Повести монгольских писателей. Том первый

СОВРЕМЕННАЯ МОНГОЛЬСКАЯ ПОВЕСТЬ

Монголия!.. Каждый, кому доведется побывать в этой стране, навсегда привяжется к ней сердцем и памятью. Она пленит вас не вдруг открывающимся очарованием огромных просторов, воздуха, солнца и света; зеленеющей травами и усеянной цветами степью; лесными чащобами, где осенью призывно трубят олени; чистыми, прозрачными озерами и реками, оранжево-желтым гобийским ковром… И удивительным небом — высоким, синим, волнующим бездонной своей глубиной!..

Хорошеет земля Монголии, неузнаваемым становится ее веками не менявшийся облик. Хлебные поля, фруктовые сады, выросшие в степи промышленные центры, линии высоковольтных передач, длинные вереницы машин стали новыми, но уже привычными приметами монгольского пейзажа. Монголы, хозяева этой древней страны, — давние друзья советских людей, радушные, щедрые сердцем люди. Шесть десятилетий назад они, труженики-скотоводы, наголову разбили оккупантов — китайских милитаристов, свергли власть феодально-теократического правительства и с помощью частей Красной Армии изгнали со своей земли многочисленные белогвардейские банды, взяли власть в свои руки. В трудной борьбе и кровопролитных сражениях свершилась Народная революция 1921 года, разрушены были многовековые «богоданные» устои, родилось суверенное народное государство, пошедшее по некапиталистическому пути развития… Великий перелом открыл перед целым народом новую дорогу революционных преобразований — социальных, экономических, культурных. Она была нелегка, эта дорога: каждый шаг к прогрессу давался в борьбе с нищетой и отсталостью, в преодолении пассивности и безграмотности, в жестоких схватках с силами контрреволюции — с утратившими свои привилегии феодалами, все еще всесильными ламами, купцами-скотопромышленниками.

Новые исторические времена, перемены в жизни общества и каждого человека вызвали к жизни и новое искусство. «Обновляя человека, монгольская литература и сама искала и находила новые формы, новые идеи, нового героя», — говорит старейший писатель и ученый Ц. Дамдинсурэн. И продолжает: «После 1921 года в литературе в качество центральной фигуры все решительнее утверждается простой труженик. А как же иначе? Ведь именно его усилиями обновился весь облик нашей древней земли»[1].

Первыми произведениями новой монгольской литературы стали близкие к фольклору революционные песни с их романтическим восприятием мира; дидактические, бытовые, волшебные сказки, наполненные новым, революционным содержанием; затем, с развитием и углублением революции, родилось многожанровое творчество Д. Нацагдоржа, С. Буяннэмэха, Ц. Дамдинсурэна, Б. Ринчена, Ц. Дамбадоржа и других.

Положительный герой многих произведений двадцатых годов по принципам типизации чрезвычайно близок героям эпических сказаний: характер его был лишен индивидуальных черт, внешний вид и поведение соответствовали народным представлениям о герое-богатыре. Главной задачей искусства этого времени было политическое просвещение — пропаганда революционных идей, разъяснение целей и задач народного правительства, критика феодалов и лам, авторитет которых среди аратов был еще достаточно велик.

Большим событием в литературной жизни Монголии двадцатых годов было появление повести Ц. Дамдинсурэна «Отвергнутая девушка». Писатель, которому не было тогда двадцати двух лет, сумел убедительно противопоставить нравственную чистоту простых аратов звериной морали их угнетателей; на примере духовного роста своей героини он утвердил тот главный факт, что именно революция сумела выявить и использовать духовные богатства человека. Бесправная батрачка, дочь старого мира становится активным членом нового общества. И в этом пафос произведения, на котором воспиталось революционное сознание не одного поколения трудящейся молодежи Монголии. «Отвергнутая девушка» — одно из первых произведений, знаменовавших вступление монгольской литературы на путь реалистического изображения действительности.

Тема Народной революции 1921 года, тема борьбы с ее внешними и внутренними врагами продолжает оставаться в центре внимания монгольских писателей-прозаиков всех поколений вплоть до нашего времени. Развитие МНР по некапиталистическому пути, а затем и непосредственное строительство социализма, рост культурного уровня народа, все более широкое знакомство писателей с мировой и прежде всего русской и советской литературой стали реальной основой для нового этапа развития монгольской литературы. Положительный ее герой в двадцатые — тридцатые годы чаше всего собирательный образ либо угнетенного арата, обретающего права, либо мужественного воина, — стал более углубленным, индивидуализированным. Это легко подтверждает характер положительных героев повести Ч. Лодойдамбы «Ты живешь для народа», написанной в 1952 году. Умная, деятельная, мужественная девушка-врач из Советского Союза… Монгольская школьница Бурантаг, вспыльчивая, но отходчивая, по-мальчишески задорная и трогательно беспомощная, внешне резковатая, зато душевно щедрая. Этой девочке и ее сверстникам — строить будущее Монголии. Что касается «героев» отрицательных (малограмотный директор худонской школы, бывший феодал, ненавидящий новую власть, или лама-знахарь, преступный отравитель детей), то для их изображения полутонов еще не существует. Так создается в повести атмосфера жестокой классовой борьбы.

Достойно продолжают революционную тему монгольские писатели в конце шестидесятых — семидесятых годов. Исключительный, но правдивый путь в революцию показан на примере судьбы Балсана в повести Н. Банзрагча «Двадцать первый год». Испытав множество злоключений на родине и в чужих странах, герой попадает в Россию 1920-го года, впервые слышит о Ленине, убеждается в благотворности и величии идей Октябрьской революции, осознает бездну, лежащую между русским народом и белогвардейскими бандами и с этими убеждениями становится сознательным сподвижником Сухэ-Батора, борцом за победу революции в Монголии. Эта повесть — пример продолжающегося процесса индивидуализации положительного героя.

Живой, зримый, обаятельный образ русской девушки-революционерки, отдавшей жизнь за высокую идею, за святое дело монгольской революции, создал Ч. Чимид (повесть «Монгольская легенда»). Острым классовым чутьем обладает ревсомолец Бат в повести П. Хорло «В мятежное время». Государство доверило ему нелегкую таможенную службу. Чувство ответственности и бдительность помогают мужественному таможеннику распознать бандита в богомольце, задержать шпионскую группу.

В первые послереволюционные годы не все араты понимали и принимали суть происходящих в Монголии перемен. Нередко врагами друг другу становились близкие родственники, случалось, лилась братская кровь. Зловещую разобщающую роль в тот период играли ламаистские монастыри, лишавшиеся своих привилегий, даровых работников, послушных прихожан. Рушилась вера в светлейшего Будду и его ставленников на земле. Монастыри и храмы, где так часто провозглашалась заповедь «не убий», превратились в подлинные застенки: людей там мучили, истязали, пытали. Даже самые набожные, самые отсталые и темные люди теряли веру в учителей-лам, обагрявших свои руки кровью.

На трудное время пришлись отрочество и юность героя повести С. Дашдоорова «Юндэн из красной юрты». Шла борьба с феодалами и ламами, приспешники их злостно искажали на местах политику Народно-революционной партии. Много пришлось пережить бежавшему из монастыря от непосильной работы и побоев Юндэну — предательство друга, гибель родителей от руки недобитых гаминов. Вместо сына богача Юндэн идет служить в армию и возвращается убежденным ревсомольцем, деятельным защитником дела революции. Его красная юрта — это и школа ликбеза, и политкабинет, и концертный зал. Ничто на свете не может помешать ему делать свое главное дело на земле. Потому в критическую минуту Юндэн и выбирает смерть вместе с товарищами, а не жизнь, брошенную ему, как подачка, врагом.

Во время второй мировой войны и первые послевоенные годы ведущей темой монгольской прозы малых форм (первые романы появятся в 1951 году) стала тема патриотизма — военный подвиг, любовь к родине, самоотверженный труд в тылу, солидарность и дружба с народами Советского Союза, борьба за мир. Положительный герой повестей и рассказов этих лет — боец, пограничник, труженик, человек, для которого главное в жизни — долг перед родиной и народом; главная черта его характера — нерасторжимость гражданских и личных чувств. Для повестей на эту тему, написанных в сороковые годы, характерны описания единоборства одного монгольского бойца с многочисленными врагами. В этом прослеживается влияние эпической традиции, предписывающей герою сражаться с противником в одиночку, одолевая его личным мужеством.

Повести Д. Сэнгэ «Аюуш» (1947) и Ц. Уламбаяра «На страже мира» (1950) рассказывают о борьбе монгольского народа против японских милитаристов. В каждом из этих произведений противостоят одна другой не только две армии, но и два разных мира людей. Авторы показывают, что исход борьбы решается не превосходством в силе, не техническим совершенством оружия, а моральной силой и духовной стойкостью сражающихся. Монгольским солдатам, мужественным и беззаветным патриотам, противопоставлены жестокие, ограниченные враги, бессильные вернуть народ Монголии под ярмо свергнутого им рабства. Жизнь, подвиг и гибель героя повести Д. Сэнгэ «Аюуш» — это незабываемый пример беспредельного мужества и беззаветной любви: «Уже бездыханный, он лежал с широко открытыми глазами, словно желая увидеть великую победу своего народа, за которую он сражался до последней капли крови».

Так же, как и народная революция, трагедия войны, ее тяжелые последствия продолжают быть темой серьезных творческих раздумий для писателей, чье детство или отрочество пришлось на сороковые годы.

В повести Д. Гармы «Тень войны» во время боев с японскими захватчиками девушка-невеста потеряла единственного в своей судьбе человека. На глазах подростка, младшего брата погибшего, Дэлгэрма «…за несколько дней изменилась до неузнаваемости. В ее глазах потух прежний огонек. Мрачность и молчаливость стали обычным ее состоянием…». Потом она выйдет замуж, брак ее будет удачным, но не станет счастливым. Тень войны всегда будет тревожить ее сердце, как и сердце выросшего мальчика, потерявшего тогда в лице старшего брата второго отца.

Герой повести Д. Мягмара «Мельник» не был на фронте, но и его ранила, не обошла стороной война. Шагдар — обыкновенный парень из худона, не богатырь, не богач. Но душа у него большая, щедрая, отзывчивая на чужую боль. День-деньской, а то и ночь напролет водит он по кругу старого больного коня — крутит тяжелые мельничные жернова. Доброта, любовь к людям придает ему силы. Каждая крупица муки дороже золота, но Шагдар от малого умеет выкроить хоть немного для тех, у кого и этого нет. Любовь у Шагдара верная, нежная и заботливая, но даже и она не в силах спасти его любимую от смерти: время военное, страна в напряжении, люди несут на плечах двойную, тройную нагрузку…

Мгновенно промелькнула жаркая и безрассудная любовь Цэрэндулам, героини повести С. Эрдэнэ «Дневная звезда». Война лишила ее возлюбленного, не успевшего стать ей мужем, лишила ее ребенка — отца, родителей — единственного сына. Психологически убедительно исследует писатель каждое движение души Цэрэндулам, ее повзросление, превращение в зрелую, ответственную за свои поступки женщину. Нелегкая юность Цэрэндулам, привычка помногу и тяжело работать не пригнули ее к земле. Это те корни, из которых в дни испытаний выросли человеческое достоинство, умение рассчитывать лишь на собственные силы, уверенность в праве жить, ни перед кем не склонив голову. Выстоять Цэрэндулам помогает и ее большая любовь… Надо заметить, С. Эрдэнэ видит в любви великий праздник души, а в утрате ее — смертельное горе. Его герои любят смело и целомудренно, любовь их — дар самой природы. И для Цэрэндулам чувство ее не жертвенно, в нем нет обреченности. Размышляя о будущем, предчувствуя новую любовь, она вдруг видит дневную звезду, мгновенно исчезнувшую, как любовь погибшего Цаганху. Это — звезда-напоминание, звезда-память, звезда-символ жизни, естественного стремления живого к любви и счастью. «Да, что и говорить, жизнь — штука нелегкая. Но теперь Цэрэндулам знала твердо: любовь, счастье, радость — все это возвращается к ней».

В пятидесятые — семидесятые годы в монгольской литературе заявляют о себе все новые имена. И с каждым годом растет мастерство прозаиков, расширяется их кругозор. Развитие общества и литературы, повышение читательской культуры породило новых героев, не только социально активных, но духовно богатых, способных помочь читателю осмыслить собственные жизненные проблемы. Пристальное внимание к внутреннему миру человека постепенно стало нормой. Однако индивидуализация героев применительно к монгольской литературе — проблема не только литературоведческая, она тесно связана с тысячелетней этической традицией народа. Эмоциональная сдержанность, немногословность, свойственные натуре монголов, отражаются и в манере описания человеческих чувств. Так, в предисловии к своим произведениям на русском языке писатель Б. Ринчен, рассказывая о том, как группа молодых литераторов Монголии впервые постигала «полный очарования мир европейской литературы» и делала первые художественные переводы на родной язык, замечал: «Привыкшие к лаконичности письма, дающей читателю возможность чувствовать и переживать прочитанное самому, без какого-либо особого воздействия со стороны писателя, при переводе мы то и дело встречались с подробными, детальными описаниями, которые представлялись нам тогда писательским вмешательством в мир переживаний читателя. Монгольский литературный стиль мы сравнивали с искусством стрельбы из лука и рассуждали так: полет стрелы доступен для наблюдения, он длится в пространстве и времени, но момент попадания в цель мгновенен. Писатель же — меткий стрелок, снайпер, стрелами слов поражающий цель — ум и воображение читателя. И что он, читатель, в этот момент чувствует и воображает — это его читательское дело»[2].

