аила и жадно нюхая воздух? Или просто радовался, что у него вдоволь еды?

Но вот он совершил прыжок над своей замерзшей добычей, как бы завершающий своеобразный ритуал, и бросился терзать ее. Забыв обо всем на свете, Дорж стал целиться. Целился тщательно — из кремневки можно сделать только один выстрел. Попадешь в цель — повезло, нет — пеняй на себя. И вот удача — из-за холма появилась лисица. Волк замер, загородив ей дорогу, и в этот момент охотник спустил курок. Поднялась туча снега. Дорж перезарядил ружье. Но волка уже не было видно. Куда он делся? Небось затаился и ждет появления охотника, чтобы броситься на него. Дорж осторожно вылез из дупла и побежал домой. Добрался он до дома ночью. Лицо и волосы были покрыты инеем. Должин в испуге отшатнулась.

— Что с тобой, сынок?

— Ничего, мама, все в порядке.

— За тобой волки гнались?

— Нет, что ты!

— Чего ж ты так бежал, что отдышаться не можешь? Кто тебя напугал?

— Спешил домой, в темноте боязно. И устал я.

— А ты выпей горячего чаю, он уже готов, да спать ложись.

— Хорошо, мама.

Пока Должин и Дорж ужинали, пришел Бавай.

— Ну как, Дорж, с добычей тебя или как?

— Да нет, какая там добыча, — ответил Дорж.

— А все-таки как было дело?

— В волка я выстрелил. Приклад больно ударил мне в плечо, и от выстрела я едва не оглох.

— Попал в волка-то?

— Не знаю, волк поднял такую кучу снега, что ничего нельзя было увидеть.

— Слушай, если ты его убил, я ничего для тебя не пожалею и вместо кремневки куплю тебе хорошее ружье. Убить волка — это не только отомстить за жеребят и коней, но предотвратить и новую беду, — сказал Бавай.

Вместе с соседом Дорж утром съездил к мосту засады и вернулся домой со шкурой здоровенного волка. Говорили, что выстрел был удивительно меткий. Доржа хвалили, ему сулили громкую охотничью славу.

РАССКАЗ ЧЕТВЕРТЫЙ

Когда Доржу исполнилось семнадцать лет, у них в аиле произошли большие изменения. Умер старый Олзий. Мать Доржа — Должин — совсем стара стала, даже доить коров уже не могла. Словом, смотреть за скотом Бавая было некому. Как раз в это время в их краях создавалось аратское товарищество «Хатны-Гол», в котором объединялись бедняки. Что касается Должин и Доржа, то в товарищество они пока не вступали. Однажды к ним заехала девушка. Звали ее Дуламханд. Недавно она была избрана секретарем сомонной ячейки ревсомола. Дорж был едва знаком с ней, зато мать девушки была приятельницей Должин. Девушка приехала, чтобы познакомиться с молодежью. Должин первым делом принялась расспрашивать ее об аратском товариществе. Старушка и сама с удовольствием вступила бы в этот кооператив, да какая от нее польза людям? Вот если бы Дорж вступил, она могла бы спокойно умереть, зная, что он не останется один. Дуламханд принялась уговаривать Должин вступить в товарищество — ведь ее опыт может принести пользу молодым. Должин заметно ободрилась.

Съездив в соседние аилы, Дуламханд вернулась поздно вечером. Устроившись на ночлег рядом с постелью Должин, девушка еще долго разговаривала со старой женщиной. Дорж в их разговор не вмешивался, но к нему прислушивался. Если девушка рассказывала что-то смешное, он тоже смеялся, украдкой поглядывая, как колышется от смеха ее высокая грудь, обтянутая тонкой рубашкой. Она тоже время от времени посматривала на Доржа, но он от смущения тотчас же натягивал на лицо одеяло. Про себя Дорж думал: почему она выбрала для постоя именно их бедную юрту? Ведь есть и побогаче. Вдруг девушка сказала, что Доржу пора вступать в ревсомол.

— Не оставаться же ему всю жизнь охотником-одиночкой, правда, бабушка? — сказала она, и эти слова Доржу не поправились. — И что ты все молчишь, Дорж? Ты спрашивай, я тебе отвечу. А о том, чего не знаю, почитаю или других расспрошу.

И хотя Дорж ей на это опять ничего не ответил, она на него не обиделась. Ему даже показалось, что она взглянула на него ласково.

— Чего же ты молчишь, Дорж? — вмешалась старая Должин. — Все бы тебе спать… Человек с ним разговаривает, а он…

Дорж сделал вид, что спит.

— Ладно, бабушка, давайте спать, все равно, как говорится, пока из Доржа слово вытянешь, быки далеко уйдут. — И она задула свечу.

Бавай сдержал наконец свое слово и подарил Доржу берданку. «Старайся, паренек, и у тебя когда-нибудь будет ружье еще и получше этого», — сказал он.

Однажды Дорж на волчьей тропе поставил капкан, но сперва в него попался не зверь, а лошадь. Случилось это так: оставив стреноженного коня, Дорж стал разыскивать капкан, который куда-то исчез. Вернулся, а коня нет. Вскоре Дорж обнаружил его лежащим на земле.

— Но-но, вставай! — стал он поднимать коня. А тот ни с места. Тут звякнуло железо, и Дорж увидел, что задняя левая нога коня зажата капканом. Он быстро освободил лошадь. «Хорошо, все это произошло без свидетелей, — подумал он. — Ну и охотничек, сказали бы, собственную лошадь в капкан поймал!»

После этой неудачи он снова зарядил капкан и оставил его на тропе. Когда он пришел через два дня, радости его не было предела: попались сразу два волка, большой и поменьше. Два волка в одном капкане — это все равно что двух зайцев убить одним выстрелом. Волки почуяли человека, и Дорж понял, что прятаться теперь нечего. Он вскинул ружье, и тут крупный волк бросился прочь, а маленький протяжно взвыл. Дорж оторопел, не сразу поняв, что большой зверь вовсе и не попал в капкан. Туда угодил только маленький, а большой просто пришел к нему на выручку и стоял всего лишь рядом с капканом. И тут произошло совсем неожиданное. Услышав вой младшего собрата, словно призывавшего спасти его или погибнуть вместе, большой волк стремительно вернулся назад и кинулся к меньшому, а через мгновение уже мчался прочь. Дорж послал ему вдогонку пулю. По тому, как зверь захромал, охотник понял, что перебил ему переднюю лапу.

Дорж подошел к капкану. Вот оно что! Оказывается, матерый волк оказал молодому «последнюю услугу» — перегрыз ему горло! «Волк и есть волк», — вспомнилась Доржу старая пословица. Вот он, волчий закон, — не отдавать человеку живым своего собрата.

Дорж решил преследовать раненого волка. Следы привели его в падь. «Я не дам ему уйти», — думал с ожесточением Дорж.

Погоня длилась долго. Хищник и охотник прошли уже почти всю усеянную огромными валунами лощину. Наконец зверь выбрался из лощины и углубился в молодой лесок. Дорж шел осторожно, поди узнай, где притаился зверь. В любую минуту раненый волк может внезапно кинуться на своего преследователя. И вдруг, подняв голову, Дорж увидел волка на гребне горы. Он вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Волк исчез. Дорж вскарабкался на вершину горы. Зверя нигде не было. Валялась лишь откушенная волчья лапа. «Та, что я перебил выстрелом, — догадался Дорж. — Лапа мешала ему, и он ее отгрыз». Пока Дорж отыскивал пещеру, куда забрался зверь, село солнце. «Что теперь делать?» — подумал с тревогой Дорж. Возвращаться домой слишком далеко. К тому же он здорово устал. Да и голод давал себя знать. Охотник, конечно, привык подолгу обходиться без еды и питья. Но в такой холод можно и ноги протянуть. Поразмыслив, Дорж все-таки решил заночевать в лесу. Выбрал местечко недалеко от входа в пещеру, в густом кустарнике. Окопавшись в снегу, он едва дождался утра. Взошло солнце, и Дорж ощутил прилив свежих сил. Если бы еще хоть немного перекусить! Увы, еды у Доржа не было. Но где же волк? Неужели в темноте улизнул из пещеры? Так оно и есть — он увидел следы на снегу, которые вели в ущелье. Охотнику мерещился хищник за каждым камнем. Наконец за одним из валунов он и впрямь обнаружил зверя. Дорж решил обойти волка и встретиться с ним лицом к лицу. Так он и сделал. Залег за большим камнем. Вот и волк. Дорж вскинул было ружье. Но не тут-то было: ружье развалилось на две части. В руках у Доржа остался только приклад. А волк уже шел на него. Дорж быстро поднял с земли ствол. Несколькими ударами ему удалось сбить волка с ног. Но и сам он рухнул на землю. Люди нашли Доржа по следам уже на закате солнца. Рядом с охотником они увидели поверженного хищника.

РАССКАЗ ПЯТЫЙ

В 1942 году Доржу исполнилось двадцать лет. Монгольский народ всем, чем мог, старался помочь советскому народу и его героической Красной Армии разгромить фашистов. «Все, что ты можешь сделать для фронта, сделай! Выполнил норму на сто процентов, выполняй теперь ее на сто пятьдесят! Работал день, работай ночь!» — так говорили монгольские рабочие и араты. Думал о том, как помочь фронту, и Дорж. По радио постоянно сообщали, кто и как помог Красной Армии. Должин своими руками сшила для сына теплый меховой дэл, но теперь передала его бойцам Красной Армии.

Старик Бавай пожертвовал в фонд победы своих лучших лошадей и много голов скота. Когда XXV сессия Малого Хурала МНР объявила сбор средств на танковую колонну «Революционная Монголия», араты встретили эту весть с большим воодушевлением.

Все, что Дорж зарабатывал выпасом скота и осенней охотой на тарбаганов, он отдавал в фонд победы. Но ружья у него по-прежнему не было — он только силки да капканы ставил. Зимой тысяча девятьсот сорок второго года произошел такой случай. Дорж отправился с приятелем проверять капканы. У того тоже не было ружья. Поэтому, когда они увидели, что в один из капканов попался огромный волчище, оба оторопели. Посовещавшись, решили, что Дорж накинет на зверя петлю, а его напарник попытается убить зверя ударом рукоятки кнута. Между тем хищник не проявлял никаких признаков жизни. Могло быть и так: волк попал в ловушку уже давно и теперь совсем обессилел. Они подошли еще ближе. Да, в капкане был дохлый волк! Глаза остекленели, тело вытянулось. И тут вдруг «мертвый» волк взметнулся вверх и в мгновение ока скрылся в ближайшей расщелине скалы.

Удрал вместе с капканом. Поэтому далеко он уйти не мог, и охотники вскоре обнаружили его в глубокой яме. Но как возьмешь зверя без ружья, голыми руками? Они условились, что Дорж попытается как-нибудь отвлечь внимание хищника, а его товарищ ударит его кнутовищем.

Подошел Дорж к яме и стал руками размахивать. Вдруг край ямы обвалился, и охотник, не удержавшись, упал прямо на спину зверю. Еле-еле парни сообща одолели хищника. Вознаграждение за волка они сдали в фонд Красной Армии.

После этого случая старик Бавай подарил Доржу карабин.

Поражение гитлеровской армии под Сталинградом обрадовало и вдохновило монгольский народ. Еще с большим энтузиазмом принялись араты за работу. Каждый хотел одного: поскорее окончательно разбить врага.

В это время товарищество «Хатны-Гол» было преобразовано в объединение. Новое состояло в том, что араты теперь не только вместе трудились, но и объединили свое основное достояние — скот. Араты поняли, что в таком коллективном хозяйстве они добьются гораздо большего, чем прежде. Следовательно, смогут и больше помочь братскому советскому народу в битве с фашизмом.

Вступил в объединение и охотник Дорж. Вскоре в Монголии начался сбор средств, чтобы приобрести и передать советским летчикам эскадрилью «Монгольский арат». Дорж несказанно обрадовался этой новой возможности внести и свою лепту в разгром гитлеровской Германии. Дорж хорошо охотился, шкуры зверей сдавал в кооператив, а деньги от выручки вносил в фонд «Монгольского арата».

Однажды охотник отправился на охоту и убил семь матерых волков. Так сын старой Должин стал гордостью нового объединения.

Шла зима тысяча девятьсот сорок четвертого года. Она была на редкость суровая и снежная. Объединенцы оправились с трудностями зимы — им удалось почти полностью избежать потерь скота. А вот хозяйства аратов-единоличников понесли большой ущерб. В числе аратов, посланных им на помощь, был и Дорж. Вместе с товарищем он отправился на поиски овец и лошадей, ушедших от одного арата. Первые два дня прошли безрезультатно, но к концу второго дня в бинокль они разглядели, как к одной пади направляется стая волков.

— Идут неходко, — заметил Дорж, — видно, звери только что хорошо попировали. Даже после короткой передышки они вряд ли одолеют крутой склон, наверняка выберут пологий. Тут мы их и настигнем.

— И что тогда? — спросил Доржа товарищ.

Дорж улыбнулся.

— Как это что? Я их перестреляю.

— Но волков много, целая стая!

— Их восемь. А не так давно я из карабина дядюшки Бавая уложил семерку. А теперь у меня — видишь? — новенькая дальнобойная винтовка. Подарок Центральной государственной комиссии по сбору средств для фронта. Так неужели же я из нее не убью восемь хищников?

— А почему ты так уверен, что они не одолеют крутой подъем?

— Очень просто. Посмотри, волки плетутся устало, с высунутыми языками, их даже покачивает.

— Вот это да! — восхищенно сказал напарник Доржа. — Наверное, непросто так хорошо изучить повадки зверей?

— Верно, нелегко. Но раз ты охотник, надо все знать. Вот, к примеру, следы. Они могут рассказать, что зверь делал позавчера, вчера и даже сегодня утром. Бежит ли он в страхе и давно ли. Намеревается ли остановиться и отдохнуть или побежит дальше. Следы — это учебник, и я стараюсь все время его изучать.

— А ты можешь различить следы волка-самца и самки?

— Нет ничего проще!

— Какая же между ними разница?

— Большая! Следы самца крупные и чуть овальные, а у самки они меньше и как бы расплюснутые. У самки два пальца на лапе гораздо толще остальных. Гляди, вот это след самки, а это — крупного самца. Собачий след схож с волчьим, только мельче и, пожалуй, более округлый. И манера двигаться у волка и собаки разная. Собака бежит, петляя в стороны, а волк мчится по прямой. Волк старается следы свои не оставлять и предпочитает бежать не по снегу, а по земле. Как кошка прячет когти, так и волк прячет след.

Товарищ Доржа поднес бинокль к глазам.

— Э-э, да волки и впрямь еле-еле плетутся.

— Вот и понаблюдай за ними внимательно, в охотничьем деле мелочей не бывает. И запомни еще одно — охотник должен запастись терпением. В нашем деле спешка к добру не приводит.

— Солнце садится, Дорж. Положение у нас с тобой невеселое — от аилов мы далеко ушли. Придется, видно, опять камень под голову и третью ночь в степи ночевать. Мы-то ладно, но лошадкам нашим трудновато будет…

Между тем волки, взобравшись по пологому склону на плато, шли все ленивее, все медленнее и наконец разлеглись на снегу.

— Что с ними?

— Я же говорил тебе — это не просто сытые волки, они напились горячей крови. И кровь их одурманила. Сейчас они не в силах идти дальше.

— Можно безбоязненно подкрасться к ним и перестрелять?

— Что ты, приятель! Волк есть волк. Видишь, семеро растянулись, а восьмой сидит? Он караулит. — Дорж повернул коня. — Поехали в объезд.

Вблизи плато Дорж передал поводья своего коня товарищу.

— Я вперед поползу.

— И я с тобой. Хочу увидеть, как ты будешь стрелять.

— Ладно, только сперва стреножим лошадей.

Они оставили коней на небольшом лугу, где местами густой щетиной пробивалась сквозь снег старая трава, а сами залегли в кустарнике.

— Тебе не страшно? — шепотом спросил Дорж.

— Не по себе как-то, — признался товарищ.

— Волка — караульного видишь?

— Вижу! Будешь ближе подходить, Дорж?

— Нет, отсюда стрелять буду. Сперва надо снять караульного. Сейчас возьму его на мушку. А ты, друг, смотри не уподобься вороне, которая в случае удачи каркает во все горло. Я хочу сказать: когда волк упадет, не вздумай вскрикнуть или вскочить.

— Ладно, понял.

Грянул выстрел. Волк — караульный высоко подпрыгнул, но упал не на землю, а на спящего рядом собрата. Тот вскочил с явно растерянным видом. Следующая пуля охотника угодила ему в грудь. Выстрел гремел за выстрелом. Предпоследнего зверя Дорж снял, когда тот пустился наутек по плато. Однако восьмой хищник, словно решив отомстить за гибель стаи, бросился в сторону охотников. Дорж хладнокровно выстрелил, и волк, перекувырнувшись в воздухе, свалился чуть ли не у самых ног охотников.

Десяти выстрелов оказалось достаточно, чтобы убить восемь хищников. Редкостная удача! Провозились до позднего вечера — снимали шкуры с восьми волков. Руки стыли на морозе, пришлось развести небольшой костер и обогреться. Вскоре на небе появилась луна и залила окрестности белесым молочным светом. Забрав богатые трофеи, Дорж и его напарник вернулись в объединение. Назавтра они нашли и потерявшееся стадо.

РАССКАЗ ШЕСТОЙ

Зимой тысяча девятьсот сорок четвертого года умер старый Бавай. Уснул однажды и не проснулся. Весь свой скот завещал объединению, а юрту — Доржу. Об этом старик позаботился заранее — написал завещание и передал его председателю объединения.

По-прежнему охота оставалась главным занятием и главной страстью Доржа. В основном он один выполнил весь план заготовок звериных шкур, спущенных сомону. Но самой любимой его охотой оставалась охота на волков.

Не раз Дорж подумывал обзавестись охотничьей собакой. Однако жили они с престарелой матерью вдвоем. Теперь еще прибавилась жена Бавая. Старым женщинам и без собак хватало забот по дому. Поэтому Дорж особенно не спешил. А после одного случая и вовсе отказался от этой затеи.

Однажды Дорж отправился на зверя вместе с приятелем из другой бригады, который неизменно охотился только с собаками. Волки в тех краях встречались часто, и, едва выехав, они вскоре обнаружили хищников. Собаки пустились вдогонку. Дорж стал отставать — он не привык скакать во всю мочь за летящими сломя голову псами.

Приятель и говорит:

— Собаки — надежные помощники. Езжай быстрей, и добыча будет твоей.

Дорж ударил коня ташуром и помчался во весь опор. В ближней балке он увидел двух собак, сцепившихся с волком. Изо всех сил Дорж ударил волка, и тот упал замертво. Дорж приторочил добычу к седлу, чтобы на досуге не спеша снять шкуру, и поскакал дальше, и снова он услышал отчаянный собачий лай. «На помощь зовут», — подумал Дорж, пришпоривая коня. Действительно, вскоре он увидел собак, загнавших нового зверя. В этот момент конь Доржа резко шарахнулся. Дорж оглянулся и с удивлением обнаружил, что волк, которого он считал мертвым, ожил и стал дергаться. Было от чего растеряться. Тут подлетел второй охотник.

— Не стой на месте! — закричал он. — Гони коня! И бей волка на ходу, не давай ему опомниться!

Однако найти нож и прикончить волка на полном скаку оказалось делом невыполнимым. Доржу все казалось, что он вонзит острие ножа в лошадь или себе в ногу. Тогда товарищ Доржа крикнул:

— Прыгай на землю и руби тороки!

Дорж соскочил на землю, с огромным трудом удержал коня. Когда охотник распустил тороки и волк скользнул вниз, конь с силой ударил его задними ногами. Однако волк и не думал подыхать. Он вскочил и как ни в чем не бывало бросился наутек. Собаки — за ним. Давно охотился Дорж на серых хищников, но о такой удивительной живучести волка и не подозревал. Еще бы! Хищника затравили собаками, оглушили смертельным ударом, а он все еще был жив! Наконец Дорж подскакал к псам, догнавшим зверя. Пока Дорж примеривался, с какой стороны подойти, подоспел другой охотник. Он немедленно кинулся в свалку и прикончил волка.

В тот день всех пятерых волков, которых встретили охотники, затравили собаки.

Дорж убедился, что охота с собаками — дело стоящее. Однако не для него. Ему она не понравилась — уж больно много суеты да беготни было, много шума! «Хороший охотник и без собаки всегда с доброй добычей будет», — говорил потом Дорж.

РАССКАЗ СЕДЬМОЙ

В середине пятидесятых годов скончалась мать Доржа, Должин, и он остался вдвоем со старой женой Бавая. Дорж до сих пор не женился и тем самым давал соседям пищу для пересудов. О женитьбе Доржа я обещаю рассказать позднее, а сейчас предлагаю рассказ о том, как повезло одной волчице.

Однажды Дорж со своей маленькой семьей перекочевал в такое место, где давно не появлялись люди. Он поставил юрту на опушке леса. Рядом пролегала глубокая балка, за которой начинались горы, тоже поросшие лесом.

Овцы не сразу привыкают к новому пастбищу. Бывают случаи, что на новом месте скот вообще с трудом приживается и тогда нередко теряет в весе.

В тот день, когда Дорж и еще несколько семей, откочевавших вместе с ним, начали обосновываться на новом месте, овечья отара, пасшаяся в западной балке, вдруг заволновалась.

«Волков чуют, — подумал Дорж, — недаром, видно, араты избегали селиться в этих краях».

Так и есть. Ребятишки, присматривавшие за отарой, видели, как в лес убежал какой-то зверь.

Пустили в ту сторону собак, но они вернулись ни с чем.

Что за странный зверь? Овец не тронул, с собаками в драку не вступил. Ночь прошла спокойно, ни одна овца не всполошилась, ни один пес не гавкнул. И все-таки почти каждый вечер из лесу появлялся волк. Пробовали травить его собаками — не получилось, как и в первый раз. Скотоводы уже шутили, что, мол, волк приходит просто проверять их овец.

Вот и в этот вечер раздались крики: «Волк!» Дорж и другие араты повскакали на коней и вдогонку!

Волк бежал, пригибаясь к земле, — он что-то держал в зубах. Вскоре, однако, хищник бросил свою ношу. Оказалось, это был большой кусок осиновой коры…

Араты помчались на собачий лай и под большим деревом в траве увидели новорожденного волчонка. Он был еще слеп, с плотно прижатыми к голове ушами. Вообще у волчат открываются глаза и встают уши через десять — двенадцать дней. Волчица заботится о своих детенышах и кормит их до тех пор, пока они не станут самостоятельными. Это длится иногда год.

Теперь Доржу стало ясно — волчица ощенилась в балке. Когда появились в этих краях люди, она стала перетаскивать щенков на новое место. Заметив погоню, решила пустить ее по ложному следу — для этого и тащила кору.

— Почему же она не трогает нашу отару? — спросил кто-то из молодежи.

— Не хочет портить отношения. Ведь мы ее соседи! — ответил Дорж. — Нам она вреда не причинит. Сейчас уже поздно, пора возвращаться. Завтра найдем ее логово, — сказал Дорж.

На другой день они действительно обнаружили старое волчье логово в балке. Но оно оказалось пустым. Очевидно, вчера волчица-мать перетаскивала последнего волчонка.

— Надо было пристрелить волчицу. Догнать и убить! — зашумели молодые араты. — Теперь в округе разведутся волки!

— Погодите, друзья, — умерил их пыл Дорж. — Что толку убивать малышей? Вот когда они вырастут, другое дело.

— Неужто Дорж, гроза волков, жалеть их стал? — удивился кто-то.

— Я их не жалею, — возразил Дорж. — Но в животноводстве волки тоже нужны. Два-три зверя даже полезны. И поохотиться скотоводу есть на кого, и падаль волк может подобрать.

РАССКАЗ ВОСЬМОЙ

Прошло два года, как Дорж жил на новом месте. И вот что однажды произошло с ним. В конце зимы вдруг приехала к ним легковая машина с кинооператорами в сопровождении бригадира охотничьей бригады.

— Мы приехали, Дорж, — сказал он, — по очень важному делу. До сих пор тебе не приходилось в кино сниматься? Так вот, теперь операторы снимут тебя для кинофильма. Ты ведь любишь кино? Помнишь фильм «Цогт-тайджи»{18}? Об Арслан-тайджи и девушке Хулан. Так вот, сейчас снимается еще один фильм об Арслан-тайджи, и в этом фильме есть эпизод охоты на волка. В нем и приглашают тебя сняться. С председателем объединения договорились, чтоб тебе за время съемок насчитали трудодни.

— Ну как, ты согласен? — спросили Доржа.

— Раз надо — значит, надо, — согласился охотник, и подготовка к киносъемкам началась. Дело оказалось не таким простым — волков стало гораздо меньше, чем прежде. А ведь по сценарию надо было снять не только как всадник на коне преследует волка, но еще и как он ловит его живым. На съемки были приглашены две бригады охотников. Они разбились на группы. Ночью волки, словно догадавшись о предстоящей облаве, громко выли. Охотники окружили гору, где были волчьи логовища и откуда доносился их вой. Волк всегда найдет, где укрыться от облавы. Вот охотники и засели неподалеку от логовищ, перекрыв также дороги к большим валунам, где волки любят прятаться, и стали приманивать хищников, подражая блеянью козленка.

Облава прошла успешно. Одного волка пришлось застрелить, а двух других охотникам удалось заарканить. Потом их выпустили на открытое место и начались киносъемки. Дорж был снят в погоне за двумя волками.

Осенью, в октябре, Доржа вдруг вызвали в центральную усадьбу объединения. Его повели в красный уголок. Погас свет, и вот на экране он увидел себя — как он подкрадывается к волкам, как гонится за ними. Все получилось очень достоверно. По окончании кинофильма все поздравляли Доржа.

— Ты не только храбрый охотник, но и артист замечательный, — говорили ему люди.

Когда Дорж принимал поздравления, он краешком глаза вдруг заметил знакомое женское лицо. Присмотрелся — и сердце его забилось часто-часто. Выйдя из красного уголка, он увидел, что девушка стоит возле маленького кирпичного домика…

Про охотников говорят иногда так: растратил, мол, всю храбрость в погоне за зверем, а на то, чтобы жениться да детей завести, ее и не осталось. Но в словах этих только половина правды: охота требует храбрости и решительности. «Непременно зайду к ней, — подумал Дорж. — Но только когда стемнеет». Так он и сделал. Оба очень обрадовались встрече. В юрте они не остались и на концерт, который состоялся вечером в красном уголке, тоже не пошли, а отправились на берег реки.

— Верно, тетушке Должин уже много лет? — спросила девушка.

По взгляду, которым ответил ей на вопрос Дорж, она все поняла: умерла старая Должин, осиротел Дорж.

— А я и не слышала об этой печальной новости, ты уж извини меня, что так получилось… Когда это случилось?

Дорж взял себя в руки.

— Несколько лет прошло с тех пор, как мать оставила меня одного.

— Бедняжка… Она относилась ко мне лучше, чем ты. Но я тогда глупая была…

— В молодости нам кажется, что родители вечны. Ведь и в голову не придет, что они могут умереть. Некоторые дети за всю жизнь так ни разу ничем своих родителей и не порадовали. А когда лишаются самых близких людей, начинают сетовать: «Ах, если бы можно было вернуть прошлое, тогда бы я совсем по-другому себя вел!» Мне до сих пор не верится, что матери уже нет в живых. Возвращаешься домой, все кажется, она ждет меня дома.

Они помолчали. Наконец девушка робко спросила:

— Значит, ты одинок?

— Вовсе нет!

Ответ Доржа обидел ее:

— Вот оно что!..

— Ты не так поняла мои слова, — сказал Дорж. — Я не одинок, но одиночество мое разделяет опять очень старая женщина, ей столько же лет, сколько было бы сейчас моей матушке.

— Кто же это?

— Жена старого Бавая. Ты знала старика по имени Бавай?

— Знала. Говорят, он умер?

— Да.

— Жаль.

— В мире уж так устроено — жизнь, а потом смерть.

— Почему же ты до сих пор не обзавелся семьей?

— Не каждой женщине по душе, что я охотник. Это во-первых. А во-вторых, сейчас моих сверстниц, которые еще не замужем, почти не осталось. Да и гоняться за ними у меня нет времени. Ну, и в-третьих, я уже человек не первой молодости. Кому я нужен?

— Ох, не говори так, Дорж!

— Как же иначе.

— Да ты подумай как следует — и поймешь.

Не эти слова хотел бы он услышать. Да и она ждала другого разговора. Первой все же отважилась молодая женщина:

— А что, если придет молодая женщина, знакомая тебе чуть ли не с детских лет и к тому же любимая твоей матерью, — что ты на это скажешь?

— Я приму ее охотно и ни о чем не стану спрашивать.

Ну, а теперь читатель, верно, догадался, кто была эта женщина.

Правильно, зовут ее Дуламханд. В годы войны она уехала в город с одним шофером, по жизни у них не получилось. Однако, как говорится, нет худа без добра; расставшись с мужем, она поступила в медицинский техникум. Закончила его. Ее направили работать фельдшером в родные края. Тут и произошла их встреча с Доржем.

РАССКАЗ ДЕВЯТЫЙ

К середине шестидесятых годов у Доржа было уже четверо детей: три мальчика и девочка. О его внезапной женитьбе в свое время ходило немало разговоров — многие завидовали их любви!

Но наш рассказ не об этом. Дорж продолжал охотиться. И однажды весной с ним приключились два интересных случая.

Мы уже отмечали, что в местности, где жил охотник, волки стали редко встречаться. Говорили, Дорж перебил их, и это было в какой-то степени правдой. Зато в окрестностях соседнего госхоза Цаган-Чулун развелось этих серых хищников слишком много. Их появление тоже связывали с именем Доржа, от которого они якобы бежали.

В этом госхозе состоялось совещание молодых охотников. Доржа пригласили в качестве почетного гостя. Вместе с председателем объединения Дорж ехал в «газике». Перекусив по дороге в бригадном центре, путники двинулись дальше и вскоре встретили директора совхоза, проверявшего ход подготовки к весеннему севу. Директор сказал, что хотел бы взглянуть на удивительную ловкость прославленного охотника, и пригласил Доржа пересесть в его машину. Машина с председателем и молодыми охотниками — делегатами объединения — поехала следом. По пути то и дело встречались табуны лошадей. Стояло раннее утро.

— Скота у нас много, но, к сожалению, и волков тоже достаточно, даже с лихвой, — сказал директор. — Наверняка встретим серого. Или волков видят все, кроме охотников? Э, глядите-ка, вон один нырнул в борозду и скрылся в стерне.

— Опустить стекло? — спросил шофер.

— На всякий случай, вдруг стрелять придется.

Машины шли по краю поля. Почва была плохая — песок вперемежку со снегом.

— Вот он, волк! — воскликнул вдруг Дорж и вскинул ружье.

Все, кто был в машине, стали смотреть, куда указывал Дорж, но хищника никто не заметил.

— Волк не один, их тут несколько, — добавил Дорж.

Наконец они увидели хищников.

— Их пятеро!

— Они с одного поля на другое переходят!

— Легко промахнуться!

— Дорога плохая: песок со снегом.

— Стоп! — крикнул Дорж.

В тот же момент, когда машина остановилась, Дорж спустил курок, и первый волк, уже готовый скрыться в прошлогодней стерне, упал. Еще выстрел — упал следующий. Оставшаяся тройка метнулась в сторону поля, туда, где высилось нагромождение камней. Еще один выстрел, и хищников уже осталось двое. И наконец пятая пуля настигла последнего. Он перевернулся в воздухе и шлепнулся на землю. Но сразу же вскочил и скрылся в стерне. Стрелять ему вслед Дорж не стал.

— Он ранен, никуда не денется. Можно ехать побыстрее?

Притихшие было в машине люди словно ожили и принялись наперебой расхваливать его. А директор притянул охотника к себе и расцеловал.

— Ты настоящий самородок, Дорж!

— Ехать прямо? — спросил водитель.

— Теперь направо! — скомандовал Дорж.

Машина запрыгала по неровному полю.

— Чуть назад давай и влево. Хватит, стой!

Дорж выскочил из машины. Вот он! Огромный волк бежал, припадая на одну ногу. Выстрел! И этот хищник упал замертво.

На совещании охотников выступил и Дорж. Он поделился опытом с молодыми охотниками, рассказал, какие их подстерегают ошибки. Потом вместе с участниками совещания он ходил в лесистые горы, объяснял, по каким признакам можно обнаружить волчье логово.

Домой Дорж уезжал через неделю. До бригадного центра его провожал директор, а дальше, до фермы, он ехал с бригадиром.

Дорога шла через белую и гладкую, как стол, степь. Пока машина набирала скорость, впереди мелькнуло что-то серое. Волк!

— Стрелять будете? — спросил водитель.

— Непременно! Гоните вовсю! Сейчас вы кое-что увидите.

И машина помчалась в объезд. Но тут зверь вдруг исчез, словно сквозь землю провалился. Неподалеку оказался колодец. Не прыгнул ли волк туда? Нет, там его не было. Двинулись дальше. Только теперь бригадир решил ехать в кузове. Он смотрел по сторонам, крепко держась за верх кабины. Вдруг он случайно оглянулся. Позади него в кузове лежал волк. Бригадир испуганно просунул голову в окно кабины.

— Волк в кузове.

— Что? — обомлел водитель.

Дорж не растерялся.

— Пересаживайтесь в кабину на ходу, — сказал он и попросил дать полный газ. Машина мчалась на высокой скорости.

— Далеко ли до аилов? — спросил Дорж.

— Порядочно.

— А дорога?

— Везде такая же, как и здесь.

— Тогда гони вовсю!

— Ладно.

Наконец показались аилы. На рев мотора выскочили собаки. С перепугу зверь выпрыгнул из кузова и дал тягу. Псы — за ним. Шофер развернул грузовик и стал преследовать. Обогнув два маленьких озера, они настигли волка, загнанного псами, и Дорж в один миг пристрелил его. Так в одну неделю у Доржа произошло два удачных и интересных случая.

РАССКАЗ ДЕСЯТЫЙ

О Дорже, герое этих рассказов, я многое узнал, когда ехал к нему и особенно в одном аиле, где останавливался на ночлег. На последнем перегоне меня застал вечер. Сколько я ни торопил коня, тот только хвостом крутил, словно говоря: «Чего тебе надо?», а ходу не прибавлял.

Стояло начало зимы — время, когда сытого коня особенно не расшевелишь. Пробежит немного, а потом опять начинает плестись. Да если рассуждать здраво, то и гнать животное не следует. Может, и впрямь лучше предоставить коню самому выбрать скорость? Так я и сделал. Теперь не я конем распоряжался, а он мною. К тому же и места были мне незнакомы — я оказался здесь впервые и, хотя дорогу мне объяснили, больше полагался на интуицию своей лошади. Авось вывезет к какому-нибудь аилу. Ехал я густым лесом, там и сям попадались каменистые осыпи. Луна все не показывалась, да и надежды на нее было мало: горизонт заволокли тучи.

Внезапно издалека донесся волчий вой. Мне сделалось не по себе. В человеке, не привыкшем разъезжать по глухим местам, волчий вой, следы волка, не говоря уже о самом звере, неизменно вызывают тревогу. Конь мой запрядал ушами. Волк выл долго и заунывно. Затем к нему присоединились еще два-три голоса, и вот уже целый хор стал вести эту леденящую душу, жуткую мелодию. Мой конь заметно прибавил шагу. Интересно, где они скрываются, эти звери? Мне казалось, что они где-то позади меня, и очень близко. Приятное соседство! Ничего не скажешь!

Наконец показался аил. Запахло жильем. Я вздохнул с облегчением. Навстречу бросились было собаки, но тут же поджали хвосты. Похоже, они узнали мою лошадь. Вероятно, ей не раз и не два приходилось доставлять сюда путников и оставаться на ночлег.

Я вошел в юрту. Хозяин, рябоватый мужчина, был обут в старые войлочные гутулы. На нем были меховые штаны и белая рубаха. Хозяйка перекладывала вареное мясо из котла в деревянное продолговатое блюдо. По ее виду нельзя было сказать, что она жительница худона, но и горожанку в ней признать было трудно. Женщина была статная, хороша собою и казалась моложе своего мужа лет на десять.

Хозяин оказался человеком словоохотливым. Звали его Дорж, а супругу — Дуламханд. В середине шестидесятых годов у них было четверо детей, теперь к ним прибавилось еще двое — мальчик и девочка. Старшие учились в школе и зимой жили в интернате, но все равно юрта была битком набита детьми. Позже выяснилось, что супруги взяли на воспитание нескольких малышей. Нравилось им, когда в юрте звенят ребячьи голоса.

Я замерз в дороге и изрядно проголодался. Мне тут же подали горячий чай с молоком, свежесваренную говядину. Дуламханд приготовила для меня согревающую смесь — водку с топленым маслом. Сам хозяин хмельного в рот не брал. После ужина меня разморило. Хозяйка, выходившая присмотреть за моей лошадью, сказала:

— Ваш конь — это же гнедой Санжадамбы-гуая. Он хорошо знает дорогу сюда. А уж хитрюга какой, слов нет. Отлично чует нрав седока. Вы его щадили в пути — сразу заметно. Я сняла с него седло и уздечку и задала ему сена.

В юрте было тихо. Это еще надо уметь — так воспитать детей! Дуламханд приготовила мне постель и оставила неподалеку у печки чайничек со свежим чаем.

В тот вечер я долго не мог уснуть — сон развеяли рассказы Доржа. Ему было под пятьдесят. Это был плотный мужчина с уверенными и неторопливыми движениями. В последнее время Дорж уже не так часто, как в молодости, ходил на охоту. Но два раза в год непременно участвовал в облаве на волков. Недавно он обнаружил сразу трех ощенившихся волчиц. Найти место, где рождаются волчата, человеку очень трудно. Волчицы устраивают свои тайные логова так, чтобы вблизи была и пища, и вода. Дорж наблюдал за жизнью трех волчьих семей, пока щенки не прозрели и у них не встали уши.

Самки вели себя чрезвычайно осторожно — уходили на охоту по очереди. Возвращались тоже украдкой и непременно запутывали следы. Волчица, когда у нее щенки, особенно бесстрашна на охоте, встреча ее с человеком последнему ничего хорошего не сулит. Глядя на своих подруг, самцы тоже впадают в ярость. Сперва Дорж уничтожил самцов, сопровождавших самок. После их гибели волчицы окончательно осатанели, и приближаться к ним было опаснее обычного.

У одной волчицы оказалось семь щенят, у второй — девять. Третья принесла лишь одного. Возможно, она устроила себе нору еще где-нибудь в другом месте и украдкой перетаскала туда волчат. Но выяснить, так ли это, Доржу не удалось. Когда волчица, мать семерых щенков, отправилась за добычей, он выследил ее и застрелил. Волчицы с одним волчонком тоже не было поблизости. И охотник решился на отчаянный шаг: он вошел в логово той волчицы, у которой было девять щенков. Это было первый и, как он говорил, последний раз в жизни, когда Дорж рискнул войти в волчье логово. Зато на опыте убедился, что серый хищник не трогает вошедшего к нему человека.

Дорж на ощупь продвигался в темноте. Руки натыкались на холодные носы и мягкие тельца. В логове стоял острый специфический волчий запах. Вот ладонь коснулась свалявшейся шерсти волчицы, она попятилась и остановилась, упершись спиной в стену логова. Двигаться дальше было некуда. Сложить волчат в мешок? Волчица, пожалуй, воспротивится. Дорж накинул ей мешок на голову, завязал веревкой, его товарищи вытянули упирающегося зверя наружу и добили. Затем Дорж извлек из логова девять щенят, из другого логова — еще семерых и потом одного. Домой он принес мешок с семнадцатью маленькими серыми щенками. Держал их позади юрты в каменной котловине. Щенята прожили там всю весну, лето и осень. Сейчас наступил январь, когда шкуры животных густеют и лоснятся, приобретают наибольшую ценность.

Дорж показал мне своих питомцев. Стены котловины были каменные, из нее и ведьме не выскочить. По ночам и на рассвете молодые волчата понемногу завывали. Зимой вой их стал протяжнее и громче — приходилось изредка стрелять в воздух, чтобы утихомирились. Если звери голодны, они могут перегрызть друг другу горло. Дорж старался кормить их досыта. Хорошие выросли волки, крупные. Наверняка в их возрасте крупнее и не сыщешь. Самым большим был единственный сын третьей волчицы. Дорж жалел, что приручить волков чрезвычайно трудно, если не невозможно. Вот и получилось у Доржа что-то вроде волчьей фермы. Семнадцать отменных шкур сдаст он государству.

— А что, если волки вовсе на земле переведутся? — спросил я.

— Без волков тоже нельзя, — серьезно ответил Дорж. — Они — санитары леса, способствуют выживанию наиболее сильных животных. Все на свете имеет свое назначение.

Что же, он прав, подумал я, ученые должны сказать свое слово о пользе и вреде волков.

В этой повести я вовсе не ставил перед собой задачу рассказать все о волках. Не собирался и обобщать опыт охоты на этих хищников. Я поведал лишь несколько случаев, веселых и забавных, опасных и грустных, из жизни известного охотника Доржа. Пусть Дорж сам прочтет повесть и пригласит меня к себе. Пусть укажет на ошибки и неточности, я готов снова взяться за перо, чтобы исправить недостатки моего произведения.

А теперь я желаю уважаемому Доржу долгих лет жизни и счастья.

Перевод Г. Матвеевой.

РИНЧЕНГИЙН ГАНБАТ

Ринченгийн Ганбат — поэт, журналист, прозаик. Родился в 1946 году в городе Хара. Окончил факультет журналистики Московского государственного университета в 1968 году. Вступил в литературу в середине шестидесятых годов как поэт и очеркист. Печатался в журналах «Цог» («Огонек»), «Яргуй» («Подснежник») и других периодических изданиях. Выпустил поэтический сборник «Течение реки Хара». Р. Ганбату принадлежат повести «Последний поезд» (1972, русский перевод — 1974) и «Голубое кольцо» (1974).

ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД

Такси стремительно мчалось по улице, оставляя позади вереницы домов. Наш шофер, смуглый горбоносый парнишка, насвистывая незамысловатую мелодию, изо всех сил нажимал на педаль газа. Мы с Туей сидели молча, прильнув к окнам, словно видели родной город в последний раз. Да и о чем было говорить? Месяц отпуска, который моя жена проведет у матери, пролетит незаметно. Даже странно, что предстоящая разлука заранее казалась мне бесконечной.

Шофер с невозмутимым видом, искоса поглядывая на стайки ребятишек, игравших на тротуаре и частенько выскакивавших на мостовую, продолжал насвистывать полюбившуюся ему мелодию. Четыре улицы, по которым пролегал наш путь, мы проскочили на высокой скорости. Вот и вокзал. Водитель нажал на сцепление и затормозил.

— Приехали! С вас пять тугриков тридцать мунгу, — объявил шофер и, вынимая из багажника чемодан Туи, добавил: — Ступайте-ка за билетами, а чемоданчик я донесу — мне все равно спешить некуда, мой рабочий день кончился.

Туя вопросительно взглянула на меня.

— Пойдем? — и взяла меня под руку. Оказалось, поезд Туи отходит несколько позже, чем мы предполагали. Купив билет, мы прошли в зал ожидания и тут увидели направлявшегося к нам шофера.

— Спасибо, ставьте сюда, нам на посадку еще рано.

— Ах, так! Тогда я отбываю. До свидания, — ответил шофер и с внезапной проницательностью вдруг сказал, обращаясь ко мне: — Смотри, однако, при расставанье воздержись от слез. — Он подмигнул мне и ушел. Мы сдали вещи в камеру хранения и отправились в буфет.

— Туя, ты ничего не забыла дома?

— Нет, нет, что ты!

— Если забыла, скажи, я привезу.

— Мама говорит: ты никогда к ней не приедешь.

— Может, она и права.

— Я тоже так думаю, — сказала она, помешивая ложечкой чай в стакане. Я тоже помешал в своем стакане остатки чая. По дну заметались рыжие чаинки. Да, нелегкая штука жизнь. Иногда человек мечется, а чего, сам не знает. Как это любят писать в романах: человеческая жизнь подобна океану с его приливами и отливами либо реке с бурным течением. И человек не должен плыть туда, куда его уносит течение, а, собрав все силы, обязан противостоять ему. Так я размышлял, разглядывая входивших и выходивших людей. Вот маленький мальчик с бабушкой, он просит ее купить яблоки, выставленные в витрине.

— Фрукты у нас есть дома, — говорит бабушка, но малыш проявляет настойчивость, и ему покупают яблоки. Забавный мальчонка. Его слегка оттопыренные уши просвечивали на солнце и были такие же розовые, как яблоко, в которое он впился зубами. Туя перехватила мой взгляд.

— Славный мальчик, не правда ли?

— Ага. А уши у него, как у Дэрмэ.

— Нашего бывшего одноклассника?

— Ну да. Хотя у него самого теперь сын, значит, есть еще один Дэрмэ, маленький.

Речь шла о моем однокласснике — мы с ним все десять лет учились в одном классе. Между нами однажды возник конфликт. Случилось это в седьмом классе. Этот негодник проходу Туе не давал: «Туя влюблена в Доржа!» — кричал он, бывало, во все горло. Я, Дорж, терпел, терпел, и потом вспылил. «Что ты раскаркался, как ворона? Смотри у меня, если не прекратишь!» Дэрмэ не унимался и получил обещанное воздаяние. Надо отдать ему должное — классному руководителю он не пожаловался. Вспомнив тот случай, я усмехнулся.

— Что ты все молчишь? — спросила вдруг Туя.

— О чем говорить-то? Все уже давно переговорено.

— Что же, есть такой хороший русский обычай: молча посидеть перед дальней дорогой.

— Я не это имел в виду. Просто вспомнил вдруг тебя и Дэрмэ.

Я снова погонял в стакане чаинки… Однако как долго не объявляют посадку…

Туя пришла в нашу школу в седьмой класс. «Круглая отличница», — говорили про нее. Внешне это была очень миловидная, изящная девочка. Все у нее было красиво — вплоть до сияющего белизной шелкового воротника и аккуратнейшей прически. Поначалу она держалась особняком, а на переменах обычно читала учебник. У нас же, мальчишек, других дел было по горло. Мы тогда все поголовно увлекались игрой в пушок. Наш Пэрэндэй мог подкинуть его, не уронив, сто раз подряд. Однажды мы с Дэрмэ так увлеклись игрой, что Туя, желая нас обойти, невольно толкнула моего приятеля. «Извини», — сказала она. «Это ты извини», — сказал я. Так мы впервые заговорили. В конце концов мы подружились. Наши семьи жили в одном доме. Туя с матерью недавно приехали в город из худона, а отец, говорили, там остался. Нас часто видели с Туей вместе. Мы вместе шли в школу, вместе возвращались. После уроков она непременно ожидала меня, если я должен был играть в волейбол. Мои одноклассники стали это замечать: «Эй, Доржо! Тебя мамочка ждет!» — смеялись они. Размахивая портфелями, мы шли с ней домой и всю дорогу болтали, отчего путь наш кончался очень быстро. Чтобы завершить разговор, приходилось еще долго стоять во дворе, под окнами нашего дома. Туя была необычной девочкой — ее увлекало все героическое. Кинофильм «Чапаев» она смотрела двенадцать раз. Как желала она, чтобы Чапаев переплыл Урал-реку, а когда его настигала роковая пуля, она не могла удержаться от слез.

Училась Туя великолепно. Особенно любила устные предметы. Я же усердием не отличался и был всецело увлечен рисованием. Я рисовал практически все время и, разумеется, на уроках тоже. Если дома мать усаживала меня за уроки, то я шел к столу и принимался за свое излюбленное занятие. Математику я терпеть не мог. Все уроки арифметики я умудрялся превратить в уроки рисования. В школе же постоянно списывал у Туи. Однажды она заявила:

— Хватит списывать. Сам решай!

— Не умею!

— Будешь списывать — никогда не научишься.

— У меня нет способностей.

С тех пор по вечерам она изредка стала заходить ко мне домой, чтобы вместе решать задачки по арифметике, а потом и по алгебре. Волей-неволей пришлось засесть за учебники. Мать Туи меня не выносила. Это была толстая желтолицая женщина, любившая щеголять в шелковых дэлах, — у нее их было великое множество. Однажды Туя откровенно призналась:

— Доржо, меня мама ругает из-за тебя. Говорит, твой Дорж — тупица, бедная его матушка с утра до вечера подметает улицы, присматривать за ребенком ей некогда, вот он и разболтался, и нечего, мол, тебе с ним дружбу водить.

От этих слов, помнится, я готов был сквозь землю провалиться. И самое ужасное заключалось в том, что из-за меня ругают Тую.

Правильно говорится в пословице: стоит споткнуться однажды, обязательно споткнешься еще семь раз. Как раз в это время я упросил мать купить мне мяч, красивый такой, желтого цвета. На радостях я надумал подражать известному футболисту Пеле. На тренировках, говорят, он старается, чтобы мяч не касался земли. Вот я и решил попробовать, да, как назло, угодил мячом прямо в окно квартиры, где жила Туя. Зазвенело стекло, я весь съежился от страха. Мать Туи с моим мячом в руках выскочила во двор.

— Забирай свою дрянь! Ничего-то ты толком не умеешь — ни задачи решать, ни в мяч играть! Вот заставить бы тебя платить… Да всего вашего барахла не хватит заплатить за одну мою вазу.

Она швырнула мне мое сокровище и гордо удалилась.

С тех пор Туя не приходила к нам домой, мы виделись только в школе, да и там она сторонилась меня. Вероятно, мать не только запретила ей заниматься со мной, но даже и разговаривать. Однако постепенно наша дружба восстановилась. Из дома мы выходили поодиночке, а за углом у ларька поджидали друг друга. Шло время, а мать Туи по-прежнему не желала обо мне слышать.

В честь окончания школы у нас был выпускной вечер. Помню, мы подготовили специальный номер стенгазеты. Болдо написал стихи, а портреты отличников рисовал я.

— Когда Тую рисовал, небось рука дрожала, — не преминул сострить Дэрмэ.

После официальной части состоялся ужин. Было весело и трогательно. Девчонки даже плакали. Мальчишки же не унывали. Особенно веселились наши «семеро смелых». Семеро моих одноклассников по ревсомольским путевкам ехали работать в худон. Из Южногобийского аймака им уже пришел вызов. Его на вечере вслух зачитал директор школы. Я сперва тоже было собирался уехать вместе с товарищами. Однако не решился оставить мать, хотя она меня и не удерживала. Я знал, как ей будет без меня одиноко. И, сказать по правде, я был не в силах расстаться с Туей. А ей уехать со мной… Да ее мать перевернула бы все вверх дном. Вот я и решил пойти работать на производство. Ревсомол мне тоже выдал путевку. Эта красная книжечка в коленкоровом жестком переплете лежала в моем нагрудном кармане, и прикасаться к ней всякий раз было очень приятно. Наш классный руководитель подошел к нам с Туей — мы на вечере не расставались с ней ни на минуту.

— Чудесный вечер, дети мои! — сказал он. — Я вот уже пятнадцатый раз кончаю вместе со своими учениками десятый класс. И всегда день выпуска, этот чудесный праздник, вызывает у меня легкую грусть… В будущем учебном году я возьму пятый класс. А вам я желаю личного счастья, ребята. Приходите в школу, не забывайте.

Удивительно! Нам с Туей пожелали счастья. Было радостно и чего-то стыдно.

— Идите танцевать! — добавил он.

Мы разошлись поздно. Небо над головой было чистое, светила луна… Сжимая теплую руку Туи, я воображал, что вот так мы с ней вместе будем шагать по дороге жизни…

— Здравствуйте, друзья! — этот возглас прервал мои воспоминания. Я очнулся — передо мной стоял Юндэн. — Кула это вы собрались ехать?

— Я провожаю Тую в Дархан… А что у тебя новенького?

— Ничего особенного. Сестрицу провожаю, она едет этим же поездом. Ну, я побежал. Счастливого пути, Туя! — И Юндэн исчез.

Туя посмотрела на меня.

— Неожиданная встреча… — сказала она и поднесла к губам стакан с давно остывшим чаем.

Этот Юндэн — славный парень. С ним у меня тоже связаны воспоминания. И вот какие. Окончив десятилетку, Туя поступила в университет. А я пошел работать на обувную фабрику. Раз мне не суждено было заняться рисованием, мне, собственно, было все равно, где работать. Впрочем, постепенно я привык к своей работе и полюбил ее.

Однажды я встретил на улице мать Туи.

— Здравствуй, Доржо! — необычайно приветливо сказала она. — Как поживаешь? В каком институте учишься?

— Я в институт и не поступал.

— Что же так? Чем теперь занимаешься?

— Работаю на обувной фабрике.

— Гм… Ты, верно, школу кончил неважно, а? Ну вот и стал сапожником. У каждого своя дорога. Я тороплюсь, прощай!

Выходит, я, как она сказала, сапожник? А ведь это хорошая профессия. Обувь нужна каждому человеку. Если бы не было на свете сапожников, люди ходили бы босиком. Моя мама рассказывала, что в детстве она ходила босой. Пасла скот. Осенью, в заморозки, отогревала ноги, зарывая их в коровью подстилку. Я на мгновение представил себе мать Туи, шествующую по улице в шелковом дэле и босиком, вдобавок кожа на ногах грубая и грязная, — и невольно улыбнулся. Больше при встрече эта женщина со мной не заговаривала.

Осенью студентов университета отправили в Жаргалантуйский госхоз. Я пришел проводить Тую. Тут же была и мать Туи с огромным термосом в руках. Она пыталась напоить дочку чайком перед, дорогой, но та стеснялась и отказывалась. Я подошел ближе, когда машина, где сидела Туя, уже тронулась. «Чего тебе тут надо?» — вопрошал взгляд ее матери.

Я вручил Туе кулек с конфетами.

— Спасибо, Дорж. Передай привет тетушке Ханде! — Она-не смотрела на мать и махала мне рукой, пока машина не скрылась из виду.

Я решил навестить Тую в госхозе. Договорился на работе, купил сладостей и шерстяные варежки и в субботу утром отправился в путь.

— Непременно отвези ей варежки, — доверительно сказал мне Даш, молодой парнишка, работающий со мной на фабрике.

— Шерстяных варежек надолго не хватит, — заявила моя мать и сшила для Туи еще одну пару из войлочных голенищ старых гутулов. Итак, с рюкзаком за спиной я сел в автобус, следующий до Толгойта. Там я решил пересесть на попутную машину: слышал, что по дорогам взад-вперед курсируют грузовики, на которых возят овощи. Действительно, очень скоро появилась машина с прицепом. «Еду в Жаргалант», — сказал водитель, отмечая путевку. Он был низкорослый, с выгоревшими волосами и совсем молодой, примерно двумя годами старше меня. Звали его Юндэн. Когда я спросил, не подбросит ли он меня, Юндэн ответил шуткой:

— На своем горбу? Не пойдет, а в машину садись.

В дороге он не умолкал ни на минуту.

— Едешь навестить свою девушку? — спросил он без обиняков. — Что же, парень ты подходящий.

Мне не понравилось, что он назвал Тую «девушкой». Это слово по отношению к ней звучало грубовато.

— Еду навестить одноклассницу.

— Понимаю. Вы всегда так — одноклассницу, одноклассницу. Неужто нельзя сказать прямо — любимую? Чего тут стесняться? — И он отрывисто засмеялся.

Спорить с ним на этот предмет у меня попросту не хватило духу. Наконец часа через четыре мы приехали на место.

— Слезай! — сказал Юндэн. — Разузнаешь, где ее искать, а я тем временем запишусь в очередь под погрузку, — и притормозил у дверей конторы.

Я остановил двух парней, студентов с виду, которые вышли из здания, где помещалось почтовое отделение.

— Туя с биологического? Она в восьмой бригаде, — объяснил мне один из них. — Тебе придется искать попутную машину, до восьмой бригады километров десять.

— У меня есть машина.

— Тогда лети, приятель. Всего доброго.

Студенты пошли своей дорогой, и я слышал, как один сказал другому:

— Богато живет, верно, из какой-нибудь зажиточной семьи, у него, видите ли, собственный автомобиль!

Я только усмехнулся. В это время подбежал Юндэн.

— Ну, где она, узнал?

— В восьмой бригаде.

— И везет же тебе, как погляжу, меня направили как раз в эту бригаду за капустой. Поехали!

Мы приехали после обеда — студенты уже поели и снова ушли на работу. Я постеснялся зайти в палатку и обратиться к кому-либо из преподавателей, а направился прямо в поле. Тут я сразу увидел Тую.

— Ступай же к ней, — потребовал Юндэн.

— Нет, я лучше здесь ее подожду.

— Такой взрослый парень, а стесняется, — ласково пожурил меня мой новый приятель. — Ладно, я сам ее позову.

— Не надо!

— Зачем же тогда ехал? — удивленно спросил Юндэн. — Ну-ка, пошли вместе. — И он буквально потащил меня за собой. Пока мы подходили к стройному ряду синих палаток, похожих на птиц, усевшихся в одну линию, туда же отправилась и Туя с каким-то юношей в полосатой матросской тельняшке. Она еще не видела меня и оживленно беседовала со своим спутником. Молодые люди чему-то весело смеялись, и, кроме того, мне показалось, что они идут слишком близко друг к другу. Словом, мне стало не по себе. Я предполагал увидеть ее в поле, склонившейся над кочанами капусты, но никак не идущей рядом с парнем и весело смеющейся. «Постой, — сказал я сам себе, — да ты, приятель, уж не ревнуешь ли?»

— Дорж, кого я вижу, неужели ты приехал? — срывающимся от радости голосом закричала Туя, увидев меня наконец.

— Как поживаешь, Туя?

— Хорошо.

— Устаешь?

— Нет. Здесь хорошо. Как твоя матушка, здорова? — спросила она и, обращаясь к своему спутнику, сказала: — Балдан, чего же ты стоишь? Отправляйся работать, там, к востоку, осталось еще много капусты, смотри срезай подряд, не пропускай. Я сейчас приду.

— Мама моя здорова, — начал было я и замолчал. А собирался так много рассказать ей. Похоже, что слова, как испуганные птахи, улетели с моих уст.

— Я найду старшего и договорюсь насчет выгрузки. — Откуда ни возьмись появился Юндэн. — А вы пока поговорите. — И быстро ушел. Я так и не представил его Туе. Впрочем, нам было не до него. Мы отправились к реке и уселись на берегу в тени ивняка. Речушка была маленькая, в ее прозрачной воде играла рыба. Я развязал рюкзак.

— Вот гостинцы, угостишь друзей и сама поешь. А это тебе от моей матушки, верно, сгодятся.

Туя просияла.

— Тетушка Ханда такая догадливая! Шерстяные варежки, которые я захватила с собой, давно изорвались. Ну, как дела у тебя на работе?

— Отлично! Молодежи много, и отношения у нас у всех дружеские.

— Что ж, мой отец говорит: у рабочего человека душа замечательная.

— Мы сейчас начали выпускать туфли новой модели, честное слово, не хуже привозных.

Так сидели мы вдвоем на берегу и поглядывали на быстрое течение реки. Туя грызла яблоко. Бросила кожицу в воду, течение подхватило ее и, покружив немного на поверхности, увлекло в глубину.

— Кожа у тебя не потрескалась? — спросил я, осторожно беря руку Туи.

— Вовсе нет! — Она не отняла руки.

Сквозь просветы в ветвях, нависших над рекой, проникало солнце. Казалось, солнечные блики с поверхности воды перескакивают на лицо девушки. До чего хорошо… Туя приникла ко мне. Свободной рукой я обнял ее за плечи и привлек к себе. Я бережно поцеловал ее в щеку, она не отпрянула, только покраснела от смущения. Я продолжал нежно целовать ее.

— Доржо, а вдруг кто-нибудь увидит?

— Ну и пусть!

— Неужто ты приехал, чтобы меня поцеловать?

— И за этим тоже, а в общем, чтобы тебя повидать.

Тихо журчала речушка, и мы сидели под покровом листвы, словно кроме нас не существовало ничего на свете.

— Туя!

— Что?

Я не мог подобрать слов, способных выразить переполнявшую меня радость. Туя тоже молчала. По ясному осеннему небу у нас над головой проплывала цепочка гусей. Эту блаженную тишину внезапно нарушил автомобильный гудок. Сигналил Юндэн. Мы словно очнулись от сна. С лица Туи сбежал солнечный зайчик. Ну и засиделись же мы!

— Мне пора, — сказал Юндэн. — Уже поздно. Я свезу капусту, а к ночи вернусь сюда. Ты ведь до завтра останешься здесь? Ну, а завтра я отвезу тебя в город.

— Нет, я поеду сейчас, — ответил я. Да и где бы я смог здесь ночевать? А может, я хотел уехать потому, что не находил для разговора нужных слов?

Объявили посадку на поезд, и воспоминания мои оборвались. Состав подали к перрону. Туя взглянула на свои часики. До отхода оставалось еще полчаса.

— Туя, ты смотри, пиши мне.

— Непременно.

— Я буду ждать твоих писем.

— Мы можем и по телефону поговорить.

Вернувшись из госхоза, Туя продолжала учиться. Встречались мы ежедневно, но чаще всего днем, чтобы вечером она могла заниматься. По субботам ходили в кино или театр. Иногда она приглашала меня на вечер в университет. Вечера устраивали сами студенты. Бывало очень весело. А однажды я даже выступил у них на вечере. Идея заставить меня выступить возникла у Хулан, бойкой, смышленой девушки. Петь или танцевать я, естественно, отказался — не умею. Тогда мне предложили рассказать о своей работе на производстве. Я рассказал о фабрике, о том, как мы работаем, как выполняем пятилетний план. К моему удивлению, слушали меня очень внимательно, а когда я кончил, долго аплодировали.

Накануне Октябрьских торжеств я пригласил Тую к себе на фабрику. Хотел, чтобы она посмотрела, как мы работаем, и познакомилась с моими новыми товарищами. Я поговорил с инженером, и он выписал ей пропуск. В обеденный перерыв я провел ее по цехам. Туя интересовалась всем. Спрашивала о назначении разных машин и механизмов, с любопытством наблюдала за их работой. Оказывается, она не имела ни малейшего представления о том, как делают туфли. Особое впечатление на нее произвели станки-автоматы. Я показал ей свой станок, на котором насаживал каблуки. Мастер нашего цеха отозвался обо мне с похвалой.

— Наш Дорж станет настоящим рабочим!

Надо ли говорить, как пришлась мне по душе эта похвала в присутствии Туи.

— Удивительные машины, — сказала Туя. — Это надо же — каблук прибивают за секунду, а пара обуви изготовляется в считанные минуты. Мне очень понравилась твоя фабрика.

На другой день мы вместе с ней пошли во Дворец культуры. Там состоялся торжественный вечер. Награждали лучших работников фабрики. Среди них назвали и меня. Я получил грамоту фабричного комитета ревсомола. Для меня это было большой неожиданностью. И вдвойне приятно, что при этом присутствовала Туя. В тот вечер она впервые сказала, что любит меня.

На следующий день на работе, улучив момент, я сказал своему товарищу Дашу:

— А твой приятель женится.

— Жениться решил?

— Да, на Туе.

— Не знаю, что и сказать. Не рано ли? Конечно, дело твое. Да, как говорится, поспешишь — людей насмешишь.

Я спешил, хотя мать Туи была откровенно против нашего брака. Мы хотели сыграть свадьбу под Новый год. Но остановка была за жильем. Войти зятем в дом Туи? Ни за что! Привести Тую к себе? А вдруг она не поладит с моей матерью? Однако мы решили пожениться во что бы то ни стало. Туя должна была объявить о нашем решении матери. Она долго не могла осмелиться, а когда все-таки осмелилась, мать ее рассвирепела:

— Ни в коем случае! Ты ничего не понимаешь! Только дурочки вроде тебя стремятся с юных лет замуж выскочить. Ступай, ступай, бери себе в мужья тупицу, сыночка Ханды!

Обычно послушная Туя возмутилась:

— Я сообщила тебе о нашем решении потому, что ты мне мать. А разрешения твоего мне не надо!

— Вот оно что! Своевольничать вздумала? Да я тебе голову сверну!

В конце концов Туя расплакалась, а мать бросилась на почту — вызывать из худона мужа. Моя мать тоже заволновалась.

— Не рановато ли, сынок? Смотри, тебе жить. Что еще скажет мать невесты Дунжма? А если она не разрешит дочке выйти за тебя?

Дня через три приехал отец Туи. Он инженер-геолог, работает в одном из гобийских аймаков. Выслушав супругу и дочь, он встал на сторону дочери.

— Поступай, дочка, как знаешь. Дорж твой мне кажется славным парнем.

— Только после моей смерти! — вопила Дунжма. — Ты хочешь, чтобы дочка стала женой сапожника?

В конце концов отец Туи все уладил, и меня с матушкой пригласили к ним в гости. Глядя, как мать пристегивает свою медаль «За почетный труд» к новенькому коричневому дэлу, я воспротивился:

— Мама, зачем ты так прихорашиваешься?

— Как же не прихорашиваться, сыночек? Мы же свататься идем!

Встретили нас приветливо.

— Дорогая Ханда, — сказала Дунжма, — наши дети решили соединить свою судьбу, значит, мы теперь одна семья, — и отрывисто засмеялась.

Мы сели за стол. Отец Туи разлил водку по рюмкам.

— Что ж, — сказал он, — мужчина растет, войлок тянется. Мальчик наш стал мужчиной и берет за себя нашу дочь. Все мы этому рады.

— Мне и во сне не снилось, что после Жаргаланта у них так быстро дело сладится, — подхватила моя мать.

— Что поделаешь. Я тоже рада. Мальчик из знакомой семьи, — сказала Дунжма.

— Мы возьмем вашу дочку к себе, — предложила моя мать.

— Ну уж нет. Мне без нее нельзя. Я — человек больной, муж вечно в отъезде. Квартира у нас просторная, пусть здесь живут, — решительно заявила Дунжма, и матушка не стала с ней спорить.

По дороге домой она предостерегла меня:

— Знаешь, сынок, у твоей будущей тещи характер норовистый. Хотя главное, чтобы вы с Туей жили дружно.

Я собирался переехать к Туе через три дня. Родители наши договорились свадьбы не устраивать. Впрочем, моя мать проявила готовность внести свою лепту, но Дунжма никакого желания не выразила. В тот вечер, когда я уходил из дома, матушка устроила прощальный чай. Приготовила бозы, уставила стол закусками так, словно провожала меня навсегда. Она радовалась, что я женился, но расставаться нам обоим было грустно. Случайно взгляд мой задержался на ее руках. Сколько им пришлось потрудиться на своем веку! Они могли делать самую тонкую и самую грубую работу. В трескучие морозы держали они ургу, в годы войны шили меховые рукавицы для воинов Советской Армии и старательно выводили печатные буквы при свете коптилки.

Матушка налила нам вина в старые хрустальные рюмки, сохранившиеся еще с того времени, когда был жив мой отец.

— По монгольскому обычаю, пригубите, дети мои.

Она пошла нас провожать. Я взял связки книг, Туя — мои рисовальные принадлежности, а мать — единственный чемодан с одеждой. У порога моего нового дома матушка остановилась:

— Ну, дети, дальше я не пойду. Загляну к вам завтра, — сказала она и быстро ушла.

В буфете посетителей все прибавлялось и прибавлялось, отъезжающих было много. Пассажиры с нетерпением поглядывали то на часы, то на дверь, откуда должна была появиться официантка. К нашему столику подсел старик. Казалось, от его бритой головы шел пар. Он достал огромный носовой платок и принялся вытирать потное лицо, шею и голову. Заказанные сто граммов водки он буквально смаковал по капле. На нас он поглядывал приветливо.

— Далеко вам ехать? — спросил он.

— Нет, до Дархана.

— А я вот в Мандал, — сказал старик, косясь на свою рюмку с водкой. — Не знать бы ее, проклятую, вовсе. — И было непонятно, кому он адресовал эти слова — нам или самому себе.

Наши хорошие отношения с матерью Туи продолжались недолго. Однажды я задержался на работе и пришел домой позднее обычного.

— Где ты так долго шлялся? — сердито спросила она. — В доме нет мяса, чтобы приготовить ужин. В нашем магазине продают одни кости. Пришел бы пораньше, послала бы тебя на рынок.

— Почему вы не сходили туда сами?

— Я и еду готовь, и на рынок ходи? В таком случае вам надо в столовой питаться.

Ничего не говоря, я взял сумку. Туя собралась было со мной.

— А ты куда? Сиди и занимайся.

Через день после этого случая разыгралась новая сцена.

— Скоро праздник, — заявила Дунжма, — а Туя совсем разута. Все городские девчонки нынче щеголяют в высоких лакированных сапожках. Ты бы, Дорж, расстарался, достал для жены парочку таких нарядных сапог.

«Действительно, на носу Новый год, почему бы и не купить Туе обновку?» — подумал я. На другой день вечером мы с Туей отправились в универмаг. Там царило предпраздничное оживление. Однако лаковых сапог в продаже не оказалось. Мы еще немного потолкались возле прилавков, — это был наш первый совместный выход в магазин. В отделе готового платья продавались красивые мужские костюмы. Выходного костюма у меня никогда еще не было, и Туя сказала:

— Доржо, посмотри, какой славный костюм! Очень прошу тебя, примерь. — В голосе ее звучала неподдельная любовь и забота. Я отправился за ширму. Надев костюм, подошел к огромному зеркалу — костюм сидел отлично.

— Покупаем! — решительно заявила Туя. — Как на тебя сшит.

— Нет, — возразил я, — мы должны купить тебе сапожки.

— Можно подумать, что мне нечего носить, — насупилась она.

— Нет, Туя, купим костюм в другой раз.

— Мы покупаем этот костюм, — сказала Туя и направилась к кассе.

Я был глубоко тронут, но предчувствовал, что дома будет буря.

— Эгоист, — сердито бросила Дунжма, — только и думает, как бы вырядиться самому.

Я ничего не ответил, но утром на работе попросил у товарищей денег в долг. Конечно, можно было одолжить их у матери, но мне не хотелось. После смены я снова пошел в магазин. Был разгар сезона, и мне опять не повезло — сапожки уже кончились, а новая партия, по словам продавщицы, поступит на следующий день утром. Утром же я работал. В конце концов я обратился к инженеру, — у нас как раз должна была сдаваться большая партия лаковых сапог, — и попросил выписать наряд на одну пару. Мастер Дондок посмотрел на меня поверх очков, вечно сползавших ему на кончик носа.

— Ты у нас человек женатый, верно, жене хочешь купить? — спросил он.

— Жене, — скупо ответил я, испытывая неловкость. Когда я пришел в универмаг и обратился к продавщице, та выслушала меня равнодушно.

— Приходите завтра, — заявила она, — сейчас выдать не могу, иду кормить ребенка, а вечером у меня собрание, — и удалилась.

Я бросился к заведующей секцией и упросил ее отпустить мне сапожки. Сапожки были великолепные, высокий каблук, толстая подметка, прекрасный лак, блестит, словно зеркало. В автобусе я с трудом подавил в себе желание открыть коробку и взглянуть на них еще раз. Помнится, подобное радостное чувство я испытал однажды в детстве, когда мама купила мне новые ботинки. Я буквально сдувал с них каждую пылинку. Но Дунжма не выразила восторга — вот если бы я достал импортные! Разгневанная, она выскочила из дома и вскоре вернулась с парой сапог, именно таких, которые, по ее мнению, и нужны были ее дочери. Я только подивился, с какой легкостью она может раздобыть любую дефицитную вещь. Вскоре на меня свалилась новая беда. Однажды я встретил товарища, и он затащил меня к себе, познакомил со своей женой, Дулмой, и мы выпили подогретого вина в честь моей женитьбы. Ну и досталось же мне от тещи! По ее словам выходило, что я взял жену, а прокормить ее не в состоянии, да к тому же пьянствую с утра до ночи.

— Видимо, отец твой тоже был пьяницей, — запальчиво крикнула она.

Этого я уже не выдержал — хлопнул дверью и ушел. Я вернулся к матери и, пряча от стыда глаза, поспешил лечь спать. Утром я быстро оделся и убежал на работу, а вечером за мной пришла Туя вместе с матерью.

— Не сердись, сынок, — кротко заговорила Дунжма, — я вчера была нездорова, вот и позволила себе сказать лишнее. Когда я больна, ты со мной лучше не спорь, и все будет хорошо.

Туя со слезами умоляла меня вернуться. И я вернулся…

Моя Туя, похоже, тоже углубилась в воспоминания. Думает о прошлом. Интересно, ее мать тоже все помнит? Последнее время она стала относиться ко мне терпимее, а переезжая на новое место в Шарын-Гол{19}, даже сказала мне на прощанье:

— Не сердись на меня, сынок. К старости всегда характер портится.

Туя молча смотрела в окно. Там на глазах сгущались сумерки. Как быстро наступает темнота, видать, зима не за горами. На перроне уже зажглись фонари. Рабочие длинными молотками стучали по вагонным колесам, проверяли автосцепку, смазку. Вот и в вагонах включили свет — скоро отправление.

На фабрике я чувствовал себя как дома. Стоишь у станка и на душе спокойно, легко. В цехе светло и уютно. Когда по вечерам у Туи бывали занятия в университете, то я не спешил уходить с фабрики. Оставался на вторую смену или шел в спортивный зал играть в волейбол.

Я очень скучал без Туи, а когда оказывался дома в ее отсутствие, то чаще всего рисовал. У меня была мечта принять участие в выставке работ молодых художников. Больше всего мне нравилось рисовать портреты своих товарищей по работе. Была у нас в цехе одна девушка, Чимгэ. Хорошая работница, славный человек. Мне очень хотелось нарисовать ее. Я много раз брался за кисть, но ничего не получалось. Глаза выходили то слишком грустные, то слишком веселые. Неудачные рисунки я складывал под кровать, выбрасывать было жаль. Долго я пыхтел над портретом Чимгэ и наконец с удовлетворением отметил, что удалось добиться сходства. Как я обрадовался… Не знаю, конечно, что сказали бы о моем произведении художники-профессионалы, но мне самому портрет очень нравился. Я отправился на кухню и вскипятил себе чай. Моя теща никогда не одобряла моего пристрастия к рисованию. В тот день я услышал, как она ворчала:

— Хорош у меня зятек, привез в дом целый вагон красок, от одних запахов с ума можно сойти.

Утром, когда я, собираясь на работу, хотел взять с собой портрет Чимгэ, она отсоветовала:

— Сейчас в автобусе давка, не бери с собой портрет.

В цехе я то и дело поглядывал на Чимгэ, мысленно сравнивая ее с портретом. Пожалуй, следует еще немного подработать глаза, решил я. И, едва дождавшись конца смены, бросился домой. Но рисунков я не нашел.

— Мама, где мои рисунки?

— Я выгребла из-под кровати и сожгла.

— Что?!

— Самый лучший рисунок оставила. — Я вздохнул с облегчением — это был портрет Чимгэ. Видимо, он чем-то поправился Дунжме — спокойное девичье лицо, на дэле с круглым орнаментом — золотая звезда ревсомола.

— А где остальные?

— Говорю же тебе, на растопку пустила.

Пропали все мои наброски к этому портрету — Чимгэ у станка, Чимгэ за работой. Подумать только, ими растопили печку!

— Ты эту девушку, почитай, двадцать раз рисовал. Зачем? Хватит с нее и одного портрета. А надо будет, еще нарисуешь.

На следующий день я написал заявление. Мол, так и так, я человек семейный и прошу дать мне комнату. И прошу в просьбе не отказать, так как положение безвыходное. Заявление отнес директору фабрики и через два дня пошел за ответом.

— Познакомился с вашим заявлением, Дорж, — сказал директор. — Я думал, у вас жилье есть.

Я объяснил директору положение дел.

— Что же, — сказал он, — я так и предполагал. У нас на предприятии много молодежи, и почти у всех неблагополучно с жильем. А жилья у нас маловато. Временно предлагаю такой выход. Я поговорил с начальником вашего отдела Чимэдом. У него две комнаты. Чимэд сам женат недавно, все понимает и согласен одну комнату уступить вам.

«Чимэд мне не теща», — подумал я и согласился.

— В следующем году фабрика обеспечит вас собственным жильем. Договорились?

Через несколько дней мы переехали к Чимэду. Дунжма плакала. Говорила, что больше не будет браниться, что я отнимаю у нее единственную дочь. Но я проявил стойкость. Взял с фабрики синий грузовичок, погрузил на него кровать, два чемодана, зеркало Туи, книги. Испытывая некоторую неловкость, но в общем радостно ехали мы через весь город.

Волосы Туи развевались по ветру. Моя Туя улыбалась.

Кажется, посадка началась — у вагонов выстроились длинные очереди. Место Туи было в восьмом, самом последнем вагоне.

— В последнем вагоне ужасно трясет, — сказала Туя.

— Ничего, тебе ведь не так далеко ехать.

— Да, ты прав.

— Жаль, что ночью в окно ничего не видно.

— И знакомых нет…

Радио на перроне громко вещало: «Внимание! Внимание! Двадцатого вечером, в восемнадцать часов состоится премьера пьесы «Юбилей Наянчулуна»{20}. Билеты продаются в кассе». Интересно, где же еще продаваться билетам, если не в кассе? Смешно — люди уезжают, а им объявляют о том, что показывают в городском театре. Или это для сведения провожающих?

У Чимэда, нашего соседа, семья была маленькая — он да жена. Сам он окончил институт только в прошлом году. Чимэд — инженер, жена его Цэцгэ — артистка. Они были старше нас всего на три-четыре года, и эта разница не ощущалась. Вскоре мы все очень подружились. Особенно Туя и Цэцгэ. Однажды она пригласила нас на репетицию в театр. Мы с Туей сидели в совершенно пустом зале. Режиссер, еще совсем молодой человек, с микрофоном в руках расхаживал по сцене, что-то объяснял, а иногда и показывал, как следует играть. Наша Цэцгэ играла батрачку, и у нее никак не получались поклоны перед нойоном.

— Не пойдет, — говорил ей режиссер. — Разве так кланяются? Запомни — не по своей воле поклоны бьешь, а нужда заставляет. Давай снова! — Нам стало жаль Цэцгэ, у которой что-то не клеилось, и, не дожидаясь окончания репетиции, мы потихоньку ушли.

— Какая трудная работа у актеров.

— А где ты видела легкий труд? Был бы талант.

— И при таланте нужны прочные знания.

Никогда я прежде не подозревал, что за красивым зрелищем на сцене стоит столь трудная работа. Вечером к нам заглянула Цэцгэ.

— Почему вы ушли? Дальше было очень интересно.

— Да решили уж сразу готовый спектакль посмотреть, — ответил я, думая о том, что у ее режиссера весьма сварливый характер и в чем-то он похож на мою тещу.

Мы с Туей жили весело, как пескари, выпущенные рыбаком из сети. Изредка навещали то ее мать, то мою. Моя матушка к нам захаживала. Придет, соберет наше белье в стирку, посидит полчаса и уйдет. Иногда мы брали ее с собой в кино или в театр. Но матушка, не устававшая за восемь часов работы, в театре утомлялась быстро. Однажды с зарплаты я купил ей теплые ботинки на заячьем меху.

— Единственно верный поступок с тех пор, как ты стал взрослым, — пошутила Туя.

— Зря ты деньги потратил, сынок, в другой раз этого не делай, — сказала мать, но по ее глазам я видел — она была рада.

Снова близился Новый год. Туя готовилась к зимней сессии, и часто ее не было дома по вечерам. У меня на работе тоже дел было по горло. Речь шла не о том, как выполнить, а как перевыполнить годовой план. В свободное время люди устремлялись в магазины, запасались продуктами к празднику. У моей матушки тоже хватало работы, но она радовалась всякой мелочи. Посмотрели бы вы, как разукрашена ее улица. Стяги, флажки, разноцветные лампочки. Я люблю этот праздник. В детстве радовался, предвкушая поход на новогоднюю елку. Помню, я был совсем маленький, мы жили в худоне и поехали в клуб на елку. Меня закутали в доху и посадили в сани. Снег из-под конских копыт запорошил меня с ног до головы. Ветер дул в лицо. Борода у моего отца превратилась в мелкие сосульки. Матушка беспокоилась, не озяб ли я, и старалась укрыть мне ноги потеплее. Здание клуба сияло в разноцветных огнях. Из открытых дверей валил пар. В зале принаряженные объединенцы танцевали под баян. Я резвился и бегал со своими сверстниками, но, когда пробило двенадцать и на пороге появился Дед Мороз в окружении зверей, я испугался и бросился к матери. Я спрятался у нее за спиной. Однако подарок от Деда Мороза принял. Когда новогодний праздник кончился, меня снова закутали в доху и мы поехали домой. От выпитого вина мой отец развеселился и всю дорогу пел песни, а матушка смеялась. Вспоминать о том празднике мне всегда было очень приятно.

Идти на встречу Нового года мы с Туей не собирались — у нее на следующий день был первый экзамен. В университете с праздниками не считались. Накануне я сбегал в гастроном, купил шампанское и бутылку вина. Приготовил пельмени. Ровно в половине двенадцатого я опустил их в кипяток.

— Когда ты успел все приготовить? — изумилась Туя.

— Днем. Откладывай свои учебники в сторону. Будем вдвоем встречать Новый год.

— Ладно. Наши с тобой старушки, верно, скучают.

— Вряд ли. Твоя матушка, Туя, собиралась идти в компанию к тетушке Гажидме, а моя — к себе на работу, там у них елка.

— Выходит, им веселее, чем нам.