И все же в последние десятилетия монгольские писатели все чаще обращаются именно к личной жизни человека, его внутреннему миру, психологии, исследуют пути формирования его мировоззрения.

Наиболее распространенные темы произведений шестидесятых годов — объединение аратских хозяйств, формирование социалистического сознания трудящихся в городе и худоне, положение женщины в новом обществе. Основной конфликт большей части повестей и ряда уже появившихся к этому времени романов строится на коллизии: новое — старое, передовая идеология — пережитки феодализма в сознании людей. Конфликт между новым и старым развертывается либо на фоне семейных, родственных отношений, которые подвергаются самым жестоким испытаниям, либо определяется борьбой героев против косности, рутины и бюрократизма. Осуждаются приспособленчество, карьерном, зазнайство.

В повести Ж. Шагдара «Невестка» воспитанная по-старому свекровь считает, что жена должна безраздельно принадлежать мужу, детям, хозяйству; любые интересы вне дома — ревсомольская работа, производственная учеба (в дни этой учебы и танцам молодежь обучают!) — это предлог для отлучки из дома, недопустимая измена семье. Молодой муж не имеет принципиальной позиции: то осуждает мать, то набрасывается с побоями на жену. Оскорбленная подозрениями невестка, забрав ребенка, уходит в юрту отца. Время, одиночество, тоска по внуку заставляют старую женщину по-новому взглянуть на вещи…

Ундрам, героиня повести С. Удвал «Редкий человек», — натура активная, волевая, способная на большое, граничащее с самопожертвованием чувство. Это и определяет все ее поступки. Брак с человеком вдвое старше, обремененным к тому же большой семьей, — не случайность, не прихоть и не каприз, а логично вытекающее из характера Ундрам решение. Она уважает в мужчине силу, жизненный опыт, мечтает, как всякая женщина, о муже, который стал бы ей опорой в жизни. Многодетный вдовец Тэгшэ кажется ей именно таким человеком…

Семейная жизнь не удалась Ундрам, но вовсе не потому, что муж взвалил на ее плечи дом и заботы о детях. Никакой работы Ундрам не боится, и для чужих детей сердце ее открыто. Жизнь с Тэгшэ стала для нее невозможной, как только она осознала заурядность, никчемность мужа, оказавшегося глухим к ее чувству. Другая женщина, может быть, и смирилась бы наконец с печальной участью, Ундрам же умела не только совершать жизненные ошибки, но и решительно исправлять их. Она ушла из дома. Ушла не потому, что испугалась трудностей, а потому, что побоялась потерять себя как личность.

Иная ситуация показана в повести Р. Ганбата «Последний поезд». Твердые жизненные правила, которых придерживается молодой рабочий Дорж, сознательно выбравший себе трудовой путь, помогают ему сохранить семью; добрая, но безвольная его жена, неудачливая студентка, благодаря мужу начинает понимать истинные ценности, обретает почву под ногами.

Непрерывно возрастающий в обществе семидесятых годов интерес к человеку как индивидуальности способствует развитию в монгольской прозе нравственно-этической темы, позволяющей еще полнее раскрывать психологию личности. Новые принципы построения семьи, современные взгляды на воспитание детей волнуют сегодня в Монголии психологов, социологов, литераторов. Писатели понимают, что изображение глубоко личных переживаний человека требует и вдумчивости и предельного такта.

О сложных семейных проблемах доверительно и лирично ведет речь С. Пурэв в повести «Осень в горах». Нельзя не оценить тонкую наблюдательность автора, когда живописует он особенности монгольского быта, пейзаж. В повести нет стремительного развития сюжета, но к концу ее жизнь и судьбы героев оказываются настолько переиначенными, будто их сокрушил безудержный вихрь событий.

Для маленькой, затерянной в горах железнодорожной станции, где живут всего четыре семьи, появление новых обитателей — событие чрезвычайное, его обсуждают, к нему готовятся, оно проверяет прочность семей и налаженность отношений. Спокойствие, размеренность жизни этого мирка оказываются обманчивыми и зыбкими, едва вторгаются в него новые люди. Как камень, брошенный в стоячую воду, вторжение это вызывает быстро расходящиеся круги волнений, тревог, смятения и разлада… Героиня повести Алима, от имени которой ведется рассказ, скромна, как и подобает монгольской женщине, трудолюбива, безответна. Единственная ее скорбь — отсутствие детей, без которых и дом пуст, и мужняя любовь неполна. Появление Содгэрэл, женщины красивой, властной, уверенной в себе и своем праве помыкать добродушным, влюбленным в нее мужем, ошеломляет всех жителей станции, особенно Алиму. Алима восхищается независимостью Содгэрэл, ее счастливым материнством, умением завоевать любовь мужа, хотя в глубине души женщина и сомневается, всегда ли и во всем права эта приезжая. Наблюдая совершенно новые для нее семейные отношения, Алима невольно сравнивает их с собственной жизнью… Пройдет время, и Алима поймет, что по самой сути своей натуры Содгэрэл — разрушительница и эгоистка, ничего не ценящая и ничем не дорожащая. Поймет, но разъедающая сила сомнений уже убьет в ней уверенность, что все хорошо и благополучно в ее семье, отчужденно подумает она о муже. Летней порой сердцем Алимы завладеет холодный осенний ветер, а осень в горах — грустна и печальна…

Авторы современных повестей и рассказов борются против обывательщины, потребительского отношения к жизни, воинствующего мещанства. Резкому осуждению подвергаются тунеядство и себялюбие, бездушие и черствость, стремление жить только для себя. Определяющие черты характера положительного героя — высокая сознательность, умение в любых жизненных ситуациях отстаивать не узко личные, а общественные интересы.

Так ведут себя задорные, энергичные герои повести Л. Тудэва «Два полюса» — работница кожевенной фабрики Оюут и ученый-биолог Сэргэлэн. Ими владеет неизбывное стремление улучшать жизнь на земле, быть не с краю, а в самом центре ее событий. Эти люди хотят и умеют бороться, отстаивать свои убеждения, оттого они такие упрямые, неуемные, занозистые. Их деятельность — образец воплощения принципа активной жизненной позиции, которую завещал монгольским писателям А. М. Горький, которую близко воспринял и не устает утверждать в своих произведениях писатель Л. Тудэв.

Иногда становление личности, формирование характера происходит при сложных, особо трудных обстоятельствах. Такова жизнь. Писатель Ж. Бямба в повести «Ценою пота» не уходит от этой сложности и ни в чем не грешит против правды. Главное действующее лицо — хулиган, вор-рецидивист, измывающийся над каждым, кто слабее его, матерый лагерник, цинично и равнодушно попирающий любовь матери и невесты. Желание обрести свободу, сила воли побуждают Жамбала ценою пота заслужить досрочное освобождение. Не гладко и не сразу складывается у него жизнь после выхода из тюрьмы, он встречает и настороженность, и непонимание, и черствость. В коллективе, борющемся за звание бригады социалистического труда, куда наконец попадает Жамбал, его ждут труд, отзывчивые, но и взыскательные друзья, они помогают заблудившемуся парню стать честным человеком, опять же ценою пота получить право на уважение товарищей, на любовь и счастье.

Иногда, наоборот, можно посетовать на облегченность ситуации, в которой действуют герои, на слабость психологической мотивировки их поступков. Легко и быстро зарабатывает авторитет, достигает славы, получает благоустроенную квартиру от фабрики молодая ткачиха из повести Ж. Дамдиндоржа «Начало пути». С самого детства руководит ее поступками и никогда не изменяет ей чувство долга, с младых ногтей не делает она ошибок, чутьем угадывает людей…

Снижает силу художественного впечатления элемент случайности, на которой замешаны иные конфликты. Так, после чтения уже упоминавшейся «Невестки» Ж. Шагдара остается ощущение, что главный виновник горя этой семьи — не подозрительная свекровь, не безвольный муж, а вовремя не выясненное недоразумение: молодые супруги не умеют ни объясниться друг с другом, ни понять один другого. Новогодним розыгрышем оборачивается конфликт в повести Д. Тарвы «Первый Новый год». Серьезная озабоченность бригады шахтеров недовыполнением производственных заданий безосновательна: обнаруженная в подсчетах ошибка кладет конец тревогам, шахтеры обретают моральное право досрочно, в день выполнения годового плана, встретить Новый год. И в повести Л. Чойжилсурэна «Третий день новолуния» отношения героев традиционно осложнены недоразумениями, недоговоренностью. Впрочем, к концу повествования влюбленные находят общий язык и счастливо соединяются.

Богатство тематики — крупнейшее завоевание современной монгольской прозы. Прошлое страны, ее природа, город и провинция, стройка, фабрика, шахта, сельхозобъединение — все эти объекты художественного исследования, помноженные на десятки жизненных коллизий, составляют содержание современной прозы и, в частности, ее малых форм — повести и рассказа.

Есть у монгольских писателей произведения, пафос которых — торжественный гимн во славу родной природы, о которой были первые слова этой статьи… Смысл и содержание повести «Тайна горы» Д. Наваансурэна проникнуты верой монголов в безграничные возможности природы, слившись с которой, человек обретает исцеление от смертельного недуга. Безошибочный инстинкт помогает измученному человеку, ушедшему в горы, найти те целебные источники и травы, которые вольют в него бодрость, возвратят здоровье. Красочное, реалистическое описание природных богатств Хангайского края невольно отстраняет сознание читателя от фантастического замысла, заставляет поверить в целительные силы окружающей нас природы, которые людям предстоит еще изучить.

Монголы с опаской и негодованием относятся к волкам, коварно нападающим на табуны и отары. Агрессивность степных хищников рождает в юном Дорже из повести Б. Бааста «Волчатник Дорж» одновременно ужас и жажду отмщения за погубленных животных. В его сознании волк является как бы носителем всей жестокости мира. Охотник от природы, Дорж с юных лет овладевает умением быстро и ловко справляться с этим зверем. Зрелость приходит к герою через преодоление слабости и неуверенности в себе. Постоянная борьба с волками, искоренение зла становится делом его жизни. Однако с возрастом Дорж начинает понимать и другое: «Без волков тоже нельзя. Они — санитары леса».

Историческому прошлому Монголии посвящены повести Б. Ринчена «Мужественная Ану» и З. Баттулги «Любовь».

Писатель-академик Б. Ринчен, знаток средневековой истории и культуры монгольского народа, посвятил свое повествование одному из драматических эпизодов истории ойратского народа, восставшего против маньчжурских поработителей. Красочные описания батальных сцен, дворцового быта, богатое разнообразие этнографических реалий создает яркий эффект сопричастности знаменательным событиям и общественным потрясениям далекой эпохи. И все же в первую очередь это рассказ о любви мужественной Ану к своему мужу Галдану-Бошокту, предводителю ойратских повстанцев. Женственная и нежная Ану в трудную для народа пору наполняет сердце свое отвагой и погибает на поле брани.

В форму романтической легенды, украшенной богатым стихотворным орнаментом, заключает З. Баттулга историю трагической любви талантливого, но безродного певца и богатой, высоко образованной, поэтически одаренной девушки. С первой же минуты своего рождения эта любовь обречена: ее будут убивать сословные преграды, любовные притязания местного князька, предательство наставника-ламы. Влюбленные будут сопротивляться, бороться, страдать, но обстоятельства снова и снова станут мешать их соединению, и только смерть навеки объединит их в потустороннем союзе.

Читая монгольскую прозу, как, впрочем, и поэзию, мы постоянно ощущаем особенности художественного мышления и стиля писателей — национальный колорит произведения. Это непременное присутствие в нем скупо, но тонко намеченного пейзажа и учет настроения, которое он создает у читателя. Это умение всегда живо рассказать, скажем, о коне, о его необыкновенных статях, подробно и увлекательно описать его масть, особенности хода, а также сбрую и другие детали.

«Красная борцовская куртка» Д. Цэдэва — волнующий рассказ о последнем выступлении старого «льва» на крупных соревнованиях по национальной борьбе. Автор, подробно описывая физическое и душевное состояние борца, его костюм, тактику ведения боя, дает читателю прочувствовать атмосферу состязания. Но произведение это — не только о национальной борьбе. Писатель ведет речь о спортивной чести, а мы узнаем нечто важное еще и о человеческой порядочности. И неожиданно еще раз, как при чтении о легендарном Аюуше из повести Д. Сэнгэ, мы приобщаемся к истине: не превосходство в силе, не техническая оснащенность, но моральное превосходство и духовная стойкость решают исход борьбы.

Современная проза Монголии, в частности, малые ее формы находятся в процессе интенсивного развития. Как всякий процесс, это развитие проходит не без трудностей и издержек. Однако двухтомное издание повестей, с которым познакомятся советские читатели, говорит само за себя. Монгольские писатели и критики, отмечая рост и достижения своей литературы, указывают и пути ее совершенствования. Справедливы слова писательницы С. Удвал: «У нас есть нерешенные вопросы, которые вызовут дискуссии, есть недостатки, которые подвергаются справедливой критике со стороны общественности. Но мы знаем, что стоим на верном пути… Мы достаточно самокритичны в отношении оценки своей работы, но мы с уверенностью смотрим в будущее монгольской литературы»[3].

Л. Герасимович

ЦЭНДИЙН ДАМДИНСУРЭН

Цэндийн Дамдинсурэн — поэт, прозаик, переводчик, ученый, общественный деятель; один из основоположников современной монгольской литературы. Родился в 1908 году в Восточном аймаке в семье скотовода. В 1924 году вступил добровольцем в Народно-революционную армию. В 1926—1928 годах, являясь членом ЦК ревсомола, сотрудничал в газете «Унэн». Стал одним из организаторов первого литкружка, объединившего начинающих писателей (1929) В 1933—1938 годах учился в Ленинграде, с 1938 года работал в Комитете наук МНР. В 1942—1946 годах — ответственный редактор газеты «Унэн». Доктор филологических наук. Действительный член АН МНР (1961).