— А разве плохо встречать Новый год дома? — возразил я, вытаскивая пельмени из кастрюли. Мы погасили свет в комнате и зажгли лампочки, купленные Туей. И в комнате сразу стало уютно и даже таинственно. Я преподнес Туе подарок — коробочку конфет и крошечные гутулы. Она пришла в восторг. В свою очередь, она сделала мне чудесный подарок — книгу репродукций с картин Пикассо. Потом разлили вино по бокалам и, сдвинув их, поцеловались — без опаски, что кто-либо увидит. Чимэда и его жены не было дома. Мы поставили старую пластинку «На сопках Маньчжурии» и закружились в вальсе. Туя раскраснелась. За окном падал снег. Мы оделись и вышли на улицу. Все окна в нашем доме ярко светились. Казалось, в нем живет одна большая семья. Хорошо бы нарядиться Дедом Морозом и пройтись по квартирам или прикинуться пожарным инспектором. Я поделился своим замыслом с Туей. Она расхохоталась.

— Видали Деда Мороза! Ты думаешь, выпил рюмку вина, так тебе все можно? — Притворившись рассерженной, она покачала головой.

Вот поблизости раздалась песня. Это молодежь выбежала в сквер перед нашим домом. Потом мужской голос завел шуточную:

Черная кошка сидит за углом…

Двое пустились в пляс, они скользили по льду, падали, вставали, и веселье продолжалось. Мы подошли поближе, оказалось, это молодежь с электростанции. Грянул новогодний вальс. Все пустились танцевать на снегу. Мы с Туей — тоже. И вместе с нами кружились и запорошенные снегом деревья, дома, фонари… Туя смеялась. «Как хорошо!» — шепнула она мне на ухо.

Приближалась весна. День удлинился, все чаще случались оттепели. Наша жизнь шла по-прежнему. Я хочу сказать, что она не была такой легкой, как казалась поначалу. У Туи возникли трудности в университете. Она так хорошо училась в школе, а тут едва сдала сессию. Правда, в нашу жизнь никто не вмешивался и жилось нам спокойно.

Однажды, возвращаясь с работы, я проходил мимо кинотеатра «Элдэв-Очир», когда меня окликнула какая-то девушка.

— Дорж, погоди! — Я узнал Чимгэ.

— Пойдем со мной в кино. У меня лишний билет. Человек, которого я ждала, не пришел. А одной идти не хочется. Говорят, хорошая картина.

Отказаться мне было неудобно, и я согласился.

— Как твоя жена поживает? — уже в кино спросила девушка.

— Хорошо.

— Почему вы редко появляетесь вместе на людях?

— Не получается — я работаю, она учится.

Фильм кончился, и я проводил девушку домой. Такой уж порядок — провожать до дому девушку, если ты с ней вместе смотрел кино. Вернувшись домой, я застал Тую за книгой. Она тут же отложила ее и спросила:

— И часто ты так?

— Что?

— Вместо того чтобы идти после работы домой, ходишь по кино да провожаешь девушек?

— После работы случайно встретился с Чимгэ.

— Лучше, Дорж, не лги. Вы вместе ходили в кино.

— Верно. Ее друг почему-то не пришел.

— Ты точно был с Чимгэ?

— Ты видела ее и не узнала?

— Сама я не видела, мне сказала знакомая, Жаргалма, она встретила вас, когда вы входили в кинотеатр.

— Ну и что? Я не мог отказать Чимгэ.

Туя прекратила расспросы, очевидно, поняла.

— Все в порядке, Туя?

Она молчала.

— Ты скажи, — настаивал я.

— Да, — тихо ответила она. Я поцеловал ее в щеку.

У нас все чаще и чаще стали возникать размолвки. В основном из-за пустяков.

— Туя, у меня нет чистой рубашки.

— Все грязные, — охотно соглашалась она.

— Знала и не могла выстирать?

— Я — не прачка. Сам стирай.

Конечно, я мог бы и сам, как-то это мне не пришло в голову. Туя вообще не занималась хозяйством. Дома ее освобождали от домашних хлопот — девочке надо было учиться. Выйдя замуж, она любила говорить о равноправии мужчины и женщины. Я же считал, что эти разговоры не должны ей мешать изредка проявлять обо мне заботу. Пришлось мне надеть «скорую помощь» — шерстяную рубашку с глухим воротом.

Характер у Туи стал меняться. Предстоящая летняя сессия пугала ее. Однажды она призналась:

— Кажется, я неправильно выбрала факультет. Кому нужны все эти корешки или лягушки и прочая живность? Стараешься, стараешься, а что толку? Годишься только на роль Паганеля из «Пятнадцатилетнего капитана»…

Я своей судьбой был доволен. Когда-то мечтал стать художником, а теперь свыкся с фабрикой и никогда оттуда не уйду. Где еще я встречу таких замечательных людей, как мои новые товарищи: веселый, остроумный Даш, трудолюбивая Чимгэ, мастер Дондок, работающий на фабрике с того самого дня, когда промкомбинат начал только строиться и на берегу реки стояла единственная палатка? Почему же Туе не нравилось учиться в университете? Там такие великолепные залы и аудитории, замечательные наставники и профессора. У Туи тоже были верные друзья, и ее ждала интересная работа в будущем. В свое время нынешние профессора тоже препарировали лягушек, и ничего.

Когда я сказал об этом Туе, она рассердилась. Даш говорит: «Любовь иногда остывает».

Хочется думать, что так не бывает.

С первого же экзамена в летнюю сессию Туя вернулась расстроенная. Швырнула сумку с книгами и разрыдалась.

— Что с тобой, родная?

— Дура я, какая же я дура. Все из-за тебя, не надо было мне замуж выходить, какая тут пойдет на ум учеба. Мне поставили «двойку». Понял? И теперь меня отчислят из университета. Пересдавать? Я все равно ничего не знаю и снова завалюсь.

— Тебя уже отчислили?

— Нет еще, но если снова получу «двойку», наверняка отчислят. Только я не стану этого дожидаться, сама уйду. Осточертели мне эти лягушки да подопытные кролики.

Туя в университет больше не пошла. Отговорилась нездоровьем. А тем временем сессия окончилась. Как я ее ни уговаривал, все было напрасно. Мать Туи восприняла новость удивительно спокойно.

— Нечего горевать, — сказала она. — На другой год поедешь учиться за рубеж, в институт торговли.

Посадка закончилась. Проводница, девушка в синем форменном костюме, объявила:

— До отхода поезда осталось пять минут. Просьба к провожающим — выйти из вагона.

Она сказала это, обращаясь ко мне. Разумеется, я выйду. Старичок, подсевший к нам в буфете, ехал в этом же вагоне. Я помог ему внести чемоданы.

— У меня есть сын, — сказал он мне, когда я уже собрался выходить. — Женился он, и теперь невестка родила ребенка. Я приезжал их проведать. Приеду домой — жена к ним отправится. Дети приглашают нас насовсем к ним переселиться, только мы не спешим отказаться от работы в объединении и переехать в теплый дом. Успеем еще. Сыну мы купили новую мебель, кровать деревянную и все остальное. Это на радостях, что внук появился. Остаток денег тоже им отдал — на одежду, мол. Но сын купил нам с женой дэлы на меху. Вы, молодые, народ легкомысленный. Сын провожать меня приезжал, только я его домой прогнал — там его двое ждут. Всегда найдутся люди, которые помогут старику.

Оставшись без дела, Туя целыми днями сидела дома. Ничем не занималась, только читала книжки. Скучала. Трудно сидеть так одной — даже словом не с кем перекинуться. Вот и ждала, когда я с работы приду. Если я немного задерживался, она плакала. Чтобы она не скучала, я приносил ей книги из фабричной библиотеки. Была у меня такая мысль — устроить ее к себе на фабрику. Но я все медлил, как-то неудобно было: то хвалился — жена студентка, а теперь — на тебе! Примите ее на работу. А тут еще и теща против меня ополчилась.

— Сам сапожник и жену хочешь сделать сапожницей. Вот и будете два сапога — пара!

— Любая работа лучше, чем сидеть дома, — уговаривал я Тую.

— Знаю я твои «лучше». Скажи уж, что кормить меня надоело. А я и не прошу.

На это я не знал что ответить. Жизнь наша становилась совсем грустной. Прежде по вечерам мы долго беседовали — Туя рассказывала об университете, я о своей фабрике. Теперь же Туе не о чем было мне рассказывать. И мои новости ее больше не интересовали. Стоило прийти домой минутой позже, как она начинала упрекать меня.

— Хорошо рабочему человеку — всегда отыщется предлог, чтобы украдкой в кино сбегать.

«Если Туя не хочет работать на моей фабрике, может, ей подыскать другое место?» — думал я. И стал расспрашивать друзей и знакомых, нет ли где-нибудь «чистенького местечка» для моей жены. Термин этот ввела в наш обиход мать Туи.

Туя скучала день ото дня все сильнее. Потом от скуки стала ходить к матери, и тут все началось. Вдвоем они отправлялись по магазинам, покупали дешевые и ненужные вещи. Теперь моя жена была хорошо осведомлена, кто из ее знакомых сделал себе обновку, кто на ком женился или за кого вышел замуж. Иногда, когда я возвращался с работы, Туя меня даже не замечала. Вероятно, самое страшное для человека — сидеть без дела, не учиться и не работать. На беду, отец Туи долго не приезжал из худона. Правда, ходили слухи, что скоро он вернется в город навсегда. Моя мать как могла утешала меня:

— Ничего, в жизни бывают трудности. Вы с Туей только духом не падайте.

Однажды Туя вдруг сказала:

— Я согласна поступить к тебе на фабрику.

— Твоя мать рассердится.

— А мы ей не скажем.

Я обрадовался — поняла наконец, что без работы нельзя.

Я немедленно пошел к директору. Все рассказал ему начистоту. Он меня понял и обещал подыскать место для Туи, — новые рабочие, дескать, очень нужны. Я привел жену в отдел кадров, и ее зачислили на работу со следующего же дня. А вечером пришла ее мать. Она сказала, что завтра они с Туей едут в дом отдыха. Мы переглянулись: сказать ей правду? Туя покачала головой.

— Как, ты не рада? — вспылила мать.

— Я не поеду, мама.

— Что ты сказала? По-твоему, лучше сидеть и караулить эти стены?

— С чего ты взяла, что мне надо отдыхать? Я же не работала.

— Не говори глупости, — отрезала теща. Пришлось Туе рассказать ей о своем решении.

— Я же сказала — на следующий год ты поступишь в другой институт. Это все твой Дорж тебя с толку сбивает.

— Послушай, мама, ты несправедлива. Учиться в университете я не смогла. Идти в институт торговли у меня тоже нет желания. Пойми, я еще не нашла себе занятия по душе. Буду работать. Что здесь плохого? Может, работа и поможет мне выбрать профессию.

Нет, положительно я не знал свою жену. Молодец!

— Выходит, своим умом жить решила, дочка?

— Выходит, что так, мама, — тихо, но твердо ответила моя Туя.

Дан сигнал отправления. В открытое окно Туя высунула голову:

— Доржо, вставай пораньше, не опаздывай на фабрику!

— Постараюсь.

— Будешь жить у матери, помогай ей готовить.

— Ладно. А ты своей скажи, что я не мог с тобой вместе приехать. Она, вероятно, встречать тебя будет.

— Встретит.

Поезд плавно тронулся с места. И тут мой мозг молнией пронзила мысль: завтра воскресенье, я мог бы поехать с Туей, навестить ее родителей, — теперь они жили вместе, — и вечерним поездом вернуться в город. Я помчался к кассе. Кассирша считала деньги.

— Послушайте!

Она невозмутимо продолжала считать деньги.

— Дайте мне скорее билет до Дархана.

Кассирша посмотрела на меня с сожалением:

— Билетов нет. Последний поезд только что ушел.

Протяжный гудок паровоза донесся уже издалека.

Перевод Г. Матвеевой.

ДАЛАНТАЙН ТАРВА

Далантайн Тарва — видный писатель, публицист, общественный деятель. Родился в 1923 году в Восточном аймаке. В шестнадцать лет, во время боев у Халхин-Гола, служил младшим политруком эскадрона. Окончил Монгольский государственный университет в 1950 году и Высшие литературные курсы при Московском литературном институте имени А. М. Горького. Впервые выступил со стихами в 1940 году. Халхин-Гол, Великая Отечественная война советского народа, борьба за мир стали постоянными мотивами творчества Д. Тарвы с первых же его шагов в литературе. Многие стихотворения поэта, положенные на музыку, стали популярными в Монголии песнями о родине, о дружбе монгольского и советского народов, о победах Советской Армии.

Писателем создано более двадцати книг, среди них поэтические сборники «За землю родную», «Кяхта», «Великие ряды», «Поэма, навеянная посещением Пискаревского кладбища» (1965, русский перевод в отрывках — 1969), а также поэмы «Солдат революции», «Мой отец» (русский перевод — 1979).

Д. Тарва удостоен Золотой медали Мира имени Жолио-Кюри, является лауреатом премии имени Д. Нацагдоржа (1966), секретарем Правления СП МНР, многие годы возглавляет редакцию журнала «Цог».

В семидесятые годы, обратившись к жанру прозы, писатель опубликовал повести «Звенящие стрелы», «Первый Новый год» (1973, русский перевод — 1974), «Политрук Чинбат» (русский перевод — 1979).

ПЕРВЫЙ НОВЫЙ ГОД

Сотрудник, недавно побывавший в Дархане, привез и передал Батчулуну записку. Почерк показался знакомым.

«Здравствуйте, как у вас дела? Какого числа собираетесь встречать Новый год? Когда мне приехать?»

Всего три вопроса и подпись: «Норжма».

Две недели назад девушка была здесь в командировке. Перед отъездом Батчулун пригласил ее приехать на встречу Нового года. «Хорошо, приеду», — согласилась она.

Однако это приглашение могло означать тридцать первое декабря старого года и первое января нового. Новогодние вечера в разных цехах проводились в разное время и приурочивались, как правило, к дню выполнения годового плана.

Смена Батчулуна впервые будет встречать Новый год сообща. До этого у них что-то не ладилось с планом. Но в этом году все поднажали, работали с огоньком, и появилась возможность выполнить программу досрочно.

«Когда мне приехать?» — снова прочитал Батчулун и, явно взволнованный, подошел к зеркалу. Он причесался, поправил галстук и удовлетворенно улыбнулся. В самом деле, три года назад, когда Батчулун после окончания средней школы впервые приехал сюда, он выглядел желторотым юнцом. А теперь раздался в плечах, окреп, возмужал, в общем, стал парнем хоть куда.

Батчулун снова прочитал записку. Первый вопрос мог относиться ко всей смене, ибо «у вас» было написано со строчной буквы. Норжму, видно, интересовало положение дел с планом. А вот третий вопрос, несомненно, касался его лично…

«Самое главное, — подумал Батчулун, — Норжма приедет, и это отлично! Хорошая девушка. Сказала, что приедет — и вот, пожалуйста, сдержала слово. Правда, день встречи Нового года в бригаде по-прежнему не установлен. Как и тогда, когда Норжма приезжала в командировку.

В душе она, наверное, ругает нас за расхлябанность. Ну ничего, в этом году мы все-таки справимся! Надо будет уточнить, сколько мы выдали на-гора за последние дни, а то знаем, что близки к выполнению плана, но сколько еще осталось — точно неизвестно. Когда все подсчитаем, тогда можно и день новогоднего праздника назначить».

Батчулун перелистал свою записную книжку, сделал какие-то пометки. Затем надел полушубок, надвинул на глаза ушанку и вышел. Батчулун быстро шагал по скрипучему снегу вдоль горняцкого поселка, сплошь застроенного двухэтажными новыми зданиями.

Порывы холодного ветра подталкивали его в спину. Пройдя несколько кварталов, Батчулун вошел в один из домов и поднялся на второй этаж. Постучал в дверь. Увы, никто не отвечал! Батчулун вырвал из блокнота листок и написал на нем:

«Дорж! Найди Дамдина и в два часа приходи с ним ко мне!»

Записку он скатал трубочкой и всунул в замочную скважину. Выйдя на улицу, Батчулун решил направиться во Дворец культуры. Там с утра до вечера полно молодежи — шахтеры работали в три смены.

«Возможно, я встречу Доржа там», — решил Батчулун. Войдя во Дворец, он побежал было в зал, но там только что началось кино. Тогда Батчулун направился в комнату, где помещался комитет ревсомола. Приоткрыл дверь и тут же снова ее закрыл.

«Заседание у них, что ли? Нет, не похоже. Скорее всего — просто беседуют».

— Что ни говори, а он здорово выглядит! — сообщила одна девушка.

— Ты подметила что-нибудь особенное? — спросила другая.

— Несомненно. Новая рубашка, новый галстук, новый шарф, новая шапка, да и чувства, наверное, новые…

— Ну, уж тут ты пересолила…

— Милый только вчера из Улан-Батора приехал — как же ему плохо выглядеть! — с явной иронией произнесла собеседница. — А на каком он факультете учится?

— На ветеринарном…

— Но у нас и скота-то нет. Лечить некого. Здесь одни машины, техника. Может, он из ветеринара в механика переквалифицируется?

— Мне все равно, кем он будет. Я с удовольствием выйду за него замуж, только он об этом еще не знает! — рассмеялась девушка. И было совсем непонятно, шутит она или говорит серьезно.

Батчулун, став невольным свидетелем этого разговора, задумался: «Нет, у них с Норжмой будет все по-другому! Ему уже обещали, если он привезет невесту из Дархана, то ее возьмут на работу на узел связи. Возможно, и инженером станет…»

Затем заговорил секретарь — Батчулун узнал его голос. Все притихли, стали слушать. «Выходит, у них все-таки заседание!»

— В целом мы успешно справляемся с годовым планом. Бригада Сэдэда идет впереди, скоро будет отмечать Новый год.

Эти слова секретаря задели Батчулуна за живое.

— А теперь поговорим о бригаде Батчулуна, — продолжал секретарь. — Они тоже взяли обязательство выполнить план досрочно. Однако пока они что-то молчат. Скоро подводить итоги соревнований, а от них не поступило никаких сообщений. И вообще нехорошо молчать, когда все ждут выполнения данного им слова…

— А может, Батчулуну теперь и вовсе некогда думать о Новом годе, если все его мысли в Дархане, — сказал кто-то из членов комитета.

— А разве он еще не перестал думать об этом?

— Кто сказал, что перестал? Он даже в субботу на работу не вышел, в Дархан ездил, и, кажется, не зря: говорят, радушно был принят.

— Да, нехорошо все это…

Прослушав весь этот разговор, Батчулун не на шутку обиделся. Обсуждают его жизнь и работу, а говорят как о чем-то пустячном, не имеющем значения.

«Ладно, была не была — войду», — решил он и толкнул дверь.

— Входи, входи, — раздался голос секретаря.

Когда Батчулун вернулся домой, в парадном его уже поджидали Дорж и Дамдин.

Войдя в комнату, Дамдин снял пальто и, растирая уши, спросил:

— Ты по какому поводу нас вызвал?

— Вот что, ребята! Давайте решим, когда будем Новый год отмечать.

— Мы тоже интересуемся — когда?

— Я только что заходил в комитет, а потом — в контору. Выяснял обстановку. Мы немного просчитались: до плана не хватает трех тысяч тонн, ясно?

Дорж внимательно посмотрел на Батчулуна и Дамдина.

— По моим прикидкам — так оно и должно быть, — сказал он. — Три тысячи — это, в общем, не так уж много. Днем вы с Дамдином дадите норму, ночью — мы с Довчином. Глядишь, завтра во вторую смену мы и доберем остаток, не так ли?

— Нет, так, пожалуй, не хватит. А вот если Сурэн с Жаргалом еще дадут на-гора пару сотен тонн, тогда…

— Добро, так и решили. Завтра к вечеру закончим программу, — подытожил Дамдин.

— А почему, собственно, обязательно завтра? — возразил Дорж. — Можно и послезавтра, ничего страшного.

«Лучше всего встречать Новый год в день выполнения плана», — вспомнил Батчулун слова Норжмы. «Так обычно здесь все и делают, — подумал он. — Да и в комитете об этом говорили. И бригада Сэдэда собирается так поступить. Завтра — пятнадцатое декабря. Если мы выполним план, значит, сдержим слово: завершить программу на полмесяца раньше срока, и бригаде присвоят имя ревсомола».

— Нет, сделаем план завтра и завтра же отпразднуем, — произнес он вслух.

— Надо сказать нашим — Сурэну и Жаргалу, да?

— Конечно… А где будем устраивать встречу?

— У нас дома, если нет других предложений, конечно, — сказал Батчулун.

Он жил с Жаргалом в однокомнатной квартире. Нельзя сказать, чтобы она была заставлена мебелью. Две кровати, диван, стол, тумбочка под телефоном, несколько стульев — вот и вся обстановка. На кухне — тоже стол, табуретки да полка с посудой.

— Ну что ж, у вас так у вас, значит, и этот вопрос решили. Тогда давайте втроем сядем и все как следует продумаем. Составим план, — предложил Дамдин.

— Ты прямо-таки производственный отдел у нас! — воскликнул Дорж.

— Ты к чему это сказал?

— А как же? Тебе надо, чтобы все делалось по плану.

— А ты разве не знаешь, что план — это одна из первых заповедей социализма! Говори, знаешь или не знаешь?

— Знаю, знаю… Не буду спорить с тобой. Я согласен — давай твой план.

— Для меня главное, — сказал Дамдин, — достать новые струны для гитары. А то сегодня утром старые порвались, и я их выбросил. И обшивка у гитары, что мы с тобой клеили, тоже ободралась…

Друзья долго еще обсуждали, как им организовать праздник. Определили время сбора — в восемь часов вечера. Сурэн и Дорж придут с женами. Из Дархана приедет Норжма. Пригласят еще нескольких ребят, в том числе и из комитета. Придется собрать посуду. Своей мало будет. Надо будет принести еще стол и стулья. Договорились, что всем этим займутся Батчулун и Дорж. У них есть кое-какой опыт. Батчулун в прошлом году входил в комиссию по подготовке новогоднего вечера. Дорж наряжал елку во Дворце культуры, готовил маски для карнавала. Вообще все должно получиться неплохо. Жаргал и Довчин хорошо поют. Дамдин на гитаре играет. Сурэн читает стихи. Ну, а стол они будут накрывать сообща.

— Итак, — торжественно заявил Дамдин, — наш Новый год начинается завтра. Завтра бригада товарища Батчулуна с участием помощника машиниста товарища Дамдина побьет все рекорды и станет первой на угольных шахтах Шарын-Гола, выполнившей годовой план. Мы докажем, что никогда не бросаем слов на ветер…

— Ладно тебе, — улыбнулся Дорж.

— Слушай, Батчулун, — продолжал Дамдин. — А не попросить ли Норжму привезти струны?

— Это можно. А теперь ответь, ты завтра домой один придешь?

— Разве я прихожу домой не один?

— Не притворяйся. Я наслышан о твоих похождениях.

— Чепуха, я мамы боюсь…

— А среди учительниц средней школы ты не знаешь одну — особенно ласковую и нежную?

— Да как тебе сказать. Я однажды приглашал ее домой, уговаривал: мол, не бойся, моя мать тебя ругать не станет. Разве что спросит, сколько классов окончила… — засмеялся Дамдин.

— Когда я с Цэрмой познакомился, она тоже боялась первый раз зайти ко мне, — задумчиво сказал Дорж.

— Войдешь — не выйдешь, — сказал Батчулун.

Друзья уже собирались прощаться, когда дверь распахнулась и вошел еще один член их бригады — Довчин. Ему было решено поручить закупку продуктов для новогоднего стола. Однако не успел Батчулун раскрыть рот, чтобы сообщить об этом Довчину, как Дамдин выпалил:

— Да здравствует человек, который добровольно явился, чтобы принять на себя самое ответственное поручение!..

— Ладно, об этом мы еще поговорим, — ответил Довчин. — Но вот вы тут сидите, а к Дамдину отец приехал. Ищет его повсюду, волнуется.

— Будет тебе сказки рассказывать, — без малейшего беспокойства ответил Дамдин.

Да, действительно, очень разные по характеру люди собрались в бригаде. Батчулун был выдержанным и надежным человеком. Сурэн — очень вспыльчив и легко уязвим. Дорж внешне казался суровым, бывалым и опытным человеком, а в действительности был робок, нерешителен. Довчин чересчур дотошен в работе, Дамдин — белоручка, а Жаргал — вообще еще совсем ребенок.

Довчин, не снимая пальто, сел на краешек стула рядом с Доржем.

— Говорят тебе, иди быстрей! Отец ждет тебя на морозе, а ты тут рассиживаешься! — снова обратился он к Дамдину.

— Милый, я на эти шуточки давно уже не попадаюсь.

— Я не шучу. Пойдешь — сам увидишь. А впрочем, как хочешь. Не веришь, что отец приехал, — так не верь.

— А вы, ребята, выделите мне пачку самых хороших сигарет.

— Дудки, мы сами курильщики, — ответил Батчулун.

— Тогда давайте кило конфет!

— Это другой разговор. Завтра вечером начнем накрывать новогодний стол, может, что и останется. Что, видно, уже прокутил премию?

Между тем Дамдин на всякий случай все-таки решил сходить домой — а вдруг и правда отец приехал.

Надевая пальто, он сказал Довчину:

— Килограмм конфет — не шутка. Так что ты завтра уж не поленись. Приходи сюда и несмотря ни на что проси, авось дадут! — С этими словами Дамдин поправил борта пальто и вышел. Вскоре стукнула парадная дверь и послышался скрип шагов на крыльце.

Несколько удивленный поведением Дамдина, Батчулун обратился к Довчину:

— Как бы я обрадовался, если бы мои родители приехали навестить меня…

— К сожалению, я не знаком с его отцом. Хотя мы и из одного аймака, но сомоны у нас разные…

— Отец — точная копия Дамдина, — сказал Довчин.

— То есть как это? — удивился Дорж. — Отец — копия Дамдина, или Дамдин — копия отца, уточни, пожалуйста!

Они еще немного пошутили по этому поводу. Затем Батчулун посвятил Довчина в план встречи Нового года. Когда Довчин ознакомился со списком приглашенных, он сказал:

— Надо добавить отца Дамдина.

— Конечно, какие могут быть возражения! Может, ты еще кого-нибудь хотел бы пригласить?

— Я бы предложил пригласить Сэдэда, мы с ним очень дружны, хотя это и необязательно.

— Это какого Сэдэда?

— Бригадира.

— Так его бригада ведь сама собирается отмечать Новый год.

— Когда?

— Послезавтра, кажется.

— Ты точно знаешь?

— А как же! В комитете сказали. Это совершенно точно. Там все даты известны. Но ты об этом пока помалкивай. Слышишь?

— Ясное дело! А насчет завтрашнего дня вы хорошо придумали!

— Ты отвечаешь за покупки.

— Согласен, собирайте денежки!

— Легкая тебе досталась работа, — сказал Дорж.

— А тебе что? Тяжелая?

— Добыть елку, нарядить ее.

— Что же, работенка под стать тебе, — съязвил Довчин и снова пробежал глазами список гостей. — Послушайте, — сказал он. — А если мы позовем Дашму-гуай. И, может, еще инженера Цагандая?

— Да, верно, Цагандая надо позвать. Он у нас на курсах машинистов вел самые главные предметы, — сказал Батчулун.

— Очень он серьезный, — улыбнулся Дорж. — Стоит ему, бывало, появиться, как я уже дрожу от страха. Подойдет и давай бубнить: «На современном карьере, оборудованном по последнему слову техники, каждый шахтер должен постоянно беречь рабочее время, должен соблюдать дисциплину, обладать чувством ответственности…» А что, если он и завтра, за новогодним столом, будет говорить то же самое?

— Нет, я уверен, на нашем празднике он будет говорить совсем другое, — сказал Довчин. — Он вас всех удивит своим красноречием. Выпьет немножко, покраснеет и начнет: «У меня очень много младших братьев. Несколько сот молодых ребят. Они работают в Шарын-Голе и составляют его главную рабочую силу — все они мои младшие братья. Наш карьер — это по-настоящему карьер рабочей молодежи. Из ее рядов выйдет много героев труда, которые покроют себя неувядаемой славой. Я люблю этот карьер больше жизни. Вы должны любить его еще больше, чем я. Ибо, когда меня не будет, в карьере останетесь вы. Эй, как тебя, подойди ко мне! — позовет он кого-нибудь. — Слушай, — скажет Цагандай, — если завтра я подойду к тебе во время работы и учиню разнос, ты не обессудь, понял?» — «Понял», — ответит несчастный. А инженер растрогается и поцелует его в лоб. Думаю, завтра Цагандай-гуай всех нас обнимет и расцелует. Наверное, и отца Дамдина тоже.

— Вполне возможно!

«Ночью опять туман будет. В нем вся загвоздка: может все планы сорвать. Луну бы сейчас — тогда был бы порядок!» — думал Батчулун, шагая на работу. Дорогу он выбрал сегодня не ту, по которой обычно спускался в карьер, а другую, короче, однако более крутую и скользкую. Шел он быстро, перепрыгивая через рытвины и ухабы, обходя крутые глыбы угля. Уже вблизи от экскаватора он вдруг заметил, что напротив, за кучей земли, мелькает чья-то голова: кто-то торопливо карабкался к нему.

Приглядевшись, Батчулун узнал Дашму, ту самую, которую они собирались пригласить на встречу Нового года. Перебравшись через кучу земли, Дашма стала медленно приближаться. Было слышно, как тяжело она дышит.

— А ты, оказывается, живучий, черт! Я думала, что прикончила тебя! — закричала она.

Люди говорили, что эту решительную и энергичную женщину назначили контролером за ее твердый характер, который, в свою очередь, объясняется тем, что она вся состоит из одних сухожилий. Ее рабочее место помещалось в небольшом деревянном домике, прилепившемся на самом гребне карьера. Домик этот был явно рассчитан только на теплую погоду. Однако Дашма нашла выход из положения: завалила дощатый пол углем так, что он даже прогнулся от тяжести, и круглые сутки топила печь. А сама сидела за столом у окошка и собирала сводки. В этом заключалась ее работа.

Когда она приехала сюда с мужем, проработавшим свыше десяти лет трактористом в госхозе, то поначалу и сама собиралась стать горнячкой. Но потом раздумала — испугалась, что не осилит всю техническую премудрость.

А вот работать контролером ей нравилось: весь карьер был у нее на виду. Она первая узнавала, как идут дела у экскаваторщиков, у шоферов. Сменные контролеры и даже начальники участков обязаны были докладывать ей о ходе работы.

Сейчас Дашма спешила выяснить, все ли в порядке у Батчулуна, — ведь всего несколько минут назад, когда Батчулун проходил мимо домика и хотел пошутить с ней, Дашма словно бы в шутку толкнула его локтем. А он возьми да и упади. Дашма в сердцах обозвала его коровой на льду, но потом встревожилась: парень долго не мог подняться, а когда наконец поднялся, захромал.

— Ну ладно, — успокоившись, сказала Дашма, — раз руки-ноги целы — тогда иди работай и в следующий раз не балуй, а не то… — ворчала она, и Батчулуну показалось, что сейчас, засучив рукава, она бросится на него с кулаками. Однако нападения не последовало. — Заруби себе на носу это! — сказала Дашма и повернула было обратно к себе.

«Да, — подумал Батчулун, глядя ей вслед, — она такая: кого хочешь отбреет».

— Дашма-гуай! — позвал он. Она снова обернулась. — Наша смена завтра вечером отмечает Новый год…

— Ну и что?

— Мы решили пригласить вас.

— Черти вы полосатые, вот вы кто! Хотите меня задобрить! — Она собиралась еще что-то сказать, но решительно повернулась и пошла к себе. Батчулун не стал ее уговаривать. Он даже немного обиделся. «Разве с таким человеком можно договориться? Мы ее приглашаем, а она ругается. Не придет — ну и не надо! — решил он и полез и кабину.

Ночной туман окутал все вокруг такой плотной пеленой, что в полуметре ничего нельзя было разглядеть. На какое-то время туманная морозная мгла немного рассеялась. Появилась было надежда, что в котловане можно будет работать. Но тут же опять все потемнело. Огни экскаваторов, будучи не в силах пробить темноту, лишь слабо мерцали сквозь клубящийся туман, подсвечивая его каким-то фантастическим светом.

«Ладно, как только туман рассеется, быстро загружу всю колонну, — решил Батчулун, глядя на самосвалы, выстроившиеся в ряд. — А пока остается только набраться терпения и ждать».

В это время дверь кабины открылась и вместе с холодом в нее влез водитель с соседнего самосвала.

— Ну что, видимость совсем пропала? — сказал он.

— Да, не только ковша, даже стрелы не видно.

— А работать на авось нельзя!

— Еще бы — насыплю тебе уголь на голову вместо кузова, тогда что делать будешь?

— Да, пожалуй, далеко не уедешь, если тебя заживо погребут под углем, — засмеялся гость и вылез из кабины.

Батчулун протер стекло рукавом и долго смотрел сквозь него на туман, который, как ему показалось, теперь стал еще гуще.

Он выпрыгнул из кабины и пошел к соседу. Сел с ним рядом.

— Похоже, что с туманом невозможно бороться!

— Как это невозможно? Можно нагреть землю, и он поднимется кверху. Только это очень хлопотно. А так против всего средства есть, все можно преодолеть. На то и техника существует. Только вот больно холодно. Сейчас наверняка градусов сорок пять мороза будет!

— Мороз — это полбеды! Хуже всего полное отсутствие видимости. Интересно, как будут выходить из положения в будущем, найдут средство рассеивать туман или научатся работать вслепую?

— Когда это еще будет!

— Как когда? Космонавты и сейчас летают строго по расписанию. Им туман — не помеха.

— Уж не собираешься ли и ты в космос?

— Я бы с удовольствием полетел, да только кто будет уголь добывать?

Шофер, в машине которого сидел Батчулун, громко расхохотался. Насмеявшись, он посмотрел на пелену тумана.

— Туманы стоят с первых дней строительства карьера.

— Значит, ты здесь работаешь с самого начала?

— Да нет, с начала не получилось… Когда на разрез приехали советские строители, я служил в армии. Нашу часть перевели сюда на земляные работы. В армии я был шофером, водил легковушку. Ну, а потом меня посадили на самосвал… Много труда пришлось приложить, чтобы построить этот карьер. Ну, а после демобилизации я домой не поехал — прирос, прикипел к карьеру. Теперь он для меня что дом родной. Думал этим летом провести весь отпуск дома, приехал на родину, но через несколько дней почувствовал — чего-то мне не хватает… Меньше чем через двадцать дней сбежал назад, сюда, чтобы плясать в Доме культуры с такими же молодцами, как ты. Как у вас насчет Нового года, готовитесь?

— Не знаю, этот чертов туман может все испортить!

— План, наверное, уже завершен?

— Да нет, немного не хватает.

— Будете отмечать, несмотря на недобор, да?

— Откуда ты взял? Я этого не говорил. — Батчулун посмотрел на часы. — Похоже, что скоро туман рассеется. Так что невыполнения не будет, не беспокойся!

И Батчулун выпрыгнул из кабины. Туман, кажется, действительно стал рассеиваться.

Отпраздновать встречу Нового года за пятнадцать дней до окончания года — вот здорово! Они никогда и не мечтали об этом. Прошлой зимой присутствовали на новогодних вечерах в других бригадах и цехах и даже не надеялись, что придет праздник и на их улицу. Предстоящее празднество вдохновляло и радовало всех, но нужно было еще сделать главное, выдать на-гора недостающее количество угля и провести необходимые приготовления.

Рано утром Дорж и Довчин сходили в красный уголок за цветной бумагой, красками, елочными украшениями.

Поворчав немного по поводу того, что на их долю выпала самая трудная работа, они целиком управились с нею за два часа. Потом расставили столы и стулья, которые принесли накануне вечером, и нарядили елку. Затем Довчин отправился в магазин за покупками, а Дорж, критически осмотрев елку, стал доводить ее наряд до совершенства.

За этим занятием его и застал Дамдин.

— Ходил с отцом к карьеру, — объяснил он причину своего опоздания. — Хотел прийти пораньше, думал, только покажу отцу карьер и сразу к вам, но не тут-то было… Подошли к экскаватору, — отец давай меня обо всем расспрашивать. Я старался объяснить покороче, опуская детали, а то пришлось бы целый месяц говорить, как на курсах… Все его интересует… Ну, говорю, ковш экскаватора поднимает пять тонн угля. А самосвалы берут по двадцать семь тонн. Это его поразило. Сел на камушек, стал прикидывать. Говорит, если пять тонн угля перевести на мешки с мукой, то это — груз для целого каравана верблюдов. А чтобы двадцать семь тонн погрузить, так вообще сто верблюдов потребуется. Интересные вещи у вас тут, говорит, происходят, могучую технику вы оседлали. Когда мы пошли с ним назад, он долго молчал, а потом заговорил: «Поначалу мы с матерью волновались — получалось вроде, что устроился плохо, — ни мебели, ни посуды, учиться заставляют, а когда будет работа и заработок — неизвестно. Ну, а теперь я вижу — отлично ты живешь»…

— И правда, совсем не плохо, — подтвердил Дорж.

— А будет еще лучше. Стадион строят, летом будет бассейн, а зимой — каток, лыжная база. Читальный зал расширяют. Да еще новый танцзал скоро откроют. И все это для нас — рабочей молодежи. Ты разве не слышал?

— Как не слышал? Только разве будущее молодежи на танцплощадках?

В этот момент зазвонил телефон. Дамдин поднял трубку.

— Алло! Алло!

Молчание. Еще раз крикнув «алло!» и не получив ответа, Дамдин в сердцах опустил трубку на рычаг.

Присел на корточки рядом с Доржем и стал рассматривать елочные украшения:

— Здорово сделаны игрушки! Все есть тут: и заяц, и медведь, и лиса, и снег. Нет только Дамдина…

— Ты думаешь, из тебя бы хорошая елочная игрушка получилась, да?

— А что? Получилась бы. Из меня — одна, из тебя — другая. Вот бы елка была! А Жаргала бы внизу поместили в образе побитого песика, а Довчина — в образе великого слепого старца{21}: вместо глаз щелочки, ха, ха… А самым лучшим украшением был бы красавчик Сурэн. На него все десятиклассницы заглядываются… Жаль только, что жена у него здесь. Начальника смены с его басом мы использовали бы вместо микрофона. Перед ним инженер Цагандай произносил бы речи. Вот елка была бы! Всем на удивление!

— Выходит, наша елка тебе не нравится? Не смотрится, да?

— Да нет, ничего! Обычная елка! Пестрит игрушками.

— А само дерево, по-твоему, ничего не значит?

— Как это?

— Да так. А ведь о вечнозеленом дереве даже песни сложены.

— Ну и что же?

— Мой милый, самое главное, к твоему сведению, это не игрушки, не украшения, а само дерево.

— Тогда зачем же ее украшают?

— А чтобы она выглядела еще наряднее.

— Я смотрю, ты стал большим теоретиком, Дорж?

— Теория тут ни при чем, практика…

— Скажешь тоже. Практика! Первый раз наша смена елку устраивает, а он уже великим практиком стал!

— Ладно тебе! Вот сегодня вечером инженер Цагандай тебе все растолкует. Чтобы в чем-то разобраться, надо проникнуть в самую суть вещей, понял?

В это время снова раздался телефонный звонок. Дамдин опять схватил трубку.

— Алло? Кого вам?

В трубке зазвучал голос Довчина.

— Это ты, Дамдин? Значит, все-таки пришел?

— Я-то пришел, а вот ты где пропадаешь?

— Я в магазине. Купил почти все, что нужно. Давайте-ка вместе с Доржем быстрее ко мне — одному не дотащить!

— А в каком ты магазине?

— В гастрономе, что в самом конце поселка.

— Ладно, сейчас придем, — сказал Дамдин и повесил трубку.

— Довчин не в силах поднять бутылки, бедняга, — обратился он к Доржу, — Пойдем выручим приятеля.

И они с Доржем вышли из дома. По дороге Дамдин стал вдруг декламировать нараспев:

Пусть не вместе по жизни идем,

Но пойду я рядом с тобой.

Тень зовущей твоей красоты

Пусть накроет меня с головой.

Пылок взгляд твоих чудных очей —

Велика его власть надо мной.

Нежный цвет твоих смуглых щек

Поведет меня за тобой…

— Это что, — удивился Дорж, — собственное сочинение?

— Нет, конечно. Так, один мой знакомый написал.

— Прочитаешь вечером?

— Тематика не та. Отец ведь придет. А вот это — можно:

Я — шахтер,

Рабочий я.

Светлому солнцу на зависть

Свет и энергию вместе соединяю.

Времени вызов бросаю —

Такой я человек.

Это нам Сурэн и прочтет сегодня!

В магазине друзья тотчас отыскали Довчина. Он стоял у столика, на котором громоздились свертки, бутылки, банки с консервами.

Похоже, Довчин отлично справился с поручением — купил все, что требовалось, кроме минеральной воды. Как он ни старался, воды, увы, достать не удалось.

— Я даже через одного знакомого попытался действовать, — рассказывал Довчин. — Обратился тут к одному человечку. А он мне и говорит: «Я в разгар зимы холодную воду не пью! И вам не советую. Вы же горняки. Значит, привыкли к тяжелой работе. А следовательно, и напитки у вас должны быть соответствующие — крепкие, с градусами. Вы что, архи не пьете?»

— Ну, а я ему и скажи: «Если, по-вашему, главное для горняка градусы, то почему же вы не шахтер?»

Услышав это, Дорж с Дамдином громко рассмеялись.

— Кто же этот мудрый учитель, а?

— Да вы все его хорошо знаете. Нос у него вечно красный. Толстый такой брюнет. Стал меня расспрашивать, где и когда мы собираемся отмечать Новый год.

Втроем разложив продукты по рюкзакам и сумкам, они вышли из гастронома.

Небо было безоблачным, и солнце стояло довольно высоко. Однако мороз не ослабевал. Наоборот, казалось, он хотел убедить всех в своей силе.

Друзья быстро шагали домой. Проходя мимо карьера, они слышали грохот в котловане и видели вздымавшиеся над ним облака пыли. Значит, работа идет. Там, внизу, сейчас совершается самое главное и необходимое для радостной встречи Нового года.

Друзья ускорили шаг. Сегодня они, что называется, не на передней линии фронта, а как бы обслуживают тылы. Но тем не менее надо свои задачи выполнять четко и быстро. Все необходимое закуплено, доставлено, осталось накрыть стол.

Принимать гостей на Новый год, готовить праздничный стол оказалось совсем не так легко и просто, как это представлялось, когда они только замышляли торжество.

— Друзья мои! — торжественно заявил Дамдин. — Прежде всего я принимаюсь за хушууры. Как вы думаете, справлюсь я с этой задачей?

— Попробуй не справиться! Три года ты сам себе готовишь. За это время можно было закончить кулинарный техникум.

С вокзала, где он встречал вечерний поезд, Батчулун возвратился в плохом настроении. С этим поездом должна была приехать Норжма, но не приехала, а лишь прислала ему записку с проводницей.

Ребята ждали его за накрытым столом. И были очень удивлены, что он пришел один.

— А где же Норжма?

Батчулун протянул Дамдину записку Норжмы.

«Я рассчитывала, — прочел вслух Дамдин, — обязательно приехать сегодня вечером. Однако не получилось.

У моего сменщика, Тумур-гуая, рожает жена. Он до сих пор у нее. Просил меня поработать вместо него, обещал вернуться как можно быстрее, но, видимо, не смог. Что делать, рождение ребенка — это ведь немаловажное событие. Не портить же ему праздник. А оставлять узел связи тоже нельзя. Вот я и вынуждена пропустить вечерний поезд. Желаю весело отпраздновать Новый год. А завтра утром я постараюсь приехать. Шлю вам всем новогодний привет и поздравления. Очень сожалею, что не смогла приехать сегодня вечером.

Норжма».

— Да, нехорошо вышло, — заключил Дамдин. — А я думал, что сегодня мы и Новый год встретим, и свадьбу Батчулуна с Норжмой сыграем.

— Ничего, наша свадьба обязательно состоится, и мы ее как следует отпразднуем, друзья! — ответил Батчулун.

— Прекрасно, значит, будет повод собраться еще раз. Можно и в скором времени, но лучше, если после холодов. А то сегодня вечером зверский мороз.

Как бы в подтверждение этих слов в комнату вошел весь белый от инея Жаргал.

Жаргал сегодня был главным героем — именно он должен был завершить выполнение годового плана. Договорились, что он придет сразу после окончания смены. Ребята встретили его горячими приветствиями. Жаргалу полагалось бы радоваться вместе со всеми. Однако признаков веселья он не проявлял. Наоборот, сняв пальто, он опустил голову и молча подсел к столу.

— Чепуха какая-то! — сказал вдруг он.

Ребята, уверенные, что план наверняка уже выполнен, поначалу даже не обратили внимания на его огорченный вид. Да к тому же все знали характер Жаргала.

— А что с Сурэном? — спросили его.

— Сказал, что придет позже, ему надо зайти домой.

— Поссорились, что ли?

— Когда это было, чтоб мы ссорились? Разве что после смерти повздорим…

— Тогда что же с Сурэном?

— Не приставай, сказал — придет, значит, придет.

Батчулун, прожив с Жаргалом в одной комнате несколько лет и хорошо изучив его, первым почувствовал неладное. Он подсел к Жаргалу и спросил ласковым голосом:

— Вы пришли на работу без опоздания?

— Без опоздания.

— Ну, а сколько тонн дали?

— Ни одной…

— Как ни одной? Почему?

— Карьер закрыли. Температура упала ниже сорока градусов, да к тому же еще и туман. Мы подождали, подождали, а потом решили, что за ночь не потеплеет, и закрыли карьер.

— Кто это такое решение принял?

— Там все начальство было, оно и решило.

Сообщение Жаргала потрясло собравшихся. Только Батчулун не утратил самообладания. Оглядев всех по очереди, он сказал:

— Ну и дела! Значит, наш Новый год, к которому мы так готовились, срывается, да?

Довчин промолчал. Молчали Дорж и Дамдин.

— Надо же, — наконец заговорил Довчин, — мы почти у цели, и вдруг — помеха! Мы тоже виноваты — не следовало затевать все это, раз не были уверены, что выполним план.

— Мы думали, все сделаем, — вмешался Дорж.

— Индюк тоже думал, да в суп попал. Надо было еще и еще раз все проверить.

— Да, кажется, мы несколько поторопились со встречей Нового года.

— Ну, елка там, украшения, — вступил в разговор Дамдин, это все может подождать до тридцать первого. А вот что делать с едой и питьем? Предлагаю рассматривать это как аванс. Ведь получаем же мы каждую первую половину месяца аванс, не так ли?

— Однако это тебе совсем не аванс, — сердитым голосом оборвал его Довчин.

В этот момент раздался стук в дверь. Батчулун нехотя пошел открывать. Щелкнул замок, в передней послышался стук каблучков, и в комнату не вошла, а прямо-таки вплыла Дашма. Никто бы не узнал ее, такая она была нарядная.

— Ну, как вы себя здесь чувствуете? — спросила она, окинув взглядом комнату, елку, накрытый стол и мрачных гостей. — Кто же из вас руководил всем этим?

— Батчулун.

— А кто украшал елку?

— Ну, я, — сказал Дамдин.

— Не ври. Такие, как ты, дырку в бумаге и то проделать не могут. Наверное, всей бригадой поработали. Что же, все у вас на вид неплохо получилось. А вот что на столе будет, это еще надо попробовать.

И она, стуча каблучками, направилась на кухню.

— Вот это да! — только и мог вымолвить Дамдин.

«Что с ней случилось — не пойму! — подумал Батчулун. — Со мной поссорилась — еще куда ни шло, но ведь всех ребят разругала на чем свет стоит. А теперь вдруг явилась! И к тому же на целый час раньше. А узнает, в каком положении мы теперь оказались, разозлится, наверное! Ладно, семь бед — один ответ. Хорошо еще, что в комитете ревсомола нам не будут говорить таких горьких слов, каких мы наслушались от Дашмы-гуай.

Из кухни донесся грохот крышек. Затем в дверь просунулась голова Дашмы.

— Говорили, кажется, что к восьми собираться.

— Да, кажется, к восьми.

Дашма вышла из кухни.

— Как это понимать? Кажется или точно?

— Точно.

— Ну, раз к восьми — точно, значит, ровно в восемь и надо начинать. Сколько бы к этому часу ни собралось гостей, двое ли, двадцать, все равно. Представители администрации Шарын-Гола в моем лице присутствуют, и достаточно! Надо научить опаздывающих уважать других.

Она снова вернулась на кухню. В это время пришел Сурэн. Он действительно прежде чем идти сюда заходил домой. Жаргал, который до прихода Сурэна сидел в углу и не проронил ни слова, сразу оживился.

— Явился, значит? Сначала убежал куда-то, а сейчас явился!

— На обратном пути я встретил инженера Цагандая. «Получается, — говорю я ему, — что мы не сможем отметить встречу Нового года». А он в ответ: «Обязательно сможете. Иди сейчас прямо к ребятам. Скажи им: можно встретить Новый год!» Но я думаю, он что-то путает. Плана ведь у нас нет… — сказал Сурэн и замолчал.

Дашма слышала Сурэна краем уха. Заинтересовавшись, кто все это говорит, она снова прибежала из кухни.

— Кто пришел? — спросила она. Однако никто ей не ответил. И она снова исчезла.

Полчаса они совещались. Говорили шепотом, чтобы Дашма не услышала. Дамдин старался уговорить ребят принять его предложение об «авансе». Однако никто его не поддержал. Особенно резко возражал Довчин.

— Мы предпочитаем, — говорил он, — полный расчет и тебе советуем не надеяться на авансы, а получать, так сказать, получку сполна в конце месяца по итогам работы.

— В таком случае, Батчулун, я пошел, — заявил Дамдин.

— Куда это?

— За отцом. Он ведь ждет, когда я за ним приду.

— Этого только не хватает!

— Хватает — не хватает, а скоро восемь часов. Если я не приду — он рассердится.

— Подумаешь — рассердится! У нас, кажется, есть неприятности покрупнее.

— Конечно! Но обижать старика ни к чему! Меня он за это, конечно, не отшлепает, но обидится наверняка.

И Дамдин, накинув пальто, выскочил на улицу.

— А что, если нам представить все это как встречу отца Дамдина? — сказал вдруг Дорж. — Праздник в его честь! Что в этом плохого? У всех есть родители. К одному из нас приехал отец, значит, это радость для всех. Что скажете?

— Дело не в этом, ребята, — немного подумав, ответил Батчулун. — Радоваться приезду отца Дамдина хорошо, но дело в том, что мы своих обязательств не выполнили, слова своего не сдержали, а уже устраиваем новогодний вечер. Что будут говорить об этом в комитете? Что скажут приглашенные нами уважаемые люди? Наконец, что расскажет о нас отец Дамдина, когда вернется домой? Разве не стыдно нам будет, когда земляки узнают, как мы работаем? Вот в чем суть.

Из кухни снова появилась Дашма.

— Ты тут, оказывается, целую речь произнес. Что, уже началось празднество?

— Да, Батчулун прав, нам только недоставало, чтобы Дамдин своего отца привел, — не выдержал Сурэн.

Когда Дамдин прибежал домой, его отец сидел за столом, накинув на плечи праздничный дэл, и курил трубку.

— Наконец-то ты пришел, — обрадовался он. — Неудобно будет, если мы опоздаем. — Он посмотрел на часы. Ему вдруг показалось, что они остановились. Удивленный, он поднес их к уху, прислушался — нет, идут. — Не было случая, чтобы мои часы остановились. Ну, что ж, пора идти.

Сделав еще несколько затяжек, отец вдруг загадочно улыбнулся.

«Как ему сказать о наших неприятностях?» — с тоской подумал Дамдин.

— Все в порядке, папа! Мы отметим Новый год, как договорились. Гостей наприглашали — как же можно не отмечать?

— Иногда можно! Ничего страшного! Даже наоборот, хорошо может быть… Помнишь Гунгасурэна, того, что перевели в учетчики, когда ты уезжал сюда?

— Помню, вы говорили, что его могут перевести.

— И перевели. Скандал в ту осень большой был.

— Какой скандал?

— Был Гунгасурэн звеньевым в сенокосной бригаде. Так вот, когда его звено вроде бы на неделю раньше срока закончило покос, они решили отметить это событие. Сегодня, мол, погуляем, а завтра разъедемся по домам. Звеньевой хлопотал и шумел больше всех: айрак-де им нужен, барана зарезать надо, люди, мол, сколько ночей не досыпали, пусть хоть денек отдохнут, погуляют. Ну ладно, все они устроили. Хорошо выпили, закусили, а тут в разгар танцев нагрянул к ним председатель объединения и давай еще раз как следует подсчитывать, сколько они там написали. Оказалось, что план они не выполнили. Учинил им председатель разнос, праздник закрыл. Позору было — не оберешься. А ведь они сделали это без злого умысла. Никого обманывать не собирались, просто плохо посчитали: одну дневную выработку написали дважды. Ну, а Гунгасурэна чуть ли не исключили из ревсомола за это.

— Всякую работу надо доводить до конца, — после минутного молчания продолжал отец. — Подводить итоги надо точно и аккуратно. Вообще в любом деле надо быть аккуратным и обстоятельным. А ты — очень легкомысленный человек. Мы с матерью тебе об этом много раз говорили. По сравнению с тобой Гунгасурэн — воплощение серьезности. И то видишь, как ошибся.

— Что же теперь делать, папа?

— Как что делать? Вести меня на вашу новогоднюю встречу, не так ли? — Отец поднялся и надел дэл.

— Ну что ж, пошли.

Весь путь до дома Батчулуна Дамдин шел молча, не зная, что сказать отцу. Его товарищи также не решились объяснить все Дашме. Поэтому, когда Дамдин с отцом пришли к Батчулуну, женщина все еще продолжала греметь посудой в кухне.

Войдя в комнату, отец Дамдина, улыбнувшись, приветливо оглядел всех собравшихся.

— Ну что же, здравствуйте, дети мои.

— Здравствуйте, — хором ответили те, но уверенности в их голосах не чувствовалось. Чтобы разрядить обстановку, Батчулун позвал Дашму.

— Дашма-гуай, познакомьтесь, это отец нашего Дамдина.

— Вот как? Здравствуйте. Вы, конечно, пришли на встречу Нового года?

— Кажется, да…

— Она скоро начнется. А пока не угодно ли вам подождать здесь? Еще должны подойти приглашенные. Пожалуйста, сюда! — И Дашма проводила старика на кухню.

Там между ними завязался разговор, говорили громко, в комнате было все слышно.

— Вы давно приехали?

— Всего день, как здесь.

— Я работаю контролером. Ребята сказали, чтобы я пришла к ним сегодня вечером. Я решила прийти пораньше, посмотреть, не надо ли им чем-нибудь помочь. Но они молодцы, почти все сами приготовили.

— Это хорошо, что они такие самостоятельные стали. Привыкли жить вдалеке от дома, от родителей. А то раньше баловнями были, ну и мы, родители, виноваты в этом — баловали их всячески, — вот и росли они большими шалунами.

— Пошалить они и сейчас любят. Соберутся вместе — шуму не оберешься. Особенно под Новый год всякие штучки любят выкидывать.

«Уже выкинули», — мысленно усмехнулся Батчулун, и ему представилось, что Дашма с отцом Дамдина выйдут вот сейчас из кухни и Дашма скажет:

«Так над кем вы решили подшутить сегодня? Кого обманываете? Членов комитета?! Такой обман — преступление». А Сурэн, как самый решительный из них, ответит: «Мы уже свою шутку сыграли». — «Над кем? Неужели надо мной и этим вот стариком?» — «Да, вы попались». — «Это вы бросьте! Знайте, что меня так просто не обманешь. Просто вам захотелось позабавиться. Что же, валяйте! Сегодня ведь праздничный вечер, все можно. И я пришла с намерением хорошо повеселиться. А завтра утром поговорим; если вы меня действительно надули, я вас всех поколочу половником…»

Батчулуну даже показалось, что Дашма уже схватила половник.

«Остается одно — сказать правду и перенести встречу на завтра, — решил Батчулун про себя. — И когда только мы научимся держать свое слово? А сейчас придется сказать, как обстоят дела на самом деле, что рассчитывали уложиться в срок, ведь никогда прежде не случалось, чтобы закрывали карьер. И все наши расчеты сорвались, извините».

Тревожные мысли, однако, не мешали Батчулуну продолжать прислушиваться к беседе Дашмы и отца Дамдина.

— У нас здесь много хорошей молодежи, — говорила Дашма. — Несколько сот человек, и все — отличные ребята. Активисты. Я, правда, вот этих, что в комнате, иногда крепко ругаю… для порядка, особенно когда они по дороге на работу изволят шутить со мной. Однако зла не держу. Наоборот. В душе я их очень люблю. Только подумать — они ведь совсем недавно пришли на карьер, а уже опытными рабочими стали. Двое женились, а их старшой — бригадир Батчулун, тоже, кажется, из Дархана невесту ждет. Правда, она почему-то не приехала сегодня, он бегал встречать ее на вокзал. А взять, к примеру, Довчина. Молод еще, а рассудителен: говорит, кончит горный техникум, тогда и женится.

— Однако некоторые из них недостаточно серьезны — не понимают еще сути вещей.

— А что с них требовать? В их возрасте это неизбежно. Ведь самому старшему едва двадцать стукнуло. А с вашим сыном Дамдином я только недавно познакомилась. Славный парень, добрая, чистая душа, однако тоже легкомысленный. Станет постарше, остепенится…

— Самое страшное для таких, как он, — гулянки. Не дай бог, станет «душой общества», тогда пиши пропало.

— Нет, это вы зря, ребята не так часто гуляют. Ну, в кино, конечно, сходят. И то изредка. Может, потому что подолгу показывают одни и те же картины, а что до гулянок, так они даже на Новый год и то лишнего не позволяют, водки не пьют, вот разве что хорошо поесть любят.

Слова Дашмы подействовали на ребят. Батчулун вообще весь ушел в себя: «Все мы — законченные шалопаи, ветреные, легкомысленные… Плана не выполнили, итоги как следует не подвели, а шумиху подняли: Новый год, Новый год! И во всем этом прежде всего виноват я. А мороз, что остановил работу в карьере, тут ни при чем! Ох, и достанется нам в комитете! Ославят на весь карьер…» Батчулун обвел взором комнату.

Дамдин сидел на диване и осторожно, еле слышно, перебирал струны гитары. Довчин возился у елки, делая вид, что хочет там что-то подправить… Дорж глубоко задумался. Все были расстроены. Да и как можно было оставаться спокойными?

В довершение всего из кухни донесся голос Дашмы:

— Эй, ребята! Уже почти восемь! Ваши гости не пришли еще? Что за народ вы наприглашали!

— Всего двое должны еще прийти! — ответил Батчулун со вздохом.

— И правда, у нас не так-то уж много гостей. Давайте скажем им все по-честному, — предложил Дорж. — Ведь главная причина не в нас: мороз да еще туман. Не наша вина! Еще никто не научился управлять погодой. Мы бы завершили план еще сегодня к полудню, но будь всего этого и если бы не закрыли карьер.

— Мороз виноват или еще что-нибудь, но факт остается фактом — план мы не выполнили, — отрезал Батчулун. — Праздновать в этом положении Новый год позорно. Лучше рассказать всем правду и отложить встречу.

— Тогда вообще позор будет, — произнес Дамдин. — Стыдно перед отцом. Тут скандал выйдет похуже, чем… — Он вспомнил рассказанную отцом историю с Гунгасурэном.

— Я вижу, никто из вас не отважится сказать Дашме-гуай и отцу Дамдина правду, — заключил Батчулун и встал было, чтобы пойти в кухню, как вдруг раздался стук в дверь. Никто не двинулся с места. Батчулун неуверенно направился в переднюю.

— Кто там? — спросил он.

— Это мы! Цагандай…

Батчулун открыл дверь, и в квартиру ввалилась целая толпа гостей: инженер Цагандай, один из членов комитета ревсомола, несколько парней и девушек, среди них жены Сурэна и Доржа. То ли они случайно встретились по дороге, то ли договорились прийти вместе — неизвестно. Только квартира сразу наполнилась весельем и радостью.

Под мышкой у члена комитета Батчулун заметил две папки в красном переплете.

— С наступающим Новым годом вас!

— Рановато, правда, но ничего!

— А, Сурэн! — Цагандай обнял Сурэна. — Ты ведь говорил, что не будешь встречать Новый год, побежал домой, а потом, значит, пришел все-таки…

— Здравствуй, Жаргал, ты тоже встречаешь Новый год?

— Не знаю…

— Послушайте, друзья! Ведь этот Новый год у вас, по существу, первый Новый год. А сколько их еще будет! Желаем вам всем успехов в вашем первом Новом году!

— Привет, Довчин!

— Наш Новый год — неважный, неудачный совсем Новый год, — сказал Довчин.

— Зачем такие плохие слова говоришь?

— Да получилось так, что мы не смогли уложиться в срок с программой.

— Правда, — тотчас поддержал Довчина Батчулун, — Так оно и получилось. Вечером ударил сильный мороз. Карьер закрыли. Вот мы и не успели дать на-гора сто тонн, которых нам не хватало до выполнения плана. Ну, а когда план не выполнен — какой может быть новогодний праздник! Решайте сами — мы не хотим ничего скрывать.

Батчулун видел, как из кухни вышли Дашма и отец Дамдина.

— Ах, вот почему у вас всех такие постные лица, — сказал Цагандай. — А я-то дивился! И правда — когда до плана не дотянули — Новый год отмечать нельзя. Обманывать товарищей тоже нельзя. Такого среди нашей замечательной молодежи быть не должно, не так ли?

— Конечно, так, — воскликнули все.

— Кажется, речь идет об обмане? Ну, черти полосатые…

— А, Дашма? И вы здесь?

— А как же? Меня пригласили. Более того, я хотела им помочь стол приготовить.

— Это правда. — К ней подошел Батчулун. — Еще мой отец говорил: все тайное рано или поздно становится явным. Не выполнили мы своих обязательств.

— Если все действительно так, — сказал Цагандай, — то это очень плохо. Но раз мы собрались и стол уже накрыт — не лучше ли всем вместе сесть за него? Что же, теперь хозяева будут сторониться гостей, а гости — хозяев? — Цагандай даже рассмеялся.

Кто нехотя, а кто очень даже охотно, но все потянулись к столу и стали рассаживаться.

— А в кухне кто остался? — спросил Цагандай.

— Дашма-гуай и мой папа, — ответил Дамдин.

— Твой отец приехал? Отлично. Зови его сюда.

Дамдин пригласил отца к столу. Цагандай сердечно приветствовал старика и усадил его рядом с собой, по правую руку.

— Друзья, — подняв бокал, сказал Цагандай, — замечательные, прекрасные события происходят в нашем карьере. У нашей молодежи рождаются новые традиции. Одна из них — это празднование Нового года. Вот возьмем смену Батчулуна. В этом году ребята из этой смены прекрасно трудились. Сейчас у них все идет хорошо. Рабочий человек в процессе труда должен постоянно расти, совершенствовать свои знания, квалификацию, приобретать качества, присущие только рабочему классу. В настоящее время эти ребята выдвинулись в число передовых производственников карьера. Они могут служить примером для остальных горняков. Впереди их ждут еще более вдохновенные дела. Однако следует сказать, что для того, чтобы сделать эту встречу Нового года более забавной и веселой, они решили подшутить. Но судьба сыграла шутку с самими заговорщиками, не так ли?

При этих словах Дашма и отец Дамдина заулыбались, а Батчулун, наоборот, почувствовал себя очень неловко.

— Мы правду говорим: так уж получилось, что годовую программу сможем выполнить только завтра вечером. Вот и отметим Новый год не пятнадцатого декабря, а с чистой совестью завтра или тридцать первого. Всех вас мы приглашаем на эту встречу, — решительно сказал Батчулун.

— Батчулун, дорогой, меня-то ты не введешь в заблуждение! Понял?! — возразил Цагандай. — Что-то вы там напутали, но меня это не касается. Вчера вечером партком рассматривал ваши показатели. Еще вчера вы не только выполнили годовой план, но и перевыполнили его. Сто четыре процента — вот ваш показатель Поздравляю всех вас! Верно, — продолжал инженер, — сначала у вас вроде бы была небольшая нехватка, но при окончательном подсчете оказалось, что вы перевыполнили план. Вот почему я и не поддавался вашему унынию. — И Цагандай снова рассмеялся. — Бюро парткома поручило мне от его имени поздравить вас. К тому же вы меня пригласили. Получается, что я пришел сюда и по вашему приглашению, и по поручению парткома.

— В таком случае… — перебил его Дамдин.

Но Дорж толкнул его локтем.

— Помолчи, дай человеку договорить.

Лица у всех засветились радостью. В громе аплодисментов встал Батчулун.

— Большое вам спасибо, Цагандай-гуай! — только и сказал он.

— За что спасибо? Это ваш успех, ваше достижение! Себя и благодарите!

— Правду сказать, мы все очень расстроились!

— Расстроились — это что! У вас могут быть и неприятности, и дни тяжелых переживаний, дни потерь. Но больше, конечно, у вас впереди радостных дней, вроде сегодняшнего. Так всегда бывает, когда люди растут!

— Кажется, пришла пора вышибать пробки! — закричал во весь голос Дамдин.

— Какие пробки?

— От шампанского! — И, наклонив бутылку, он стал снимать обертку. Все захлопали в ладоши, и шипящее шампанское полилось в бокалы. Праздник, который принес так много волнений и чуть было не сорвался, начался.

В перезвоне бокалов, в шуме приветствий негромко прозвучал звонок телефона.

Да, вы не ошиблись, это звонила Норжма. Из Дархана она горячо поздравляла и приветствовала всех присутствующих и особенно Батчулуна. Сказала, что завтра приедет.

Перевод М. Гольмана.

ЛХАМСУРЭНГИЙН ЧОЙЖИЛСУРЭН

Лхамсурэнгийн Чойжилсурэн — поэт, прозаик, журналист, детский писатель. Родился в 1932 году в Архангайском аймаке. Был школьным учителем, в 1957 году окончил Государственный педагогический институт, а в 1967 году — Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького в Москве. Печатается с 1953 года. Автор поэтических сборников: «Один день сельхозобъединения», «Под звездами горного поселка», «Весть весны», романов: «Стук копыт», (русский перевод — 1973), «Гудок зовет» — о строительстве на озере Хубсугул с помощью советских специалистов фабрики по переработке шерсти; «Роса на траве» — о работе государственных сельскохозяйственных предприятий на целине, о становлении социалистических отношений в Монголии.

ТРЕТИЙ ДЕНЬ НОВОЛУНИЯ

Окончив весной 1960 года ветеринарную школу, я приехал на работу в отдаленный госхоз. Центральный поселок госхоза раскинулся на большой территории; в голову не пришло бы, что вырос он здесь недавно. По вечерам улицы заливает серебристый свет фонарей, мчатся машины… Очень красиво смотрится издалека россыпь огней по берегу быстрой Шиверт. Ниже поселка пестреют разноцветные поля кукурузы, подсолнечника, овощных культур. Дальше, обегая пологие холмы, заполняя пространство долины от одного края до другого, волнуется море пшеницы. По долине снуют машины, стрекочут комбайны. Гомон молодых голосов напоминает праздничное сборище.

Сразу за полями — в предгорьях — овечьи зимники. Овцы охотно пасутся на жнивье в холода. На моем попечении были отары второго отделения госхоза. Чтоб не мотаться каждый день в центр и обратно, я больше ночевал по аилам, чем дома, на центральной усадьбе. Дирекция хозяйства выделила мне довольно ленивую гнедую лошадку. По весне она еле таскала ноги. С месяц кобыла мотала мне душу, и в конце концов терпение мое иссякло. Два раза я обращался к администрации, требуя выделить мне коня порезвее, и чуть было в дым не разругался с заместителем директора.

…Шел окот овец. Объехав свое отделение, я пустил гнедую в табун — пусть отдохнет. А через несколько дней, когда попросил табунщиков привести мою лентяйку, те, сославшись на указание выдать зоотехнику другую лошадь, привели норовистого сивого коня. К коновязи я шел с длинной кизиловой плетью и роскошным седлом, которое выпросил у знакомых. Луки седла были украшены костяной резьбою.

Завидев меня, сивый застриг ушами, захрапел и шарахнулся в сторону, чуть было поводья не порвал. Я опустил седло на землю, спокойным шагом подошел, отвязал коня, провел на коротком поводу и начал было седлать. Тут сивый внезапно заплясал вокруг меня, едва не зашиб.

«Однако плясун-то с норовом. Выкинет из седла — стыда не оберешься. Не лучше ли признаться, что наездник из меня никудышный, да погонять гнедую лентяйку, чем сражаться с этим дьяволом, — подумал я и ощутил, как от недоброго предчувствия затряслись колени. — Гм, что же все-таки делать? Заявить, что не могу совладать с такой норовистой лошадью? Ох, не стоит… Как людям в глаза посмотрю?.. Ты, скажут, горе-зоотехник, только вчера что говорил? Видать, ты из тех специалистов, которые не то что ухаживать за лошадью, сесть на нее не умеют. И что я отвечу?» — обреченно искал я выход, ведя коня на поводу. Тут из-за угла вывернулся учетчик Сэвжид.

— Эй, во вторую бригаду едет кто? — спросил я как можно небрежнее. Сэвжид на мой вопрос внимания не обратил и протянул:

— О-о, да ты, никак, сменил свою гнедую? Гляди же — эта с норовом!

— Ну мне-то что, — ответил я, оглядываясь на коня. Сивый храпел, вскидывал голову и натягивал повод. Колени у меня противно дрожали, кожу на голове стянуло от страха, по спине бежали мурашки, но я прикрикнул совсем как заправский знаток-лошадник: «Тр-р-р, нечистый дух, тпру-у-у», — и подергал повод, косясь на Сэвжида.

— А ты сам-то, парень, что за наездник? — спросил я, демонстрируя всем своим видом полное бесстрашие. Но Сэвжид, видно, догадался о моем состоянии, хитро прищурился и хвастливо заявил: «До сих пор слетать с коня не приходилось!» А мне только этого и надо было.

— Тогда попробуй сядь на эту лошадку, — поддел я его. — Усидишь ли?

— Ты чего, вправду, что ли? — удивился Сэвжид, отобрал у меня повод, подтянул подпруги и вскочил в седло. Сивый вскинул голову, но освободиться от всадника не пытался. Сэвжид проехал по улице мелкой рысью и вернулся.

— Не дрейфь, дружок. Конь только что из табуна, вот и всхрапывает. Но в дороге будь осторожнее — может сорваться в галоп, — предупредил он. Как я ни перетрусил, но в седло сел молодцевато, подобрал поводья покороче и пустил коня шагом. Плетью даже не дотронулся: понесет — намаешься.

Дорога до второго отделения накатанная, автомашины гоняют взад и вперед непрерывно. На мое счастье, сейчас не было видно ни одной. Но вот впереди заклубилась пыль. Навстречу шла машина — то-то будет мне испытание. Сердце в груди на миг замерло и тут же бешено заколотилось. Теперь держись: сейчас лошадь испугается грузовика, шарахнется, понесет под уклон и… А что будет, если седло соскользнет на шею? Я съехал на обочину, торопливо спешился и вел коня на поводу, пока машина не прошла… Но конь признаков беспокойства не проявил, а лишь передернул ушами.

Вот так-то! «Однако казенный скот совсем не таков», — пробормотал я и рассмеялся, вспомнив случай, приключившийся с одним табунщиком. Рассказывали, что лошадь его рванула, испугавшись машины, и понесла так, что только пыль за нею столбом стояла. А незадачливый наездник бежал со всех ног следом и надрывно орал: «Казенный скот в семь раз хуже аратского. Стой, скотина ты непутевая, тпру-у-у, ст-о-ой!..»

Сивый не шарахнулся от машины, и это настроило меня оптимистически. Я расхрабрился и огрел коня плетью. Впрочем, скоро понял, что бедняга наверняка запалится, если гнать его рысью в гору. Я натянул поводья и посылал теперь коня вперед лишь легкими ударами пяток. Аилы, к которым я направлялся, были уже близко. Сзади, попыхивая трубой, меня нагонял трактор «Беларусь». Состязаться с ним я не собирался и трясся мелкой собачьей рысью по обочине. Трактор все приближался, оглашая окрестности грохотом. Еще раз возрадовавшись тому, что конь не выказывает признаков беспокойства, я почти пропел: «Казенный конь совсем и не таков», — и оглянулся. Трактор вела молоденькая девушка в синем дэле и белой барашковой шапочке с квадратным верхом. «Беларусь» тянул два прицепа, на которых огромными стогами возвышалась солома. Хотел я заговорить с трактористочкой, спросить, где будет сгружать солому, но почему-то раздумал. Коню с машиной не по дороге, и я хлестнул сивого, посылая в намет. А он ни с того ни с сего вдруг резко бросился в сторону… От неожиданности я вылетел из седла и не успел опомниться, как уже обнимал землю. Падая, я не выпустил повода — его вырвало и обожгло мне ладонь…

Сивый поскакал, распустив по ветру чепрак, и, перевалив холм, скрылся из виду. Я проводил его взглядом человека, который перестал уже чему-либо удивляться, и поднялся, опираясь на плетку. Ко мне, с округлившимися от испуга глазами, подбежала трактористка.

— Что с вами? Руки, ноги в порядке? — спросила она и замолкла, ожидая ответа. Ей было не более двадцати, этой смуглой, скуластенькой, кареглазой девушке с едва заметными веснушками на лице… Каким, однако, позором кончилась для меня эта поездка верхом: ехал, ехал да на глазах у девчонки и растянулся!

— У этой чертовой клячи щекотка от подпруг. Бежала — все вроде ничего — и вдруг рванула и понесла…

— Это я вас подвела. Если бы солома не развалилась, ваш конь, наверное, не шарахнулся бы, — возразила она. Только сейчас я обратил внимание на то, что вся укладка заднего прицепа рассыпалась. Мне стало стыдно своих оправданий и жаль девчонку, которая смотрела на меня такими виноватыми глазами.

— А дело-то поправимое? Обратно загрузить можно?

— Загрузить-то — ладно. Вот как вы теперь лошадь свою поймаете? Может, поблизости где остановится? — вопросительно поглядела на меня трактористка.

— Прибьется к какому-нибудь табуну, — как можно беспечнее ответил я, стараясь не выдать своей растерянности. — А вот как ты с этой чертовой соломой…

— Да вы за меня не беспокойтесь, — не дала мне договорить девчонка, — за мной еще один трактор идет. — Мы разом оглянулись на бесконечную даль дороги, прислушались. Донеслось тарахтенье идущего следом трактора. Лицо девушки радостно оживилось:

— Ну вот, я же говорила. Уже догоняет.

— Да, в самом деле, — пробормотал я и… зашагал прочь. Что там говорить, не хотелось мне, чтобы был еще один свидетель моего позора.

Поднявшись на холм, я посмотрел назад. Девушка медленно шла к трактору и оглядывалась на меня. Да, у нас обоих неприятности: у нее рассыпался бурт соломы, я свалился с лошади. Но девушка сразу же бросилась на помощь, а я кинул ее в беде, ушел, и слова доброго у меня для нее не нашлось. Теперь стыд гнал меня прочь, подальше от девчонки. Ну конечно, мне же нужно отыскать коня. Я обогнул вершину холма с неровными скалистыми выступами и увидел невдалеке моего заседланного коня. Сивый мирно пасся с табунком лошадей за оврагом у лесополосы. Не передать словами охватившей меня радости. Хорошо, что седло не сбилось. Это потому, что подпруги вовремя подтянул.

Остаток дня и весь вечер ушли на поимку коня, так что к одному из гуртов, где ягнились овцы, я подъехал уже при первых звездах. Пахло навозом. «Отчего это отару до сих пор не загнали?» — с неудовольствием думал я, пробираясь меж овец и ведя коня за собой на поводу. Внезапно передо мною вырос тот самый трактор с двумя прицепами. Овцы грудились около изгороди, чесались об углы, обнюхивали колеса «Беларуси».

«Вот так встреча! Опять мы столкнулись. Получается, будто я преследую эту трактористку. Что же подумает обо мне девчонка? Чего доброго, по закону подлости, угодим ночевать в одну юрту. Надо бы ехать в другой аил», — подумал я, и настроение мое окончательно испортилось. Но, как говорится, подъехав к одному аилу, коня в другой не направляют. И я решительно направился к коновязи. «Откуда же она явилась? Не встречал я ее раньше». Зашел к Санже-гуаю. Трактористка сидела на левой, хозяйской, стороне юрты, как у себя дома, и крошила мясо для бозов. На ней был серый тэрлик свободного покроя, волосы подвязаны лентой. Смуглое лицо блестело, на щеках горел румянец. От смущения мы не сказали друг другу ни слова, никак не выдали недавнего нашего знакомства. Украдкой я следил за каждым ее движением, но она ни разу не подняла на меня глаз. Мы поговорили с Санжой о молодняке, вышли в хотон осмотреть двух ягнят, у которых было несварение желудка, и я сделал им необходимые инъекции. Когда мы вернулись, девушка успела уже налепить бозов и поставить их на плиту. Теперь, стоя у шкафа, она перетирала тарелки. «Ишь домовитая какая. Родня, что ли, Санже? Но только не дочь. Я с прошлой осени бываю здесь постоянно, о дочери давно бы услышал…» После ужина Санжа-гуай и я решали насущные животноводческие проблемы, причем я все время старался не коситься на девушку и вообще не замечать ее присутствия. То ли она отметила такое мое поведение, то ли по какой другой причине, но только она положила на кровать книгу, которую читала, и вышла из юрты. Заносчивость мою как ветром сдуло. В юрте без девушки сразу стало как-то пусто и неуютно. Разговор сам собою завял. «Пусть она вернется!» — кричало все мое существо.

«Что же это она — в соседний аил ночевать собралась? А меня, значит, наглецом, волокитой считает, от которого нужно подальше держаться? Заведет трактор и на ночь глядя куда-то отправится? — нервничал я, прислушиваясь к шуму на улице. — Ну и характер у девчонки! Да и я тоже хорош: бросил ее одну на дороге с ворохом рассыпавшейся соломы, а теперь вот приглядываюсь да прислушиваюсь… Разве может понравиться балбес, вроде меня, такой красивой, такой домовитой девушке», — растравлял я самого себя. Жена Санжи-гуая, словно поняв ход моих мыслей, вывела меня из задумчивости.

— Ты, Сурэн, наверное, не знаком с нашей двоюродной племянницей, дочерью старого Олзия. Ты должен его знать. Она окончила фельдшерскую школу, да еще и на курсах трактористов училась. Когда только успела? Ну так вот, вернулась наша Саран домой и села на трактор. А сегодня, представляешь, привезла нам корма из Хайлантая. Не знаем, как ее и благодарить. — Старуха взяла кочергу, пошуровала ею в печи, перевертывая не-прогоревшие головешки. Пламя вспыхнуло, разгораясь сильнее.

— Саран, — повторил я про себя.

Беседа наша с Санжой-гуаем вконец истощилась, распалась на отдельные реплики, потом наступила долгая пауза. Так обмелевший поток теряется в галечных отмелях. Старая женщина вышла, поправила дымник юрты, закрывающий тоно. Вернувшись, разобрала деревянную кровать с правой, гостевой, стороны и сказала, доставая из сундука ватное одеяло:

— Ложитесь сюда, товарищ зоотехник, отдохните.

На душе у меня было неспокойно. Неужели Саран не вернется? Так она показывает мне свое пренебрежение, или это старуха послала ее спать в другую юрту?

Я вышел под открытое небо, затканное узором звезд. Чувствовалось дуновение теплого вечернего ветерка. На западе, над вершиной хребта чиркнула упавшая звезда. Изогнулся бровью тоненький серп — был третий день новолуния. Я поглядывал на него и гадал о том, в который из аилов ушла ночевать обидчивая Саран{22}. Потом вслепую побрел к юрте, выставив вперед руки.

Саран пришла, когда я уже устраивался спать. И все темные мои мысли мгновенно исчезли. Показалось, что в эту просторную юрту заглянула та самая луна, на которую я только что смотрел.

Было темно и тихо, а сон все не шел. Перед глазами вновь раскручивались кадры дневных событий: вот Саран подбегает ко мне, вот стоит с виноватыми глазами, не зная чем помочь; теперь она медленно возвращается к трактору, все время оглядываясь, а у прицепа огромным стогом громоздится свалившаяся с него солома…

Через щель неплотно закрытого дымника в юрту заглядывали звезды и подмигивали, будто смеялись над неотвязной моей докукой. Слышалось легкое дыхание девушки, спавшей на противоположной стороне юрты, да возня овец в загоне… Завтра непременно поговорю с Саран, объясню ей, что переволновался за лошадь, вот и заспешил… А то разве бы я оставил ее с этой соломой…

Утром Саран заводила трактор. Была она в том же синем дэле и барашковой шапочке. Ох, как непросто женщине на тракторе без кабины, да еще в нынешние холода… Подошел поближе.

— Сейчас на тракторе холодно?

— Пока терпимо.

— Вчера солому-то легко загрузили?

— Да, все нормально.

— Сюда рано приехала?

— Ничего, солнце еще не заходило, — отвечала она, копаясь в моторе. На этом моя фантазия исчерпалась, и я замолк, не зная, как продолжить беседу. Такого дурня, как я, редко встретишь. Наконец подобрал я нужные слова:

— Бросил тебя одну, ушел и не помог ничем. Ты уж извини.

— Это я хотела у вас просить прощения, — возразила Саран. Я даже опешил.

— Да что ты, из-за моей бесшабашности все и вышло…

— Ваша лошадь, наверное, ужасно брыкается? — лукаво улыбнулась она. Если и крылась тут насмешка, то мне было не до нее, я обрадовался уже одной улыбке Саран. И только завязался у нас разговор, как из-за ограды донеслось: «Зоотехни-и-ик». Опять кому-то потребовался!

Целый день я ездил из хотона в хотон, а когда стемнело, остался ночевать в одном из аилов. До полуночи вместе с овцеводами бродил по овечьим загородкам, подсвечивая фонарем, гладил шерстку новорожденных помесных ягнят, подсовывал их к вымени матери, а перед глазами у меня было смуглое личико Саран, ее руки в больших рукавицах, так ловко и сноровисто лежащие на баранке трактора. Какое, собственно, было у меня основание бредить неизвестно откуда взявшейся любовью к Саран, перед которой я предстал как самый что ни на есть никчемный человек? И по какой причине мог бы я ей приглянуться? С какими глазами стал бы говорить с ней о чувствах? Но не думать о Саран я не мог.

Шел окот овец, и я несколько раз заезжал к Санже-гуаю, но Саран там не заставал. За это время я и мой сивый притерлись друг к другу, пообвыкли. Не нужно было, сидя верхом, быть все время начеку, и я, пока трясся по обочинам дорог меж поселками, все представлял, как возит Саран по пыльным дорогам зеленую массу или дрова. «Наушники ее шапочки развеваются на ветру, а щеки, наверное, замерзают», — влюбленно думал я. Что ж, воображению ни высокие горы, ни глубокие воды не помеха.

Однажды я ехал в поселок нашего отделения с твердым намерением встретить Саран. Прибыв на место, я, никуда не заходя, прямиком направился на техрембазу. Я принял самый деловой вид, однако спросить у кого-нибудь про Саран так и не осмелился. Рыская глазами по сторонам, походил по двору, толкнулся в дверь гаража. В углу обширного помещения спиной ко мне сидела на корточках девушка в черном комбинезоне и возилась с какой-то деталью. Я не сразу ее и признал. Стал за спиной, ожидая, когда оглянется.

— Ой, привет, — улыбнулась она, узнав меня.

— Мне очень хотелось тебя увидеть, — сделал я давно назревшее признание.

— Что так вдруг? Или уж такая я привлекательная? — лукаво поинтересовалась девушка. Эти ее слова показались мне вершиной находчивости. А сам-то я стоял перед Саран потупившись, как провинившийся ребенок.

— Можно тебя хоть иногда здесь встретить?

— Откуда ж мне знать? — только и ответила она. Но после этого я зачастил в поселок отделения, а вскоре и совсем туда переселился, устроившись в крохотной комнатке дома для приезжих. Указание дирекции хозяйства, что в период окота овец мне нужно находиться в центре отделения, послужило тут для меня отличным предлогом.

Отец Саран был бригадным кладовщиком. Жил он с женой и дочерью, и я, теряя терпение в ожидании Саран, постоянно к ним заходил. Из своих поездок по поселкам и аилам я рвался вернуться пораньше, а Саран могла приехать с работы поздно вечером, а то и заночевать у Санжи-гуая. О моем чувстве к ней она будто бы вовсе не догадывалась, но относилась ко мне неплохо. Родителям ее я, кажется, понравился: только мы с Саран присядем рядышком и начнем разговоры разговаривать — ее мать старается оставить нас вдвоем.

На вид Саран тихая, замкнутая, а познакомились поближе, и оказалось, что она очень живая и смышленая девушка. В первых наших беседах мы, помню, рассказывали друг другу занимательные истории из своей школьной жизни, а то делились мыслями о самых серьезных вещах, говорили о целинных хозяйствах, тракторах, комбайнах и о многом другом. Разговоры эти помогли нам узнать друг друга и крепко подружиться. А близкому человеку можно рассказать о горе и радости, обо всем, что довелось пережить. Однажды и Саран захотелось рассказать о себе. Говорила она без тени уныния или грусти, но я чувствовал, как переживает она все случившееся с нею, и слушал девушку, любя ее и жалея. Вот что она рассказала:

— Я училась на третьем курсе медицинского училища. В параллельной группе был парень, с которым мне всегда почему-то было по пути. Иду ли я днем с занятий или возвращаюсь вечером с какого-нибудь мероприятия, постоянно оказывался моим спутником этот высокий, худощавый юноша с густыми бровями. Иной раз в воскресенье только войдешь в кооперативный магазин, а следом и он явится, встанет сзади, улыбнется, поздоровается. И вот однажды студент из его группы принес мне письмо. После этого мы встречались, приглядывались друг к другу. А месяца через три я ответила ему согласием.

Первая любовь гонит тебя весенними вечерами вон из дома на улицы и площади города, грустить не о чем, никакие беды тебя не тревожат, жизнь представляется сплошным удовольствием — ну прямо яблоко в сиропе. Как же я была наивна!

Весной, перед выпускными экзаменами, я на три месяца угодила в больницу. Парень мой каждый день навещал меня, как по расписанию, заботился обо мне так, как мог бы заботиться настоящий спутник жизни. И я безоглядно верила в удачу, мечтала о счастье и нисколько не жалела о том, что экзамены за выпускной курс смогу сдать лишь будущей весной. А-а, ничего. В этом году поработаю!

И вот мы приехали вместе в госхоз Жаргалант. Отдельной комнаты для нас не нашлось, и жили мы вместе с другой семьей в помещении больницы. С работой тоже не повезло — в штате больницы свободного места медсестры не было. Пришла осень, и я уже работала на току, молотила зерно… Удивительно пахла скошенная трава, волновалось бескрайнее золотое море пшеницы, стрекотали машины и комбайны. По дорогам, прорезая фарами темноту, до полуночи сновали груженные зерном автомобили. Я радовалась всему, что видела, чувствовала себя счастливой.

После уборки открылись шестимесячные курсы трактористов, я записалась и стала ходить на занятия. «На что тебе эти курсы, — спрашивал муж, — ты же медик». Не знаю, почему у меня возникла эта мысль, но помню, я ответила, что, раз уж мы живем в худоне, не мешает иметь какую-нибудь сельскохозяйственную специальность. А места в больничном штате пока нет, и неизвестно, когда будет. Я вспомнила уборочную — в те горячие деньки мне очень захотелось водить трактор.

Однажды мой муж поехал на грузовой машине в бригаду. И поломалось мое счастье, больше мы не увиделись. Накануне того дня выпал первый снег, дорога была скользкая, машину занесло, и она перевернулась. Я потеряла самого близкого человека, и все сразу помрачнело для меня в этом солнечном мире, а душа наполовину омертвела. Что тут скажешь? Почему судьба несет нам такие утраты?..

Тень пробежала по лицу Саран, на ресницах показались слезы. Было видно, как трудно ей терпеть неуемную боль.

— …Потом я подумала, что не стоит мне бросать занятия. Да и не все ли равно, где горе горевать. Окончила курсы и вернулась сюда, к отцу с матерью.

Я чувствовал тяжесть ее беды и молчал, понимая, что слова бессильны. Потом со вздохом произнес:

— В жизни всего много — и горя и радости.

В один из вечеров мы оформляли стенды в красном уголке отделения — прикалывали фотографии, писали гуашью заголовки и надписи, и разговор у нас был долгий-долгий.

— Жизнь состоит из перемен, — говорил я, — все забывается. И горе постепенно теряет остроту, отступает на второй план. Когда-нибудь и ты, может быть даже завтра, познакомишься с хорошим человеком, забудешь свое несчастье, — говорил я.

— Познакомиться-то можно. Да только не для того, чтобы забыть. Лучше это делать тогда, когда все старое перегорит. Я думаю, настоящая любовь меня уже не найдет, — улыбнулась она и неожиданно сжала мне руку. А я так и не понял — пошутила она или вправду так думает.

— И замуж никогда не выйдешь? — с сомнением в голосе спросил я.

— Отчего же? Этого утверждать нельзя. Жизнь свяжет с каким-нибудь человеком. Но любовь — совсем другое. Как бы ни любил меня мужчина, но если не лежит у меня к нему душа, то и его чувства своим равнодушием остужу! — слукавила Саран, уводя разговор в сторону. И вдруг как ущипнет меня за руку! — Что, больно? — засмеялась она.

Подобные разговоры вели мы не раз. И всегда она принимала в штыки все мои утверждения.

— Поеду в июле в город сдавать экзамены. Если повезет, поступлю в университет. А о том, как устроить личную жизнь, подумаю после окончания.

— Любовь не запланируешь. Можешь и не заметить, как по уши в кого-нибудь влюбишься, — стоял я на своем.

— Твоя правда. Дорог любви заранее не отгадать… Повяжет тебя невидимыми путами и поведет за собой, будто бычка на веревочке.

Эти слова Саран я упорно истолковывал в свою пользу, чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Мне нужно было верить, что Саран моя, что только мне одному будет принадлежать ее любовь. Она ведь так хорошо ко мне относилась, не обижалась на все мои выпады. И вроде бы никогда не тяготилась моим обществом — была ровной и приветливой.

И снова был тихий вечер. Наша команда по волейболу проигрывала, но меня тянуло заглянуть к Олзий-гуаю, и я отправился туда, не дождавшись результата решающей игры. Саран читала лежа. Я присел на краешек кровати и, вконец истомленный бесплодными думами, тихо позвал: «Сара-ан». Потом, наклонясь, заглянул ей в глаза, отвел рукой волосы и поцеловал в губы.

— Не могу жить без тебя, — негромко произнес я. Саран уставилась на меня долгим взглядом широко открытых глаз.

— Так нельзя, Сурэн. А что, если у меня есть жених, — произнесла она почти шепотом.

Это было как гром среди ясного неба. Руки у меня затряслись, голова пошла кругом. Я же был уверен, что настанет час, когда услышу от Саран совсем другие слова. Но такое мне и в дурном сне не снилось.

— Это же неправда, Саран. Не обманывай и не дразни меня. — Саран безмолвствовала. — Ну же, скажи, что пошутила, — потребовал я, не в силах вынести ее молчания.

— Зачем мне обманывать своего друга и себя мучить? — сказала она мягче.

— Ты же ни за кого замуж не собираешься! Какой еще жених?

— Такой же человек, как и ты, — ответила она спокойно. — И он тоже хотел полной ясности.

В отчаянии я сжал руку Саран.

— Ты меня не любишь?

Она промолчала, осторожно высвободила руку, достала из-под подушки тетрадь, в ней лежала фотография. На снимке был крепкий мужчина старше меня, глаза чуть навыкате, надо лбом ранние залысины. «Ты его любишь и хочешь за него выйти?» — думал я, не испытывая к сопернику зависти. Волна жалости к Саран и обиды на нее поднялась в моей груди, перехватила дыхание.

— Так это правда, Саран? — спросил я безнадежно.

— Правда, Сурэн. Это механик из тех мест, где я училась на курсах. Этот человек постоянно заходил ко мне. Не могу сказать, что он очень мне нравился, но как-то так вышло… Однажды мне показалось, что это добрый, знающий жизнь человек, а может, это бабья моя жалость. Ну, словом, перед отъездом сюда я почти дала ему согласие.

Какой еще откровенности можно требовать от любимого человека? Не в силах оправиться от удара, я выскочил из юрты и, как пьяный, зашагал по перепаханному полю. Под ноги попадалась подсохшая помидорная ботва, ступни проваливались в борозды и колдобины. С шумом поднялась вспугнутая мною стайка куропаток, но я не оглянулся, стремясь все дальше и дальше, не замечая ничьих взглядов. Опомнился на краю какого-то оврага. Остановился. Необходимо спокойно во всем разобраться. Как же так? Два месяца я дружил с Саран и вдруг услышал такие слова! Лучше бы она меня ударила. Пусть бы сказала, как говорила раньше: не намерена, мол, сейчас говорить о замужестве. Тогда бы я, как и прежде, был бы счастливым человеком. Эх, надо было бы сказать ей… А-а, да что там. После драки кулаками не машут. Действительно ли есть у нее жених, или она меня испытывает? Во всяком случае, все мои надежды связаны теперь с этим ее «почти»… Я растянулся на траве. Майское солнце склонилось к горизонту, пахло молодой, только что распустившейся зеленью, вокруг была разлита тишина. Рябил, причудливо струился степной мираж. И мятущиеся в моей голове мысли чем-то его напоминали. Любимая моя, ведь ты же у меня одна-единственная, и жизнь без тебя мне не в радость. А ты оставишь меня, улетишь, как перелетная птица, к человеку, с которым решила связать свою судьбу. И буду я торчать одиноким вязом на южном склоне горы.

Ночь застала меня за письмом. Я чувствовал настоятельную потребность излить в нем все мои думы, высказать все несбывшиеся мечты. Утром, прежде чем нам разъехаться на работу в разные стороны, я передал Саран свое послание. Она повела трактор на поля, а мне нужно было в отары. С каким же нетерпением ждал я вечером ее возвращения! И вот что она мне ответила:

— Ты очень хороший. Но пойми, обманывать такого порядочного человека я не могу.

— Я напрасно полюбил тебя, Саран, — вот все, что я сказал ей тогда.

Своими переживаниями я поделился с одним своим товарищем.

— Слишком уж ты перед ней благоговеешь. Этак она тебя совсем под каблук загонит, — заметил он. — Поезжай-ка ты в отары да не показывай сюда носа денька три. Вернешься — все ее мысли и чувства будут как на ладони.

Я последовал его совету и еле высидел вдали от Саран три дня. На обратном пути охаживал коня плетью, торопился как на пожар. Еще издали увидел ее, стоящую в дверях и что-то высматривавшую, приложив руку к глазам козырьком. Узнав меня, она сразу же скрылась в юрте. «Застеснялась, что ли?» — удивился я. Спешившись у коновязи, вошел следом. Мать Саран склонилась над шитьем, пристроив на нос очки с веревочками вместо дужек. При моем появлении она посмотрела на меня поверх стекол и проговорила:

— Саран, чай вскипяти…

Проходя мимо меня к печке, Саран не удержалась:

— Что так долго пропадал?

— Работы было по горло, — невозмутимо ответствовал я.

…В тот вечер мы долго сидели на колючей щетине скошенной травы, подставив лица ласковому ветру. Плечи наши соприкасались. Саран держала во рту травинку.

— Почему-то все эти дни о тебе только и думала. Еще недавно, когда ты заходил к нам, я всякий раз говорила себе: «Не засиживался бы долго. Что обо мне люди скажут? Если уж не судьба быть вместе, надо держаться от него подальше». Но что-то случилось за это время, без тебя стало невмоготу.

— Саран, маленькая моя, я же тобой только и дышу!

— И я тебя тоже полюбила, — чуть слышно прошептала она.

«Это правда, Саран? — ликовал я про себя. — Я же трое суток не приезжал, только чтобы услышать от тебя эти слова».

Я вернулся к себе. Овладевшая мной радость требовала выхода. Я все время что-то напевал, ноги сами собой пустились выбивать чечетку, да так, что пыль поднялась столбом. Из распахнутой форточки тянуло прохладой. Была ночь, я потушил наконец лампу, но в комнату глядела полная луна — хоть книгу при ней читай. Сна не было ни в одном глазу. И видели мои глаза только Саран. Вот мы вдвоем едем по краю пшеничного поля на одинаковых серых лошадях. Хлеба Булганских равнин отливают на солнце собольим мехом, волнуются на ветру, словно вода в озере. Я натягиваю поводья: «Здорово пшеничка вымахала», — говорю. «Узнаешь? — усмехается Саран. — Во-он в том месте ты шел прямо по перепаханному полю и размахивал руками, как мельница крыльями»… Что это — я, кажется, задремал? Перевернулся на другой бок, посмотрел на окно. Вдали чуть слышно, как мухи, зудели трактора, распахивающие пары. И я отчетливо увидел ровные, снежно-белые зубы улыбающейся Саран. Как ослепительно сверкают они на ее милом, черном от пыли лице!..

На следующий день в тракторе Саран полетел диск и в поле она не выехала. До полудня мы провозились с ремонтом, зато заведенный мотор заработал ровно, без постороннего стука. Нельзя сказать, что я очень помог Саран, больше руки в масле вывозил, зато целых полдня мы провели вместе.

— Вроде бы все нормально, — одобрила Саран. — Но все равно, надо проехаться, проверить на ходу.

Я уселся рядом, и мы помчались, поднимая пыль, по широкой дороге, по сторонам которой протянулись бесконечные поля. Ярко зеленели стрелки проклюнувшихся злаков — словно заливными лугами ехали. Как игла, пронизывающая насквозь всю Булганскую равнину, поблескивала под лучами солнца вода в речке Шиверт.

— Поедем на речку, умоемся? — с улыбкой предложила Саран.

— Да, умыться нам сейчас не мешало бы. Может, прямо на Селенгу махнем? До нее здесь рукой подать. Ну как, поехали?

— Как скажешь.

— Если у тебя вечером никаких дел нет…

Саран повернула трактор на Селенгу. Теперь мы приближались к роще. Мысли мои странно путались, Саран же, напротив, была сосредоточенна, даже угрюма. Пожалуй, такой я еще ее не видел. Концы платка, которым она повязалась, трепетали на ветру. Ни она, ни я долго не нарушали молчания.

Я обнял ее за талию. Примчавшись щекой к плечу любимой, чувствовал сквозь тонкую материю, какое горячее у нее тело. Хотелось ехать так без конца, но впереди уже виднелась преградившая нам путь могучая река.

— Куда теперь поедем? — спросила Саран.

— Вон к тем ивам, — показал я на курчавившиеся вдали заросли ивняка. «Вот так и приходит к людям счастье, — думалось мне, — Саран доверила мне свои чувства, когда произнесла: «Как скажешь…»

В голубой воде Селенги отражались высокие кручи, густые деревья, перистые облака. В небольшом заливе то ныряла, то появлялась над водой и с шумом отряхивала крылья пара гусей. Хорошо им тут вдвоем… И каким это было счастьем для нас — сидеть вот так, прижавшись друг к другу! Словно вверяя мне всю себя, Саран положила голову мне на колени и прикрыла лицо платком. Я сидел не шелохнувшись, боясь потревожить то ли сон ее, то ли думу о чем-то. Все вокруг желало нам счастья — и вяз с пышной кроной листвы, и разомлевшие под солнцем скалы, и стремительная река… Даже гуси не пугались нас: они по-прежнему ныряли, время от времени поглядывая в нашу сторону. Не сдержав переполнявшей меня радости, я негромко позвал Саран.

— У тебя ноги затекли? — приподнялась она.

— Скажи, сохраним мы на всю жизнь эту нежность друг к другу?

— Не знаю, Сурэн. — Руки ее обвили мою шею, а ее поцелуй был нежным и жарким. Теперь во всем мире не нашлось бы людей счастливее нас двоих!

Садилось солнце. Из-за гор появилась полная, пятнадцатидневная луна. Такой же полной была теперь наша любовь.

Приезжий шофер передал мне письмо, в котором мне предлагалось срочно явиться на центральную усадьбу. Саран с рассвета была в поле, и встретиться с ней, сообщить об отъезде не было возможности.

«Любимая, не скучай без меня. Ты навечно поселилась в моем сердце. Вернусь к тебе через несколько дней, как возвращается на родину перелетная птица. До свиданья».

Набросав эту записку, я сунул ее под подушку Саран в юрте Олзий-гуая.

Река Шиверт разделяет центральный поселок надвое. Слева по течению, у подножья небольшого холма, стоят одно подле другого три белых здания. Это и есть ветеринарный пункт. Метрах в двухстах от него вытянулись в ряд домики. В одном из них было мое постоянное жилье — комната и небольшая кухня.

Ни обстановки, ни хозяйственного обзаведения у меня не было. У левой стены — железная койка, два чемодана на ящике из-под табака. К правой стене придвинут стол. Вот и все. Стол завален книжками и брошюрами. Над столом приколоты к стене цветные открытки. На кухне в большом рассохшемся шкафу — чашки, тарелки, разная утварь. Войдя к себе, я торжественно укрепил на стене фотографию Саран, и в квартире моей словно света прибавилось.

Фотографию эту Саран не надписывала и не дарила мне на память. Просто она попалась мне под руку, и я открыто реквизировал ее в свою пользу.

Разжигать печь показалось мне слишком хлопотным, поэтому я переоделся, попил чаю у соседей и отправился на ветеринарный пункт. Заведующий пунктом, врач с высшим образованием, уже возился с мотоциклом, собираясь уезжать. Он вручил мне ключ, поинтересовался:

— Как там молодняк? Ты, я вижу, здорово подкоптился на солнышке, пока по худону ездил. Теперь побудь на центральной усадьбе. Тебя назначили в комиссию по учету лекарственных препаратов. Хорошенько все пересчитайте, составьте опись.

Его слова будто оглушили меня.

— По отарам поездить бы надо, — выдавил я.

— Это не уйдет. А вот списочек, будь добр, поаккуратнее…

— И долго нам возиться?

— А это уж как сумеете. Поспешите — в четверо суток уложитесь, — сказал врач, протянув мне пригласительный билет на вечер в клуб, и завел мотоцикл. — Утром приходи сюда, — еще раз предупредил он и укатил.

«Четверо суток… Ишь какой скорый! Да разве за четверо суток во всем разберешься? — злился я, шагая к дому. — А хорошо бы закончить дня за три… Посижу ночами, заранее разлиную таблицы для списка по несколько экземпляров под копирку. Скоро Саран придет с работы, умоется, найдет под подушкой записку»…

Вечером я принарядился: отутюжил черный костюм, который не надевал уже два месяца, надел белую рубашку, повязал темный галстук и двинулся в клуб. Там городские врачи-практиканты проводили вечер «Здоровье». Увидев в красном углу группу студентов, я решил, что приоделся весьма кстати. Старый знакомец Сэвжид ткнул меня в плечо.

— Гляди, — показал он на студентку в шелковом дэле. — Самая видная девчонка из их компании. Настоящая красавица! — И парень зацокал языком.

Эту девушку я сразу признал — мы были знакомы еще в годы моей учебы.

— Ты ей уже представился? — спросил я, заметив его интерес к студентке. Глаза Сэвжида хитро блеснули:

— Уже поздоровался, так что первый шаг сделан. У меня не сорвется! — заносчиво заявил он, весьма, кажется, довольный собою. Начались танцы, но я не поднимался с места. Приглашать знакомую мне Должин и дразнить прикованного к ней взглядом Сэвжида было неудобно, а танцевать с другими вовсе не хотелось. Но и Сэвжид долго переминался около меня с ноги на ногу, не решался подойти к симпатичной практикантке. А когда набрался смелости и двинулся в ее сторону, какой-то парень уже повел девушку танцевать. Пары плавно кружились под мелодию «Песни любви», словно пестрые цветы, подхваченные стремительным течением реки. Я следил за каждым движением Должин. Неожиданно взгляды наши встретились, и девушка радостно улыбнулась, кивнула мне головой. Едва кончился танец, Должин бросилась ко мне.

— Ты когда сюда приехал? Привык к новой жизни? Послушай, какая здесь природа живописная!

— А ваша группа сюда надолго?

— Через месяц поедем в аймак.

Снова заиграла музыка. Сэвжид ткнул меня в бок и подмигнул — не мешай, мол, сейчас я ее приглашу. Но Должин, не давая ему рта раскрыть, потянула танцевать меня. А я, конечно, не отказался. Советовать ей потанцевать с моим приятелем было как-то неуместно, и мы закружились в танце — пусть Сэвжид обижается. Должин танцевала легко и изящно, и мне было приятно, что на нас смотрят. Я так увлекся, что вскоре вовсе забыл о приятеле.

Ко мне подошел ведущий программу вечера:

— Вы нам стихи не почитаете?

— Прямо сейчас?

— Как вам будет удобнее.

— Тогда через один танец, хорошо?

«Почему этот практикант именно ко мне обратился? И вообще откуда он узнал, что я стихи читаю? — недоумевал я, возвращаясь с Сэвжидом после вечера домой. — Не иначе как Должин постаралась…» Но тут мои размышления прервал Сэвжид:

— А ты, как я вижу, парень не промах. — Он неестественно захохотал, делая вид, что шутит.

— Брось. Мы давно с ней знакомы, поэтому она сама меня и пригласила.

— Смотри, какой успех у прекрасной половины человечества. Это надо же. Ты и глазом не ведешь, а тебя уговаривают, уговаривают…

— Ну что ты все об одном заладил, — вспыхнул я и насупился. Сэвжид, чувствуя, что перегнул палку, пошел на попятный:

— Как же, слова ему не скажи, из-за любого пустяка надуется. — И он неестественно громко загоготал. — Ну ладно, поболтали — и хватит. Твой учет с завтрашнего дня начинается?

— Да, с самого утра. Много там пересчитывать? — спросил я как можно спокойнее, хотя голос у меня дрожал от возмущения.

— Да не очень. Список только обстоятельный нужен.

Дальше мы шли молча, и лишь у самого дома Сэвжид сказал:

— Ты только заруби себе, дружок, что Саран — девушка замечательная. Я ее с детства знаю. И мастерица на все руки — таких у нас не много! Ты же с нею, никак, всерьез хороводишься…

От этих слов я, разумеется, расцвел:

— Слушай. Когда меня сюда вызвали, я с ней не успел повидаться.

— Ну, это беда поправимая. Через несколько дней поеду туда по делам — заскочу, объясню, как все случилось, успокою. Не волнуйся, найду что сказать. А теперь прощай, добрых тебе снов.

«Сэвжид — хороший парень, не злопамятный», — подумал я, когда мы расстались.

Придя домой, я зажег свет и тут же встретился взглядом с Саран, которая смотрела на меня с фотографии. Ласковые карие глаза, теплая улыбка чуть приподняла уголки губ. Казалось, вот-вот услышу: «Не могу без тебя, Сурэн». И я ощутил, как все мое существо рвется к ней, как не хочется думать ни о ком и ни о чем, кроме нее… На ночь я поставил ее фотографию на стул перед кроватью, чтобы она все время была у меня перед глазами. Как бы я жил без тебя, Саран? Нет, так не годится. Надо же хоть немного поспать. Укрылся с головой одеялом и начал размышлять о жизни. Все будущее виделось мне в розовом свете…

Первый день учета я прилежно сидел до захода солнца, сделав перерыв в полдень всего на несколько минут. Разобрал все имеющиеся препараты и лекарства. Вечером дома линовал бумагу для описи в четырех экземплярах. Хотелось поскорее все закончить. На следующий день, просидев до полудня, забежал в рабочую столовую и столкнулся с Должин. Обедали мы втроем — я, она и врач-практикант, что пришел вместе с нею. После еды он отправился по своим делам, а Должин велел идти в больницу и быть там. Должин, что называется девка — огонь, тут же подхватила меня под руку:

— А ты, надеюсь, не бросишь меня одну посреди улицы, проводишь девушку. — Я просиял от удовольствия и покраснел — внимание Должин было мне приятно. — Ты чего, щекотки боишься? — лукаво улыбнулась она. Волнуясь, я крепко прижал к себе ее руку и пробормотал что-то невнятное. «Будь же ты наконец мужчиной», — корил я себя, но так и не мог справиться со смущением. По дороге я поначалу лишь отвечал на ее вопросы, не отваживаясь вести беседу самостоятельно. Но вот постепенно почувствовал себя непринужденно, повел себя, как подобает любезному кавалеру. И в самом деле, чего мне ее стесняться? Да пусть весь поселок смотрит: не с кем-нибудь иду, а с врачом, у которого высшее образование! И обуяло меня этакое дурацкое тщеславие: глядите все, кого ведет под руку человек, что живет рядом с вами. Сам черт не разберет, откуда вдруг выплыло это мелкое чувство. Дальше — больше. Было еще несколько вечеров, которые мы прогуляли с Должин, и я думал: пусть и Саран узнает, что я пользуюсь вниманием врача-практикантки. Тогда она еще лучше поймет, с кем свела ее судьба, оценит; заревнует — и будет любить еще крепче. И мне вовсе не казалось, что я предаю ее, мою Саран.

Как-то утром заведующий ветпунктом заглянул в нашу дверь и поманил меня.

— Погляди-ка, Сурэн, — протянул он мне телеграмму из области. — Поедешь сегодня за инструментарием для ветпункта. Потом… Погоди, что-то я еще хотел сказать, — потер он себе лоб. — Да, финансовые дела заодно провернешь. Успеешь ты к почтовой машине?

— Конечно, она же во второй половине дня только приходит.

Сгонять в область и обратно — плевое дело. Можно вернуться если не на следующий день, то уж через день точно. Но не тут-то было. Сразу получить и зарплату, и проектные суммы для ветпункта не удалось. Выбивая их, я промаялся в городе целую неделю и в последние дни совсем загрустил. Возвращение казалось мне уже несбыточной мечтой. Все мои мысли занимала только Саран.

На восьмой день мне повезло. Я поймал машину из нашего хозяйства и даже сумел устроиться в кабине. Мы уже выехали из города, когда шофер обратил внимание на перстень, который я вертел на кончике пальца.

— Ну-ка, ну-ка, покажи. Камень-то драгоценный? — Я протянул перстень водителю.

— Кому везешь? — поинтересовался тот.

«Вот еще, следователь какой выискался», — вспылил я про себя, но вслух сказал:

— Соседка заказала — вот и везу.

Шофер повертел перстень и улыбнулся:

— Камень хорош. Красивый подарок.

Почему он решил, что это подарок? Может, о нас с Саран все хозяйство уже знает?.. Я и вправду купил этот перстенек для нее и все прикидывал, поправится ли он ей.

Утром я первым делом сдал деньги в кассу и, даже не отпросившись у начальства, помчался во второе отделение. Близился вечер, когда я добрался до юрты Олзий-гуая. Саран дома не было. «Видно, с работы еще не вернулась», — огорчился я. И тут все внутри у меня похолодело. На сундуке не было зеркала и ее коричневого чемодана.

— Куда она поехала?

— В город вчера укатила, сынок, — сказала ее мать. Сейчас уже не передать овладевшего мною тогда чувства опустошенности. Я сидел молча, как истукан. Мать Саран напоила меня чаем.

— Сама не знаю, что и думать: собралась в одночасье и уехала поспешно.

Эта тихая женщина всегда выходила из юрты, чтобы не мешать нашим беседам. Сейчас, глядя на мое скорбное лицо, она тревожилась: никак, дети ее поссорились. У меня было к ней теплое чувство. И Саран, казалось мне, была похожа на мать.

— Письма мне она не оставляла? — спросил я.

— Нет. А если оставила, то разве у Сэвжида.

— А Сэвжид здесь?

— Заезжал по работе. Сейчас уж, конечно, уехал.

Тяжесть утраты навалилась на меня, смятенье погнало меня к Сэвжиду. Выехав из центра отделения, я привстал на стременах и, нахлестывая лошадь плетью, погнал ее вдоль пшеничных полей во весь опор. Солнце клонилось к западу, огромными зубцами лежали на земле тени гор. Сзади приближался, нарастал грохот грузовика. Я мчался не оглядываясь. Машина догнала меня и ушла вперед, напомнив события одного дня…

С каждой минутой становилось все темнее. Над алеющим еще горизонтом, словно скалы, громоздились черные тучи. Над ними, как и вечером того дня, когда мы впервые встретились с Саран, висел тоненький серп. Снова был третий день новолуния.

Приехав на центральную усадьбу, я бросился к Сэвжиду. Он жил со своей старенькой матерью в двух шагах от меня.

— О-о, приятель, ну как съездил? Все в порядке? — заулыбался Сэвжид. Я пожал протянутую мне руку.

— Плохо съездил, неудачно, — ответил я. Опустив голову и покачиваясь, как пьяный, добрался до стула.

— Что так, препараты не привез? — заговорил Сэвжид совсем о другом.

«Вот привязался, ну какое ему до этого дело», — расстроился я.

— Половину только привез. У тебя что нового? Налей-ка мне чаю.

Сэвжид удивленно уставился на меня.

— Откуда же ты сейчас?

— Из второго отделения.

— Это что же, туда и обратно в один день успел? Да ты сущий орел! — разглагольствовал Сэвжид, совершенно, видимо, не понимая, в каком я нахожусь состоянии. Не сдерживаясь, я спросил напрямик:

— Саран мне письма не оставляла?

— Какое письмо? Разве она сюда приезжала? — в свою очередь задал мне вопрос Сэвжид.

«Ее мать почему-то сказала, что он может знать», — подумал я, но вслух произнес:

— Была проездом в город…

Сэвжид не дал мне договорить.

— Вот не знал. Она что же, совсем уехала?

— Ну да. Странно только, чего это она так торопилась. Даже письма мне не оставила.

— Чего же тут удивляться? Девицы нынче пошли больно деловые. Саран, видать, как раз из этой породы. Только ты ее не сразу раскусил. Да стоит ли из-за нее голову вешать! Если уж на то пошло, подумай хоть о Должин.

— Да не нужна мне Должин.

— Что так? Сделай, чтобы стала нужна. Ты же ее захомутал уже, чертяка. Чего уж там скрывать, — загоготал Сэвжид. — Вот и правильно. Пока молодой — выбирай самую лучшую. Не вешай нос, девок на твой век хватит. — Он достал из шкафа молочную водку и до краев налил две пиалы.

— Давай трахнем по маленькой!

«А ведь он, Сэвжид этот, давно уже что-то про меня и Саран знает. Недаром же подначивал… — подумал я, опрокидывая первую чашку. После второй в желудке разлилось тепло, а я пришел в себя, но все равно думал о Саран: — Что же, вся ее любовь была только игрою?» Жалко мне стало самого себя, но я тут же решил, что глупцом, конечно, не буду.

Придя домой, я перевернул фотографию Саран лицом к стене. Был я сильно на взводе: голова шла кругом, а ноги выделывали какие-то немыслимые фигуры. «Разве может настоящая любовь оборачиваться таким обманом, быть такой легковесной, — разговаривал я сам с собой. — Девицы нынче пошли больно деловые. Только ты ее сразу не раскусил. Сравни ее с Должин», — будто поучал меня где-то рядом Сэвжид. «Должин тоже девушка хорошая, — согласился я. И то сказать, стыдно убиваться по той, что тебя бросила. Свет клином на ней не сошелся», — мелькнула заносчивая мысль, и память услужливо напомнила недавний вечер, который я провел с Должин. Я с удовольствием припомнил подробности, хотя все эти дни после того вечера и ночи душе моей не давало покоя чувство вины перед Саран, доверие которой я обманул. До сегодняшнего дня я же так сожалел о случившемся!..

В один из дней перед отъездом в область я показал Должин, где живу, и как бы между прочим пригласил зайти вечером.

— Будет время — зайду, если, конечно, ты вечером никуда не исчезнешь, — пообещала Должин. Она действительно могла прийти, а потому хлопот у меня был полон рот. Я помыл полы, приготовил закуски и даже купил бутылку водки. Стало вечереть, я то и дело смотрел на часы. Это же так понятно: когда ты молод, когда к тебе, жителю дальнего поселка, обещает зайти столичная знакомая, есть от чего волноваться. Прождал я Должин довольно долго. Уж я и на улицу выходил, и книгу какую-то листал, и, потеряв всякое терпение, глядел невидящим взором в окно… Хлопнула дверь — на пороге стояла Должин. Мы с ней выпили по рюмке, разговорились и за беседой не заметили, как пролетело время. Было уже поздно, выпроваживать гостью мне было неудобно, но все же я ей намекнул:

— Посмотри-ка, ночь уже на дворе. Ты как? Здесь переночуешь?

Но Должин не на шутку встревожилась:

— Что ты, к себе пойду, в гостиницу. Проводишь меня?

Когда мы подошли к гостинице, дверь была уже заперта. И сколько мы ни стучали, изнутри так никто и не отозвался. Должин стояла растерянно, не зная, что предпринять дальше.

— Надо же!.. Заснули — и ни ответа тебе, ни привета, — сокрушенно произнесла она и посмотрела на меня, будто говоря: «Что же, теперь делать нечего, пойдем к тебе». И у меня не хватило силы воли отказать этим полным веры и симпатии глазам.

Возвращаясь с ней к своему дому в ту ясную тихую ночь, я вызывал в воображении спокойное лицо Саран, представлял себе, как лежит она в белой юрте с открытыми глазами и думает обо мне. Потом веселый щебет Должин и ее влюбленный взгляд отвлекли меня от размышлений, а когда в комнате потух свет и не стало видно стоящей на столе фотокарточки, что-то внутри у меня будто сломалось и я потерял голову…

Дней через десять от Саран пришло письмо. В нем было всего несколько строчек. После обычных приветствий она написала:

«Слышала о твоих похождениях от одного хорошо знающего тебя человека. Очень в тебя я верила, а ты оказался лживым, непостоянным. Не обижай никого так, как обидел меня».

И подпись: Саран. Конверт отправлен из Улан-Батора. Снова и снова перечитывал я этот листок. Вот и ушла от меня радость, так недавно наполнявшая все мое существо. Теперь и надеяться было не на что. Но ведь любовь моя к Саран нисколько не остыла. Я постоянно думал о ней и еще о том, кто же это так услужливо сообщил ей о моем падении. Не Сэвжид же… Но почему это мать Саран сказала, что письмо для меня может быть оставлено у Сэвжида?

В ту осень я работал на пункте искусственного осеменения овец. Иной раз просиживал в лаборатории до одиннадцати вечера и, шагая домой, поглядывал на взошедшую луну и думал: где-то ты сейчас, моя луна, моя Саран? Водишь ли где-нибудь, как и прежде, до полуночи свой трактор по волнующейся ниве? А может быть, пересмеиваешься с новыми подругами в полевой студенческой палатке? Радуешься, наверное, вновь повстречавшемуся счастью и вовсе не вспоминаешь обо мне, бедном парне из худона… С некоторых пор Саран вновь завладела всеми моими помыслами. «Зачем травишь себе душу, к чему эти бесплодные мечты о девушке, которая перестала тебя любить? Она же уехала и пренебрегла твоей любовью. Поначалу ты вел себя как и подобает мужчине, так что же сейчас раскис, затосковал, завздыхал?» — домогался ответа чей-то голос внутри меня. Первая моя, сгоряча, мысль о том, что я легко забуду Саран, оказалась на поверку обычным тщеславием молодости. Теперь каждый проходящий день подтверждал, что такой девушки, как Саран, мне уже не найти, и вскоре я понял, что никогда не забуду ее серьезного и спокойного взгляда, что Саран — моя единственная настоящая любовь.

На редкость красива наша золотая осень, особенно когда войдет в силу и заблестит всеми своими красками. На том поле, что весной засевала Саран, заколосились на удивление тучные хлеба. Вместе с ними дала ростки и наша любовь, но теперь эти всходы оказались побиты градом… Ох-хо-хо. Улетела в теплые страны пара гусей, которых мы видели вдвоем с Саран. Вот и Должин отработала практику и исчезла, как сон, как мираж. Но ничто не проходит бесследно, все так или иначе запечатлевается в душе человека.

Вскоре я услышал, что Саран поступила в университет, и обрадовался — первокурсники ездят на осенние работы в худон. Куда же ее пошлют? А вдруг… Я даже стал ревновать Саран к кому-то неизвестному. Смех, да и только! Замахал кулаками после драки. И ждал, всю осень ждал от нее письма. А сколько я сам написал ей писем — теперь и не вспомнить. Ни на одно она не ответила. И много уже прошло времени, когда однажды сердце все-таки подсказало, что она меня любит.

Итак, связь между нами прервалась, она так и не написала, а у меня сменился адрес — я переехал на работу в другое место.

Со времени нашей разлуки прошло два года. Летом, во время отпуска, я приехал в Улан-Батор. Я стоял на платформе железнодорожного вокзала, провожая приятеля в Сайншанд, как вдруг меня окликнул мягкий женский голос. Я обернулся — прямо на меня шла кареглазая, с чуть веснушчатым лицом женщина лет двадцати в коричневом шелковом дэле.

— Кого я вижу! Редкий человек в наших краях. А я тебя еще во-он оттуда узнала. — Вот так совершенно неожиданно я встретился со своей Саран, о которой столько мечтал и грустил. Разговаривала она со мной так же, как и прежде.

— Как здоровье? Где сейчас обитаешь?

— В конце той осени перевелся в областной сельскохозяйственный отдел. Здесь вот уже несколько дней, в отпуске.

— Ну и как — рад, что со мной встретился? — рассмеялась Саран.

— Конечно, рад.

— Ты слышал обо мне? В тот год поступила в медицинский институт, весной больше трех месяцев проболталась, еле-еле сдала сессию, чуть не вылетела в академический отпуск… Когда-то я еще стану врачом, пока и половины пути не пройдено.

— Что ты! Оглянуться не успеешь, как закончишь, — сказал я успокоительным тоном. Вокруг нас было столпотворение. Людские потоки растекались по платформе. Одна девушка подскочила к Саран:

— Пошли, наши уже вещи затаскивают.

Саран ласково мне улыбнулась:

— Мы едем на обводнение Гоби. Мне нужно отойти… — Опасаясь, что не найдет меня в толпе, она добавила: — Побудь здесь? Я скоро… — И тут же исчезла. Я повернулся к приятелю. Он попрощался и пошел к своему вагону.

«Саран совсем горожанкой выглядит, а говорит, улыбается, как прежде. Интересно, есть у нее муж? Кто он? Отчего не провожает?» — Только я успел об этом подумать, как снова возникла передо мною Саран:

— Ты в Сайншанд случайно не едешь? — спросила она.

— Нет, я пришел проводить товарища и вот по счастливому случаю повстречал тебя. Если написано на роду встретиться, то и встретишься, даже если разошлись пути-дорожки… — Тут лицо Саран неуловимо изменилось.

— Ты меня обидел. И все же я постоянно вспоминала нашу дружбу, часто воображала себе нашу встречу.

От этих ее слов сердце мое сжалось, но я небрежно бросил:

— А я думал, ты меня окончательно забыла.

Заревел гудок паровоза, напомнив нам двоим, что поезд сейчас отправится.

— Думай как тебе хочется, — обидчиво заметила Саран. — Может, кто-нибудь и забывает…

И тут у меня вырвалось:

— Я эти два года только тобой, слышишь, одной тобой и жил. А ты…

Я замолк. Это были слова, которые я не однажды повторял, мысленно представляя себе нашу встречу. «А мог бы ты их произнести, если бы Саран поздоровалась и прошла мимо?» — спросил я тут же у самого себя.

Саран тоже стояла молча. Но взгляд ее, как и два года назад, излучал тепло, от которого я словно таял. Показалось даже, что эти любящие глаза влажно заблестели.

— Я напишу тебе. А ты, если выпадет случай, навести моих стариков, — попросила Саран. Снова заревел гудок, и состав тронулся. Мы поспешили к поезду. — Сын мой, наверное, уже пошел, — услышал я и не поверил своим ушам.

— Что, что ты сказала? — громко переспросил я, но голос мой потонул в лязге вагонов и шуме. Саран меня не услышала. Она вскочила на подножку вагона, ухватилась за поручни и, оглянувшись, помахала рукой. Стучали колеса уходящего, набирающего скорость поезда. Стучало, чуть не выпрыгивало из груди мое сердце. Я запоздало помахал рукой и улыбнулся. «Радоваться-то еще рано», — будто шепнул кто-то рядом. Да, действительно рано. Любишь ли ты меня, Саран, как и прежде? Скорее всего, с уважением относишься к памяти о прошлом. Увидела — ну и расчувствовалась, как всякая женщина… «А тебе ее уважение ни к чему», — снова словно бы услышал я чей-то голос. «Может быть, и так», — неожиданно громко произнес я и тут же смутился. — Непутевый! Обидел такого чистого человека. Как же я покажусь на глаза ее родителям? Понятное дело, зачем Саран быть одной? Вот у нее и семья, и сынишка уже пошел. Наверное, на нее похож, — растравлял я себя, как только мог. — Вспомни, Саран тебе фотографию парня показывала. Ты этому толстоносому механику в подметки не годишься…» Но в то же время я ощущал какую-то спокойную радость, душа пребывала в умиротворенном состоянии, словно выполнил я что-то очень важное и нужное.

Отдохнув две недели в Тэрэлже{23}, я накануне выхода на работу самолетом вернулся домой. Утром следующего дня, только я вошел в свою рабочую комнату и выдвинул ящик стола, в дверь заглянула секретарша.

— Как съездили? Я вам тут… — Она исчезла и тут же появилась снова. — Вот, пришло дней десять назад. — Девушка положила передо мной письмо. На конверте внизу было написано: «Восточногобийский аймак, Нойонобонский сомон, стройотряд, Саран». Так ты не забыла меня!.. Оставшись один в комнате, я поспешно вскрыл письмо.

Уже восьмой день, как мы приехали в Гоби. Вырыли новый колодец, выложили изнутри камнем и обнесли заборчиком. Все здесь не так, как я себе представляла. Мне казалось, что увижу здесь одни пески, в действительности же вокруг такая красота… Во все стороны раскинулась беспредельная степь. Рослые верблюды, красного и коричневого окраса на фоне частых степных миражей, кажутся исполинами. Горизонт затянут синеватой дымкой. Села бы на быстрого коня и поскакала вдаль… А солнце здесь утомительно горячее. Земля так накаляется, что того и гляди займется. Я работаю в широкополой соломенной шляпе, и все-таки за несколько дней лицо загорело до черноты. От кирки и лопаты на ладонях повскакивали волдыри, но с нашими ребятами работать — одно удовольствие.

На работу мы уходим рано утром, а возвращаемся вечером, иногда уже в полной темноте. Потом с визгом и гамом моемся под холоднющей струей из артезианского колодца. Сегодня вернулись пораньше. Ребята договорились разбиться на две команды и искать спрятанную палочку. Ты знаешь, есть такая игра. А я вымыла голову и села у палатки расчесывать волосы. И тут увидела, как поднимается над землей огромный диск полной, пятнадцатидневной луны. И забилось у меня сердце, Сурэн.

Ты помнишь, о чем говорили мы в последний наш вечер у реки, глядя на такую же полную луну? Мы говорили о нежности, хватит ли ее у нас друг для друга на всю жизнь. Помню, я согрелась в лучах твоей любви, покорили меня твоя мягкость и приветливость. Вот и подумала, что буду любить тебя вечно. Но наша привязанность оказалась такой недолгой!.. На рассвете уехала на работу, приезжаю вечером — под подушкой записка. Ничего мне и в голову тогда не пришло кроме того, что у тебя срочное дело. Помню, все высматривала тебя, ждала: вот-вот приедешь. Но приехал не ты, а один твой приятель, да все про тебя и выложил. Кто? Да разве это важно? Нет, не думала я, что ты такой непостоянный, такой слабый. Верно, Сурэн, я смертельно обиделась. Видимо, оттого еще, что верила тебе безоглядно. А знаешь, почему-то с самого начала предчувствовала я, что не быть нам вместе. Зачем, спрашивается, привязалась, зачем сама себя мучила?

Прошло всего несколько дней, и я узнала, что ты укатил в аймак. Тут уж я окончательно расстроилась. Значит, подумала, и встретиться со мною он не пожелал. Расплакалась, разнервничалась и сразу решила: уеду поскорей в город. Как решила, так и сделала.

Через неделю из Улан-Батора послала тебе письмо, ты получил его? Вот, кажется, и все… Задним числом подумала: сильное чувство всегда такое хрупкое. Все это я теперь вспоминаю, сидя у палатки. Ребята отправились «искать палочку». Тянули и меня, но я отговорилась головной болью, должно быть, на солнце перегрелась. Вспомнила, что обещала написать тебе письмо, зажгла в палатке свечу, села и задумалась. Я же не писала, тебе писем. Да и сейчас писать, наверное, не следовало бы. Если ты уже не одинок, то неудобно тебе будет читать письмо от чужой женщины. Пусть так, но я верю, что тебе интересно вспомнить нашу старую дружбу, узнать о жизни и думах твоей бывшей подруги, потому и решилась на это послание. Если мой порыв покажется тебе нелепым, то попробуй понять меня и простить. Но если уж во всем разбираться, то, может быть, не стоит держать тебя в неведении…

Приехав в город, я днем и ночью занималась, чтобы сдать выпускные экзамены в медицинском училище. Потом заметила, что талия моя округляется, а от еды мутит. Ну, поняла, в конце концов, что у меня будет ребенок. Не испугалась, не подумала о том, что он помешает учебе. Наоборот, обрадовалась.

Стало известно, что я зачислена студенткой медицинского института. Надо было ехать на уборку урожая в госхоз Жаргалант. Ты понимаешь, как не хотелось мне в моем положении оказаться именно там. Но кто посчитается с желанием первокурсницы, куда она хочет ехать, куда не хочет. Пыталась я добиться работы в другом месте, но ничего у меня не вышло.

Мы разбились на бригады и работали на току. Деревянными лопатами горы зерна перелопачивали, чтобы оно лучше просохло. Колонны машин с зерном тянулись днем и ночью. Тракторы «Беларусь» там тоже были. Всякий раз, как встречала знакомую машину, вспоминала тебя. Не буду скрывать, по-разному думала… Кто позовет, с тем и стану жить, только не с тобой. Если человек ни во что не ставит мою любовь, так зачем он мне? Потом, когда ребенок уже толкаться начал, рассудила по-другому: как бы там сейчас ни было, а ребенок у меня от любимого человека. Есть у него отец, есть! Сурэн за мной обязательно приедет. А нет, так напишет письмо. Я же всегда верила, что моя любовь принесет мне счастье.

Я уехала в город от обиды, от жгучего желания забыть свою любовь, а не оттого, что мечтала о другом человеке. Но чувства наши неисповедимы. Я и не знала тогда, как крепко, по-настоящему люблю тебя. А когда узнала, что ношу твоего ребенка, то с каждым днем и месяцем думала о тебе все больше. Как я сожалела о том, что уехала так поспешно, как ругала себя, что не встретилась с тобой, не поговорила.

В городе я жила у старшего брата, так что нужды ни в чем не испытывала. Беспокоилась только о маленьком, который заявлял о себе все энергичнее. Думала, конечно, и о будущем. Что хорошего в том, что я, незамужняя, беременна на первом курсе института и, изнемогая от усталости, останавливаясь, чтобы передохнуть, карабкаюсь одна по крутой лестнице на четвертый этаж. И все-таки каждый толчок ребенка наполнял меня любовью. Хотелось, чтобы ты узнал о нем, мечтала встретиться с тобой, случайно столкнуться на улице… Я получала твои письма, такие далекие от моих нынешних забот. И что-то удерживало меня от ответов.

Когда я лежала в родильном доме, думы обступили меня еще теснее. Размышляла я и о наших счастливых днях, и о своем горе-злосчастье. Временами отчаивалась, но решительно все забывала, как только приносили мне малыша и я слышала его писк. Помню, роженицы из нашей палаты подносили к окнам своих детей в пеленках, показывали стоявшим на улице отцам, а я каждый раз смотрела на них и думала: а у меня этой радости не будет. И обижаться не на кого — разве только на самое себя. Где же ты теперь, отец моего маленького? Накраснелась я в регистратуре, когда пришла с сыном выписываться. Медсестра раскрыла свой кондуит и спрашивает: «Имя отца?» А я смутилась, от стыда сама не своя. Тихо так говорю: «Сурэн». Я до сих пор не пойму, зачем я тебя назвала. Растерялась, наверное. Вопрос застал меня врасплох, а я целыми днями только о тебе и думала!.. Словом, когда я вышла из больницы, в метрике было написано: Сурэнгийн Зоригто{24}. Такое имя моему сыну дали в палате, где я лежала. Пришла домой, спрашиваю у брата: «Хорошее имя?» Он засмеялся: «Имя обязывающее. Храбрецом должен быть».

И брат, и сестра — оба работают. Кто присмотрит за Зоригто? А мне в институт надо, быть не у дел — тоже не с руки. Брат посоветовал: «Вези малыша к матери в худон. Другого выхода нет». Так мы с сыном однажды весенним утром сели в кабину грузовика и отправились в дальнюю дорогу.

Отвезла сына, начала ходить на занятия. А уж они кончаются, на носу экзамены. Три месяца я не ходила на лекции, весеннюю сессию еле свалила. Летом поехала к Зоригто. Он уже подрос, покличешь его — так и расплывается в улыбке, а на руки не желает — отвык, к бабушке тянется. Ты знаешь, меня даже немного успокоила эта привязанность — все одно, думаю, расти ему на бабкиных руках.

«А Сурэн-то где сейчас? Встречаешь ты его, знаешь о нем что-нибудь?» — спросила меня однажды мать. «Не знаю», — пробормотала я и шмыгнула вон из юрты. По правде говоря, я только и слышала, что ты перешел на работу в область, а куда — не знала. Осенью вернулась в институт, отучилась второй год и, когда на другое лето уезжали мы всем курсом на обводнение Гоби, неожиданно столкнулась с тобой на вокзале. Мне, конечно, хорошо тут с друзьями. Вот только по сыну скучаю: слышу его смех, вижу, как он ковыляет, нетвердо держась на ножках… Мне, признаться, хочется, чтобы ты его увидел. Уверена, что полюбишь сына с первого взгляда. К сожалению, Зоригто не признает в тебе отца. Что поделаешь, коли ни матери, ни отцу не до сына. Вырастет, значит, у бабушки и дедушки. Это письмо пишу тебе еще и для того, чтобы сказать: пусть хоть иногда вспоминает отец забытых им мать и сына. На воздухе, под открытым небом сейчас хорошо, тихо. При полной луне светло так, что ночь можно назвать белой. Ребята возвращаются, шумят, наверное, отыскали уже палочку. Поздно. Письмо заканчиваю. До свиданья, друг мой.

Забытая тобою Саран.

Дочитав письмо, я как ошалелый вскочил с места и громогласно возликовал: «Саран! Моя Саран!»

— Ты чего? Сил в отпуске набрался? — поддел меня мой коллега. И мне стало неловко вдвойне, оттого что в комнату, пока я читал, вошли еще двое, а я их и не заметил. В волнении я почти выбежал на улицу. Душа моя пела, а ноги готовы были пуститься в пляс.

Саран моя, ты была так мне верна! Мы же из-за ерунды, из-за глупого, ложного самолюбия отдалились друг от друга, едва не потеряли прекрасное наше чувство. Мучились, бредили друг другом, один не ведал истинных побуждений другого.

«Я люблю тебя, моя Саран, но и во сне не мог я себе представить, как ты меня однажды обрадуешь. У меня ость сын, я — отец, счастливейший человек в мире!» Я крепко зажал в кулаке письмо — залог всего самого прекрасного, что только есть на земле. Поднял глаза к солнцу, его руки-лучи простерлись ко мне, обняли… «Саран моя! Ты стала моим солнцем! Я верен тебе, где бы ты сейчас ни была».

Перевод А. Кудряшова.

ДАШДОРЖИЙН НАВААНСУРЭН

Дашдоржийн Наваансурэн — поэт, прозаик, драматург, журналист, детский писатель. Родился в 1922 году в Мандал сомоне Селенгинского аймака в семье скотовода. Учился в сельскохозяйственном техникуме. Окончил высшую партийную школу. В литературу вступил в 1954 году. Писал стихи, детские песни, одноактные пьесы, рассказы. Известны сборник писателя «Сюда, ребятня!», пьеса «Степной огонь», повести «Весна», «Наша ячейка», историко-революционный роман «Минжийн Хангай» (1972). В 1980 году выступил как публицист по экологической проблеме.

В произведениях писателя нашли отражение самые разнообразные проблемы современной жизни Монголии, историческая и бытовая тематика. Повесть «Тайна горы» (1975) создана в приключенческом жанре.

ТАЙНА ГОРЫ

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ СПОКОЙНОЙ ЖИЗНИ

Ко мне медленно возвращается сознание. Легкий ветерок холодит лицо. Дышать становится легче. Где же это я лежу? Что так сильно давит мне на лоб? Вот чьи-то ледяные когти внезапно срывают эту тяжесть… Фу-у… На мгновение становится легче, и слова что-то мокрое, холодное и тяжелое сдавило голову… Душно!.. Куда пропал воздух?.. Наконец-то могу вздохнуть свободнее, но тело будто налилось свинцом, ни рукой, ни ногой не двинуть. Словно связали меня и бросили в безлюдной степи. Чу, слышу шаги — одни легкие, другие грузные. Да снимите же кто-нибудь с меня эту тяжесть, она продавит мне лоб! Ой, кто это руку царапает? То ли шершавым языком лижет, то ли кусается, то ли жалит… Нет, не очень больно. А вот словно паровоз загудел. Топот шагов… То ближе, то дальше. Похоже, каблучки-шпильки…

…Нет, здесь не степь и я не один. Я лежу в комнате, вокруг толпятся люди. Кто-то, шаркая, подошел, освободил от гнета лоб и тут же придавил снова. Понимаю, это сменили лед. В горле пересохло. Хочу крикнуть и не могу. Шепот. Гулкие, невнятные голоса. Вслушиваюсь, пытаюсь разобраться…

«Сделайте укол». И верно, чувствую — укололи. Пытаюсь открыть глаза — и тут же белая вспышка ударила, ослепила. Снова погружаюсь во тьму и безмолвие и, подождав, опять приоткрываю глаза. Белый туман надо мной медленно превращается в потолок. Плывут очертания людей в белом. Да, я в больнице. Блуждающий взгляд мой находит знакомое лицо — жена. Вот она, моя Дулма, самый дорогой для меня человек, стоит с глазами, полными слез. Подходит, проводит рукой по моим волосам и улыбается, вытирает слезы…

Ее улыбка знакома мне с первой нашей встречи. Это было четверть века назад, в клубе. Именно тогда улыбка бойкой девушки-смуглянки зажгла в моем сердце вечный огонь, она поддерживала меня все эти годы. Дулма всегда улыбалась мне, и это давало душе моей радость и бодрость, а телу — новые силы. Рядом с ласково улыбающейся женой я всегда покоен и счастлив. В семье растут любимые нами дети. Эта улыбка снимает усталость и прогоняет грусть. Вот и сейчас… Но что же это я? Из-за меня льет Дулма горькие слезы.

Давно ли она здесь мается? И долго ли я валяюсь? Какое сегодня число?.. Мне стало совсем худо, кажется, десятого августа. Внезапно на собрании почувствовал себя плохо, зарябило в глазах, во рту появился металлический привкус, потом привкус крови. Стиснул зубы и еле досидел до конца. Качаясь, как пьяный, ввалился в дом. Дети уже спали, Дулма улыбнулась навстречу:

— Что так поздно, отец? Сядь, поешь. Еда на плите, чай в термосе. Да на тебе лица нет! Давай я сама все подам.

Не в силах промолвить ни слова, я помотал головой. Сидел, ожидая, когда хоть немного отпустит. Но стало еще хуже. Я как-то весь обмяк. Дулма растерялась, не знала, за что схватиться. Тут перед глазами у меня все поплыло…

Что было дальше — не представляю. Сколько же прошло времени? Дулма поит меня с ложечки. Глаза опухли от слез — смотреть на нее жалко. Хочу поблагодарить жену улыбкой, но вместо улыбки получается какая-то гримаса.

Мне стало чуть лучше, люди в халатах отошли. Дулма подсела ближе, стала массировать мне руку, сжимать и разжимать пальцы. Я ответил ей слабым пожатием.

Я вообразил было, что лежу в областной больнице. Оказывается, нет. На следующее же утро после приступа санитарным самолетом меня доставили в городскую клинику. Дети остались с бабушкой. Дулма улыбается своей милой улыбкой.

— Врач запретил утомлять тебя долгими разговорами. Отдохни немного, отец. Я побуду рядом.

Я и вправду очень устал. Закрыл глаза…

Опасаясь повторного кровотечения, медики заставили меня пролежать без движения трое суток. Какие только исследования они не проводят! Не хочется ни пить, ни есть. Сна нет, а чуть задремлю — мучают разные кошмары. И засыпать-то страшно.

Пошли четвертые сутки. Ни нянек, ни медсестер не слыхать, но моя Дулма постоянно рядом, ухаживает за мной. Она очень устала, сколько уже ночей без сна. Притулилась около меня. Кладу руку ей на плечо, глажу шелковистые черные волосы, она закрывает глаза и дремлет. Лежу неподвижно, задумавшись.

…После фильма вышел из клуба. Зрители уже разошлись, и лишь в свете фонаря у ворот ограды темнела фигура девушки в бобровой шапке, надетой набекрень и заколотой жемчужной брошью. Только я поравнялся с ней, девушка шагнула навстречу:

— Будьте добры, проводите меня, пожалуйста.

«Наверняка боится идти одна в темноте», — подумал я.

— Вы где живете?

— На пятой улице, — ответила девушка.

Мы двинулись в сторону ее дома. Она взяла меня под руку, и мы зашагали в ногу. «Бедовая, однако, девчонка», — подумал я. Вскоре мы подошли к широким свежевыкрашенным воротам.

— Мы живем здесь, — сказала девушка. — Зайдите на минутку.

«А она, оказывается, и вежлива, и приветлива. Ну, что ж, до дому проводил, по дороге не приставал, вот и обрадовалась», — решил я. Стал отнекиваться, но девушка потянула меня в дом.

Она, видно, не замужем. Мы вошли в первую комнату. В ней было уютно. Девушка придвинула стул, пригласила сесть. Потом, сняв бобровую шапку, вынула жемчужную брошь, бросила шайку на опрятно заправленную кровать и вышла, сказав, что попросит у матери чаю. Она закрыла дверь снаружи. Странно. Может, не хочет, чтобы отец с матерью знали, что к ней пришли? В ожидании хозяйки я курил и рассматривал комнату. На двух сундуках, разрисованных львами, лежали два одинаковых чемодана, на стене висело большое зеркало, а по его бокам — застекленные фотографии. Вокруг все прибрано, чистота… Прошло уже довольно много времени, а хозяйка комнаты все не появлялась. Пепел от моей сигареты упал на коврик перед кроватью. Я нагнулся, чтобы затушить искру, и оцепенел от ужаса. Под кроватью лежали головы…

«Отец, проснись, ну проспись же», — услышал я взволнованный голос Дулмы. Вздрогнув, проснулся. Во сне, непроизвольно, я дернул ее за волосы… Я окончательно пришел в себя, но странное видение по-прежнему не покидало меня, и всю ночь я не сомкнул глаз.

Утром врач вызвал Дулму. Ее долго не было, наконец она вернулась взволнованная.

— На операцию тебя назначили. Без нее нельзя. Необходимо наше согласие. Что ты об этом думаешь? — тревожно спросила Дулма.

— Главное — быстрее поправиться. Раз для этого нужна операция, пусть оперируют, — решил я.

Как мне показалось, операция длилась недолго и, по-видимому, прошла удачно. Палатный врач заверил, что боль должна утихнуть, только нужно лежать поспокойнее. Что может быть авторитетнее указаний лечащего врача? Я подчинился им без возражений. Какая радость избавиться от тяжкого недуга! Рана после операции стала быстро затягиваться. Вернулись сон и аппетит. Я стал садиться, опираясь на подложенную за спину подушку. Так хочется скорее выздороветь! Но едва почувствовал облегчение, одолели думы. Прежде всего, конечно, соскучился по детям, тревожило меня и мое будущее.

СГОВОРИЛИСЬ?

Долгая болезнь — это так мучительно! Но вот я начал вставать. Дулма перестала дежурить около меня дни и ночи, но по-прежнему прибегала каждый день. И все это время я видел: что-то ее гнетет. Глаза затуманены слезами, и прячется в них глубокая озабоченность. А в чем причина — не добьешься.

Спрашивал: «Может, у тебя болит что?» Она отговаривалась ерундой: «Просто думаю о разном». Или: «Очень испугалась за тебя, думала, не встанешь».

Ее удивительная улыбка стала какой-то неуловимой, вымученной. Кто ни заговорит с Дулмой — она плачет. Оставлять меня одного боится. Вечерами старается уложить пораньше: ««Уже поздно, приляг, отец, отдохни». Каждое утро она пристально вглядывалась в мое лицо, тяжело вздыхала, а о чем думала — не пойму.

Однажды я не выдержал и спросил ее:

— Скажи наконец, что ты все время таишь от меня?

— Когда я от тебя что таила?

И вот, однажды утром…

— Мы теперь будем жить в городе. Квартиру дали. Дня через два-три переберемся, — сообщила Дулма.

Эта новость меня озадачила.

— Ты сама просила поселить нас в городе, или начальство так решило?

Дулма замялась.

— Врачи наверняка тебя до весны в покое не оставят. Но можно ли лечиться в городе, а жить в худоне? Ну, я и попросила.

— Гм, вот оно что… Да, квартира — это неплохо.

Жена рассказала, что квартира трехкомнатная, в новом доме. Потом она отправилась хлопотать о переезде, а у меня целый день ушел на то, чтобы поразмышлять о случившемся, погадать о его подоплеке. И я пришел к выводу, что болен какой-то тяжелой, возможно неизлечимой болезнью. Вот почему Дулма места себе не находит.

Все, кто приезжает меня навестить, ведут себя одинаково. Стараются успокоить, подбодрить. И вообще все родственники, друзья, начальство спешат меня проведать, пока жив! И никто из них не говорит со мной о болезни. Хотят порадовать, поддержать на пороге смерти, от которой нет спасения. Что ж, они тысячу раз правы. Да и как сказать тяжелобольному: «Дела твои, браток, совсем плохи. При операции обнаружена большая опухоль. Теперь лечить поздно. Смерть долго себя ждать не заставит». Вот и пытаются как могут успокоить, отвлечь хоть ненадолго. Надо бы и мне пожалеть, порадовать людей с добрым сердцем, которые так щадят и берегут меня. И я твердо решил не говорить ни с кем из посетителей о своей болезни. Хорошо зная, чем живет каждый из моих близких друзей и знакомых, я всякий раз заводил разговор о том, что их интересует.

Мне было совсем не по себе, когда приехал мой старый друг Бата. Но виду я не подал, встретил его, будто и не болел вовсе. «Ну-у, привет! Как жена, дети? Что нового? Садись сюда. Я? Отлично! Твоя телега в порядке? Рыбачить поедем. Ты собираешься?» — начал я разговор. У моего друга при слове «рыбачить» загорелись глаза. Завязался обстоятельный разговор о рыбалке и охоте. Бата еще не ушел, когда в дверях показался Хорло. С ним я затеял разговор о борьбе. Только я заявил, что у нашей команды нет никаких шансов на успех в начавшихся ныне международных соревнованиях, как Хорло подскочил на месте, даже в лице изменился.

«Это, говорит, почему? — Открыл записную книжку. — Та-а-к… В первом круге четверо борцов из десяти весовых категорий одержали чистую победу, пятеро победили по очкам, один свел встречу вничью. Во втором круге двое победили чисто, шестеро по очкам и две ничьих. Теперь вот этот борец должен встретиться с представителем такой-то страны… Тот победит, тот сведет схватку вничью, и в конце концов наша команда займет второе место после советской». Так подробно излагал Хорло свои прогнозы. Разгоряченный разговором, он ушел, забыв отдать предназначенные мне фрукты и печенье. Их потом принесла дежурная медсестра… Вот так я решил беседовать с каждым. И всем будет от этого легче.

Но когда я оставался один, в голову лезло всякое.

Хоть смерть и неизбежна, человек все же рождается для жизни. А жить — значит бороться. Люди не могут желать себе страданий и смерти. Знания и разум, силы и опыт человека служат его стремлению к счастью и радости. И хорошо, что наука не изобрела приборов, предсказывающих будущее. Знай мы заранее, как и когда умрем, где и какой удар судьбы на нас обрушится, загипнотизированные неизбежностью, мы бы шагу не могли ступить. Чувствовали бы себя беспомощной мышью перед пастью удава. И я — как эта мышь?! Ну, нет! Я не безмозглая тварь, у меня есть разум, есть силы для борьбы. Говорят, человек знает тринадцать хитростей. Что ж, с их помощью я готов бороться за каждый вздох, за каждый месяц и день, за каждое мгновенье жизни. Это будет моя победа, я заставлю смерть отступить.

Я хочу жить. Мне не прискучила жизнь. Я только-только вошел во вкус и не успел еще выполнить своего предназначения на земле. Разве можно уйти, не положив кирпича, не посадив дерева! Врачи, родственники и друзья, сговорившись, скрывают от меня правду, хлопочут, разыскивают лекарства, которые могли бы отсрочить неизбежное. Неужели же ответить на их заботы черной неблагодарностью!

«Будь же человеком, Дагва!» — до полуночи убеждал я себя…

Но вот я почувствовал себя совсем хорошо. Временно выписался из больницы, получил первую группу. Все, кто попадает в эту группу, проходят сначала стационарное, затем амбулаторное лечение. Со временем их переводят в третью группу, и они приступают к работе.

У меня такой надежды нет.

Это проводы в последний путь.

Время от времени меня осматривают и выслушивают, дают лекарства, делают обезболивающие уколы.

Я сам слежу за своим состоянием. Дулма поступила на работу. Видя, что мне лучше, она заметно оживилась, перестала то и дело плакать. Каждый вечер она приглядывается ко мне. А я хоть и чувствую себя неважно, стараюсь держаться молодцом и встретить ее как можно бодрее.

САМ СЕБЕ ГОЛОВА

Посоветовал бы мне кто-нибудь, как поступить. Раздумываю уже много дней, теряю время, а развязка-то все ближе и ближе. «Надо же что-то решить, Дагва, пока еще есть силы», — говорил я себе. У меня два пути. Покорно ждать конца, мучая себя и других, или покончить жизнь самоубийством. Ну, самому мучиться, куда ни шло, ясно, что от этой хвори никуда не денешься. Но родные и друзья — им-то за что такая пытка! Чего они для меня только не делают!.. Так ведь и умереть не дадут и вылечить не вылечат. Лишь еще больше меня и себя истерзают. Что же, будем ждать, кто кого быстрее доведет до ручки? Нет, такой путь не годится. А самоубийство? К нему приходит человек, полностью потерявший надежду и веру в жизнь. Трусоватый малый вроде меня вполне может покончить самоубийством, но не зря же говорится: когда вода до носа дойдет, и кошка поплывет. К сожалению, самоубийцу никак не приравняешь к солдату, оставляющему последнюю пулю себе, чтобы не попасть в руки врагов. Жалкие люди кончают счеты с жизнью из-за пустяковой ссоры, в злости или запальчивости. Но в целом человеку свойственно стремление жить. Ведь самоубийство — это то же убийство. Поступок, не имеющий ничего общего ни с человечностью, ни с законом. «Я, конечно, не герой, что в безвыходном положении тратит на себя последнюю пулю или гранату, но в моей власти избавить семью и друзей от излишних терзаний», — рассуждал я, а сам так и не мог ни на что твердо решиться. Посоветоваться бы по этому нелегкому вопросу с женой, с ней мы всегда приходим к единому решению. Но с Дулмой об этом не поговоришь. Хорошо ли, худо ли, а надо решать самому. Ну что же — я решу. Дошедшему до точки человеку выбирать не приходится. Но тут же чередой встают вопросы: где, когда и как? И о том надо подумать, чтобы с женой хотя бы вечерок вдвоем побыть, если состояние не ухудшится. «А может, и не выпадет такого вечера, ведь дня не проходит без приступа», — как будто шепчет кто-то из-за плеча. Что ж, и так может случиться. Я — человек, которого судьба заживо занесла в списки мертвых, но я не размазня. Сделаю как решил. Но когда? Сейчас или завтра? Надо бы непременно успеть на этой неделе. Сегодня понедельник, Надом уже на носу. «Дурной человек и умирает в пятницу». Не следует приводить смерть в дом перед праздником. Как бы там ни было, а праздник переждем.

Пока еще чувствую себя сносно, начал подготавливать все необходимое для похода. Мое охотничье снаряжение хранится теперь в сарае. Лишь после долгих поисков, под грудой хлама, обнаружил я немецкую винтовку, с которой не расставался многие годы и из которой пострелял немало волков. Оружие потеряло свой первоначальный блеск, сильно заржавело. Видно, Дулме при переезде кто-то присоветовал запрятать его получше.

Патронов было всего ничего. «Ну да не на охоту же собираюсь, много и не к чему», — мелькнула мысль. Перепрятав винтовку и патроны в укромное место, я стал прикидывать, где все это лучше сделать. С самого начала было ясно, что дома никак нельзя. В этой квартире жить моей семье, и не стоит осквернять ее.

Но тогда где? Самое надежное — выбраться в горы. Близкие будут страдать, что не смогли проводить меня в последний путь как подобает, но лучше их все-таки не мучить. Решено! После Надома отправлюсь в горы, заберусь, если хватит сил, в такое место, куда и нога человеческая не ступала, там и выполню что задумал.

…Прошел Надом. Мать, захватив детей, уезжала в худон.

— Береги себя, сынок. Лекарства пить не забывай, — наставляла она меня, целуя. Я прижал к себе детей. Больше уж никогда мне не увидеть их, не расцеловать… Откуда им знать, какое страшное решение принял их отец. «Милая моя мама, бедные мои дети, вы, наверное, будете на меня обижаться», — мелькнуло в голове, пока я провожал их взглядом. Мама и мальчики оглядывались, будто в последний раз хотели меня увидеть, потом завернули за угол, скрылись. «Папочка-а-а, до свиданья», — донесся голос младшего. На глаза мои навернулись слезы, и я едва удержался, чтобы не броситься вслед за ними.

«Может, я хватил через край? Может, поступаю слишком жестоко по отношению к своим близким? Или я совсем о них и не думаю?» — терзал я себя вопросами. «Нет, Дагва! Это говорит в тебе твоя мягкотелость, — убеждал меня внутренний голос — Чуть раньше или чуть позже ты их оставишь, уйдешь из жизни, так что не стоит себя обманывать. И если ты действительно их любишь, то постарайся как можно меньше мучить. Мертвец не должен тянуть за собой живых. Живые о живом думают», — будто кто прошептал рядом.

«Что ж, это верно», — согласился я. Теперь, когда я целыми днями один в доме, можно было готовиться к отъезду открыто. И лишь мысли не давали покоя.

«Разве не говорил ты, что будешь драться со смертью до самого последнего часа? А правильно ли твое решение? Смерть не двинулась еще на приступ, а ты уже сдался. И руки поднял, и сам себя отдаешь ей в лапы. А не загнал ли ты себя в угол, приняв такое решение? Спору нет, желание справиться с бедой одному, не впутывать близких — справедливое желание! Но неужели же самоубийство — единственный выход?» — вопрошал тот же внутренний голос, противореча самому себе. И трудно было разобраться, где говорит за себя здравый смысл, а где… Ясно было одно: следует обдумать свое намерение еще и еще раз.

Стоит ли так поспешно заканчивать счеты с жизнью? Дело-то недостойное! Поспешишь — только оплошаешь. Отложи-ка пока мысли о смерти да подумай о жизни. Чтобы забраться в горную глушь и осуществить свое намеренье, необходимо многое. В частности, патроны. Двадцать зарядов — это ничто. А где их раздобыть, если друзьям и словом обмолвиться нельзя? Но, как говорится, лучше верблюда пасти, чем без дела сидеть. И вот припомнил я, что слыхал от кого-то о неком майоре из Хужир-булана, у которого можно разжиться патронами. Я отправился к нему, несмотря на опасность повстречать кого-нибудь из знакомых.

Майор принял меня дружелюбно, назвался Доржем, и у нас завязалась беседа. Разумеется, я с ним особенно не откровенничал. Разговором управлял, как бывалый жокей конем. Лишь в конце, перед тем как откланяться, спросил про патроны к немецкой винтовке, сославшись на то, что живу в худоне.

— Конечно, конечно, о чем разговор, — любезно согласился Дорж. — Правда, лучше бы иметь на руках разрешение, ну да ладно, что-нибудь придумаем, — добавил он и приказал принести ящик патронов. Металлический ящик был компактный, с ручкой на верхней крышке. В таких обычно водители автомашин держат запасные части, которые постоянно должны быть под рукой.

— Как раз триста штук, — сказал майор, открывая крышку, — забирай!

Вот уж не предполагал, что дело уладится так легко.

…Отбирал, казалось, самое необходимое, а вещей набралось — не то что унести, на телеге не увезти. Выбросил больше половины и только тогда сумел уложить рюкзак. Теперь нужно было назначить день отъезда.

Вечером накануне бегства я рассказал Дулме что-то забавное из времен своего детства, и мы смеялись до коликов в животе. Я-то знал, что разговариваем мы в последний раз, а она и не догадывалась. Бедняжка, надо же подготовить тебя, только поосторожней. Ты же полагаешь, раз веселюсь — значит, все в порядке. Я как бы между прочим вставил:

— Да, мать! Расчетная книжка в спальне, в вазе перед зеркалом. Сегодня двадцать пятое июля, а пятнадцатого августа платить пора.

Дулма подняла на меня глаза, ожидая, что я скажу дальше.

— Лувсан, ну такой лысый, едет в худон и обещал прихватить меня. Побуду несколько дней на свежем воздухе, а то скоро польет, так не выберешься.

— Смотри сам. А ну как худо тебе станет вдали от врачей, — ответила успокоенная Дулма.

В ту ночь я так и не заснул. Где-то я буду в это время завтра. Дом этот больше уже не увижу… Сердце сжалось при мысли, что завтра утром в последний раз встретит меня радостная улыбка Дулмы. За раздумьями не заметил, как рассвело. Дулма сладко спала, и на ее губах блуждал след улыбки. Стараясь не потревожить жену, я осторожно встал, вскипятил чай.

— Ты что же не отдыхаешь, отец? А я спала как убитая. Почему меня не разбудил, как поднялся? — стала ласково выговаривать мне Дулма, едва открыла глаза.

От ее улыбки у меня всегда на душе спокойней становится. Но сегодня сердце тоскливо сжалось, потемнело в глазах, даже слезы выступили. И я отвернулся, будто чем-то занят. К счастью, Дулма ничего не заметила.

Мы с ней попили чаю. Вообще-то мне нравится самому на кухне возиться. За день насидишься над бумагами, так потом домашняя стряпня кажется не только отдыхом, но и развлечением. Да и мозг отдыхает. Думаешь только о том, как бы чай не убежал, да как бы его не пересолить{25}. А готовлю я неплохо. Дулме нравится моя стряпня — вот я и стараюсь.

…Это утро было на удивление приятным. Я изо всех сил старался быть веселым. Дулма тоже выглядела жизнерадостной, хотя глаза у нее нет-нет да и становились влажными. Но я понимал, что ни о чем она не догадывается, а просто, шутя со мной, думает в то же время о том, что останется без родного человека, что дом на несколько дней опустеет. Однако, уходя на работу, она надолго приникла ко мне, словно почувствовала, что мы уже не увидимся.

И мне неудержимо захотелось крикнуть о том, что, когда она вернется домой, меня уже не будет. О том, что я ухожу, ухожу навек и нам уже не встретиться…

Но сдержался. Посидел, успокоился, утер слезы. Подготовил свое барахлишко. На всякий случай положил в рюкзак лекарства и шприцы, приготовленные Дулмой, — тяжелее не будет.

А времени только девять часов. Вышел на улицу искать попутную машину. Во дворе играли ребятишки.

— Вы куда, дядя Дагва? Ваш Туна скоро приедет?

— Да вот прогуляться вышел. А Туна дней через десять вернется, — ответил я и направился к близлежащему скверу. Мимо сновали легковые машины и грузовики, а в сквере возились дети, играли в свои шумные игры. Их громкий смех сменялся горестным плачем. Хорошо, что под этим ясным, голубым небом им нечего бояться. Им ли не петь: «Пусть всегда будет солнце». И я, позабыв обо всем на свете, сел и долго смотрел на этих милых мальчишек.

МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

Наконец, опомнившись, я вскочил и зашагал к дому. Проглотив завтрак, дописал начатое вчера письмо и еще раз перечитал его.

«Друг мой Дулма! Моя милая мама, дорогие дети, родные и друзья. Тысячу раз прошу у вас прощения. Я бесконечно виноват перед вами. Простите мою жестокость. Кто бы первый ни обнаружил письмо, пусть постарается его спокойно дочитать до конца, а потом не торопится поднять всех на ноги и броситься на поиски. Прошу вас от всего сердца. Возьмите себя в руки и читайте спокойно.

Я ухожу, покидаю вас навсегда. Эта разлука произошла бы неизбежно — днем раньше, днем позже, не все ли равно.

Большое спасибо вам за любовь и заботу. Вы сделали все возможное для спасения моей жизни. Но больше я не могу вас обременять. Я твердо решил справиться со своим несчастьем сам. Но, может быть, узнав о моем намерении, вы помешали бы мне осуществить задуманное. И все же я с вами простился. И каждая минута прощания стоила мне очень дорого… Мужайтесь, будьте сдержанны и не падайте духом. Прощайте».

Я сложил письмо и засунул его в ту самую расчетную книжку, о которой сказал Дулме еще вчера вечером. Чтобы не хватились сразу, набросал и оставил на столе записку:

«Дулма! Уезжаю с Лувсаном, как и говорили вчера. Побуду несколько дней на свежем воздухе. До свиданья».

Я еще раз проверил свои пожитки и, будто вор, опасаясь нескромных взглядов прохожих и прихватив из сарая приготовленное оружие, выскочил на дорогу. Как на зло, ни одного такси не было. Еле дождался машины, чтобы исчезнуть и не попасться на глаза знакомым. Такси отпустил лишь у начала западного шоссе. Присел и стал ждать попутки. Это оказалось не так-то просто. Одни шли не в ту сторону, другие, не останавливаясь, проносились со свистом мимо.

Солнце начало клониться к горизонту. И пока я ждал, мысли мои сами собой вернулись к дому, к моему решению, хотя я уже зарекся возвращаться к этой теме.

«Ну куда, куда и за каким чертом ты собрался? — вновь затвердил мне тот самый внутренний голос. — Зачем нужно сбегать от забот и внимания близких и друзей? Что ты найдешь вдали от них? Возвращайся, пока не поздно. Разве это не счастье — закрыть глаза в кругу семьи, окруженным любовью и заботой близких. Это же законное желание человека. Нужно быть полным идиотом, чтобы самому себя загнать в ссылку».

«А так ли это, Дагва? — спрашивал кто-то другой. — Разве мужчина возвращается с полдороги, не достигнув цели? Где тут нарушение человеческих законов? Есть же в конце концов и закон, по которому человек должен бережно относиться к своему ближнему. Мало ты истязал жену и детей, родных и знакомых? Они же с ног сбились, изыскивая средства, чтобы хоть как-то тебе помочь. Так в чем же ты неправ, если решил не мучить их ожиданием своего неминуемого конца?! Так ли уж велика разница, покинешь ты их живым или мертвым?»

Трудно сказать, какой голос во мне одержал бы верх и до чего бы доспорились моя болезнь и мой разум, если бы рядом не остановилась машина.

Здоровяк шофер, с ног до головы выпачканный в солидоле, словно напоказ — с техникой, мол, работаю — стал добавлять масло в мотор.

— Куда едете? — спросил я.