Пишет с 1926 года. Повесть «Отвергнутая девушка» (1929, русский перевод 1958) заложила основы современной монгольской художественной прозы. Общеизвестными стали поэмы «Моя седая матушка» (1934), «Послание советскому народу» (1942), «Музей Ленина» (1955), рассказ «Оба — мои сыновья» (1943). Борьба с феодальной идеологией, разоблачение реакционной роли ламаизма, агитация за равноправие женщины, дружба народов Монголии и СССР, борьба за мир — основные темы произведений Ц. Дамдинсурэна. Творчество писателя в целом тяготеет к фольклору. Он перевел на монгольский язык ряд произведений А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, русские народные сказки. За литературную и научную деятельность трижды удостаивался Государственной премии МНР. Являлся членом Всемирного Совета Мира, возглавлял Монгольский комитет защиты мира, в 1953—1955 годах был Председателем СП МНР. В Советском Союзе вышло «Избранное» Ц. Дамдинсурэна — однотомник его стихов и прозы (1958).

ОТВЕРГНУТАЯ ДЕВУШКА

1. БЕДНЯК И БОГАЧ

Приятная осенняя пора; милая сердцу, чудесная земля.

На широких просторах гобийского кочевья Бэлэн-Далай пасется несколько больших табунов. Кони топчут мягкую почву, вздымается красноватая пыль и, подгоняемая мягким ветерком, растворяется в ясном воздухе.

Сытые, еще не бывавшие под седлом кони пасутся на дальнем пастбище, а табунщик арат-бедняк стремится домой. Всаднику хочется домой, а конь рвется к табуну. Табунщик натягивает удила и поворачивает голову коня, но конь упорно стремится назад. В табуне он одичал и теперь артачится.

Вот со свистом хлестнула по крупу коня толстая плеть, и из тучи поднятой табуном пыли появился на коне буланой масти ловкий табунщик с волочащимся по земле длинным укрюком. Он поскакал на юг и остановился возле богатого стойбища.

Этому человеку лет тридцать; зовут его Долингором. У него смуглое полное лицо, голова повязана грязным бязевым платком синего цвета.

На правой стороне стойбища стоит большая юрта. Ее северную часть только что обновили, и если посмотреть на юрту сзади, то она совершенно белого цвета. Черные волосяные веревки, опоясывающие юрту, тянутся полосками, как нарисованные. А южная часть юрты, сделанная из старой прошлогодней покрышки, уже пожелтела от дождя и дыма и стала серой.

Позади юрты вереницей с севера на юг стоят штук двадцать телег. Здесь и одноколка, и повозка, и телега на железном ходу, и двухколесная таратайка, и телега на высоких колесах. Под ними свален в кучу старый скарб: ободья и спицы от колес, оси, доски, части воловьих хомутов, верблюжьи вьючные седла, рассохшиеся бочки, сломанные бочонки, кадушки, ведра. Справа от телеги на железном ходу привязан откормленный гнедой конь с коротко подстриженной гривой. На нем узда из толстого черного ремня. Недоуздка нет, и привязан он поводом. На коне седло с широким сиденьем и узкой передней лукой, украшенной каймой из кости и серебряными бляхами. Подушечка на седле пообносилась. Чей же это конь? Это конь Болода — хозяина богатого стойбища.

Рядом привязана лошадь только что приехавшего табунщика. Она буланой масти, с черным хвостом и гривой. Лошадь кажется усталой. Краска на седле поцарапана, украшения держатся кое-как. Вместо тороков — длинные черные ремни; рваный чепрак из сыромятной кожи.

Подальше, слева у телеги, сивая двухлетка с белым пятном на лбу, в тонком волосяном недоуздке и в уздечке сплошь в узелках. На ней плохое, расшатанное деревянное седло. Черная волосяная подпруга так затянута, что едва не разрывает беднягу пополам. Лошадь, видно, только что приведена из табуна и стоит неспокойно.

Подходит чабан Дамдин. Он проворно вскакивает на коня и, вздымая клубы пыли, скачет собирать овец на ночлег. Слева от телег торчит черное пугало с вертушкой — охрана от волков.

На севере и востоке стойбища стоит несколько покосившихся сереньких юрт, величиной не выше этого пугала. Сквозь их рваные покрышки просвечивают на солнце решетчатые стены, а при сильном ветре развевается зола из очагов.

На самом краю, на северо-востоке стойбища, — черный шалаш величиной с корзину. Из дымника и снизу, из-под войлочных стенок, тянется дым. Рядом — старенькая телега. Возле шалаша маленькая кучка аргала, прикрытая обрывком старой овчинной шубы.

Одна из грязно-черных юрт, в которых живут батраки хозяина богатого стойбища, принадлежит Долингору. Возле нее несколько плохоньких телег, оглобли их связаны так, что напоминают скелет животного. Они образуют небольшое укрытие, где привязано несколько телят.

У Долингора нет ни отца, ни матери — они умерли. Сначала он пас у Болода овец, а потом заслужил доверие хозяина, и ему поручили пасти лошадей.

Богатый Болод дружен с местным князем и чиновниками, поэтому освобождает своих работников от повинностей. Не выполняет государственной повинности и Долингор.

Долингор ни в чем не разбирается, не знает грамоты, он — темный, невежественный арат.

Жена его из очень бедной батрацкой семьи, пришедшей в эти края из дальних мест. Уже несколько лет живет она на стойбище Болода. Нрав у нее добрый, работает она хорошо, но вот, говорят, одно плохо: муж у нее бедняк, да и сама — батрачка. Ей двадцать два года, зовут ее Мидаг. Она беременна и скоро ожидает ребенка. Устает очень, но работать по хозяйству некому, и ей приходится выполнять всю домашнюю работу.

Сыну Мидаг два года. Когда она уходит из дома, то оставляет его под присмотром матери чабана Дамдина. Старушка его очень любит и заботится о нем больше, чем мать.

Своего чана для воды у Долингора нет, воду они берут из кадушки Болода. Когда Мидаг работала у Болода, то брала воду когда хотела. Теперь воду возят другие работники, и некоторые из них уже начали ворчать. «Мидаг берет много воды. Разве мы на нее работаем?» — говорят они.

«Трудно мне будет одной справляться с двумя малыми детьми», — думает Мидаг. Она хочет отдать кому-нибудь на воспитание ребенка, который должен родиться.

В юрте Долингора на почетном месте стоит небольшой красный ящик, на нем в божнице изображение божества, перед ним чашечка с чаем, приносимым в жертву божеству, и курильница для свечей. Налево в юрте на ящике стоит посуда; чашки, чарки, тарелки и блюда. Подальше стоит кровать Долингора и Мидаг. На полу разостланы старые, потрепанные стеганые тюфяки и рваные шкуры.

2. БОГАЧ БОЛОД

Богачу Болоду лет сорок. Голова у него лысая, брюхо толстое, борода густая, глаза красноватые. Нрава он спокойного, но, видимо, очень хитер.

Лучшая одежда Болода из чесучи — дорогих нарядов он не носит.

Жене Болода около сорока лет. Она вспыльчива, резка в разговоре, зла и жадна.

Хотя сам Болод человек честный, но все дело портит его жена.

В доме Болода всегда полно дыма, пара, копоти и пыли, но имущество и вещи добротные.

Работают у него четверо батраков: две работницы, один чабан и один пастух. Каждому из батраков он ежемесячно платит не больше чем по одной овце и по кирпичику чая.

Часть своего скота он раздает на выпас бедным семьям.

Детей у Дэжид не было, и супруги решили взять приемного ребенка, чтобы было кому ухаживать за ними в старости, чтобы было кому передать добро и скот и кто бы хранил огонь в очаге.

Мысль Мидаг отдать на воспитание своего ребенка совпала с желанием Дэжид. Однако, когда нужно было окончательно решать, Дэжид сказала: «Если уж воспитывать в старости ребенка, то только мальчика, девочка нам ни к чему». Тогда Болод и Дэжид посоветовались с Ловон-ламой — своим уважаемым духовным наставником.

Изредка приезжая к Болоду, лама отпускал грехи его жене. Возжигая курения и совершая омовение, он говорил, что подготовляет этим путь в рай и облегчает им возможность удостоиться святости Будды.

Долингор и Мидаг тоже почитают этого ламу, но судьба лишила бедных батраков его благословения.

Мидаг молится богу и просит: «Пусть родится мальчик, и пусть усыновит его Болод». Хочет она этого потому, что трудно кормить и воспитывать двух маленьких детей, да и хозяйство придется тогда забросить. Если бы Болод взял ребенка, тот стал бы единственным наследником богача, и, свободный, всем обеспеченный, жил бы счастливо. Так желает она своему ребенку самого лучшего в жизни. Кроме того, она верит, что, сделавшись наследником богача Болода, ее сын удостоится благословения Ловон-ламы и будет счастлив. «Будет он для нас, бедных стариков, опорой, будет заботиться о нас», — думает Мидаг.

3. ТЕМНОЙ НОЧЬЮ НА ПОКИНУТОМ СТОЙБИЩЕ

Вскоре Болод решил переехать на новое кочевье. При перекочевке не хватало людей, поэтому позвали нескольких молодых и сильных лам и простолюдинов, живших поблизости и зависевших от Болода, так как они пользовались конями из хозяйского табуна и доили его овец и коз.

У некоторых бедных семей, ехавших за Болодом, не хватало телег и тягла. Во дворе богача Болода телег было много, но и этого тоже было недостаточно, и жена Болода Дэжид очень сердилась. Упрекая мужа, она кричала, что из-за всех этих нищих, что живут на их стойбище, одни только хлопоты и неприятности при перекочевках. Она бранилась, не закрывая ни на минуту рта. Болод стоял, разинув рот, и только пыхтел и озирался по сторонам. Всем распоряжался один Долингор.

Когда кочевал Болод, то кочевали вслед за ним и бедняки, хоть и приходилось им выслушивать брань Дэжид. Они ехали, впрягая в телеги коров и молодых бычков.

Долингору, занятому перевозкой хозяйства Болода, некогда было перевезти свою собственную юрту, и он оставил ее на старом месте, привязав возле нее нескольких быков.

Мидаг попыталась было сама приняться за сборы, но ей было тяжело, и она только понапрасну измучилась.

Мать Дамдина, которая хотела присмотреть за нею при родах, давно уже погрузила свою ветхую юрту, но, узнав, что Мидаг придется остаться одной, решила побыть с нею.

Две бедные женщины и маленький ребенок остались сторожить покинутое стойбище богатой семьи. Они всего пугались и очень страдали. В сумерки у Мидаг начались схватки. Старушка кое-как растянула подстилку и поставила рядом с кроватью корзину для сбора аргала, чтобы роженице было на что опереться, усадила Мидаг, и когда Мидаг, опершись на нее руками, напряглась, ребенок появился на свет.

Старуха совсем растерялась, она без толку суетилась и бегала из угла в угол.

Собираясь переезжать, они отвязали все веревки и шнурки, которые удерживали кошмы на юрте, откинули кошмы, прикрывающие края стен и косяки дверей, и теперь по юрте гулял ночной холодный ветер. Старуха забыла подбросить топливо в очаг, и огонь давно уже погас. Спохватившись, она затеплила огонек в светильнике, завернула в овчинку новорожденного, усадила и укрыла Мидаг, разожгла огонь и притащила в подоле кизяк, оставшийся на старом стойбище. Разгоравшийся кизяк дымил и чадил. Старуха варила крепкий мясной бульон. По счастью, Долингор несколько дней тому назад заколол плохонькую овцу{1}. Кто бы знал, как они устали и измучились!

Семья Болода прибыла на новое стойбище. Пока приводили в порядок домашний скарб, уже стемнело. А Болод и жена его, говоря, что они устали при переезде, велели сварить хорошего, жирного мяса, поели и легли спать пораньше, еще засветло. В то время как бедная Мидаг и старуха изнемогали от усталости, на новом стойбище Болод и Дэжид храпели под теплым одеялом.

Все утро Долингор укладывал добро Болода, и только в двенадцать часов начался переезд. Уезжая, он поручил матери Дамдина помочь жене и сказал:

— Я соберу лошадей, отгоню их на новое кочевье и вернусь назад.

Но разве так бывает, чтобы бедняк кончил работу тогда, когда это ему нужно?

Табун у Болода большой, в нем много норовистых, упрямых лошадей, держащихся отдельно от табуна. Несколько старых кобылиц бродят, где им вздумается. Местность, где пасется табун, покрыта кочками и буграми, за которыми укрываются кони. Ведь Долингор сгоняет их один, так как же он может сделать это быстро? Наконец он собрал всех лошадей и погнал их на новое кочевье. Осенью коней быстро гнать нельзя, да не так уж близко и новое кочевье, и Долингор — преданный слуга Болода — не мог гнать их кое-как, не соблюдая осторожности.

Он очень тревожился об оставшейся на старом стойбище жене, но пока поил лошадей, пока медленно гнал их, наступила ночь. Тогда он оставил коней недалеко от нового кочевья, в местности, покрытой солончаком, и пустился обратно. Когда Долингор подъезжал к юрте, созвездие Мичид уже клонилось к северо-западу{2}.

В юрте горел яркий огонь. Увидав его, Долингор удивился. Когда, привязав коня, он вошел в юрту, у Мидаг и старухи в первый раз полегчало на душе.