— В Тунхэл. Жрет масло, как проклятая, не знаю, что и делать. Только добавил, так опять нет! — раздался его неожиданно высокий голос. Меня разобрал смех: медведь-медведем, а пищит.

— Мне туда и надо, захватите? — попросил я.

Водитель внимательно оглядел меня с ног до головы, будто заподозрил во мне преступника, и… согласился. Вечером мы передохнули и поужинали в Мандале, а ближе к полуночи добрались до Тунхэла. Я сошел у железнодорожной станции. Подождал проходящего поезда Улан-Батор — Сухэ-Батор, поднялся в тамбур и устроился там на площадке.

В тамбур выглянула проводница.

— Вы прошли бы в вагон. Здесь же неудобно, — мягко предложила она.

— Да мне сейчас выходить, — ответил я.

Приветливо улыбнувшись, проводница скрылась в служебном купе. А у меня перед глазами тут же появилась улыбка Дулмы. Но тут из служебного купе выплыла надменная девица, окинула меня холодным презрительным взглядом и, не успел я рот открыть, наговорила с три короба. И что я нарушаю железнодорожные правила, и что она сейчас позовет контролера и меня оштрафуют, и так далее, в том же духе, не давая мне и слова вымолвить.

На мое счастье, к нам подошла первая проводница, настроенная куда более миролюбиво.

— Что ты привязалась к человеку, ему же сейчас выходить, — напустилась она на сменщицу, защищая меня.

Девица гордо удалилась. Поезд остановился на полустанке Нарет-Зорлог, и я сошел. Моя защитница подала мне вещи, протянула на прощанье руку. В дверях вагона показалась надменная девица, но уже явно поостывшая.

— До свиданья, дяденька, не сердитесь, — улыбнулась вдруг она.

«Когда она не злится, у нее и лицо приятное, — подумал я. — Будь у меня время, непременно убедил бы ее, что злиться ей очень не идет». Но поезд уже отходил, набирал скорость, и мне показалось, что он увозит от меня и милые людские лица, и радостный смех, и мое счастье. Я смотрел вслед уходящему составу до тех пор, пока не исчезли в темноте красные огни последнего вагона. Постоял еще немного один-одинешенек в кромешной тьме и двинулся на шум реки Хары. Оказавшись на берегу, включил карманный фонарик — хотел отыскать брод. Но сильное течение реки подсказало, что если нет у меня желания расстаться с жизнью немедленно, то лучше подождать с переправой до рассвета.

Подложив под голову рюкзак, я улегся под кустом тальника. Надо мной в глубине неба перемигивались звезды, а в ровном шуме реки временами слышалась диковинная мелодия. Воздух был наполнен запахом свежей зелени, дышалось глубоко и легко. Полежав какое-то время и ощутив голод, я поел мяса, запил его холодной водой из Хары.

«Покурить бы теперь, да табак далеко спрятан», — посетовал я.

Итак, путешествие мое началось. Первый день прошел по плану. Действия мои подозрений ни у кого не вызвали. Дулма уже прочитала записку на столе и осталась спокойной. Шум поднимется дней через двадцать, а я уж к тому времени доберусь до дремучих лесов горы Нойон. Куда я подался — никто не знает и догадаться не может, так что подите меня поищите… Как только рассветет, переберусь через реку, войду в лес, поднимусь в горы, а там от одного хребта к другому пройду до вершины Нойон.

С этими мыслями я уснул. На рассвете меня разбудил гром. Почувствовав себя хорошо отдохнувшим, я снял обувь и смело двинулся через Хару. Тяжелый рюкзак мотал меня из стороны в сторону, как пьяного. Если бы кто-нибудь видел, как я переправлялся, спотыкаясь, скользя по камням и стуча зубами от холода, живот бы надорвал со смеху.

Собиралась гроза, и я прибавил шагу. Горы поднимались все круче, а рюкзак все сильнее давил на плечи. Теперь пот лил с меня градом. Если сейчас попасть под ливень, то обострение болезни не миновать.

Забравшись поглубже в лес, я все-таки успел до дождя соорудить из ветвей нечто вроде стенки и поставить маленькую палатку.

Ливень быстро прошел, небо прояснилось, и я продолжил свое путешествие.

Мое решение двигаться все время по горам оказалось серьезной ошибкой. Как я ни экономил, на седьмые сутки вода во фляге кончилась. Рот пересох. Я ослаб и чувствовал себя все хуже. А тут еще, неудачно пропетляв целый день, вышел чуть ли не на то же место, где ночевал вчера. Не в силах поднять рюкзак, тащил его волоком. Захваченные из дома хлеб и мясо давно уже кончились. Осталось пять банок консервов и немного борцоков.

Впрочем, дело даже не в скудных припасах — глаза на еду не смотрели. Хотел было через силу проглотить борцок и почувствовал вдруг — не могу. Жар поднялся, губы пересохли, все тело ломило, а голова раскалывалась от боли. Видно, все планы мои пойдут прахом. Как говорится: человек предполагает, а бог располагает. Не иначе, погибну от жажды и голода на гребне этих уединенных гор. Вот что значит бежать от дома и людей, самого себя гнать в ссылку. Кайся теперь, да уж поздно.

Я понял, что дальше ни пешком, ни ползком двигаться не смогу. Принял лекарство, пытаясь восстановить силы, успокоиться. Вытащил из рюкзака палатку, но поставить ее так и не смог. Лег навзничь, положив под правую руку ружье, а под левую нож и фонарик. Ветер раскачивал вершины деревьев, гнал по небу облака. На разные голоса щебетали птицы, выстукивал морзянку дятел.

От долгого лежания с глазами, устремленными в небо, закружилась голова, вслед за облаками поплыли деревья. Боль во всем теле стала так нестерпима, что я застонал.

«Ну что, Дагва! Достукался. Исполнились твои желания?! Так чего же ты теперь воешь? Хоть в крик кричи, да твоя Дулма за горами и долами, она не услышит», — донимал меня внутренний голос.

«Не ищу я ничьей жалости, — мысленно ответил я, — а застонал оттого, что сил уже нет сдерживаться».

Эх, сейчас бы хоть глоток — промочить горло, а там будь что будет. Измучился вконец. Видно, пришел мой час. Даже подняться не могу. Винтовка дулом к ногам лежит. Попробовал подтянуть — не осилил. Понял, что лежа мне ею не воспользоваться. Нащупал нож. Он не раз верно служил мне. Но страшно и омерзительно добивать им зверя, а тем более убить человека. Меня передернуло. Отшвырнул бы его от себя, да что с собой-то делать? Куда ударить, чтобы кончиться без мучений? В сердце?

А сердце постукивает, будто говорит: погоди, я хочу простучать все, что мне природой положено.

Тронул горло. А оно в ответ: я пересохло, мне все одно конец. Если есть за мной вина, так ничего не поделаешь. Но прежде смочи меня хоть одним глотком, а там поступай как знаешь.

Нет, никак не могу. Не осмеливаюсь. Время от времени приступ боли накатывается, проходит по всему телу.

«Самоубийство — чем оно от убийства отличается? Можешь ли ты, Дагва, быть столь мерзкой скотиной?» — заговорил теперь во мне голос здравомыслия.

Нож выпал из разжавшейся руки. Как не собрать всю волю, все силы в кулак, когда не смерти, но жизни жаждет каждая клетка тела?!

Пошарил вокруг, сорвал пучок травы, пожевал, надеясь, что сок ее смочит глотку, но влаги не было, а горечь лишь раздражала нёбо. Краем глаза увидел растение, похожее на бурьян. Покачиваясь по ветру, оно как бы дразнило меня: а ну-ка, поймай. Но пальцы не доставали до стебля, и я безуспешно пытался его ухватить. Наконец, на мое счастье, сильный порыв ветра пригнул стебель почти к самой земле, и я поймал его двумя пальцами. Сделать это оказалось не легче, чем набросить аркан на шею необъезженного скакуна. Перебирая пальцами, я наконец ухватился за стебель. Бурьян дергался и извивался в руке, как лама в пантомиме цам, — и корень у него был крепкий, и стебель неломкий, так что в борьбе с ним я окончательно изнемог.

Наконец мои бесчисленные попытки увенчались успехом и вырванный с корнем кустик был у меня в руке. Победить его оказалось труднее, чем, бывало, в юности усидеть на коне, держась только за его уши. Медленно, чтобы продлить удовольствие, я пожевал сначала листья, потом принялся за стебель. Горьковатый сок вызвал обильную слюну. Уверен, что ни одному ученому его открытие не принесло столько радости… Да, как дорога нам любая малость, если она досталась упорным трудом! Взять хоть этот бурьян… Даже его горький вкус мне нравился, и слюна от него выделялась обильная.

Я отвлекся и, видимо, от этого боль в теле поутихла. Но, как говорится, и любимое блюдо опротивеет, если есть без меры. Во рту стало так горько, что меня вырвало.

Стемнело, и зажглись звезды. Смолкли птичьи голоса, все чаще над головой проносились летучие мыши. То тут, то там ухали филины, потрескивали ветки. Страха я не испытывал, но лежать было неудобно. Подтянул-таки поближе ружье, фонарик и больше не двигался — слушал звуки ночного леса, глядел сквозь деревья на звезды.

Стало прохладно, а на меня, едва отступила сильная боль, напала зевота. Шумели, покачивались на ветру деревья…

Где же это я лежу? Чу, шаги!.. Опять потерял сознание и очутился в больнице? Вокруг меня толпятся люди. Прислушиваюсь. Топ-топ-топ… Нет, это не топот. Шаги легко прошелестели совсем рядом. Открыл глаза. Темень. Звезды. Ах да, я же один в лесу. Весь напрягся. Правой рукой нащупал затвор ружья. В левой — фонарик. Слышно, как колотится сердце.

Чую, что рядом хищник. Ясно, это не медведь, но в этих местах и волки, и рыси, и лисицы водятся. Надо держать ухо востро. Пока дышу, поживой зверю не стану. Сжав зубы, приподнял голову, зажег фонарик и вздрогнул: в нескольких шагах от меня широко разинутая пасть и оскаленные клыки!.. Нервно нажал на спусковой крючок, и тишину разорвал треск выстрела. Что говорить о зверье — я сам перепугался до смерти. Эхо выстрела, показалось, ломало стволы и рушило скалы.

Постепенно все стихло, и сердце забилось ровнее. Попробовал приподняться — и получилось. Посветил вокруг фонарем. Ничего. Вспомнив, что жевал перед этим горький стебель, опять пососал кусочек. Снова стал одолевать сон. Я был уверен, что напуганный выстрелом и резким запахом пороха зверь ни за что ко мне не приблизится, но на всякий случай снова зарядил ружье. После испытанного страха мной овладела полная расслабленность и так сильно захотелось спать, что глаза закрылись сами собой…

…За год лечения на какие только процедуры меня не гоняли! Облучали кварцем и прижигали спину, живот и ноги. А теперь, значит, решили поджарить и лицо?! Прижигают всего несколько минут, но мне кажется, что прошла вечность. Медсестра, видимо, отошла да с кем-то и заболталась. Я стал мотать головой, пытаясь спрятать лицо, но тщетно — припекать стало еще сильней. Изнемогая, я заревел: «Сестра!..» — и проснулся. В просвете между деревьями прямо надо мной стояло полуденное солнце.

Ну до чего же все-таки человек стыдлив и стеснителен! Придя в себя, я стал оглядываться, а не слышал ли кто, как среди леса я вдруг ни с того ни с сего кличу медсестру?

Приподнялся и сел. Подвигал пальцами, руками. Вроде здоровехонек. Нажал там, сям, пощупал. Побаливает в животе. Но голова свежая, ясная. Силы прибавилось. Встал, осмотрелся вокруг. Ночное происшествие вспомнил уже как сон, однако волки-то и вправду подходили ко мне.

Двое. Один сидел метрах в пяти от меня, в ногах. Густая трава там примята. Другой на таком же примерно расстоянии устроился с противоположной стороны. Ясно, сожрать готовились. Как только я осветил фонарем сидевшего в ногах волка, тот от неожиданности оскалился. А уж как из ружья бабахнул, так хищников словно ветром сдуло. Не будь мой сон настолько чутким, мной бы того — закусили бы. Судя по всему, эта пара выслеживает меня уже вторую ночь. И в предыдущую ночевку слышался шелест травы поблизости. Днем, видимо, держатся поодаль, но из виду не упускают.

Напасти теснят меня со всех сторон. Мало того, что несу в себе неизлечимую болезнь, что кончилась вода, что душа не на месте, так еще хищники того и гляди сожрут. Ну да теперь делать нечего, сам сюда стремился.

ХОТЬ ДЕНЬ, ДА МОЙ!

Мне рассказывали о ламе, что лет десять прожил в одиночестве в горах Сэрвэ. Разругался он в монастыре с наставниками и, опасаясь за свою жизнь, сбежал куда-то в глушь… Верно, вспомнил: добрался он до Гоби и поселился в пещере на летних пастбищах. И всего-то было у него кремневое ружьецо да немного пороха. А у меня немецкая винтовка, ящик патронов и множество всяких вещей, вплоть до иголки с ниткой. Лама жил в выжженном солнцем Гоби, а я нахожусь на щедром Хангае. Тут нет недостатка ни в воде, ни в топливе, да и охота богатая. Средств к существованию у меня куда больше! Вот только хворобу свою пересилить бы, не дать ей одолеть меня.

Стал я разглядывать траву, горечь которой выгнала вчера боль из моего тела. Похожа и на даурский мордовник, и на колокольчик с золотистым стеблем. Стал искать, не растет ли еще поблизости. Оказалось, этого «бурьяна» вокруг — целые заросли. Я успокоился, сорвал один кустик. Вчера, видимо, от бессилия я возился с ним так долго, а на самом деле вырвать его из земли очень легко.

Пока есть силы, решил, нужно добраться до воды. Она должна быть на вершине горы Нойон, на северном ее склоне. Однако путь туда неблизкий. Каменные осыпи придется переваливать и по скалам карабкаться. Я пожевал только что сорванный стебелек, съел борцок и снова начал зевать. Уснул крепко и проснулся только оттого, что ощутил на лице холодную влагу.

Солнце уже зашло. Я обнаружил, что долгое время проспал, притулившись к рюкзаку. Накрапывал дождь. Словами не передать охватившей меня радости. Я быстро расставил котелок, чашку, расстелил плащ — все, во что можно было собрать воду.

Дождь пошел во всю силу. Я ловил капли открытым ртом, подставлял под них ладони, слизывал воду с травы и наконец утолил свою жажду. А дождь все шел. Посуда наполнилась до краев. Лишнее я слил во флягу, вскипятил и попил чаю. Поел. Наверное, я здорово проголодался, потому что набросился на еду с жадностью, а чай мне показался вкуснейшим напитком на свете.

Но внутри у меня, где-то над желудком, все же побаливало — это пищевод. Я подбросил в огонь валежника, забрался в спальный мешок. Но сон не шел.

Сколько ученых мужей жизнь положили на то, чтобы найти средство лечения моей болезни, а отыскать не могут. Научились уже сердце и почки человеку пересаживать, совершают полеты в космос, изучают звезды, занимаются проблемами, казалось бы, непостижимыми для человеческого разума. Так неужели же секрет лечения подобного недуга сложнее всего? Или не обращают на это должного внимания? Быть не может! Спасение человеческой жизни всегда волновало науку. И не может быть, чтобы возбудитель болезни был неуязвим. Должна быть сила, побеждающая его. А интересно, привязывается эта дрянь только к человеку или и к животным тоже?

Вообще-то мне не приходилось слышать, чтобы у того или иного вида скота была обнаружена какая-либо опухоль. Значит, встречаются они только у человека. Видно, тут дело в пище или в одежде, которую мы, люди, надеваем на себя — черт его знает! Нет органов, которые бы не поражались раком: горло, легкие, печень, почки, желудок. У меня рак желудка и пищевода. Значит, перспектива такая: похудею до предела, стану живым скелетом и умру от голода. Я уже потерял не меньше двадцати килограммов, но до скелета мне пока далеко. Ну что ж, хоть день, да мой.

Случись вчерашний приступ дома, сколько беспокойства принес бы я семье! А теперь я совсем близок к цели. Вчера намеревался покончить с собой. Надо же, какую глупость чуть не совершил! Хорошо еще, что не хватило на нее ни сил, ни смелости.

Я живу. Я продолжаю жить. Костлявая рука смерти меня не осилила. Коварная, она всякий раз нападает, когда и без того трудно. Все равно, мол, погибаешь от жажды. Да еще зверей лютых, своих друзей, норовит на тебя натравить. Смерть, если ты живое существо, то существо без чести и совести. И повадка-то у тебя бессовестная — подтолкнуть падающего. «Нет, так легко я тебе не поддамся, не рассчитывай», — уверял я вслух в общем-то самого себя.

Под руку снова попал тот золотистый стебелек. Глядя на него, я припомнил старую публикацию в каком-то журнале о краснокожих, коренных жителях Америки — индейцах. Их воины когда-то носили при себе особым способом обработанные головы побежденных врагов; череп наполнялся вытяжками из многочисленных растений, сжимался до размеров кулака, усыхал, приобретал прочность камня, причем лицо сохраняло прижизненные черты. Подобная обработка была чрезвычайно трудоемкой. Известно, что индейцы великолепно разбираются в гомеопатии, знают целебные растения. Возможно, есть у них средство и для лечения опухолей. Во всяком случае, раком они не болеют… А вот еще были заметки американского медика, прожившего год среди индейцев. Изучая их траволечение, этот ученый в общих чертах выяснил компоненты, входящие в состав их рецептов. Договорился приехать еще раз, чтобы продолжить изучение, некоторые растения забрал с собой. В заметках говорилось что-то еще о его исследованиях этих растений в лабораторных условиях, но почему-то дело дальше не двинулось. То ли не смог он поехать снова, то ли индейцы так и не раскрыли ему тайны своего врачевания.

Кто поручится, что бесконечно разнообразная земная флора не имеет снадобья, способного противостоять этой болезни. Может, таким волшебным качеством обладают даже цветы и травы, что ежедневно стелются у нас под ногами? Знать бы только, каких цветов и листьев нужно насобирать, из чего настой или отвар приготовить… Я сорвал веточку моего золотистого бурьяна и отправил ее в рот. Вскоре меня снова одолел сон.

Проснулся около полудня. Небо прояснилось. До чего же чист и свеж лесной воздух после дождя, напоенный к тому же смолистым запахом хвои! Я пришел к выводу, что золотистый стебель обладает свойствами снотворного. Почувствовав себя намного бодрее, я решил продолжить путешествие.

За синим хребтом на горизонте вздымалась в небо скрытая дымкой гора Нойон. Я добрался до нее на двенадцатые сутки, поднялся на западную вершину. Сюда, видно, давно не ступала нога человека. Осел и почти рассыпался обон. Выцвели, оборвались разноцветные ленточки. Вершину сооружения придавило засохшее дерево.

Я разбил палатку на площадке перед обоном. Раньше здесь рассаживались ламы, читали молитвы, совершали жертвоприношения, затем сходились борцы. Вспомнив, что под скалой за обоном бьет ключ, я поспешил к нему, прихватив кружку и флягу. От сердца отлегло, когда увидел прозрачный, чистый ключ и понял, что жажда теперь не будет меня мучить. Выпил полную кружку. Приготовил суп из тушенки, поел. Почему-то вспотел. Оттого, видимо, что давно не ел мяса. Потом восстанавливал обон. Здесь, на этой вершине, я пробыл пять суток.

Гора Нойон — одна из самых высоких в стране. На вершине, куда я забрался, долго не проживешь. Она постоянно скрыта облаками. Сейчас полдень, а туман еще не рассеялся. Где-то поблизости должны быть пещеры. Где же они? О пещерах горы Нойон существует множество легенд. Но легенды легендами, а есть ли здесь пещеры на самом деле? Хоть бы одну найти. И Робинзон Крузо, заброшенный на необитаемый остров, да и тот лама, что скрывался в Гоби, спасая свою жизнь, прежде всего исследовали местность, искали крышу над головой. И я должен действовать так же. Взяв все самое необходимое, ружье, патроны и нож, я отправился на поиски. На южном склоне горы не было каменных осыпей, скалы поросли редким лесом.

Сначала я двинулся на запад от родника исследовать Борогинскую падь. Западная часть горы ничем не отличалась от южной. Спустился ниже. Склон зарос кустами черной смородины. И здесь давно не было людей, иначе они обязательно оставили бы следы — помяли, поломали бы ветки кустарника. Крупные черные ягоды так и просились в рот. Я не удержался, набрал целую кружку смородины. Да здесь не то что кружку, запросто можно было бы наполнить ведер десять. Много было и кислицы. Внезапно с высокого места я заметил в просвете между деревьями двух антилоп. О, человек — плотояднейший из хищников. Как только я увидел эту пару, во мне вспыхнуло неодолимое желание попробовать свежего мяса. Прячась за деревьями, подобрался ближе. Антилопы щипали траву, изредка прислушивались и прядали ушами. Бедняги, они не знали, что на них уже направлен холодный черный зрачок стального ствола. Я выстрелил. Одна антилопа упала, другая в несколько прыжков скрылась в чаще. Теплую еще печень убитого животного съел сырой. Остальное, смертельно усталый, еле дотащил до палатки: не хотелось бросать свой первый охотничий трофей на произвол судьбы.

Прошло несколько дней. Я чувствовал себя то хуже, то лучше… Домашние мои, скорее всего, уже обнаружили оставленное письмо. Что там сейчас поднялось?! Ищут — с ног сбились. С Дулмой, наверное, плохо. Мама человек сдержанный, но как она все это перенесет? Они же в отчаянии потеряли всякую надежду. Конечно, прошла неделя и что-либо предпринимать уже поздно. А мне надо подумать о себе. Прошлой ночью земля и деревья покрылись плотным инеем. Со дня на день сильно похолодает. Болезнь же моя, говорили, с приходом холодов обостряется. К тому же мясо скоро кончится. Теплой одежды у меня нет — думал ли я, что дотяну до холодов? А между тем с той поры, как ушел из дома, состояние мое если и хуже, то не на много. Уж месяц-то я еще протяну. Да и то сказать: не сидеть же мне в ожидании конца. Человек на жизнь уповает, а не на смерть. Но зимой и замерзнуть, и с голоду умереть можно. В холода животные спустятся с засыпанных снегом вершин. Да, подумать нужно обо многом.

В один из дней я поднялся на восточную вершину горы Нойон, откуда виден город Дзун-Хара. По дорогам на Хэлэхин-овор и Билуут-адаг мчались, поднимая пыль, машины. Начиналась жатва. На востоке, вдоль берега реки Хары проходит железная дорога. Видно, как движутся по ней поезда. Не так уж я далеко от людей. С востока порывом ветра донесло рокот трактора. В падях Баянголадагского и Мэхээртского перевалов косят сено. Куда ни глянешь, везде идет работа, подготовка к зиме. Даже пестрые бурундучки бегом тащат в норки зерно и ягоды, к зиме запасаются. «Все, кроме тебя, Дагва, деятельно стремятся к жизни». И я решительно поднялся, прервав размышления.

СМЕРТЬ ОПЯТЬ РЯДОМ

В горах Нойон и медведи, и рыси, и волки водятся. Углубись в лесную чащу — сплошь да рядом на хищника наткнешься. А вот оленя или антилопу встретить трудно. Оно и понятно, среди такой массы врагов уцелеть нелегко. У подножья горы водятся кабаны. Белок — видимо-невидимо. Есть лисы, корсаки, дикие кошки. Трое суток бродил я, не возвращаясь к палатке. Изголодался, устал. На обратном пути в теснине меж двух утесов наткнулся на пещеру. Небольшое углубление с широким входом. Приглядевшись, понял, что здесь бывали люди, жгли костер. Стены покрыты копотью. Однако следы давние. Воды поблизости нет. О том, чтобы приносить ее сюда из родника, нечего и думать. Скоро пойдет снег. До весны буду топить воду из снега, а там, если останусь жив, передвинусь с палаткой поближе к воде. Назавтра я перебрался в пещеру. Вход заделал буреломом и травой, из ивняка сделал дверь. Внутри соорудил деревянные нары, выстелил их толстым слоем мха. Сверху положил спальный мешок и лег опробовать свое ложе. Получилось удобно, кровать как кровать, даже с периной.

Голь на выдумки хитра: связал рукава у полиэтиленового плаща и принес воды. Хватит на целую неделю. И тут внезапно скрутил меня новый приступ. Болезнь словно подстерегала, когда я закончу свое благоустройство. Когда тебе хорошо, ни о чем и не помнишь, а тут, свалившись, я вспомнил, что уже давно не принимал никаких снадобий. Выпил. Пролежал ровно трое суток. Вот уж и сил не стало подняться. Сон не шел, а тело так и ломило. Долгая ноющая боль временами переходила в нестерпимо резкую, потом ненадолго отпускала… Видно, правду говорят, что больные, вроде меня, уходят из жизни в холодную пору года. Сейчас как раз время. Два месяца, как я покинул дом. Сейчас шум поутих, обо мне только дома и вспоминают. Дулма плачет, растравленная досужими слухами да выдумками.

Больно. Кажется, что угодно отдал бы, чтоб избавиться от этой муки. Допил лекарство и все отвары из трав, кроме бурьяновой настойки. Теперь выпил и ее. Через десять минут покрылся холодным потом, боль утихла, потянуло в сон. Проснулся только в полдень следующего дня.

Прислушался к себе — полегчало. Ну как не поверить, что бурьян-то волшебный. Последний месяц не пил я настойки из него — боялся, что привыкну и не смогу без нее засыпать. Сейчас решил пить, но только по вечерам.

Три вечера подряд засыпал как убитый, а на четвертый день поднялся — самочувствие нормальное. Зато снадобья осталось совсем мало, надо до снега еще насобирать.

Я собрал по пучку каждой травки, что мне встречалась, а их названия записал на бересте. Ну, не то чтобы названия — подлинных наименований я знал не более десятка. Нет, названия растениям я давал произвольно, по внешнему виду и цвету: ячий хвост, синий горошек и так далее. Природа удивительно богата. Я набрал около пятисот различных видов трав и цветов. Но золотистый бурьян как будто бы не рос на горе Нойон. Целая неделя прошла в безуспешных поисках. На восьмой день, потеряв терпение и надежду, я двинулся на то место ночевки, где чуть было не распростился с жизнью. Полдня искал и с трудом обнаружил на прежнем месте всего два кустика. Бережно выкопал их. Теперь можно было смелее смотреть в будущее.

Я вернулся к пещере и тотчас ощутил груз навалившихся новых забот. Натаскал к жилью хвороста и дров. А как прокормиться? Начало холодать, выпал первый снег. Уходя из дома с мыслью, что у меня больше шансов умереть, чем выжить, я совершил большую ошибку…

Спички кончались. Я попытался сделать огниво из напильника — не смог найти кремень. Попробую использовать белый кварц. Трут приготовил из высушенной гусиной лапчатки, щитовника и других растений. Покидая пещеру, засыпал угли золой, чтобы сохранить огонь. Трудно стало с одеждой. Настало время подумать и о запасах на зиму.

На самом гребне хребта стали появляться следы оленя и изюбра. Оставив хозяйство, я вышел на охоту. Животные бегут на восток от хребтов Боро и Бор. Видно, на западе охотников до черта. Вряд ли, конечно, кто-нибудь из них отважится преследовать оленя до самой вершины горы Нойон, но передвигаться я стал осторожней.

Однажды в теснине между двух склонов засек пасущееся стадо оленей. От дома близко, и я решил не упускать счастливой возможности, выбрал и свалил одного, потом другого. Больше сейчас не стоит. Как похолодает, завалю кабана-секача, и будет с меня. Осталось только настрелять волков и лис, нашить теплой одежды и пережить зиму…

На разделку и доставку к пещере двух оленьих туш ушло десять дней безостановочной работы. Чувствую себя неплохо, вес вроде бы не теряю, аппетит есть. Снова подался на охоту, чтоб запастись необходимым.

Как нарочно, волки исчезли. За неделю исходил ближайшие горы, а вернулся с одним волком и двумя лисами. Принялся выделывать шкуры. Робинзона Крузо я читал, о житии сэврэгинского ламы мне рассказывали, так что мало чего я не знал или не умел. Из оленьей шкуры я сшил сапоги не сапоги, бахилы не бахилы, но нечто такое, куда можно было засунуть ноги, чтобы не замерзли. Вернее даже сказать, не сшил, а пришнуровал части шкуры одну к другой. Зато из волчьей шкуры сшил такие чулки, что никто бы не отказался. Их я надевал вместе с обувью, у которой был лишь один-единственный недостаток. Сшитая из сырой оленьей шкуры и затем высохшая, она не позволяла садиться, если надеваешь ее стоя, и не давала встать, если обуваешься сидя. Из волчьей же шкуры смастерил душегрейку и надевал ее под плащ. Из лисьих вперемежку с волчьими кусков шкур соорудил шапку, которая могла служить и капюшоном. Вот только брюки никак не выходили. На все это шитво ушло больше месяца.

Стояла середина ноября. Я спустился к подножию горы, чтобы поохотиться на кабанов, запастись салом. Снега в лесу в иных местах намело по пояс. На голых плоских вершинах следов животных не было видно. А на свежем снегу темнели круглые ямки — следы рыси. Прошла недавно. Может забраться на дерево и прыгнуть сверху. Пошел осторожнее. Спустился еще ниже. Только вышел было на поляну, вижу — над узкой и неглубокой ложбинкой прыгает с одного края на другой небольшой волк. Я притаился и вскоре заметил на дне ложбины какого-то серого зверя, он лежал на спине, задрав кверху все четыре лапы. При каждом прыжке волка через ложбину этот зверь — я принял его за другого волка — сучил лапами, пытаясь дотянуться до брюха прыгуна. Видно, и волки порой играют, словно дворняги. «Но ты-то, серый разбойник, свое сейчас отыграешь», — подумал я и прицелился в того, что скакал над ложбиной. Опустил ствол и передвинулся на пару шагов, выбирая место, чтобы стрелять наверняка. Волк в это время бросился на лежащего в ложбине зверя. А через несколько мгновений, прекратив борьбу и вытянувшись во весь рост, он дергался в агонии. Оказавшись теперь над ним, все еще рвала ему брюхо рассвирепевшая рысь. Метким выстрелом я оборвал звериный рык, и в лесу стало по-прежнему тихо.

Так, совершенно неожиданно, одна пуля принесла мне двойную добычу — волка и рысь. День выдался удачный. Волк не побежал от рыси, — это я видел, — но вот кто на кого напал? Видно, кто опередил, тот и победил. Если бродить по лесам, и не такое увидишь.

Через несколько суток удалось подстрелить секача и, разделив на части, кое-как перетащить домой. Запасся и мясом, и салом. Соорудил таганок, он мне и очагом будет, и по вечерам вместо лампы послужит. На сале жарил оленину с диким луком, получалось — пальчики оближешь. Можно сказать, что это лучшее блюдо из всех, что я когда-либо готовил.

В зимние холода без нужды вылезать из тепла не станешь. Разве что понадобится подтащить дрова, набрать и растопить снег, погулять на свежем воздухе. Большую часть времени находишь себе дело на нарах. Да и бродить во время волчьих свадеб даже со скорострельной винтовкой небезопасно.

Лама, живший в горах Сэрвэ, ходил в одежде из шкур горного козла, а я, хозяин горы Нойон, стал носить волчью шкуру. Кое-как сшил себе и меховые штаны на казахский манер. Гляди-ка, заправским портным заделался.

Когда шить стало нечего, снова одолели мысли о доме, детях.

ДЛИННЫЕ ДНИ В БЕСКОНЕЧНЫХ ТРУДАХ

Метели и морозы крепко заперли меня в пещере. От безделья короткий зимний день тянется бесконечно. И рад бы чем-нибудь заняться, да нечем. Наточил перочинный нож, потом взялся за маленький походный топорик. Так навострил, что хоть волос им на лету рассекай.

Посуды у меня явно не хватало. Приготовишь пищу — а положить не во что. Ну так вот: чем без дела сидеть, лучше верблюдов пасти, и я принялся вырезать блюдо. Через пару дней обновил свое изделие — отведал на нем аппетитной оленины. Чем же теперь заняться?

Начал резать поделки из березы и корня караганы. Дошел до того, что лучины для разжигания огня выстругивал, как зубочистки. Самочувствие какое-то неопределенное: нельзя сказать, чтобы был здоров, но и хвори во мне вроде бы нет.

После очередного приступа несколько дней лежал в лежку. Если бы рядом был хоть кто-нибудь, головы бы поднять не смог. Ну, а в моем положении приходилось хоть ползком ползти, но разжечь огонь, согреть воды, попить… До последнего времени, преодолевая слабость, готовил мучную похлебку, так теперь и мука кончилась. Через несколько суток пришел в норму. Выполз наружу. Скоро наступит время охоты, а пока дичи мало, лишь изредка покажется одинокая рысь. Деревья покрыты шапками снега, заметно увеличился снежный покров на северном склоне.

За обоном множество скал, каменных осыпей, крутых утесов, глубоких оврагов. Лазать там опасно: можно свалиться, покалечиться. Однажды загнал туда рысь, а приблизиться не решился, пришлось вернуться. Но после таких походов улучшаются аппетит и сон. Вот так и проходит время.

Морозы ослабли. Зима подходит к концу. Еды остается все меньше. Захотелось супа из свежего мяса косули. Чтобы ее добыть, надо спуститься к подножию южного склона. Попробовал — снег не пускает. Возвращаясь, где-то на середине склона начал скользить. Глядь, из-под огромного, размером с юрту камня поднимается парок. Взобрался чуть выше и вижу в промоине величиной с тоно стоит мутноватая, с желтизной вода. На северном склоне этой горы источников много, но этот отличается от всех других родников. В воде — маленькие белые цветочки. Края промоины покрыты льдом. Как ни наклоняюсь, до воды не достать, того и гляди, соскользнешь вниз. Лег на живот с того краю, что пониже, — насилу дотянулся. Еле-еле достал. Вода не холодная. Зачерпнул кружкой — в воде суетятся бесчисленные большеглазые насекомые, похожие на головастиков. Интересная штука — каких только сюрпризов не преподносит природа! Мало того, что высоко в горах не замерзает в сильные морозы маленький родничок, так в нем еще и цветы живут, и насекомые обитают. Странное явление, ни за что не поверил бы, если не увидел бы собственными глазами. «А источник-то, видать, минеральный. Может, целебный даже», — предположил я и выпил кружку. Обычно зубы от холодной воды ломит, а тут ничего. И то ли пить мне хотелось, то ли вода показалась такой вкусной, только я одну за другой осушил три кружки.

Посидел на краю промоины, понаблюдал за живностью в воде. Насекомые в ней так и кишат. Занятно было бы посчитать, сколько их попало ко мне в желудок.

…И тут началось. Сначала я почувствовал резь в животе, потом его раздуло до невозможности, так что и сидеть стало трудно. Верно говорят: стоит собаке раз запнуться, еще семь раз споткнется. Так и ко мне теперь всякая зараза пристает. Мало своей прежней, так еще одну болячку приобрел. Состояние как при дизентерии, а до дому не так близко, да и там один синтомицин. Видать, вода в роднике заражена болезнетворными бактериями. Но с другой стороны, вода незамерзающего зимой родничка, в которой сохраняется жизнь, вряд ли может быть опасной для человека. Только полегчало мне в последние дни, так на́ тебе — снова здорово.

Но пока я шел домой, боль отпустила, рези кончились, живот опал. Даже синтомицин пить не стал.

Теперь я почувствовал, что проголодался. Оставленные перед уходом на огне свиная грудинка и оленина были готовы. Запах был до того соблазнительный, что я буквально набросился на еду и съел, пожалуй, больше, чем когда-либо. А утром встал опять голодный. Вот новость: с той поры, как напился воды из тепловатого родника, постоянно ощущаю голод и ем, словно прожорливый дракон.

И вправду, вода-то целебная. Я стал ходить к промоине каждый день и, уже не боясь последствий, всякий раз выпивал строго по три кружки. Скоро я стал заметно полнеть. На ремешке от часов пришлось проколоть еще одну дырку. Как-то поглядел на свое отражение в воде. Куда девалась моя бесцветно-унылая физиономия? На меня смотрело здоровое, кровь с молоком, загорелое лицо.

— Выздоравливаю, — не в силах сдержать радости, закричал я.

И сил у меня прибавилось. Я забыл про одышку, не испытывал приливов внезапной слабости.

Наступила весна. За два месяца ни одного приступа. Ясно, жизнь во мне победила. «Конечно, рассуждал я, помогла и вода из минерального источника, и отвар из множества разных трав. Но ведь все это — случайность, слепая удача. А будь у меня, скажем, злокачественная опухоль, так вышло бы по-другому… Ошибка в диагнозе — нереально. Прошлой весной, когда лежал в больнице, две девчонки-медсестры, устроившись на подоконнике за перегородкой, болтали о моем неоперабельном случае… Отлично помню! Но тогда почему стало лучше? Или рано я возрадовался? Ладно, поглядим. Зиму пережили, что-то нам принесет лето.

Разумеется, борясь за свою жизнь, никакого открытия я не совершил и говорить о какой-либо системе лечения, полезной для других, не приходится. Реально, однако, то, что в одном из тысяч собранных мною растений вероятно оказалось вещество, подавляющее возбудитель болезни. Взять хоть бурьян с золотистым стеблем. Отменное снотворное и болеутоляющее средство. А этот — шипотел, что ли? При лечении ран он незаменим, за полдня затягивает порез. Горошкоголовник — тот сон прочь гонит. Поить бы настоем из него студентов в предэкзаменационную горячку — то-то бы обрадовались! Это я на себе испытал. А что говорить о еще неизведанном?! А вода! У меня такое ощущение, что она вывела из тела мою хворобу начисто. В будущем, когда проведут исследования, люди к этому источнику валом повалят. Только вот место труднодоступное. На лошади добраться, и то не просто. Ну да кому нужно, тот ползком доберется. Да что это я? При нынешнем развитии техники сюда, если нужно будет, так и на вертолетах полетят. Да, а меня консультантом пригласят…» Так я рассуждал, бодро шагая к своей пещере.

Как говорится, всему свое время. Днем и ночью таял лед, оседал снег, просыпалась природа и жизнь.

ИСПЫТАНИЕ САМОГО СЕБЯ И ПОИСКИ НЕИЗВЕСТНО ЧЕГО

Ни рыба ни мясо — ни здоров, ни болен. Решил разобраться наконец, выздоровел или нет: прекратил пить и отвары из трав и минералку. Горы окончательно освободились от снега, подсохла грязь. Пошел собирать черемшу к подножию северного склона. У нас, к сожалению, не научились употреблять эту зелень. Ни в городе, ни в худоне в конце весны лука и чеснока не сыщешь. Черемша могла бы их заменить. В соленом виде она применима круглый год. Здесь, на горе, черемши этой видимо-невидимо. А лес какой богатый! Сосна, береза, кедр, осина, карагана, крушинник. Есть целые рощи корабельной сосны — высокие, прямые деревья. То-то богатство. К середине лета ягоды пошли — черемуха, кислица, земляника, смородина, а там и дикие сибирские яблоки. Водятся здесь медведь, волк, рысь, олень, лиса, корсак, дикий камышовый кот, кабарга, белка, множество самых различных птиц. Их я своими глазами видел. А я еще не ходил за обон, по западному склону не спускался.

Говорят, на горе Нойон издавна жили халхасские сайнэры. Но где именно? Вот и в моей пещере сохранились следы пребывания человека. Я стал делать вылазки за обон, иногда не успевал вернуться домой засветло и ночевал там, где меня заставала ночь. Изредка попадались тощие, облезлые волки. Время от времени удавалось подстрелить козулю. По правде говоря, на одну заряд тратить было жалко, а двух боялся не съесть, так чего ради животных истреблять понапрасну?

Уже месяц, как ни лекарств, ни настоев не пью. Никаких изменений самочувствия не замечаю. Беру с собой воды во фляге, немного мяса и отправляюсь бродить. Оставляю дом и на неделю, и на две. Ночую в маленькой походной палатке и, что ни день, на каждом шагу встречаю все новые богатства и красоту природы — прозрачные и звонкие ручьи, причудливые заросли, вдыхаю разлитый в воздухе тонкий аромат цветов, слышу переливы птичьих голосов, сквозь которые прорывается вдруг отчетливое кукование. «Счастье человека в общении с природой», — прекрасно сказано. Гора Нойон приветлива к незваному гостю. Поправился ты, Дагва, и смерть тебе больше не грозит. Но не стал ли ты как Гэсэр{26}, который забыл свой дом? Что ты ищешь в этих уединенных местах? Или надеешься, как герой из сказки, встретиться с феей и стать зятем хана духов? К сожалению, жизнь не похожа на сказку. Ты же знаешь, как «приятно» коротать одному в горах длинную зиму. Лето уже подходит к концу, осень, можно сказать, не за горами. Сегодня уже десятое августа. Два года назад, как раз в ночь на одиннадцатое, я потерял сознание во время тяжелого приступа. А в прошлом году, погоди-ка… да, двадцать седьмого июля ушел из дома. В начале августа почти умирал. Эх, не попадись мне тогда горький тот стебель, не было бы меня на свете. Да, не податься ли мне поближе к родным краям?

Солнце село на вершину горы. Отыскав место поровнее, я поставил палатку, вскипятил чай и пока сидел пил, к большому выступу в горе подлетела стайка голубей и тут же скрылась где-то внутри.

«Однако гнездо у них здесь», — шевельнулась у меня вялая мысль. Подошел и на высоте своего роста в сумерках с трудом разглядел что-то похожее на отверстие. Утром, когда стайка вылетела из гнезда, снова подошел посмотреть и отпрянул. Передо мной была бревенчатая дверь. Отверстие находилось за ее притолокой.

Жутко мне стало, и сердце сильно забилось. Показалось даже, что за дверью чудище какое-то прячется. Сорвал с плеча винтовку, зарядил и только тогда подавил страх. Сел, прислушался, поглядел по сторонам. Ни звука, только птицы поют. Снова крадучись приблизился к двери. Ну конечно, она закрывает вход в пещеру. По всему видно, человеческая рука не дотрагивалась до нее много лет. Дерево сгнило. Открыть или лучше не трогать? Заглянул в щель над притолокой, и в это время сзади надо мной что-то треснуло. Вздрогнув, дурным голосом заорал: «Стой!» Оглянулся и увидел, как с дерева рядом вспорхнул дятел. Все тело покрылось потом. Я, как Дон Кихот, сам себя извожу, стремясь к несбыточному. «Наверняка это логово халхасских сайнэров. Надо побыстрее убираться отсюда», — думал я, отходя к палатке.

Посидел, попил холодного чаю. Трава и камни у пещеры внушили мне мысль, что нога человека не ступала сюда лет двадцать, а то и побольше. Перед самой дверью пробилась из земли сосенка и уже поднялась выше моего роста. Что же там внутри? Не покоятся ли там останки какого-нибудь сайнэра? Вообще-то дверь открывается наружу, но, прижатая молодой сосной, может и не поддаться. Пока я оглядывал вход и прикидывал, на что решиться, наступил вечер. На закате прилетели те же голуби, а утром улетели опять.

Три дня я наблюдал за дверью, но, кроме голубей, так ничего и не заметил. Окончательно собрался было проникнуть внутрь пещеры, как вдруг мне пришло в голову, что эта дверь — специально устроенный ложный вход. Им не пользуются. И деревце растет здесь не просто так, а чтобы дверь загораживать. Настоящий же вход в пещеру, видно, в другой стороне. «Да, вот это верней будет… Не иначе, так», — осенило меня, и я не стал открывать дверь.

ПИСЬМО ДАМЫ БЕСЦЕРЕМОННОГО

Возможно, вскоре я вернусь домой. Нечего шляться по горам и лодырничать, если все у меня в порядке. Надо успокоить бедную Дулму, своих детишек, надо приносить какую-то пользу обществу, людям. Но нельзя же вот так взять и уйти от этого загадочного места, не выяснив, что там, за дверью. И я отправился отыскивать другой вход в пещеру.

То и дело мне преграждали путь скалы и кручи, непролазные заросли, осыпи, снег, не тающий даже летом. Взглянешь вверх — вершины утеса не видно. Того и гляди, на голову обрушатся огромные валуны. Спеша проскочить под такими глыбами, я ломился через тальник, обдирал в кровь лицо и руки.

За два дня моя одежда превратилась в лохмотья, но кручу я обошел со всех сторон. Однако другого входа в пещеру не обнаружил и вернулся на старое место.

Дверь тихонько приоткрыл тонкой жердью. За нею сумрак. Вошел, держа в одной руке ружье, в другой — фонарик. Хоть я и понимал, что ничто не угрожает мне в этом закрытом со всех сторон месте, но все-таки было не по себе. Громко щелкнула кнопка фонарика. Я сделал несколько шагов и осмотрелся. Пещера была большая, с высокими сводами, земля под ногами усыпана песком и мелкими камешками. В стороне высилась огромная, чуть ли не с юрту-четырехстенку, сине-серая гора голубиного помета. Ценнейшее сырье для производства красителей кож. Еще несколько шагов — и фонарик высветил вдруг бревенчатую стену. Я оторопел и замер на месте. Гулко билось в груди сердце. Крадучись, подошел ближе. Прислонившись к своду пещеры, стояла избушка. Бревна почернели от старости, но не заметно, чтобы они были трухлявыми. Маленькая дверь без замка и щеколды. Крыша плоская, как у телятника. Понятно, своды пещеры защищали избушку от солнца, ветра и непогоды, вот и не было необходимости строить наклонную крышу. Да, по сравнению с моим зимним пристанищем, эта пещера — настоящий дворец. Она и просторнее, и выше, и суше. А зачем же в ней еще и домик поставили? Да как поставили — на специальных гранитных тумбах! Видно, холодно здесь зимой. Легко ли отопить такую пещеру, если местами высота свода метров восемь, не меньше.

Рассказывали, что вьетнамцы во время американской агрессии укрывали свои работающие заводы в огромных пещерах. Верно, в такой вот пещере можно разместить целое производство. Горы от любой опасности защитят, если сами уцелеют…

Я открыл дверь и осветил внутренность избушки. Не обнаружив там скелета, вошел внутрь. Первым, что бросилось мне в глаза, был стол. На нем наполовину сгоревшая свеча, которую я тут же зажег. В ее свете разглядел у стены два грубо сколоченных сундука. На одном — здоровенный бурхан, перед ним большая серебряная чашка с золотым ободком, а рядом фигурка коня работы искусного резчика. На другом ящик, вроде патефона. Верно, патефон и есть. Напротив вдоль стены низкая лежанка, деревянная кровать со спинкой, печь. Еще у одной стены — медная фляга, посуда с серебряными ободками, в углу у двери маленькая железная печка. Бревенчатый пол почти полностью скрыт стегаными тюфяками. Современной посуды не видно, все вещи старой ручной работы. Когда-то здесь было очень нарядно. В головах кровати, на столике — серебряная чашка даригангской{27} выделки. Под ней пожелтевший листок бумаги. Взял в руки чашку, вгляделся в выцветшие старомонгольские буквы и, пододвинув поближе свечу, прочитал:

«Ты, сын храбреца, вошедший в мой дом! Будь здесь хозяином, наследуй мое имущество. Для этого зажги перед моим бурханом лампаду и прочти «Ом мани падме хум»{28}.

Дама».

Вот оно что! Я набрел на бывшее жилище самого Дамы Бесцеремонного. В прошлые годы по всей Халхе, особенно на территории Баатар-бэйлийского хошуна, ходило множество рассказов и легенд о Даме. Его имя внушало всем трепет. Ребятишек, помню, не злым драконом, а Дамой Бесцеремонным пугали.

Впервые услыхали о нем в конце правления маньчжурской династии{29}, в период автономии{30} его имя гремело повсеместно, а погиб он в конце тридцатых годов, до самой смерти так и не угомонился.

Старики говорили, что сайнэр Дама был верным послушником и учеником халхасских сайнэров. Вместе с Лихим Шаравом да с послушником Ховдын Бором он грабил только князей и богачей. А у простых аратов никогда не взял даже ягненка. Боялись, говорят, Даму, но и уважали. За время существования трех режимов{31} хватали его раз десять, не меньше, но ни одна тюрьма не могла удержать его. Ходили упорные слухи о том, что Дама укрывается в горах Нойон, люди не раз отправлялись на поиски, но так и не нашли знаменитого сайнэра. Пожалуй, иголку в стогу сена отыскать было бы легче… Случалось, украдут воришки у соседей рваную упряжь, а норовят на Даму свалить: все он, мол, разбойник. Как говорится, сами съели, а волк виноват. Дама между тем среди белого дня открыто и беззастенчиво грабил богатые китайские фирмы, обосновавшиеся в Баатар-бэйлийском хошуне. Он умудрялся даже заранее оповещать, что возьмет у богача или князя то-то и то-то. И что вы думаете? Приезжал и забирал. За это и получил кличку — Бесцеремонный.

Помню, один старик, когда я был еще совсем маленьким, рассказывал, что слыл Дама весельчаком и гулякой, очень любил празднества, сам хорошо пел и играл в хуа{32}. С годами, видно, его страсть к спиртному возросла, а сил поубавилось, стал он быстро пьянеть.

И вот однажды зимним вечером в начале тысяча девятьсот тридцать седьмого года приехал Дама к китайским торговцам из Хох-билута. Может, эту самую записку написал да и отправился. Отсюда до Хох-билута всего ничего. Спустишься по западному гребню — считай, что добрался. Торговцы встретили его едой да выпивкой… Шумели тогда, что вдесятером навалились они на Даму и раздробили ему череп. Надеялись: кто, дескать, спросит с них за смерть какого-то разбойника? Но наши власти этого дела так не оставили и наказали преступников за убийство сайнэра. «Однако мог ли Дама предвидеть свою смерть?» — спросил я себя со вздохом. — Сайнэры увлекались гаданием, предсказывали будущее, но знать его наверняка, конечно, не могли. Остается предположить, что перед каждой отлучкой из дома он оставлял подобные записки.

Последнюю просьбу человека нельзя не выполнить. «Верующий я или нет — это не важно», — подумал я и прочел молитву. Между тем уже смеркалось и хотелось есть. Я вернулся в свою палатку и лег спать. На следующий день, прихватив с собой еды, снова отправился к пещере и внимательно исследовал жилье Дамы. Все вещи отличались редким изяществом и представляли собой значительную ценность. В большой вазе я обнаружил какой-то жир, в стеклянной плошке — масло. Вспомнил записку Дамы и приспособил под лампаду серебряную чашу. В избушке стало светлее. Найдя в замшевом мешке соль и толстую плитку чая, чуть не пустился в пляс от радости. В одном из сундуков лежали узорчатые монгольские гутулы, шевровые сапоги, валенки, плащ из плотной ткани, коверкотовые брюки, летний шлем, шапочка из соболя, летний халат, меховой дэл. Все наряды были образца тридцатых годов. Одни новые, другие поношенные, грязные. Переложены тонкими, с палец, корешками. Под одеждой я нашел украшения из серебра и золота, кораллы, жемчуг, деньги. Как он собирался использовать их, для чего копил? Мне пришло в голову, что я должен составить опись этого богатства. И вот какой у меня получился список:

«Серебряные ёмбу — двенадцать штук. Женские головные украшения — три. Золотых браслетов — два. Золотых колец — восемь. Золотых сережек — шесть пар. Первые монгольские серебряные монеты (достоинством в один тугрик) — сто двадцать две. Серебряные монеты — таягт — пятьсот штук. Серебряные монеты толгойт — восемьсот штук. Серебряных браслетов — семь. Чистого золота — один слиток размером с игральную кость. Нож и огниво в серебряном футляре. Серебряная шпилька для чистки курительной трубки. Серебряная тарелка — одна. Серебряное блюдо — одно. Серебряный чайничек — один. Трубки с мундштуком из натурального камня длиною в пядь — две штуки. Трубки с аналогичными мундштуками длиною в малую пядь — пять штук. Табакерки нефритовые с золотой коронкой и головкой из коралла — две. Прочие табакерки с головками из коралла — пять штук. Крупный жемчуг поштучно — тридцать восемь. Мелкий жемчуг в связках — десять. Украшения из неизвестного камня зеленого и красного оттенка — одиннадцать. Первые монгольские банкноты — тысяча четыреста тугриков. Русские царские банкноты в рублях — три тысячи. Одна трубка с мундштуком из камня зеленого цвета взята во временное пользование».

Поставив внизу списка свою подпись, я сложил вещи в сундук. Потом сварил крепкого чаю с солью, напился. После этого вскрыл мешок с русской крупчаткой. В муке обнаружил такие же корешки и — ни малейших признаков порчи. Замесил, приготовил — вполне съедобно. После еды закурил. Неожиданно закружилась голова. Прилег на ложе Дамы-гуая, и тут меня разобрал смех: «Однако удачлив же ты, Дагва: ловко пристроился на все готовенькое да еще и клад нашел, совсем как Дантес на острове Монте-Кристо».

Вытащил на свежий воздух одежду Дамы, вытряс, выбил, привел в порядок. Тщательно осмотрел пещеру. Коновязь, деревянное водопойное корыто, рядом мешок с овсом. Правда, сам овес давно потравили мыши.

Чем дальше, тем пещера становилась все уже, своды — все ниже. В том месте, где уже невозможно было идти в полный рост, протекал узенький ручеек. Ну что ж, теперь поползем!.. Продвинулся еще метров на десять, дальше и ползком не протиснуться. Будем считать, что осмотр провел. Стены очень интересные: в некоторых местах они покрыты льдом, в других гранит, кое-где мрамор, известняк. Через щели в потолке пробивается свет.

Видимо, Дама жил здесь от времени до времени, по большей частью зимой. Нары сделал теплые, на китайский манер. Трудолюбивый был человек. Это видно хотя бы по аккуратно сложенной поленнице дров.

Патефон — китайского производства, а пластинок, увы, только две: на одной ноет Домонг Томор, на другой Тудэв играет на хуре. Ставлю и слушаю их без конца. А еще не устаю дивиться тому, что вещи и продовольствие запасливого хозяина оказались неподвластны времени. Рассудил, что вся закавыка тут в корешках, принялся хорошенько их рассматривать. Вроде бы это монгольский астрагал. Вспомнил, что в прежние времена многие китайцы занимались сбором корней астрагала. Их так и называли — астрагальщики. В поисках этого корня они, словно кабаны, перепахивали всю землю. И видно, недаром, знали цену этому растению. Неужели оно убивает болезнетворных микробов?

…Я встречал в уединении третью осень. Целый год прожил без забот в жилище сайнэра Дамы, про болезнь и думать забыл, выздоровел, видно, окончательно. За полтора года не было ни одного приступа. Аппетит и сон — хорошие. Никаких отклонений от нормы в своем организме не наблюдаю и все чаще думаю о возвращении к людям.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, — за два года пребывания на горе Нойон я столько повидал интересного, сколько за всю жизнь не увидишь. Один только пещерный дворец Дамы-гуая чего стоит!

Я решил оставить в нем все как было, только захватил с собой список вещей, что хранились в сундуке. А то приведешь народ сдавать находку, а в пещере уже кто-то побывал и чужое добро прибрал к рукам.

Еще неделю побродил я в окрестностях, но больше ничего стоящего внимания не обнаружил. Вернулся, когда кончилось и продовольствие, и табак со спичками. «Отдохну теперь несколько суток, сменю одежду, разберу и систематизирую собранные растения да и двину вниз», — размышлял я, подходя к пещере. И тут вскрикнул от испуга: вход в пещеру загораживала огромная каменная глыба. Подмытая недавним ливнем, она скатилась с утеса. Я каждый раз испуганно поглядывал на этот обломок скалы величиной с юрту, и вот теперь, подмяв под себя кусты и деревья, он намертво запечатал вход в пещеру. Сейчас туда не то что я, но и голуби не могли бы проникнуть. Итак, все мои вещи, патроны, инструменты навсегда погребены. Ну да ничего, голь на выдумки хитра. Какая удача, что я в это время отсутствовал. Будь я в пещере, стала бы она моей каменной гробницей… Теперь оставшиеся два патрона и несколько спичек нужно было хранить как зеницу ока. Я лишился всего, что имел. Руки опускались — до того было жаль плодов своего труда, погребенных теперь в пещере.

ЧЕЛОВЕК В ОПАСНОСТИ

Наступила осень, и все вокруг переменилось, одевшись в палево-золотистый наряд. В этом году мало уродилось орехов и ягод и медведям приходилось довольствоваться муравьиными яйцами. Наевшись их, медведи пьянели от муравьиного спирта и становились опасны. Наткнувшись на разоренный косолапым муравейник, я побоялся встретить шатуна и не решился спать на открытом месте. Трое суток добирался я до старой моей пещеры. По дороге несколько раз встречал одуревших от муравейного спирта медведей: из пасти течет слюна, шерсть дыбом встала, как у бешеных. На кусты и деревца, попавшиеся на пути такого зверя, страшно смотреть. Придя в пещеру, я сразу же ее обыскал в надежде, не оставил ли я здесь чего-нибудь ценного. Но, увы, я все перетащил в свое новое жилье.

Травы Хангая, как, впрочем, и всюду, по заказу не растут. Нынче они не были такими высокими и густыми, как в прошлом и позапрошлом годах. Из множества различных цветов, что окружали меня прежде, этой осенью не было видно ни одного. Вот и золотистый стебель ни разу не попался. Если бы привезти это растение ученым, они выяснили бы тайну его волшебства… Последними словами ругал себя за то, что сделал настойку, не оставив ни единого стебелька, а теперь эта настойка для меня недосягаема. Этой осенью густо и вольно росла лишь трава, которую я назвал шипотелом.

Пора было идти. Грустно оставлять пещеру, служившую мне убежищем в течение долгого года. Я привел в порядок кровать из жердей, скамейки, вычистил деревянную ступку и блюдо, что смастерил собственными руками, вымел мусор из пещеры. Закрыл дверь и привалил ее хворостом. Это жилье защищало меня, обессиленного тяжелой болезнью, от солнца, дождей и ветра, жестоких холодов и диких хищников. В пещере я выделывал шкуры и кожи, шил одежду, строгал, резал по дереву. Вот почему мне так трудно было теперь покинуть ее. Я сел на скамейку у входа, закурил. Обязательно приеду сюда с Дулмой и детьми на будущий год. Покажу им всю красоту здешних мест. Отдохнем, пособираем ягоды, орехи. Дулма очень любит горы и лес. Ей хорошо было бы и отдохнуть, и развлечься… А дорогу к своей пещере я всегда найду. Однако на всякий случай оторвал полоску от красной рубахи и повязал на дерево для приметы. Уходя, все оглядывался на груду хвороста, пока она не скрылась из виду. Неторопливо спустился по северному склону восточной вершины, подошел к минеральному источнику. Ничего здесь вроде бы не изменилось. Я, как обычно, выпил одну кружку, вторую, третью и вдруг как подскачу. Вижу, по краям промоины ползают змеи. А я их боюсь панически, ну и дал деру оттуда. Отошел подальше и только тогда остановился на ночлег. Целую неделю я прожил в этом месте и несмотря ни на что каждый день ходил пить минеральную воду. Зачерпывал ее кружкой, привязанной на длинную палку. Но верно говорят: кто боится, того и бьют. Однажды вместе с водой в кружку попала змейка, и я решил — все, хватит пить из источника, и двинулся в путь. В жаркий полдень сделал привал на лесной полянке. Только открыл флягу, как вдруг из рощи раздался дикий вопль человека. Я выронил флягу, схватил ружье и кинулся на крик. Моим глазам предстала страшная картина: огромный бурый медведь подмял под себя человека — одни только ноги в гутулах видны. Что делать? С какой стороны лучше выстрелить, чтоб наверняка было? Если зверя не убить, а только ранить, он человека еще сильнее придавит. А тот пока, видно, жив. Я обежал рощу кругом и встал к медведю лицом. Зверь не обращал на меня никакого внимания. Я приготовился и только он замер — выстрелил ему в ухо. Медведь дернулся, покатился по земле и затих. Стук моего сердца, казалось, был слышен далеко вокруг. Я снова зарядил ружье, держа его наизготове, но зверь был мертв. Я подошел поближе. Человек по-прежнему лежал без движения. Это оказался молодой парень, кожа на его голове была содрана от затылочной впадины до самого темени. Сломанное ружье отброшено в сторону. Очевидно, когда зверь навалился на охотника, тот успел выхватить охотничий нож и вонзить зверю под ребро, да, наверное, клинок не достал до сердца. Я нагнулся над несчастным парнем, он был весь залит медвежьей кровью, но сердце у него билось. Я обрадовался и стал делать ему искусственное дыхание. Охотник приоткрыл глаза.

— Не бойся, медведя я убил. Что, сильно болит? — только и успел я спросить, как бедняга опять потерял сознание. Я приволок рюкзак, разжал охотнику зубы и влил в рот холодного чая. Несчастный пришел в себя, гримаса боли исказила его лицо, и он потянулся рукой к зияющей на голове ране.

— Не трогай руками. Инфекцию занесешь. Сейчас я обработаю тебе рану и наложу на нее повязку.

— Болит, мочи нет…

— Ничего, немножко ободрал тебя медведь. Погоди, вещички развяжу и найду лекарство, — сказал я, а парень стиснул зубы, с трудом превозмогая боль. Я отыскал настой шипотела и стал мазать рану.

— Ой-ой-ой, жжет-то как, сил моих нет! — истошным голосом завопил охотник. — Йод, что ли?

— Ага, йод, не прижечь — заражение начнется, — ответил я, водворяя на место содранную кожу. Если приложу чуть не так, парню всю жизнь ходить со шрамом, — прикинул я, пытаясь действовать как можно аккуратнее.

Но как я ли старался, изодранной кожи на весь череп не хватило. Делать нечего, я разорвал шелковую рубашку Дамы на полосы и забинтовал голову раненого, который вопил, не переставая:

— Не могу, дяденька, лучше пристрелите. Все одно помру-у.

— Терпи, терпи, сейчас легче станет. Из-за пустяковой царапины помирать собрался? Стыдись! — бранил я его.

Потом расстелил одеяло, спальный мешок и уложил парня. Вспомнив про чудодейственный настой из золотистого стебля, напоил им парня. Тот мгновенно уснул со страдальческим выражением на лице. Я развел огонь, приготовил чай и еду, начал свежевать медвежью тушу. Больной проснулся на закате.

— Ну как, болит?

— Не очень. Здорово поспал.

— Пить будешь? А может, поешь?

— Пить хочется. Это что такое?

— Шкура того медведя, что вздумал поиграть с тобой.

— Это вы его убили?

На мои слова, что убили мы его вдвоем, парень, морщась, засмеялся. Какое счастье общаться с человеком после того, как ты в течение двух лет не видел человеческого лица, не слышал человеческого голоса. С тех пор, как июльской ночью позапрошлого года мне улыбнулась, стоя в дверях, бранчливая проводница: «До свиданья, дяденька, не сердись!..», я был лишен этой великой радости. Очень мне хотелось поговорить, посмеяться. Я развел костер, сел рядом с парнем и говорил, не мог наговориться. Он предполагал, видно, что я беглый заключенный, и явно побаивался меня. Поэтому я рассказал ему о своих злоключениях последних трех лет.

— Прошлым летом бродил я по северному склону западного пика и вдруг вижу… — И тут я замолк, в голову пришла мысль: «Человек передо мной незнакомый, почем я знаю, как он отреагирует, услышав о золоте, о драгоценностях. Не раз случалось, что золото лишало людей чести и совести, делало грабителями и убийцами. Поэтому лучше промолчу-ка я о жилище Дамы, а о его богатстве и тем более. Хотя даже если и рассказать, парень все равно не найдет. И все же не буду рисковать», — думал я. А собеседник мой, не дождавшись продолжения рассказа, нетерпеливо бросил:

— Так что же вы там увидели?

И я, ничем не выдав себя, рассказал ему о схватке рыси и волка, которую подсмотрел в конце первой зимы. И что же? Поразил я парня своим рассказом. Слово за слово, он рассказал, что зовут его Бадра, родом он из Хубсугульского аймака, а работает в городе Дзун-Хара. Семьей не обзавелся, увлекается охотой, любит бродить по лесам. Каждый год, взяв отпуск, приезжает сюда охотиться. Теперь вот десятые сутки, как из дома.

— Если бы вы, Дагва-гуай, — воскликнул он, — случайно не оказались в этом месте и не бросились бы мне на помощь, вряд ли бы я остался в живых. Я единственный сын у родителей. Спасибо вам огромное, мой старший брат. Вы мужественный, хладнокровный и благородный человек. Я буду вам отныне младшим братом. — При этих словах голос его дрогнул, а глаза увлажнились. Я и сам расчувствовался.

До чего же сложная штука — жизнь! Два года назад, пораженный тяжким недугом, я занес себя в списки смертников и в отчаянии собрался покончить счеты с жизнью. А теперь я не только здоров, но спас жизнь другому человеку и приобрел славного младшего брата. Верно говорят: «Жив будешь, так и из золотой чаши напьешься».

Несколько суток я ухаживал за Бадрой. Его рана не воспалилась и зажила быстро. Только в нескольких местах остались проплешины да на всю жизнь шрам на затылке и шее. Каждый день я смазывал рану настоем из шипотела, и через неделю можно было снять повязку.

— Я знал, что медведи нынче от муравьиного спирта дурные ходят, — объяснял мне Бадра, — и шел с оглядкой. Набрел на эту поляну, поставил ружье и только хотел оправиться, а зверюга прямо на меня и выскочил. Я к ружью, а он как навалится! Тут-то я и закричал. Подмял меня медведь, рванул когтями по затылку, голову так и обожгло. У меня дыхание перехватило, а медведь знай сдирает мне кожу вместе с волосами. Однако я исхитрился, нашарил нож и, улучив момент, когда мой истязатель чуть приподнялся, всадил ему нож под ложечку и тут потерял сознание.

Страшно было слушать Бадру. Действительно, мужество и находчивость не оставляли его до последнего мгновения. И нож его прошел совсем рядом с сердцем медведя. Парень — настоящий охотник.

— Бери свой охотничий трофей, пусть будет тебе память, — протянул я ему медвежью шкуру.

Бадра обрадовался.

— Собрался лютый зверь снять чужую шкуру, да потерял свою. Теперь красоваться ему на полу, — засмеялся он.

Спустившись с гор, мы с Бадрой в вечерние сумерки пришли в Дзун-Хару. Шум леса хорош, но разве его сравнить с шумом города, с людским гомоном! Мимо шли люди и не догадывались, что двое встречных мужчин сражались с неминуемой смертью и победили ее.

РАДОСТЬ БЕЗГРАНИЧНАЯ

«Какие новости привезет Бадра?» — неотступно терзал меня один и тот же вопрос. Для того, кто ждет, не то что целый день — минута и та тянется бесконечно. Кажется, нет его целую вечность, а посмотришь на часы — прошло всего несколько минут. Не остановились ли мои часы? Нет, идут. Выйти бы на улицу, как стемнеет. Но здесь слишком многие меня знают. Ненароком встретишь какого-нибудь знакомого. Как говориться: заимодавец на базаре, мститель на перевале. Пока не известно, как дома дела, мне такие встречи опасны. А… Махнул рукой и вышел на улицу. Держась переулков поглуше да побезлюдней, добрался до вокзала. До прихода поезда еще целых два часа. Посидел в привокзальном скверике. Комары заели. На платформе — встречающие, провожающие. Шум, дорожная суета. Насилу дождался пассажирского из Улан-Батора. Встретил вышедшего Бадру. Хочу и боюсь спросить: как там?!

— О-о, старший брат, — воскликнул Бадра, — все у нас хорошо. Придем домой — расскажу.

Я облегченно вздохнул, но мне, конечно, не терпелось узнать, здоровы ли все мои домашние, как и чем они живут. Вошли в дом — у Бадры счастливая улыбка с лица не сходит. Да, я знал, кого посылать, верил, что этот парень мое поручение выполнит, как надо. А Бадра уже открывал сумку и рассказывал:

— Беспокоиться не о чем, все у них в порядке, как мы и думали. Это вот старшая сестра, Дулма, значит, ваша прислала. Вместе выпьем, — выставил он бутылку арзы.

Узнаю Дулму — она гостя с пустыми руками не отпустит.

Мы выпили по стопке, и Бадра начал:

— Когда я пришел — ваши сидели за чаем. «Здесь живет Дагва-гуай?» — спрашиваю. Ну, все на меня уставились. А Дулма-гуай очень спокойно так отвечает: «Да, да, — говорит, — присаживайтесь сюда. Тимур, подай дяде стул». И так проницательно на меня смотрит. «Дагва-гуай дома? — спрашиваю. — Мне с ним повидаться хотелось». Дулма-гуай подает мне чай, еду и в ответ говорит: «Нет его. А вы сами-то откуда будете?»

Я было запнулся; а потом отвечаю: «Из Архангая». Посидели, помолчали. Потом спрашиваю: «Он, видно, нескоро придет? А у меня к нему дело». — «Боюсь, скоро не придет», — вздыхает Дулма-гуай. Я дал конфет Тимуру и Бате и говорю: «Тебя зовут Тимур, а тебя Бата, так ведь?» Ребятишки оба враз: «Да!» А Бата удивился: «Откуда ты знаешь, как меня зовут?» — «Взрослому человеку разве говорят «ты»? — вмешалась в мою беседу с ребятами Дулма-гуай. «Я, — говорю, — познакомился с Дагвой-гуаем, когда вы жили в Архангае. Ты, Бата, тогда еще под стол пешком ходил. Папа твой далеко ли отправился?» Бата в ответ: «Папа далеко-далеко уехал. Да, мам?»

Дулма-гуай, судя по всему, задумалась, что ответить. Наконец кивнула головой. «Да…» — «Я тогда у Дагвы-гуая занял немного денег и до сих пор вернуть не мог. Вот и пришел отдать». Пересчитал деньги и вручил Дулме-гуай.

«Это такие мелочи… Ну да раз уж вы сами принесли…» — и равнодушно сложила деньги. Тут пришел в гости, судя по всему, ваш близкий друг Очир с женой. Разговорчивый такой. «Привет, герои», — обратился он к ребятам и угостил их конфетами. Потом повернулся к Дулме-гуай: «Какие новости? Известия есть?» — «Никаких. Теперь уж, видно, все…» — заплакала Дулма-гуай. У меня на душе кошки заскребли, и я не выдержал: «Это, — говорю, — как посмотреть…»

Дулма-гуай на меня как глянет, будто насквозь взглядом пронзила. А я уставился в пол, только чтобы спрятаться от ее вопрошающих, молящих глаз. Очир с женой вскоре распрощались, дети отправились в кино, а Дулма-гуай хлопочет на кухне и все выспрашивает у меня: «Мне показалось, когда о муже речь зашла, что ты что-то знаешь о нем. Скажи откровенно, как старшей сестре». — «Да я так брякнул, чтобы вы не плакали. Подумал, известий никаких нет, значит…» — «Ничего это еще не значит. Бедный мой, где-то он сейчас мается? Устроил себе муку, чтобы нас не беспокоить. А нам его так не хватает! Надежда, что жив, совсем маленькая. Да, кроме меня, кажется, уж никто и не надеется», — вздохнула она. «Не надеются, а он вот войдет в дом живой и здоровый. Мертвым-то его никто не видел». — «В том-то и дело. Следов вот только никаких не оставил. Забрал свое охотничье снаряжение и ушел. Хангай велик — поди узнай, где он, в каких горах бродит. Может, ближе к родным местам держится. Не будь у меня на руках двоих детей, поехала бы в Булганский аймак, сама Обошла бы все горы да леса. Может, что и вызнала бы».

А у меня сердце сжалось, чуть я всю правду ей не выложил. «Не плачьте, — говорю, — сестра. Я вам помочь хочу. Конечно, он жив». А Дулма-гуай все смотрит на меня да так, знаете, жалобно. «Если Дагва-гуай объявится, вы как — не испугаетесь? Беды не будет?» — напрямую ее спрашиваю. Бедная женщина побледнела, потом покраснела, и слезы из глаз хлынули. Обняла меня и смотрит в лицо, не отрываясь. У меня тоже в глазах защипало. «Бедный мой, жив он? Скажи мне, что жив. Ну же!..»

Только я сказал, что вы, Дагва-гуай, живы и здоровы, Дулма-гуай от радости слов не могла найти, поцеловала меня. А я слезы ей вытирать стал, успокаивать. «Тогда, — говорю, — Дулма-гуай, собирайтесь, едем к нему». А она: «Что он? Как он?» — «Выздоровел совсем, — говорю, — как новенький стал. Растолстел. Так я возьму билеты на самолет и к восьми утра с машиной заеду за вами. Будьте готовы. В Архангай полетим».

Побоялся я сказать ей, что вы совсем рядом, в Дзун-Харе, она ведь непременно тут же подхватилась бы и со мной поехала. То-то переполоху вам было бы. Да, который же теперь час? Два часа ночи. Вот и отлично. Пора на вокзал. Скоро пассажирский подойдет, — закончил Бадра.

Я встал, вытирая глаза. Хорошо, легко дышалось в ночной прохладе. Сели в поезд. Надо же!.. Как старого знакомого приветливо встретила меня та самая сердитая девушка-проводница. Куда ни посмотришь, повсюду радостные лица, дружеские улыбки…

Грузовая машина остановилась против окна нашей кухни. Дулма стоит с Тимуром и Батой, смотрит на меня, смеется. Так я снова увидел ее прекрасную улыбку — вечный огонь моей жизни.

Перевод А. Кудряшова.

САНЖИЙН ПУРЭВ

Санжийн Пурэв — прозаик. Родился в 1941 году. Работал шахтером в городе Налайхе. Окончил торговый техникум, затем педагогический институт в Улан-Баторе. Литературным творчеством занимается с 1963 года. Вышли два сборника рассказов С. Пурэва, сборник повестей «Горное эхо» (1971), роман «Камень родной земли». За последние пять лет писатель опубликовал повести «Осень в горах» (1976, русский перевод — 1979), «Вера» (1977) «Мир идет за солнцем» (1978), «Не забуду соседку», «Миражи трех гор», (1980), рассказы «Забытая пора весны» (1978, русский перевод — 1979), «Синие горы счастья» (1978, русский перевод — 1979). В 1979 году окончил Высшие литературные курсы при Московском литературном институте имени А. М. Горького.

Публикуемая здесь повесть «Осень в горах» отмечена премией журнала «Цог» за 1976 год.

ОСЕНЬ В ГОРАХ

В горной теснине, густо поросшей лесом, резво бежит речка Хара, на берегу которой приютился крохотный железнодорожный разъезд, уртон. Лишь изредка наведывается сюда кто-нибудь из дорожного управления, других гостей не бывает. Пассажирский поезд стоит здесь всего две минуты.

Круглый год доносится до уртона только шум леса да воды, и кажется, что это оторванное от всего мира местечко не могут посетить земные человеческие страсти. Но все наоборот! В двух маленьких домиках, где бок о бок обитают четыре семьи железнодорожных рабочих, витают любовь и ревность, радость и горе.

Чем выше в горы, тем плотнее смыкаются березы, осины, пихты, а за восточным перевалом начинается непролазная Хэнтэйская тайга. День и ночь без устали поспешает к большой воде говорливая речка, и каждую осень украшают ее золотые крапинки опавших листьев.

В одном доме живут начальник уртона, Муна-гуай, с женой и соседи их — семья Дэмборэла, минувшей осенью перебравшаяся сюда из Хубсугула. В другом — живем мы с мужем. Соседей у нас до того дня, с которого начинается мой рассказ, не было. Прежние уехали на работу в Гоби.

Муна-гуай всю жизнь проработал на железной дороге и всякое повидал — жару и холод, беду и счастье. У него крупный, с горбинкой нос, над которым нависают густые, сросшиеся брови. Человек он стойкий и работящий. Единственный его сын Жаргал, жадный до наук парень, учится в городе в университете. Приезжает он к отцу и матери только летом и заодно приносит радость всем обитателям уртона. Получив весть о предстоящем приезде сына, Муна-гуай встает раньше жаворонков, а ложится, только когда по звездам уже угадывается полночь. Зато после прибытия сына спит Муна-гуай несколько дней кряду так, словно сын привез ему из столицы в подарок долгожданный, крепкий сон. Изредка проснется, чтобы чайку хлебнуть, и снова на боковую.

В этом заброшенном, тихом уголке самые молодые — это я и муж мой Цэнгэл. У нас с Жаргалом маленькая разница в возрасте, и мы как-то запросто перешли с ним на «ты», стали друзьями. Частенько проводил он в нашем доме целые дин. Приходили его старики, Дэмбэрэл с женой, все вместе усаживались мы за стол, и вот так, весело и быстро, пролетало лето. В последнее лето привез Жаргал гитару, и показалось нам, что в нашу глушь прикатил настоящий эстрадный ансамбль. Стоило парню длинными, тонкими пальцами тронуть струны и запеть молодым, сильным голосом, деревья и те как будто притихали, вслушиваясь, и даже небо становилось ласковее и нежнее.

Но ближе к осени, когда приходило время отъезда Жаргала, нам становилось грустно и тоскливо — не важно, какая на дворе погода — солнце ли светит, дождь ли поливает. Шум колес приближающегося поезда отдавался у нас в сердцах, Жаргал на прощанье махал рукой из окна вагона, и словно уезжали из нашего уртона все радости, оставляя нас осиротевшими среди бескрайней тайги. Поезда продолжали идти мимо нас, как прежде, но мы их не замечали — ждать все равно было некого. С рассветом выходили мы на свой участок: где подгнившую шпалу заменить, где полотно подправить.

Вот уже три года, как мы с Цэнгэлом живем здесь после окончания школы железнодорожных рабочих. Быстро они пролетели, но только порой спохватишься — неужто мы в этой глухомани так давно?

Весна в этом году выдалась поздняя, ненастная. Чуть не каждый день валил мокрый снег, нагружавший ветви деревьев, которые этой тяжести не выдерживали. Все наши тропинки в лесу были завалены сломанными ветками. Однако река, зимой до верховьев скованная льдом, теперь даже по ночам не замерзала. Случалось, слышали мы сороку из лесу, словно оповещавшую, что природа жива.

И вот как-то раз, когда в ожидании магазина на колесах мы с Цэнгэлом прикидывали на бумажке, что бы купить, к нам вдруг ввалился в сдвинутой на затылок шапке Муна-гуай. Пар поднимался у него над залысиной, брови встопорщились до самого края лба. Чуть не приплясывая от радости, он объявил:

— Ну, детки мои, готовьтесь новую семью встречать!

У нас рты от изумления раскрылись, так истосковались мы по новым людям. Цэнгэл даже карандаш выронил, но опомнился из нас двоих первым:

— Семья, говорите, приезжает? — и посмотрел на меня.

Муна-гуай провел рукой по лицу от самой залысины до подбородка, вытирая пот, и подтвердил:

— Точно, семья! И вроде ребеночек у них есть…

Эта новость так меня обрадовала, что я слова не могла сказать. Никто не догадывался о моих страданиях, о том, как я хотела стать матерью. Цэнгэл, в раздумье поглаживая плечи, предложил старику табурет:

— Присядьте, Муна-гуай.

Муна-гуай снова вытер пот со лба и весело продолжал:

— Только что начальник из города звонил, доволен, что новая семья приезжает.

— А вы не узнали, откуда они?

— Из Сайншанда перебираются. Люди совсем молодые. Начальник о них хорошо говорит, а ведь он просто так хвалить не станет — у него каждое слово береженое, на вес золота.

— Вот хорошо-то! Теперь мы с тобой… Да что мы — всем тут жить веселей будет. А то ведь порой тоска прямо заедает.

Цэнгэл задумался, наверно, о новой семье, потому что лоб наморщил и замолчал.

Разговор возобновился, но я уже не слушала, думала о чужом ребенке. Дорог он мне стал сразу, как будто я давным-давно его знаю. Почудилось, словно пухлые ручонки погладили меня по щеке, и больно сжалось от этого сердце. Маленький человек, которого я и увидеть-то еще не успела, завладел всеми моими мыслями. Опершись о спинку кровати, думала я о счастливой паре, которая с молодых лет обзавелась ребенком, узнала родительские радости.

— Они что, сегодня ночью приезжают? — хрипловатым голосом спросил Цэнгэл.

— Поутру. А часов в пять надо будет пути к шестичасовому проверить.

— Время-то какое нескладное выбрали. Снег не перестал?

— Нет, хлопьями валит.

— Значит, плохую погоду везут. Но что поделаешь, раз судьба с ненастьем дружит!

— И не говори. Верно, устали ребята с дороги-то. С самого Сайншанда ведь едут. Вон сколько до наших краев тряслись, да еще с малым чадом.

— Так они же поездом едут, не на верблюдах маются. Весело, надо думать, путешествуют, в тепле да уюте.

Муна-гуай ушел, обеими руками подхватив подол накинутой на плечи шубы. Я больше не могла сдерживаться и кинулась на шею Цэнгэлу, не скрывая своего счастья. По правде говоря, никогда прежде не проявляла я так открыто своих чувств к человеку, с которым были накрепко связаны и радости, и обиды моего сердца. «Жизнь сурова, а раз так, — думала я, — надо принимать ее такой и стараться быть сдержанной. В нашем маленьком поселенье, где шесть человек топчут один клочок земли, дышат одним воздухом, зачем показывать другим, что у тебя на душе?»

Цэнгэл пристально и даже с недоумением посмотрел на меня и наконец произнес:

— Что это с тобой? Как ребенок малый, ластишься.

Мне стало стыдно, даже щеки вспыхнули. Попыталась вспомнить, когда в последний раз в таком вот порыве дарила ему свою нежность и любовь, и не смогла. От равнодушия и холодного непонимания мужа радость моя сразу угасла, я вся как-то сжалась. Семейная жизнь наша показалась мне тусклой и однообразной. «Почему же не понимает он, что и у меня есть мечта?» — с горечью подумала я. Про себя я уже обвинила мужа в том, что нет у него отцовского чувства, что не интересуют его дети, что никого ему вообще по-настоящему не нужно. И сняла руки с его шеи. А Цэнгэл равнодушно взглянул на меня, потянулся всем телом и сказал:

— Спать пора, утром вставать рано.