— Кто родился — сын или дочь? — спросил Долингор. Женщины ответили, что еще не знают.

Долингор вышел утеплить юрту. Он закрыл нижние стенки и двери и только тогда осмотрел ребенка. Оказалось, что родилась девочка.

Огорченная Мидаг сказала:

— Разве у нас, несчастных, могло родиться дитя, которому суждено есть кашу Болода? Дэжид говорила, что девочку она не возьмет. Девочка-то наша уже родилась, не бросишь же ее, придется самим воспитывать. Вот только как мы будем ее растить?..

Утешая жену, Долингор сказал:

— Старый Болод говорил мне, что ребенка они обязательно возьмут, будь то мальчик или девочка. А если все-таки не возьмут, так тоже нечего огорчаться. Теперь, может, и трудно придется, зато в старости будет чему порадоваться.

Пока они разговаривали, наступило утро и взошло солнце. Чай забелить нечем, а пить чай без молока осенью как-то даже странно. Решив через три дня перекочевать на новое стойбище, Долингор поехал собрать коней, пригнать их на новое кочевье и вернуться назад. Когда он справился с этой работой, солнце стояло уже высоко в небе.

Болод, который спозаранку улегся спать, встал рано и, не в силах дождаться табуна, уже оседлал коня. Он сердился на Долингора. Вдруг жена его вспомнила:

— Мать Дамдина и Мидаг не приехали на новое стойбище, а говорили, что Мидаг вот-вот должна родить. Если Долингор отправился в табун и не ночевал дома, значит, женщинам трудно пришлось.

Болод тоже вспомнил об этом и даже немного огорчился. Но жалость Болода и Дэжид к работникам запоздала, как накинутый после дождя плащ.

Вскоре появился Долингор, собравший табун. Он рассказал хозяевам, что у него родилась дочь. Слушая рассказ Долингора, Дэжид морщилась так, будто у самой болело все внутри, и прикинулась, будто в самом деле сочувствует им.

Долингор сказал, что вернется через три дня, и уехал домой.

4. НИКТО НЕ БЕРЕТ НОВОРОЖДЕННУЮ

У Дэжид был на примете двухлетний мальчик, сын ее младшей сестры. Когда Дэжид сказала, что усыновит этого мальчика, то Болод нерешительно возразил:

— Знаешь, этот ребенок приблудный, кто его отец — неизвестно. Возьмем лучше дочку хорошего работника Долингора.

Но Дэжид заупрямилась.

И вот, не дождавшись приезда Ловон-ламы, Болод отправился к жившему поблизости зурхайчи испросить совета, какого ребенка усыновить. Мудрый зурхайчи внимательно прочел в астрологической книге насчет дня, в который родились дети, и сказал:

— Девочка Долингора родилась в счастливый день, это, пожалуй, неплохо, но она родилась под двадцать четвертым созвездием Бурвабадарбад{3} и будет зла, глупа, склонна к воровству и разбою. А так как она родилась под планетой Мягмар{4}, то будет очень большой грешницей и скоро умрет. День рождения мальчика точно не известен, но говорят, что он родился под планетой Пурэв{5}, а под этой планетой родился Бурхан-бакши{6}. Это очень хорошо. Ребенок будет мудр, долговечен и всю жизнь будет творить добрые дела. Я посмотрел на гадательные кости, там тоже выпала добрая примета, — добавил зурхайчи.

Болод вернулся домой и стал рассказывать жене о том, что сказал зурхайчи. В это время приехал Ловон-лама. Дэжид поспешно встала, положила олбог, поставила столик и, усадив ламу, спросила, какого ребенка посоветует он взять.

Ловон, человек хитрый и осмотрительный, раскинул гадательные кости и сказал:

— Хорошо будет, если вы возьмете того, кого хотите.

Болод и жена его посовещались и решили девочку Долингора не брать. А бедные родители все еще надеялись, что Болод усыновит их дитя. Переночевав на старом стойбище, они пригласили какого-то ламу, совершили обряд омовения ребенка и назвали девочку Цэрэн.

Вскоре приехал чабан Дамдин, и обе юрты вместе перекочевали на новое стойбище Болода, где и расположились возле хозяйской юрты.

Когда Долингор пришел к Болоду, Дэжид сказала:

— Мы со стариком очень хотели взять вашу девочку, но зурхайчи и Ловон сказали, что из этого ничего хорошего не выйдет. Что поделаешь! Если девочка вырастет крепкой и здоровой, то всем будет нужна. А сейчас пусть остается дома.

Долингор еще до того стороной узнал о главной причине отказа. Сначала они с Мидаг очень огорчились и обиделись. Огорчились потому, что ламы предсказали такое плохое будущее их новорожденной дочери: сказали, что она будет плохим человеком и скоро умрет. Обиделись потому, что Болод обещал девочку взять, а сам в конце концов отказался. Они стали узнавать, не хочет ли кто-нибудь взять новорожденную. Желающих оказалось много, но из-за предсказания зурхайчи никто не решился взять к себе Цэрэн. Она не нужна была никому, кроме родителей.

Мидаг сердилась и проклинала дочь, но все же по-своему любила и жалела дитя.

Долингор тоже жалел дочку. Называя ее «моя отвергнутая девочка», он заботился о том, чтобы она росла, не зная бед.

Болод усыновил и воспитал мальчика младшей сестры Дэжид. Имя этого мальчика было Муу-нохой{7}, но потом его стали называть Максар.

Долингор не только пас коней у Болода. Он присматривал за верблюдами и рогатым скотом и выполнял тяжелую работу по дому. Занятый работой на Болода, он трудился, как лошадь, и уставал, как собака, не имея времени даже присесть.

Богач Болод с малых лет занимался скотоводством, он имел немалый опыт, знал, где пасти скот, и сам работал по двору. Дэжид распоряжалась в юрте, она же властвовала и над работниками.

Скотоводческое хозяйство — труд нескончаемый. Вчерашняя работа выполняется сегодня вновь, сегодняшнюю работу завтра делают сызнова. Только во сне немного отдыхают.

Чабан Дамдин каждый день пас овец, Долингор каждый день пас коней, женщины-работницы каждый день были заняты кухонной работой, заготовляли топливо и воду, доили коров и овец. В однообразных занятиях дни и месяцы летели, как выпущенная из лука стрела.

Так прошло несколько лет. Стадо Болода значительно увеличилось. Долингор и Мидаг все еще работали на Болода и жили на его стойбище. Наступил 19. . . год. У них появилось уже две-три коровы и несколько овец. Они радовались и говорили, что это счастье пришло к ним от зажиточной семьи, возле которой они нашли пристанище.

Долингор пользовался большим доверием хозяина, ибо считался благоразумным, хорошим работником. Болод выделял Долингора среди остальных работников: иногда он давал ему больше, чем другим, старой одежды и обуви.

Сына Мидаг, по совету ламы, Болода и Дэжид, отдали в ученики к гэлэну Лувсану и поместили в монастыре. Мальчик очень привык к матери Дамдина и скучал по ней больше, чем по родной матери. Разлучившись с бабушкой, он сидел теперь перед толстым ламой, держа перед собой большую книгу с молитвами, и выглядел очень несчастным. Мальчик постоянно мечтал о доме, но где же мог Долингор, бедный работник в чужой семье, достать коня, чтобы часто привозить сына домой и отвозить его потом в монастырь? Иногда мальчик приезжал домой и всегда спал с бабушкой, укрывшись полой ее шубы.

Гэлэн Лувсан был человек сурового нрава. Мальчика он отпускал не больше чем на пять — десять дней, и Долингор, боясь ламы, всегда привозил сына в монастырь в указанный срок. Уезжая из дома, ребенок с трудом расставался с бабушкой, ехал, часто оглядываясь назад и обливаясь слезами. Особенно горько он плакал, когда Долингор оставлял его в монастыре, а сам уезжал обратно. Но как только раздавался голос учителя-ламы, он замолкал и отворачивался.

Гэлэн Лувсан посвятил мальчика в монашеское звание и дал ему имя Данзан. Способный ребенок легко заучивал ламские обряды и молитвы, которым обучал его гэлэн. Довольный Лувсан говорил: «Мой ученик Данзан будет лучшим ламой, чем я». Однако самого Лувсана в детстве, когда он обучался у своего учителя, сильно били, и он тоже стегал своего ученика тонким плетеным ремешком, сняв с него одежду, хотя Данзан хорошо запоминал молитвы. Лувсан считал, что если ребенка не бить, то он не одолеет святого учения и не подготовится к принятию обетов, а знания, усвоенные из-под палки, крепче держатся в памяти.

Мальчик скучал по дому, терпел постоянные побои, хотя старательно заучивал молитвы. Мало того, учитель говорил, что от обилия пищи разум может ослабеть, поэтому мальчик жил впроголодь. За день лама давал ему всего несколько чашек неподбеленного чая и несколько кусочков лепешки, а досыта кормил только один раз, вечером. Мальчик очень страдал и, всегда голодный, пил много сырой воды. От плохого питания и жестокого обращения учителя мальчик заболел.

Долингор и Мидаг поместили своего сына в монастырь, чтоб он мог стать хорошим ученым ламой, а вместо этого он превратился в больного человека.

Цэрэн, которой мудрый зурхайчи предсказал скорую смерть и которая никому не была нужна, ни разу со дня своего рождения не болела. Теперь это была здоровая восьмилетняя девочка. Болод с женой превратили Цэрэн в свою служанку. Летом они заставляли ее под палящим солнцем пасти ягнят и телят. Иногда они давали девочке шаровары, рубашку из ткани и шубу из овчины и полагали, что тем самым уплатили ей пятьдесят ланов{8} серебра. Зимой и весной ее заставляли пасти слабых телят и ягнят. Если у Цэрэн выпадала свободная минута, ее заставляли собирать аргал и выносить мусор.

Девочка была мала, плохо одета, а работать ей приходилось много. Изнемогая от холода и жары, она каждый день плакала и терла глаза своими смуглыми маленькими руками.

Максар, приемный сын Болода, ежедневно ел сахар и пряники, но он никогда не делился с Цэрэн. У Максара было много игрушек, и Цэрэн очень хотелось поиграть с Максаром, но у нее никогда не было свободной минутки. А если Максар хотел поиграть с Цэрэн, то возражала Дэжид.

— Если будешь водиться с детьми бедняков, то научишься только плохому и сам станешь никудышным человеком, — кричала она на приемного сына и не разрешала ему играть с Цэрэн.

Мидаг знала, что дочка ее очень устает, она хотела бы помочь ей, но у жены Болода был такой неуживчивый характер, что иногда Мидаг и Дэжид даже ссорились. Однако Мидаг боялась, что Болод может их выгнать со своего стойбища, и подчинялась злой Дэжид.

5. КАМЕНЬ ВМЕСТО ВЗЯТКИ

Так Мидаг, Долингор и их дочка выбивались из сил, батрача у Болода, а Болод и Дэжид, сидя на шее своих работников, жили в счастье и довольстве.

Наступил первый зимний месяц 1915 года. На Болода наложили налог, ему было предписано сдать в хошунное управление десять овец. Долингор пригнал овец к управлению, где чиновник На должен был их осмотреть и принять.

По всему хошуну говорили, что чиновник На любит взятки, и вот бедный батрак Долингор захотел его обмануть. Когда чиновник На вместе с двумя писарями осмотрел овец и, кое-как приняв половину из них, остальных забраковал, Долингор воспользовался случаем, завернул в бумажку камень и, коснувшись спины одной из забракованных овец, сказал:

— Уважаемый чиновник, пощупайте спину этой овцы, она хоть и мала, но жирная.

Когда он стал так расхваливать овцу, чиновник На подошел и пощупал ее спину. В это время Долингор и подсунул ему в руку свой сверток. Чиновник На потрогал сверток рукой. «Что-то твердое, наверняка серебро», — решил он. Прикинув, что серебра тут не меньше четырех ланов, он снова стал осматривать забракованных овец, разглядывая их, крутил, вертел, потом посоветовался с писарями и принял.

Долингора душил смех; еле сдерживаясь, он отвернулся, боясь выдать себя. Сдав овец, Долингор вернулся к Болоду и рассказал, как он вместо взятки дал камень. Все присутствовавшие в юрте громко хохотали. Вскоре об этом тайком стали поговаривать и соседи.

Чиновник На вернулся в хошунное управление, не разворачивая свертка, положил его в ящик, где хранились бумаги, и запер. На следующий день, улучив момент, он открыл ящик и развернул бумажку, чтобы посмотреть серебро. Обнаружив камень, взяточник На, представитель власти, рассвирепел. Отчаянно ругаясь, он заскрипел зубами и решил отомстить за все Долингору. Не мог он только придумать, как это получше сделать. Потом он подумал, что если бы развернул бумажку да обнаружил камень при посторонних, то и стыда бы не обобрался. «Счастье, что так удачно вышло: раскрыл сверток тайком, и народу при этом было мало, — радовался он. — Вероятно, Долингор побоится разболтать об этом и пустить обо мне дурную молву среди народа. Ну, а если молва все-таки пойдет, тогда я скажу, что все это вранье, что Долингор понапрасну клевещет на чиновника, и привлеку его к ответственности», — решил На.

Догадываясь об этом, Долингор зря не болтал.

Зима стояла теплая, снег лежал тонким пластом, травы было много, легче стало жить людям и скоту.

Мидаг и Долингор не заметили, как прошла зима и наступила весна; скот начал плодиться. У Мидаг доились две коровы и десятка два овец. Семья была вдоволь обеспечена едой и питьем. Настало лето, люди переселились на летники, перегнали туда и скот. Травы на летнике много, много и молока.

В это время и понадобилось, послать нескольких человек в столицу на военную службу. Чиновник На решил, что это подходящий случай избавиться от Долингора, и приказал ему отправиться на военную службу. Болод старался избавить Долингора от этого, но ничего сделать не удалось.

Долингор, уезжая, оставил свою семью на попечение Болода. Расставаясь с мужем, Мидаг плакала:

— Как же я буду жить одна с малыми детьми?

6. ЯРКОЕ СОЛНЦЕ, ТЕМНАЯ НОЧЬ

В это время в Монголии власть феодалов была безгранична, а влияние ламства исключительно велико. Тогда говорили, что последний из людей — арат, а последний из аратов — солдат. Военная служба была бессрочной. В солдаты забирали бедняков. Человек, попавший в армию, существовал тем, что в свободное время нанимался к людям в работники.

Долингор не знал, сколько лет прослужит в солдатах. Прежде он в армии никогда не служил. Как доверенное лицо Болода, он бывал в Долонноре и Хайларе, но за пределы хошуна никогда не выезжал. Но он все-таки ехал охотно, хотя и знал, что его ждут трудности.

Приехав в столицу, Долингор увидел то, чего прежде не видал, и испытал то, о чем и не подозревал. Познакомился с новыми товарищами, прибывшими из разных мест. Удостоился благословения богдо-гэгэна и приступил к несению военной службы.

Солдатские казармы располагались в Хужирбулунде, но часть солдат жила в столице. Здесь оказался и Долингор. Солдаты, разделенные на десятки, жили в нескольких больших юртах. В каждом десятке было по одному командиру. Юрты для солдат поставлялись теми аймаками и хошунами, откуда прибыли солдаты. Кошмы, покрывающие крышу юрты, были грязно-серые или желтые. В некоторых юртах был пол, в других — нет. В юрте Долингора была новая крыша, а пола не было вовсе, подстилки плохие. Несколько поношенных стеганых тюфяков и подстилок, заменяющих кровати, ничем не отличались от земляного пола. Некоторые из солдат спали, подложив под голову одежду. Ни питания, ни обмундирования казна не выдавала. Говорилось лишь, что для этого на каждого солдата ежемесячно выдается по девять янычанов. Выдача жалованья месяцами задерживалась, и солдатам волей-неволей приходилось существовать заработками на стороне. Военному делу их почти не обучали.

Первое время Долингор не очень нуждался, вначале он ухитрялся жить на свои скудные сбережения. Но вскоре и он пошел по дворам в поисках работы. Долингор носил мясо с базара и получал за это пять — десять мунгу. За несколько дней он мог заработать не больше одного — двух янычанов. Иногда выносил мусор со дворов. Временами же отдыхал, высыпался в юрте, где жил.

Однажды он пришел в Гандан{9} и нанялся к какому-то незнакомому ламе очистить двор от лебеды. Двор большой, людей почти не было, и трава выросла густая. Полных два дня выдирал он лебеду, еще один день выносил ее со двора, целых три дня проработал у ламы.

«Чем же вознаградит теперь меня почтенный лама?» — думал Долингор, ожидая, пока лама выйдет из юрты.

Лама вынес несколько лежалых, засохших и заплесневелых пряников. Долингор поделился этими пряниками с товарищами, и они съели их в тот же день.

Так прошло два трудных года, а Долингор так и не видел ни яркого солнца, ни темных ночей.

Изредка доходили до него вести о семье. Но за последнее время он что-то не получал никаких известий и не знал, как живут Мидаг и дети.

7. ДУШЕВНЫЙ АД

После отъезда Долингора Мидаг по-прежнему еле сводила концы с концами. С тех пор, как уехал Долингор, ни одной новой кошмы не прибавилось у нее, чтобы прикрыть юрту, наоборот, ее жалкая юрта превратилась в пристанище для телят и ягнят, принадлежащих Болоду. Весной правая сторона юрты заполнялась новорожденными ягнятами и телятами. Осенью в юрте к натянутой веревке привязывали поздних ягнят. В скудную кормом пору привязывали здесь и слабых годовалых телят и ягнят. Они отрывали клочья кошмы и жевали ее. Наконец юрта окончательно продырявилась и уже вовсе не защищала ни от солнца, ни от ветра. Тогда Дэжид смилостивилась и дала Мидаг старую кошму, считая, что оказала ей большую помощь.

Наступил Цаган-сар{10} 1919 года. Поскакали люди в гости на сытых конях с подрезанными гривами.

Мать Мидаг давно уже умерла, а брат ее стал странствующим монахом и ушел на поклонение святым местам. Мидаг тосковала и говорила: «Нет у меня родных, некому пожать руку и поздравить с Новым годом».

Неожиданно у сына Мидаг, у маленького ламы Данзана, жившего в монастыре, вздулся живот. «Отчего это? — удивился он. — Ем я так мало, а живот стал вон какой большой». Живот все вздувался и вздувался. Данзан занемог и слег в постель. Наставник, лама Лувсан, и не думал за ним ухаживать: он поспешно отвез его домой к матери. Мидаг увидела, что лицо у сына белым-бело, а живот словно воздухом надут. Исхудал он так сильно, что одни кости остались. Мидаг плакала и не знала, что делать, что предпринять.

Старый Болод вдруг проникся жалостью и пригласил Ловон-ламу. Мидаг спросила Ловона, что с ее сыном. Ловон вынул из-за пазухи книгу и гадательные кости, долго гадал и пристально смотрел в книгу. Наконец вздохнул и лишь тогда сказал:

— Ох, тяжело ему!

Мидаг, Болод и Дэжид растерялись и стали наперебой упрашивать ламу:

— Узнайте! Узнайте, будет ли он жить!

Ловон ответил:

— Если даже лама и постарается, все равно не сможет узнать, умрет больной или поправится. Ведь злой дух умершего к нему пристал{11}.

Потом он вынул несколько книг и сказал:

— Велите их прочесть. Но небрежно читать нельзя, нужно это делать старательно, тогда жизнь больного еще можно спасти.

Мидаг посоветовалась с Дэжид и попросила ламу:

— Не соблаговолите ли вы сами прочесть эти книги?

Тут-то и обнаружилась лживость ламы. Если бы жива была мать Дамдина, она бы непременно узнала причину заболевания мальчика. Плутоватый же бадарчин одурачивал несознательных аратов, болтая о злых духах, чертях и тому подобном вздоре.

Но как могла об этом знать Мидаг? Она только умоляла ламу исцелить ее сына и просила его читать молитвенные книги.

За это она отдала ламе несколько овец и одну корову. Но разве могло помочь больному чтение молитв?

Когда болезнь мальчика приняла еще более тяжелый характер, Ловон снова принялся читать молитвы. Снова Мидаг отдала ему три овцы, корову с телком, а у самой остался лишь трехгодовалый жеребенок. Но болезнь сына все не проходила. Тогда Болод поехал к хутухте ламе, отдал ему последнего жеребенка Мидаг и поручил молиться за исцеление больного. Мидаг надеялась, что сын, судьба которого вручена такому важному ламе, уж теперь-то поправится. Она страдала, глядя на своего мальчика. Но прошел месяц, и больной умер.

Несчастная Мидаг! Она отдала своего сына совсем еще маленьким мальчиком в ученики гэлэну Лувсану, чтобы он научился ламским молитвам, и тем самым погубила его. Теперь ее тринадцатилетний сын умер.

Болод и Дэжид, обещавшие Долингору заботиться и помогать Мидаг, не только не сохранили жизнь ее сыну, но еще отдали в руки жадных лам тот скот, который у нее был.

Как же теперь жила Мидаг?

Она слабела от душевных мук, тяжело вздыхала, плакала и не могла дождаться своего мужа Долингора, не зная даже, вернется ли он.

8. СПЛЕТНИЦА ПРИЧИНЯЕТ ГОРЕ. БЕЗДОМНЫЕ

В ту пору в хошуне распространился слух, что служивший в армии Дорлиг, однохошунец Долингора, умер.

Одна старуха, большая любительница поболтать, не расслышав как следует, перепутала имя и принялась рассказывать, что умер Долингор. Слухи дошли и до Мидаг. «Как много страданий выпадает на долго одного человека», — говорила Мидаг. Она плакала день и ночь, лишилась сна, испытывала невыразимые душевные муки. Пятнами от слез покрылись полы ее одежды, глаза отекли и распухли, и сама она стала совсем больным человеком.

Первым ее несчастьем была смерть сына. Пережила она и второе горе — смерть любимого мужа. Мучила ее и третья беда — нищенское существование. Но человеческий организм оказался крепким, и Мидаг, вдосталь напившись из моря страданий и досыта наевшись мучений, переполнявших вселенную, все-таки кое-как существовала, выхаживая свою бедную дочку.

Мидаг продолжала ютиться возле семьи Болода, но характер Дэжид делался все хуже, все взбалмошней, и Мидаг хотелось уехать в свое родное кочевье, поселиться там вместе с сестрой, вышедшей замуж за бедняка. Но сестра ее жила далеко, и Мидаг побоялась трудностей переезда. Кроме того, уже больше десяти лет о сестре не было никаких известий. Мидаг даже не знала, жива она или нет.

Однажды ночью крыса утащила у жены Болода дорогие четки из черного сандала с большим шариком из коралла, которыми Дэжид много лет пользовалась, читая молитвы, и считала их счастливым талисманом.

Два-три дня спустя Дэжид принялась разыскивать четки, но так и не нашла. Скрыв все от Болода, она молчала дней десять, а когда приехал Ловон-лама, все ему рассказала.

Лама погадал на костях и сказал, что четки взяла женщина, родившаяся в год обезьяны. Он должен был бы сказать, что эти четки утащила крыса, родившаяся в год обезьяны. Почему же Ловон сказал, что взяла их женщина? А потому, что его гадательные кости всегда все путали.

В этом стойбище из женщин одна Мидаг родилась в год обезьяны, и Дэжид заподозрила именно ее, но прямо ничего ей не сказала. Мидаг об этом узнала стороной и затаила глубокую обиду на Болода и Дэжид.

Живущие по соседству араты узнали, что Ловон взялся вылечить больного сына Мидаг, а сам постепенно забрал весь ее скот, но обещания так и не выполнил. Все стали бранить и осуждать ламу. Ловон забеспокоился, стал вдруг очень жалостливым и вернул Мидаг корову с телком. Мидаг и этому обрадовалась.

Мидаг решила уехать и сказала об этом Болоду. Она запрягла коровенку и телушку в повозки, большую часть скарба бросила, меньшую погрузила и собралась ехать. Тогда Дэжид, обливаясь слезами, как мать, расстающаяся с ребенком, наговорила много хороших, но лживых слов, дала немного еды, и они расстались. А Болод взял себе коровенку Мидаг, взамен запряг ей четырехлетнего быка и сказал: «Поезжай!» Бык был маленький и тощий, но в упряжке шел не хуже коровы.

Мидаг со своей единственной дочерью отправилась в дальний путь на север, ведя в поводу груженые упряжки. Зелень только что пробилась, и трава в пути была плохая. Животные выбились из сил, к тому же развалились телеги, и пришлось их связывать ремнями и веревками. Долго шли они, останавливаясь на ночлег, то в степи, то в попадавшихся на пути юртах, и лишь много времени спустя добрались до родного кочевья Мидаг и принялись расспрашивать об ее старшей сестре.

У бедняков нет определенных средств существования, поэтому нет и определенного местожительства. Не суждено было Мидаг в этот раз увидеться с сестрой. Сестра была замужем и сопровождала своего кочевника-мужа. К тому же их бедняцкая семья жила охотой, поэтому они селились в местах, богатых дичью. С тех пор, как они уехали отсюда, прошло уже несколько лет. Откуда же могли знать их земляки, где теперь кочует эта семья? Надеясь встретиться с сестрой, Мидаг только измучилась, проделав такой дальний путь.

Мидаг с сестрой были погодками. Они выросли в одной юрте, вместе играли, каждой из-за бедности пришлось исколесить много мест. Они не только ничего не знали друг о друге, но не знали даже, встретятся ли когда-нибудь.

В кочевье, откуда Мидаг когда-то ушла еще девочкой, знакомых людей не осталось. Некоторые утверждали, что сестра ее уехала на запад. И Мидаг побрела со своими телегами на запад. Спустя несколько дней она оказалась в чужом хошуне.

В теплое время года трудно идти по степи, ведя в поводу бычьи упряжки. Стояла жаркая засушливая летняя пора. Истомленные путницы очень хотели остановиться и поставить свою юрту, но деревянные части их юрты сломались, да и войлочных покрышек не хватало. Хотели они ехать дальше, но уже не было сил и сломались телеги.

Кое-как они все же добрались до зажиточного стойбища, принадлежавшего некоему Доною, который получил приказ отправляться для несения пятимесячной уртонной службы на дороге, соединяющей столицу с восточными областями страны, и готовился к отъезду.

Доною было лет тридцать. Жену его недавно увел к себе лама Жамцо. Вначале он поселил ее возле своего монастыря и часто навещал, но любовь ламы скоро прошла, и тогда его возлюбленная превратилась в публичную женщину, каких немало ютилось на окраинах монастырей. Теперь Доной вынужден был снова искать себе жену, но прежде всего ему нужен был человек в хозяйстве. «Мидаг не одна, у нее дочь, но, кажется, она — женщина работящая, да еще хороша собой. — подумал Доной. — Не взять ли мне ее в жены?» Однако, не зная хороший ли у нее характер, он решил сначала поручить ей вести хозяйство. Когда Доной предложил ей поселиться у него, Мидаг с радостью согласилась.