Голос его показался мне таким далеким и невыразительным, словно шел не от него, а от холодных стен нашего домика.

— Не мешало бы протопить, люди в дом придут.

— Ничего, до утра тепла хватит.

— Стужа должна из их комнаты выйти. Ночью бы еще разок протопить.

— А дрова колотые есть?

— Есть… Ведь, говорят, ребенок у них, — сказала я почему-то с испугом.

— Ну и что?

— Ему холодно будет.

Я повязала платок, накинула шубу и подумала: «А ты спи себе».

Цэнгэл стал раздеваться.

— Разбери-ка сперва постель, а потом иди, — остановил он меня и опять потянулся, так что суставы хрустнули.

Не дело, когда жена забывает порядок и свои обязанности перед мужем. Есть люди, которые из мелкой ссоры раздувают большой скандал, и потом им только и остается, что разъехаться в разные стороны. Но Цэнгэл на меня пожаловаться не может. Да разве это труд — приготовить мужу обед да чашку чаю налить? Нет, долг каждой хорошей жены. Причина любой ссоры в доме — желание одного помыкать другим да пустое самолюбие. Моя мать прекрасно знала, что женщина должна в доме делать, и нас, дочерей, этой премудрости научила. Вот почему три года замужества прошли у меня спокойно и тихо. Если в семье любви не беречь, не уважать друг друга, мира не будет в доме.

Я разобрала постель. Цэнгэл уже из-под одеяла глухо так предостерег:

— Смотри осторожней с топором, палец не отхвати. Ночь все-таки.

Таинственным и красивым был заснеженный двор. Стоял туман, бесшумно валил густой снег, темные силуэты деревьев подступали вплотную. И вдруг я ощутила, как дорога мне наша бесхитростная жизнь в уртоне. От влажного снега пахло осенним айраком.

Когда я вернулась в дом, Цэнгэл спал так крепко, что бери его в охапку, тащи куда хочешь, и не проснется. Не знаю, чем объяснить, — то ли радостью от приезда новых людей, то ли грустью, что подступила к сердцу в эту весеннюю ночь, — но только захотелось мне подшутить над Цэнгэлом. Вот бы вытащить его на двор дрова поколоть. Нравится мне, как он тяжелым топором колет сучковатые чурки.

Я стащила с него одеяло. Цэнгэл сел на кровати, смуглый от загара, и начал растерянно хлопать глазами.

— Что такое? — спросил он сердито.

— Медведь там!

— Кто-кто? Утро, что ли, уже? Пять часов?

— Там, за деревом, медведь притаился.

Цэнгэл кулаком протер глаза и, вытаращив их, уставился на меня:

— Ружье доставай скорей! — а сам схватил шубу.

Я, делая вид, что ищу ружье, принялась распахивать шкафы, сундуки. Цэнгэл, с шумом наконец одевшись, накинулся на меня:

— Разве ружье в сундуке держат, дуреха? Вот оно!

Я бросилась к посудному шкафу, вытащила оттуда топор, которым мы рубили мясо, и протянула Цэнгэлу.

— На, держи!

— Я же говорю — ружье давай! — Цэнгэл оттолкнул меня, сорвал со стены ружье и выскочил на улицу.

Едва сдерживая смех, я крикнула ему вдогонку:

— А топор нужен?

— Нужен, тащи!

Я вышла во двор с топором в руках, Цэнгэл крался, как охотник, но снег под его сапогами предательски поскрипывал.

Дойдя до угла дома, он прошептал:

— Где медведь?

— Ты что, не видишь? Вон под тем высоким деревом сидит.

Цэнгэл пристально вглядывался в темноту.

— Темно тебе, что ли? Дай-ка мне ружье, я сама…

— Тише, не спугни. Сам все вижу.

Не успела я слова сказать, как грянул выстрел, раскатившийся эхом в тишине тайги. Снег с ветки упал мне за шиворот. От неожиданности я выронила топор. Цэнгэл ринулся к лесу. Я даже представить не могла, каким громким и грозным может быть выстрел в ночи. Эхо все еще катилось куда-то вдаль. В лесу треснул обломившийся сук. На двор выскочили перепуганные соседи. Муна-гуай с трясущейся челюстью только и сумел выговорить:

— Что такое, детки мои?

А Дэмбэрэл-гуай молча уставился на нас, не в силах вымолвить ни слова.

Из мрака появился запыхавшийся Цэнгэл и обругал меня:

— Не умеешь язык за зубами держать, вспугнула зверя своей болтовней.

Муна-гуай приблизился к Цэнгэлу с опаской, сторонясь ружья, и снова спросил:

— Что такое, сынок мой?

— Да медведь… Жаль, ушел, здоровый зверь.

— Прямо к дому подошел?

— Ну да, вон за тем деревом сидел. Поторопился я. Обрадовался, что добыча близко.

— А что, как зверю в когти угодил бы? Бесшабашный вы народ, молодежь, разве ночью так можно?

Я слушала этот разговор и казнилась — зачем подняла такой шум посреди ночи. Не думала я, что все так получится. Послышался стук тяжелого состава. Цэнгэл наконец заметил меня.

— А печку натопила?

Я подняла с земли топор и негромко ответила:

— Натопила. — Голос мой звучал испуганно и робко.

— Пойдем хоть поспим немного. Только сон разогнали зря.

Поскрипывая сапогами, Цэнгэл направился в дом. Я пошла было следом, но спохватилась:

— Ты ступай, а мне дров нужно еще наколоть. Нечего в печь класть.

Я и в самом деле хотела запасти дров для приезжих. Цэнгэл у меня в общем-то спокойный, не злюка, но поворчать любит.

— Надо было засветло этим заниматься, не ночью. Кто же в темноте дрова колет?

— А ты ружье ей оставь. Вдруг медведь из лесу вернется да и задерет твою жену, — сказал кто-то.

Цэнгэл выхватил у меня из рук топор и зашагал к поленнице. На это я и надеялась про себя. Смотреть, как он орудует здоровенным топором, всегда было приятно, у меня даже гордость за мужа появлялась. Звон топора улетел далеко в лес, от чурки в разные стороны отскакивали белевшие по срезу полешки. Мне вдруг почему-то стало страшно, — а что, как он ударит себя по пальцам? Хотя я знала о врожденной его сноровке в любой работе, но схватилась за топорище и сказала:

— Хватит, дров теперь достаточно.

Цэнгэл не отпускал топор — видно, никак не мог остыть, успокоиться. Потом резко отбросил его и размашисто двинулся к дому. Я пошла за ним, жалея, что так взбудоражила своей прихотью мирно спавшего человека. Чего я добилась, заставив мужа колоть ночью дрова? Глупость какая-то; ничего от нее, кроме терзаний.

Дома Цэнгэл быстро разделся и опять с головой нырнул под одеяло. В нашей с ним жизни почти не было ссор, но мне почему-то всегда казалось, будто между нами преграда какая-то, а какая — не знаю. Цэнгэл, отвернувшись от меня, захрапел. А я, прижавшись к его спине, продолжала думать.

Любви и нежности хватило только на первый год нашего брака, а потом как-то незаметно случилось, что дела и заботы все вытеснили и потекли серые однообразные будни. Нужды у нас ни в еде, ни в одежде никогда не было. Не ругались мы особенно, не питали друг к другу ни ревности, ни зависти, но только жизнь последние два года стала тоскливой. Я поднялась, прошла в соседнюю комнату, подбросила в печь дров, а когда опять легла, Цэнгэл сонным голосом пробурчал:

— И куда ты все бегаешь? Чай, что ли, по ночам пьешь? Смотри, руки и ноги как ледышки.

Раньше, бывало, он меня среди ночи и поцелует, и приласкает, а теперь только ворчит. Я уже думать начала: может, я виновата, что загрустил со мной муж, такой нежный когда-то? Расчувствовавшись, я погладила его широкую грудь. Конечно, мучилась я очень оттого, что не сумела до сих пор родить ему ребенка, не смогла украсить его жизнь этим счастьем. О моей печали Цэнгэл и не догадывался. Все старания употребила я, чтобы муж был сыт, ухожен да домом доволен. Решила: пусть, мол, по его, мужниному, виду люди о нашей жизни судят. Может, эта забота — ведь огонь в очаге поддерживать для кого-то надо — и держит меня около него? Бывает, что люди и без любви хорошо живут, постараться только надо. Может, в этом старанье и состоит счастье жизни?

Предрассветная тьма, запутавшись в ветвях деревьев, стала такой плотной, что в двух шагах ничего не было видно. И тут из-за отрога донесся гудок. Поезд, из окон которого бил яркий свет, сбавил ход и остановился на нашем разъезде.

Мы встретили приезжих, помогли перетаскать им вещи и устроиться. Мальчик, которого я, ни разу не видев, уже полюбила, и вправду оказался забавным малышом, нельзя было не почувствовать к нему нежности. Стесняясь незнакомых людей, он хватался за юбку матери, путаясь у нее под ногами. Между пухлыми, румяными его щечками пуговкой торчал крохотный, забавный носик. Глаза, волосы — все в нем было таким милым, трогательным, что расположило меня к малышу бесповоротно. Мальчик вышел в мать, спокойную, красивую женщину, лицо которой временами озаряла добрая улыбка. У матери была привычка приглаживать руками свои черные густые волосы, при этом брови у нее как-то чудно двигались. Муна-гуай не отходил от мальчика и все допытывался:

— А ты знаешь, что я тебе дедушка?

Мальчик смотрел на старика черными глазенками и в смущении отворачивался. Я сразу принялась помогать по кухне. Пока мы с Содгэрэл, так звали новую соседку, готовили завтрак, заваривали чай, пока Цэнгэл и отец мальчика таскали в дом столы и стулья, совсем рассвело.

А когда подошло время выходить на работу, Муна-гуай предложил:

— Вот что, детки мои, отдыхайте-ка вы сегодня с дороги.

Однако новый сосед сдержанно отказался от отдыха.

— Да вы не беспокойтесь зря, ничего с нами не сделается.

С этими словами он вытащил из груды вещей промасленную куртку и начал одеваться. Муна-гуай, видя такую решимость, не стал его уговаривать. Чуть погодя он обратился ко мне:

— Тогда ты оставайся дома, Алима, помоги соседям. Сегодня у нас работы немного. За нижней излучиной заменим несколько шпал, и домой.

Мальчик быстро привыкал ко мне. Он отпустил подол материнской юбки и теперь бегал по комнате, ко всему проявляя живой интерес. Мать время от времени одергивала мальчика:

— Тайванбаяр, я же сказала тебе, не шали!

На миг он стихал, но тут же принимался за свое. Женщины обычно быстро знакомятся. Начать разговор можно с любого пустяка — с колечка, с сережек, даже шпильки для волос. К середине дня мы с Содгэрэл уже подружились.

— А много здесь семей с детьми? — спросила она.

— Ни одной. Только ваша.

Не знаю, о чем она подумала, стоя у окна и вглядываясь в бескрайнюю тайгу, которая начиналась прямо от дома, но только удовлетворенно улыбнулась, достала из лежавшей на столе пачки сигарету и ловко закурила.

— В каком-то смысле это даже лучше, — сказала она, привычно пуская дым.

— Едва ли, подруга. Лучше без еды жить, чем без детей. Ты не представляешь, как у нас здесь бывает тихо и тоскливо. Тайванбаяру скучно будет без друзей.

— А мне больше по душе, когда других детей рядом нет. Дурному не научат. Мы раз оставили его у моего отца, так он за несколько дней успел словам непотребным обучиться. Пусть один бегает.

Я промолчала, даже подумала, что, может, Содгэрэл и права. Что я могла ей возразить, ведь только матери решать, как сделать из своего ребенка человека, как вывести его в широкий мир. Хотя умению дружить, сочувствовать и жалеть дети учатся у своих сверстников, приобретают опыт в общении с такими же, как они, детьми. А здесь познание жизни и в конечном счете становление Тайванбаяра должны зависеть от взаимоотношений мальчика со взрослыми. Ясно было тем не менее, что спорить с Содгэрэл на эту тему не стоит, хотя и соглашаться с ней не обязательно.

Содгэрэл кормила сына грудью, поглаживая его по спинке, и вдруг опросила:

— А где это ты такой перстень купила, подруга?

— Здесь, когда к нам лавка приезжала.

— Дай посмотреть.

Она надела перстень на каждый палец по очереди и наконец сказала:

— Какие же у тебя пальцы толстые, — а потом засыпала меня вопросами: — А сузить его можно? А что еще сюда привозят?

— Лавка к нам из города приезжает нечасто, конечно, место ведь глухое, от людей далеко. Зато красиво здесь.

— Верно, красиво. Мы несколько месяцев прожили в Гоби. А тут прямо дух захватывает — лес и горы под самые ноги подступают.

— А летом красота какая, ты себе представить не можешь. Мы чуть ли не у самого дома ягоды собираем.

— Сыну должно быть здесь хорошо.

За подобными разговорами мы переделали все дела в комнате Содгэрэл. Мужья должны были вот-вот вернуться с работы, и я пошла к себе вскипятить чайник. Вдруг в дверях показалась голова Тайванбаяра. Все было у нас настолько для него новым, что он вытаращил глазки и раскрыл рот. Я прижала его к себе и поцеловала. Достала кулек с конфетами и поставила перед ним, чтобы подольше удержать мальчика возле себя…

Дыхание весны ощущалось все явственнее. Там, где пригревало солнце, на земле появились проталины. От деревьев шел пар, в долине клубился сизый туман. В окно я видела, как Содгэрэл носит в дом дрова. Чем больше я всматривалась в Тайванбаяра, тем дороже он мне почему-то становился. Никак не хотелось мне, чтобы он убежал, и я всячески старалась завлечь его. Пришел Цэнгэл. Когда мимо окна проходил отец мальчика, новый сосед, я внимательно присмотрелась к нему. У него были густые, слишком, пожалуй, красивые для мужчины брови. В сильных руках он держал лом. Ступал он уверенно, неторопливо.

Цэнгэл вымыл руки и сел за стол, а я налила ему чаю. Только тут он заметил Тайванбаяра, притаившегося за моей спиной.

— Значит, этот человечек сразу к нам, от своих отбился, — приласкал он мальчугана, погладив его мягкие черные волосенки, и улыбнулся. — Нам бы с тобой такого молодца завести. Как на этот счет, новостей не слыхать? — продолжал он шутить, по-доброму посматривая на меня.

— Заведем, конечно, — ответила я.

Цэнгэл, не выпуская из руки чашки, взглянул на меня недоверчиво и вопросительно.

— Как ты говоришь? Ну-ка сядь рядышком. Неужели дело с места сдвинулось?

— Когда-нибудь заведем, — проговорила я.

Муж сделал большой глоток. Я наблюдала за каждым движением Тайванбаяра. Со двора послышался стук топора. Я выглянула в окно. Сосед, одетый в коричневый ватник, колол дрова. Цэнгэл тоже повернулся к окну и спросил:

— А ты дров наколола?

— Не успела. За домашними делами время пролетело, и не заметила.

— А надо было успеть, дрова — тоже домашнее дело. Небось целый день конфетами занималась?

— Без них пока не обойтись, мы с мальчиком только начинаем понимать друг друга. А славный он, правда?

— Чего чужого ребенка расхваливать?

До Цэнгэла, наверно, и не дошло, как он меня этими словами обидел. Испачкав руку, он попросил тряпку, а потом сказал:

— Новый сосед — сноровистый парень. Силищи, как у быка. Говорит, на сомонном надоме борется.

— Так это хорошо. Там, где народу мало, что лучше работящего человека?

— Ничего не скажешь, парень он умелый. Золото человек, если только из-под этого золота медяшка не покажется, когда его жизнь ковырнет.

Вошел сосед. На вид он и в самом деле был крепким, мышцы угадывались даже под рубашкой. Тайванбаяр кинулся навстречу отцу.

— Папа, а мне конфет подарили.

Ухватившись за отцовскую руку, мальчик повернулся к нам. А отец улыбнулся спокойно и широко — так степь осенью глазам раскрывается — и негромко сказал:

— Значит, вот как ты, пострел, с жизнью знакомишься? Мужчина вроде, а конфетами балуешься?

Он поцеловал сына. Сразу было видно, что от этой ласки душа маленького человечка встрепенулась. Цэнгэл уважительно приветствовал соседа:

— Присаживайся, Нацаг. А это моя Алима, — кивнул он в мою сторону.

— Мы с твоим сыном уже подружились, — сказала я, разливая чай. Только сейчас я заметила, что сын очень похож на отца, и подумала: наверно, это хорошо.

— А у вас такого богатыря нет? — спросил Нацаг.

Цэнгэл закурил, отшвырнул в сторону спичку, даже не загасив ее, и грубо ответил:

— Жена у меня нерадивая какая-то. Третий год яловая ходит.

Нацаг смутился, и даже больше, чем я. Круглое белое лицо его стало медно-красным, как луна над степью, и он замолчал, видно осуждая себя за неуместный вопрос.

В наступившей тишине слышалось только попыхивание трубки Цэнгэла да топот мальчика, носившегося по комнате. Затянувшееся молчание прервал мой муж:

— Как ты насчет охоты? Отпуска скоро начнутся.

Нацаг посмотрел на него с какой-то настороженностью.

— Я не любитель.

— Это не дело. Если уж ты в Хэнтэйскую тайгу попал, то охоте просто обязан научиться. Прошлой ночью к нам медведь забрел, чуть беда не случилась.

Нацаг слушал его не дыша, а я от стыда покраснела.

— Плохо, если медведи к самому дому подходят. Я медведя увижу — сразу руки вверх подниму… Понятия не имею, что с ним делать.

— А какое тут понятие нужно?

Нацаг вдруг поднялся и взял сына за руку.

— Пошли, сынок, домой пора. Загостились мы с тобой. Чайник, наверно, весь выкипел.

Они ушли, и стало буднично, как всегда. Цэнгэл забарабанил пальцами по столу и забубнил:

— Тоже мне, на надомах борется, а медведя боится. Чудной он какой-то, хотя неплохой как будто парень.

Я промолчала. Вскоре опять прибежал Тайванбаяр, а за ним, улыбаясь одними глазами, пожаловала в пестром красивом халате Содгэрэл.

— Повадился он к вам. Удержу нет, убегает из дому, и все тут. Наверно, все конфеты у вас перетаскал.

— Заходи, подруга, веселей будет. А мальчик пусть себе бегает, он никому не помеха.

Содгэрэл без всякого стеснения оглядела нашу комнату и дружелюбно обратилась ко мне:

— Ай-ай-ай, сына у матери отбиваешь. Смотри, оглянуться не успеешь, как он у тебя весь дом вверх ногами перевернет.

Она понюхала шелковистую головку сына, от которой, я это уже заметила, пахло ветром. Словно издалека откуда-то вмешался в разговор Цэнгэл:

— Да бросьте вы свои церемонии. Пусть ходит сюда, когда ему вздумается.

Не успела Содгэрэл присесть, как пришел Нацаг. Цэнгэл оживился.

— Так-то лучше. Почаще надо всем нам вместе собираться, жить веселей будет. А вообще тут ничего, от скуки не пропадешь. Глядишь, сейчас начальник Муна придет, а за ним и Дэмбэрэл-гуай с женой. Оставайтесь, чего домой спешить?

Нацаг обернулся к жене:

— Содгэрэл, чай готов. Пойдем-ка домой, поздно уже.

— Пожалуй, пора, да и голова что-то побаливает. — Содгэрэл потерла виски.

Нацаг взял сына за руку.

— Еще бы у тебя голова не заболела. Сколько нас трясло, пока сюда доехали! И устала ты.

Уходя, он пригласил нас:

— Приходите чай пить. Мы, можно сказать, уже устроились.

Не успели они скрыться за дверью, как Цэнгэл, выбивая трубку, сказал:

— Похоже, неженка она.

Я чуть было не ответила: «Видишь, какие мужья бывают», — но вовремя сдержалась. Для меня, не избалованной вниманием мужа, взаимоотношения в новой семье были в новинку.

— Давай, что ли, сходим к ним. Ты только переоденься, а то халат у тебя блестит, как держалки для котла. Как-никак в гости собираемся.

— Погоди немного. Прибраться еще надо.

— Вовремя это делать полагается. Весь день людям в рот глядишь, вот времени и не хватает. Давай побыстрее, Алима…

— А сапоги чистить не будешь?

— Нет, так сойдет.

За стеной послышался плач Тайванбаяра. Я вздрогнула, этот плач в груди у меня отозвался. Невольно заторопившись, я наспех прибралась. Хотела было переодеться, но вдруг мне подумалось: уж не завидую ли я соседке? И я осталась в старом халате. Когда мы вошли к соседям, Нацаг смущенно улыбнулся.

— Богатырь наш опять хотел к вам убежать, и у нас из-за этого нелады получились.

Тайванбаяр поочередно оглядел нас с Цэнгэлом. В глазах малыша все еще стояли слезы. Содгэрэл собирала с пола валявшиеся там и сям игрушки и какие-то пестрые картинки.

— Пришлось нашлепать его. Зато теперь на полчаса покой будет.

У меня в голове не укладывалось, как можно шлепать такое маленькое, такое беззащитное существо. Жалко мне-было Тайванбаяра.

Новые соседи оказались гостеприимными и разговорчивыми. Втроем — Содгэрэл, Цэнгэл и я — уселись мы за круглый стол, а Нацаг тем временем возился у печи, готовя угощение. Руки его двигались быстро и ловко; видно было, что он привык готовить. Нацаг резал лук, но не терял нити общего разговора и то и дело вставлял словечко. Тайванбаяр с надутыми щечками тихонько повсхлипывал, а потом подошел к матери и уткнулся ей в колени.

— Иди сюда, к тете, — протянула я к нему руки.

Он словно ждал этого приглашения — тут же перебрался ко мне. Содгэрэл, поглаживая сына по головке, объясняла:

— Кто его ни приласкает, сразу тянется. Удивительный ребенок, совсем не дичится чужих людей.

На сей раз я не решилась понюхать головку Тайванбаяра. От его волос пахло молоком. С каждой минутой мальчуган казался мне все симпатичнее, милее, и я еле сдерживалась, чтобы не приласкать его.

Глядя куда-то поверху, Цэнгэл между тем говорил:

— Похоже, дорожное управление забыло, что здесь люди живут. Никого не бывает, а мы в этой тайге совсем ведь одичали.

— На южной дороге в этом смысле лучше, — отозвался Нацаг, пробуя суп.

— Это понятно — там ведь Гоби. Если в пустыне про людей забывать, они же сбегут оттуда. Я, например, в той жарище и трех дней бы не выдержал. По мне, лучше без дела валяться, но только здесь.

— Да, жара там невыносимая, а весной и осенью всюду песок, — улыбнулась Содгэрэл.

Нацаг, во всем, видно, согласный с женой, только кивал головой.

— Жена просто не переносит Гоби. Ей там дышать было нечем. Чуть не со слезами упросили дорожное управление перевести нас сюда.

Нацаг налил в чашечку бульона и дал жене на пробу. Причмокивая, Содгэрэл со смехом сказала:

— А соли-то сколько! Ты думаешь, мы верблюды?

Нацаг подмигнул — тут я заметила, что у него красивые черные глаза, — и ответил:

— Не выйдет, видно, из меня повара. Все время жена ругает. Увольняться с кухни надо.

Не знаю, о чем подумал Цэнгэл, но только он сначала глянул на меня, а потом уставился на Содгэрэл, словно пытался понять, как это может женщина понукать мужчиной, будто он конь или верблюд. Участие мужчины в домашних или кухонных делах Цэнгэл считал позором, отступлением от всех правил жизни. Я знала, что про себя он гордится мною, потому что я всегда стараюсь добросовестно выполнять обязанности, по обычаю возложенные в семье на женщину.

Нацаг разливал чай и накладывал в чашки мясо. Он сновал между печкой и столом, но успевал, смахивая с лица пот, расспрашивать о природе здешних мест.

Я очень люблю осенние утра, когда говор реки особенно внятен, а вершины гор укутаны плотным туманом. Деревья, которые все лето стояли в плотных темно-зеленых шапках, осенью начинают шуршать своей теперь уже поредевшей желтой листвой при самом легком дуновении ветра. Иногда на гребне горы, белесой из-за тумана, вдруг затрубит сытый олень. В его реве слышатся довольство и счастье, словно подведен итог всем сменявшим одно другое временам года. Сколько я передумала всего под осенним голубым небом! Мне приходило в голову, что, когда приходит осень или зима, лето прячется далеко в горах, где вечно зеленеют сосны и ели. Наверно, оттого и мила человеку природа, что времена года, сменяя друг друга, уходя и возвращаясь, не дают привыкать к себе — у каждого времени свое неповторимое дыхание и как хорошо, что колючие морозы зимы чередуются с ласковым теплом лета. Я любила природу, чувствовала ее, но до недавнего времени не догадывалась, что, оказывается, и мне в моей жизни нужны ветры и бураны, дожди и солнце.

Когда Цэнгэл радуется или, наоборот, что-то переживает, он этого никак не показывает. Зато если здорово рассердится, то становится молчаливым, словно камень, с которого река слизала все острые кромки. Если же Цэнгэлу очень хорошо, он ежеминутно пьет чай и потягивается, выгибая дугой широкую грудь.

Да, в женские дела он не вмешивается, ни во что не сует носа, но спорить с ним, убеждать его бесполезно. Он всегда одинаковый, поэтому нет в нашей семье сменяющихся времен года.

После ужина Нацаг вымыл посуду и только тогда достал откуда-то замусоленные карты и сел за стол. Мы начали играть. Содгэрэл, как бы ласкаясь к мужу, потихоньку вытаскивала карты у него из рук. Когда все перепутывалось, она бросала карты на стол и жаловалась:

— Этот Нацаг вечно плутует.

Игра начиналась снова. Нацаг хохотал, сотрясаясь всем телом.

— Ну и хитра же ты, Содгэрэл, — говорил он, сдавая.

Цэнгэл от такого своеволия женщины мрачнел, кусал губы и сердито ворочался на стуле. Настроение у него явно испортилось. Вообще говоря, играет он не без азарта, так что мы засиделись допоздна. Дома Цэнгэл развалился на кровати, сцепил на затылке пальцы и уставился в потолок.

— Что бы нам такое перед сном съесть? — спросила я.

Он с любопытством посмотрел на меня и холодно проговорил:

— Тоже небось хотела бы командовать мною вроде этой капризной бабенки, которая даже в карты играть не умеет. Интересно, чему ты у нее научишься?

Я промолчала, а на душе стало скверно, даже поругаться с мужем захотелось. Но подумала, что слова на него все равно не подействуют. За три года нашей совместной жизни случалось всякое, но по-настоящему мы ни разу не ссорились. Как будто даже не представляли себе, что иногда можно и даже нужно прямо высказывать друг другу наболевшие обиды. Не знаю, о чем в эту минуту думал Цэнгэл, но только он продолжал мрачно молчать. С тех пор как он стал главой семьи и соединил со мной подголовники, он для меня ни разу чаю не вскипятил. Он считает, что мужчина добывает и пользуется. А трудностей, которые связаны с ведением домашнего хозяйства, он просто не желает замечать…

Утром следующего дня я вышла за дровами. Нацаг колол дрова и складывал их в поленницу. Он приветливо улыбнулся мне.

— Стоит запустить дела, потом их не переделаешь.

— А мы, как топить, тогда только и начинаем колоть. Никак не можем отделаться от этой дурной привычки.

Я набрала охапку дров и пошла в дом, с удовольствием думая, какой же все-таки Нацаг ловкий в работе. Мне даже захотелось обернуться, еще разок взглянуть на него, но я сдержалась.

Цэнгэл все еще валялся на кровати и курил, пуская дым колечками. Только от скуки человек может вот так убивать время. Поев, он отодвинул тарелку и спросил:

— Чай есть? — и продолжал: — Этот Нацаг вкусно готовит. Тебе бы у него поучиться.

Наливая ему чай, я ответила:

— А почему бы не тебе? — и подумала: «Значит, моя стряпня ему не по вкусу».

К горлу подступил комок, сердце колотилось. Даже как-то боязно стало — что-то будет?!

— А я-то при чем? Три года ел твою бурду и слова не сказал. Хватит, пора научиться тебе, жена моя, — отчитывал меня Цэнгэл, подняв вверх палец.

Совсем недавно у меня было желание как следует поругаться с мужем; а сейчас я не то что слова в ответ сказать не могла, глаз не смела поднять. Руки у меня задрожали, и я поспешно отвернулась. Как же мне было больно, что все мои старания и заботы, вся моя любовь к мужу не стоили, оказывается, чашки вкусного супа, которым угостил его в общем-то случайный, посторонний человек. Не я ли все время думала, чтобы моему мужу было хорошо, не я ли столько сил на это тратила?

До сих пор мы особенно не страдали оттого, что нас всего только двое. А сейчас в этом далеком от людей уголке, куда не проникают вести из внешнего мира, от давящей тишины нашей с Цэнгэлом жизни стало жутко. Такая же тишина, скованная леденящим холодом, наступила в долине Хары перед первым снегом. Полыхали дрова в очаге, булькал на плите котелок, но было так тоскливо и холодно, будто нас разделила ледяная горная река, протекающая по молчаливой и мрачной теснине. Слова и смех в нашей семье как будто навсегда вымерзли. Хотя дне горы и смотрят друг на друга, но река навсегда их разлучила. Такую реку мы с Цэнгэлом впустили в свою жизнь сами, и вот теперь сидим, каждый на своем берегу, близкие и одновременно далекие.

Я невольно начала посматривать на дверь — хоть бы кто зашел к нам, но никого не было. Муна-гуай, оседлав рослого гнедого жеребца, отправился по южному склону в горы. Со двора на весь лес разносился звон топора — это Нацаг продолжал колоть дрова. Хорошо бы, забежал Тайванбаяр! Дети соединяют разбитое, рассеивают печаль: Сейчас он мог бы стать для меня волшебником и разогнать мою тоску. Но Тайванбаяр не приходил. У соседей было тихо. Вот и топор на дворе умолк. Хлопнула дверь — это Нацаг вошел в дом. Где-то вдали громко прогудел паровоз.

Цэнгэл вскочил с кровати и спросил:

— Где у нас деньги?

Оказывается, он ждал лавку на колесах.

— В верхнем ящике.

Цэнгэл взял деньги и повернулся ко мне.

— А ты что, не поедешь? Собиралась вроде шелку на халат купить?

Но меня в эту минуту совсем не занимал шелк. Я думала о Тайванбаяре, пробудившем во мне поистине материнскую нежность, разбудившем дотоле дремавшие во мне чувства, готовые, как выяснилось, при нервом же подходящем случае хлынуть наружу.

— Может, лучше купить конфет да игрушек? — вырвалось у меня.

Цэнгэл вытаращил глаза, даже скулы у него заходили, наклонился к самому коему уху и, вымучивая улыбку, проговорил:

— Да ты не ребенка ли ждешь? Может, чувствуешь чего?

Я закрыла глаза и отрицательно покачала головой. Голос Цэнгэла сразу посуровел:

— Значит, нерожденному ребенку железную люльку готовишь?

— Я хотела соседского мальчика угостить, приласкать… Тайванбаяра… Ведь он такой забавный малыш…

— А нам-то какое до него дело? Что, ему родители не могут купить всего этого?

Я словно оглохла — слова Цэнгэла слышались издалека. Не ожидала я, что он на такую черствость способен. О том, как должен вести себя настоящий мужчина, муж мой имел свои понятия, но смог ли бы он с такими понятиями быть хорошим отцом? Вот какое сомнение зародили во мне его слова. Может, я преувеличивала, кто знает. Но я обиделась на него, а от обиды до прощения путь не всегда близкий. Во всяком случае, думать о Цэнгэле без укора я сейчас не могла.

А он хлопнул дверью и решительной походкой направился к приближавшемуся поезду. Я же робко постучалась к соседям. Содгэрэл, прижав к себе сына, спала. Нацаг развешивал на веревке только что выстиранную одежду Тайванбаяра.

— Магазин приехал.

— Это хорошо! Эй, Содгэрэл, торговлю проспишь!

Сонная Содгэрэл приподнялась на кровати и, увидев меня, приветливо улыбнулась. Потом нежно поцеловала сына и обратилась ко мне:

— А ты уже ходила, подруга? Чем торгуют?

— Только собираюсь.

— Тогда пошли вместе. Нацаг, где мои сапоги?

Нацаг достал сапоги из-под кровати и сам стал одеваться. Содгэрэл подошла к зеркалу, поправила волосы, потом с гордостью взглянула на мужа, сказала:

— Да ты уже и одежки сыновьи постирал, дружочек? Ну какой же ты у меня молодец! — и погладила мужа по щеке.

Он принял эту ласку как должное, и мне показалось это чудесным. Передо мною была женщина, любившая и любимая. Все новые думы тревожили меня, порождая в сердце грусть. Я видела сейчас семью, в которой царили любовь и согласие. Казалось, не будь у них ребенка, все равно они были бы счастливы.

В тот вечер тихий наш уртон наполнился шумом и суетой. Все семьи собрались вместе. Мужчины открыли несколько бутылок и скоро изрядно захмелели. Муна-гуай шлепал толстыми губами, голова его то и дело клонилась вниз. Но стоило ему заговорить о сыне, как речь сразу стала вразумительной.

— Что думаете про нашего негодника? Ученый вышел сын, уважительный, умный… Воистину мне, дураку, небо его пожаловало. Надо перед народом и государством честным быть, тогда и дети твои непременно в люди выйдут, — с гордостью говорил он.

При этих словах на морщинистом лице его жены разлилась радость. Даже мельком взглянув на нее, можно было понять, как скучает по сыну старая мать. Дэмбэрэл-гуай беспричинно смеялся, при этом нос его багровел, а уши шевелились. По ходу разговора Содгэрэл несколько раз справлялась у меня, как выглядит Жаргал, хороший ли он на самом деле. Захмелевшие мужья не обращали внимания на наши перешептывания. Им было важно поведать друг другу свои сокровенные мысли, и голоса их становились все громче и громче. Содгэрэл приблизилась ко мне и шепотом спросила:

— А какие у него глаза? Ведь человека можно узнать только по глазам.

— Довольно красивые… Слегка, правда, навыкате, но спокойные.

Содгэрэл, потирая руки, выпрямилась и глянула в сторону своего мужа.

— А у Нацага глаза раскосые…

Нацаг, улыбаясь, молчал и только слушал, что говорят другие. Мне было странно, что Содгэрэл у такого чудесного мужа находит какие-то недостатки. Человек может родиться красивым, но при этом разум его не обязательно будет возвышен. И только недалекие люди предпочитают красоту лица светлому разуму. Вторгаясь в ход моих мыслей, Содгэрэл опять спросила о Жаргале:

— Ты говоришь, он музыку любит?

Глаза Содгэрэл горели, как костер на ночном привале.

— Да, на гитаре играет.

— Культурный, наверно, молодой человек?

— Пожалуй. Нрав у него веселый. Когда он приезжает, в нашем уртоне наступает лето.

Я разговаривала с Содгэрэл, а сама посматривала на Нацага. Вот мужчина, думалось мне, способный посвятить всего себя подруге жизни, умеющий любить нежно и преданно.

Нельзя сказать, что я не любила Цэнгэла. Не от несчастья же вышла я замуж. То, что было между нами хорошего, хорошим и осталось. Три года я прожила почти в полной уверенности, что лучше моего мужа никого нет. Почему же у меня родилось столько сомнений, стоило мне увидеть чужого мужа? Наверно, появилась возможность сравнивать, и я обнаружила в Нацаге то, чего в моем муже в помине не было? Чем больше я приглядывалась к ним обоим, тем яснее сознавала, что Цэнгэл чем-то мне чужд. И появилось во мне сожаление, что такую ясную и простую истину я осознала только сейчас. Содгэрэл надоедала мне с расспросами. Жаргал в ней вызывал интерес, как красивый парень, а не просто хороший, и от этого ее любопытства мне еще больше становилось не по себе.

Цэнгэл, расстегнув ворот рубахи, что-то с жаром доказывал Муна-гуаю, становился все более многословным, указательный палец его уже не опускался вниз. Нацаг все так же молча улыбался, спокойными черными глазами посматривая то на одного, то на другого спорщика. А Цэнгэл прямо-таки наскакивал на Муна-гуая, даже чуть не свалился со стула.

— Думаете, вы Жаргала таким сделали? Это еще обмозговать как следует надо…

Мне было тревожно. Никогда раньше не видела я Цэнгэла таким развязным. Немного он выпивал, но не было случая, чтобы куражился. Мне даже нравилось, что, выпив, он придумывает оправдания, даже старается скрыть, что выпил. Я считала, что в такие минуты от упреков нет толку. Больше пользы от заботы и внимания. Не раз убеждалась я в том, что лучше действовать лаской, чем пилить мужа или устраивать ему сцены.

Муна-гуай кивал, досадливо отмахивался худой жилистой рукой.

— Родился он, конечно, от меня. Но ум его питают народ и государство. Теперь сын мой хорошее ученье прошел и на кормежку зарабатывает, и на одежонку.

Заметно было, что Муна-гуай очень возбужден и разобижен.

— Ты сам сначала заимей дитя, которое бы плакало. Тогда у тебя будет много дней, чтобы радоваться и гордиться, хвастаться и бахвалиться, — сказал он, тыча пальцем в грудь Цэнгэлу.

Стыд и обида сжали мне сердце, в глазах от волнения потемнело. Я выбежала из дому. В лесу было холодно и сыро, с реки дул легкий ветерок. За спиной отчетливо слышались голоса спорящих мужчин. Раздался обидный, леденящий душу смех женщины.

По реке шел лед. Треск разламывающихся льдин был звонким и резким, словно кто-то большой и неуклюжий в огромных сапогах шагал по осколкам стекла. От этих звуков стало еще неприятнее. Под последними лучами заходящего солнца рельсы блестели, как серебряные нити.

Хлопнула дверь. Содгэрэл обняла меня сзади. Она пристально поглядела на меня своими внимательными, пронизывающими глазами, словно хотела понять, что за бури бушуют в моей душе.

— Этот Жаргал, наверно, очень красивый, — со вздохом сказала она, смотря на покрытую лесом вершину.

От ее слов я вздрогнула и посмотрела на свою новую подругу, приезду которой так недавно радовалась, сурово и сухо. Содгэрэл, конечно, не могла понять причину моей сдержанности. Она была целиком занята мыслями о человеке, которого ни разу в глаза не видела. Людям свойственно стремиться к лучшему, но ведь от добра добра не ищут. Нехорошо было у меня на душе. Женщина — это прежде всего мать. И, наверно, нечестно и глупо предпочесть отцу своего ребенка человека, которого даже не знаешь, который живет невесть где. Ведь ребенка ты носила под сердцем и дала ему увидеть белый свет. Я молча, одними глазами словно бы спрашивала Содгэрэл: неужели мои предположения окажутся справедливыми? А Содгэрэл тихонько вздохнула, взяла меня под руку и повела в дом.

— Сколько грустного в жизни. Вот мы с Нацагом хорошо живем, а все равно чего-то не хватает, — чуть не шепотом выговорила она, словно измученная долгими страданиями.

Чем больше я ее слушала, тем больше опасений у меня появлялось. Точно тьма застилала мой разум, и ничего в этой тьме нельзя было разобрать. Я знаю, каково жить без любви. Но я не могла понять эту женщину, которая по наивности, что ли, печалилась от счастья, мечтала об игре, в которой каждая ошибка может быть роковой. Содгэрэл шла опустив голову и в то же время явно следила за своей походкой.

— Мой Нацаг, конечно, ничего. Плохого о нем не скажешь. В работе он старательный. Хотя что в этом особенного? Стараться может всякий. Недаром говорят: вода к носу подойдет — и собака поплывет. Если нужда заставит, и я смогу себе чашку супа сварить.

Уже возле самой двери она доверительно и с печалью в голосе добавила:

— Тяжелая наша доля женская! Скитаешься, скитаешься за мужчиной бог знает где. А как сейчас хорошо в Улан-Баторе! Тополя в большом сквере на Площади полководца, наверно, уже зеленые стоят. А здесь даже снег еще не сошел.

Человеку, детство которого прошло в большом городе, конечно, есть что вспомнить. Да что говорить? Стоит побывать там даже проездом, и то останется в памяти что-нибудь особенное, приятное.

Ускоренные курсы железнодорожников… Перед моим мысленным взором мои сокурсницы, девушки в пестрых платьях. Молодежная вечеринка. В тот раз Цэнгэл впервые обратил на меня внимание. Танцуя наш первый с ним танец, мы обменялись и первыми словами. Прижимая меня к своей широкой груди, он тогда сказал: «А я тебя знаю…»

Интересно устроено женское сердце. Стоило ему почувствовать, что парень хочет сказать что-то важное, как оно тут же тревожно и радостно забилось. Да, это были первые интимные, предназначенные только для меня слова мужчины. Цэнгэл пристально, с интересом смотрел на меня, а потом предложил: «Я провожу тебя?»

От мысли, что ко мне обращается мужчина, что вот я наконец достигла возраста, когда девушка становится предметом чьего-то внимания, во мне появилась уверенность, а в душе стало, как в широкой степи, легко и просторно. Я даже стала кокетничать: «А у меня уже есть провожатый». — «Неправда. После занятий ты всегда уходишь одна. Я же тебя хорошо знаю», — уверенно сказал Цэнгэл.

Сомнений больше не было. «Он заприметил меня и хочет познакомиться поближе. Иначе зачем было ему следить за мной и разузнавать обо мне?» — вертелось у меня в голове. «Алима, может, уйдем отсюда? На улице так хорошо…»

И мы направились к выходу. Потом была весна, мы часто встречались, ходили друг к другу в гости. Закончив курсы, приехали сюда. Очень немудреная история. Ничего нет в ней такого, что можно было бы назвать исключительным. Словом, простая жизнь простого человека.

В сенях Содгэрэл своими маленькими руками начала похлопывать себя по лицу, пока не появился яркий румянец. Потом, прижав ладони к щекам, она дрожащим голосом выговорила:

— Нацаг ходил за мной два года. Я уже думала расстаться с ним, но он так просил, так уговаривал, что я согласилась. Может, сделала это из жалости. Он, конечно, любопытный человек. Никогда не ревнует, как другие мужья, никогда на меня не обижается. Тоскливо так жить. Я тебя люблю — это он говорил мне много лет назад, это же и сейчас говорит. Одно и то же. И завтра скажет. В жизни должно быть хоть какое-то разнообразие, иначе просто скучно.

Я не могла понять Содгэрэл. Не могла понять, чего она добивается, о чем мечтает, из-за чего так расстраивается и печалится. Неужели ей нужна строгая, ревнивая опека, контроль за каждым шагом? Неужели ей больше по сердцу такая участь? Говорят, что несчастье человеку вынести проще, чем счастье. И все равно, разве от счастья тоскуют?

Сын Содгэрэл сладко спал. Носик его покрылся маленькими бисеринками пота. Во сне он начал метаться, сбрасывать ногами одеяльце, хватать ручонками воздух, но быстро успокоился. Мне очень хотелось, чтобы Тайванбаяр проснулся и поднял веселый шум, но он тихо спал.

Вечер в горах наступает рано. Шум реки становится громче, вершины деревьев погружаются во тьму, дальние звуки как бы приближаются и слышатся совсем рядом. Я вернулась к себе домой и принялась готовить ужин. Цэнгэла не было. Он пришел, когда на небе высыпали звезды. Он размахивал своими длинными руками, лицо у него было опухшим и бледным. Все мысли, бродившие у меня в голове, тут же улетучились. Осталась только одна: какая же у меня есть причина не уважать честного, гордого мужчину, собственного мужа? Побуждаемая каким-то светлым чувством, я усадила Цэнгэла на кровать и, поддерживая его отяжелевшее тело, начала поить его горячим крепким чаем.

Цэнгэл оттолкнул чашку.

— В этом доме не хватает ребенка, ты знаешь об этом? Ребенок нам нужен! — Он дернул меня за руку, и чай из чашки пролился на пол.

У меня было такое ощущение, словно с этим чаем выплеснулась куда-то моя блуждающая неудовлетворенная душа. Меня испугало, что муж заговорил о ребенке, хотя раньше почти никогда о нем не упоминал. Сердце мое стучало, руки дрожали.

— Ну скажи что-нибудь! Ты жива? Я же тебя спрашиваю!

— Жива. Я все слышала… Попей чайку.

— Даже старый хрыч Муна унижает меня, кичится. Скажи откровенно, что с тобой? Почему все так получается?

К горлу у меня подступил комок. Я чувствовала, что стоит мне заговорить, и я расплачусь. Если бы все было, как мы хотим, я бы сейчас нянчила не одного даже, а нескольких детей. Цэнгэл же не понимал, чего я хочу от него. Раньше он даже говорить о детях не желал, а я никогда не решалась сказать мужу о самом сокровенном для меня и стала для него просто частью домашнего обихода.

— Лучше ослица, чем баба, какую не отличишь от мужика!

Много грубостей слышала я от Цэнгэла, но такого ни разу. Волна страшной обиды поднялась во мне. Меня словно обдало ледяным ветром. За стеной глухо слышался мирный разговор соседей. Время от времени немного притворно, но весело смеялась Содгэрэл. Шутки и смех в семье обязательны. Мы, женщины, по сути дела, управляем жизнью семьи, поддерживаем мужчину во всех его делах, а мужчина, подобно горе, служит для нас опорой. В плохую минуту одно верное слово мужчины, один его примирительный взгляд могут устранить женское раздражение, обуздать гнев женщины, и обида вмиг растает, как снег весной. Содгэрэл, которая совсем недавно выспрашивала меня о незнакомом ей человеке так настойчиво, что вызвала во мне бурю негодования, сейчас уже смеялась. Наверно, ее развеселил Нацаг. Нашел какое-нибудь доброе слово, смешно рассказал о лысой приплюснутой голове Муна-гуая, от которой всегда валит пар, или пошутил над горячностью Цэнгэла в споре и этим рассеял пустые мечты, вдруг одолевшие Содгэрэл. Для этих людей наступил один из обычных, счастливых вечеров, наполненный доверительным дружеским общением, такой же, как многие вечера в прошлом, такой же, как многие вечера, которые наступят в будущем. Жизнь не поскупилась для Нацага и Содгэрэл ни на радость беседы, ни на светлую преходящую печаль…

Цэнгэл сидел молчаливый и мрачный. Морщинки на лбу говорили, что он напряженно думает. В такие минуты мне всегда хочется пожалеть мужа. Ведь ничего плохого он мне не сделал. Ни разу пальцем не тронул. Может, я все-таки недостаточно ценю любовь, скрытую в глубине его сердца, и напрасно терзаю мужа своими сомнениями?

Я разобрала постель и уложила Цэнгэла. Мужчины, конечно, сильные существа, но бывают минуты, когда они преклоняют перед нами, женщинами, колени, вызывая в нас сострадание и нежность. И Цэнгэл такой же. Сколько месяцев ходил за мной, не решаясь сказать, что у него в сердце! История нашей любви знакома каждому деревцу в скверике, что возле центрального вокзала в Улан-Баторе. Не стерлись еще, наверно, наши следы на щебеночной дорожке в том скверике. Я не забыла тех дней, когда каждый из нас двоих стремился проникнуть в душу другого и разбудить любовь, и не знал толком, как это сделать, и терялся в сомнениях и догадках.

Я коснулась губами горячего лба Цэнгэла. От мужа сильно пахло перегаром. Этот запах вызывал во мне легкий приступ тошноты. Но голову мою сверлила одна мысль — может быть, я требую от Цэнгэла слишком большой любви, а сама недостаточно ласкова с ним и этим посеяла равнодушие в сердце мужа? Цэнгэл взглянул на меня бессмысленным, мутным взглядом и опять закрыл глаза. Я же, словно пытаясь увидеть и запомнить все светлое, что было в его облике, смотрела на него и с удивлением находила такое, чего не замечала все эти три совместно прожитых года. Вспомнив, что недавно собиралась с ним поругаться, осудила себя за это. С такими мыслями я легла, поцеловала Цэнгэла, прощая ему его грубость, обняла его широкую грудь, считая себя во многом виноватой, стала ждать от мужа любви и ласки.

А Цэнгэл, сбросив одеяло, отшвырнул мою обнимавшую его руку.

— Не тормоши меня! Отстань!

Я старалась думать только о хорошем. Мысль о том, что я наскучила ему, сковала меня страхом, и некоторое время я, замерев, лежала молча.

— Я тебе надоела, да?

— Не болтай, залезь под одеяло и молчи!

— Цэнгэл, скажи правду. Я ведь люблю тебя.

— Хватит! Говорю, не бурчи над ухом! Все тело болит. Отодвинься от меня! Хочется, чтобы тебя поцеловали? Сколько можно целоваться? Лучше покажи характер, чем жеманничать да кривляться. Вы с этой Содгэрэл вроде помехи человеку в жизни. Подругой мужчине быть вы не умеете.

У меня загудело в ушах, мурашки побежали по телу. Захотелось выпить холодной воды, чтобы загасить пылавший внутри огонь. Как же я была глупа, что принимала свое серое, безрадостное существование за полное счастье! И вот я лежала молча, поливая жгучими слезами подушку. Никогда не думала, что ночь может быть такой длинной В борьбе с отчаянием, в тщетных попытках преодолеть терзавшую душу боль провела я эту ночь. Все мои прежние надежды и ожидания показались мне смешными и наивными. В то же время я мучилась оттого, что своей неуемной жаждой любви и ласки вызвала раздражение у человека, не привыкшего открыто выражать свои радости и обиды. Я даже шевелилась с каким-то трудом, словно на мне была неудобная одежда. Неужели нечем мне привлечь мужа, который с каждым днем все больше отдаляется от меня?

После той ночи уверенность, что я слишком бездумно и беспечно относилась к своей жизни и напрасно мучила ни в чем не повинного человека, поселила в душе тревогу. Теперь дни проходили ровной чередой, как верблюды в караване. Если вдруг мне случалось рассмеяться, то помнила я об этом целых десять следующих дней.

Наступило лето. После мутного весеннего половодья река вернулась в свои берега, оставив по сторонам илистые наносы, и теперь бежала вниз чистой голубой лентой. Зазеленела бескрайняя тайга. Запахло молодой листвой, из-под толстой належи бурой прошлогодней травы показались слабые зеленые побеги. Однажды, когда мы подравнивали насыпь и замеряли искривления шпал и путей, совсем рядом закуковала кукушка. Если возвращается что-то давно тебе знакомое, оно всегда оживляет измученную одиночеством душу. Так было и со мной. Услышав кукушку, я обрадовалась чрезвычайно.

— Кукушка! Вы слышите, кукушка прилетела! — воскликнула я.

Муна-гуай бросил на меня быстрый взгляд и пробубнил себе под нос:

— К дождю это.

Цэнгэл, не вынимая изо рта трубки, пристально посмотрел на меня и сказал:

— Ступай-ка домой да чайник вскипяти. Устала ты, похоже.

Нацаг, опершись о лопату, посмотрел на меня с сочувствием и жалостью и ласково улыбнулся.

Вскинув лопату на плечо, я неторопливо зашагала домой. Возле дома играл Тайванбаяр. Увидев меня, он радостно побежал мне навстречу. Обнимая его, я думала: «Неужели никогда не подарит мне Цэнгэл сына, который бы встречал меня, как Тайванбаяр. Тогда я смогла бы показать Цэнгэлу, какая я мать и жена. Тогда и он должен был бы стать отцом, а не только мужем».

Я еще не успела вскипятить воду для чая, как пришли мужчины. Цэнгэл сразу начал пускать пузыри и шипеть, будто сырые дрова в костре.

— Чай до сих пор не готов?! Полей-ка мне на руки.

Река была в двух шагах. Он вполне мог бы сходить на берег и вымыться как следует до пояса. Но я промолчала — на очень уж тонком волоске висела судьба нашей семьи, которую мы с такими добрыми намерениями начинали строить.

Наконец чай был готов, и Цэнгэл, утолив жажду, по-видимому, подобрел.

— Вот что, жена моя, ты не маленькая. Здесь для тебя ребенок бегает, там у тебя, глядишь, опять какая-нибудь птаха закукует, а ты что же — по каждому случаю будешь прыгать от радости? Из-за твоего легкомыслия не знаю, куда себя от стыда девать, — назидательно поучал он меня.

От его нравоучений мне почему-то стало легче, но в голову опять полезли странные мысли. Я подумала, что стоило бы довести Цэнгэла до бешенства и посмотреть, как он станет вести себя тогда. Вообще говоря, человеку несвойственно стремление творить зло. Поэтому я сама не могла понять, откуда во мне такое желание, не могла понять, что я хочу получить, разозлив Цэнгэла. В глубине души у меня таилась, конечно, надежда, что Цэнгэл накричит на меня в сердцах, устанет от гнева и потом, может быть, пожалеет и приласкает. Ради этого и стоит попробовать взбесить его. Будь что будет. Я старалась виду не показать, о чем думаю. Представив, как потемнеют виски разгневанного Цэнгэла, как на скулах его начнут ходить желваки, как муж мой не будет знать, куда себя деть от злости, я даже улыбнулась про себя. Какие же слова могут довести его до бешенства? Долго я думала, даже вспотела.

— Говорят, у тебя есть женщина? — наконец решилась я.

Цэнгэл посмотрел на меня и захохотал, как безумный.

— Ты что, во сне это в прошлую ночь увидела? Ну и сны у тебя! — Он широко шагнул ко мне, так что даже пол заскрипел, и прижал мою голову к своей груди.

На душе у меня сразу полегчало, я глубоко вздохнула. Впервые он обнял меня в привокзальном скверике, там впервые прикоснулась к моим девичьим косам мужская рука. Это было давно, но жар тех дней еще не остыл, новизна тех памятных ощущений еще напоминала молодую листву.

— Ты меня любишь?

— Опять начинаешь ерунду говорить? Кто мы с тобой? Влюбленные, что ли, которые никак друг на друга не наглядятся?

Цэнгэл отошел от меня, сел к столу и принялся потягивать чай.

— Говорят, что ты завел другую женщину. Люди говорят. Ты, когда женился, хотел меня любить, а ничего постылее меня для тебя сейчас нет!

— Если бы я тебя бил, тогда ты могла бы сказать — не люблю, мол.

— Как мы живем, это хуже, чем бить.

— Иди-ка сюда, ко мне. Поцелую тебя. Давно не целовал… Вроде с того дня, как выпал первый большой снег?

— А сейчас лето. Утки уже прилетели.

— И в самом деле, черт возьми. Вон оно как!

Склонив набок голову, Цэнгэл удивленно уставился на меня. Потом подошел и поцеловал.

— Ну, довольна теперь?

У меня запылали щеки, странное ощущение разлилось по всему телу. Я и не представляла, что замужняя, взрослая женщина может так истосковаться по мужской ласке. Я почувствовала слабость, даже слова сказать не могла. Хотелось мне только глядеть и глядеть на Цэнгэла. А он стоял передо мной красивый, стройный, мужественный и спокойный. Цэнгэл глядел на меня, растерянную, беспомощную, губы у него шевелились, словно собираясь расплыться в улыбке, по лицу разливался какой-то новый свет.

— Я тебя… Знала, что ты только мой… Обманула я тебя… Соврала про наговоры. — С этими словами я обняла Цэнгэла и начала его изо всех сил щекотать.

— Да ты что, с ума сошла? — Цэнгэл изнемогал, стараясь увернуться от моих пальцев.

— Любишь меня? Будешь любить?

— Да люблю! Буду! Сказал же раз… Ну и пальцы у тебя! — смеясь, Цэнгэл наконец высвободился, а отдышавшись, сказал:

— Жена-то моя еще в силе. Все подмышки исцарапала. Ты бы хоть ногти стригла.

— Только вчера стригла, при чем тут ногти?

— Сегодня пораньше давай ляжем. А ты выстирай мою рубашку да приготовь загодя ужин и чай. Я только к Муна-гуаю схожу. Давно у него не был, обидеться может старик. Он тут как-то ехидничал, что молодежь не та пошла. Вот раньше, мол, молодые так веселились, что старики под одеялами спокойно лежать не могли.

У самой двери он обернулся и напомнил:

— Постель ароматом сбрызни.

Я пошла на берег реки. Опустила руки в воду и долго сидела и думала, глядя на игривые перекаты. Теперь, когда я сумела привлечь Цэнгэла, кончились мои сомнения. В нем было мое счастье. Оказывается, мне просто нужна была нормальная жизнь, в которой все уместно — обиды и прощения, ласки и разговоры.

Вода в реке шумела. Изредка проносились мимо меня листья и сухие ветки. Там, где быстрый поток набегал на скалы, в лучах солнца серебрились капли воды. Мне показалось, что я прошла мимо чего-то отпущенного мне жизнью, что-то потеряла и теперь в тщетных поисках тешусь самообманом. Моя жизнь напоминала судьбу листа, который вместе с рекой несется невесть куда.

За спиной у меня послышались шаги.

— Добрый вечер, — с улыбкой поклонился Нацаг.

В руках у него был большой таз, и я сразу поняла, что он пришел на реку стирать.

— Хорошо стирать в реке, — сказала я.

— Конечно. Вот я и пришел сыну кое-что привести в порядок.

— Может, тебе помочь?

— Не надо. Ты лучше постирай рубашку, которую принесла.

— А, ладно. Никуда она не денется.

Нацаг присел рядом со мной и сунул руку в воду.

— Холодная-то какая… В такой воде и стирать нет смысла.

Нацаг вызывает во мне уважение и сочувствие. Разговаривать с ним мне всегда приятно. Он такой скромный, работящий и говорит разумно, уверенно и спокойно.

— А Содгэрэл не будет ругаться, что плохо выстирал одежду сына?

— Нет, она умеет ценить все, что я делаю. И мне это приятно. Кто не любит похвалы?

Я тут же попыталась вспомнить, был ли случай, когда я похвалила Цэнгэла. И не могла. Никогда я его не хвалила. Правда, и не хулила. А Нацаг, оказывается, просто не умеет думать про жену плохо. Она всем для него хороша. Содгэрэл же говорит, что он ее чем-то не устраивает. Странно… Если хочешь, чтобы тебя любили, надо ведь и самой любить. Такие мужчины, как Нацаг, не часто встречаются. Может, он дает жене слишком много счастья? Вполне возможно. Конечно, мы, женщины, в равных правах с мужчинами, но все-таки лучше, когда дома верховодит женщина. Одним словом, не разберешь, в чем ошибка Нацага.

Нацаг зачерпнул воды в таз и прищурился, глядя на солнце.

— Хороший денек сегодня выдался.

— Летом все дни хорошие. Давай-ка сюда…

Я стирала, а Нацаг развешивал выстиранное на ветках. От того, что мужчина участвовал в женской работе, необычное было у меня чувство. Как, наверное, приятно, когда люди, живущие одной семьей, делают что-то сообща, обмениваясь при этом самыми сокровенными мыслями!

— Алима! У тебя не замерзли руки?

— Хороший ты человек, Нацаг!

Он расхохотался и удивленно посмотрел на меня.

— Чем же это я хороший?

— Работящий… Заботливый…

— Как же иначе? Раз выбрал себе подругу, надо опорой ей быть, делать все, что умеешь.

— Поэтому ты и хороший.

Нацаг замолчал. Он достирывал какие-то мелочи, отжимал белье, рассматривал, чисто ли выстирано, и если нужно было, стирал по второму разу. С сыном на руках подошла Содгэрэл. Тайванбаяр потянулся к воде. Мать спустила мальчика на землю и наказала:

— Только близко к воде не подходи, а то упадешь.

Потом приблизилась к нам, похлопала Нацага по плечу.

— А ты, муженек, находчивый у меня. Умеешь и чужим трудом попользоваться, — сказала она и громко рассмеялась.

У меня мелькнула мысль, уж не подумала ли она чего дурного. Я настороженно посмотрела на Содгэрэл, но никаких признаков ревности или недоброжелательства на ее лице не было. Показывая крупные ровные зубы, она хохотала простодушно и безобидно.

— Смотри, Алима, он скоро привыкнет шлепать губами, а работу станет тебе перепоручать. Если мужчину в узде не держать, бед не оберешься.

— Нацаг не такой.

— Что Нацаг, даже овца может стать необузданной. Как ты считаешь? — обратилась Содгэрэл к мужу.

Нацаг, шевеля лопатками, словно поеживаясь, тихонько посмеивался. Стряхнув с рук воду, он сказал:

— Вечно она издевается надо мной, прямо житья нет. Зато с такой женой не соскучишься.

По вершинам деревьев, шелестя листьями, прошелся ветерок. Содгэрэл, глядя вверх, на обнимавшиеся ветви, счастливо улыбнулась.

— Знаешь что, Алима… — Она пристально посмотрела на меня, губы ее еле заметно дрогнули. — Знаешь что, — повторила она, словно не решаясь договорить, и наконец решительно закончила: — Заставляй-ка ты своего Цэнгэла работать. В уртоне нет человека ленивее и откормленнее твоего мужа.

В разговор вмешался Нацаг.

— Скажешь тоже. Чем же он ленивый? Настоящий сильный мужчина. Такие и под старость бывают крепкими, как в молодости.

Содгэрэл подскочила к Нацагу и со смехом схватила его за уши.

— От кого такой закон исходит, чтобы женщин в рабынях держать, — от государства или от вас, мужчин?

Нацаг, закрывая руками уши, сдался.

— От нас, от нас…

— Он полена не расколет, только болтовней занимается! Если начнешь ему подражать, выгоню из дома! Матери твоей скажу, так и знай! Вот мы все вместе заставим Цэнгэла работать. А то бедная жена бегает между котлом и печкой, того и гляди, совсем забегается.

Они возились весело и шумно.

Может, в самом деле Содгэрэл права? С самого начала я все делала по дому сама и, наверно, приучила Цэнгэла к лени. Что-то похожее на чувство сожаления шевельнулось во мне. А Содгэрэл еще больше оживилась.

— Эти мужчины чудной народ: говорить про любовь умеют, а заботиться и жалеть по-настоящему — нет. Мой муженек ребенка не умеет приласкать, не то что меня.

— А вам бы только ласкаться, — вставил Нацаг.

— А как же? Если не можете нас лаской радовать, нечего с нами и жить. Идите тогда пьянствовать да гулять, опускайтесь ниже некуда да тем и хвастайтесь. Так, что ли, Алима?

Мне было приятно узнать, что есть семьи, в которых мысли и мнения высказываются свободно, в которых даже спорят. Разве нормально, когда муж грозит, а жена от страха трясется?

— Ты их слишком уж строго судишь. Они же верные нам, мы за ними как за горой, — возразила я Содгэрэл.

— Мужчины от рождения нескладные и ленивые. Дай им дело, которое выеденного яйца не стоит, тут они — богатыри, герои. А вообще плывут себе по жизни среди радостей и печалей, разве женские страдания и тревоги им понятны? Нет, конечно. Они только вид делают, что знают самое святое и сокровенное. Самоуверенности у них хоть отбавляй. Вот какой вы народ! — нападала она на Нацага.

— Жене бы моей души людские исследовать, она бы наверняка успехов достигла. Много по этой части знает. Вот бы ей изучить роль женщины в приглаживании характера мужчины, глядишь, она бы у меня профессором стала.

Содгэрэл ласково хлопнула мужа по плечу.

— Ты меня в домашнее животное превратил. А в школе меня головастой девчонкой считали.

— Это я помню. Правда, кроме головы, у тебя были еще красные щеки, остренькое личико, шея, спина да еще маленькие, как заячьи лапки, ножки.

— А сам-то ты какой был?

— Я? Да что про меня говорить. Наверняка у меня тоже была голова и сидела она на плечах. Еще я завидовал всем подряд шоферам.

— Это не все!

— Остальное не так важно.

— Э, нет! Муженек мой любил девичьи письма разносить. Очень активным был в этом деле. Даже мне принес как-то письмецо от Батора с заячьей губой. О чем он только думал тогда? Если судить по той его деятельности, из него мог бы прекрасный почтальон получиться.

От шуток и веселых препирательств на душе у меня стало легче. Я представила, как легко и просто в их доме. Когда люди шутят, не знают ни тоски, ни гнева, значит, и завтрашний день будет у них радостным.

Не торопясь, мы вчетвером поднялись к дому по узкой тропинке, петлявшей в высокой траве. Содгэрэл с сыном пошла домой, а Нацаг остался развешивать на веревке выстиранное белье. Я занималась своим и все время посматривала на Нацага. Конечно, прекрасный он человек! Как он понимает женщину! Редкое счастье встретить такого в жизни. Нацаг оглянулся, улыбнулся мне и пошел в дом.

Показались Цэнгэл и Муна-гуай. Старик, поглаживая свою красную лысину, которая потеет у него даже в зимнюю стужу, что-то сказал Цэнгэлу. Тот громко, залихватски расхохотался. Они подошли ко мне. Муна-гуай с явной радостью сказал:

— Сынок, слышно, приезжает.

Известие о чьем-либо приезде в нашу глушь — самое приятное здесь событие. Я была просто счастлива.

— Вот хорошо-то!

Содгэрэл, стоявшая у раскрытого окна и слышавшая наш разговор, выбежала во двор и переспросила:

— Что-что вы сказали, Муна-гуай?

— Наш негодник приезжает, вот что.

Содгэрэл задумчиво постояла немного и ушла в дом. Появился Нацаг с топором в руке.

— Эй, Нацаг, по телефону сказали, сын приезжает.

— Слышал я, слышал. Что, уже сегодня?

— Точно. Скоро на быстрых колесах сюда прикатит. Хороший у меня сын, — говорил Муна-гуай, нетерпеливо посматривая на часы.

Поезд пришел, когда тени гор начали удлиняться и вода в реке стала темнее, а на перекатах появилась пена. Из тамбура вылетел в траву большой рюкзак. Затем с чемоданом в руке и с гитарой через плечо появился и сам Жаргал. Муна-гуай погладил лысину, бросился к сыну и понюхал его голову. Откуда-то сбоку, путаясь в высокой траве, к сыну спешила мать. Заложив за спину руки, подошел Цэнгэл и поздоровался:

— Ну, здорово, студент!

— Здорово! Как я, по-твоему, пошире в плечах стал или нет? У нас ведь что надо еда — хлеб да вода.

— Небось от пива раздался.

— Без пива не обойтись. Случалось, пробовали.

— А когда мужаешь, то и волосы, что ли, быстрее растут?

— Да нет, пожалуй. Это мода такая. Надеюсь, тетушка Алима в добром здравии? — обернулся Жаргал ко мне и дружески прижал мне нос пальцем.

Мать Жаргала, поспешая за сыном, умиленно бормотала себе под нос:

— Кто мог подумать, что из моего сына получится такой мужчина, хоть небо им подпирай!

Жаргал пристально вглядывался в Нацага и Содгэрэл, стоявших рядом с нами. На Содгэрэл был тонкий халат с блестящим галуном. Нацаг с сыном на руках смотрел на Жаргала очень уважительно, а тот поздоровался с ними и спросил:

— Вы и есть новая семья?

— Да, — причмокивая губами, выступил вперед Муна-гуай, — хорошая семья к нам приехала. Вот Нацаг… Вот его жена Содгэрэл… А это сын их, Сайнбаяр… Ай, ошибся — Тайванбаяр.

Оглушительно просигналив, поезд медленно тронулся. Жаргал помахал кому-то рукой. В проеме тамбура стояла, белея голыми икрами, девушка в форменной одежде, которая ответила Жаргалу тем же. Жаргал огляделся вокруг и глубоко вдохнул пряный лесной воздух долины, где прошло его детство.

— Хорошо у нас здесь, — сказал он, посмотрев на глубокое синее небо, и зашагал к родительскому дому.

В тот день Цэнгэл был ко мне добр.

— Готовь угощение, а я приглашу Жаргала к нам, — сказал он. — Сегодня хороший будет вечерок, только бы челюсти от смеха не свело. А бозы успеешь сделать?

— Попробую успеть.

— Ну, я пошел. Мяса навари и приготовь все, что нужно. И обязательно несколько добрых боз прищеми.

Цэнгэл ушел. Тут же прибежала Содгэрэл, обняла меня, потом обхватила мои щеки ладонями, ласково заглянула мне в глаза и начала ворковать:

— Все я угадала. Таким и представляла его себе. С носом только промашка вышла. Думала, что у него обычный, с горбинкой, а он вон какой точеный. И лицом и фигурой парень что надо…

Странная женщина эта Содгэрэл. Так обрадовалась приезду Жаргала, словно очень его ждала.

— Скажи чего-нибудь. Что ты все улыбаешься да молчишь? А может быть, он твоя тайная…

Щеки у меня вспыхнули, даже в висках застучало. Тело все покрылось липким потом.

— Алима! А ты умеешь угадывать симпатии мужчин по руке?

Я отрицательно покачала головой. От моего молчания Содгэрэл немного смутилась. Отошла от меня к столу, но глядела на меня по-прежнему ласково, наблюдая за каждым моим движением. Эта порхающая, как бабочка, женщина без труда угадала сокровенные мои мысли, которые я никому не открывала. Угадала, что по моему мнению все радости, вся любовь и нежность жены должны быть отданы мужу, и никому другому. Я тогда еще не знала, что можно легко разговаривать с другим человеком одними взглядами, что можно угадывать мысли другого по выражению лица, словно видеть в зеркале.

— Если у тебя нет счастья, почему оно не может перепасть другому? Главное, найти красивого мужчину, — разглагольствовала Содгэрэл.

— У Жаргала характер хороший. Многих людей успел повидать, общительным стал.

— Так и должно быть. Смотреть на него приятно. Сразу видно, хваткий, культурный парень. Я его с мужем познакомлю. Пусть Нацаг у него чему-нибудь научится.

Не понимала я Содгэрэл. Стрекочет о Жаргале, как будто влюбилась, а сама собирается мужа с ним знакомить. Мужчины смогут и без нее познакомиться.

— А сколько ему лет?

— Кажется, двадцать.

Умолкнув, Содгэрэл походила по комнате, а потом села и облокотилась на стол.

— Двадцать лет! Пройдут, как все проходит, — грустно вздохнула она.

Мысленно я с ней согласилась. Пройдут и не вернутся, конечно.

— В двадцать лет я вышла за Нацага. Потом быстренько родила и превратилась в домохозяйку. Слишком все рано получилось, — сказала Содгэрэл.

Я с удивлением посмотрела на нее. Как же можно не ценить своего счастья? Содгэрэл уже принарядилась: на руку надела маленькие золотые часики, веки подсинила и щеки подрумянила. Чтобы видно было бывшую горожанку! Вообще говоря, неплохо уметь привести себя в порядок, где бы ты ни была.

— Что за удивительный день сегодня! В душе какое-то волнение. Честно говоря, мне здесь скучно. Встречаться почти не с кем, новостей никаких. День и ночь тайга шумит да река. Алима, ты-то хоть радуешься? Ведь это ваш друг приехал, — негромко, словно что-то выпытывая, говорила Содгэрэл.

— Конечно, радуюсь. Видишь, бозы для гостей делаю? Жаргал нам как брат родной. Когда он приезжает, все рады.

— Да разве задержится здесь этот студент?

— Конечно, не сегодня-завтра уедет.

— Завтра? Тогда его надо непременно сегодня к нам пригласить. Хоть новости городские узнать. Мужа-простака с культурным человеком познакомить. Побегу домой, а то он у меня лапшу с мясом готовит, а разве можно этим такого гостя принимать?

Тут появились Жаргал и Цэнгэл. Они толкались в дверях, как дети. Перешагнув через порог, Цэнгэл весело крикнул:

— Жена! Он теперь чемпион по кулачной драке. Руки что железяки. Даже не гнутся.

Жаргал хлопнул друга по плечу.

— От безделья пузо растет. Сам ты тоже ничего орешек. Наверно, не от болтовни.

Тут он заметил Содгэрэл и сдержанно ей поклонился. Потом повернулся ко мне.

— Отчет будете держать, тетушка Алима?

— Старик мой уже, наверно, отчитался?

— Старик стариком, а старуха старухой.

— Но тогда вот весь мой отчет: изменений никаких, живем по-прежнему, по-темному, — почему-то тихо и с грустью проговорила я.

Жаргал смотрел на меня, пытаясь понять, в чем дело. Потом в глазах его мелькнул озорной огонек.

— Что-о? Этот негодяй тебя обижает?

Цэнгэл ласково посмотрел на меня и многозначительно подмигнул.

— Алима, ты того, побыстрей на стол накрой. Погоди, Жаргал, извини… Вот, познакомься… Жена нашего соседа…

— Содгэрэл, — прервал его Жаргал, суетливо кланяясь, — я уже знаю. — Сложив на груди ладони, он сделал церемонный жест.

Содгэрэл гордо улыбнулась, будто заранее знала, что именно так Жаргал и поступит.

— А меня нарекли Жаргалом. Я единственный сын лысого старца, которого зовут Муна. Поэтому вырос избалованным. Сейчас я студент, учусь в университете, — шутливо представился Жаргал.

Содгэрэл от этих шуточек стала неузнаваемой.

— Я про вас слышала, — сказала она важно и равнодушно.

Содгэрэл не улыбнулась ни разу, но лицо ее сияло. Улыбка пряталась у нее в глазах. По их выражению можно было заметить явное желание Содгэрэл покорить молодого человека, невзирая ни на какие препятствия. Видимо, она много дней рисовала себе образ атлетического, умного парня, весельчака и теперь не могла отвести от него глаз.

Цэнгэл не понимал всех этих тонкостей и сказал:

— Наши соседи что потерянное колесо телеги. Каталось, каталось по свету и вот нашлось. С соседом познакомься. Народ они простой, без церемоний.

— Конечно, познакомлюсь. Чем на печи сидеть, лучше с хорошими людьми знакомиться. Особенно с хорошенькими девушками.

При этих словах Содгэрэл, кокетливо выгнув стаи, направилась маленькими шажками к двери и вышла. Жаргал, не отрывавший от нее глаз, пробормотал только:

— Небо мое, как хороша!

Потом он подсел ко мне, обнял за плечи и пристально посмотрел мне в глаза.

— Жена у тебя стала какая-то уютная, складная, а в глазах радость появилась, — сказал он Цэнгэлу.

Цэнгэл выбил трубку об пол и ответил, довольный:

— А как же иначе. Уж три года в женах. Жеребенок и тот старую гриву сбрасывает.

— Не собирается ли Алима наша нянчить кого-нибудь?

— Пока еще не собралась.

В это время как раз я закончила стряпню. Цэнгэл поставил на стол бутылку водки. Не успел он наполнить рюмки, как пришел Муна-гуай. Увидев водку, он радостно воскликнул:

— В аккурат угадал! Так и думал, что на угощенье попаду.

— Ну, отец, какие бозы нам Алима состряпала!

— Присаживайтесь, Муна-гуай, без стеснения, отведайте. Все мы ваши дети, — пригласил Цэнгэл.

— Какие еще стеснения? Да только под старость стоит свое дитя увидеть, сыт становишься. Мне чашки бульона теперь хватает. А вот от этой крепкой водички не откажусь. Налей-ка стопочку.

Выпив, Муна-гуай вспотел, лицо его потемнело. Жаргал с любовью посмотрел на отца и сказал:

— Знаешь, отец, я по ним соскучился.

— А как же? Хорошие друзья не забываются. — Язык у старика уже заплетался.

Быстро же он пьянеет. Отец мой когда-то говорил, что на радостях и глотка хватит, чтобы захмелеть. Старик опрокинул еще рюмку и вытер рукавом толстые губы.

— Истинно огонь. Все нутро ожгла!

Убедившись, что бутылка пуста, он решил, что мешать разговору молодых не дело, и, слегка пошатываясь, ушел.

— А теперь мы тебя допрашивать будем. Говорил, что жену в этот год привезешь, где она? Ляжку в седле да гитару на плече привез, и все, что ли? Может, та проводница, что тебе на прощанье рукой махала, подойдет в жены?

— Не так просто жену найти. Только начнешь искать, глядь, уж экзамены подошли. Ну, а потом каникулы.

— Зачем тогда на бокс ходишь? Сколько времени угробил, чтобы чемпионом стать, а? Драться уметь, конечно, дело серьезное, но… Неужели никакой вертихвостки вроде моей Алимы не повстречал ни разу?

— Если бы попалась мне девушка, похожая на Алиму, я бы ей в ноги поклонился, чтобы за меня пошла.

— Скажешь тоже… С такой только я и могу ладить.

— Ты что-то на язык стал остер. Как скажешь, Алима?

Я не обращала внимания на их разговоры. Пусть болтают, что хотят, дело их. От слов семейная жизнь наша не изменится. И хуже человек от разговоров не становится. А если по пустякам ссориться, то и чужими недолго стать. Нужно уметь сдерживаться, терпеть пустую болтовню, тогда и невозможное может стать возможным. Поэтому я спокойно выслушала грубость мужа и сказала Жаргалу:

— Он всегда такое болтает, пусть его, я не обращаю внимания.

За разговорами, шутками и смехом незаметно опустилась ночь. Соседи тоже долго не спали, разговаривали, ходили, хлопали дверью, но наконец все стихло. В этой тишине мне чудилось притаившееся ожидание, но сказать об этом мужчинам я, конечно, не могла.

Рано утром я пошла в горы за хворостом. Трава блестела от росы, и чем выше в горы я поднималась, тем прохладнее становилось. Эта прохлада меня успокаивала. Когда я взобралась почти на вершину, невдалеке треснула ветка. Мне стало страшно. Едва успела подумать, зачем я каждый день таскаюсь за этим хворостом на самую вершину, как заметила между деревьями человека. Я присела, пытаясь получше его разглядеть, но он пропал из виду. Вдруг он негромко запел бодрым молодым голосом:

На голубую гладь озера

Слетаются разные птицы.

Твое доброе сердце

Любой человек приметит.

Песня кончилась. Трещали сучья, которые ломал незнакомец. Кто мог забраться в эту глухомань? Я продолжала сидеть притаившись. Мало приятного для женщины повстречаться в лесу неизвестно с кем. Потихоньку я перебралась за огромную осину. Ноги у меня промокли насквозь. А на тропинке осталась вязанка собранного мною хвороста. Увидев ее, незнакомец, конечно, догадается, что рядом кто-то есть. Я перепугалась не на шутку. Вскоре, напевая ту же песенку, на тропинке показался незнакомец. За спиной у него громоздилось столько хвороста, сколько в самый раз для большого верблюда. И тут я сразу успокоилась и от радости даже заулыбалась.

По тропинке быстро шагал Нацаг. Увидев мою вязанку, он остановился, осмотрелся вокруг и, никого не заметив, пошел дальше. Я взвалила хворост на спину и пустилась за ним. Догнала я Нацага на самой опушке. Услышав шаги, Нацаг испуганно обернулся. У него вырвался возглас удивления.

— Больно быстро ты ходишь, с трудом догнала, — сказала я.

— Приходится, ведь на работу уже скоро. Надо спешить, а то вчера от жены малость попало.

Мы присели и немного отдохнули. Нацаг, покусывая травинку, смотрел на вершину горы. Мне хотелось поговорить с ним, но я не знала, с чего начать, не находила подходящих слов. Исподтишка я наблюдала за ним.

— Ты что, боишься Содгэрэл?

Не знаю, как у меня это вырвалось. Наверно, что-то похожее засело в моем сознании. Водя пальцем по влажной земле, я смотрела туда, где из приречного леса клочьями поднимался быстро таявший туман.

Нацаг взглянул на меня с удивлением, потом перевел взгляд на гору и сказал:

— Знаешь, неплохо, когда на тебя иногда сердятся, потому что ведь потом несправедливость лаской исправлять нужно.

Казалось, не Нацаг это говорит, а моя душа, изголодавшаяся по любви и нежности.

— А меня по-настоящему и не ругают, и не ласкают, исправлять-то лаской нечего.

— Цэнгэл не такой уж суровый человек. Он вполне может быть опорой, — сказал Нацаг.

— Если бы ваша семья сюда не приехала, я так и продолжала бы вертеться в доме, как беспомощный птенец в гнезде: на свет глядит, а сам как в темнице сидит…

Нацаг, сложив на коленях руки, слушал меня молча.

— Теперь я хоть могу радоваться за тех, кому хорошо, пусть не своему, так чужому счастью.

Нацаг все так же молчал. Мне хотелось, чтобы он что-нибудь сказал или хотя бы улыбнулся. Но он под напором каких-то, видно, внезапно нахлынувших мыслей продолжал смотреть вверх на вершину горы.

Мы поднялись. Нацаг помог мне взвалить на спину хворост и по дороге к дому наконец разговорился. Все, что он говорил, относилось к Содгэрэл. Без нее он не мог бы жить как нормальный человек. Она мать его сына, единственная для него женщина в мире. Он не находит себе места, если ее нет рядом. От такой жены и нагоняй не страшно получить. Каждое слово его западало мне в душу. Не всякий мужчина умеет по-настоящему любить, такие встречаются редко.

Яркий солнечный свет уже заливал верхушки деревьев. В ветвях радостно защебетали птицы. Потянуло дымком из печных труб. Монотонно шумела река. На склоне горы, опускавшемся к ее берегу, начинался новый счастливый день. Я любила этот край, любила людей, с которыми живу и работаю бок о бок.

Возле поленницы мы сбросили хворост и пошли по домам. Содгэрэл заметила нас издали. Из окна поманила меня к себе. Я подошла, и она шепнула мне на ухо страшные слова:

— Если тебе не трудно, ты иногда удостаивай моего мужа вниманием.

У меня аж в глазах потемнело. Я не нашлась, что ответить, а Содгэрэл рассмеялась и весело сказала Нацагу:

— Я же тебе советовала по утрам и вечерам в лес ходить. Видишь, сегодня не зря прогулялся! Правильно говорят: идущий глупец лучше сидящего мудреца… Заваривай-ка чай, муженек.

Так начался тот день. Вечером все собрались у Нацага. Мы смотрели с ним друг на друга, словно виноватые. Содгэрэл слегка упрекнула Жаргала, что вчера не зашел, и принялась угощать гостей. Начался разговор о городских новостях, о жизни вообще, о хозяйственных наших делах, об одежде. Содгэрэл то и дело кокетливо вскидывала на Жаргала глаза, отчего тот смущенно краснел, и все время хохотала. Она вскакивала и садилась, ходила по комнате, одним словом, хлопотала. Оказывается, от женской радости на лицах гостей расцветают улыбки, а разговор становится естественным и легким. Содгэрэл хотела показать, каким умом и тактом должна обладать женщина, чтобы гостям было радостно и весело. Водка и та становится слаще. Содгэрэл уже не казалась мне совсем нехозяйственной.

Нацаг, закончив стряпню и подав на стол угощение, сел к столу. Жаргал тут же сказал, что Нацаг — пример для любого мужчины. В поварском искусстве с ним мало кто может сравниться. Нацаг смутился так, что, кажется, готов был под стол спрятаться. А Содгэрэл кокетливо улыбнулась, показав ровный ряд крупных белых зубов, и с прирожденной естественностью обратилась к мужу:

— Скажи, Нацаг! Правда ведь Жаргал красивый парень?

На лице ее не было ни тени смущения. Конечно, красивого парня можно назвать красивым, но я, например, не решилась бы задать такой вопрос мужу. Может быть, именно робость сделала мои взгляды отсталыми, а меня превратила в рабу чужой воли. С другой стороны, мне и в голову не могло прийти изменить уклад моей жизни, потому что создан он не мною, а зародился в глубинах веков. И все же человеческий разум способен объять очень многое. Нельзя забывать, что разум породил в человеке способность восхищаться прекрасным, способность любить и уважать другого человека. Наверно, из разума же проистекает наша вера в чистоту собственных желаний и помыслов.

Разговор за столом продолжался, но смысл слов, простых и попятных, временами совершенно ускользал от меня.

Нацаг с явным восхищением посмотрел на Жаргала и ответил жене:

— Конечно, красивый!

Если бы я сказала подобное Цэнгэлу, он наверняка сделал бы вид, что не понял моих слов или не слышал их, и буркнул бы в ответ что-нибудь наподобие: «Подбрось-ка дров в печь, прохладно стало». А что он сказал бы мне потом, дома? Наверно: «Вы, женщины, только порочите мужчин. Никаким образованием природу вашу не изменишь».

Содгэрэл положила руку на колено мужа и обратилась к Жаргалу:

— Познакомься с моим мужем. Он хоть и не может красотой похвастаться, а как-никак мужчина. Ты небось смотришь на него и думаешь, кто, мол, знает, мужчина он или женщина, если все время у плиты крутится.

Такие смелые и разговорчивые женщины легко сходятся с людьми.

— Стоит мне это ярмо сбросить, сразу будет видно, кто я такой есть. Правда, жена не очень этого хочет, — отшутился Нацаг.

Цэнгэлу такие разговоры были не по душе, и он не удержался, чтобы не подковырнуть Нацага:

— Дорогой мой, тебе надо бы узелком на платке себя обозначить. Одна беда — узелок может по глазам хлестануть.

Все рассмеялись. От нашего шума заворочался Тайванбаяр, сбил ногами одеяло на сторону, но тут же снова заснул.

— Принес бы ты, Жаргал, гитару, — сказала Содгэрэл. — Хочется послушать твое пенье.

— Да я петь-то не умею.

Мне вспомнилась утренняя песня Нацага: «Твое доброе сердце любой человек приметит». Так напевал утром счастливый человек. Я исподтишка взглянула на Нацага. Он перехватил мой взгляд и тут же, словно пожалев об этом, опустил глаза. А Содгэрэл по-прежнему веселилась.

— Мне ли не знать, поешь ты или нет? Вот и Алима подтвердит, что все мне о тебе рассказывала. Так что не обманешь!

Цэнгэл подозрительно покосился на меня и, водя по столу пальцем, словно бы напомнил мне взглядом: «Веди себя, как положено». Я чувствовала, что Жаргал понемногу попадает под обаяние Содгэрэл, что сближение их душ идет безостановочно.

— Да я и вправду позабыл, что такое музыка и песни, — сказал Жаргал.

— Весь этот год он стремился стать чемпионом по боксу. Надевал на руки здоровенные рукавицы и гонялся за людьми, — вмешался Цэнгэл.

Глаза Содгэрэл сверкнули, как у дикого верблюжонка, и даже лоб побелел.

— Но ведь это страшно, — прошептала она взволнованным голосом.

— Жена моя больше всего на свете боится этого самого бокса. Отец у Содгэрэл был драчун. Стоило ему хлебнуть самую малость, он начинал лупить мать. Запало ей это в душу. Хорошо, что рядом я, человек смирный и недрачливый. А так жене чуть ли не в любом мужчине опасность мерещится, — спокойно пояснил Нацаг.

— Что женщина, даже я бокса видеть не могу. Бессовестное это занятие, — сказал Цэнгэл и, размяв сигарету, закурил.

Жаргал, откинувшись на спинку стула, попытался возражать:

— Бокс — это спорт смелых.

— Смелость не для того людям дается, чтобы избивать других, — вспыхнула Содгэрэл.

Жаргал принужденно засмеялся и, не желая, видимо, сердить Содгэрэл, сказал:

— По части психологии и души вы специалист.

Он сказал это миролюбивым тоном и вопросительно взглянул на Содгэрэл.

Содгэрэл может спорить с кем угодно. Такие же, как я, всегда соглашаются с чужим мнением.

— Если ты человек, то у тебя должна быть душа. Об этом пишут во многих книгах, — заметила Содгэрэл, а потом попросила мужа: — Налей-ка чаю, Нацаг. От этих разговоров в горле пересохло.

Нацаг, словно солдат, готовый исполнить любое приказание, поднялся и поставил на стол белый чайник. Содгэрэл попила чаю и опять ринулась в атаку на Жаргала:

— Дорогой мой студент, неужели ты думаешь обойтись без психологии, когда ты кончишь университет и начнешь самостоятельно работать?

Жаргал с улыбкой поглаживал свои длинные волосы. Ему явно по душе были горячие речи Содгэрэл. А она, как охотники зверя, постепенно обкладывала его. Я удивлялась тому, как ловко и умело подчиняла она себе мужчину. Наверно, потому она и Нацагом вертит, как хочет.

Потягивая чай, Нацаг тем временем говорил:

— Жена у меня начитанная, это точно, много всего знает…

Когда Содгэрэл с Нацагом вышли проводить гостей, в темном ночном небе мерцали звезды и совсем рядом раздавался неумолчный шум воды и леса. От реки слегка тянуло сыростью. Вдалеке послышался стук колес поезда. Прощаясь, Содгэрэл весело спросила Жаргала:

— Не обиделся, что я такая языкастая ведьма?

По ее тону мне показалось, что в душе у нее полыхает пожар.

— А на что обижаться? У нас в общежитии такие разговоры круглые сутки не прекращаются.

— Ну спокойной ночи!

— До свидания!

Некоторое время Жаргал шагал молча. Потом, обращаясь к нам с Цэнгэлом, сказал:

— Умная она женщина. Не всякая может так разговаривать. Совсем меня с толку сбила.

— Брось ты… Ей только об этом не говори, а то она так загордится, что Нацага вконец замучает. Она ведь дома ничего не делает, ни к какой работе рук не прикладывает, вот и бесится с жиру, — вялым голосом отозвался Цэнгэл.

— Умные женщины нам нужны.

— Зачем, скажи на милость? Они только семьи разрушают. Хвалить их ну никак нельзя. А Содгэрэл, по сути дела, просто дура.

Жаргал не соглашался с Цэнгэлом:

— Не уверен, что ты прав. Если женскому уму тесно в рамках семьи, если женщина стала смотреть на мир шире, то с этим ничего не поделаешь. Время нынче такое. Мне кажется, что Содгэрэл женщина думающая. А я не решусь утверждать, будто ум портит человека, — закончил Жаргал и направился к своему дому.

Я долго думала об этом разговоре и все больше убеждалась, что мы с Цэнгэлом в каком-то смысле отстали от своих сверстников, жили слишком размеренно, по старинке. И беды свои друг от друга утаивали, и радости и дошли до того, что жизнь стала серой, лишенной чувства вообще. Можно лишь удивляться, как мы сумели прожить так целых три года.

Цэнгэл преспокойно уснул. Я лежала наедине со своими мыслями и прислушивалась к ночным звукам. За окном монотонно шумела река. Из-за стены доносились веселые голоса Нацага и Содгэрэл. Рядом со мной лежал живой человек с горячим телом и холодной, будто ночная река, душой. В этой душе было пусто, как в лесистой горной долине. Этот человек не желал меня, не интересовался, что происходит в моем сердце. Мне только казалось, что я женщина, на деле же я была подневольным, доведенным до ничтожества существом, частью домашнего обихода. Эта ночь, в которой моим уделом было не разделенное счастье, а страдания одиночества, показалась мне бесконечной.

И утро нового дня не встретила я с сияющим лицом счастливой женщины. Я напоила чаем и накормила Цэнгэла, страдавшего от похмелья, и мы пошли на работу. Шагая по шпалам, я думала о том, что жизнь, как тяжелый скорый состав, проносится между мной и мужем, идущими врозь, словно два железнодорожных пути.

— Как самочувствие? Голова не трещит? — спросил Цэнгэл у Нацага.

— Все нормально.

— Глаза у тебя малость подпухли. Может, жена побила и ты плакал?

— У меня всегда так: чуть выпью, под глазами мешки. Стараюсь быть похожим на всех мужчин, а то эту гадость вообще в рот не брал бы.

— А у меня будто собака в животе сдохла. Не накорми меня Алима мучной похлебкой, я бы на ногах держаться не смог. Все ноет, будто меня мешком накрыли и отлупили почем зря. Каждый волос и тот болит.

— А с Муна-гуаем что?

— Как что? Сын его приехал.

— Так что же он на работу не вышел?

— А, да ты этого не знаешь еще. Когда сын приезжает, Муна себя трехдневным сном премирует. Он сейчас отсыпается и завтра будет спать. Может, и послезавтра тоже. А потом опять прибежит на пути со своей вспотевшей лысиной.

— И чем займется?

— Как чем? Курить будет, работать будет. Как всегда.

— Чудная у него привычка.

— А в старике много чудного. Жаргал не в него пошел, не в пример отцу умный, толковый.

— Парень он вроде неплохой.

— Неплохой — не то слово. Очень даже хороший парень. Жена твоя что о нем говорит? Небось то же, что я?

— Он у моей жены отличную оценку получил. Наверно, потому что спортсмен.

— Я тебе сказать хочу… — Цэнгэл привлек Нацага к себе и шепнул: — У жены твоей в голове ветер. Будь осторожен.

Нацаг удивленно посмотрел на Цэнгэла и расхохотался.

— Ты что? Подозревать жену советуешь?

Цэнгэл упер руки в бока и, вытаращив свои круглые глаза, ответил:

— А почему бы и не подозревать?

И сам засмеялся так, что по лесу эхо прокатилось.

— Подозревать — значит потерять. Пусть знакомится с другими людьми, дружбу с ними заводит. Если к каждому ревновать, жена душой может состариться. Обида у нее на жизнь появится, и больше ничего.

— Ты бы лучше меня послушал. В жизни всякое бывает.

— Содгэрэл честная.

— Скорей большому пальцу можно поверить, чем женщине. А она ведь у тебя женщина, не кто-нибудь!

— Вчера как будто еще женщиной была, а сегодня — не знаю, — расхохотался Нацаг.

Мы пришли к месту работы. От жары Цэнгэла совсем разморило, и он завалился в траву. Время от времени Нацаг подходил и прикладывал к его лбу смоченный в реке платок. К полудню работа была закончена, и мы отправились домой.

Навстречу нам шли Жаргал с Тайванбаяром на руках и Содгэрэл. Несмотря на жару и комаров, Содгэрэл была с голыми ногами, белыми, как березки.

Тайванбаяр потянулся к отцу.

— Сын твой, Нацаг, очень своенравный мужчина, — ласково сказал Жаргал.

— Тайванбаяр хорошего коня приобрел. Целый день на нем ездит, — добавила Содгэрэл.

— С теми, у кого такая грива, только так и поступать нужно, — ехидно заметил Цэнгэл и посмотрел на Жаргала.

— Ты, кажется, еще пьян, дорогуша?

— На солнце полежал, теперь голова трещит. И тело как чужое, — хмуро пробурчал Цэнгэл.

Вечером опять были разговоры и песни. Теплый ветерок, продувавший долину, теребил листья, и они чуть слышно шелестели. Разложив костер из кизяка для защиты от мошкары, мы расположились под высокой осиной и принялись шутить и болтать о том о сем. Жаргал легонько перебирал струны видавшей виды гитары. Содгэрэл не сводила с него глаз. Мне было не по себе. Разве можно вот так открыто пренебрегать своим мужем? Чем больше неприязни испытывала я к Содгэрэл, тем милее казался мне Нацаг. Мне думалось, что мужчине с таким кротким нравом всегда должно быть грустно, потому что ведь он рожден, чтобы прощать и терпеть унижения. У него необъятная, как наши Хэнтэйские горы, душа, и, наверно, он даже не понимает, как редко встречаются такие души. Вот попалась ему норовистая, капризная подруга, а он по своей покладистости взвалил на свои работящие плечи все домашние дела и при этом находит в себе силы гордиться женой, которая на его глазах заигрывает с другим. Мало гордиться, еще и нежно любить ее… Что Цэнгэл со мной сделал бы, поведи я себя, как Содгэрэл?

— Не капризничай, спой, не то я обижусь. Сына на руки не дам, — ворковала, уговаривала Содгэрэл, и в голосе ее звучала нежность.

Я посмотрела на Тайванбаяра. С тревогой я думала, какая судьба ему уготована, наивному мальчугану со счастливыми глазами, только-только начинающему познавать мир. В горле у меня запершило. Чтобы вырастить сына, сделать из него настоящего человека, мало одного солнца, которое то выглянет из-за туч, то спрячется. Его должны воспитать люди с чистым сердцем, без накипи порока в душе. Только тогда ребенок станет человеком, способным перенять эстафету у предыдущего поколения, сумеет взяться за ремонт неисправных участков пути нашей жизни, только тогда у него хватит сил, чтобы на месте таких уртонов строить новые города.

Жаргал ударил по струнам и запел песню про цветок, растущий в горной долине. Содгэрэл сидела, натянув на колени подол платья. Во взгляде, который она бросила сначала на меня, а потом на Жаргала, было отчаяние. Она чуть заметно побледнела и уставилась на землю. Наверно, взглянув на меня, она поделилась со мной душевной болью, ведь я тоже была женщина. Но я не могла одобрить ее поведение. Неужели она настолько глупа, что готова купаться в счастье, не принадлежащем ей? Меня бил нервный озноб.

Прежняя беспечность Жаргала заметно поубавилась, но он старался этого не показывать. Правда, шутить стал более осторожно, а из песен исчезла бесшабашная удаль. Пала роса, одежда у всех быстро отсырела. Пора было расходиться по домам.

Войдя в дом, Цэнгэл задвинул засов, как-то настороженно подошел ко мне, недобро посмотрел и сердито спросил:

— Видала, что такое непорядочность?

Я в испуге отпрянула от него. Я не играла судьбой своего мужа, не унижала и не позорила его. Пусть не смогла я подарить ему ребенка, но была хорошей женой, верно охраняла его покой. Чем дольше я на него смотрела, тем больше он мне в этот вечер нравился. И я радовалась, что жизнь моя возле мужа была спокойной, безгрешной, что я находила в нем опору.

За стеной раздался громкий смех Содгэрэл. Это она внесла сумбур в привычный жизненный порядок, заставила нас думать о том, что не приходило нам в голову раньше.

Цэнгэл, мрачный, стоял посреди комнаты, сурово сдвинув брови, и смотрел на меня. Он казался огромным. У него был красивый лоб, широкий, обрамленный черными, как вороново крыло, волосами. В эту минуту я до боли в сердце сожалела, что не возникло между нами взаимопонимания, что не сумела я привлечь его к себе, что заставляла посреди ночи колоть дрова, что замышляла ссору с ним в надежде получить от него ласку после укоров и оскорблений, словом, хотела нарушить покой и мир в семье, но он на это не пошел.

Я бросилась к Цэнгэлу и прижалась к нему. Щеки у меня горели, внутри будто ветер бушевал. А Цэнгэла, как видно, злоба одолевала да обида.

— Брось кривляться! Все вы одним миром мазаны! — крикнул он мне чуть не в самое ухо.

От этого свирепого окрика зазвенела посуда, а я, обессилев, сползла к ногам мужа. Я почувствовала толчок в грудь и только тут поняла, что обнимаю колени Цэнгэла.

— Цэнгэл! Неужели ты не доверяешь мне? Ведь я Алима… твоя Алима…

Что-то сдавило мне горло, в глазах потемнело, в голове помутилось. Цэнгэл отстранился немного и что-то буркнул. Я сидела на полу, прислонившись к ногам мужа, и смотрела на его лицо, серое, как осина осенью. На скулах Цэнгэла ходили желваки. Я поняла, что в душе его бушует черная буря.

— Пожалей меня! Ведь об этом просит твоя жена, с которой ты делил и радости, и горести жизни.

— Жизни не знаешь! Работать толком не умеешь! Только бы кривляться да жеманничать!

Цэнгэл пнул меня и вышел из дому. Я осталась наедине со своей тоской. Неужели долгие часы тоски и составляют все счастье женщины? Нет, надо крепиться, бороться. Я поняла, что только в этом для меня выход.

В комнате стояла мертвая тишина. Лишь за стенами нашего жилища мрачно шумела река. Скорей бы в горах наступила осень! В эту пору начинают трубить изюбры, возвещая о смене времени года. Эти красивые животные зовут друг друга, чтобы насладиться жизнью и счастьем любви. А какая радость смотреть, как они, собравшись в стадо, неспешно уходят высоко в горы!

Я прижалась к оконному стеклу и выглянула во двор. В двух шагах ничего не было видно. Стояла темная, душная, как моя жизнь, ночь. Цэнгэл не приходил. Сколько я ждала, не знаю. Я вышла наружу и хотела позвать Цэнгэла, но голоса не было. В кромешной тьме зловеще шумела река.

Хлопнув дверью, кто-то вышел из соседнего дома. Я решила, что это возвращается домой Цэнгэл, зашедший к Муна-гуаю, чтобы успокоиться. Я двинулась навстречу, но никого не встретила. Я пошла назад и уже возле своих дверей заметила чью-то тень, мелькнувшую у поленницы. Я вздрогнула, подумав о медведе, но тут же вспомнила, что медведь-то был выдуманный. Тем не менее сердце мое бешено колотилось. Я спряталась за угол и, напрягая зрение, принялась всматриваться в темноту. Может, там Цэнгэл прячется? Он человек своенравный. Если зол на меня, с него хватит всю ночь в лесу просидеть.

Мне померещился шепот. Кто-то приближался. Двое — это были Жаргал и Содгэрэл — прошли совсем рядом.

Прижимаясь к Жаргалу, Содгэрэл тихо говорила:

— Я тебя с первого взгляда полюбила… Ты красивый…

Они остановились. Я закрыла лицо руками. Хоть бы заплакал Тайванбаяр!

— А что тебе муж скажет?

— Я не люблю его. Мне теперь все равно. Это он во всем виноват. Но я тоже человек. Имею право собой распоряжаться… Я человек свободный, не раба…

А я думала о том, что она заботливая, нежная мать. Думала, совсем недавно узнав ее взгляды на жизнь, что она умеет жить правильно, сдерживать свои порывы и блюсти честь свою и семьи.

— Что же делать будем?

— Сам решай.

Они опять обнялись. Не разнимая объятий, прошли к реке, но скоро вернулись. Содгэрэл глубоко вздохнула.

— Ведь я старше тебя. Рядом с тобой я немолодая уже женщина да к тому же мать, — прошептала она и тихонько засмеялась.

— Странно все это. Я сам себя не понимаю. У тебя хороший муж.

— Хороший, но нелюбимый. Слишком уж покорный и тихий. Ни разу не упрекнул, не приревновал. Думаешь, не жалко будет, если вся жизнь пройдет рядом с таким вот хорошим человеком?

— А разве попреки слушать приятней?

— Без настоящего крепкого мужского слова плохо.

— Ну ладно. Иди домой, поздно. Что он подумает?

— Не знаю, только я бы вот так всю ночь простояла.

В этот миг мне показалось, что в целом свете я осталась совсем одна. Испуганно крикнула: «Цэнгэл!» — но голоса своего не услышала. У меня было чувство, что нет для меня ближе и желаннее человека. Только он моя отрада и опора.

Я закашлялась. Содгэрэл и Жаргал, которые все никак не могли расстаться, отпрянули друг от друга. Он бросился в лес, она скрылась за углом дома.

Я снова позвала Цэнгэла. На сей раз крик прозвучал громко, как будто была осень в горах. Мой зов, прыгая от дерева к дереву, побежал к вершинам Хэнтэйского хребта. Этой летней ночью мне было по-осеннему грустно и холодно.

На крутой излучине реки Хары, которая шумно бежит в горной теснине, густо поросшей лесом, приютился старый уртон. Круглый год доносится до уртона только шум леса да воды. Но и здесь не утихают человеческие страсти, витают любовь и ревность, радость и горе.

Перевод Н. Очирова.

ЛОДОНГИЙН ТУДЭВ

Лодонгийн Тудэв — видный писатель, общественный и политический деятель. Первый секретарь ЦК Революционного союза молодежи МНР. До избрания на этот пост возглавлял Союз писателей МНР. Родился в Гоби-Алтайском аймаке в 1935 году. Начало литературной деятельности относится к 1956 году, когда были опубликованы первые стихи Л. Тудэва и его рассказы для детей; позднее он выступил как литературовед, критик, романист, Л. Тудэв — автор популярных в стране книг «Горный поток», «Кочевье», «Второй старт героя», художественно-документальной повести о Сухэ-Баторе «За Полярной звездой» и других. Наиболее крупные литературоведческие работы: «Особенности детской литературы» (1957), «Горький и монгольская литература» (1968), «Политика МНРП в области литературы» (1970), «Национальное и интернациональное в монгольской литературе» (1973). Л. Тудэв — лауреат ЦК ревсомола МНР (1968), лауреат Государственной премии МНР.

В Советском Союзе на русском языке и других языках народов СССР выходили роман «Горный поток» (1967), повесть «За Полярной звездой» (1968), сборник рассказов «Счастье» (1973), рассказ «Алеша» (1979). Для юных читателей изданы книги Л. Тудэва «Лесной пожар» (1965), «Открывая мир» (1974). Поэтические произведения писателя на русском языке собраны в сборнике «Вершина» (1978).

ДВА ПОЛЮСА

Если из философского спора побежденный выходит обогащенный знанием, он выигрывает более, нежели победитель.

События, о которых рассказывается в этой повести, произошли совсем недавно, и тем не менее история ее героев еще далека от завершения.

Автор

СПОР НА АВТОБУСНОЙ ОСТАНОВКЕ

В Улан-Батор пришла ранняя весна. В разгар дня улицы полны народу. По тротуарам озабоченно спешат пешеходы, а по проезжей части деловито снуют автобусы, автомобили и такси.

На автобусной остановке, в самом центре города, откуда начинается автобусный маршрут до нового района в Толгойте, собралась толпа. Стоит лишь одному автобусу выбиться из графика, как на остановках выстраивается длинная очередь. Вам не приходилось наблюдать, как ведут себя в таких очередях люди? Они все такие непохожие, но у каждого на лице неприкрытое нетерпение, досада или злость, все хотят одного — сесть в автобус, и мечтают только об одном — поскорее пришел бы этот проклятый автобус!

— Сколько времени пропадает впустую! — возмущенно пробормотал молодой человек. — Нет, что ни говорите, а автобус — ненадежный вид транспорта. Троллейбус куда лучше!

— Ваши бы слова начальству услышать! А может, вы сами из начальников? Вот бы и распорядились, чтобы автобусы ходили строго по расписанию, — немедленно откликнулся стоящий поблизости старик.

— Какой я начальник! — отмахнулся юноша. Старик внимательно оглядел своего собеседника.

— А по виду тебя можно за начальника принять, сынок. В руках новенький кожаный портфель, да и лицо такое — сразу ясно, человек образованный. Кстати, объясни мне, что такое троллейбус? Хорошая машина?

— Машина что надо, отец! Движется с помощью электричества, — ответил юноша. Он был еще совсем молод, этот человек в черном кожаном пальто с большим портфелем в руках. Волосы непокорными прядями падали ему на лоб.

Старик, неудовлетворенный этим объяснением, продолжал расспрашивать:

— Это что ж, вроде тех поездов, которые в Москве под землей бегают, сынок?

— Нет, уважаемый. То, о чем ты говоришь, называется метро. А я имел в виду троллейбус. Он движется по улицам вдоль линии проводов, которые натянуты на столбы, вкопанные в землю. Троллейбус куда легче пустить, чем метро.

— А почему метро нельзя у нас построить? — вмешалась вдруг в разговор молоденькая девушка. — Было бы желание. Московское метро, кстати, в тридцатых годах строили молодые добровольцы.

Собеседники с удивлением оглянулись на девушку.

Она была среднего роста, черноволосая и румяная, взгляд открытый, умный. В одной руке девушка держала что-то вроде маленького чемодана, в другой связку книг.

— Уж очень просто у тебя все получается, сестренка! — воскликнул молодой человек.

— Но ведь московское метро действительно построено руками добровольцев. Человеку любое дело под силу, стоит лишь захотеть.

— Наш город не такой уж большой, — примирительно сказал юноша. — К тому же он лежит на дне котловины и подземные воды будут серьезным препятствием. Строить метро в таких условиях не рационально. Троллейбус — другое дело.

— Подумаешь, подземные воды. Да в Москве метро и под реками прокладывают.

— Бог ты мой! — ахнул старик. — Под реками, говоришь?

— Да, это так, — вместо девушки поторопился ответить юноша. — А ты, сестренка, видно, учишься в каком-нибудь институте на факультете инженеров гражданского строительства?

— Что вы! — смутилась девушка. — Я окончила профессионально-техническое училище легкой и пищевой промышленности.

— Ну значит, ты много читаешь.

— Просто регулярно просматриваю газеты.

Тут разговор прервался, потому что появился автобус. Большой, ярко-красного цвета, он, сигналя, подкатил к остановке. Толпа бросилась к дверям, но, увы, в битком набитый салон с невероятным трудом протиснулись всего два-три счастливчика да на подножке повисла парочка подростков.

— Ну что ты поделаешь с этими сорванцами, — заворчал старик. — Ведь под колеса попадут!

— Им, видно, некогда, — философски изрек юноша. Так же, как его собеседники, он остался на остановке ни с чем.

— Хотел бы я знать, куда они торопятся, — не унимался старик. — Не попали на этот, уедут следующим. Автобус в один миг домчит, куда надо. Это ведь не то, что раньше, на коне скакать. А мальцов этих, будь моя воля, я бы вздул как следует.

— Нехорошо бить детей, — наставительно сказала девушка.

— Меня в детстве лупили, и ничего, — сердито возразил старик.

— Оно и видно: кого в детстве били, тот и других битьем воспитывает, — неприязненно проговорила девушка.

— Вот уж вовсе не обязательно, — с горячностью вмешался в спор юноша. — Я своего младшего братишку пальцем не трогаю, но уму-разуму по всей строгости учу.

— Как же вы его уму-разуму учите? — спросила девушка. Не чуя подвоха, юноша начал объяснять:

— Ну, например, говорю ему: «Ты почему не слушаешься старших? Ты же человек, а не обезьяна, чтобы таких простых вещем не понимать».

— И вы считаете, что ваш метод воспитания лучше, чем у этого дедушки? — усмехнулась девушка.

— Но ведь дедушка применяет физические меры воздействия, а я — моральные, — обиделся ее собеседник.

— Обозвать ребенка обезьяной куда хуже, чем дать ему тумака. Дедушка бьет ребенка по мягкому месту, а вы раните его душу. Боль от трепки быстро забывается, а вот оскорбление надолго застревает в памяти. Не тумаками да оскорблениями следует воспитывать, а убеждением. Скорее всего, родители тех ребят, что прицепились к подножке, уже опоздали с воспитанием.

— Как это опоздали? Ребята — еще подростки.

— Воспитывать надо с пеленок. Я читала, что ребенок до трех лет легче всего усваивает нормы нравственного поведения, а чем он старше, тем для него этот процесс труднее.

К остановке снова подошел переполненный автобус, притормозил и, не открывая дверей, покатил дальше.

— Что-то не верю я, сестренка, что ты окончила всего лишь училище. Наверняка ты студентка вуза, а то и аспирантка.

— Ничего подобного. В училище мы изучали сопротивление материалов. Так вот, в определенном возрасте дети оказывают сопротивление старшим.

— Мой брат никогда мне не грубит!

— Значит, он спорит с вами про себя. Это бывает — одни протестуют вслух, другие молча. Я читала, что все люди подразделяются в зависимости от этого свойства на экстравертов и интровертов.

— И кто же ты?

— Экстраверт, конечно. Иначе я не вмешалась бы в разговор двух незнакомых людей, а помалкивала бы себе в сторонке.

— Верно, но и твои доводы уязвимы.

— Любая теория имеет свои слабые стороны. Когда я училась в школе, на уроках биологии нам вдолбили в голову идеи, которые оказались в полном противоречии с лекциями по генетике, услышанными мною в училище. Я попыталась было отстоять то, чему меня учили в школе, и схлопотала двойку. Ох, сколько огорчений она мне причинила! Ну, а теперь — до свиданья!

Девушка вскочила в подошедший автобус. Юноша поспешил за ней, да спохватился, что оставил свои портфель на скамейке. Пока он бегал за ним, автобус уже ушел. Какая жалость! Юноша был биологом, и затронутая в разговоре тема очень его интересовала.

ПО СЛЕДАМ СПОРЩИЦЫ

Следующий автобус пришел не скоро. В ожидании его молодой человек размышлял о своей юной собеседнице. Нет, несомненно, она не просто любительница встревать в чужой разговор. Ведь о чем бы девушка ни говорила, во всех ее рассуждениях чувствуются глубокие знания. Эх, почему он не расспросил ее получше, кто она и как ее зовут.

Юноша осмотрелся — на остановке осталось всего несколько человек. Одни разглядывали далекие горы, другие курили, какой-то парнишка, позабыв обо всем на свете, с упоением читал толстенную книгу. Люди молчали, думая о своем, и было тихо, словно в безлюдной степи.

Молодой биолог рискнул:

— Сколько времени убиваешь впустую! — воскликнул он. — Ненадежный вид транспорта этот автобус, целиком и полностью зависишь от водителя. Вот троллейбус — совсем иное дело…

Однако никто не поддержал разговора и не вступил с юношей в спор. «Что ж, остается только вспоминать о той интересной беседе, которая произошла здесь, на остановке, — подумал биолог. — Бывает, что пустяковое на первый взгляд событие по прошествии времени приобретает значимость и в конце концов раскрывается подлинная его глубина». Юноша задумался о своих собеседниках. Старик? Кто он такой? Обыкновенный, каких тысячи. К старости стал ворчлив, любит поучать молодежь. Ему кажется, что в его время юноши и девушки были лучше. Старику сейчас за шестьдесят, а в тридцатых годах был, наверно, этакий молодец. Кто он по профессии? Может быть, учитель? Жил в сомонном центре, зимой вел там кружок по ликвидации безграмотности, а летом на верблюде объезжал аилы и учил аратов читать и писать. Тогда в ходу были доски, смазанные жиром и посыпанные золой, на них и учились писать, ведь бумага ценилась на вес золота. Таких учителей известный поэт Нацагдорж{33} называл степными сеятелями культуры. Теперь бывшему учителю кажется, что нынешние дети, у которых вдоволь всего — одежды, еды, учебников, карандашей и тетрадей, просто привереды. Прежде младшим не положено было первыми вступать в разговоры со старшими, вот нынешняя молодежь и кажется старикам непочтительной. Когда девушка вмешалась в их разговор, старику это очень не понравилось. Он потом даже отошел от лих, видно, ему не по душе такая свободная манера поведения.

Вспомнив о незнакомке, юноша оглядел толпу на остановке и заметил в очереди похожую на нее девушку. Тоже темноволосую, среднего роста и с таким же, как у его собеседницы, независимым видом. Маленькая спорщица — девушка необыкновенная. У нее аналитический склад ума. Неплохо было бы иметь у себя в лаборатории такого младшего научного сотрудника.

Подошел автобус, и юноше удалось влезть в него, однако мысли о незнакомке не оставляли его. Разве ее теперь найдешь!

Несколько лет тому назад он сам, подобно этой юной особе, только вступал в жизнь. По окончании института ему предложили остаться в аспирантуре. Помнится, одни поздравляли его с большой удачей, другие в сомнении качали головой: не рановато ли сразу со студенческой скамьи в науку подаваться? Не лучше ли сперва поработать, опыта набраться? В этом рассуждении был здравый смысл, но он все-таки выбрал аспирантуру. Одна знакомая девушка сказала ему тогда: придется встретиться с сопротивлением материалов, будь готов не только к удачам, но и к поражениям. Вот и сегодня его собеседница упомянула о сопротивлении материалов. Что это — случайное совпадение или пристрастие современных девушек к техническим терминам?

Поглощенный своими мыслями, юноша не заметил, как автобус въехал в район Толгойта.

Уставившись в окно, он поймал себя на том, что смотрит по сторонам, надеясь увидеть свою случайную собеседницу. В руках у нее была поклажа, так что можно было бы догнать девушку и помочь донести вещи. Прекрасный повод для продолжения знакомства. А, кстати, по дороге они бы продолжили свой спор. Ведь тогда последнее слово осталось за девушкой. Это было неприятно и напомнило ему давнюю историю, когда, без должной подготовки вступив в спор со своим научным руководителем, профессором Санчиром, он потерпел поражение. Он как раз защитил тогда диссертацию, и встал вопрос о его дальнейшей судьбе. Профессор настаивал, чтобы молодой ученый остался в городе и работал под его руководством. А он, вместо того, чтобы радоваться и благодарить за лестное предложение, попросил направить его в худон. «Не делай глупостей! Зачем тебе нужно было получать ученую степень, если ты не хочешь работать в лаборатории? — кипятился научный руководитель. — Какого черта я выбивал специально для тебя эту лабораторию? Что ты будешь делать в худоне, скажи на милость?» — «Я должен проверить свои научные выводы на практике, — отбивался молодой биолог, — подтвердить свое звание ученого». Ну и гроза обрушилась на его голову! Профессор Санчир, пылая гневом, заявил, что ученый без лаборатории — жаворонок без крыльев и что голыми руками не сделаешь ничего путного. «Я ведь не о твоей особе пекусь, — кричал он. — Меня волнуют интересы науки, следовательно, интересы государства. Ты хочешь пойти против государственных интересов?» Этого молодой ученый не хотел и уступил перед авторитетом учителя. С тех пор прошло три года, и теперь ему ясно, что тогда надо было стоять на своем.

Кто-то потянул юношу за рукав. Конечная остановка. Он выскочил из автобуса и огляделся по сторонам. Как и следовало ожидать, незнакомки и след простыл. За последнее время он отвык от споров. Его сотрудники, как правило, во всем с ним соглашались. Почему? Ведь они его не боятся. Что это — безразличие к делу? Духовная леность? Помнится, в бытность его аспирантом, малейшее сомнение толкало его на спор со своими коллегами. «Мы тогда много спорили, горячо, до самозабвения, — вспоминал он. — Спор — отличная гимнастика для ума. Сегодня мне об этом вновь напомнила моя случайная собеседница на автобусной остановке».

Молодой человек с сожалением вздохнул и пошел своей дорогой.

ОПАСНАЯ ПРИМАНКА

Народ начал стекаться ко дворцу культуры города Дархана заблаговременно. Оюут, заметив, что цветы при входе засохли, задержалась, чтобы полить их. Вытерев наконец руки, она аккуратно повесила на вешалку свое пальто. В эту минуту в раздевалку ворвался Зоригто, секретарь ревсомольской ячейки. В руках у него был большой букет.

— Хорошо, что я тебя нашел, Оюут! Держи-ка цветочки.

Оюут покраснела.

— С чего это ты вдруг цветы мне преподносить вздумал? Отдай кому-нибудь другому, я спешу на лекцию.

На этот раз краска залила лицо секретаря.

— Ты что, Оюут! Я и не думал их тебе дарить. Но цветы преподносить — занятие приятное. Вот я тебе это и поручаю. Преподнесешь цветы сегодняшнему докладчику, поняла?

— Мне неудобно это делать, — возразила Оюут. — Я собиралась задать ему кое-какие вопросы и думаю, что он не сумеет на них ответить. Ты ведь меня знаешь, секретарь!

— Спрашивай, раз ты такая любознательная. А потом вручишь букет. Только лучше бы ты не задавала вопросов.

— Это почему же? Зачем тогда организовывать встречи с интересными людьми? — рассердилась девушка. — Забирай-ка свои цветочки!

— Да ладно тебе, Оюут! Задавай свои вопросы, только цветы тебе все равно лектору придется вручить. Считай это ревсомольским поручением.

— Ладно, но в этом месяце оно будет последним, идет?

— Решено, хотя, конечно, возможны добавления, — засмеялся Зоригто, довольный, что уговорил строптивую девушку.

С букетом в руках Оюут вошла в зал, на дверях которого висела афиша:

«Сегодня, 21 апреля, состоится встреча с кандидатом биологических наук, товарищем Сэргэлэном. Встреча обещает быть интересной. Многое потеряет тот, кто не придет».

Желающих много потерять было мало, потому что в зале яблоку негде было упасть. Хорошо, что Давжа, приятель Оюут, догадался занять ей местечко неподалеку от сцены. Едва она уселась, как в глубине сцены открылась дверь. Появился Идэрбат, директор фабрики меховых изделий, где работала Оюут, а за ним в сопровождении секретаря ревсомольской ячейки — незнакомый молодой человек в светло-сером костюме с иголочки. «Это и есть биолог Сэргэлэн», — догадалась Оюут. Вошедшие расположились за столом, покрытом скатертью, и Идэрбат объявил:

— По нашей просьбе сегодняшнюю встречу ведет научный сотрудник Института биологии Академии наук кандидат биологических наук товарищ Сэргэлэн. Тема его беседы — проблемы повышения эффективности животноводства.

Товарищ Сэргэлэн твердой походкой направился к трибуне. У него было молодое, еще по-юношески округлое лицо, волнистые непокорные волосы. Поправив и без того безукоризненно ровно лежавший светлый галстук, Сэргэлэн начал свое выступление:

— Уважаемые товарищи! Всем нам известно, какую огромную роль в народном хозяйстве играет животноводство. У домашнего скота все идет в дело: мясо, рога, шерсть, кости, шкура. И сырье это ценится дороже золота. Представьте себе, что золото, хоть это и трудно, но можно создать искусственным путем. А корову или овцу? Этого еще никому не удавалось.

При первых же словах докладчика Оюут насторожилась. Его голос показался ей удивительно знакомым. Каждое слово звучало отчетливо и весомо. Еще через несколько минут у Оюут не осталось сомнений, что она не только слышала, но и видела этого человека. Его доклад был интересным, но временами Оюут ловила себя на том, что отвлекается и поэтому смысл отдельных фраз ускользает от нее. В заключение ученый сказал:

— Ваша фабрика перерабатывает животноводческое сырье. Без него фабрика остановится. Однако до сих пор, насколько мне известно, ваше производство дает еще немало брака. Кожи, которые вы выделываете, непрочны, отходы очень велики. В год потери достигают десятков тонн, а это — большой ущерб, товарищи!

Закончив выступление, ученый вернулся за стол и жадно опорожнил стакан воды.

— Какие будут вопросы? — обратился к залу директор фабрики. — Прошу не стесняться.

Оюут вскочила с места.

— У меня есть вопрос! — звонко объявила она.

Докладчик поднял голову.

— Вы сказали, — продолжала девушка, — что у нас на производстве большие отходы. Это правильно. Но знаете ли вы, чем они вызваны? В нашем браке прежде всего виноваты вы, уважаемые биологи!

Товарищи, сидевшие справа и слева, пытались усадить Оюут на место, но не тут-то было! Она только голос повысила. Директор Идэрбат смешался, на лице докладчика отразилось недоумение.

— Сейчас я поясню свою мысль… — сказала Оюут. И тут в зале внезапно погас свет. Воцарилась тишина. Прошло несколько минут, света все не было.

— К сожалению, — раздался глуховатый голос директора, — встречу придется продолжить в другой раз. Большое вам спасибо, товарищ Сэргэлэн.

Публика начала расходиться. Как Оюут показалось, докладчик двинулся к двери, ведущей со сцены. Как же быть? Она не успела его ни о чем расспросить да и цветы не преподнесла!

Зал еще не опустел полностью, когда зажегся свет. Но встреча была сорвана. В дверях Оюут встретил рассерженный Зоригто.

— Имей в виду, — закричал он, — ревсомольское поручение в этом месяце ты не выполнила.

Можно подумать, что свет погас из-за вопроса Оюут! Девушка пожала плечами. Тут к ней подскочила ее подружка Чимгэ.

— Как ты могла, Оюут, обидеть такого ученого? Он к нам больше и глаз не покажет!

— Чем это я его обидела? Во-первых, я не успела пояснить свою мысль, а во-вторых, имею полное право задавать деловые вопросы.

— Брось, Оюут! Что, я тебя не знаю, что ли. Вечно ты людям ловушки расставляешь. Ох, не буду я тебя больше защищать, Оюут! — пригрозил Зоригто.

Вокруг начали собираться люди. Прибежал запыхавшийся Давжа.

— Это я тебя выручил, Оюут! — заявил он, едва переведя дух.

— Выручил? — недоуменно повторила девушка.

— Ну да. Не погаси я свет, ты бы этого ученого переговорила. Все бы только тебя одну и слушали. А потом пришлось бы обсуждать твое поведение на собраниях. Видишь, Оюут, какой я хороший товарищ!

Оюут покраснела от злости.

— Ты мне не товарищ! Больше того, ты мне враг! Почему вы все так боитесь правды? Трусы! А ты, Давжа, больше мне на глаза не показывайся!

Обескураженный юноша ретировался, с испугом поглядывая на Оюут, — он впервые видел ее такой разгневанной.

— Ты уж извини меня, — сказал он с опаской, когда Оюут была в раздевалке. Голос у него дрожал.

— Ты совершил непростительный поступок. В конце концов, каждый вправе задавать докладчику вопросы. А ты, с одной стороны, сунулся не в свое дело, а с другой — помешал кое-что выяснить и тем самым повредил нашей фабрике. Словом, ступай-ка с моих глаз долой!

— Хорошо! — покорно согласился Давжа и поплелся к двери, где Оюут поджидала ее подруга Чимгэ.

— Ну и суровая те ты, Оюут! — сказала она, когда понурый Давжа прошел мимо. — Парень хотел для тебя доброе дело сделать. Пусть не очень-то складно у него получилось, но ведь он от чистого сердца старался. Давжа твой самый преданный друг, а ты так с ним обращаешься.

— А тебя это не касается, Чимгэ! — взорвалась Оюут. — Если тебе нравится Давжа, бери себе его в друзья. А мне с сегодняшнего дня Давжа не друг. Хорош товарищ, нечего сказать!

Оскорбленная Чимгэ отскочила от Оюут и, подойдя к Зоригто, что-то зашептала ему, показывая на Оюут. Потом подхватила Давжу под руку и гордо удалилась, не глядя в сторону обидчицы. Оюут сразу остыла и с небрежным видом спросила секретаря:

— Послушай, Зоригто, если не секрет, что тебе там нашептала Чимгэ?

— Никакого секрета нет! По ее мнению, у тебя нервы не в порядке. Хорошая у тебя подруга, доброе у нее сердце.

— Ах, вот оно что! — Оюут весело рассмеялась. — Нечего обо мне беспокоиться. Когда человека не хотят понять, проще всего объявить его ненормальным.

— Да полно тебе, Оюут! Мы все отлично знаем, что ты за словом в карман не полезешь и с тобой в спор лучше не вступать. Но при постороннем-то человеке ты могла бы и не выказывать свой нрав. Кстати, я не понял твоего вопроса, растолкуй-ка мне, что ты имела в виду?

— Но ведь мне не дали ничего объяснить! Ну что за вредный человек этот Давжа, пусть теперь мне на глаза не показывается.

— Да ведь он хотел как лучше сделать, и я даже поблагодарил его за то, что он нашел выход из положения. Однако, пожалуй, ты права, не надо было свет выключать. И все же скажи, какие у тебя основания бросать такой упрек ученому?

Девушка покачала головой. Ей пора домой, да и Зоригто тоже, разве он не видит, что все давно разошлись. Мало ли что может о них подумать уборщица, которая гасит огни в клубе.

Зоригто рассердился. Он секретарь ревсомольской ячейки, и его долг беседовать с людьми. К тому же он женат и, как принято говорить, морально устойчив.

— Устойчивость — понятие относительное, — съязвила Оюут. — Ладно, пошли по домам. — И она решительно направилась к выходу. Зоригто двинулся за ней следом. На улице было пустынно, но едва Оюут показалась в дверях, от колонны отделился человек и пошел ей навстречу. Яркий свет уличного фонаря осветил его лицо.

— Да это же наш лектор! — удивленно воскликнула девушка.

ОТВЕТ НА ВОПРОС

— Надеюсь, я вас не испугал? — спросил Сэргэлэн. — Люблю, знаете ли, встретиться со своими слушателями после конца лекции. Тут-то и начинается самое интересное. Итак, я хотел бы дослушать ваш вопрос до конца.

Оюут вдруг застеснялась и растерянно молчала.

— Давайте же знакомиться. Мое имя вам известно из афиши. Что вас зовут Оюут, мне сказал директор фабрики, ну, а имя секретаря ячейки я и раньше знал. Вот мы все трое и знакомы.

Немного поколебавшись, девушка протянула Сэргэлэну руку. Ей показалось, что он слитком долго задержал ее в своей, и она резко отдернула ладонь.

— До отхода электрички остается целый час, может, мы с вами потолкуем? — предложил Сэргэлэн. — Где бы это сделать?

— Пойдемте ко мне в контору, — предложил Зоригто. — Там нам никто мешать не будет.

— Одобряю! — согласился Сэргэлэн и вопросительно посмотрел на Оюут.

— А я думаю, что разговор предстоит обстоятельный и поэтому надо встретиться перед началом утренней смены.

— Да ты что, Оюут! — вскричал Зоригто. — Чужое время надо ценить. Ты хочешь, чтобы товарищ Сэргэлэн остался здесь до утра только ради того, чтобы ответить на какой-то твой вопрос?

— Этот вопрос не какой-то, а очень серьезный, — усмехнулась девушка. — Я вообще считаю, что если лекция не вызывает вопросов, значит, она не интересная.

— Не скажи! Мне очень понравилась лекция товарища Сэргэлэна, редко такие удается послушать, но если лектор меня убедил и у меня нет вопросов, это не значит, что его выступление было неинтересным.

— Хотите начистоту? — Оюут упрямо вздернула подбородок. — Только, чур, не обижаться. По моему мнению, товарищ Сэргэлэн повторял лишь общеизвестные истины, только облек их в красивую словесную форму. Ну скажите на милость, кто не знает, какую ценность представляют продукты животноводства? Как нужны людям мясо и кумыс…

— Вот и отлично, — перебил девушку Зоригто. — Идемте ко мне в кабинет и там об этом потолкуем.

— Нет, я согласна на разговор только завтра утром, иначе нам никогда не понять друг друга. А теперь — до свиданья!

— Оюут, погоди! — закричал Зоригто. — Что я тебе говорю?

Но девушка уже была далеко. Не мог же Зоригто оставить Сэргэлэна одного и как мальчишка броситься вдогонку за этой строптивицей! И секретарь только растерянно посмотрел ей вслед.

— Она давно у вас работает? — спросил Сэргэлэн секретаря ячейки.

— Всего несколько месяцев.

— Откуда она?

— Из Улан-Батора. Окончила там профессионально-техническое училище легкой промышленности.

— А где же ее родители?

— Живут в столице.

— Значит, это она! — воскликнул Сэргэлэн.

— Кто «она»? — не понял Зоригто.

— Та, которую я разыскиваю.

— Ничего не понимаю!

— Ее надо догнать!

Зоригто и Сэргэлэн устремились за Оюут.

— Стой, Оюут! — кричал Зоригто. — Стой!

Девушка не успела уйти далеко и остановилась. Когда, задыхаясь, они подбежали к ней, Сэргэлэн, едва переведя дух, спросил:

— Вы меня помните? Мы поспорили с вами на автобусной остановке.

— А я вас узнала, еще когда вы читали лекцию, и сразу вспомнила, как из-за своего портфеля вы не сели в автобус, которым я уехала. Ну и лицо у вас было, я едва со смеху не померла!

— Верно! Из-за этого проклятого портфеля мы не успели довести наш спор до конца. Знаете, Оюут, я искал вас повсюду и наконец все-таки нашел. Я согласен — увидимся завтра, прямо на фабрике, и хорошенько обо всем поговорим.

Девушка протянула ему руку в тоненькой перчатке, и на этот раз Сэргэлэн пожал ее крепко и решительно.

Нет, Зоригто решительно отказывался что-либо понимать.

— Товарищ Сэргэлэн, неужто вы и впрямь заночуете здесь из-за этой взбалмошной девчонки? И вам не жалко своего времени?

— Не жалко! Я останусь не только из-за этого злосчастного вопроса. У нас с ней один разговор не окончен. Выходит, надо ждать до утра. А сейчас сделаем вот что: уже поздно, вы проводите Оюут до дома, а я пойду в гостиницу.

И они разошлись в разные стороны. Когда Сэргэлэн подходил к ярко освещенному зданию гостиницы, до него донесся пронзительный гудок последней электрички…

В эту ночь всем троим не спалось. Зоригто ломал голову над тем, о чем могли спорить между собой Оюут и Сэргэлэн на автобусной остановке. Оюут думала о Сэргэлэне: «Славный этот молодой ученый. И, видно, дотошный, если решил во что бы то ни стало ответить на мой вопрос».

«А девушке-то этой палец в рот не клади, — размышлял Сэргэлэн. — Надеюсь, однако, что завтра утром она не сыграет со мной какой-нибудь шутки и речь действительно пойдет о вещах серьезных. Интересно, какая связь между мной, биологом, и производством меховых изделий? Ведь я же не технолог фабрики и к их производственным планам никакого отношения не имею».

Наутро все трое встретились у входа на фабрику.

— Ну, как спалось? — спросили они друг у друга.

— Плоховато! — сразу же сознался Сэргэлэн.

— Что же вам не давало спать? — лукаво спросило Оюут.

— Ваш вопрос.

— Помнится, на автобусной остановке вы называли меня сестренкой и обращались ко мне на «ты». Правда, с тех пор прошло несколько месяцев и я, видно, постарела.

— Ну что ты за человек, Оюут! — вмешался Зоригто. — Обращаться к тебе на «ты» или на «вы» личное дело товарища Сэргэлэна.

— Не будем отвлекаться. Лучше приступим сразу к делу, — сказал Сэргэлэн.

Они сидели в тесном кабинетике секретаря ревсомольской ячейки, когда вошла Чимгэ.

— Вот ты-то нам и нужна! — воскликнула Оюут. — Присаживайся, Чимгэ, у нас к тебе разговор есть. Чимгэ работает в нашей фабричной лаборатории. Садись же, Чимгэ, ну пэ-жэ!

— Пэ-жэ? — удивилась Чимгэ, искоса поглядывая на Сэргэлэна. — Это что еще такое?

— Обыкновенное русское слово «пожалуйста», только я его сократила.

Все рассмеялись. Было решено, что сначала они осмотрят выставку готовых изделий из дубленых шкур.

В просторной светлой комнате выставки красовалась разнообразная продукция их фабрики. Особенно хороши были дубленки тонкой выделки и модного покроя. От облаченных в них манекенов невозможно было оторвать глаз. Сэргэлэн начал осмотр выставки, намереваясь хорошенько разглядеть каждый экспонат, как вдруг услышал звонкий голосок Оюут:

— Товарищ Сэргэлэн, пожалуйста, подойдите ко мне. — И девушка показала ему несколько обработанных шкур, лежавших на скамье у окна. — Взгляните-ка на них и поймете, в чем причина больших отходов при раскрое. Это имеет непосредственное отношение к вам, биологам.

Сэргэлэн удивленно посмотрел на девушку.

— Не понимаю, при чем здесь биология?

— Посмотрите же получше! Видите, сколько дырочек и пятен на этих кожах! Они просто пестрят ими. А из такого материала хорошей дубленки не получится. Да и сколько кожи в отходы уйдет! И кто в этом повинен? Вы считаете, фабрика?

— Конечно же, нет! — возразил Сэргэлэн. — Шкуры повреждены клещом.

— А чья задача избавить животных от этого паразита? — торжествующе заявила Оюут. — Разве не биологов? Клещ ведь не только шкуру портит, он истощает животных, высасывая кровь, снижает привесы. Такой ослабленный скот плохо переносит зимовку. Почему же ученые до сих пор не разработали эффективных средств борьбы против клеща? Вот это я и хотела спросить у вас вчера. Ведь из-за вас наше производство несет убытки и неэкономно расходует сырье.

Сэргэлэн порывисто обнял девушку.

— Умница! Действительно, мы перед вами виноваты. Священный долг биологов — помочь вам.

ИЗ СПОРА РОЖДАЕТСЯ НОВЫЙ СПОР

Вернувшись из командировки, Сэргэлэн немедленно отправился к своему научному руководителю. Тот приветливо встретил Сэргэлэна у себя в кабинете, поинтересовался, как его ученик съездил в Дархан, какие привез новости.

— Хорошо съездил, — с волнением ответил Сэргэлэн. — И новости большие. Прежде всего я понял свою огромную ошибку.

— Какую ошибку? Я что-то не припомню, чтобы ты в чем-то серьезно ошибался. По-моему, твоя единственная ошибка, что ты, брат, дожил до тридцати лет, а семьей до сих пор не обзавелся. Но эту ошибку не поздно поправить. Кстати, с биологической точки зрения мужчине лучше всего вступать в брак к тридцати годам.

— Эх, разве я об этом? — нетерпеливо возразил Сэргэлэн. — Главный мой промах в том, что я в свое время…

— О чем это ты? — перебил его учитель. — В чем дело?

— Послушался вашего совета, — продолжил Сэргэлэн, — остался работать в городе и теперь превратился в кабинетного ученого, не знающего, что творится на свете. Это стало мне ясно после командировки в Дархан.

— Понимаю, — усмехнулся Санчир. — Ты хочешь вновь вернуться к нашему старому спору о целесообразности работы на селе. Позволь мне напомнить, что если бы авиаконструктор Туполев жил в деревне, вряд ли мы имели возможность путешествовать на лайнерах Ту-154. Кому где лучше работать — это проблема государственная. Интересы страны требуют, чтобы товарищ Сэргэлэн работал в городе, где есть необходимая для его опытов база.

Сэргэлэн вздохнул.

— Нельзя равнять технические науки с биологией. Бесспорно, что биолог должен работать в непосредственной связи с практикой. И те мои скромные достижения в области биологии, которых мне удалось добиться, должны принести пользу животноводству, сельскому хозяйству. Мое место в худоне. Я всегда прислушивался к вашим советам, учитель, но на этот раз хочу поступить по своему разумению. Короче говоря, я решил ехать…

— Я пекусь не о своем авторитете, а об интересах дела. И во имя них готов дать тебе бой. То, что ты собираешься сделать, не достойно коммуниста. Это — дезертирство! Бегство с линии огня, вот как это называется! — заявил Санчир, вскочив со своего места и, подойдя к Сэргэлэну, строго посмотрел ему в глаза. Молодой ученый твердо выдержал его взгляд.

— Извините, профессор. Боюсь, что вы неправильно определяете местонахождение этой линии. Она отсюда далеко, в горах и долинах худона. Вы готовы дать мне бой. Я его принимаю, но буду сражаться не здесь. Если командир покидает штаб, чтобы присоединиться к солдатам, его никак нельзя назвать дезертиром. А помешать мне сделать это вы не сможете. — Против его воли в голосе Сэргэлэна звучала злость. — В худоне мне предстоит борьба с бесчисленной армией противника.

— О какой армии ты говоришь? — недоуменно спросил профессор.

— Я имею в виду армию паразитов, которая наносит огромный вред нашему животноводству. Клещи и оводы портят шкуры животных, что существенно отражается на производстве изделий из них. Вот я был в Дархане на меховой фабрике и упрекнул тамошних рабочих в том, что у них велик процент отхода сырья. А мне в ответ одна молоденькая работница, совсем еще девчонка, и выдала: «Семьдесят процентов брака происходит по вашей вине, товарищи биологи». Пришлось мне прикусить язык и признаться, что это действительно так. Вот почему я дал себе клятву, что примусь за разработку комплексных мер по борьбе с вредными насекомыми и не успокоюсь, пока не добьюсь их полной ликвидации. Я твердо решил, уважаемый профессор, покинуть вас, столицу и лабораторию и уехать на работу в худон.

Наконец главное было сказано, и Сэргэлэн вздохнул с облегчением.

— Это твоя собственная идея насчет «полной ликвидации»?

— Моя! — с вызовом ответил Сэргэлэн.

— А ты знаешь, как много зависит от правильно поставленной перед собой задачи?

— Догадываюсь! — мрачно ответил Сэргэлэн.

— Так разве можно говорить о полном уничтожении насекомых?

— Я ведь имел в виду только вредителей.

— Это дело тонкое. Как бы не нарушить равновесия в природе. В детстве со мной был один случай — мне в тело впилась самка клеща и стала откладывать яички. Моя бабушка случайно это заметила и спасла меня от беды. Но с тех пор, а мне было тогда три года, на том месте волосы не растут и пятно осталось, словно от лишая. Поэтому я не прочь отомстить всему племени клещей. Но речь ведь идет о целесообразности уничтожения вообще вредителей. Я считаю, что это чревато серьезными последствиями. Вредителей надо ликвидировать выборочно. Сколько лет подряд, Сэргэлэн, я пытаюсь внушить тебе, что в природе нет ненужных живых существ. Давай вспомним один старый пример. Это случилось в Америке, в озерной местности на берегу Калифорнии. Там водилась тьма-тьмущая разной мошкары, что отпугивало от тех прекрасных мест туристов. Тогда владельцы отелей наняли авиацию и с помощью бактерицидов истребили проклятую мошкару. Кстати сказать, она практически была безвредной и просто докучала туристам. Однако полное ее уничтожение «уничтожило» заодно и все отели — людям стало нечего делать в тех краях. В озерах перевелась рыба, из лесу исчезли птицы, и туристы перестали приезжать туда. Оказалось, что этой мошкарой кормились рыбы и птицы, а не стало пищи, и вся живность исчезла. Поэтому я против всеобщего уничтожения.

— Я читал об этом случае, — упрямо возразил Сэргэлэн. — Но мы с вами говорим о разных вещах. Я не собираюсь ополчаться против всех насекомых, которые имеются в природе. Моя задача гораздо уже — ликвидировать клещей и оводов. Согласитесь, что ни те, ни другие не являются кормом для карасей и сорок. А вот скот, избавленный от кровососов, будет спокойно нагуливать жирок да и шкура у него сохранится лучше. Это ж все равно что вывести вшей у человека.

— Но ты учти, Сэргэлэн, — не сдавался Санчир, — что клещ — наименее изученное насекомое. Недавно я читал в одном справочнике статью о клещах. Оказывается, существует много разных видов насекомых, объединенных одним названием «клещ». Предположим, ты уничтожишь овечьего клеща, но другие-то виды останутся.

— Я этот справочник не знаю, но мне известно, что овечьего рунца обычно называют клещом и что все клещи наносят вред животноводству. Они ослабляют животных, изнуряют их, в результате чего скот хуже переносит засуху и бескормицу. Кроме того, клещи являются разносчиками всяких болезней. Поэтому я убежден, что их надо полностью уничтожить.

— Возможно, ты и прав, — грустно улыбнулся профессор. — Но вопрос о твоем переводе в худон решаю не я. Лаборатория, которой ты руководишь, разрабатывает важные народнохозяйственные задачи, а ты вдруг присмотрел себе какое-то передовое объединение, расположенное в красивой сельской местности, и вздумал избавить несколько голов овец от клещей. По-моему, руководство лабораторией — гораздо более ответственное дело. Поэтому со своей стороны я твое заявление поддержать никак не могу.

— Зачем же так упрощать? Ведь речь идет не об одном объединении, а о животноводстве всей страны. — От волнения Сэргэлэн даже повысил голос, но вдруг заметил, как Санчир побледнел, и испуганно умолк. Профессор сунул под язык таблетку валидола и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула. В кабинете воцарилась тишина, изредка нарушаемая всплеском рыбок в аквариуме. «Очевидно, рыбы охотятся за насекомыми», — подумал Сэргэлэн, и эта мысль почему-то удивила его.

НА ПОЛЕ БОЯ

Самолет пошел на посадку, мягко опустился на землю и, проехав некоторое время по степи, остановился. Сэргэлэн взял свой ручной багаж и спустился по трапу. В лицо ему пахнуло чистым степным воздухом, настоянным на остром запахе полыни и дикого лука. Поселок вдали, укутанный зыбким маревом, показался Сэргэлэну не таким уж маленьким. На стоянке было безлюдно. В палисадник, разбитый у небольшого белого домика, забрели две черных козы. Они жадно объедали листву с тех веток, до которых могли дотянуться.

— Вот негодницы, все деревья обгложут! — невольно вырвалось у Сэргэлэна. Приехавший с ним вместе старик сказал:

— Это козы старой Аажий. Есть у нас в объединении несколько коз, которые никак не дают озеленить поселок.

— Такие вредоносные козы?

— И козы, и их хозяйка. Попробуй только прогони этих обжор, хлопот не оберешься.

— Каких же хлопот?

— Разных, — загадочно ответил старик. — Да вам чего беспокоиться, вы человек приезжий.

— В таком случае, я этих коз живенько выгоню. — И Сэргэлэн решительно вошел в калитку, выдворил из палисадника коз и, выходя, постарался поплотнее стянуть проволоку, заменявшую щеколду.

Тем временем из самолета выгрузили багаж, большую часть которого составляли вещи Сэргэлэна.

— Вы сюда в командировку, как я понял, — удивленно сказал попутчик Сэргэлэну. — А сколько у вас вещей! Придется подсобить. Вон, кажись, моя старуха на подводе за мной едет. Так что подвезем.

— Большое спасибо, аха, — отказался Сэргэлэн. — Меня обязательно должны встретить. Я ведь собираюсь здесь поселиться и работать.

— Вот как? — глаза старика загорелись любопытством. — Кем же вас сюда прислали? Председателем объединения?

— Нет, что вы, аха!

— Секретарем партячейки? Главным зоотехником?

— Не угадали, уважаемый! — засмеялся Сэргэлэн. — Прежде тут такой должности и не было.

— Ну и дела! — воскликнул старик. — Кем же это вы у нас будете?

В этот момент откуда-то со стороны вынырнул «газик» и, громко фыркая, остановился подле Сэргэлэна. За рулем сидел человек средних лет. Он вышел из машины, поздоровался и спросил:

— Вы, наверное, и есть товарищ Сэргэлэн? Извините, что опоздали вас встретить, нынче все вышли на ликвидацию вредителей. Где ваш багаж?

Эти слова живо напомнили Сэргэлэну его последний разговор с профессором Санчиром. Надо же случиться подобному совпадению!

— Значит, все на ликвидации вредителей? — растерянно повторил он.

— Ну да. Сейчас в поселке ни души, считай, не осталось. Едва увидел в небе самолет, поехал вас встречать, да не рассчитал, припозднился, вы уж извините! По воздуху оно быстрей получается, чем по земле. А где же Загд? Загд! — позвал он, и из дверей белого домика выскочил худощавый подвижный человек со смуглым, то ли от природы, то ли от загара, лицом. — Загд, погрузи-ка багаж в машину. Где ваш багаж, товарищ Сэргэлэн?

— Да его багаж чуть не весь самолет загромоздил, — поспешил вставить свое слово любопытный старик. — В вашу машину он и не поместится.

— Неужто это все ваше? — изумился человек, встречавший Сэргэлэна, и с удивлением уставился на груду ящиков и коробок.

Сэргэлэн подтвердил.

— Верно, все книги? Нынешние ученые с книгами не расстаются.

Биолог отрицательно покачал головой.

— Книг здесь мало, в основном — это лабораторное оборудование.

— Оборудование, говорите? Вот это здорово! Тогда мы сделаем по-другому, — распорядился встречающий. — Послушай, Загд, ты здесь присмотри за вещами, а я отвезу товарища в гостиницу и пришлю за багажом грузовичок. Садитесь в машину, товарищ Сэргэлэн.

По дороге вновь прибывший спросил:

— Вы тут упомянули о ликвидации вредителей. Что это за кампания?

— Вы, верно, еще не знаете. У нас весной и летом две напасти: одна — клещи, другая — сорняки. Первая скот изводит, вторая — пастбища губит. И если замешкаться, беды не миновать. Вот мы и мобилизуем всех от мала до велика на ликвидацию своих злейших врагов.

— Как вы ее проводите, эту ликвидацию? Хотелось бы взглянуть. Это далеко отсюда?

— Близко, прямо на противоположном склоне вон той горы. Считайте, целую неделю пастбища прочесываем, чтобы от клеща избавиться. Особенно много их, проклятых, возле мышиных гнездовий. Это нам на руку: легче клещей обнаружить.

— А каким способом вы боретесь с ними?

— Да самым допотопным, ручным.

— Отвезите меня посмотреть. Надеюсь, председатель объединения на нас не рассердится.

— За это могу поручиться, — подтвердил его собеседник. — Пора нам познакомиться. Я — председатель сельхозобъединения «Искра» и зовут меня Шухэрт. А машину вожу сам из соображений экономии.

— Очень рад. Я было принял вас за водителя. Извините.

— Ерунда! Ничего не имею против, чтобы меня принимали за шофера. У нас в худоне нынче рядового работника от руководителя не отличишь. А в такие дни, как-сегодня, и подавно.

— Шухэрт-гуай, так вы завезите меня на поле боя. Мне необходимо все это увидеть собственными глазами.

— Вы разве не хотите отдохнуть с дороги?

— Хочу. Но дело прежде всего, тем более что ликвидация имеет самое непосредственное отношение к моим исследованиям.

— Мне мало что известно о цели вашего появления в нашем объединении, — задумчиво ответил Шухэрт, ловко управляя «газиком» по извилистой колее. — Нами получена телеграмма из аймачного центра: «К вам выезжает биолог Сэргэлэн для проведения длительных научных опытов. Встречайте». Вот, собственно, и все, что я знаю. Думаю, вы к нам на несколько месяцев?

— Скорее всего, на несколько лет! Передо мной стоит задача — разработать систему уничтожения клеща. Этот паразит снижает качество животноводческого сырья, поступающего на предприятия нашей легкой промышленности.

— Хорошо, что выбрали наше объединение. Для нас клещ — чистое бедствие. По моим самым грубым прикидкам мы ежегодно из-за него несем потери, равные тысяче голов овец. Если каждая овца потеряет в живом весе всего по килограмму, то общий ущерб будет равен тонне. Как не бороться с таким серьезным противником? Вот мы с вами сейчас и отправимся к месту сражения. — И с этими словами Шухэрт прибавил скорость.

Едва «газик» миновал пологий холм, взорам открылся обширный склон горы, поперек него цепью двигались люди.

— Вот наше поле боя. Война идет бескровная, и перевес явно на нашей стороне. Однако дается это нам нелегко. В прошлом году клещи облюбовали кустарник в этой долине. С каждой ветки не меньше десятка снимали, а с некоторых — и по нескольку десятков. В этом году дело обстоит еще хуже — теперь уж и трава вся заражена, по двадцать насекомых на травинке находим. Старики говорят, что клещи, видно, валятся на нас прямо с неба.

— Боже мой! — ужаснулся Сэргэлэн. Он и не представлял себе подобных масштабов. — Прямо-таки стихийное бедствие!

— Еще бы! В прошлом году здесь все было черным-черно от клещей. Аил, что стоял тут неподалеку, за несколько дней потерял двести пятьдесят голов овец. Клещи зажрали.

Пораженный Сэргэлэн не сразу заметил, что, прочесывая склон горы, люди что-то волокут за собой, а некоторые несут в руках ведра.

— Что это они волокут по земле? — спросил биолог.

— Главное свое оружие, — усмехнулся Шухэрт. — Кусок мокрого войлока — вот чем мы воюем с клещом. Проведешь войлоком по земле, клещи налипнут на него, тут-то их в ведро с водой и стряхивай. Слава богу, плавать клещ еще не научился. Видите, какие допотопные у нас методы. Теперь вся надежда на вас, товарищ Сэргэлэн. Думаю, вы изобретете что-нибудь похитрее.

Председатель остановил «газик» у подножия горы и окликнул ближайшего к нему старика.

— Здравствуйте, Цэвдэн-гуай, как идет охота?

— Сгубил два ведра клещей. Да простит мне небо!

— Посмотрите, товарищ Сэргэлэн, сколько клещей на мокром войлоке. А сжигают их вон там. — И председатель указал на костер, вокруг которого толпились люди.

— Цэвдэн-гуай, а как обстоит дело с мышами?

— Их нынче много в излучине реки Хары. Кошки ходят сытые.

— Вы знаете, товарищ Сэргэлэн, специально для борьбы с полевками мы держим десяток кошек. Им тут раздолье.

Всю дорогу к поселку Сэргэлэн удрученно молчал — какими далекими от жизни оказались все его теоретические познания

РАЗВЕДКА СИЛ ПРОТИВНИКА

Итак, Сэргэлэн обосновался на далекой западной окраине страны, в сельскохозяйственном объединении «Искра». В его полное распоряжение предоставили старый домик из одной комнаты — бывшее помещение сомонного ветеринарного пункта. Домишко был ветхий, с единственным окошком, зато в комнате стояла большая глинобитная печь.

Председатель Шухэрт предложил Сэргэлэну на выбор: либо номер в гостинице, либо эти «хоромы». Шухэрту понравилось, как ответил ему молодой ученый:

— Мне придется вести бои по всему фронту, значит, нужен штаб, а под него лучше занять отдельный особняк — для населения оно безопасней.

— Ладно, занимайте особняк! Потом что-нибудь придумаем получше.

— Мне бы немного досок, глины да побелки, я и сам бы тут порядок навел.

— Ученому нечего не за свое дело браться, — возразил Шухэрт.

— А я кроме своей и другими профессиями владею, — засмеялся Сэргэлэн. — Могу работать штукатуром, и кладка мне знакома. Даже разряд имею.

Председатель оживился.

— Да неужто! Тогда я найму вас в штукатуры, они нашему хозяйству позарез нужны!

— Сперва посмотрите, как я с этим домом справлюсь, — пошутил Сэргэлэн.

Две недели потратил Сэргэлэн на то, чтобы привести свое новое жилье в порядок. Между тем начался период окота овец, председатель уехал на дальние пастбища, и Сэргэлэн остался без поддержки. Жители поселка с подозрением относились к приезжему. «Странный он какой-то, — размышляла старуха Аажий, — зачем ему нужна эта развалюха?» Старый Цэвдэн не таил своих мыслей и высказывался куда более определенно. «Делать нечего нашему председателю — ради клещей из города ученого пригласил. Да мы сами прекрасно с ними справляемся. Лучше бы выписал из города столяра или каменщика». Словом, поползли по объединению разные слухи. А старик Чунаг, чтобы самому разобраться что к чему, специально приехал в поселок. Он направился к дому, где обосновался Сэргэлэн, и первое, что увидел, это вывеску (Сэргэлэн только что прибил ее), гласившую: «Здесь расположен энтомологический центр по уничтожению вредных насекомых». Старик прочитал вывеску по слогам и затряс головой.

— Правду люди говорят! — Он подхлестнул коня и поскакал искать председателя. Когда старик вернулся вместе с Шухэртом, Сэргэлэн подметал возле своего дома.

— Здравствуйте! — закричал ему председатель и спрыгнул с коня. — Готов ваш дворец?

— Здравствуйте! — распрямился Сэргэлэн. — Как съездили на дальние пастбища, как идет окот овец?

— Нормально! Приплод хороший, крепкий. План выполняется. Скажите, а что это у вас за объявление здесь вывешено? Очень внушительная вывеска.

— Сам придумал, — с гордостью ответил Сэргэлэн. — По-моему, она отвечает моим задачам, а главное — привлечет к ним внимание всего населения.

— А вот Чунаг-гуай прочитал вашу вывеску и перепугался. Что это, мол, такое энтомологический центр?

— Да, да, — подтвердил старик, — мы люди темные, привыкли с клещами по старинке разделываться.

— А их надо уничтожить навсегда, чтобы и в помине не осталось. Войдемте-ка лучше в дом, а то потом вход сюда посторонним будет запрещен.

— Почему же? Разве мы все тут — посторонние? — удивился председатель.

— Я хотел сказать, что скоро начну ставить опыты, это уже будет лаборатория, а в ней, как и в больнице, не безопасно.

Войдя, Шухэрт не сдержал возгласа восхищения.

— Как здесь здорово стало! Откуда вы взяли такую хорошую краску для стен? Красота-то какая!

— Моих рук дело, — засмеялся Сэргэлэн, похвала председателя доставила ему искреннее удовольствие. — А стены я обмазал голубой глиной. Здесь ее у вас полным-полно. Если бы объединение наладило ее добычу, у него появилась бы новая статья доходов.

— А ведь это идея! — радостно согласился председатель. — Да ты, видать, парень с головой. А что это за чертежи на столе разложены?

— План нашего центра. Вернее, будущего центра. Основную часть сооружений составят ванны для купанья животных, дымокуры, средства защиты от овода и так далее. В таком деле, как наше, без техники не обойтись.

— А надо ли нам все это? Год ка год не приходится. После нынешнего нашествия, глядишь, затишье будет. Ты бы, товарищ, со мной посоветовался, прежде чем план свой составлять. Твоя главная задача — меньшими силами справиться с врагом. А выходит, что я еще и тебе людей должен выделять. А у меня их нет.

Слова Шухэрта не обескуражили Сэргэлэна, хотя возможности подобного возражения он не учел.

— Но ведь уничтожение сельскохозяйственных паразитов принесет пользу не одному только вашему объединению. Это задача общегосударственного масштаба. Начинать следует с определения численности клещей и закономерностей его территориального размещения. Завтра я приступаю к этой работе. Мне нужен транспорт. Необходимо исследовать всю территорию сомона.

Председатель задумался.

— Ладно, пусть будет по-твоему. А прав ты или нет, время покажет. Лишней машины для разъездов у меня нет. Так что соглашайся или на лошадь, или на старенький мотоцикл, на котором иногда развозят почту.

Сэргэлэн, который давно разучился сидеть в седле, заколебался.

— Разве что мотоцикл.

— А я советовал бы коня, — возразил председатель. — Мотоцикл далеко не новый, забарахлит в дороге, что делать станешь? Значит, все-таки мотоцикл? Ладно, сейчас его пришлю. Можешь им располагать.

Шухэрт простился и пошел к коновязи, Чунаг засеменил следом.

— Председатель, что же это такое? Слыханное ли дело, чтобы на каких-то клещей государство деньги отпускало? Содержало в штате специалиста? Отродясь такого не слыхивал!

— Государство решило, значит, надо, Чунаг-гуай. А этот парень, конечно, витает в облаках, заносит его немножко. Строит грандиозные планы, а как их выполнить, не представляет себе. Но с другой стороны, видел, как он преобразил наша развалюху? Не узнать! Значит, кое-что он умеет!

Шухэрт не считал нужным понизить голос, и Сэргэлэн слышал в открытое окно каждое его слово. В сердце его закралась неясная тревога. «Один меня не понимает, а другой хоть и понимает, но скорее всего не поддержит. Однако как бы то ни было, надо приниматься за работу», — сказал он себе.

С тех пор прошло три месяца. Молодого ученого можно было встретить в самых отдаленных уголках объединения «Искра». Он старательно собирал в пробирки клещей и оводов. Люди к нему привыкли и не удивлялись странному занятию ученого. Только какой-то насмешник наградил приезжего прилипчивым прозвищем «Укротитель хищных насекомых». Но похоже, что Сэргэлэн не обиделся. Ему было не до того: он заканчивал составление карты, на которую тщательно нанес ареалы распространения зараженных растений и животных на территории объединения.

— Теперь нам известно, где располагаются главные силы противника, — доложил он в один прекрасный день председателю Шухэрту.

ФАНТАСТИЧЕСКИЕ РАСЧЕТЫ

У председателя было прекрасное настроение. Поглядывая на росшие под окном вязы, он напевал песню, запомнившуюся ему с юных лет. В голову настойчиво лез один и тот же куплет: «Спа-сибо, араты, и до свиданья…» При этом руки его, крупные, сильные, с крепкими ногтями, методично отбивали такт по крышке письменного стола. Он пел и барабанил пальцами по столу, а в голове мелькали приятные мысли. Прибыльный нынче выдался год! Восемьсот двадцать пять тысяч триста тридцать три тугрика, подумать только. Это гораздо больше, чем можно было предполагать в начале года. Как ими лучше распорядиться? Конечно, прежде всего вернуть долг объединению «Заря» и кредит государству. И все равно остается почти полмиллиона чистой прибыли. Хорошо бы, конечно, приобрести несколько крупных цистерн для подвоза воды в такие засушливые места, как Дунд-хайлаастай и Хурэмтийн-тал, да еще в падь, что зовется Сухой галькой. Там из земли и капли воды не выжмешь. Но как раздобыть цистерны, они ведь на вес золота. На аймак рассчитывать нечего, у него все лимиты давно исчерпаны. Надо ехать в столицу. Обратиться к депутату Великого Народного Хурала товарищу Шуеэ. На этого человека можно положиться, нужды родного аймака ему понятны.

Решив вопрос с цистернами, председатель задумался, на что же еще употребить деньги. Давно напрашивается вопрос об организации в объединении подсобных отраслей хозяйства. Но каких? Свиноводство? Опыта маловато. Пчельник? Председатель покачал головой. Ну их, этих насекомых. От них и так житья нет. Остается птицеводство. Можно закупить кур и цыплят и попытаться наладить производство яиц. Но тут есть одна загвоздка — объединение расположено далеко от крупных городов и поселков. Сбыт продукции, транспортные расходы могут оказаться непосильным бременем. Однако организовывать подсобное хозяйство надо — этого требуют интересы объединения. Да и недавний пленум ЦК партии принял по этому вопросу специальное постановление. Нет, все равно птицеводство отпадает. Разве у нас кто-нибудь согласится вместо скота кур пасти? Уж лучше попытаться разводить овощные культуры. Чеснок будет расти хорошо, надо только разжиться первосортными семенами. Остальные деньги можно придержать до поры до времени.

Шухэрт мог всласть помечтать — в кои-то веки он оказался в своем кабинете средь бела дня один. Однако это блаженное состояние длилось недолго — в дверь постучали.

— Входите! — со вздохом сожаления произнес Шухэрт.

— Здравствуйте! — сказал Сэргэлэн, — как хорошо, что я вас застал.

— А, это ты! Входи же, присаживайся. Дел у меня всегда по горло, так что не стесняйся. Одним больше, одним меньше, какая разница?

Сэргэлэн прошел в глубь комнаты и сел рядом с председателем. В руках у него была пухлая коричневая папка. «По делу пришел», — понял Шухэрт. Пропал отдых! А когда гость извлек из кармана миниатюрную счетную машинку-калькулятор, надежда на то, чтобы спокойно провести остаток обеденного перерыва, улетучилась и вовсе.

— Шухэрт-гуай, я почти завершил свои расчеты, — с гордостью объявил Сэргэлэн, не замечая или не желая замечать недовольного взгляда Шухэрта. — Хотелось бы коротко доложить о результатах, а заодно рассказать о своих дальнейших планах.

— Если тебе нужны деньги, говори прямо. Мы только что подвели баланс, так что средства найдутся. В этом году наше объединение получило изрядный доход. Правда, данные еще предварительные, но картина ясна. И если ты поможешь нам оздоровить скот, избавить его от клещей да оводов, объединение на расходы не поскупится.

Сэргэлэн, который поначалу не рассчитывал на подобное взаимопонимание, воспрял духом.

— Очень рад! — воскликнул он. — Если средств будет в достатке, это значительно ускорит темпы моей работы.

— Ладно, братец, рассказывай, да только самую суть — у меня на четыре назначено заседание правления.

— Я постараюсь. Итак, почти вся территория объединения поражена несколькими видами клещей, кроме того, водится очень много овода, зеленоголового и красноголового. И все эти насекомые откладывают личинки под кожу как мелкому, так и крупному рогатому скоту. Следовательно, вывод напрашивается сам собой — необходимо уничтожить и клещей, и оводов. Сделать это непросто, ибо насекомые очень хорошо приспособлены к выживанию в трудных условиях. Требуются дорогостоящие яды. Полагаю, что…

— Погоди, — прервал гостя председатель. — Понимаю, что все это требует затрат. Говори сразу, сколько требуется денег. Мы внесем твою смету в производственно-финансовый план и утвердим ее на заседании правления.

— Начинать уничтожение насекомых следует немедленно. Итак, самые первоначальные меры по оздоровлению скота, включая первичную очистку пастбищ до конца года, обойдутся в восемьсот двадцать пять тысяч триста тридцать тугриков.

Председатель не поверил своим ушам. Он приподнялся со стула и с нескрываемой тревогой переспросил:

— Сколько?

— На приобретение химических препаратов и на опрыскивание, на закупку необходимой аппаратуры для этого — на все вместе потребуется восемьсот двадцать пять тысяч триста тридцать тугриков.

— Черт подери! Ты соображаешь, что говоришь? Ты что же, решил разорить наше объединение? Да знаешь ли ты, что после того, как мы выделили бы тебе требуемую сумму, в кассе объединения осталось бы всего три тугрика. А их, как тебе известно, не хватит даже пообедать в нашей столовой, где цены, как тебе известно, льготные. Боюсь, что ты ошибся в расчетах, и тебе следует пересмотреть смету еще раз, да повнимательней.