Доной перекочевал и стал нести уртонную повинность. Вскоре они поженились. Прошел почти год. Доной сшил для Мидаг несколько дэлов и другую одежду.

Вначале Мидаг и Доной жили дружно, но чем дальше, тем грубей становился Доной. Он обзывал Мидаг то нищенкой, то попрошайкой, всячески унижал ее. Долго терпела Мидаг, наконец не вынесла дурного обращения и оскорблений, ушла от Доноя и поселилась в убогом шалаше возле уртона. К этому времени подрос принесенный телушкой приплод. Еды у Мидаг с дочкой хватало. Так, не встречаясь ни с кем, прожили они незаметно шесть-семь лет.

9. МУЖ ДЕЗЕРТИРОВАЛ ИЗ АРМИИ, А ЖЕНА ОКАЗАЛАСЬ В ТРУДНОМ ПОЛОЖЕНИИ

Лишившись хорошего батрака, Болод никак не мог разобраться в молодняке своего табуна, и хотя гололедица зимой была незначительная, а кочевье плодородное и просторное и к Болоду на зимовку даже прикочевало много аратов из чужих хошунов, он все же потерял несколько коней и пять-шесть быков и коров.

После Долингора Болод не мог найти себе хорошего работника. Особенно раздражался Болод, когда кто-нибудь жестоко обращался с конями. Но сам он только волновался, много говорил и без толку суетился. И стал жить этот богатый человек, не зная покоя, в постоянной тревоге.

Прошло два года. Вдруг на скот Болода напала чума, сильно сократившая численность его стада.

Долингор от земляка узнал, что сын его умер, а семья лишилась своего небольшого имущества. Он несколько раз просил освободить его от службы в армии, но его соглашались отпустить, только получив замену из хошуна, в котором он прежде жил. Сказали также, что написали об этом в хошун и аймак, и велели ждать.

Наступил последний осенний месяц 1919 года. У Долингора больше не было сил ждать. Он стремился избавиться от солдатчины, потому что дома бедствовали, да и в солдатах он служил давно, а жизнь солдатская была очень тяжела. Долингор решил дезертировать.

Он сговорился со своим близким другом Тундэвом, и в одну из дождливых ночей они бежали. Один нес на спине узел, где лежала летняя одежда, немного вареного мяса, чашки и кое-какая мелочь. Другой нес два седла и уздечку. Плохо одетые, они продрогли от ночной прохлады. У Долингора было тугриков десять, у Тундэва денег не было.

Они пошли сначала на юго-запад. У моста через Толу{12} украли двух стреноженных коней и быстро поскакали на юго-восток. На рассвете они достигли высокого перевала. Солнце уже взошло, но стоял туман. Всадники незаметно подъехали к какой-то юрте и остановились попить чаю. В юрте жили старик и старуха. Они стали расспрашивать приезжих, где они живут, куда и зачем едут.

— Мы из Чойри, ездили в столицу, а теперь возвращаемся обратно, — ответил Долингор. — Груз свой мы отправили вчера после полудня. Наверное, караван прошел здесь этой ночью.

Старик поверил, но когда путники уезжали и старик вышел их проводить, он увидел, что у одного из путников очень хороший конь и совсем бодрый, у второго кобылица тоже не выглядит усталой. А седла и уздечки плохие и одежда у всадников рваная. Старик подумал: «Вряд ли это порядочные люди». Но что мог сделать дряхлый старик?

Путники сели на коней и, отъехав подальше, спешились в безлюдном месте. Закурили. Радуясь, они говорили: «Вот хорошо! Сбежали благополучно! Это милость бога. Но все-таки старик смотрел на нас подозрительно; наверно, каждый встречный может нас заподозрить и, чего доброго, захочет нас задержать».

Жили они в разных хошунах. Вместе ехать дальше не было смысла. Они решили расстаться. Съели вареное мясо, обменялись сердечными словами, поговорили о своих семьях, о том, далеко ли расположены их хошуны и кочевья, а когда пришло время расставаться, то каждый стал уступать другому лучшего коня. «Ты поезжай на нем. Нет, ты поезжай», — говорили они друг другу. В конце концов Долингор, кочевье которого находилось дальше, поехал на лучшем коне.

Долингор отдал Тундэву несколько тугриков. Они пожелали друг другу счастья, роняя слезы, сели на коней и, все время оглядываясь, поехали рысью. Местность была холмистая, и вскоре они потеряли друг друга из виду.

Мужская дружба крепче, чем любовь мужа и жены. Долингор и Тундэв много лет прослужили вместе в солдатах, и им было очень трудно расстаться. Но долог, говорят, путь мужчины, и они надеялись, что встретятся снова.

10. В ТУПИКЕ

Долингор поехал на восток. Несколько дней он ехал благополучно. Встречным людям говорил, что зовут его Долодоем, что он доверенное лицо одного богатого человека, находящегося по делам в Тумету, и едет с известием домой.

Конь у Долингора был буланой масти, рослый. Уши у коня — стоячие, глаза небольшие, но зоркие, шерсть короткая, грудь широкая и выпуклая, холка высокая, грива и хвост негустые, но длинные, ноги короткие, круп мускулистый, крепкий, зубы длинные с маленькими ямками. Прекрасный конь, настоящий скакун был у Долингора. Несмотря на усталость коня, Долингор добрался до своего кочевья и вскоре приехал к Болоду. Там он узнал, что жена поверила ложным слухам о его смерти, погоревала и уехала. Сначала он испугался и встревожился, но потом решил поехать в родное кочевье Мидаг, о котором он знал понаслышке.

Болод и Дэжид еще прежде слыхали, что Долингор жив и здоров. Они обрадовались его возвращению и с интересом расспрашивали, как ему удалось освободиться от солдатчины.

Они хотели теперь поселить его как своего человека у себя в юрте и снова поручить ему хозяйство и скот. Но Долингор сказал, что отправится на поиски жены.

Отдохнув у Болода дней двадцать, Долингор поехал на север. «Конь сильно утомлен. Отправившись на нем в далекий путь, можно и пешим оказаться», — подумал Долингор, оставил коня Болоду, а взамен взял у Болода другого, более упитанного, но старого.

Стояли зимние холода. Навстречу дул холодный, морозный ветер. При быстрой езде конь потел, а потом мерз. Жалея его, Долингор ехал медленно. Приехав в кочевье Мидаг, он, как и сама Мидаг, попал в тупик. И в самом деле, это кочевье следовало бы назвать тупиком. Сначала Мидаг приехала повидаться со своей старшей сестрой, а теперь Долингор хотел встретить Мидаг, но все было напрасно. Долингор не мог знать, что Мидаг уже уехала отсюда с Доноем и теперь живет далеко на уртонной станции. Он пытался разузнать о ней подробности, но никто ничего не знал.

Отчаявшись, Долингор подумал: «Осталось только вернуться к Болоду и жить у него», и пустился в обратный путь.

Болод и Дэжид очень обрадовались его возвращению. Но оказалось, что в хошунном управлении всеми делами заправлял теперь чиновник На. Он был очень злопамятен и, узнав о возвращении Долингора, задумал ему отомстить за «серебро». Он прислал из управления двух стражников с приказом схватить и привезти Долингора.

Однажды, дней через десять после возвращения Долингора, вечером явились стражники, схватили его и увезли с собой.

11. СРЕДИ МРАКА И ПУРГИ

Перед ямынем{13} Долингора заставили встать на колени. Помощник чиновника На раскричался:

— Служить в армии, охраняющей власть богдо-хана, большая честь. Ты служил в солдатах. Почему ты вернулся? Словчил, наверное. Есть ли у тебя справка с печатью о демобилизации? Покажи! Если ты дезертировал, будем допрашивать, судить и отправим куда следует!

Долингор дезертировал, какая же у него могла быть справка?

Он испугался и, растерявшись, рассказал всю правду, но чиновник На знал старые приемы устрашения и, добиваясь, чтобы Долингор побольше на себя наговорил, применял поочередно банзы и шахаи. Он выпытывал, что украл при побеге Долингор, а на самом деле допрашивал только для того, чтобы отомстить.

Стало смеркаться. Чиновник сказал: «Завтра опять будем допрашивать», и приказал отвести Долингора в тюрьму, надев на него цепь и наручники. Долингора увели из хошунного управления по распоряжению чиновника и поместили в юрту, где стерегли преступников. Хотели надеть кандалы, но не нашлось подходящих гвоздей. Стражники подумали: «Завтра его будут снова судить, к чему нам канителиться», — и пошли к чиновнику На спросить, как им быть.

Чиновник разрешил не надевать кандалы, но велел получше его караулить.

Долингора стерегли двое: один, по имени Ядам, молодой и проворный человек, а второй — старик Борохой. Ночью повалил снег, задул сильный ветер, пурга слепила глаза.

Долингор сидел и думал: «Не вырваться мне из рук злого На, но я все-таки попытаюсь убежать! Или убегу, или погибну».

Он стал дожидаться удобного случая. Вскоре стороживший его Ядам вышел за топливом. Тогда Долингор оттолкнул старика от двери и выбежал. Напрасно кричал и суетился старик, никто его не слышал. Немного погодя вернулся Ядам. Оба перепугались и растерялись. Сразу доложили о случившемся чиновнику На. Тот даже подскочил от испуга, обозлился на караульщиков, позвал нескольких стражников и строго-настрого приказал изловить Долингора. Но как же ночью в сильную пургу можно найти одного человека? Посланные на розыски люди напрасно плутали во мраке.

Долингор шагал на запад. Ему нездоровилось. По счастью, на пути ему попалась стреноженная лошадь, покрытая куском кошмы, прикрепленным уздой и недоуздком. Взнуздав коня, Долингор собрался сесть на него, но заметил поблизости еще двух связанных лошадей. Он подошел к ним и тут столкнулся с человеком, державшим в руках седло.

— Ты кто такой? — спросил человек. Долингор назвался именем одного из стражников и в свою очередь спросил:

— А вы кто? — но в этот момент он узнал старика караульщика. Тогда он сказал: — Идите скорее назад, Долингора только что поймали. Он, оказывается, спрятался под старым войлоком сложенной юрты. Нужно вернуть людей, отправившихся на поиски Долингора. Я тут поезжу кругом, покричу им. Но только у меня конь не оседлан, дайте-ка мне ваше седло.

Старик поверил, отдал седло и пошел обратно.

Долингор выбрал лучшего коня, оседлал его, второго взял про запас и поскакал в темноту, в снежную метель, на запад.

Старик, возвращаясь, сбился с пути, заблудился и насилу добрался до места. «Где же Долингор?» — подумал он. Но не было ни Долингора, ни караульщиков. Старый Борохой отправился разыскивать беглеца, а сам отдал ему свое седло и вернулся назад. Было над чем посмеяться!

Тут только понял старик, что его обманули.

На следующий день поздно вечером пурга утихла. Из караульщиков в юрте был один только старик Борохой. Только на третий день вернулись стражники, разыскивавшие Долингора. Его искали и разосланные по уртонам хошуна стражники с подорожными, но так и не нашли. Караульщиков старого и молодого допрашивали жестоко.

— Оба вы якшались с Долингором и помогли ему бежать, — заявили им.

От ран, нанесенных при допросе, старик занемог и еле выжил.

12. ДОЛИНГОР С МЕШКОМ НА СПИНЕ ЕДЕТ НА ЗАПАД

Долингор ехал все дальше и дальше навстречу пурге. Так ехал он дня два или три и забрался так далеко, что миновал не только свой хошун, но и аймак. Он заезжал и некоторые стойбища поесть и переночевать, и никто его не задержал. Себя он называл Долодоем. Иногда говорил, что живет в соседнем хошуне и едет долги собирать с должников, а иногда — что едет повидаться с родными. Так прошло несколько дней.

Долингор очень устал и чувствовал себя совсем больным. Ему необходимо было отдохнуть. Вскоре он подъехал к юрте каких-то зажиточных людей. Дома были старуха и жена хозяина. Долингор рассказал им о себе и попросил разрешения побыть у них, пока не поправится.

Оказалось, что хозяин юрты уехал по делам и должен был вернуться дней через десять. Старуха — сестра хозяина — разрешила Долингору ненадолго остаться. Она поила его лекарствами, и через несколько дней ему стало лучше.

Через две недели вернулся хозяин юрты — Хояг. Хояг был дворянин и имел несколько человек крепостных. Особых знаний у него не было, а кичливости хоть отбавляй.

Войдя в юрту, Хояг недоброжелательно поглядел на Долингора и спросил:

— Вы кто такой? По какому делу едете?

— Я бедняк, — ответил Долингор, — брожу по людям. У вас, уважаемый хозяин, я пробыл несколько дней, желая поправить свое здоровье. — Больше он ничего не сказал.

Потом Хояг из рассказов своих домашних узнал все, что касалось Долингора. «Разве мне, чиновнику, известному своей сознательностью, степенному человеку, пристойно держать в своей юрте дезертира? — думал Хояг. — Надо бы его сразу схватить и доставить куда следует. Но все это слишком хлопотно».

Хояг решил прогнать Долингора и сказал:

— Дезертир Долингор, тебя полагалось бы арестовать и доставить властям, но я буду милостив. Сейчас же убирайся отсюда, из нашего хошуна.

И несчастному бедняку Долингору пришлось уйти. Раньше он ехал на коне и вел в поводу другого. Теперь же коней его отнял Хояг, и пришлось ему идти пешком. У жены Хояга Долингор выпросил немного мяса и масла, уложил все это в старый мешок, взвалил его себе на спину, взял в руку плеть с треснувшей бамбуковой ручкой и зашагал на юго-запад.