— За точность ручаюсь головой! — вспыхнул Сэргэлэн. — И ни гроша лишнего не накинул, учел только самое необходимое, не хотите ли взглянуть?

— Не хочу! — отрезал председатель. — Да таких денег не только наше объединение, но и государство тебе не отпустит! Вместо того, чтобы ухнуть столько денег на каких-то проклятых личинок, лучше новую школу построить.

— Но ведь речь идет о создании лаборатории республиканского масштаба. На первых порах она сможет проводить оздоровительные работы сразу на территории трех соседних аймаков. В смету я также включил расходы на обработку диких животных — антилоп и горных баранов, которые водятся на территории вашего объединения.

Шухэрт поднялся и сердито сказал:

— Лабораторию в республиканских масштабах следует создавать в столице. Что же касается соседних аймаков, пусть они о себе сами позаботятся. До чего же ты еще наивен, братец! И на диких животных деньги тратить нерационально. Ты подумай только, эти проклятущие клещи существуют на земле с незапамятных времен. И из-за них, насколько мне известно, жизнь на планете не повернула вспять. — Шухэрт не удержался и с иронией добавил: — Удивляюсь, как ты диссертацию-то защитил с такими взглядами на жизнь! — и тотчас пожалел о своих словах: на лице его собеседника появилась жалкая улыбка. Сэргэлэн стал похож на обиженного ребенка, а это никуда не годилось. Недовольный собой председатель, стараясь скрыть смущение, отвернулся к окну.

— Шухэрт-гуай, — раздалось у него за спиной. — В конце концов, ваше объединение — это часть нашей страны, а деньги объединения — часть всенародного богатства.

Председатель взглянул на Сэргэлэна. К его удивлению, биолог справился с собой и говорил твердым тоном.

— А что касается трех соседних аймаков, — продолжал ученый, — то охватить их территорию оздоровительными мероприятиями просто необходимо. Скот ваших хозяйств контактирует друг с другом. Если не уничтожить одновременно все очаги заразы, средства будут потрачены впустую. Исключить из этих мероприятий диких животных нельзя, так как они пользуются теми же пастбищами, что и домашний скот, следовательно, могут служить переносчиками вредителей. Необходима комплексная система мер. Только тогда будет соблюдена выгода в общегосударственном масштабе. Так я считаю.

— Понимаю, — смягчился Шухэрт, не собираясь, однако, сдаваться. — Все равно таких средств у меня нет. Тебе придется поставить этот вопрос перед вышестоящими инстанциями. Если там сочтут твои доводы убедительными, тебе выделят необходимые средства. Не то что миллион, несколько миллионов не пожалеют.

— Уж это несомненно! — отпарировал Сэргэлэн. От его неуверенности не осталось и следа, что снова заставило Шухэрта насторожиться. — Но только вы обещали нашему институту взять все расходы на исследовательскую работу на себя.

— Верно, был такой уговор. Но речь шла о работе в пределах нашего хозяйства. А о соседних аймаках разговора не было.

— Раз так, мне придется обратиться за помощью к другим товарищам! — начал выходить из себя Сэргэлэн. — Думаю, они меня поймут лучше.

— Кроме меня да моего заместителя, никто в объединении не имеет права подписывать денежные документы. Так что ты брось это дело.

— Я поставлю вопрос на правлении. У нас действуют коллективные методы руководства.

— Ладно, мы еще вернемся к этому разговору. А сейчас извини. — Председатель взглянул на часы. Стрелки показывали без трех минут четыре. — Сейчас начнется правление.

— Вот и отлично. Разрешите присутствовать? Я поставлю вопрос на этом же правлении.

— Послушай, Сэргэлэн, давай… — договорить председателю не удалось — в кабинет стали входить члены правления.

БЕЗЗУБЫЙ ЕДОК

В кабинете густыми клубами плавал табачный дым. От него щипало в горле и ело глаза, а спору, разгоревшемуся по вопросу Сэргэлэна, не было видно конца. За окнами быстро темнело, дым в комнате становился все гуще. Каждый курил свое: старик Цэвдэн самокрутку с махоркой, коневод Ломбодорж трубку, набитую желтым самосадом, заместитель председателя одну за другой папиросы «Беломор», а экономист, недавно вернувшийся на родину после окончания вуза за рубежом, — толстенную сигару.

— Ну так как вы считаете, — в который раз спрашивал правление Шухэрт, — можем мы пойти на риск и ухлопать всю прибыль на это дело?

— Пусть бы лучше деньги дало государство, — бубнил свое старик Цэвдэн.

— В конце концов, затраты окупятся с лихвой, — уверял заместитель председателя. — По-моему, стоит попробовать.

— В первый же год прибыли ждать нечего, — откровенно признался Сэргэлэн, — на нее можно рассчитывать не раньше, чем через три года.

— Ты все же растолкуй нам хорошенько, — подал голос молчун Ломбодорж, — сколько мы на этом деле выгадаем?

— Но ведь я уже говорил!

— А ты еще раз повтори, — спокойно ответил коневод.

И Сэргэлэн снова рассказывал о своих расчетах. По самым грубым прикидкам получалось, что ущерб, причиняемый объединению вредными насекомыми, — недостаточный привес скота, порча шкур и снижение их сортности при сдаче по госпоставкам, — составляют два миллиона двести сорок тугриков. Ежегодно. Значит, если ликвидировать причину этих потерь, доходы возрастут именно на эту сумму — на два миллиона двести тугриков.

— На лошадях-то клещ не шибко сказывается, — заметил коневод.

— А овод? — прищурился Сэргэлэн.

— Зеленоголовый? — засмеялся Ломбодорж. — Да у него и рта-то нет!

— А ты чего зубы скалишь? — одернул его старик Цэвдэн. — Даже у комара есть хоботок, которым он присасывается к коже. Это каждому ребенку известно.

— А я знаю, что у зеленоголового овода нет рта, — настаивал коневод. — В школе я однажды разглядывал такого овода под микроскопом. И никакого рта не увидел.

— Как же тогда этот овод питается? — удивился Шухэрт, украдкой поглядывая на ученого.

— Ломбодорж-гуай прав, — ответил Сэргэлэн. — Взрослый овод не кусается. У него вообще нет челюстей. Вред, причиняемый этим насекомым, заключается в том, что оно откладывает личинку, которая внедряется в кожу животного и паразитирует на нем. Личинка живет под кожей за счет животного, пока не выведется взрослое насекомое, которое, выходя наружу, портит ему шкуру.

— Вот так беззубый обжора! — поразился Ломбодорж. Удивились и остальные члены правления.

— Раньше на это мало обращали внимания, — продолжал Сэргэлэн, — потому что шкуры лошадей подвергались в основном грубой обработке. А теперь, когда требуется выделывать тонкие кожи, из-за этого дефекта получается очень много отходов. Иногда прямо посередине шкуры оказывается сплошное решето. Вот почему в настоящее время надо заботиться не только об увеличении нагула скота, но и об улучшении качества кожевенного сырья. Поэтому животное надо защитить от разной нечисти.

В комнате наступило молчание, но Сэргэлэн чувствовал, что в настроении членов правления назревает перелом.

— Похоже, парень не бросает слов на ветер, — начал старик Цэвдэн. — Как ты думаешь, председатель, может быть, и впрямь пойти на такой расход?

Сэргэлэн всегда считал, что старик его недолюбливает, и в свою очередь не испытывал к нему особого расположения. Но в эту минуту он готов был броситься Цэвдэну на шею.

— И я согласен, — поддержал Цэвдэна заместитель председателя. — Ведь Сэргэлэн не явился к нам неизвестно откуда. Его направило с согласия вышестоящих органов государственное учреждение, а не какая-нибудь там частная лавочка. Сколько раз наше объединение пользовалось помощью государства? Почему же мы, когда государству понадобилось наше содействие, отказываемся помочь? Это не годится.

— Но ведь речь идет об очень крупной сумме. Для нас она целое состояние, — возразил Шухэрт. Но в конце концов под нажимом остальных членов правления сдался и он. — Ладно, пусть будет по-вашему. Только я поставлю этот вопрос перед руководством аймака, а также перед Высшим Советом союза объединений. Надо заручиться их согласием, Сэргэлэн же пусть попытается получить хотя бы часть средств от академии.

— Вы удовлетворены, товарищ Сэргэлэн? — обратился он к ученому.

— Вполне.

— Тогда объявляется перерыв на несколько минут, прежде чем правление продолжит свою работу.

«Ну, дорогие товарищи скотоводы, вы меня сегодня здорово выручили», — думал про себя Сэргэлэн, направляясь к выходу. С души у него свалилась огромная тяжесть. На улице члены правления с наслаждением вдыхали свежий воздух. Сэргэлэн задержался подле них. Высоко над головой стоял месяц. Безмолвная долина утопала в его серебристом сиянии. С дальних гор вдруг долетело громкое конское ржанье.

— Это рыжий жеребец Баянмагнай! — оживился Ломбодорж. Сэргэлэн тронул коневода за рукав.

— В вашем табуне есть серый конь?

— Это с угольчатым клеймом-то?

— Не помню, с каким, но кажется, что-то вроде того. Я его приметил — у него на спине много гнезд с личинками. Вы не дали бы мне этого коня для опытов.

— А ты парень не промах! — засмеялся коневод. — Какие же такие опыты ты хочешь ставить?

— Животное болеет давно. Кроме того, конь старый, даже зубы потерял. Я избавлю его от паразитов, а кровь именно такого хроника необходима для изготовления сыворотки.

— Ну и глазастый ты! Все рассмотрел. Ладно, забирай к себе беднягу, пусть послужит науке. Только надо спросить согласия правления. Сейчас заседание продолжится, вот и спроси.

— Возражения предвидятся?

— Вероятно. Того конягу очень любит старый Цэвдэн.

— Вечно мне не везет! — вздохнул Сэргэлэн.

— Не скажи. Только сейчас ты выиграл крупное сражение, — засмеялся Ломбодорж. Они вошли в кабинет вовремя — заседание началось.

— Что у вас еще? — поднял голову Шухэрт.

— Да вот, уважаемые, ученый просит лошадь для опытов. Речь идет о сером коне, любимце старого Цэвдэна.

Члены правления молчали. Наконец с места поднялся старик Цэвдэн.

— Конь действительно одряхлел. Я согласен его отдать, только чтобы животное не мучали.

Так благополучно разрешился и второй вопрос. Домой Сэргэлэн летел как на крыльях. Улицы поселка были ярко освещены. Мерно, как здоровое сердце, постукивал электродвижок. Кое-где на окраине лаяли собаки, и больше ничто не нарушало ночной тишины. Ну и битву он сегодня выстоял! Посерьезнее самой длинной научной дискуссии. Молодцы здешние скотоводы — решения принимают четкие и определенные. Так, значит, так. Нет, так нет. Лампочка на столбе замигала — знак того, что скоро выключат свет. Сэргэлэн ускорил шаги, чтобы успеть дойти до дома, пока поселок не погрузился во тьму. Едва он взялся за дверную ручку, как электричество выключили. В комнате он на ощупь отыскал ручной фонарь. В его скупом свете на столе ему вдруг бросилась в глаза записная книжка. Она была раскрыта на странице со знакомым адресом, записанным красными чернилами. «Дархан. Фабрика меховых изделий. Бригадиру молодежной ударной бригады Тувшингийн Оюут». В душе у Сэргэлэна что-то дрогнуло — вспомнилась весна, встреча на остановке. Почему он до сих пор ни разу не написал этой девушке? Этот промах следовало исправить, и немедленно.

ПИСЬМО

В комнате по-прежнему стоял полумрак, но Сэргэлэн так загорелся, что решил сейчас же написать Оюут, благо ручка и блокнот были под рукой.

«Уважаемая Оюут! — вывел он старательно. — Пишу Вам издалека, и вот почему — мне очень захотелось поговорить с Вами.

Объединение, в котором я теперь работаю, называется «Искра», и здешние скотоводы делают все, чтобы оправдать это название, работают с огоньком, с искоркой. Но у них много трудностей, и больше всего хлопот им доставляют насекомые-паразиты. Они снижают привесы и надои скота и очень портят шкуры. Ущерб, причиняемый объединению, исчисляется в нескольких тысячах тонн мяса, миллионе литров молока и множестве попорченных шкур! Та шкура, что я видел у Вас на выставке, наверняка поступила из здешних мест. Однако скотоводы не придают борьбе с вредителями должного значения, считая, что насекомые не приносят скоту смертельного вреда. Поэтому клещей тут никто не боится, кроме старушки Аажий. А у нее с ними старые счеты. Когда она была молодой и по всей округе славилась красою, ее полюбили два парня. Одному из них она отдала предпочтение, и тогда отвергнутый влюбленный из ревности и злобы насобирал клещей и сунул молодым под одеяло. Вот с тех пор тетушка Аажий и боится клещей.

Но извините за отступление. Уже три месяца, как я здесь. Сделал многое из того, что было намечено. Не удалось только пока установить, чем лучше уничтожать оводов. С клещами дело ясное — против них будем употреблять ДДТ, а до сих пор с ними боролись с помощью куска мокрого войлока.

Только по приезде сюда я понял, какие задачи стоят перед современным животноводством. Обвинение, которое Вы бросили мне тогда в Дархане, абсолютно справедливо. Начиная с этой осени постараюсь, чтобы на каждой шкуре, которая будет поступать отсюда на Вашу фабрику, стояла начальная буква нашего объединения. А к Вам, Оюут, у меня большая просьба — проверять качество этих кож. Получается, что мы с Вами находимся на двух полюсах: Вы — там, где сырье перерабатывается, я — где оно создается. Между этими двумя полюсами должна быть постоянная связь, и я очень прошу Вас ее поддерживать. Желаю Вам всего самого доброго. А сочтете нужным, черкните мне письмецо.

С приветом Ж. Сэргэлэн».

Едва он поставил последнюю точку, как батарейка в фонаре окончательно села. Спать Сэргэлэн ложился уже в полной темноте.

Прошло две недели. Все это время он мотался по пастбищам соседнего объединения, подгоняя сам себя, торопя время. А когда возвратился, его ждало на полу письмо, брошенное через открытую форточку. Обратный адрес кратко гласил: «Дархан. Оюут». Сердце у него заколотилось от радости. «Что же она написала?» — с невольной улыбкой произнес Сэргэлэн вслух, нетерпеливо распечатывая конверт.

«…Ваше неожиданное письмо удивило меня, а его содержание — и того более. Спасибо, что вспомнили обо мне».

Сэргэлэн на миг прижал письмо к груди, а затем продолжал читать:

«Меня встревожило Ваше намерение уничтожать клещей с помощью ДДТ. Правда, изобретение этого препарата такое же великое научное открытие, как и изобретение атомной бомбы, но атомная бомба теперь считается устаревшей, на смену ей пришла водородная, а за ней и нейтронная. И хотя изобретательница ДДТ была удостоена Нобелевской премии, на этот препарат наложен запрет. Неужели Вы забыли, что ДДТ остается на растениях и таким образом, оказывается в молоке и мясе и, следовательно, таит в себе угрозу здоровью человека? Выходит, что при помощи ДДТ Вы отравляете продукты животноводства: молоко, мясо, кожу. Поэтому я приветствую Вашу идею ставить на кожах пометку «И», так как она предостережет нас об опасности. Еще раз прошу Вас, постарайтесь заменить ДДТ каким-нибудь безопасным средством.

С уважением Т. Оюут».

Сэргэлэн в задумчивости уставился в окно. Как верно эта девчонка нащупала его слабое место! Он и сам об этом знал, но совсем обойтись без ДДТ в его деле невозможно. До сих пор наука не предложила взамен чего-нибудь более радикального. Может, стоит подумать о минимальных дозах препарата. Но каковы они? Это надо определить на испытаниях.

Сэргэлэн взял со стола конверт и стал разглядывать марку и только тут обнаружил в конверте второй лист бумаги. Он быстро вынул его.

«Постскриптум, — значилось на нем. — Я совсем забыла, что хотела рассказать Вам одну коротенькую сказку: «В незапамятные времена на богатых пастбищах, принадлежавших одной семье, поселилось великое множество мышей-полевок. Люди думали да напрасно ломали себе головы, как избавиться от них, пока один малец пастушок не догадался съездить к соседям и привезти большую пеструю кошку, а потом и кота. Кошки жили и плодились и в конце концов перевели всех мышей в округе. Надеюсь, — говорилось в приписке, — эта сказка наведет вас на какую-нибудь стоящую мысль».

«Умница, какая же ты умница! — подумал Сэргэлэн. Очень дельный совет — использовать против клещей их естественного врага. Мысль, в общем-то, не новая, и знай о ней председатель Шухэрт, у него были бы веские основания отказать мне в средствах. Вышел бы мне тогда чистый мат. «Чего проще, — сказал бы Шухэрт, — сиди себе да думай, кто заклятый враг клещей и оводов. А за раздумья дорого платить не надо». Однако хорошо, что председатель не может прочесть это письмо». Грустно стало на душе у Сэргэлэна, и он вдруг заметил, что наступила осень и прохладный ветер, поднимая в степи фонтанчики пыли, залетает в открытые створки окна. Где-то совсем близко, словно сухое дерево, трещала цикада, а вдали неслась по небу, вытянувшись клином, стая журавлей. «Хорошо бы податься вместе с ними куда-нибудь далеко-далеко», — мелькнула в голове у юноши невеселая мысль. Но он тут же позабыл о ней — в его палисадник нагрянули козы тетушки Аажий и теперь жадно пожирали последние осенние цветы, с таким трудом выращенные на здешней скудной почве. Пришлось Сэргэлэну срочно выдворять из палисадника прожорливых тварей.

НОВЫЙ СПОР С УЧИТЕЛЕМ

Шло заседание ученого совета института. Обсуждался доклад научного работника Ж. Сэргэлэна.

— Осталось только кратко подвести итоги, — сказал он. — Насекомые вида клещевых распространены довольно широко, хотя ареал распространения оводовых гораздо шире. Уничтожать следует и тех, и других. Сперва я намеревался использовать против клещей препарат ДДТ, но потом отказался от него в пользу косана, коллоидной кислоты. Кроме того, я намерен испытать карбофос. От оводов же, считаю, нет более эффективного средства, чем мазь профессора Непоклонова. Все эти препараты будут испытаны осенью. Кроме того, на оводов-самцов я собираюсь поставить своеобразные капканы, где роль приманки будет играть запах. Главная же моя мысль заключается в том, что необходимо постепенно переходить от химических способов защиты к биологическим и применить их против оводов-самцов. Вместе с тем надо хорошенько испытать микробиологические препараты, производимые в Советском Союзе, такие как лендробациллин, энтробактерин, трихотецин, и в Венгрии — сафидон, унифос, унитрон. Несомненно, что необходимы и энтомофагические исследования. На повестке дня стоит организация биофабрики, способной выращивать до десяти — пятнадцати миллионов защитных бактерий в день. Ведь не секрет, что в защите от вредных насекомых нуждается не только животноводство, но и земледелие тоже. А для начала нужна мощная лаборатория, на организацию которой, по моим предварительным подсчетам, потребуется минимум восемьсот тысяч тугриков, максимум — полтора миллиона. Уже через три года затраты окупятся и это мероприятие будет приносить ежегодно не менее трех миллионов прибыли. Кроме того, эффективность этих мер невозможно исчислить деньгами. Ибо чем измерить ту пользу, которую оно принесет здоровью населения?

Возвращаясь на место, Сэргэлэн встретил насмешливый взгляд председательствующего на этом заседании профессора Санчира. «Мой научный руководитель, да и другие присутствующие, очевидно, найдут в моих выводах уязвимые стороны», — мелькнуло у него в голове. Так оно и случилось.

— Клещ — явление сезонное, — сказал Санчир. — А лаборатория должна работать круглый год. Как вы совместите эти два неоспоримых факта?

— Верно, — ответил Сэргэлэн. — Клещ появляется и исчезает в определенное время года. Но ведь неизменно, каждый год, это во-первых. Во-вторых, клещ распространен по всей стране и где-то появляется раньше, а где-то позднее. В любом случае нужно вести исследовательскую экспериментальную работу, ибо нигде в мире, не знаю только, как обстоит дело в Австралии, насколько мне известно, нет эффективного средства против овечьего клеща. Так что поле деятельности в этой области необъятно.

— Интересное сообщение, — одобрительно откликнулся старейший ветеринарный врач страны Жадамба-гуай, специально приглашенный на заседание ученого совета. — Однако, как я знаю, овечий накожный клещ сопровождает животное буквально с первого дня рождения. Не является ли это свидетельством своеобразного симбиоза? Есть ли в каких-нибудь странах отары, начисто лишенные этого насекомого?

— Я уверен, что клещ приносит животным только вред, — решительно ответил Сэргэлэн. — Он снижает молочность животных, из-за него они теряют в весе, а шерсть почти не поддается расчесыванию. И если по милости этого кровососа каждая овца не доберет в весе по одному килограмму, получится солидная цифра в пятнадцать тысяч тонн мяса ежегодно. Имеются ли в других странах отары, чистые от клеща, не знаю, но у нас таких пока не найдешь.

— Есть ли еще вопросы? — спросил председательствующий Санчир. — Нет? Тогда перейдем к прениям.

Сэргэлэн обратил внимание, что его руководитель сменил очки, — верный признак того, что сейчас он ринется в бой. Несколько выступивших сдержанно, но все-таки в основном одобрили идеи Сэргэлэна. Затем слово взял председатель.

— Бесспорно, научная концепция товарища Сэргэлэна заслуживает пристального внимания, она достаточно оригинальна и изобилует новыми мыслями. Однако в ней осталось несколько, как это принято говорить, открытых окошек. Заглянув в одно из них, мы увидим, что биологические средства борьбы чрезвычайно трудно поддаются управлению. Сомневаюсь в том, что в ближайшее время можно открыть новый энтомофаг. К сожалению, летающие и ползающие с трудом поддаются изучению. А теперь заглянем в другое окошечко. В нем мы увидим, что методами микробиологии собирается вести сражение один-единственный человек. Наша страна до сих пор не состоит членом объединения «Интерхимия» в рамках Совета Экономической Взаимопомощи. Кроме того, не могу с уверенностью сказать, что в число научно-исследовательских работ «Интерхимии» входит изыскание средств борьбы против оводов и клещей. Это объединение занимается вопросами уничтожения итальянской и кубанской саранчи, плодовой тли и разного рода жуков. Поэтому все меры, химические или биологические, нам придется разрабатывать самим. И, наконец, третье возражение. На исследования потребуется слишком много времени. Прежде чем быть рекомендованным к широкому применению в народном хозяйстве, каждый новый препарат нужно, во-первых, получить, во-вторых, испытать на объекте и, наконец, изучить последствия его применения. На это уйдет добрый десяток лет. Особенно важно выявить, не обладает ли новый препарат канцерогенными и тератогенными свойствами. А это тоже не сразу определишь. Итак, в открытые окна врывается холодный ветер и настораживает нас. А посему институт не считает возможным отпустить восемьсот тысяч тугриков, что составляет две трети нашего годового бюджета, на проект товарища Сэргэлэна. И даже если бы мы пошли на это или ему удалось бы получить такую сумму в Президиуме Академии наук, ее хватило бы разве только, образно выражаясь, на один рукав для распашонки этой новорожденной идеи. Однако кое-какие предложения товарища Сэргэлэна мне кажутся перспективными. Идея строительства биофабрики, производящей промышленным способом энтомофаг, акрифаг и прочие препараты, столь необходимые в земледелии и животноводстве, заслуживает изучения, хотя ее практическое осуществление возможно лишь в отдаленном будущем. Хочет ли товарищ Сэргэлэн что-то добавить?

Товарищ Сэргэлэн хотел.

— Я понимаю, что многое показалось нереальным в моих предложениях. Я и сам знаю, какая это трудная задача — получить энтомофаг против клеща, и все-таки я рассчитываю на определенную поддержку. Искать-то все равно надо, и чем скорее начать, тем лучше! Ведь у нас в институте до сих пор главным средством против паразитов считается ДДТ. «Интерхимия» же сейчас выпускает больше двухсот самых разнообразных препаратов. И если мы внесем в это дело свой вклад, будет совсем неплохо! Что касается сроков, по-моему, уважаемый профессор их преувеличивает. Считаю, что для экспериментов потребуется три года, максимум — пять лет. Зато проблема будет решена на пятьдесят лет вперед. Что ж, в выступлении профессора Санчира председатель объединения «Искра», где я работаю, товарищ Шухэрт получил вескую поддержку. Но я так этот вопрос оставить не могу, не имею права. Видимо, мне придется обратиться за помощью выше — в Президиум Академии наук. Другого выхода нет.

— Ну что ж, на этом мы, пожалуй, и закончим. — Санчир вопросительно посмотрел на Сэргэлэна. Тот кивнул в знак согласия. — Наш докладчик, как я понял, остался при своем мнении. Как говорят русские, поживем — увидим, — заключил он, и Сэргэлэн снова кивнул.

В БОЮ НЕОБХОДИМО ИМЕТЬ ХОРОШИЕ ТЫЛЫ

На центральной усадьбе объединения «Искра» было многолюдно и шумно. Из всех четырех бригад хозяйства сюда по просьбе Сэргэлэна съехалась молодежь. Возле приземистого строения, на котором красовалась вывеска «Штаб по борьбе с насекомыми-паразитами», сгрудилось больше четырех десятков мотоциклов. Домик не вместил всех желающих, и двери его стояли распахнутыми настежь. На стене висела увеличенная в масштабе карта объединения, и Сэргэлэн энергично водил по ней длинной указкой с металлическим наконечником.

— Дорогие товарищи, — громко повторил Сэргэлэн свои последние наставления. — Будем строго придерживаться инструкции. Никаких отклонений! Это может навести на ложный след. Научно-исследовательская работа требует высокой точности. И, конечно, большой ответственности. А теперь за дело, друзья мои! Есть ли вопросы?

— Можно мне?

Это был Сумху из третьей бригады.

— Сэргэлэн-аха, наш бригадир старик Лонжид не позволит мне проводить опыты. Он считает лучшим средством от накожного клеща тарбаганий жир. Он меня к животным и близко не подпустит, да еще хорошенько обругает. Как же быть?

Сэргэлэн задумался.

— Сделаем вот что: ты приметь овец, которых Лонжид-гуай не успел намазать тарбаганьим жиром, не мог же он их всех намазать, и обработай согласно инструкции. А главное, попытайся доказать старику, что шерсть, смазанная тарбаганьим жиром, не годится для ткацкого производства. Убеди его!

— Постараюсь, — улыбнулся Сумху.

— И у меня вопрос, — сказала Сэмжид из первой бригады. — В моем маршруте есть аил Ланту. Его табун каждый год зеленоголовые оводы заедают, так он коней дегтем смазывает. Что, если он уже это сделал?

— Деготь для наших опытов неопасен. Его надо просто счистить, а дальше действовать, как я сказал. Только в одиночку не управишься. Кто хочет помочь Сэмжид, ребята?

— Я, — выскочил вперед худенький загорелый паренек. — Я Ванчик, мы из одной бригады. Однажды мне пришлось ехать верхом на лошади этого Ланту, так я без штанов остался: намертво к крупу приклеились. Хочу поквитаться с Ланту.

Взрыв хохота встретил слова Ванчика.

— А он ведь у нас щеголь. Так его и прозвали.

— Верно, — улыбнулся Ванчик. — Одно время у нас в моде были широченные шаровары. Я заказал себе такие и в обновке уселся на кобылу из табуна Ланту. А сам думаю, что это у нее спина больно мягкая? Тут кобыла споткнулась, я слетел на землю, смотрю, а шаровары-то у кобылы на спине остались — там, оказывается, с палец толщиною деготь. Хорошо, палатка неподалеку была, я к ней и дунул.

— Вот его с тех пор и прозвали щеголем, — пояснил Сумху.

— Ладно, товарищи, — с трудом сдерживая смех, сказал Гэрэлт, секретарь ревсомольской ячейки, — пора за дело приниматься. Ревсомольцы нашего сомона, надеюсь, не подкачают. Первое звено, за мной! — И он завел мотоцикл.

За первым звеном двинулись остальные. На задниках мотоциклов красовались изображения насекомых-вредителей, нарисованные на белых кусках материи. Шухэрт, наблюдавший, стоя в дверях, как четыре кавалькады устремились в разные стороны, сказал себе: «Будет ли толк? Ну да ладно, когда дитя само себе лоб расшибает, оно не плачет». Ему вспомнился позавчерашний разговор с Сэргэлэном. Он оставил у председателя неприятный осадок. Ученый явился к нему вечером в кабинет, разложил на письменном столе географическую карту объединения и потребовал себе в помощь людей и транспорт.

— Нужно не меньше шестидесяти человек.

Тон Сэргэлэна, напористый, требующий незамедлительного решения, когда все следовало спокойно обмозговать, вызвал у председателя желание возразить.

— Для чего столько людей, позвольте узнать? — холодно спросил он, на что Сэргэлэн, как ни в чем не бывало, ответил:

— Будем проводить массовую операцию по уничтожению клеща. Я назвал ее так: «Уничтожение четырех», имея в виду четыре разновидности этого насекомого. И люди мне нужны хорошие, с понятием. Успех зависит от них: нужно провести различную обработку животных в зависимости от разного вида насекомого, завести на каждую подопытную овцу учетную карточку. Без тщательного учета следующей весной будет трудно проводить оздоровительную работу.

— Откуда же я тебе возьму столько ученых помощников? Вести научно-исследовательскую работу, братишка, твой долг. У меня нынче своих дел невпроворот. Сам посуди: зимники надо благоустраивать, сено возить, колодцы к зиме утеплять. В такую горячую пору по аилам шататься да овец вылавливать — на это у меня нет лишних рабочих рук.

— Вы хотите сказать, что отказываете мне в помощи?

— Этого я не говорю. Помогать буду, но не в ущерб основному делу.

— Да ведь это дело тоже очень важное. Упустим время, поздно будет. Другие дела можно на несколько дней отложить. Очень прошу удовлетворить мою просьбу.

Настойчивость ученого снова рассердила председателя. Этот мальчишка не понимает, что за план объединения несет ответственность не он, а Шухэрт.

— Могу выделить нескольких женщин, в основном пожилых, тех, что живут на усадьбе. Они в полном твоем распоряжении, а на большее не надейся.

— Нет, для такого дела старухи не подойдут. Если бы не можете дать людей, я сам их найду, только вы мне не мешайте, ладно? В бой без войска не пойдешь.

— Зачем же ты у меня людей просишь, если сам их можешь раздобыть? — теряя терпение, спросил председатель. — Делай как знаешь, ищи себе не старух, — и взглядом дал понять, что разговор окончен.

От председателя Сэргэлэн сразу же направился в молодежную бригаду — к секретарю ревсомольской ячейки. Гэрэлт, выслушав ученого, загорелся его идеей, ему передались горячность и увлеченность Сэргэлэна. Он пообещал собрать бюро ячейки и мобилизовать в помощь биологу всех ревсомольцев и молодых скотоводов, у которых есть мотоциклы. Как и следовало ожидать, бюро приняло решение откликнуться на просьбу Сэргэлэна и, заручившись поддержкой партячейки, организовало молодежь на это мероприятие. Пришлось согласиться и председателю, и хотя он старался делать вид, будто просто переменил свое решение, на самом деле Шухэрт знал, что проиграл. Сейчас он смотрел вслед колоннам мотоциклистов и кипел от негодования. Сэргэлэн явно преувеличивает опасность и другим не дает покоя. Ишь как взбудоражил всю молодежь. Но попробуй останови его! Сразу бросится за помощью в другое место, и ведь найдет ее! То в Академию наук обращается, то в Министерство сельского хозяйства. Нет, видно, придется писать самому президенту Академии наук, чтобы придержал не в меру ретивого научного сотрудника, не то его занесет неизвестно куда.

Покуда Шухэрт произносил про себя этот монолог, Сэргэлэн, проезжая по западной окраине поселка на своем стареньком мотоцикле, оглянулся в сторону конторы и мысленно сказал Шухэрту: «До скорого свиданья, Шухэрт-гуай! Не долго вам удастся отсиживаться в тылу! Скоро, очень скоро вы возглавите армию по уничтожению заклятых врагов животноводства. Правда, для этого пришлось прибегнуть к некоторым педагогическим ухищрениям, но, видно, без этого с вами не справишься. Надеюсь, к моему возвращению вы получите одно очень заманчивое предложение».

Эта мысль развеселила Сэргэлэна, и на его лице заиграла лукавая улыбка. Дело в том, что перед отъездом он поделился в письме к Оюут своей тревогой относительно того, что председатель объединения «Искра» не понимает всей важности работы по оздоровлению скота, и попросил телеграфом прислать ему приглашение на их фабрику. Пусть его пригласят для установления шефских связей, а заодно покажут, какие потери несет производство из-за попорченных клещами и личинками овода кож.

Сэргэлэн был уверен, что его замысел осуществится.

НА ДВУХ ПОЛЮСАХ

Вскоре появились первые признаки зимы. А как только выпал снег, Сэргэлэн вернулся в поселок, измученный многодневной борьбой с чрезвычайно живучим и хитрым противником. Дом, к которому он успел привыкнуть и куда он торопился возвратиться, встретил его запустением: кругом пыль, в горшках засохшие цветы (уезжая, он забыл о них позаботиться). В окно заглядывали сухие ветки осины, а в комнате почему-то пахло вялой степной травой. И впервые с момента появления в поселке Сэргэлэн почувствовал себя одиноким. Ему стало грустно.

«Как-то я буду здесь зимовать один? Не хватает только захандрить», — одернул себя Сэргэлэн, протирая настенное зеркало, и не узнал сам себя. От постоянного пребывания на открытом воздухе кожа на лице обветрилась и загорела, оставаясь белой только в морщинках на лбу. «Неужто это я? — изумился Сэргэлэн. — Хорош, нечего сказать! Чтобы окончательно не одичать, надо жениться», — подумал он. Мысль показалась ему несуразной — где он найдет себе жену? Уж лучше заполучить ассистента, сразу бы кончилось его одиночество. Однако надеяться на это нечего — в институте каждая единица на счету. А новую выбивать — целое дело, это связано с увеличением институтского бюджета и зависит, следовательно, от вышестоящих инстанций. Уж лучше — нет, во всяком случае, проще обзавестись телевизором. Впрочем, и о телевизоре мечтать не приходится, такие товары в глубинку завозят редко.

Итак, не придя ни к каким утешительным мыслям, Сэргэлэн совсем пал духом. Но тут за спиной скрипнула дверь, и в комнату бочком вошла старушка Аажий.

— Осматриваешь свое жилье после отлучки, сынок? — спросила она. — А тут, пока тебя не было, на твое имя две телеграммы пришли, меня телеграфистка просила тебе занести. Получай!

Мрачное настроение Сэргэлэна рассеялось вмиг. Он едва не выхватил телеграммы из рук старухи. Вскрыл первую.

«Вынесли решение командировать к тебе ассистента. Срочно сообщи, кого из сотрудников лучше прислать.

Санчир».

— Сегодня день чудес! — воскликнул Сэргэлэн. — Стоило мне только пожелать, чтобы мое одиночество нарушилось, как пришла такая телеграмма! Большое вам спасибо, тетушка Аажий!

Почему же она не отвечает? Ох, он и не заметил, как старушка ушла. Вторая телеграмма, наверно тоже с доброй вестью, — подумал Сэргэлэн. Когда он распечатывал ее, руки у него дрожали от нетерпения.

«Председателю Шухэрту приглашение выслано телеграфом. Приезжайте с ним вместе.

Оюут».

Спасибо тебе, дорогая Оюут! Надо немедленно потолковать с председателем. Сэргэлэн включил радиоприемник, настроив его на столичную волну. «В западных районах — переменная облачность, — с готовностью сообщил хорошо поставленный мужской голос. — Без осадков, ветер слабый». Погода прекрасная, только вряд ли Шухэрт-гуай согласится лететь самолетом. Впрочем, надо выяснить его намерения. И Сэргэлэн, забыв про усталость, побежал в контору. Шухэрт оказался на месте.

— Здравствуйте, товарищ председатель. Как дела? — не успев отдышаться, спросил Сэргэлэн. Шухэрт посмотрел на него удивленно.

— Здравствуй, Сэргэлэн. Когда вернулся? Успешно ли съездил?

— Вернулся только что, съездил хорошо. Успел многое сделать. А как у вас?

— Да все так же, — ответил Шухэрт. — Едва успели закончить подготовку к зимовке. Зима, по всем приметам, ожидается холодная, но не особенно снежная — скоту бескормица не угрожает.

— По каким же таким приметам?

— Да если вот натащат грызуны в свои норы много соломы, жди бескормицы. А коли усыпят норы пометом, это к сильным холодам. И, знаешь, — тут председатель хитро усмехнулся, — если у грызунов забрать их запасы, они кончают жизнь самоубийством. Словно люди. Вот стервецы!

— Ну, не вешаются же они!

— Именно так, дорогой мой. Берут конский волос и вешаются.

Не понимая, разыгрывает ли его председатель или нет, Сэргэлэн на всякий случай уже хотел вступить с ним в спор, но спохватился — сейчас у него было дело поважнее.

— Я не успел на почту. Вы случайно не знаете, мне телеграммы не было?

— Не знаю, а я вот получил. Очень странная телеграмма. Куда же я ее дел? А, вот она! Послушай:

«Дирекция и партийная организация фабрики меховых изделий города Дархана в целях установления шефских связей с объединением «Искра» приглашает председателя Шухэрта посетить наш город».

Что ты на это скажешь?

— Дело стоящее! Надо принять приглашение, — стараясь не выдать своего волнения, ответил Сэргэлэн.

— Но почему, скажи на милость, из сотен объединений такая известная фабрика выбрала именно наше? Объединение у нас рядовое, призовых мест в соревновании не занимает. И природные условия так себе — ни горячих источников, ни живописных мест. Кумыса не производим. Словом, чем мы-то можем быть полезны горожанам? Странное приглашение! — Председатель с сомнением покачал головой.

— Ничего странного. Помните, об объединении «Искра» была передача по радио, значит, дарханцы услышали ее, потом навели справки — сейчас информационная служба у нас на высоте. По-моему, это большая честь, что они остановили свой выбор на «Искре». Надо соглашаться, пока не поздно.

— Что ж, пожалуй, ты прав. Через несколько дней поеду в Дархан. Ненадолго, конечно. Заодно в окрестностях Шарын-Гола раздобуду семян красного чеснока. Послушай, Сэргэлэн, я не люблю в дальние поездки один пускаться. Присоединяйся ко мне.

— Спасибо, не откажусь. Кстати, у меня там есть знакомые.

Вот так задуманная Сэргэлэном операция по «уничтожению четырех» начала укреплять свои исходные позиции.

Готовясь к поездке в Дархан, Сэргэлэн поторопился закончить свои дела, и вот однажды холодным зимним утром председательский «газик» покинул пределы объединения «Искра» и взял курс на восток. В машине были трое — председатель Шухэрт, секретарь партийной ячейки Балсан и Сэргэлэн. Ехали с частыми остановками в объединениях Ара-Хангайского и Булганского аймаков, где у председателя были дела. Поэтому в Дархан прибыли лишь на седьмые сутки. Пока Шухэрт отдыхал с дороги, Сэргэлэн, улучив момент, поспешил на фабрику и вызвал Оюут. Ожидая ее в приемной, он думал: «Дайте срок, товарищи, и на вашей фабрике сырье не будет идти в брак».

— Здравствуйте! — раздалось у него за спиной. — А где же председатель? Разве он не приехал?

Сэргэлэн вскочил.

— Здравствуй! Мы только что прибыли, и я сразу побежал к вам. Товарищ Шухэрт здесь, отдыхает в гостинице. Большое спасибо тебе, Оюут, за приглашение. Председатель охотно его принял. Но только ему надо показать все так, чтобы было поубедительней. Кстати, Оюут, ты оформила вызов официально через дирекцию или просто сама послала телеграмму?

— Конечно, все оформлено официально, как же иначе? — удивилась девушка. — В первую очередь вас примет директор фабрики, а потом проведут по предприятию и ознакомят с его работой. Самое главное, ваш председатель увидит в выставочном зале. А вечером будет организована встреча с коллективом фабрики и торжественно установлено шефство над объединением «Искра».

— Молодец, Оюут! Здорово ты все это устроила. Единственная просьба — пусть мое участие в этом деле останется тайной.

— Хорошо! — согласилась Оюут, и Сэргэлэн крепко пожал ей руку.

А через полчаса делегацию объединения у проходной встретил представитель администрации, ревсомольцы вручили гостям цветы.

— Оюут, — шепотом спросил девушку секретарь ревсомольской ячейки Зоригто. — Тебе было поручено преподнести цветы председателю, а ты отдала их ученому. Помнится, прошлый раз ты вовсе отказывалась это делать, выходит, твое отношение теперь переменилось?

Оюут зарделась от смущения, а Сэргэлэн понял, что речь идет о нем, и обрадовался.

Делегация объединения с огромным интересом осмотрела цеха фабрики, а в выставочном зале Шухэрт залюбовался готовыми изделиями — плодами труда работников фабрики. Но вот в заключение его подвели к столу, где лежали обработанные овечьи шкуры. Их поверхность была изрешечена, словно шкуры долго и методично расстреливали дробью.

— Что это? — удивился Шухэрт.

— Брак! Вот такие шкуры и составляют наш брак. Дырявые, испещренные пятнами в результате поражения животного оводами и клещами. Пятна не выводятся и не закрашиваются, а уж о дырках и говорить нечего, — пояснил директор предприятия.

— Зачем же вы принимаете негодное сырье! — воскликнул председатель.

— Когда шкуры заготавливают, этот недостаток под шерстью почти не заметен. Но стоит такой шкуре пройти несколько стадий обработки, дырочка, которая прежде была с игольное ушко, вырастает до размера спичечной головки. А пятна проявляются в момент окраски. Вот и прикиньте, сколько труда было положено на эту шкуру, а ее приходится списывать в отходы. Убытки получаются огромные. Судите сами — ежегодно по стране заготовляется почти три миллиона овечьих шкур, и если даже всего одна десятая процента их не годна для производства, государство теряет очень много.

Краешком глаза Сэргэлэн заметил, как невозмутимое лицо Шухэрта залилось вдруг краской. Он продолжал держать в руках шкуру, а потом каким-то не своим голосом проговорил:

— Не может быть!

— Это именно так, Шухэрт-гуай, — ответил директор.

— А есть какой-нибудь радикальный способ избавиться от этой напасти? — вмешался в разговор Балсан.

— Надо улучшать методы ведения животноводства и в первую очередь уничтожить клещей и оводов. Здесь многое предстоит сделать ученым, а также и вам — руководителям сельхозобъединений. Вот как раз здесь присутствует товарищ Сэргэлэн, который задался благородной целью избавить скот от многовекового недуга.

Шухэрт явно чувствовал себя не в своей тарелке, он то и дело вытирал пот, градом катившийся по его лицу.

— Вам нехорошо, Шухэрт-гуай? — встревоженно спросил Сэргэлэн. — Может, поскорее выйти на свежий воздух?

— Да нет, дело не в этом, — глухо ответил председатель. — Просто я узнал эту проклятую шкуру — на ней клеймо вроде сломанного ножа, оно отчетливо видно на боку. Так клеймит своих овец только старик Лонжид. Сомнений быть не может — шкура поступила из нашего объединения!

Делегацию объединения провожали с почетом. На прощание гости пригласили работников фабрики непременно побывать у них, поближе познакомиться с жизнью современного поселка и пообещали незамедлительно выслать в Дархан официальные приглашения.

— Спасибо, непременно приедем, — ответил директор. — А кожи, которые будут поступать из вашего хозяйства, не сомневайтесь, выделаем наилучшим образом, словно шелк станут. Только сдавайте шкуры целенькие, без единой дырочки.

При этих словах Шухэрт изменился в лице. Неужто Сэргэлэн проболтался директору насчет шкуры? И он с подозрением покосился на ученого. Но тот стоял понурый, у него были свои огорчения — не удалось побыть с Оюут. Она работала во вторую смену, а задерживаться в Дархане председатель не собирался: в голове у него зрел план, к осуществлению которого ему не терпелось приступить. Шухэрт снова покосился на Сэргэлэна — нет, не похоже, чтобы он проговорился.

— Пусть исполнятся все ваши пожелания! — от души поблагодарил он директора.

Когда гостеприимный Дархан остался позади, председатель не вытерпел и спросил у Сэргэлэна:

— Послушай, дорогой, ты не говорил директору, что я узнал, от какой овцы эта злосчастная дырявая шкура?

— С какой стати! Позориться только? Однако, когда директор произносил прощальные слова, вы, Шухэрт-гуай, так побледнели, что боюсь, директор сам об этом догадался.

— Подумать только! И все это из-за проклятых насекомых. Нет, воистину правду говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. — Шухэрт добродушно усмехнулся. — Что ж, парень, твоя взяла, убедил ты меня все-таки. Скажи только, куда ж смотрели наши ветврач и зоотехник? Почему они никогда об этом и не заикались?

— Вы сами знаете — ветеринарный врач нашего объединения Довдон-гуай уже стар, ветеринарные курсы кончал давным-давно. В его время проблемой насекомых никто не занимался, он и знать о ней не знает. Зоотехник Цэрэл — другое дело, но он занят по горло проблемой разведения скота, с утра до вечера мотается по бригадам. Однако он парень наблюдательный и дал мне немало ценных сведений.

— Ты, пожалуй, прав, Довдон-гуай отстал от жизни, — задумчиво произнес Шухэрт.

— К тому же он частенько прикладывается к бутылке, — подал голос Балсан. — Я давно собирался с вами поговорить насчет этого, да жалко старика.

— Да, я не раз замечал, что ветеринары под старость спиваются. Это и понятно, разъезжают по аилам, и в каждом хозяева считают своим долгом поднести гостю стаканчик-другой. И все-таки Довдон-гуай — специалист с большим опытом. Конечно, ему за шестьдесят, но свое дело он знает. Пусть пока работает, а проводим сейчас на пенсию — пропадет старик, — сказал Шухэрт.

— Нет, зимой надо отправлять его на покой, — возразил Балсан. — Наша жалость нам боком выйдет. Взять хоть последний случай: Довдон составлял акт на овец, павших в отаре Лонжида, так спьяну перепутал, приписал им чуму, которой только козы болеют. Вышло, что овцы подохли от козьей болезни.

Все громко рассмеялись, но Шухэрт понял, что на его голову свалилась еще одна забота — найти замену ветеринару Довдону.

Вскоре водитель притормозил у развилки дорог.

— Куда теперь?

— Как — куда? В столицу. Там нам придется побегать. И в Академию наук надо зайти, и в Министерство сельского хозяйства. В конце концов, организация в нашем объединении межаймачной эпидемиологической станции — дело правое! Пустим вперед Сэргэлэна — он кого хочешь убедит!

Сэргэлэн просиял. Наконец-то его надежды на председателя начинают оправдываться.

ПРИЧИНА ЕЩЕ ОДНОГО ПРОМАХА

До самого Улан-Батора председатель Шухэрт оставался в приподнятом настроении. Он не знал, что в городе еще раз убедится, как опасно пренебрегать такой мелочью, как вредные насекомые. Кому приятно, когда тебя то и дело тычут носом в одно и то же!

Но пока, не чуя беды, Шухэрт весело напевал свою излюбленную песенку про аратов под аккомпанемент рокота автомобильного мотора.

При въезде в город председатель распорядился везти всех на ночлег к его родственникам в новый район Улан-Батора — Толгойт.

Семья младшего брата Шухэрта, который работал заместителем директора в одном небольшом учреждении, недавно справила новоселье в просторной четырехкомнатной квартире с большой лоджией. Семья Очира была маленькая — он, жена и уже взрослая дочь. Хозяева встретили гостей очень приветливо, и через несколько минут все сидели за праздничным столом. Веселье было в разгаре, когда Шухэрт обратил внимание на то, что Цанжид, его племянница, недавно поступившая работать на камвольную фабрику, сидит как в воду опущенная.

— Что с тобой, девочка? — спросил он.

— Да на фабрике у нее неприятности, — ответил за дочь отец.

— Ты бы поела чего-нибудь, дочка, — вступила в разговор мать. — Хватит тебе убиваться из-за этой поганой шерсти!

— Что случилось? — встревожился Шухэрт.

— Да вот пошла дочь на фабрику по ревсомольской путевке, и ее сразу приняли в ударную молодежную бригаду, — пояснил Очир, — а она с работой не справляется. Как и все ее одноклассники, Цанжид работает на чесальной машине, но та постоянно выходит из строя, хотя вины девушки в этом нет.

— Кто же тогда виноват? — спросил Шухэрт. — Мастер? По-моему, за машину прежде всего отвечает тот, кто на ней работает. Может, все же ты, Цанжид, виновата?

Цанжид встрепенулась — ей давно хотелось вставить слово.

— Я тут ни при чем! Виноваты скотоводы!

«Опять нами, худонцами, кто-то недоволен», — подумал про себя Шухэрт.

— Что ж, рассказывай, в чем дело.

— Машина ломается из-за того, что в шерсти много грязи.

— Разве вата фабрика получает немытую шерсть?

— Нет, шерсть мы получаем мытую, но, видно, она так загрязнена, что шерстомойка с такой работой не справляется. Ведь скотоводы часто метят овец масляной краской, смазывают шерсть тарбаганьим жиром, такую шерсть не отмоешь, и ни одна машина ее не расчешет, только зубья все переломаются. И вот ведь как бывает — одни аймаки поставляют чистую шерсть, рыхлую, как вата, с такой работать одно удовольствие, а другие — хоть плачь — свалявшуюся, в краске и жире. Недавно на ревсомольском собрании было принято решение призвать скотоводов тех аймаков бороться за культуру животноводства.

«И у нас в объединении есть такие нерадивые чабаны и скотоводы. Старик Лонжид, Ланту, по прозвищу Спекулянт, те всегда метят овец масляной краской. Получается: на одном полюсе сработано плохо, на другом — откликнется тем же», — подумал Шухэрт, а вслух сказал:

— Ты права, племянница. В твоей беде есть доля и нашей вины. Похоже, мы приехали в столицу, чтобы узнать об этом от таких, как ты, пострадавших.

— Что посеешь, то и пожнешь, — не выдержал Сэргэлэн. Шухэрт сердито покосился на ученого, но в душе у него не было обиды — слишком уж многое пришлось ему осознать в течение одной непродолжительной поездки. Поэтому он лишь вздохнул. На минуту в комнате стало тихо, только в углу чуть слышно играл радиоприемник — доносились звуки протяжной народной песни.

ДИСКУССИЯ КОНЧИЛАСЬ, НАЧАЛАСЬ РАБОТА

В Дархан из объединения «Искра» выехала одна машина с тремя пассажирами, а вернулось две. В них приехали пять человек и оборудование для эпидемиологической станции по борьбе с вредными насекомыми для обслуживания пяти западных аймаков. В помощь Сэргэлэну было направлено два специалиста.

Возвращение председателя стало событием в жизни скотоводов. Они допекали Шухэрта расспросами:

— Что ты привез? Подарки от шефов?

— Шефы действительно не поскупились. Но подарки — собственность товарища Сэргэлэна. — Шухэрт улыбался, поэтому старушка Аажий заахала — неужто Сэргэлэн будет ставить себе юрту, неужто женился? Старик Чунаг оказался догадливее:

— Сынок, наверняка ты привез какие-нибудь мази против насекомых?

— А вот и нет! Для них припасено кое-что посильнее притираний. Следующей весной не придется вам клещей на мокрый войлок ловить. У нас в объединении будет организована межаймачная станция.

— Электростанция, ты хочешь сказать? — уточнил старик.

— Да нет, — вставил свое слово Шухэрт. — Станция по борьбе с насекомыми.

— Наше объединение — не верблюд с блохами, — обиделся Чунаг.

Давно ли сам Шухэрт думал так же! Но сейчас он поморщился — необходимость избавить скот от кровососов была для него теперь настолько очевидной и бесспорной, что ему было непонятно, как это могут недооценивать Другие.

— Ничего зазорного в этом для объединения нет. На нашей территории будет действовать штаб по спасению зараженного клещом скота. Скот тайно губит целая армия паразитов, и мы отныне объявляем этой армии самую жестокую борьбу. — Шухэрт только собрался было ввернуть еще несколько таких же образных сравнений, заметив, какое впечатление на слушателей произвели его слова о тайной подрывной работе, и тем самым продемонстрировать свое ораторское дарование, но тут его зоркий глаз выловил появившегося на улице Гэрэлта. — Эй, Гэрэлт, поди-ка сюда!

Едва ответив на приветствие секретаря ревсомольской ячейки, председатель поспешил дать ему поручение — сегодня же собрать на центральной усадьбе ревсомольцев. И пусть прихватят с собой еды на пару дней. Для них будет проведен двухдневный семинар по основам научного ведения животноводческого хозяйства. Затем молодежь разъедется по бригадам и поведет разъяснительную работу среди аратов о необходимости непримиримой борьбы против вредоносных насекомых.

Председатель думал, что Гэрэлт удивится. Вряд ли он успел позабыть, как неохотно председатель согласился, чтобы ревсомольцы помогли Сэргэлэну, когда тот объявил кампанию по «истреблению четырех». Но Гэрэлт деловито спросил:

— Кто будет вести семинар?

— Да вот они! — Председатель указал на Сэргэлэна и его новых помощников. — Ветеринар и зоотехник тоже выступят с докладами. Надо как следует наладить агитационно-разъяснительную работу, без нее мы далеко не уедем.

— Дрова с собой везти?

— Топливом мы вас обеспечим. А вот пусть каждый захватит по несколько хороших камней — будем закладывать фундамент для здания эпидемиологической станции.

Сэргэлэн, слушая разговор Шухэрта с Гэрэлтом, в душе ликовал: наконец-то председатель от противодействия перешел к действию. Сколько трудов стоило его раскачать! Но теперь, кажется, все будет как надо.

— Кстати, Гэрэлт, мы привезли из города отличный магнитофон, — продолжал Шухэрт.

— Вот здорово, — обрадовался секретарь. — Молодежь будет довольна. Днем — занятия, а вечером музыку послушать можно. Ну, пока, я поехал собирать ревсомольцев.

— Погоди! Я хочу тебя кое о чем попросить, Гэрэлт. Постарайся, чтобы на семинаре непременно присутствовали дочка Загда и внучка старика Лонжида. Пригласи также Эрэгзэдму.

— Но они не ревсомолки, могут и отказаться! — возразил Гэрэлт.

— Скажи, что из города приехали отличные парни, они живо прилетят, не упустят такого случая, — засмеялся Шухэрт.

Стали разгружать грузовик с оборудованием для станции.

— На чьем же балансе это добро будет числиться? — подскочил к Сэргэлэну главный бухгалтер объединения.

— На государственном, уважаемый, на государственном.

— Чего же тогда наш председатель так радуется? — удивился главбух.

— Когда станция начнет функционировать, прибыль объединения резко увеличится.

— Ну, это бабушка еще надвое сказала, — вздохнул бухгалтер. — Как бы не получилось по поговорке — из коры караганы собрались войлок валять. — И он пошел прочь, в сомнении покачивая головой.

Машину окружили ребятишки. Они с любопытством рассматривали диковинную аппаратуру, вслух читали странные названия: «ВМОК-1», «АГ-Л6».

— Что это такое, неужто ракета? — спрашивали ребята у Сэргэлэна.

— Что-то вроде того. Она, правда, не летает, но бьет по оводам и клещам без промаха. Весной вы тоже отправитесь на войну с этими вредителями.

— А что мы будем делать?

— Я вас научу.

— Но у нас уже есть учительница! — храбро пропищала какая-то девчушка, по виду первоклассница.

— А тебе нравятся разные кусачие насекомые? Нет? Вот видишь, значит, с ними надо бороться. Хочешь стать солдатом моей армии?

— Хочу! — звонко воскликнула девочка.

— И мы, и мы! — зашумели ребята.

— В таком случае приходите сегодня вечером в красный уголок. Я покажу вам кинофильм.

— Про войну?

— Конечно. Про войну с микробами.

Ребята разбежались, чтобы разнести захватывающую новость по всему поселку.

…Вечером красный уголок был набит до отказа. В поселок съехались ревсомольцы, пришли старики и дети. После лекции слушатели засыпали Сэргэлэна вопросами. Им не было конца, и ответы заняли больше часа.

— Вот вы говорили, — спросила одна девушка, и Сэргэлэн узнал в ней внучку Лонжида, — что насекомые, паразитирующие на животных, могут подолгу оставаться в почве. Они что же там, не погибают?

— Да, отдельные их виды размножаются в земле. В Америке известен вид саранчи, яйца которой шестнадцать лет лежат в земле, питаясь соком разных корней, и только на семнадцатый год из них вылупляются насекомые.

— Да неужто! — громко вскрикнула девушка и, смутившись, прикрыла рот рукавом. Приехавшие из города ассистенты Сэргэлэна переглянулись — она была очень красива.

— Я не совсем понял ваше сообщение о зеленоголовом оводе, — начал паренек, во время лекции не сводивший глаз с Сэргэлэна. «Вот этот будет нашим помощником», — подумал ученый и предложил, если ни у кого больше нет вопросов, посмотреть на эту тему кинофильм.

Наступила зима. Стояла глубокая ночь. Во всем поселке объединения «Искра» светилось всего лишь одно окно. Это Сэргэлэн склонился над письмом.

«Оюут, спешу сообщить, — писал он, — что моя работа идет полным ходом. Кончились дискуссии, все взялись за дело. Теперь председатель Шухэрт ведет споры не со мной, а с несколькими нашими стариками. Особенно трудно ему приходится с Лонжидом. Ты сама, верно, знаешь, как нелегко что-то доказать старым людям. А поэтому прошу тебя — пришли мне ту самую шкуру, которую мы у вас видели, с клеймом на боку. Это клеймо принадлежит, как уверяет председатель, Лонжиду. Шухэрт решил пустить в ход это крайнее средство, видно, без него старика не убедишь. Так что, будь добра, вышли шкуру по почте. А если наши шефы, в том числе и ты, конечно, соберутся, как обещали, приехать к нам в Цаган-сар, прихвати ее с собой. Покажем шкуру Лонжиду и таким образом поможем председателю одержать победу. Если бы ты только знала, как мне хочется, чтобы ты приехала! Правда, может быть, ты не разделяешь моего нетерпения, и все же прошу тебя: приезжай! А если не удастся, постарайся, чтобы меня пригласили к вам прочесть лекцию. Уж я-то себя ждать не заставлю.

Сэргэлэн».

Перевод Г. Матвеевой.

ДОЖООГИЙН ЦЭДЭВ

Дожоогийн Цэдэв — поэт, прозаик, литературовед, переводчик, видный общественный деятель. Родился в 1940 году в Баянхонгорском аймаке. В 1963 году окончил Монгольский государственный университет, в 1971 году защитил диссертацию и получил ученую степень кандидата филологических наук. С 1977 года возглавляет Союз писателей МНР, в настоящее время является депутатом Великого Народного Хурала, заместителем председателя Монгольского комитета защиты мира. Первое произведение опубликовал в 1957 году. Д. Цэдэву принадлежат книги: «Сын Ундрал» (1965), «Добрый человек на земле» (1970), «Вкус кумыса» (русский перевод — 1974), «Думы» (1972), «Традиция и новаторство в монгольской поэзии» (1973), «Мастерство писателя» (1978) и другие. Писатель переводил на монгольский язык произведения А. С. Пушкина, Р. Тагора, Н. Хикмета, Р. Гамзатова, К. Кулиева. На русском языке печатались циклы стихотворений Д. Цэдэва, рассказы «Укрюк», «Лесничий» (русский перевод — 1974), «Жеребенок» (русский перевод — 1979), «Степная полынь» (русский перевод — 1981), публицистика писателя.

КРАСНАЯ БОРЦОВСКАЯ КУРТКА

Неподалеку от Улан-Батора простирается широкая степная долина Буянт-уха. Обычно пустынная и безлюдная, в это прекрасное летнее утро она расцвела причудливым пестрым узором разноцветных палаток. Между ними снуют всадники, машины, повозки, пеший, празднично разодетый люд. Легкое марево колышется над степью, земля источает пряный аромат диких трав, к которому примешивается острый запах молочной водки. В предвкушении спортивных состязаний, без которых не обходится ни один праздник, толпа оживленно гудит. Солнце начинает припекать сильнее, когда из репродуктора раздается зычное: «Внимание, внимание! Через несколько минут начинается соревнование борцов. Спешите, спешите!» И людской поток согласно устремляется в одном направлении — туда, где на краю гладкой ровной площадки под матерчатым навесом уже собрались судьи и почетные гости. Перед шатром на высоком древке, вбитом в землю, тугим парусом развевается голубой стяг с золотым соёмбо. Вот над степью поплыл мелодичный звучный голос невидимой певицы, исполняющей традиционную песню «Десять тысяч начал». Этой песней ежегодно 11 июля открываются праздничные торжества в честь очередной годовщины монгольской Народной революции.

По сигналу судей с двух сторон, слева и справа, на арену цепочкой стали выходить борцы. На них короткие трусики с глубоким вырезом на бедрах и курточки-дзодоки, яркие, расшитые национальным орнаментом. В этом году состязания борцов — один из самых любимых видов спорта у монголов — обещали быть поистине грандиозными и сулили болельщикам много интересного. Еще бы! На республиканские соревнования из самых дальних уголков страны съехались тысяча двадцать четыре борца — победители сомонных и аймачных соревнований.

Внимание болельщиков невольно привлек пожилой — пожалуй, даже старый — борец, возглавлявший левую цепочку. На нем был потертый, видавший виды красный дзодок, узорчатые гутулы и четырехугольная шапочка. Борец был худощав и очень смугл — его кожа цветом напоминала старинную бронзу. Впрочем, его возраст выдавало только лицо, тронутое россыпью морщин, но все еще сохранившее следы былой красоты, — высокий лоб, нос с горбинкой, лепные губы. Телом борец был крепок. Узкая талия, широкая грудь, длинные руки и большие цепкие ступни мускулистых сильных ног обличали в нем хорошего борца.

Среди зрителей немедленно пошли толки. Откуда он взялся, этот борец? Не слишком ли стар, чтобы выступать наравне с молодыми?..

— Поглядите-ка, ну вылитый Насан — знаменитый «лев»{34} из хошуна Сайн-нойон-хана! — воскликнул какой-то старик, удивившись не меньше, чем если бы перед ним появился рогатый верблюд. — Неужто это и в самом деле он? Сколько же лет прошло с тех пор, как я видел его на состязаниях?

И в тот же миг, разрешая все сомнения, репродуктор громогласно подтвердил: «Во главе левой колонны — «лев» Насан!

Судьи дали знак начинать. Первая пара — старик и юноша, чья молодость в таком соседстве выглядела особенно дерзко, особым борцовским шагом, приседая и раскидывая руки, словно крылья, приблизились к шатру, чтобы приветствовать гостей, а потом обошли вокруг площадки, приветствуя зрителей. Затем, повернувшись друг к другу лицом, приняли исходную стойку.

Оглядывая противника, Насан вдруг отчетливо представил себе свое первое выступление. Как давно это было! Еще до революции, на большом религиозном празднике Даншиг богдо-хана. Помнится, в тот день, когда вся его судьба перевернулась, он, совсем еще зеленый юнец, пас овечью отару и с высоты холма заметил на тракте большую группу всадников. Это были борцы. Они ехали в Ургу на состязания. Не долго думая, Насан пришпорил свою лошадку и поскакал навстречу всадникам. Он приветливо поздоровался, и один из борцов, скользнув небрежным взглядом по его фигуре, худой и неказистой, засмеялся:

— Похоже, парень, ты решил бросить своих овец и ехать с нами на праздник!

Сам не свой от волнения, Насан потупился и сглотнул слюну.

— Хотелось бы… очень. Да нельзя мне.

Он замер на дороге в странном оцепенении, словно иная жизнь приоткрылась ему на миг, и стоял, пока не улеглась пыль, поднятая всадниками. Потом внезапно принял решение. Торопливо погнал отару домой, и, крикнув на ходу растерявшейся от неожиданности матери, что с борцами уезжает на праздник в Ургу, умчался прочь так стремительно, что не слыхал ее ответа.

Борцов он настиг не скоро, уже на горном перевале, где они расположились отдохнуть.

— Да ты, никак, спятил! — накинулся на него тот же борец. — Сейчас же поворачивай назад! Нельзя тебе с нами, мал ты еще. — И чтобы смягчить резкость отказа — мальчишка разом побледнел, — он ласково погладил его по голове. — Вот подрастешь, окрепнешь, тогда поглядим.

Борца поддержали товарищи:

— Верно, Доной-гуай. Отправь-ка мальчика домой. Мать хватится — беда будет.

Насан поднял голову и упрямо сказал:

— Нет, возьмите меня с собой. Я буду вас слушаться. Я так хочу стать борцом.

— Посмотрите-ка на него, — усмехнулся тот, кого звали Доноем. — А он не робкого десятка! Хочешь, мы тебе сейчас докажем, что все это пустая затея?

Он сделал знак юноше, который сопровождал его с запасным конем на поводу. Тот соскочил с лошади, приблизился к Насану, развел руки и… в мгновение ока оказался поверженным в густую дорожную пыль. Это был мастерский бросок, и борцы оценили его по достоинству. Но более всего их поразило другое — откуда столько силы и ловкости в таком худеньком мальчишеском теле?

— Гм, для начала неплохо, — сдержанно похвалил Доной. — А что, братцы, если и впрямь взять его с собой, рискнем, а?

Победа наполнила душу Насана ликованием, однако головы не вскружила. Возможно, это была простая случайность. Что будет, когда он встретится с настоящим многоопытным борцом? Уж тот-то не клюнет на такой нехитрый прием! И тем не менее Насан не боялся предстоящих схваток. Казалось, плечи у него стали шире, тесня старенький, выцветший тэрлик. «Хорошо бы еще с кем-нибудь помериться силой», — думал он, горделиво поглядывая на борцов. Его не смущали их мощные бицепсы, широкие тяжелые кисти рук, крепкие ноги. Доной-гуай, носивший спортивное звание «слон» и пользовавшийся немалой известностью, разгадал его желание и сказал:

— Наберись терпения до завтра. На соперника выходи смело, как вот сегодня. Наметил какой-нибудь прием — долго не раздумывай, не то упустишь момент, и все пойдет насмарку. И запомни: победивший чемпиона сам становится чемпионом! А какой борец не мечтает об этом!

Насан жадно ловил каждое слово своего наставника.

— Но доля борца не легка, не забывай этого, малыш!

— Хорошо, — ответил Насан, не вдумываясь в смысл совета — сейчас ему было море по колено.

На место они прибыли к вечеру, а на другой день юноша, которого с первого раза одолел Насан, одолжил ему свою борцовскую одежду. Она пришлась мальчику почти впору.

Едва он успел переодеться и затянуть пояс, как его вызвал на бой высокий широкогрудый борец. Он даже с места не тронулся, когда Насан несколько раз кряду пытался применить захват, а потом вдруг неуловимым движением перехватил руку Насана и отшвырнул его прочь, словно щенка, вцепившегося в хвост лисице. Пока Насан, обескураженный поражением, поднимался на ноги, его противник произнес слова, которые принято говорить побежденному:

— Сынок, ты молод, кровь у тебя еще жидковата, но твое время придет.

Разматывая на ходу тугой борцовский пояс, Насан в ответ на чей-то вопрос, с кем он боролся, проворчал: «С каким-то Чойжо».

— С кем, с кем? — удивленно переспросили его. — Ты говоришь о Чойжо по прозвищу Великан? Да это же знаменитый борец! Неужто ты не знал?

Если бы Насан знал! Он бы и близко к нему не подошел — кто же не слыхал о Чойжо Великане? Одно его имя приводило в трепет многоопытных баторов, которые не чета таким желторотым птенцам, как Насан. Что тогда заставило прославленного мастера вызвать его на поединок? Желание проучить новичка, показать, что победа дается нелегко?

…Старый Насан посмотрел на своего юного соперника, который приближался к нему с воинственным видом. «А ведь он не считает меня серьезным противником, потому что я стар. Молодость против старости? Тогда мой проигрыш неизбежен. А что, если самонадеянность против опыта?» И Насан сноровистым движением, разработанным до тонкостей за долгие годы, ухватил юношу за полы курточки и в один миг с силой посадил его на землю так, что пыль поднялась столбом, — точь-в-точь, как когда-то расправился с ним Чойжо Великан.

Ярко-желтое солнце нехотя садилось за вершину горы Сонгино-Хайрхан. Тени становились длиннее и гуще. День медленно угасал.

Насан и его новый соперник отдыхали перед схваткой. Несмотря на жару, Насан чувствовал прилив сил и привычное легкое волнение. Кажется, пора!

Когда борцы вышли из палатки, секунданты подали им платки. Вытирая горячий соленый пот с морщинистого лица, Насан с облегчением подумал, что солнце скоро совсем зайдет: значит, бороться будет легче. Ишь, дзодок так и прилип к спине. Вспомнилось, как отец сказал ему после первого его поражения: «Тебя, сынок, победили в самую жаркую пору дня. Запомни: полдень — худшее время для борьбы. А уж коли довелось выступать в жарищу, дыши ровнее и суетись поменьше». Отец не раз напоминал ему об этом, но Насан никогда не придавал его словам особого значения — не потому, что не уважал своего отца, знавшего толк в борьбе, а просто казалось, что силы его никогда не иссякнут. «Дух из меня уходит мало-помалу, видимо, старость одолевает», — с горечью подумал старик, чувствуя, что, несмотря на предвечернюю прохладу, дышит тяжело. Немного поколебавшись, он обратился к секунданту с просьбой перенести поединок на завтра. Секундант сходил к судьям и вернулся с положительным ответом.

Старый «лев» побрел в свою палатку на берег Толы и, передохнув еще немного, — ровно столько, чтобы вернуть себе душевное равновесие (он не любил переносов, считая их признанием своей слабости), — повел коня на водопой.

Он вел коня, а услужливая память то и дело возвращала его в прошлое. Как стремительно, как неудержимо летит время! А когда-то верилось: молодость длится вечно. Эх, вернуть бы сейчас те юные годы! Старому Насану предстояло бороться с противником, который, как было известно, любил прибегать к жестоким приемам и частенько переходил границы дозволенного. Давным-давно, когда ему присвоили звание «начина» — «сокола», впервые пришлось Насану схватиться с борцом такого же стиля. Не успели они сойтись, как в левой ноге у Насана что-то хрустнуло. Нахлынула боль, столь пронзительная, что он невольно закрыл глаза и стиснул зубы, чтобы не закричать. Секундант помог ему добраться до палатки и там отчитал как следует: «Как ты допустил, чтобы тебе дали такую подножку? Да еще и глаза зажмурил. Тот, кто во время боя закрывает глаза, никогда не станет настоящим борцом!» Насан увидел, как секундант вырезал из конской шкуры толстый сыромятный ремень, и испуганно вскрикнул — ведь такие ремни употребляются только при серьезных повреждениях. Но секундант и ухом не повел — живо наложил Насану повязку и рывком поставил на ноги:

— Возвращайся на площадку и попробуй не выиграть бой!

Ногу у него словно огнем жгло. Но в бою он как-то забыл о боли, словно она жила где-то помимо его сознания.

Трудной была та победа, но все-таки он победил! А нога потом болела долго, да и через много лет нет-нет и давала о себе знать.

В палатке старого Насана поджидал незнакомый посетитель — немолодой, лысоватый, с суетливыми движениями. Насану не понравилась заискивающая улыбка на его желтом широком лице. Тем не менее он предложил посетителю чашку чая. Тот выпил и сказал:

— Завтра вы продолжите борьбу с моим младшим братом. Для него очень важно выиграть у вас — он получит тогда звание «сокола». А вам все равно… Вы не могли бы уступить…

Насан оборвал посетителя. Как он смеет! Разве спортивные звания можно добывать обманным путем? Их завоевывают в честном бою!

Он так рассердился, что даже не попрощался с гостем, который поспешил ретироваться. На душе у Насана было тяжело. Он долго не мог успокоиться и так скверно провел ночь, как этого с ним давно не случалось. Говорят, плохо спит тот, чья совесть нечиста. Вряд ли это правда. Наверняка злополучный гостенек проспал до утра как убитый. Интересно, он приходил с согласия своего брата или по собственному почину? Скорее всего, они сговорились.

На другой день поединок был продолжен. Мунхо — так звали соперника Насана, — молодой победитель аймачных соревнований, одним прыжком приблизился ко «льву», и Насан не увидел на его лице и тени раскаяния. Однако, встретив пристальный и суровый взгляд Насана, Мунхо на мгновение замешкался.

— Хватай его, хватай! — сердито закричал молодому борцу его секундант и подтолкнул в спину. Мунхо приблизился к Насану почти вплотную. Старый «лев» чувствовал, как все его тело привычно напряглось в ожидании атаки соперника, но сердце не дрогнуло от страха. А ведь Мунхо был очень силен, у него были крепкие руки и ноги, крупная голова. Главное же — Мунхо был молод, и его горячее нетерпеливое дыхание буквально обжигало на таком коротком расстоянии.

И вот он, желанный миг, — старый «лев» на какую-то долю секунды опередил соперника. Еще миг, и Мунхо крепко припечатан левым плечом к земле. Да, молодому борцу придется еще изрядно потрудиться, прежде чем его станут величать «соколом».

Потом Насан боролся против довольно опытного и сноровистого соперника по имени Сумья. Тот долго ускользал от Насана, терпеливо выжидая, когда старик устанет. Пытаясь лишить противника устойчивости, Насан всем телом навалился на него и тут с ужасом почувствовал, что его борцовский пояс ослаб. Тогда он рванул Сумью на себя, и тот вцепился ему в пояс мертвой хваткой. К ним немедленно подбежали секунданты.

— Все в порядке, — сказал им Насан. — Просто пояс ослаб. А с развязанным поясом какой я победитель. Сейчас я перевяжу пояс и продолжу борьбу.

Про себя подумал: «Старенький пояс, много лет ему, скоро и вовсе в ветошь превратится. Его когда-то сшила еще моя Жаргал. Ее ловкие руки размеряли материю, расправляли складки». И из далекого далека Насану улыбнулось лицо жены, смуглое и застенчивое.

«…Твой дзодок весь изодрался», — сказал как-то раз ему отец перед очередным состязанием и многозначительно посмотрел в сторону Жаргал. Молодая женщина сосредоточенно раскладывала на коврике куски материи и с помощью свекрови старательно снимала выкройку со старого дзодока мужа. Озабоченно хмуря густые черные брови, Жаргал вновь и вновь вымеряла то ширину шелка, то ширину куртки. Дзодок должен быть крепким, ведь в бою его легко порвать, и она посадила его на хорошую подкладку. А потом скроила борцовский пояс, тот самый, что сейчас на нем, и, умело орудуя иголкой, принялась вышивать дзодок. Вышивать Жаргал была великая мастерица. Будто живые вышли на кайме два зверя, сцепившиеся в жаркой схватке, лев и тигр. Лев — и в этом был тайный смысл — получился особенно выразительно: глаза в дерзком прищуре, длинные усы, мохнатая грива; пасть оскалена — того и жди, вырвется из нее грозный рык.

Насан примерил новый костюм, затянул потуже прочный, трехслойный, чтобы не лопнул во время схватки, пояс, а Жаргал, придирчиво оглядев мужа со всех сторон, с горделивой улыбкой объявила: «Сидит как влитой!»

Ее глаза так и сияли, когда она поднесла Насану чашку с молоком и от всей души пожелала, чтобы ее муж на предстоящих состязаниях непременно стал «львом».

Готовясь в дорогу, Насан оседлал двух добрых коней, оба, помнится, были одинаковой масти — серые с белыми пятнышками на шее. Жаргал, сопровождавшая мужа на все состязания, принарядилась, бархатный дэл перетянула в тонкой талии красивым желтым поясом. Гладко зачесанные волосы заплела в косы, забрала в старинный высокий головной убор, расшитый жемчугом. Длинные подвески из бус спускались вдоль щек. Родители окропили молоком стремена их коней и пожелали счастливого пути и удачи…

Все это живо вспомнилось борцу, покуда они с Сумьей ожидали решения судей. Как и полагал Насан, бой предстояло начать сначала.

— Повторите бросок! Повторите бросок! — кричал Насану его секундант. Но Насан не торопился воспользоваться его советом. Сперва он сделал вид, что отступает, и только улучив удобный момент, перешел в атаку, принимаясь кружить вокруг соперника на расстоянии шага. Левая рука «льва» свободно висела вдоль туловища, касаясь колена. Сумья был уверен, что старик готовится осуществить прием, известный под названием «загружать», — когда противнику молниеносно заводят руки за спину и, ухватив за бедро, бросают на землю. Но Сумья просчитался — вместо ожидаемого приема Насан выполнил другой — подсечку «верблюжье копыто». И вот уже Сумья лежал на земле, не понимая, как это с ним произошло! Победа! Победа! Широко, по-орлиному раскинув руки, Насан, пружинисто приседая, стал плавно приближаться к шатру. Секундант на ходу надел ему шапочку — старик забыл о ней впопыхах. «Лев» обеими руками принял у судей почетную чашу с кумысом, покропил им на все четыре стороны и направился к палатке для отдыха. Его поздравляли, он благодарил, но делал это словно во сне. Что это с ним нынче сталось? И почему память то и дело воскрешает картины прошлого, которое, казалось, давным-давно позабыто? Много-много лет назад он вот так же приближался к главному шатру, выиграв бой у семи противников подряд. В состязаниях участвовала тысяча восемьдесят борцов — целая армия! Его последним противником был борец по имени Жамба — он принадлежал к числу приближенных супруги верховного повелителя страны богдо-гэгэна. Высокая особа выразила явное неудовольствие:

— Как смеет этот ничтожный простолюдин брать верх над моим борцом? Наверняка он применил какой-нибудь недозволенный прием, а судьи, видно, проглядели! Нет, нет, я больше не намерена смотреть борьбу, если в моем присутствии дозволяется такое безобразие.

С этими словами она удалилась. Повелитель страны последовал за нею. Праздник был испорчен. Насана ждало суровое наказание, хотя он по совету опытных людей и поспешил поднести в дар царственной чете дорогие мандалы, истратив на них все свои небольшие сбережения.

Жаргал в неслыханной тревоге поджидала мужа, сидя верхом на меньшей из двух серых лошадок.

— Что теперь с тобой будет? — громко всхлипнула она, припав к его плечу. Он провел рукой по ее толстым черным косам, усмехнулся:

— Не плачь, все обойдется, я ведь двужильный. Забирай-ка мой костюм борца и возвращайся домой. Да пересядь на моего коня, он порезвее. И жди меня дома.

Он помог ей сменить седло, стараясь не смотреть в лицо, полное отчаяния. Едва Жаргал уехала, появились слуги богдо-гэгэна. «Где тут борец по имени Насан?» — зычно выкликали они. «Наградили» Насана по числу одержанных побед — семь раз, до соленой крови прогулялась палка по его спине. Даже сейчас, через столько лет, вспоминая об этом, он словно наяву видел, как Жаргал, вся в слезах, одна возвращается домой, и губы его невольно складывались в горькую усмешку.

Давно нет на свете милой Жаргал, которая навеки осталась в его сердце воплощением юности и чистоты. Она завещала ему свою любовь, незримая, оставалась рядом, помогала устоять в трудные минуты. Как бы ему хотелось, чтобы она пожила подольше, сравнила бы нынешние праздники, посвященные революции, с прежними. «Между ними такая же разница, как между днем и ночью, дорогая моя Жаргал», — прошептал старик в глубокой задумчивости.

Соревнования продолжались.

— Борцы, победившие четырежды кряду, вызывают соперников на пятый тур, — объявило радио. Наступил самый интересный момент соревнований. От того, каков противник, зависела победа, а одержать ее в пятый раз означает получить более высокое спортивное звание. Поэтому большинство победителей четвертого тура обычно выбирают для решающего поединка борца помоложе, рассчитывая одолеть его за счет опыта и мастерства.

Насан в своем красном дзодоке с туго затянутым поясом направился к четверке борцов, из которых ему предстояло выбрать партнера, и не глядя объявил:

— Моим соперником в пятом туре будет «лев» Убурхангайского аймака по имени Цоодол.

Болельщики оживились. Уж не спятил ли старый Насан? Или он хочет, чтобы аймачный «лев» стал общереспубликанским «соколом»? Цоодол — скала против старика, о нее легко расшибиться борцу и помоложе.

В этих толках не было особых преувеличений. Действительно, среди знатоков Цоодол слыл борцом самого жесткого стиля, добывавшим себе победу любым путем. Но у Насана были с ним свои счеты, побудившие старого борца бесстрашно бросить вызов Цоодолу. Собственно, из-за Цоодола Насан и принял участие в состязаниях после многолетнего перерыва, когда уже решил навсегда оставить это занятие. А началось с того, что год назад, наблюдая за состязанием по борьбе в Убурхангайском аймаке, Насан приметил среди борцов крепкого, красивого юношу. Сперва он понравился старику своей статью и величавыми манерами, но симпатия эта бесследно исчезла, едва Цоодол очутился на арене. Он выиграл бой, но каким путем!.. Жестоким, недостойным настоящего спортсмена! Повалив противника, он без надобности применил болевой прием и едва не переломил ему ключицы. Не стерпел старый борец, кинулся к Цоодолу и стал его укорять:

— Не смейте так! Молоды вы, видно, не знаете еще: жестокость не к лицу настоящему спортсмену.

Ах, как непочтительно, как высокомерно ответил Насану заносчивый Цоодол!

— А ты не учи меня, старик! Ты сам был борцом? Может быть. Только я не видел тебя на арене. Поборись со мной, тогда поговорим.

Старый «лев» был оскорблен до глубины души.

— У меня нет былой силы, но вызов я принимаю. Встретимся на общереспубликанских соревнованиях! — в сердцах бросил он Цоодолу.

Домой он вернулся чернее тучи.

— Уж не заболел ли ты, отец? — встревожились его взрослые дети.

— Да нет, я здоров, — отмахнулся он.

Вскоре Насан съездил в сомонный центр и, вернувшись, сообщил, что отправляется с караваном погонщиком.

Сопровождать караваны с грузами было основным занятием Насана, дающим ему постоянный заработок, но последние пять лет он отказался от этого промысла, считая себя слишком для него старым.

Сын и дочь принялись его отговаривать: что за нужда гонит его из дому на старости лет?

— Разве мы плохо ухаживаем за тобой, отец? — всполошилась дочь.

Но он стоял на своем. Ему, мол, прискучило сидеть сложа руки. Но ведь недаром говорят: у кого есть дело, тот долго не стареет. Была у Насана тайная мысль — проверить себя в зимнем переходе, поспать ночью на открытом воздухе, окрепнуть, восстановить свои силы, насколько это еще возможно.

Долго не видел родного дома старый Насан, но зато доказал себе, что силы его не иссякли. И вернувшись на радость детям, не сидел на месте — уходил в тайгу, в горы. Закинет за плечо старенькую кремневку, и был таков.

Весной старик сам сделал кумыс, заколол барашка. Пища баторов пошла ему на пользу — Насан посвежел, словно десяток лет с плеч сбросил. Тело его стало цвета старой бронзы: обмыв кожу кумысом, он часами высиживал на солнцепеке. За месяц до начала общереспубликанских соревнований в честь годовщины Народной революции Насан достал из сундука старенький красный дзодок, погрузил на коня разобранную палатку и отправился в долину Буянт-уха…

…Бросив вызов противнику, старый «лев» немного посидел в палатке один, сосредоточиваясь на мысли о том, что он обязан преподать хороший урок нахалу. Голос секунданта вернул Насана к действительности:

— Уважаемый «лев», вам пора начинать!

Насан поспешно поднялся с места: пора — значит пора. А Цоодол в своей палатке тем временем говорил секунданту:

— Этот старик еще год назад посулил мне показать свое мастерство. О более легкой победе, чем эта, мне и мечтать нечего.

Кичливо вскинув подбородок, он зашагал к арене.

— Секундант западной стороны! — пронзительно и звонко выкрикнул секундант восточной стороны арены, где стоял готовый к бою Насан. — Вызываем борца на площадку!

— Вызов принят! — отвечал секундант Цоодола. Началась традиционная церемония представления борцов.

— Справа, — говорил секундант, — борец Насан, поистине сильнейший, заслуженный, стойкий, удачливый, храбрейший «лев» республики. Он вызывает «льва» Убурхангайского аймака Цоодола помериться с ним ловкостью и силой.

После этих слов Насан совершил полукруг подле своего секунданта и занял исходную позицию, рассеянно прислушиваясь к речи секунданта Цоодола, нараспев перечислявшего заслуги и достоинства аймачного «льва». Когда он кончил, болельщики разразились громкими аплодисментами. Соревнования близились к концу — финишировали сильнейшие. За кем же будет победа?

Наблюдая выход Цоодола, Насан отметил про себя, что движения противника легки и непринужденны, а руки, распластанные в стороны, колышутся так плавно, что кажется — борец летит по воздуху. Когда же они сошлись вплотную и начали поединок, Насан сразу понял, что Цоодол очень крепко держится на ногах, что противник он сильный и хитрый. Взгляд у Цоодола упрямый и злой, ноги крепкие, хотя ставит он их излишне широко, словно приглашая противника применить подходящий прием — захват ноги изнутри. Может, это нарочно? Будь Насан молод, он, возможно, и попался бы на такую уловку. Однако теперь опыт и инстинкт старого борца предостерегали его от опрометчивого шага. Что же предпринять? Пока Насан прикидывал свои возможности, Цоодол каким-то непостижимым образом нырнул ему под мышку с намерением перебросить противника через себя, но Насан перехватил его за руки, а голову зажал локтем. «Старик здорово держится!» — пронеслось по рядам зрителей. Все взоры теперь были прикованы к этой паре.

Когда прием «переброс через свою спину» Цоодолу не удался, он решил прибегнуть к другому — «перебросу через бедро». И снова неудача! Попытался завести ногу за ногу противника как крюком, но и тут Насан не поддался. Цоодол стал нервничать. Атаки утомили его, он тяжело дышал.

— Нападать! — приказал секундант Насану, и в тот же миг старый борец с силой ухватил противника за пояс, чтобы швырнуть его на землю, но ткань не выдержала рывка — лопнула. «Тьфу» — разозлился Цоодол, но тут же осекся: если бы шелк был попрочнее, лежать бы ему на земле. И тут Насан, разгоряченный неудачей, обрушил на противника свой знаменитый каскад приемов, благодаря которому он снискал себе славу «вязальщика». Для начала он с силой нанес удар противнику в ключицу раскрытой ладонью, вынудив его откинуться назад всем туловищем. И тут же, не дав опомниться, нагнулся и перехватил его за правую ногу. Вот это был захват, так захват! Болельщики взревели от восторга. А Насан переходил от приема к приему, как цепочку вязал. Нанес удар по левой ноге Цоодола и перехватил ее левой рукой. Вот и все! Насан держал противника за обе ноги, а сам Цоодол лежал на спине и глядел в небо. Это была чистая победа!

Долина огласилась приветственными криками, громом аплодисментов. Вот и выиграл Насан в решающей схватке, а ведь ему уже за семьдесят!

Старый «лев» медленно пошел с арены прочь. Подбежал секундант, надел ему шапочку. Тогда Насан опомнился, совершил круг победы над противником и легким приседающим шагом, торжествующе вскинув руки, «полетел» к шатру. О чем думал в ту минуту старый борец? Нет, не о поверженном противнике. Цоодол получил по заслугам и больше не занимал его мыслей. Возможно, урок пойдет ему на пользу. Пятый тур выигран. Кого же вызвать на шестой? Пожалуй, молодого борца Тувэндоржа из Булганского аймака. Похоже, парнишка знает толк в борьбе.

Старик прищурился, поискал и нашел глазами плещущееся на ветру знамя с золотым соёмбо и, чувствуя, как что-то растет и ширится в его груди, плавно, по-орлиному, повел раскинутыми руками, словно это и впрямь были крылья.

Перевод Г. Матвеевой.

ЖИНГЭЛЭЙН ДАМДИНДОРЖ

Жингэлэйн Дамдиндорж — очеркист, прозаик, журналист. Родился в 1928 году. В течение ряда лет был штатным сотрудником одной из редакций московского радио. Его живые корреспонденции знакомили монгольских слушателей с достижениями советского народа, с жизнью и бытом советских людей. Перу Ж. Дамдиндоржа принадлежит ряд коротких рассказов, документальная повесть об участнике боевых событий в районе реки Халхин-Гол, герое МНР, водителе бронемашины Хаянхирве — «Человек, прошедший сквозь страдания» (1971), а также повести «Начало пути» (русский перевод — 1981) и «Счастливые дни» (1977).

НАЧАЛО ПУТИ

Хулан, старшая из детей, после смерти отца осталась единственной опорой матери, тяжело переживавшей потерю мужа. Хулан старалась, как могла, облегчить матери ее участь, и когда та, усталая и грустная, возвращалась по вечерам с работы, дома было чисто прибрано, чай согрет, незамысловатый ужин приготовлен. Сперва мать ничего не замечала, а когда вдруг обратила внимание, слезы навернулись ей на глаза. Хулан перепугалась.

— Что с вами, мама? Вам плохо? Ужинайте и скорее ложитесь. Поспите, и к утру все пройдет.

Хорло очень хотелось сказать дочери, что она вся в отца, такая же умная и заботливая. Будь отец жив, порадовался бы на дочку. Чуть-чуть не дожил, а то увидел бы, какая взрослая она стала. Но ничего этого Хорло не стала говорить дочери, боялась еще больше ее огорчить, да и сама не хотела расстраиваться. Она только сказала, что хлопоты по дому могут повредить учебе Хулан. Девочка отмахнулась: как училась, так и будет учиться.

Однажды соседка зашла проведать Хорло и заметила:

— Дочка у тебя невеличка, а упрекнуть ее не в чем — серьезная и не белоручка. На такую дочь только радоваться.

Хорло, которая в это время присыпала песком края юрты, тихо ответила:

— Не знаю, что бы я без нее делала. Да только не свались на нас горе, не позволила бы я ей столько работать.

Соседка стала утешать Хорло: мол, от работы человеку худо не бывает. Хулан и работать может, и учится хорошо. Еще в детстве видно, каким вырастет человек.

— И чего это далась тебе моя дочка? — вдруг рассердилась Хорло. Соседка оторопела. Она долго не могла добиться от Хорло ни слова — Хорло не любила, когда расхваливали Хулан, боялась, как бы ее не сглазили. Соседка не обиделась, лишь вздохнула и на всякий случай сказала:

— Что с тобой? Ты здорова? Ни за что ни про что накинулась на меня!

Хорло стало стыдно — она давно дружила с соседкой, горе и радость делили пополам, и Хорло призналась:

— Боюсь, когда Хулан нахваливают, не случилось бы беды. Сама знаешь, кроме дочери, мне помочь некому, вот и приходится ей трудиться. Конечно, так долго продолжаться не может, после школы она будет держать экзамены в институт. Не вечно же я буду ей помехой.

— Это верно, Хорло. Ты ей внуши, что надо дальше учиться. Младшие должны слушаться старших. Пусть учится, а мы, соседи, тебя не оставим.

— Вы и так много для меня делаете. Если бы не вы, туго бы мне пришлось, — растроганно ответила Хорло.

— Ладно, что соседям друг с другом считаться?

Хулан тосковала по отцу, часто плакала, но так, чтобы никто не видел — ни мать, ни младшие дети. При них она старалась казаться веселой и бодрой. Братьями и сестрами Хулан командовала: поручала им посильную работу по дому, готовила с ними уроки.

Шло время, и нужды семьи с каждым днем все росли. Небольшой зарплаты Хорло и так не хватало, а тут еще она стала прихварывать. Как ни старалась Хулан, отказывать себе во всем ей было трудно. То хотелось купить интересную книжку, то сбегать в кино, то принести детям конфет. Однажды она набралась смелости и сказала матери:

— После школы пойду работать, — и столько твердости было в ее голосе, что мать не смогла возразить, хотя втайне мечтала дать дочери высшее образование.

— Кто возьмет тебя на работу? — покачала головой Хорло. — Что ты умеешь делать? Работа, дочка, это тебе не в классе за книжкой сидеть. Пошла бы ты лучше учиться дальше, выучишься — всей семье легче жить будет.

Все это мать сказала не очень решительно, и Хулан, осмелев, продолжала:

— Говорят, скоро начнется прием в профессионально-техническое училище. Там платят стипендию — двести тугриков. Две девочки из нашей школы окончили это училище и работают ткачихами.

— Наверное, многие школьники хотят туда поступить. И все же, дочка, хорошенько подумай, посоветуйся с классным руководителем. Ведь очень важно смолоду выбрать себе путь в жизни.

После этого разговора Хорло окончательно лишилась покоя: как сложится в дальнейшем жизнь дочери, что получится из ее затеи поступить в профтехучилище? Прежде все было ясно — десятилетка, институт, работа. И вдруг вместо института училище, о котором Хорло впервые слышит, а потом работа на фабрике. Напрасно уговаривала себя Хорло, что дочь выбрала правильный путь, мысль о том, что Хулан должна получить высшее образование, не оставляла ее. И вот однажды она решила отправиться прямо домой к классной руководительнице Хулан. Та без обиняков спросила Хорло:

— Как вы относитесь к тому, что Хулан собирается поступить в профтехучилище? По-моему, она правильно решила. И стипендия ее вам в семье пригодится, и государству польза. Сейчас большая нужда в квалифицированных рабочих. А захочет ваша Хулан учиться дальше, будет учиться, у нее вся жизнь впереди. Пусть станет ткачихой, это ей не помешает, напротив, рабочий стаж пригодится при поступлении в вуз.

— Дело не в деньгах, — сказала Хорло. — Мы обошлись бы. Но раз дочка решила, пусть поступает в училище.

Хорло ушла от учительницы успокоенная.

Итак, Хулан поступила в профтехучилище. Оно находилось почти в трех километрах от дома, но Хулан предпочитала ходить пешком.

— Ездила бы ты лучше на автобусе, — говорила Хорло.

— Ничего, мама, когда идешь пешком, отдыхаешь, — возражала Хулан.

Вообще-то она редко перечила матери. А мать, жалея Хулан, то и дело ее поучала. В училище Хулан хвалили за усердие и упорство, она выделялась среди других, и это матери не нравилось. «Лучше быть, как все, — твердила она. — Не хуже, не лучше».

Эти материнские наставления были непонятны Хулан, ей казалось, что человек всегда должен стараться быть лучше. Постепенно она привыкла не обращать на них внимания, и, когда Хорло в очередной раз начинала ее поучать, она пропускала слова матери мимо ушей. Впрочем, нрав ее нисколько не изменился: и дома, и в училище девушка всегда была веселой, разумной, не лишенной мягкого юмора. В училище ее прозвали Смышленка.

Время летело незаметно, дни были заполнены учебой и практикой на фабрике. И вот, закончив училище, Хулан однажды в жаркий июльский день с самого утра отправилась на фабрику. Ночью прошел сильный дождь, и на листьях тополей дрожали крупные капли воды.

В отделе кадров пожилой человек внимательно посмотрел на девушку поверх очков, сползших на кончик носа, и сказал:

— Хорошо, что вы закончили училище с отличием. Теперь в руках у вас прекрасная специальность, верный кусок хлеба. Считайте, что вы начали свой жизненный путь. А вот как вы пойдете по нему, покажет будущее. Учитесь у старших товарищей ответственному отношению к делу, не ленитесь лишний раз обратиться за советом, и дело пойдет на лад.

Хулан едва сдерживала улыбку, слушая, с какой торжественностью говорит кадровик. Ей казалось, что он слишком долго рассматривает ее документы, но она терпеливо ждала, пока он закончит, и лишь тогда тихо сказала:

— Хорошо, я буду стараться.

Она была уверена в себе, эта невысокая стройная девушка с упрямой складкой у рта и темными блестящими глазами. Да и чего, собственно, ей бояться! При прохождении практики она научилась управляться со станком не хуже настоящей ткачихи, в училище получила определенные теоретические знания, и теперь самостоятельная работа не внушала ей ни малейшего страха. Она и без посторонней помощи справится со своими обязанностями, зачем ей у кого-то учиться? Практику на фабрике она проходила у ткачихи по имени Цэндсурэн. Эта Цэндсурэн казалась девушке чересчур медлительной. Работать так, как она, Хулан наверняка сумеет. Словом, учиться у старших Хулан считала излишним.

На фабрике Хулан встретили радушно. Пропуск на фабрику ей торжественно вручила на общецеховом собрании та самая Цэндсурэн, заслуженная ткачиха, ее бывшая наставница, маленькая женщина с седыми висками. Вся жизнь этой женщины прошла на фабрике, ставшей для нее родным домом. Она по-матерински поцеловала девушку и ласково сказала:

— Помни всегда этот день, дочка. Теперь ты рабочий человек. А это — большое счастье. Все у тебя впереди — уважение, слава. Если ты будешь их достойна.

Хулан никогда не думала, что услышит столько добрых слов. Оказывается, этим людям не безразлично, кто с ними рядом будет работать.

В тот же день она приняла станок и после обеденного перерыва приступила к работе. Однако против ожиданий пальцы не слушались ее. Она даже растерялась и очень переживала, когда никак не могла найти обрыв нити. Она думала, что работницы у соседних станков замечают ее промахи и как будто смеются у нее за спиной. Но все это было плодом ее воображения. Каждый был занят своим делом, и на новенькую никто не обращал внимания. Когда она в очередной раз безуспешно пыталась обнаружить место разрыва нити, кто-то осторожно взял ее за локоть. Цэндсурэн! Она быстро ликвидировала разрыв и посоветовала:

— Не волнуйся, работай спокойно, тогда быстрее сообразишь, что надо делать. Не торопись, скорость потом наберешь.

Хулан вспомнила, что во время практики не отставала от взрослых работниц. А может, ей это только казалось? Может, руки забывают то, что когда-то делали? Цэндсурэн мягко улыбнулась:

— Учись, дочка. Такое уж наше дело — всю жизнь учиться, не успокаиваться на достигнутом.

От первоначального задора у Хулан и следа не осталось, и упавшим голосом она произнесла:

— Тетушка Цэндсурэн! Что это сегодня со мной? Все получается не так, как я думала. Руки совсем не слушаются.

— Привыкнешь. Ты очень волнуешься и спешишь. К тому же давно у станка не стояла.

Лишь перед самым концом работы у Хулан появилась кое-какая сноровка. К девушке подошел сменный мастер, мужчина лет тридцати, показавшийся ей очень требовательным и даже суровым.

— Ты станок хорошо вытерла? — строго опросил он. — А то, смотри, сменщица шум поднимет. Ну, как дела? — Он взглянул на Хулан исподлобья. — Спорится работа?

— Ничего! — вздохнула Хулан.

— А почему нос повесила?

Хулан оглянулась — цех почти опустел. Она хотела было пожаловаться мастеру на свои неудачи, но он быстро сказал:

— Не бойся, я тебе помогу. Ты поняла меня?

Девушка не поняла, но от его слов ей почему-то стало не по себе. Она потуже затянула на голове косынку и, так как мастер и не думал уходить, сказала:

— А мне не нужна ничья помощь. Смогу сама — значит, буду работать, не смогу — уйду.

— Чего ты кричишь? — удивился мастер, — Потише нельзя? Ладно, мы еще поговорим с тобой. — Он кивнул ей и ушел.

Хулан передала станок сменщице и у проходной снова столкнулась с мастером. Он, видимо, дожидался Хулан, и это девушке не понравилось. Она сделала вид, что не видит его, и хотела прошмыгнуть мимо, но мастер, будто старый знакомый, бесцеремонно взял ее под руку.

— Почему ты сказала, что тебе не нужна ничья помощь? В одиночку человек ничего сделать не может.

Мастер как будто все говорил правильно, получалось, что Хулан не так его поняла, и все же его покровительственный тон не по душе был Хулан и она не собиралась признаваться в своей неправоте.

По дороге к автобусной остановке он без умолку рассказывал о фабрике, о делах в цехе, но Хулан слушала его вполуха — ей хотелось, чтобы он поскорее ушел. Наконец появился автобус. Крепко пожав девушке руку, мастер сказал:

— Вот мы и познакомились. Теперь можешь запросто называть меня Шарав, разумеется, не в цехе. В цехе называй меня «мастер». Всего хорошего. Завтра я тебе растолкую кое-какие тонкости в нашем деле.

Ничего плохого нет в том, что мастер проявляет заботу о новой работнице и хочет ей на первых порах помочь, размышляла девушка, сидя в автобусе.

Вот и кончился ее первый день работы на фабрике. Мать забросает ее вопросами, но ничего особенного она пока рассказать не может, хотя на фабрике ей понравилось.

Мать встретила ее у ворот. Заметив, что вид у дочери усталый и хмурый, Хорло расстроилась.

— Что с тобой? Ты голодна? Или голова болит?

— Устала немного, — призналась девушка.

На другой день работа у Хулан пошла на лад, но к концу смены она снова устала. К ней несколько раз подходил Шарав, но из-за грохота в цехе разговаривать было невозможно. И вообще, как показалось Хулан, он утратил к ней всякий интерес. «Вот и хорошо», — подумала девушка.

Постепенно Хулан приобретала необходимые навыки, но до дневной нормы не дотягивала. В цехе ей нравилось, к ней относились доброжелательно, но мысль о том, что она никак не может выполнить норму, угнетала девушку. Волей-неволей пришлось обратиться к мастеру.

— Не пойму, в чем дело. Работаю, стараюсь, а ничего не получается.

Шарав рассмеялся, и его глазки-щелочки совсем не стали видны. Продолжая смеяться, он положил руку на плечо Хулан.

— Ты вспомни, что я сказал тебе в первый день и что ты ответила мне. Мол, никакая помощь мне не нужна, сама справлюсь. Следовало бы, конечно, тебя проучить, да ладно, я человек незлобивый, на первый раз прощаю. Но впредь смотри не зазнавайся. А теперь слушай, что я тебе скажу. Со следующей недели ты начнешь давать план.

— Как? — изумилась Хулан.

Недоумение на юном миловидном личике девушки привело мастера в восторг.

— Увидишь. Я тебе помогу. Такие, как я, на ветер слов не бросают.

На следующий день по приказу Шарава Хулан стала работать на одном станке с Цэндсурэн. Временно, конечно. Шаг за шагом Хулан постигла секреты мастерства. На первый взгляд могло показаться, что опытная ткачиха работает медленно, но каждое движение Цэндсурэн было рассчитано, станок работал ритмично, без перебоев. К концу дня выяснилось, что норма выполнена на сто пятьдесят процентов.

— Не может быть! — воскликнула Хулан.

Цэндсурэн рассмеялась.

— Не веришь, позови мастера, пусть проверит. И ты будешь также работать, девочка. Научись только правильно распределять свои силы, работать ритмично. А то в первой половине дня ты вся выложишься, а после обеда сразу устаешь, внимание у тебя ослабевает. И настроение, конечно, портится. А настроение, между прочим, в нашем деле фактор, можно сказать, первостепенный.

Подошел мастер. Он приветливо улыбнулся, видимо, был доволен результатом совместной работы двух ткачих.

— Наставница и ученица работали в четыре руки. Что ж, Хулан, пожалуй, ты сегодня многому научилась. Только не воображай, что на этом твое ученье кончилось.

Мастер говорил правду, и Хулан почувствовала к нему благодарность, хотя чем-то он все же был ей неприятен.

— Спасибо вам, — сказала Хулан. — Сегодня я, кажется, усвоила что-то важное.

— Вот и попробуй с завтрашнего дня работать так, как Цэндсурэн. На первый взгляд это как будто легко и просто. На самом деле у Цэндсурэн все рассчитано. Трудностей тоже не надо бояться, их надо преодолевать.

Хулан внимательно слушала — мастер сейчас совсем не походил на того чуточку бесцеремонного человека, каким он показался ей в первый день. Сейчас перед Хулан стоял опытный работник, знаток своего дела. И вдруг Шарав покосился в сторону Цэндсурэн, наклонился к Хулан и шепнул ей, чтобы она зашла к нему.

— Сдашь станок сменщице — и домой, — сказала Цэндсурэн. — А мне свой станок еще надо проверить. Завтра будешь работать самостоятельно, думаю, дело у тебя пойдет на лад.

Она приветливо кивнула девушке и ушла по своим делам. Проходя мимо комнаты мастера, Хулан вспомнила, что он просил ее зайти, и с опаской потянула дверь на себя.

— Входи, входи, я давно тебя дожидаюсь, — с веселым видом встретил он девушку.

Она робко вошла, села на стул.

— Давай поболтаем. Да ты не бойся меня, просто я говорю иногда сгоряча, не подумав, так что ты извини.

Он принялся расспрашивать Хулан о ее жизни, о работе. Как Хулан работает, он хорошо знает, но это была подходящая тема для разговора. Он задавал вопросы, а она отвечала послушно, как старательная ученица. Постепенно он выспросил девушку о ее семье. Слушал Шарав внимательно, не сводя с Хулан глаз.

— Да, нелегкая у тебя жизнь, — сказал он, когда девушка умолкла. — И здесь тебе трудновато будет. На один только автобус уйдет часть зарплаты, и потом, не всегда же ты будешь работать в дневную смену. Летом еще куда ни шло, а как начнутся холода, вся иззябнешь, пока домой доберешься. Но ты не унывай. С жильем у нас плохо. Однако я все силы приложу, чтобы ты получила квартиру.

Слова мастера взволновали девушку. Вот хорошо было бы перебраться из старенькой юрты в современный благоустроенный дом с паровым отоплением. А как мама обрадовалась бы!

— Я знаю, что говорю, — продолжал мастер. — Есть, правда, пословица: пока дитя не родилось, не готовь колыбель. Но я обещаю лишь то, что могу выполнить. Так что не сомневайся. Попробуй пообещать нашим женщинам и не выполнить! Такой шум поднимут, только держись!

Избегая его пристального взгляда, Хулан уставилась в окно. Уже смеркалось. Наверное, мать ждет ее не дождется.

— Спасибо за все, а теперь мне пора.

— Ты верь мне, Хулан. И почаще напоминай о моем обещании, хоть каждый день, не бойся. Работы по горло, и кое-что иногда забываешь.

— Я сперва плохо о вас подумала, вы уж извините меня, — растроганно произнесла Хулан.

— Ладно. Ты погоди уходить.

Он вытащил бумажник и достал из него маленькую фотографию. На Хулан глянуло удивительно знакомое лицо. Чуть вздернутый вверх подбородок, упрямо сжатые губы. Волосы свободно рассыпались по плечам. Длинная шея, ключицы торчат. Да это же она сама. Год назад сфотографировалась во время летних каникул. Кровь бросилась в лицо Хулан, ей стало стыдно. Как могла она принять слова Шарава за простое участие! Надо же быть такой наивной! Она рассердилась, вскочила со стула, устремив на Шарава светло-карие глаза, обрамленные густыми ресницами. Шарав невольно залюбовался девушкой.

— Откуда у вас моя фотография?

— Не отбирай ее у меня. Я буду бережно ее хранить. — Он протянул руку, и Хулан невольно отдала фотографию. — Пошли. По дороге все объясню, все равно я собирался тебя домой проводить.

В этот поздний час на улицах было безлюдно и тихо. Хулан зябко поеживалась.

— Я сегодня у брата ночую, а он с семьей живет недалеко от тебя. Давай пойдем пешком и по пути потолкуем.

На рабочий автобус Хулан уже опоздала, и ей ничего не оставалось, как согласиться. Шарав пожаловался, что в их смене большая текучесть, цех не выполняет план и работницы одна за другой подают заявления об уходе. Тогда администрация чаще всего переводит их на другие участки. Лично он, доверительным тоном сообщил Шарав, предпочитает работу легкую, приятную, но хорошо оплачиваемую. Пусть, разумеется, Хулан об этом никому не рассказывает. Девушка пожала плечами. Очень нужно! Хулан слушала мастера рассеянно, с нетерпением ожидая, когда же он наконец скажет о том, как попала к нему ее фотография. Потом она вдруг рассердилась. Ткацкий цех — сердце фабрики, и если их смена работает плохо, в этом есть вина и его, сменного мастера. Так не лучше ли вместо того, чтобы работниц переводить на другие участки, ликвидировать недостатки, мешающие им выполнять норму? Она лично считает, что стыдно гоняться за легкой работой и легким заработком. Она не стала бы, подобно перелетной птице, менять озера, выискивать, где больше корма.

Шарав молчал. Он шел, сунув руки в карманы, немного ссутулившись.

— Как же все-таки к вам попала моя фотография? — спросила Хулан.

— А, эта? Мне дал ее знакомый фотограф, — коротко ответил Шарав.

С того дня Хулан избегала встреч с мастером. Как ни заискивал он перед ней, девушка оставалась непреклонной. Со стыдом вспоминала она свою радость, когда Шарав пообещал добиться для нее квартиры. Ничего ей от него не надо. Наблюдая за Шаравом, Хулан все больше и больше убеждалась в том, что ее первое впечатление от него было верным. Он только делал вид, что с головой ушел в работу, на самом же деле она для него ничего не значила, более того, работать он не любил.

Шарав чувствовал неприязнь Хулан, но продолжал добиваться ее расположения. Однажды он подкараулил ее по дороге домой.

— Ты, я смотрю, знать меня не хочешь? — спросил он напрямик. — А зря. Я хотел сделать из тебя хорошую работницу, хотел принести тебе счастье. Напрасно, значит, старался.

Вдруг Хулан увидела себя со стороны, — худая, маленькая, в простом выгоревшем платьице, и ей стало жаль себя. Она тоже хотела счастья. Но стоило ей представить себя в объятиях Шарава, как она поморщилась от отвращения.

— Ничего между нами быть не может. Я думала, вы человек бескорыстный и по доброте своей хотите помочь молодой работнице, я даже призналась вам однажды, что ошиблась, заподозрив вас в дурном. Так вот беру свои извинения обратно. И пожалуйста, избавьте меня от своей заботы, сама как-нибудь обойдусь. Во всяком случае, не стану позориться ради денег.

Но не так-то просто было сбить с толку Шарава.

— Ты еще молодая и совсем не знаешь жизни, — словно не слыша иронического тона Хулан, продолжал Шарав. — А жизнь — штука суровая, беспощадная. Не заметишь, как налетит ураган и сметет тебя с лица земли.

Хулан чувствовала, что дружелюбие Шарава наигранное, и сердито вскинула подбородок.

— А это лучше, чем небо коптить да по углам прятаться. Правда и справедливость для меня важнее богатства и славы. Я вам уже говорила, что дороги у нас с вами разные.

Понимая, что продолжать разговор в таком духе бесполезно, Шарав решил направить его в другое русло. Но Хулан хотела лишь одного — чтобы он скорее ушел, и резко сказала:

— Если хотите говорить со мной, говорите в цехе, о работе. А то про нас всякие сплетни пойдут.

Хулан повернулась и ушла. По лицу Шарава пробежала тень, на душе стало скверно. Почему он так не нравится этой девушке? Наверняка ее кто-то настроил против него. Узнать бы, кто именно!

На следующее утро Шарав явился на работу в дурном расположении духа. Его мучили недобрые предчувствия. И действительно, едва он уселся за письменный стол и с деловым видом уткнулся в бумаги, как его вызвал к себе начальник цеха.

— Почему ваша смена перестала выполнять план?

— Текучесть мешает. Зарплата низкая, вот люди и бегут, ничего не поделаешь.

— А почему зарплата низкая?

— Платят с выработки, а выработка незначительная. Это во-первых. А во-вторых, у нас есть определенные трудности, которые мешают работать.

— Так ведь устранение трудностей входит в твои обязанности. Если положение не изменится, придется принять строгие меры. Где твоя личная инициатива? Кто, как не мастер, отвечает за план и за качество продукции? А инициатива рабочих, производительность труда от кого зависят? Словом, Шарав, разговор у нас будет серьезный.

Мастер взглянул на начальника цеха и заволновался — у того дрожали руки. А ведь начальника цеха все любили и уважали за спокойный нрав, за деловитость и выдержку. Сейчас выдержка ему изменила, и виноват в этом был Шарав.

— Вместо организационных вопросов и плана ты занимаешься очковтирательством, не можешь упорядочить оплату труда. Помни, вся ответственность за развал работы лежит на тебе. Что будешь дальше делать?

Шарав молча смотрел себе под ноги и думал: ничего, обойдется, не первый раз его критикуют. И в самом деле начальник вдруг заговорил более мягким тоном:

— Ты посмотри, что творится! Твоя смена весь цех назад тянет. На следующей же неделе проведи собрание и поговори с рабочими. Надо выработать меры по улучшению положения. Перед собранием побеседуй с каждой работницей. Подготовь толковый доклад, не из одних общих фраз, как на прошлом собрании, а то опять тебя никто слушать не станет. Необходимо выявить скрытые резервы производства, направить инициативу рабочих в нужное русло.

Шарав с озабоченным видом записывал в блокнот указания начальника цеха.

— Кто будет присутствовать от дирекции? — поинтересовался он.

— Это совсем не обязательно. Но я подумаю, кого пригласить…

Вернувшись к себе, Шарав добрых полчаса пребывал в смятении. Оно и неудивительно после такого сурового разговора с начальником. Надо срочно предпринять какие-то меры, первым делом добиться того, чтобы на предстоящем собрании было поменьше шума. Как говорится, чтобы комар носа не подточил.

И хоть Шарав не сомневался, что все как всегда обойдется, ему было не по себе. Он попросил заглянувшую к нему по делу работницу позвать к нему Цэндсурэн. «Скажи, по срочному делу». Шараву пришла в голову неплохая, по его мнению, мысль. В чем-то виноват сменный мастер, а в чем-то начальник цеха. Вовремя не предупредил, не помог, не посоветовал. Значит, критиковать следует администрацию цеха в целом, а не только сменного мастера. Шарав немного успокоился. Умный из любого положения найдет выход.

Шарав встретил Цэндсурэн очень приветливо.

— Что скажете хорошего, моя единственная надежда и опора? Если бы каждый у нас работал, как вы, я мог бы спокойно сидеть дома. Жаль, что таких, как вы, мало. Хочу с вами посоветоваться. — Шарав нахмурился. — Наша смена не выполняет план и тянет весь цех назад. Надо что-то делать.

— Верно, — согласилась Цэндсурэн. — У нас об этом в цехе давно говорят.

— Я предложил начальнику цеха собрать рабочих и вместе выработать меры, направленные на увеличение производительности труда. На собрании следует говорить не только о недостатках, ведь у нас и кое-какие достижения есть, было бы неправильно умолчать о них. Конечно, смена работает не в полную силу, но не без причин. Мы не всегда получаем сырье высокого качества. Вы человек умный, и должны понимать, что администрация цеха к некоторым производственным вопросам подходит без должной ответственности. Вот за это и покритикуйте ее в своем выступлении. При подведении итогов совещания критику, конечно, можно будет опустить.

Цэндсурэн слушала мастера не перебивая. Что толку возражать ему сейчас?

Но Шарав истолковал ее молчание по-своему. Он решил, что Цэндсурэн с ним полностью согласна, и продолжал: благоразумнее всего пока не говорить о предстоящем совещании. Он сам всех оповестит о дне и часе его проведения. Текст выступления неплохо бы показать ему, Шараву, возможно, он что-нибудь исправит или дополнит.

— А теперь пошлите ко мне Хулан, — сказал Шарав, когда Цэндсурэн собралась уходить. — Мне надо с ней потолковать.

— О чем сейчас-то речь вести? — пожала плечами женщина. — Ладно, позову, раз просите.

Хулан мастер сказал примерно то же, что и Цэндсурэн. Девушка усмехнулась. Что за собрание, если всем заранее диктуют, кто кого должен критиковать. Разве у людей своей головы нет?

— А ты не хорохорься, девочка, — ласково посоветовал Шарав. — Ничего хорошего из этого не получится.

Неприятно смотреть на человека, когда губы у него улыбаются, а в глазах злобные огоньки. Хулан ушла от Шарава расстроенная. Она не только не согласна с Шаравом, но каждое его слово вызывает в ней отвращение, протест.

Несколько дней Шарав сочинял свой доклад, исписал уйму бумаги, привел множество пословиц и поговорок, но понял, что напрасно старался. Он говорил с выражением, как актер, работницы смеялись, но сразу посерьезнели, когда Шарав перешел к самокритике. Однако и эта часть его доклада не вызвала особого энтузиазма — Шарав заранее оповестил рабочих, что часть вины за неритмичность работы цеха примет на себя. Шарав внимательно наблюдал за секретарем партячейки фабрики, который пришел на совещание, и очень тревожился: что это он там записывает да головой кивает? Видно, понравились ему некоторые предложения работниц. Потом он сам выступил, после него — начальник цеха. В своих выступлениях оба обращались к рабочим, игнорируя его, сменного мастера, и это задело Шарава за живое. Он вдруг почувствовал себя очень одиноким среди всех этих людей, ибо у каждого из них было то, чего недоставало ему, Шараву, — искренней заинтересованности в деле. Это ощущение усилилось после выступления Цэндсурэн. Он ведь на нее надеялся! А она так раскритиковала организацию труда в смене, что он не знал, куда глаза девать. Мало того. Она сказала, что в плохой организации труда виноват не кто иной, как сменный мастер. Он не вникает в дело, а служит лишь связующим звеном между рабочими и руководством цеха. Ему все равно, выполнила смена план или нет. Вместо того, чтобы оказать помощь в работе и бороться с текучестью кадров, он, чуть что, сразу увольняет. Поэтому у работниц нет никакой заинтересованности в работе. Мастеру все равно, хорошо работает человек или плохо. А кому не известно, что все люди разные и к кале-дому свой подход должен быть.

Шарав посмотрел на часы и крикнул:

— Ваше время истекло, пора заканчивать!

— Пусть говорит, — вмешался начальник цеха. Его поддержал секретарь партячейки.

Цэндсурэн продолжала:

— Шарав человек беспринципный, не пользуется уважением, его распоряжения часто не выполняются. Некоторые из-за него с работы бегут. Сегодня ни с того ни с сего стал ругать слесаря, который ремонтировал станок. Начался скандал, а дело стоит. Долго мы будем такое терпеть? При этом мастере нечего и говорить о повышении производительности труда.

Рабочие слушали Цэндсурэн внимательно, кивали одобрительно головой. Одна пожилая ткачиха произнесла громким шепотом: «Шарав плохой мастер, но это бы еще ладно, главное, он не любит рабочих, не понимает их».

Шарав сидел красный, словно от сильного жара. На носу блестели крупные капли пота. «Все кончено», — думал он, пряча глаза. Надо бы возразить Цэндсурэн, сказать, что она не права, однако Шарав не находил ни единого аргумента в свою пользу. А тут еще выступили другие работницы, поддержали подругу. Настала очередь Хулан. По старой школьной привычке она говорила с места. В их смене почти совсем не контролируется работа, станки простаивают без уважительных причин. Иные в погоне за валом снижают качество продукции. Опыт такой прославленной ткачихи, как Цэндсурэн, не только не осваивается, но вообще не принимается во внимание.

Вдруг Хулан вынула из кармана листок бумаги. Шарав беспокойно заерзал на стуле. Зачем он написал ей письмо? Неужели она решится зачитать его! Ну и девчонка! Как он сразу ее не раскусил! Дернул же его черт написать ей любовное послание. Сейчас она сделает его всеобщим посмешищем.

Шарав прикрыл глаза и вытер со лба холодный пот. Будь что будет! Она еще поплатится за свое предательство. От волнения он не сразу понял, что Хулан читает вовсе не его письмо, а предлагает меры по улучшению организации труда. Необходимо снизить расходы сырья, повысить выход продукции высшего качества, энергичнее внедрять хозяйственный расчет. Хулан приняла на себя обязательство работать ритмично.

Ткачихи дружно поддержали Хулан, некоторые последовали ее примеру и тоже приняли на себя новые повышенные обязательства. Только тут Шарав сообразил, что в своем выступлении Хулан ни разу не упомянула его имени. «Молодец, спасибо тебе, — с облегчением вздохнул Шарав. — Пусть только меня оставят сменным мастером, я тебе по-настоящему буду помогать».

После совещания секретарь партячейки поговорил с начальником цеха, и тот принял на свой счет многие из критических замечаний, высказанных в адрес Шарава.

— Что с ним делать? — спросил секретарь.

— Кого-то надо подыскать на его место.

— А его куда? Напрасно вы передоверили ему дело. Необходимо усилить работу с кадрами, вот и начните со сменного мастера.

— Рабочие давно требуют, чтобы мастером назначили Цэндсурэн.

— Мысль хорошая. Надо с директором посоветоваться.

На этом разговор был окончен.

Когда у Хулан вдруг встал станок, остальные работницы заволновались — был конец месяца. Даже уборщица посочувствовала девушке.

— Только приняла на себя обязательства, и на тебе — простой!

Цэндсурэн, работающая теперь сменным мастером, привела двух слесарей.

— Большой ремонт потребуется? До вечера управитесь?

Один из слесарей, Халтар, рассердился. Нечего их подгонять, сделают, как надо, а когда — это их дело. Возможно, только завтра. Цэндсурэн побежала за механиком. Он подтвердил — поломка сложная, на ремонт потребуется не менее десяти часов. Сама Хулан не отходила от станка. Халтар пожалел ее.

— Ты, красавица, не кружи вокруг него, словно птица вокруг разоренного гнезда. Иди гуляй, к вечеру придешь, авось управимся.

Хулан просияла и отправилась домой. Парни поглядели ей вслед.

— Эх, хорошая девушка. Будь я холост, не упустил бы случая поближе познакомиться, — вздохнул Халтар.

— За чем же дело стало? — засмеялся Дамба, его напарник. — Проводил бы до автобуса.

— Это теперь твое дело — за девушками ухаживать.

— Да мы ведь незнакомы, — отмахнулся Дамба. — Что она обо мне подумает, если я пойду ее провожать?

— Обрадуется. Только и всего. Девушке достаточно взглянуть на парня, и она сразу может определить, нравится он ей или нет. По-моему, ты ей приглянулся.

— Ладно, давай лучше делом займемся, обещали ведь к вечеру сделать, — смущенно проворчал Дамба.

Они принесли со склада запасные части и приступили к ремонту. Старались парни изо всех сил, и когда механик поинтересовался, скоро ли они закончат ремонт, оказалось, что почти все готово. После ремонта станок работал исправно. Цэндсурэн на радостях закричала:

— Чем мы вас отблагодарим, ребята?

Механик, большой шутник, ответил:

— Наш Дамба до сих пор неженатый, примите его к себе в зятья.

Цэндсурэн смутилась. Никогда не поймешь, то ли механик шутит, то ли всерьез говорит.

— Женитьба — дело ответственное, — сказала Цэндсурэн. — Не знаю, сможем ли мы в этом деле помочь. Молодые теперь сами женятся, старших не спрашивают.

Дома Хулан себе места не находила. На все советы матери воспользоваться свободным временем и отдохнуть хорошенько девушка лишь отмахивалась. Ее работа приносит пользу людям. Она — гордость Хулан, смысл ее жизни. Как же может Хулан оставаться спокойной, если станок простаивает. Мать докучала ей в эти минуты своими заботами, и в то же время Хулан чувствовала угрызения совести, ей хотелось обнять мать, сказать ей что-то ласковое. Она подошла к матери, поцеловала ее.

— Пойми, мама, я взяла повышенные обязательства. Сейчас конец месяца, и я могу их не выполнить.

Мать поначалу не одобряла стремление дочери быть на виду, вмешиваться во все дела цеха. Но видя, как сияет Хулан, рассказывая ей о своих делах, она все реже и реже высказывала свое неодобрение. Сейчас она разделяла беспокойство дочери, и обе они всей душой хотели, чтобы к утру станок был в строю.

Хулан провела тревожную ночь. Она была погружена в свои мысли и не заметила, как рассвело. Неужели из-за неисправности в станке рухнут все ее надежды? Сколько расчетов она сделала, сколько раз выверяла каждое движение, неужели напрасно? Сегодня ей придется работать еще напряженней — надо наверстать упущенное. Сумеет ли она? Вспомнился вдруг Шарав. Жалкий, запутавшийся человек, все его мысли шли вразрез с тем, чему учили Хулан, что было ей безгранично дорого. После того памятного совещания, когда Шарава раскритиковали, у них была еще одна встреча. Хулан не могла ему отказать — он выглядел таким несчастным. Шарав сделал ей предложение. О любви он говорил мало, хвастался, что накопил денег, что на себя тратит мало. Квартиру обставил новенькой полированной мебелью. Они с Хулан заживут на славу. Хулан слушала его и думала, как глупо выходить замуж из-за полированных ящиков. Неужели любовь можно купить? Не деньги главное, а человек. Может быть, и Шарав когда-нибудь это поймет. Его перевели мастером в другую смену. Говорят, он изменился к лучшему, старается исправить свои недостатки. Интересно, он действительно осознал свою неправоту или притворяется? Хочется верить, что он станет другим, думала Хулан, только и в этом случае она за него не пойдет. Говорят, человек должен понравиться с первого взгляда. А он ей ничуть не понравился. Вот тот молоденький слесарь — другое дело. Правда, она даже не знает его имени.

Утром, наспех позавтракав после того, как мать на нее сердито прикрикнула, невыспавшаяся, но возбужденная, Хулан явилась в цех на полчаса раньше начала смены. И сразу же столкнулась с тем самым молоденьким слесарем, который ей с первого взгляда понравился. Накануне она не успела его рассмотреть, а теперь заметила, что волосы у него густые и длинные, лицо чуть продолговатое, глаза добрые, смеющиеся. Он осматривал ее станок. Как только Хулан подошла, парень сказал, что все в порядке, и сразу ушел. Она слова не успела ему сказать. А могла спросить о станке, хотя тут все было ясно. Станок был отлажен на славу, об этом свидетельствовал его ровный гул. Хулан с облегчением вздохнула, словно камень с души свалился. Только сейчас она поняла, какую тяжелую провела ночь. Тихонько напевая себе под нос недавно услышанную песенку, она приступила к работе.

— Все в порядке?

Хулан оглянулась и увидела Цэндсурэн с карандашом и бумагой в руках. Старой ткачихе и так было ясно, что сердце станка бьется ровно, и спросила она для того лишь, чтобы приободрить Хулан, которая провела бессонную ночь. Она наклонилась к девушке, чтобы та лучше ее слышала:

— Не переживай, если недовыполнишь норму, Ты же не виновата, что случилась поломка. Будь повнимательней — в твоем станке некоторые детали заменены на новые, когда еще они притрутся!

Хулан кивнула. Прежде чем пойти дальше, Цэндсурэн улыбнулась девушке, и эта улыбка была для Хулан дороже любой награды. На душе стало светло. «Значит, вы мною довольны», — мысленно сказала она своей бывшей наставнице. Хулан поняла, что ее заботы и огорчения Цэндсурэн принимает близко к сердцу. И это чувство внутренней связи с Цэндсурэн, а через нее и со всей фабрикой, с ее трудовым коллективом, частицей которого была теперь сама Хулан, окрылило девушку. Как прекрасна, как богата жизнь, когда ты не одинок, когда твой труд нужен людям…

К обеденному перерыву Хулан выполнила семьдесят процентов дневной нормы. Как это ей удалось, она и сама не могла объяснить. На расспросы подруг только удивленно вскидывала брови: вроде бы работала, как обычно.

Вторая половина рабочего дня началась без всяких помех, станок набирал скорость. Снова пришел слесарь, постоял возле Хулан, чутко прислушиваясь к звуку мотора. Хулан тоже ему улыбнулась в ответ, хотя мысленно была далеко. Юноша, видимо, понял это. Не говоря ни слова, торопливо пошел к выходу, ловко лавируя между станками.

Как и в первой половине дня, Хулан работала самозабвенно, ни на минуту не отвлекаясь. Даже усталость нисколько ей не мешала быстро находить обрыв нити. Но обрывов было меньше, чем обычно. Хулан везло, станок работал исправно. И все же она перевыполнила дневную норму всего на тридцать процентов — это вместо того, чтобы дать две дневные нормы и наверстать упущенное накануне из-за вынужденного простоя. Хулан было обидно до слез. Она бросилась с Цэндсурэн, однако та ничуть не удивилась.

— Ты, девочка, еще утром израсходовала весь запас сил. Сколько раз я тебя предупреждала: рассчитывай слои силы, иначе хороших результатов не жди. Сегодня перевыполнишь норму, а завтра не выполнишь. Не спеши, не суетись, экономь каждое движение. Тогда добьешься большего. А рывками работать — только себя изматывать.

Эту прописную истину Хулан назубок знала, просто переоценила свои возможности. Выложилась в первую половину дня, а во вторую, незаметно для самой себя, стала работать медленней.

На Хулан вдруг всей тяжестью навалилась усталость. Надо хорошенько выспаться перед завтрашней сменой. Она вышла за ворота фабрики и увидела того самого слесаря, который забегал к ней в цех.

— Ну что, не барахлит станок?

— Да нет, спасибо, — Встреча была неожиданная, но Хулан почему-то подумала, что парень нарочно дожидался ее. Ей стало не по себе, а тут еще как назло она уронила перчатку. Парень поднял перчатку, отряхнул с нее пыль и спросил нерешительно:

— Придешь сегодня на вечер?

— Вряд ли. Я живу далеко, не успею сходить домой, — ответила Хулан.

Они попрощались и пошли каждый в свою сторону.

Прошло несколько месяцев. За это время из смены Цэндсурэн никто не уволился. Более того, все реже и реже бывали случаи невыполнения нормы. Однажды Шарав разговорился с ткачихой из своей бывшей смены.

— Вы, кажется, хотели уволиться? — спросил он.

— Уволиться? — удивилась женщина.

— Как же, еще при мне заявление подавали, забыли?

— Забыла, — откровенно призналась женщина. — Нет у меня причин уходить.

— Да ведь не ладилась у вас работа, — не отставал Шарав.

— А теперь все в порядке, дело в том, что я раньше многого не понимала.

Совсем другой человек, отметил про себя Шарав, да и сам он очень изменился, все, что делалось в цехе, принимал близко к сердцу.

— Как там Хулан? Выполнит обязательства? — поинтересовался Шарав.

— Трудится на славу, судя по всему, обязательства свои она выполнит. Да и остальные тянутся за ней, тоже с расчетом действуют. Ответственности теперь больше, дисциплина крепче, да и сырье экономим.

Из этого короткого разговора можно было заключить, что в работе этой смены, где прежде был мастером Шарав, произошли большие перемены. Люди стали лучше работать и больше получать. «Зарплата выше — работается веселей», — говорили ткачихи.

В тот же день после работы Шарав случайно встретился с Хулан у фабричных ворот.

— Здравствуй!

Девушка вздрогнула от неожиданности, но, узнав Шарава, приветливо поздоровалась с ним. Шарав и Хулан хоть и работали в одном цехе, но почти никогда не встречались. Он украдкой рассматривал девушку. Она заметно похорошела — пополнела чуть-чуть. Лицо у нее было свежее, словно умытое росой. Он проводил ее до автобусной остановки.

— А ты, Хулан, процветаешь, ну просто в гору идешь, — произнес он тихо. — Давно хотел тебе сказать, да все случая не было подходящего. Ты избрала правильный путь. С самого начала, как ты пришла на фабрику, я хотел, чтобы ты стала первой, чтобы работала лучше всех. Ты и стала первой, только пошла своим путем. И правильно сделала, что меня не послушалась, иначе ничего не добилась бы.

Хулан промолчала. Ей вдруг стало грустно. Может быть оттого, что Шарав утратил былой задор. А ведь тогда он, оказывается, и в самом деле хотел ей помочь. Сейчас, после того как Шарав признался в своей неправоте, Хулан смотрела на него совсем иначе. Он больше не вызывал в ней отвращения.

— Я читал о тебе в газете, — продолжал между тем Шарав. — Хорошо написано.

— Понравилось? — удивилась Хулан. — А мне нет! Мне теперь даже неловко людям в глаза смотреть. Можно подумать, что я лучше, умнее других и достигла всего без посторонней помощи. Неверно все это!

— Брось скромничать, Хулан, ведь мы тебя знаем. Все правильно в газете написано.

— А по-моему не жизненно. Когда пишут о нас, ткачихах, надо помнить, что в нашей продукции заложен и труд тех, кто производит станки, кто их налаживает. Но об этих людях, как правило, никогда не пишут.

— Ох, Хулан, заболтался я с тобой, а главного так и не сказал. А может, и говорить не надо, сама догадываешься?

Хулан задумалась.

— Не догадываюсь, — сказал она равнодушно: ей не хотелось ворошить прошлое.

— Короткая у тебя память. Думаю я о тебе день и ночь, вот что! А ты, верно, ни разу не вспомнила, — с обидой произнес Шарав. Что-то еще осталось в нем от того, прежнего, самонадеянного. А может, и впрямь она ему в душу запала?

— Не надо вспоминать о старом! — бросила Хулан.

К счастью, подоспел автобус. Она ловко вскочила на подножку, прошла в салон, а Шарав так и остался стоять с открытым ртом. Он все сильнее и сильнее тосковал по девушке. Вначале он просто хотел прибрать к рукам девчонку, теперь же образ ее не давал Шараву покоя. Но после сегодняшней встречи у него не осталось никакой надежды. Шарав, грустный, побрел домой.

Хулан тоже расстроилась. Девушка сердцем чувствовала, что Шарав страдает, и это делало его ближе, понятней. И все же полюбить его она не сможет, потому что любит другого.

Дамба и Хулан еще ничего не сказали друг другу, но дружба у них была крепкой.

Однажды после театра они долго гуляли и Хулан поделилась с Дамбой своими мечтами и надеждами. Рассказала о матери, о младших братьях и сестрах. Раскрыла она ему и свои маленькие тайны, которыми девушки обычно делятся только с подругами, и позднее, вспоминая об этом, сама удивлялась. А у Дамбы не было тайн. Родился он в худоне, в зажиточной аратской семье, в город переехал несколько лет назад, почувствовал тягу к технике, стал слесарем, и, говорят, неплохим.

— Знаешь, отцу мое занятие поначалу не нравилось, хоть он и твердил, что я родился под звездой, покровительницей металла. Люблю работать с металлом. По крайней мере, видишь плоды собственного труда. Встанет станок — без слесаря-наладчика тут не обойтись. Придешь, начнешь колдовать, лечить машину, глядишь, получается. Сердце радуется, будто сквозь тучи проглянуло солнце. А еще большая радость, если после ремонта станок долго не выходит из строя.

Любовь к своему делу была понятна Хулан, и она улыбнулась:

— Когда работа нравится, справляешься. А не нравится — ничего не получается.

— Я не всякую работу люблю. Машины люблю, механизмы разные. Еще в детстве появляется тяга к чему-то определенному.

— С этим я не согласна. — Хулан нахмурилась. — Вот взять, к примеру, меня. Я, когда была маленькой, вовсе не собиралась стать ткачихой. И ты не думал, что станешь слесарем. Вряд ли ты у себя в худоне видел, как работают слесаря.

— Ох, Хулан, на сегодня хватит об этом. Тема чересчур сложная.

— Ладно, Дамба. Скажу только, что в наше время каждый должен выбирать себе дело по душе и работать в меру своих способностей.

— Правильно. В стране много профтехучилищ, они готовят квалифицированных рабочих, значит, каждый может выбрать подходящую профессию.

За разговором молодые люди не заметили, как наступила ночь. Расставаясь, Дамба предложил в следующую субботу сходить в кинотеатр «Элдэв-Очир» на новый фильм и обещал заранее купить билеты. Хулан ответила, что не сможет пойти, поскольку в этот день ей надо быть на съемке как участнице новогодней передачи «Голубой экран», где она коротко расскажет о своей работе. Дамба порадовался за девушку.

— Главное, не теряйся, — посоветовал Дамба — рассказывай спокойно, и все.

На другой день на фабрике проходило выдвижение кандидатур для участия в столичном совещании новаторов и молодых рабочих-передовиков. Одной из первых была названа Хулан. Секретарь партячейки отметил, что последние месяцы она систематически перевыполняет план и служит примером для остальных ткачих. Благодаря Хулан, вся смена из отстающей стала передовой.

Кандидатура Хулан, как и остальные кандидатуры, была одобрена единогласно. Шарав было выступил против Дамбы, сославшись на то, что рекомендуемое им новшество в ткацком станке не принесло конкретных результатов. Но кто-то крикнул:

— Ну и пусть! Одна неудача не может перечеркнуть всю работу передовика. Дамба — достойный представитель нашей молодежи.

Шарав стушевался и умолк.

Хулан крепко подружилась с девушками из своей смены. Ничего от них не таила, делилась плохим и хорошим. Девушки все были разные, каждая со своими особенностями, привычками. Но всех их объединяло стремление работать честно, делать свое дело как можно лучше. И они трудились, не жалея сил. Хулан была для них образцом. Самоотверженный труд никогда не остается незамеченным. Когда Хулан впервые пришла в цех, коллектив не был таким сплоченным, как сейчас. Станки часто простаивали без уважительных причин, некоторые работницы халатно относились к делу, теперь же ничего подобного не было. Хулан гордилась теми, с кем рядом работала, но ей и в голову не приходило, что в сплочении коллектива сама она сыграла немалую роль. После совещания Хулан предложила бороться за звание коллектива, выпускающего продукцию отличного качества. Девушку горячо поддержали. Теперь все на фабрике знали Хулан, но она по-прежнему оставалась скромной, застенчивой и лишь когда речь шла о деле, не стеснялась докапываться до самой сути. Хулан всегда готова была прийти на помощь товарищам. Она часто вспоминала слова отца: «Как ты будешь относиться к людям, так и они к тебе. Это закон жизни. И никогда не считай себя лучше всех. С людьми советуйся, на них опирайся». Однажды Хулан спросила отца: «С чего начинаются отношения между людьми?» — «С простого приветствия. Поздороваешься приветливо, человеку приятно, и он уже думает, не надо ли тебе чем помочь». — «Словно в сказке!» — пошутила Хулан и только через несколько лет поняла, как прав был отец.

Призыв Хулан бороться за звание коллектива отличного качества поддерживала вся фабрика, начиная от сменного мастера Цэндсурэн и кончая администрацией. Сделать предстояло многое: добиться, чтобы отстающие догнали передовиков, правильно использовать фонд заработной платы, продумать многие мелочи, из которых складывается борьба за качество. Не все получалось сразу. Стараний прилагали много, а результат поначалу был незначительный. Некоторые приуныли. Цэндсурэн и Хулан разъясняли людям, что борьба за качество дело не такое простое, как может показаться на первый взгляд. Вопрос этот требует повседневной заботы о всех факторах, из которых складывается высокое качество продукции.

Цэндсурэн и Хулан постоянно думали о том, как найти способ для быстрейшего достижения цели.

Наступила весна, дни стояли теплые, солнечные. Но Хулан была так занята работой, что ничего не замечала вокруг. И вдруг однажды, идя на фабрику, она увидела пробившуюся на обочине дороги траву. Утро выдалось ясное, прозрачное, пронизанное солнечным светом. Хулан запрокинула голову, посмотрела на небо. Когда приходит пора, трава за одну ночь может вырасти. Было совсем еще рано, но Хулан, подставившая лицо солнцу, чувствовала, как сильно оно припекает. Ведь совсем недавно стояла ветреная, прохладная погода. Хулан едва не проворонила весну. Теперь уже и до лета недалеко. Просто чудеса!

В тот день, кроме весны, для Хулан было еще много чудес. Только она вошла в цех, стройная, чуть раздавшаяся в плечах как ей сообщили новость:

— Тебе квартиру дали. На нашу смену выделили две квартиры, одну тебе. Повезло! Так быстро получить квартиру!

Хулан слушала, ошеломленная этой неожиданной новостью, и приговаривала: «Как обрадуется мама!» Она и думать забыла, что вначале очень надеялась на Шарава. Оказывается, никаких не нужно ухищрений, трудись честно и тебе пойдут навстречу. И Хулан работала на совесть. Провожая первый раз дочку на фабрику, мать говорила: «Твой отец всю жизнь честно служил государству. И ты честно служи, как отец». Нежность к матери волной захлестнула Хулан. Неграмотная женщина, она указала дочери правильный путь в жизни. Сейчас она и не догадывается, какую радостную весть ей принесет Хулан. И снова девушка, сама того не желая, вспомнила Шарава. Чего только он не делал, чтобы завладеть ею! Сулил квартиру, звал замуж, мебель свою нахваливал. Почему вдруг она его вспомнила? Она сказала ему, что между ними быть ничего не может, и ей показалось, что он с этим смирился, но он не смирился. Урок, преподанный ему товарищами по цеху, вразумил его, и теперь он работал честно, пользовался уважением, а вот отказаться от Хулан Шарав не смог. Одна из подруг предупредила Хулан: «Не имей с ним дела. Он был несколько раз женат, у него сын есть, чуть ли не ровесник тебе. А он все равно за молоденькими волочится». Предупреждение было излишне, но, чтобы не обидеть подругу, Хулан ее поблагодарила. Как хорошо, что в свое время она не поддалась на уговоры Шарава. Он сломал бы ей жизнь. А теперь у нее все хорошо. Ее окружают замечательные люди, они верят ей. А доверие — великая сила. Когда тебе верят, хочется работать еще лучше, еще быстрее. День для Хулан тянулся очень медленно, это было впервые с момента ее поступления на фабрику. Она взглянула на часы: до конца смены оставалось больше часа.

— Ты сегодня сияешь, — сказала Цэндсурэн. — Еще бы — получила квартиру!

— Мне так хочется скорее маму порадовать, вот будет праздник в нашем семействе.

— Придется потерпеть. После смены цеховое собрание, тебе вручат ключи от новой квартиры. Да ты не волнуйся. — Она положила руку Хулан на плечо. — Квартира — заслуженная награда за твой труд.

— Нет, — возразила Хулан. — Не моя это заслуга, а общая, что бы я одна смогла?

— Ладно, — засмеялась Цэндсурэн, и ее строгое лицо сразу стало добрым и чуточку лукавым. — Разве тебя переспоришь?

Руки Хулан делали свое дело, а голова была занята другим. Девушка мысленно продолжала разговор с Цэндсурэн. Если бы мастером оставался Шарав, ей не удалось бы добиться того, чего она добилась, да еще за такой короткий срок. И не ей одной. Вся смена не выполняла план, а уж получить звание коллектива высокого качества, об этом и мечтать было нечего. Более того, многие ткачихи давно ушли бы с фабрики. «Но почему работу мастера у нас недооценивают, — думала Хулан. — Как правило, говорят только о передовиках. Разве это справедливо?»

Вот и пять часов — конец смены. Пока Хулан тщательней обычного вытирала станок, ее обступили все работницы цеха, пришел и начальник, крупный, широкоплечий мужчина с лысиной, Дамча. Почти всю жизнь он проработал на фабрике. Начальник поздравил работниц и мастера Цэндсурэн с высокими показателями за прошедший месяц — вся продукция, выпущенная сменой, была высокого качества. Потом он отыскал глазами Хулан, которая спряталась за спины подруг.

— Я не буду говорить, насколько лучше стала работать ваша смена в этом году. Скажу лишь, что большая заслуга в этом принадлежит молодой работнице Хулан. Она с честью начала свой жизненный путь, и мы по праву ею гордимся. Без преувеличения можно сказать, что она новый человек нового общества. Где ты, Хулан? Вручаю тебе ключи от новой квартиры!

Хулан вышла вперед. Просто не верилось, что все сказанное относится к ней, простой фабричной девчонке, едва вступившей в жизнь. На нее были устремлены десятки пар глаз, и, с трудом выйдя из охватившего ее вдруг оцепенения, Хулан едва слышно произнесла:

— Спасибо! Постараюсь впредь еще лучше работать.

Все зааплодировали и кинулись ее поздравлять, а Хулан от смущения не знала, куда деваться.

Ключи от второй квартиры мастер оставил у себя, поскольку пока не было известно, кому она выделена.

Как ни старалась Хулан избежать долгих разговоров с подругами и после собрания сразу уйти домой, ей это не удалось. Ее буквально засыпали вопросами: сколько комнат в квартире, на каком этаже, есть ли балкон, куда выходят окна — во двор или на улицу. «Бывает же, что повезет человеку, да еще так скоро!» — вздохнула одна из девушек, на что другая справедливо возразила, что срок везенья невозможно установить. На вопросы подруг Хулан не могла ответить — она еще не видела своей новой квартиры. В довершение ко всему девушка из другой смены сунула в руку Хулан записку. От кого? Ну конечно же от Шарава. «Поздравляю, — писал он, — и радуюсь за тебя. Нам надо срочно встретиться и поговорить». Подпись — лучше не придумаешь: «Твой Шарав».

Настроение у Хулан сразу испортилось, к радости примешалась досада. Видеть Шарава ей совсем не хотелось, опять заведет старую песню.

Хулан разорвала записку. Ей пора домой. Завтра наговорится с подругами, все им расскажет — какая квартира, далеко ли от автобусной остановки, есть ли поблизости кинотеатр и магазины.

У выхода из цеха девушку ждал Дамба. Он нежно взял ее под руку, и они пошли к проходной.

— Когда думаешь переезжать? — спросил Дамба.

— Я хоть сегодня готова. Все зависит от мамы. Думаю, что в будущее воскресенье. А почему ты спрашиваешь?

Шарав, карауливший Хулан за воротами, пошел было ей навстречу, но, заметив, что она не одна да еще под руку с этим мальчишкой-слесарем, постарался ретироваться незамеченным, правда, успел услышать обрывок их разговора. «Да, — подумал Шарав, — крепкая у них дружба, а может быть больше, чем дружба».

— Я бы хотел вам помочь с переездом, — сказал Дамба.

— Вот хорошо! — обрадовалась Хулан. — Я и сама хотела тебя попросить об этом. Вещей у нас немного.

— А хоть бы и много, все равно помогу, — засмеялся Дамба. — Давай спросим у твоей матери, когда она хочет переезжать.

— Сейчас? — удивилась Хулан. — Я завтра тебе скажу.

— Ты не хочешь, чтобы я зашел к тебе в дом? — обиделся Дамба.

— Что ты! — спохватилась Хулан. — Я просто подумала, что тебе сегодня в смену заступать.

— Это не важно, — улыбнулся Дамба. — Я предупредил механика, что задержусь ради такого случая.

Сойдя с автобуса, Хулан чуть ли не бегом потащила Дамбу за собой — неизвестно, насколько его отпустили, как бы не опоздал.

— Не беги так, Хулан. Знаешь, Шарав требует, чтобы меня в госхоз на полевые работы отправили. Он ненавидит меня.

Дамба привлек девушку к себе и шепнул ей на ухо:

— Не может он меня видеть с тобой рядом.

— Говорят, он образумился, лучше работать стал, а мне по-прежнему не дает прохода. Вот и сегодня записку прислал, поговорить ему, видите ли, со мной надо.

— Взрослый человек, а ведет себя, как мальчишка. Но я не дам тебя в обиду, увидишь.

Решительный тон Дамбы напугал Хулан. Нечего ему связываться с Шаравом. Она сама знает, что делать. Поймет же он наконец, что ведет себя недостойно! А то, чего доброго, начнется скандал и это повредит доброму имени Дамбы.

«Хулан права, — решил Дамба, слушая мелодичный голос девушки. — Видно, запала она Шараву в душу, не зря он гоняется за ней. Но, выйди Хулан за Шарава, они не были бы счастливы. Хулан — умница, настоящий человек, а Шарава привлекает в ней только молодость».

— Что ты уставился в землю? Потерял что-нибудь? — вывела его из раздумья Хулан.

— Потерял? — удивился Дамба. — Нет, я о Шараве думал.

— Давай забудем о нем, — попросила Хулан, открывая калитку.

Когда дверь в юрту отворилась, Хорло невольно посмотрела на часы, стоявшие на небольшом прокопченном сундучке в северной, парадной, части юрты.

— Что так поздно, доченька? — встревоженно спросила она.

— У нас собрание после смены было, вот и задержалась.

Глядя на сияющую дочь и на стоявшего за ее спиной молодого человека, Хорло недоверчиво воскликнула:

— Ах вон оно что! Вчера ты меня предупредить, видно, забыла.

«Теперь дожидайся, когда дочка с работы придет, раз парень у нее появился!» — с грустью подумала Хорло, украдкой разглядывая юношу. С виду скромный, симпатичный парнишка. Интересно, где он работает, какой у него характер. По внешнему виду трудно определить, какое у человека нутро.

— Познакомьтесь, мама, — спохватилась Хулан. — Это наладчик станков, слесарь Дамба.

Хорло стала собирать на стол.

— Погодите мама, — попросила Хулан. — Догадайтесь лучше, какую новость я вам принесла? — И девушка положила на стол ключи. — Мне дали квартиру, мама, — объявила она торжественно. — Когда будем перебираться? Дамба нам поможет.

Хорло так растерялась, что слова не могла произнести, слишком уж неожиданной была радость.

— Сегодня уже поздно, — сказала она, — не успеем уложить вещи.

— А как насчет воскресенья? Я машину найду, — поспешил успокоить ее Дамба.

— В воскресенье, так в воскресенье! — ответила Хорло.

Младших детей словно ветром сдуло. С улицы донеслись их ликующие голоса:

— Мы переезжаем на новую квартиру! Мы переезжаем в воскресенье!

Перевод Г. Матвеевой.

ОБЪЯСНЕНИЕ МОНГОЛЬСКИХ СЛОВ И НАЗВАНИЙ

Авгай — уважаемый; старая форма слова «гуай». См. ниже.

Аил — двор, хозяйство; кочевой поселок из нескольких юрт.

Аймак — крупная административно-территориальная единица (область) как в старой, так и в современной Монголии.

Айрак — хмельной напиток из перебродившего кумыса.

Арат — скотовод, трудящийся.

Аргал — высохший на солнце коровий навоз, издавна употребляемый как топливо.

Арза — молочная водка двойной перегонки.

Арул — сушеный творог.

Архи — водка; молочная водка.

Аха — старший брат, вежливое обращение к старшему по возрасту мужчине.

Баг — низшая административно-территориальная единица; подрайон, отдельное селение.

Багша (багш) — учитель, наставник.

Банди — монастырский послушник, низшее дамское звание. Банди имели право жить вне стен монастыря, обзаводиться семьей и хозяйством.

Байхгуй — нет, не имеется.

Богдо-гэгэн — святой, святейший; духовный сан главы ламаистской церкви в дореволюционной Монголии.

Бозы — крупные пельмени, приготовленные на пару.

Бойтоги — меховые сапоги, похожие на сибирские бурки.

Борцоки — печенье, приготовленное в кипящем бараньем жире.

Бурхан — божество; скульптурное изображение божества (Будды) в виде медной статуэтки.

Гамины — солдаты армии китайских милитаристов, оккупировавшие Монголию в 1919 г.

Ганжир — дословно: полный сокровищ, наполненный молитвами; шпиль (башенка), венчающий крышу буддийского храма. Деталь национальной культовой архитектуры.

Гичир — деревянные или костяные накладки в середине и по концам лука, в местах крепления тетивы; увеличивали дальность и точность полета стрелы.

Гуай — почтенный, уважаемый; вежливое обращение к старшему по возрасту или по положению.

Гутулы — высокие сапоги на войлочной подошве (часто с загнутыми, вверх мысами).

Гэгэн — святой, святейший; высшее духовное звание в буддийской иерархии.

Дарга — начальник, командир, руководитель.

Джаса — монастырское хозяйство. Здесь имеется в виду административное здание, контора.

Дуган — монастырь; постройка, имеющая культовое назначение.

Дэл — халат на теплой подкладке, национальная одежда монголов.

Ёмбу — серебряные монеты.

Зайсан — родоначальник.

Лама — служитель ламаистской церкви; ламаизм — одно из ответвлений буддизма.

Мандал — круглое блюдо с рисунком на религиозные сюжеты, употреблялось при жертвоприношениях. Мандалом называлось также любое подношение бурхану по случаю праздника.

Моринхур (хур) — двухструнный смычковый музыкальный инструмент, распространен в Монголии и Бурятии.

Мунгу — мелкая разменная монета; сто мунгу составляют ныне один тугрик.

Надом — традиционный летний праздник у монголов, включающий национальные виды спортивных состязаний — борьбу, скачки, стрельбу из лука. Торжество, посвященное годовщине победы монгольской Народной революции (11 июля 1921 года).

Нойон — феодал, господин; представитель сословной знати в дореволюционной Монголии.

Обон (обо) — насыпь из камней, земли, веток на перекрестке дорог или на перевале; сооружалась в старину в честь духа гор или дороги. Путники, чтобы задобрить духа, бросали в обон камень, монетку, цветную ленточку и т. д.

Сайнэры — в дореволюционной Монголии (Халхе) люди, объявлявшие себя народными заступниками. Выражая стихийный протест против произвола феодалов, грабили богатые караваны и раздавали добычу беднякам.

Сомон — административно-территориальная единица, район.

Соёмбо — национальная эмблема монголов, символ вечности народа и государства.

Тайджи (тайж) — сословный титул в старой Монголии.

Тарбаган — степной суслик.

Ташур — кнут, плетенный из полосок толстой кожи.

Тоно — верхний круг в каркасе юрты, дымовое отверстие.

Тойн-лама — лама знатного происхождения.

Тугрик — основная денежная единица в МНР.

Тэрлик — легкий летний халат без подкладки.

Урга — длинный шест с петлей-арканом для ловли лошадей.

Уртон — перегонная почтовая станция; расстояние между двумя станциями, приблизительно равное 30 км.

Хадак — узкая полоска чаще всего голубой шелковой ткани, подносится в знак уважения, дружбы.

Хашан — двор, загон для скота, навес.

Хоймор — почетное место в северной части юрты, у стоны, расположенной напротив двери.

Хотон — стойбище, группа юрт, поставленных в круг.

Хошун — княжеский удел, военно-административная и территориальная единица в дореволюционной Монголии.

Хубилган — согласно буддийским верованиям, воплощение божества в человеке, богоизбранный.

Хуврак — ученик ламы, послушник в старых халхасских и калмыцких монастырях и буддийских школах (дацанах).

Худон — степной район, провинция.

Хучир — монгольский и бурятский народный инструмент.

Хушууры — пирожки с мясом.

Цам — ламаистский праздник; религиозная мистерия, участники которой исполняли ритуальные танцы в массивных масках, изображающих божества, духов, различных животных, мифических чудовищ.

Цирики — воины, вооруженные всадники; бойцы монгольской Народно-революционной армии, изгнавшие в 1921 г. с территории Монголии китайских милитаристов и белогвардейские банды.

Шабинар (шаби) — «духовный ученик», крепостной арат, приписанный к ламаистскому монастырю.

Примечания

1

Искаж. Кузнецов. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Николаем.

3

Маймачен — торговая слобода в Урге.

4

Прозвище Сухэ-Батора.

Комментарии

1

Ревсомол — Монгольский революционный союз молодежи (МРСМ).

2

Кобдо — город на крайнем западе Монголии.

3

Панчен-лама — титул второго (после Далай-ламы) иерарха ламаистской церкви в Тибете.

4

Карагана — древовидное или кустарниковое растение семейства бобовых, разновидность желтой акации.

5

Лан — китайская денежная единица; в старой Монголии лан был равен 37 г серебра.

6

Год дракона. — В течение многих веков в Монголии, как и в других странах Дальнего Востока, был распространен 60-летний циклический «животный» календарь.

7

Цаган-сар (белый месяц) — первый весенний месяц, начало лунного года по старому календарю; Новый год у монголов.

8

…покропила ему вслед молоком… — старинный обычай, выражающий пожелание доброго пути и успеха в делах.

9

Сутры (санскр. изречение, нить) — древнеиндийские трактаты по философии, морали, политике, праву, грамматике и т. д.; составленные в назидательной форме сборники изречений.

10

Наставник. — В старое время у каждого арата в Монголии был свой лама-наставник; к такому наставнику, духовнику, обращались за советом во все важные моменты жизни.

11

…перевязанная кожаным шнурком косичка… — До 1911 г. монголов принуждали носить косу в знак покорности маньчжурской империи.

12

…с изображением рыбы… — По народным поверьям монголов, рыба никогда не спит, а потому является символом бдительности.

13

…заслужить нирвану — буддийское понятие: обрести состояние полноты внутреннего бытия, отсутствия желаний, отрешенности от внешнего мира; освобождение от бесконечной смены рождений и смертей, перерождений.

14

…«Наш командарм на рыжем скакуне…» — строка из партизанской песни «Шивэ Кяхта», в которой воспевается освобождение Кяхты от китайских милитаристов (гаминов) 18 марта 1921 г. Бой под руководством командарма Сухэ-Батора закончился полным разгромом противника.

15

Бароновцами называли в Монголии белогвардейцев, которых возглавлял барон Унгерн.

16

Урга — старое название Улан-Батора.

17

Хужир-булан — название местности в пригороде Урги (Улан-Батора).

18

Фильм «Цогт-тайджи». — Автор имеет в виду монголо-советский фильм о видном политическом деятеле, ученом и поэте Монголии первой половины XVII в. Цогт-тайджи, созданный по сценарию Б. Ринчена в 1944 г. В фильме воспроизводится легенда о насильственной смерти сына Цогт-тайджи — Арслана.

19

Шарын-Гол — угольный карьер и поселок в 70 километрах от г. Дархана.

20

«Юбилей Наянчулуна». — Автор имеет в виду спектакль Государственного драматического театра в Улан-Баторе по одноименной пьесе монгольского драматурга Д. Намдага.

21

…в образе великого слепого старца… — Старец изображался слепцом, плывущим на бамбуковом плоту по бурному морю и играющим на струнном музыкальном инструменте сэ. Образ из китайской мифологии, символ безмятежности, полной отрешенности от действительности.

22

Саран — дословно: луна.

23

Тэрэлж — живописная горная местность в 80 километрах от Улан-Батора.

24

Зоригто — дословно: смелый.

25

…как бы его не пересолить. — В Монголии пьют зеленый подсоленный чай с молоком.

26

Гэсэр (Гэсэр-хан) — герой устных и письменных сказаний («Гэсэриады»), распространившихся в XVI и XVII вв. в Центральной и Восточной Азии; сын главы небожителей Хурмаст-хана, «искоренитель десяти зол в десяти странах света», посланный отцом на землю для восстановления на ней справедливости.

27

Дариганга — этническая группа в составе халха-монголов, проживающая в Сухэ-Баторском аймаке.

28

«Ом мани падме хум» — дословно: «Благословен рожденный в цветке лотоса», то есть Будда. Так начинается известная буддийская молитва.

29

Маньчжурская династия (Цин) правила в Китае с 1644 по 1911 г. При ней Монголия, несмотря на долгое и мужественное сопротивление, стала окраиной Маньчжурской империи. Маньчжурский император считался богдыханом Монголии и имел на ее территории своего наместника.

30

…в период автономии… — Внешняя Монголия объявила себя автономным государством 1 декабря 1911 г. На ханский престол по желанию большинства монгольских феодалов был возведен богдо-гэгэн, глава ламаистской церкви в Монголии. Его феодально-теократическое правительство встало на путь открытого сговора с японскими империалистами и их агентурой в лице китайских милитаристов. Для сохранения в стране феодальных порядков в Монголию, начиная с сентября 1918 г., были допущены китайские войска. 22 ноября 1919 г. автономия Внешней Монголии была ликвидирована.

31

За время существования трех режимов… — то есть автономии, сменившего ее гнета китайских милитаристов и оккупации Монголии белогвардейщиной, возглавляемой бароном Унгерном.

32

Хуа — пришедшая из Китая игра в пальцы, сопровождаемая специальным пением.

33

Нацагдорж Дашдоржийн (1906—1937) — один из основоположников современной монгольской литературы, поэт, драматург, прозаик.

34

«Лев» («арслан»), «слон» («заан»), «сокол» («начин») — спортивные титулы монгольских борцов.

Content

Повести монгольских писателей. Том второй

ПУРЭВИЙН ХОРЛО

В МЯТЕЖНОЕ ВРЕМЯ

НА УРТОННОЙ ДОРОГЕ

НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ

ПЕЧЕНЬЕ И ВОДКА

КАРТА

ЧТО ЭТО ТАКОЕ?

ОБРАТ И МАСЛО

«НАПЕЙСЯ ЧАЮ И СТУПАЙ СВОЕЙ ДОРОГОЙ»

ПИСЬМО

СОРМУУНИРШИЙН ДАШДООРОВ

ЮНДЭН ИЗ КРАСНОЙ ЮРТЫ

ЧОЙЖИЛЫН ЧИМИД

МОНГОЛЬСКАЯ ЛЕГЕНДА

СОНОМЫН УДВАЛ

РЕДКИЙ ЧЕЛОВЕК

БОХИЙН БААСТ

ВОЛЧАТНИК ДОРЖ

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ

РАССКАЗ ВТОРОЙ

РАССКАЗ ТРЕТИЙ

РАССКАЗ ЧЕТВЕРТЫЙ

РАССКАЗ ПЯТЫЙ

РАССКАЗ ШЕСТОЙ

РАССКАЗ СЕДЬМОЙ

РАССКАЗ ВОСЬМОЙ

РАССКАЗ ДЕВЯТЫЙ

РАССКАЗ ДЕСЯТЫЙ

РИНЧЕНГИЙН ГАНБАТ

ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД

ДАЛАНТАЙН ТАРВА

ПЕРВЫЙ НОВЫЙ ГОД

ЛХАМСУРЭНГИЙН ЧОЙЖИЛСУРЭН

ТРЕТИЙ ДЕНЬ НОВОЛУНИЯ

ДАШДОРЖИЙН НАВААНСУРЭН

ТАЙНА ГОРЫ

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ СПОКОЙНОЙ ЖИЗНИ

СГОВОРИЛИСЬ?

САМ СЕБЕ ГОЛОВА

МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

ХОТЬ ДЕНЬ, ДА МОЙ!

СМЕРТЬ ОПЯТЬ РЯДОМ

ДЛИННЫЕ ДНИ В БЕСКОНЕЧНЫХ ТРУДАХ

ИСПЫТАНИЕ САМОГО СЕБЯ И ПОИСКИ НЕИЗВЕСТНО ЧЕГО

ПИСЬМО ДАМЫ БЕСЦЕРЕМОННОГО

ЧЕЛОВЕК В ОПАСНОСТИ

РАДОСТЬ БЕЗГРАНИЧНАЯ

САНЖИЙН ПУРЭВ

ОСЕНЬ В ГОРАХ

ЛОДОНГИЙН ТУДЭВ

ДВА ПОЛЮСА

СПОР НА АВТОБУСНОЙ ОСТАНОВКЕ

ПО СЛЕДАМ СПОРЩИЦЫ

ОПАСНАЯ ПРИМАНКА

ОТВЕТ НА ВОПРОС

ИЗ СПОРА РОЖДАЕТСЯ НОВЫЙ СПОР

НА ПОЛЕ БОЯ

РАЗВЕДКА СИЛ ПРОТИВНИКА

ФАНТАСТИЧЕСКИЕ РАСЧЕТЫ

БЕЗЗУБЫЙ ЕДОК

ПИСЬМО

НОВЫЙ СПОР С УЧИТЕЛЕМ

В БОЮ НЕОБХОДИМО ИМЕТЬ ХОРОШИЕ ТЫЛЫ

НА ДВУХ ПОЛЮСАХ

ПРИЧИНА ЕЩЕ ОДНОГО ПРОМАХА

ДИСКУССИЯ КОНЧИЛАСЬ, НАЧАЛАСЬ РАБОТА

ДОЖООГИЙН ЦЭДЭВ

КРАСНАЯ БОРЦОВСКАЯ КУРТКА

ЖИНГЭЛЭЙН ДАМДИНДОРЖ

НАЧАЛО ПУТИ

ОБЪЯСНЕНИЕ МОНГОЛЬСКИХ СЛОВ И НАЗВАНИЙ

Примечания

Комментарии