Говорят, что мужчине многое дано испытать, но все же редко кому на долю выпадало одно за другим столько несчастий. Кто родился бедняком, того на каждого шагу ждет страдание. И честный человек, столкнувшись с безысходной нуждой, вынужден бывает красть. Если скажут, что Долингор украл коней, и назовут его вором, этому можно поверить и можно пожалеть его. А вот никак нельзя поверить тому, что Хояг, который отобрал у Долингора коней, честный человек. Он достоин только осуждения и ненависти.

Юрта Хояга стояла на юго-западной границе хошуна, и, желая поскорее выпроводить из своего кочевья Долингора, Хояг велел ему идти на юго-запад. Местность там была пустынная и безлюдная. Долингор ушел уже довольно далеко на юго-запад, прежде чем понял, что попал в пустыню, и свернул на северо-запад. Шел он долго. Наступила ночь. Усталый Долингор стал подыскивать какое-нибудь укрытое от ветра место и улегся возле кустиков бурьяна.

На чистом безоблачном небе взошла луна, замерцали яркие звезды. Не слышно было ни звука, ни шороха. Это была настоящая глухая степь, но Долингору она казалась просторной юртой.

Долингор лежал и печально раздумывал о своих делах. Скоро мысли оборвались, в голове затуманилось, и он уснул. Очнувшись от сна, Долингор увидел, что созвездие Большой Медведицы уже стоит в зените. Приближался рассвет.

Вдруг подул ветер, все более крепчавший, пошел снег, поднялась пурга. Послышался крик филина, завыли волки. Долингор продрог, спать уже ему не хотелось. Дожидаясь рассвета и восхода солнца, он то садился, то ложился. Но вот рассвело, и на ясном небе появилось золотое солнце.

Долингор огляделся. На юге тянулись высокие черные горы. Узкие проходы у подножия гор отчетливо выделялись в свете утра. Горизонт на севере был заслонен грядой холмов. Справа и слева темнели уходящие вдаль речные протоки. Там росли полынь и чий. На равнине — редкие кусты бурьяна, травы совсем нет. Это была вытоптанная скотом голая степь, вокруг не видно было ни людей, ни животных. Долингор двинулся на северо-запад, перешел несколько небольших холмов и когда подошел к сухому руслу реки, пролегавшему по неровному южному склону горы, уже наступил полдень.

Утомленный, он присел отдохнуть и поесть. Вдруг где-то совсем близко раздался выстрел. Долингор вздрогнул от неожиданности и вскочил, ничего не понимая. Но оглядевшись, он никого не увидел.

В это время слева появился пеший человек с ружьем в руках. Заметив Долингора, он остановился. Человек походил на охотника. На нем была надета белая овчинная шуба, ружье его было как будто русское.

Долингор спросил его:

— Кто вы такой? — и добавил: — Меня не бойтесь. У меня оружия нет, — и в подтверждение помахал руками.

Держа перед собой ружье и внимательно вглядываясь, охотник подошел к Долингору. И тут оказалось, что это Бату, с которым Долингор служил вместе в солдатах. Долингор вскрикнул и кинулся к Бату. Охотник тоже узнал Долингора. От радости они не находили слов и только ахали да вздыхали.

«Долог путь мужчины, и многое ждет его впереди», — говорит пословица. Так оно и вышло. Кто мог думать, что Долингор, скитаясь по безлюдной степи, встретится со своим приятелем? Ни разу за все это время Долингор не радовался так, как сейчас. Долингор рассказал, что с ним случилось с тех пор, как он ушел из армии, а Бату слушал его рассказ, огорчался и вздыхал.

— Так уж устроен мир, что лучше родиться животным, чем бедным человеком, — сказал наконец Бату. Зубы его сжимались, по щекам текли слезы.

Долингор спросил Бату, как он вернулся домой. Тот ответил:

— Спасибо доброму учителю, это с его помощью я демобилизовался из армии. Мой учитель — мэйрэн нашего хошуна. В прошлом году, приехав по делам службы в столицу, он выхлопотал мне увольнение из армии. Теперь я живу со своими стариками родителями. У нас несколько голов скота. Юрта моя не так уж далеко отсюда. Сегодня я поехал поохотиться. Проезжая, я увидел волка, стреножил своего коня, а сам выстрелил вот из-за этого бугра. Но в волка не попал. Знаешь что, поедем со мной! Будешь жить вместе с нами.

Долингор с радостью согласился. Когда настало время отправляться, Долингор вынул все съестное, что было в его мешке, разложил на земле и шутя сказал:

— Входи в мою уютную юрту, Бату, и угощайся!

Потом они сели вдвоем на одного коня и потихоньку поехали на север. Когда уже садилось солнце, они приехали к юрте, где их встретили отец и мать Бату. Долингор поселился у них, как у родных. Он побратался с Бату, стал названым сыном его стариков родителей и много лет прожил с ними вместе.

13. ОТВЕРГНУТАЯ ДЕВУШКА

Наступил 1923 год. Дочери Мидаг, Цэрэн, исполнилось восемнадцать лет. Девушка была умная, красивая, немного разбиралась она и в грамоте.

И вот неожиданно в Цэрэн влюбился князь, исполнявший прежде обязанности туслагчи, а теперь самовольно захвативший власть и прибиравший к рукам имущество народа.

Несмотря на то, что власть хана в стране была теперь ограничена, всех угнетателей сломить еще не успели, и чиновник-князь продолжал управлять народом.

Цэрэн была дочерью бедных родителей, но князю приглянулась красивая девушка. Он полюбил ее за звонкий, чистый голос, проворство, ловкость, за белое, ясное лицо, за остроумие, за ярко-красные губы, за белые зубы, за быстрые черные глаза. Князь хотел бы сам на ней жениться, но был уже стар да и боялся своей жены. Поэтому он решил взять ее в жены своему сыну. Он несколько раз просил и даже требовал, чтобы Мидаг отдала ему дочь. Узнав о намерении князя, Цэрэн громко зарыдала и наотрез отказалась.

Тогда и Мидаг заявила князю, что не отдаст дочери. Старухи, жившие по соседству, упрекали и осуждали Мидаг за то, что она не хочет отдать свою дочь в такую хорошую семью.

Обманщики-ламы, охотники до чужого добра, смотрели в свои гадательные книги и говорили:

— Самое лучшее для Мидаг — отдать свою дочь за княжеского сына.

Почтенный князь хотел сначала силой увезти дочку Мидаг, но потом понял, что это будет слишком хлопотно. Тогда он стал распускать слухи о том, что недавно из столицы русские увезли к себе десять девушек, выбрав самых красивых[4]. «Только что за девушками опять выехало несколько русских. Они скоро приедут сюда. Но эти русские замужних женщин не берут. Монгольские девушки, которых они захватят, станут женами простых русских. Там нет ни бога, ни религии. Достоверно известно, что иногда русские их убивают и едят», — говорил он.

Среди темного, еще не знакомого с новой жизнью народа слух этот распространился быстро. Он с невероятной скоростью облетел весь хошун, а потом и до самых отдаленных аймаков дошел. Люди испугались и стали выдавать своих еще совсем юных дочерей замуж без разбора — за старых, больных, покрытых язвами, мучимых различными недугами мужчин, совершая по глупости непоправимую ошибку. Мидаг тоже растерялась и решила отдать свою дочь за сына князя. Вскоре она получила свадебный подарок или выкуп за дочку — около двадцати голов скота и двадцать — тридцать ланов серебра. Назначили день свадьбы. Опасаясь, что русские приедут за девушками, поспешили и не стали совершать старинного свадебного обряда.

Цэрэн взяли от родимой матери. Ее связали, завязали глаза и отдали в руки чужих людей, и она стала невесткой жестокого чиновника-князя. Многим людям пришлось помогать водворять Цэрэн в юрту жениха. Там заплели ее черные волосы в две косы, стиснули их зажимами, надели женскую шапочку. Велели закрыть платком лицо, зажмурить глаза и низко в пояс кланяться отцу-свекру, матери-свекрови, старшим дядьям и теткам и многочисленной родне мужа. При каждом ее поклоне произносились добрые пожелания: «Будь безмятежно счастлива, как бог. Будь богата, как Намсарай{14}. Будь долговечна и добродетельна!» Все эти пожелания звучали для Цэрэн хуже, чем волчьи завывания. Лишившись свободы и оказавшись в руках тиранов, Цэрэн чувствовала себя хуже лисицы, попавшей в капкан.

В тот день почтенный князь вместе со своими братьями и родственниками радовался, пируя на веселой свадьбе.

В отдельной юрте приготовили постель. Поздно ночью, против ее воли, с помощью посторонних, Цэрэн толкнули в объятия княжеского сына — Буяна.

«Ох, родимые! Лучше бы я живой черту досталась! Лучше бы в объятия мангаса попалась!» — отбиваясь, кричала Цэрэн. Но все было напрасно, она должна была подчиниться чужой воле.

Мужа своего Цэрэн ненавидела и презирала. Но что она могла поделать?

С этого дня Цэрэн только и знала, что тряпку для чистки котла и щипцы для углей. Она выполняла самую грязную работу, но ни разу не могла угодить свекру и свекрови. Что бы она ни делала, ее ругали, на нее постоянно кричали, а временами даже били. Ей сделали женскую прическу, придав волосам форму крыльев, на плечи нашили горбы{15}.

Так и жила она, перенося тысячи мучений, изнемогая от усталости. Вставала рано, варила чай, собирала топливо, готовила пищу, вила веревки, шила одежду, носила воду. Если кочевали, вела в поводу караван телег. На новом стойбище ставила юрты. В юрте же она обычно сидела у двери. Доила коров и овец, стригла с животных шерсть. Иногда пасла овец, пригоняла домой коров. Летом пасла еще телят и ягнят. Зимой ухаживала за подраставшим молодняком. Готовила молочные продукты. И не было человека, который бы вставал раньше Цэрэн и ложился спать позже ее.

Однажды Цэрэн встретилась с проезжавшей по уртону незнакомой женщиной, одного с нею возраста. До Цэрэн доходили слухи о том, что теперь мужчины и женщины в Монголии свободны, но она не понимала, что это значит, а спросить было не у кого. Она поговорила с этой женщиной и узнала, что в Монголии женщины получили свободу и стали такими же равноправными, как и мужчины. Узнала, что нужно учиться грамоте и наукам. И Цэрэн стало так радостно, как будто в душе ее взошло солнце. Узнав о страданиях и затруднениях Цэрэн, сверстница ее, ехавшая по делам службы, дала ей несколько важных и ценных советов:

— Ненавистные тираны порабощали и угнетали наших женщин, как скотину. Теперь утвердилась власть народа, и женщины получили равные с мужчинами права. Нужно пользоваться своими правами и бороться с угнетателями. Что касается замужества, то в этом деле принуждений быть не может. Теперь женятся и выходят замуж только по своему желанию. Ты молодая, да к тому же еще беднячка. Тебе нужно учиться. Если поедешь в Улан-Батор, там найдется чему поучиться. Когда начнешь учиться, то сразу же поймешь, какие у тебя права. А то, что ты сделалась рабой других, совершенно неправильно. Проклятые нойоны и ламы угнетали и эксплуатировали не одну тебя, а весь монгольский народ. Теперь власть их уничтожает, — объяснила женщина.

Несмотря на решение народной власти о равноправии женщин, в кочевьях в это время некому было заботиться о них и защищать их права; фактически у власти все еще оставались феодалы. Активность среди низшего класса была невелика, и в кочевьях женщины не могли еще стать равноправными. Только в Улан-Баторе положение их изменилось к лучшему. Женщин, приехавших из кочевий, там выдвигали, помогали им расти.

Цэрэн сразу решила ехать в Улан-Батор. Она очень разволновалась, ей хотелось еще о многом расспросить свою новую знакомую, но она не сумела продолжить этот разговор, а тем временем ямщик, сопровождавший приезжую, уже двинулся дальше, и та, поспешно вскочив на коня, поехала за ним. Цэрэн смотрела ей вслед, и хотя они только сейчас познакомились, женщина казалась ей давним сердечным другом. «Наступит ли время, когда я буду таким же, как она, полноправным человеком и тоже буду ездить по делам?» — подумала Цэрэн, и на глазах ее навернулись слезы.

Свекор-отец, свекровь-мать и так называемый муж — люди жестокие, как волчьи клыки, оскорбляли ее, и душа Цэрэн переполнялась гневом, но она сдерживала себя и молчала. Как говорит пословица, — беднячка не знает, что сказать, а невестка и вовсе не имеет права говорить.

Но однажды она рассорилась со свекровью, обозвала мужа ослом и убежала к Мидаг. Рассказав матери о всех своих мучениях, Цэрэн умоляла вырвать ее из рук ненавистного свекра и его сына. Но тут явился, скрипя от злости зубами, бездельник Буян. Он изругал, как только мог, матушку Мидаг, набросился на жену, поколотил ее, а потом насильно увез рыдающую Цэрэн к себе.

Цэрэн снова бежала к Мидаг, но в пути ее поймали. На этот раз ее били щипцами для углей и даже кнутом, которым погоняют быков. Мидаг страдала, зная о мучениях дочери, но не могла ее защитить.

Однажды Цэрэн по секрету сообщила матери, что решила бежать в Улан-Батор. В ту же ночь положила Цэрэн на белого иноходца украшенное серебром седло почтенного князя и, пока мужа не было дома, а свекор и свекровь спали, подпоясалась, положила себе за пазуху кое-какую мелочь, взяла платок и кусочек шелка, вскочила на коня и поскакала.

Страшно и тяжело одинокой женщине ехать в темную ночь в далекий путь, но Цэрэн неслась сломя голову, неслась, как мышь, вырвавшаяся из кошачьей пасти. К утру она была уже далеко. Заезжая в попадавшиеся на пути юрты, знакомясь с попутчиками, она добралась до Улан-Батора. Здесь она встретилась с теми, кого еще не знала, увидела то, чего еще не видела. Перестала носить женскую прическу, перешила платье и на несколько дней, чтобы отдохнуть, поселилась в юрте у местных жителей.

До 1925 года Цэрэн жила при школе и училась. Теперь она считалась грамотной и вполне подготовленной политически. Если нужно, рука ее готова была писать, а уста — говорить.

Как раз в это время приехала ее мать, увидела, как она хорошо живет, и очень обрадовалась. Кто же в тот давно минувший год думал, что отвергнутая всеми Цэрэн, которая плакала в прокопченной бедняцкой юрте на стойбище богатого семейства, станет полноправной и образованной женщиной, активным деятелем в независимом государстве и поведет за собой других женщин?

14. НЕОПИСУЕМАЯ РАДОСТЬ

В тот же год осенью Цэрэн пришлось по служебным делам ехать в худон. Поехала она с радостью. Семь или восемь дней ехала по уртонам на запад, пока наконец не добралась до хошунного управления. Там она провела ревсомольское{16} собрание аратов и инструктивное совещание и вдруг неожиданно встретилась со своим отцом Долингором.

Долингор и Цэрэн не узнали друг друга. Цэрэн думала, что ее отец давно уже умер в столице. А Долингор когда-то искал свою жену и маленькую дочку в восточном аймаке и не нашел. Он никак не мог предположить, что увидит когда-нибудь дочь. Отец с дочерью встретились, но друг друга не узнали.

В этот день Цэрэн уже собиралась возвращаться обратно, но по каким-то причинам задержалась. Жила она в отдельной юрте. Истопник, обслуживающий ее юрту, заболел, и понадобилось кого-нибудь прислать взамен. Тут как раз подвернулся старый Долингор.

Старик Долингор варил для Цэрэн обед и чай и рассказывал обо всем, о чем стоило и не стоило говорить. Так он рассказал и о своей жизни.

— Да, много горя видела моя старая головушка! — закончил он свой рассказ.

Цэрэн вспомнила жизнь своего отца. Некоторые слова старика полностью совпадали с тем, о чем когда-то рассказывала мать. Они оживленно расспрашивали друг друга. Цэрэн выяснила, в каком хошуне и кочевье жил прежде старик, и первая узнала отца. Отец же, узнав ее, воскликнул: «Дочка моя!» и бросился к ней на шею. Увидев, как старик бедняк в овчинной шубе обнимает и горячо целует молодую девушку, приехавшую из центра в командировку, люди заговорили:

— Спятил дед от старости. Одурел старик и дурачеством своим только смущает должностное лицо…

Эта встреча была истинной радостью для Долингора, который за все пятьдесят лет своей жизни видел одно только горе.

Когда Долингор узнал, что Мидаг жива и здорова, то с нетерпением стал думать о встрече с женой, но не знал, как к ней добраться.

«Видно, придется идти пешком», — думал он. Но Цэрэн решила поехать вместе с ним. Ехать предстояло на следующее утро. Долингор пошел к себе домой.

Названый отец Долингора давно уже умер. Долингор подробно обо всем рассказал Бату и его старушке-матери. Они тоже обрадовались. Сварили жирное мясо, втроем поели, напились хорошего чая и совершили прощальный обряд, пожелав друг другу счастливой встречи в будущем.

Долингор вернулся в управление и лег спать, но никак не мог заснуть, все ворочался с боку на бок, и ночь казалась ему очень длинной. От радости он то смеялся, то вздыхал и плакал. Дочка была молода и спала не просыпаясь. Долингору вспомнилось многое, о многом хотелось спросить, и он с нетерпением ждал, когда наконец наступит утро. И показалась ему эта счастливая ночь куда длиннее, чем все пятьдесят лет тяжелой жизни.

Перевод Т. Бурдуковой.

ДАШЗЭВЭГИЙН СЭНГЭ

Дашзэвэгийн Сэнгэ (1916—1959) — поэт, прозаик, очеркист, переводчик, видный общественный деятель. Родился в Хушат сомоне Селенгинского аймака в семье скотовода. В четырнадцать лет поступил работать аймачным писарем (1930), в 1936 году окончил педагогический техникум в Улан-Баторе. Работал в Министерстве просвещения МНР, служил на пограничной заставе.

Первые стихи, рассказы и песни Д. Сэнгэ написал в 1932 году. Приехал в СССР в 1943 году в качестве корреспондента газеты «Унэн». Окончил Литературный институт имени Горького в Москве (1950). Широкую известность приобрела патриотическая повесть «Аюуш» (1947, русский перевод 1951), удостоенная Государственной премии МНР за 1948 год. В повести воспроизведены эпизоды борьбы МНРА с японскими захватчиками в августе 1945 года, действующими лицами в ней стали подлинные лица — Герой МНР (посмертно) разведчик Лувсанцэрэнгийн Аюуш, Герой МНР пулеметчик Сэнгийн Дампил и Герой МНР минометчик Дашийн Данзанванчиг.

Д. Сэнгэ — автор либретто оперы «Унэн» («Правда», 1954), поэмы «Праздничная ночь» (русский перевод 1961), очерков и стихов о борьбе трудящихся МНР за построение социализма. Он руководил партийной организацией Жаргалантуйского госхоза, возглавлял СП МНР, был депутатом Великого Народного Хурала МНР, кандидатом в члены ЦК МНРП (с 1956 года).

В Советском Союзе на русском языке вышли поэтические сборники Д. Сэнгэ — «У костра» (1951) и «Голубь» (1961).

АЮУШ

I

— Я исправил, как вы советовали, но ничего путного не выходит. Да теперь у меня и времени на это нет, — посетовал Дашдондог.

— Однако получилось совсем неплохое стихотворение, — возразила ему Бурма. — Если пишешь о том, что знаешь, скорее и успеха добьешься…

Бурма пошла на кухню готовить чай. Оставшись один, Дашдондог оглядел чисто прибранную, уютную комнату девушки. На письменном столе стояла лампа «сова» на подставке из серого камня. Выпятив горбатый белый клюв и вытаращив желто-зеленые глаза, она, казалось, все это время внимательно прислушивалась к разговору, будто старалась понять, о чем говорят люди. «А что, неплохой ночник», — подумал гость Бурмы.

Рядом с лампой лежала стопка тонких ученических тетрадей. И Дашдондог живо представил себе нынешних школьников, этих мальчишек и девчонок, у которых прекрасное будущее. Через несколько лет им предстоит выбрать свою дорогу в жизни, поступить, скажем, в университет… Они получат образование, станут управлять страной… Черные глаза Дашдондога вспыхнули огоньками радости.

На стене в золоченой рамке висел портрет маршала Чойбалсана. «Вот человек, воплотивший в себе безграничную любовь монгольского народа к своей Родине, его стремление к свободной счастливой жизни. Он стремится осуществить для людей все то, чего не смогли сделать наши предки…»

Дашдондог, молодой связист, не в первый раз отмечал высокий лоб маршала, его широкие плечи, ясный взгляд. Он поднялся со стула, поправил гимнастерку и подошел к портрету. Еще раз внимательно вглядевшись в него, он мысленно спросил: «Скажите мне, как жить, что делать после войны? Направьте меня, члена партии, в институт связи… Быть может, там мое место в мирное время?»

Слышно было, как в кухне хлопочет Бурма. Дашдондог вернулся на свое место.

Пол в комнате недавно был выкрашен желтой краской, окно, стены, потолок были чистыми, нигде ни пылинки. На специальной подставке у окна тянулись к солнцу полураскрытыми бутонами цветы, словно вместе с Бурмой радовались счастливой жизни.

Внимание Дашдондога привлекла вышивка на стене под портретом Чойбалсана. Белым шелком по черному полю вышита фигурка симпатичного мальчугана. Он тянет руки к машущему крыльями лебеденку, что изо всех сил пытается взлететь.

«Должно быть, это сама Бурма вышивала, — подумал Дашдондог. — Видно, мечтает, выйдя замуж за Аюуша, родить такого сыночка. И в самом деле хорош! Так, кажется, и расцеловал бы! Постой, постой, да он и впрямь похож на Аюуша. В детстве наш Аюуш таким, видно, и был…»

В комнату вошла Бурма, прервав размышления Дашдондога.

— Вы уж извините меня. За расспросами совсем забыла вас угостить, — сказала она, расставляя на столе перед гостем всевозможные молочные яства, тарелки с закусками, вино.

Дашдондог достал было папиросы, но тут же спрятал их: неудобно показалось дымить в комнате девушки, где воздух так чист и свеж.

Бурма подала Дашдондогу сделанную из корня дерева и окаймленную серебряным узором пиалу с чаем, щедро забеленным молоком, — сливки, а не чай! Затем налила себе и устроилась на стуле напротив гостя.

— Вы ведь расскажете мне о новостях с фронта? — спросила она Дашдондога.

— Непременно расскажу. Хотя новостей так много, что не знаю, с чего и начать…

— А вы по порядку, с самого начала.

— Ну что ж, попробую, — согласился Дашдондог. — В то утро, как и полагается связисту, я включил приемник, чтобы прослушать утреннюю сводку новостей. И вот на фоне бодрой мелодии слышу знакомый голос женщины-диктора: «Внимание! Внимание! Говорит Улан-Батор. Слушайте нас на волнах… Сегодня четверг, десятое августа тысяча девятьсот сорок пятого года. В Улан-Баторе семь часов утра…»

— Вы прекрасно рассказываете, — заметила Бурма.

— Что вы, мне просто вдруг вспомнился чей-то очерк о начале войны, напечатанный в нашей полевой газете. Вот я по памяти его и пересказываю, — признался Дашдондог.

— Ну и что же было дальше?

— А дальше мы услышали заявление нашего правительства об объявлении войны Японии. Был получен приказ верховного главнокомандующего. Потом стало известно, что по радио выступит маршал Чойбалсан, и вскоре перед репродуктором собралась вся часть.

Помню, в тот день было солнечно, на небе ни облачка. Задолго до начала выступления маршала мы как-то притихли, переговаривались между собой негромко, почти шепотом. А когда вновь заработал громкоговоритель, наступила такая глубокая тишина, будто не многие сотни бойцов сидели и стояли перед ним, а была тут безлюдная пустыня. Был слышен стрекот кузнечиков, тиканье часов на руке сидевшего рядом со мной полковника.

Чойбалсан говорил звучным голосом, четко произносил каждое слово. Его выступление внушало нам уверенность. Многие торопливо записывали его слова в записные книжки.

«Бойцы, старшины, офицеры, генералы нашей Народной революционной армии, я призываю вас храбро сражаться за весь монгольский народ, за наше правое дело, за нашу свободную Родину. Я призываю вас быть славными сыновьями нашей независимой, свободной страны». Это слова из его речи, и я хорошо их запомнил.

Когда маршал кончил говорить, я приглядывался к товарищам, с которыми за годы службы по-настоящему сроднился. Многие из них как будто преобразились: самый легкомысленный шутник и балагур стал вдруг чрезвычайно серьезным и подтянутым, а самый медлительный и флегматичный — расторопным и энергичным…

Потом прошли у нас партийное и ревсомольское собрания, а на общем построении замполит части изложил стоящие перед нами задачи. После него один за другим на трибуну выходили наш Аюуш и еще несколько бойцов. Слова их клятвы сражаться до победы брали за живое, поднимали дух солдат.

Ты, Бурма, не удивляйся тому, что я упомянул про трибуну, — продолжал он, незаметно переходя на «ты». — Военные — люди особые: даже на марше в пустыне стараются устроить все по-людски. Подогнали два грузовика вплотную один к другому, вот и получилась трибуна.

— Ну, а дальше?

— Двинулись мы освобождать монастырь Цаган Обо. На дневных и ночных привалах бойцы чистили оружие, приводили в порядок снаряжение. В эти дни рассматривались десятки и сотни заявлений в ревсомол и в партию. Трудно передать, каким приподнятым было у нас настроение. Да ты и сама все отлично понимаешь, Бурма… Без особых потерь в установленные сроки мы освободили монастырь Цаган Обо, города Завсар, Жинбэ. Знаешь, поначалу новобранцев страшит сама мысль о тяжелых переходах по колено в песке или грязи, невозможность спокойно поесть и, скажем, поспать хотя бы два часа в сутки. Однако столкнувшись лицом к лицу с трудностями и лишениями, человек преображается: забывает об усталости, презирает даже смерть, одолевает любые препятствия… Сейчас наши части продолжают продвигаться вперед. А меня откомандировали сюда со срочным заданием.

— И когда назад?

— Сегодня, в девятнадцать ноль-ноль.

— А как там Аюуш?

— У Аюуша все нормально. Наказывал передать тебе вот это письмо и обязательно привезти ответ, — отдавая конверт, сказал Дашдондог и широко улыбнулся, счастливый тем, что может доставить девушке такую радость.

Прочитав несколько слов на конверте, Бурма быстро распечатала письмо и углубилась в чтение, а солдат внимательно следил за лицом двадцатилетней девушки, пытаясь по его выражению угадать, о чем пишет ей друг. И действительно, ни глаза, ни лицо Бурмы не в состоянии были скрыть ни слова из письма любимого. Она живо представляла сейчас Аюуша, шагающего по далеким дорогам войны, видела его широкие, могучие плечи, суровый взгляд, слышала биение его сердца. И еще она представляла себе уже совсем близкую, радостную послевоенную жизнь, в которой они с Аюушем обязательно встретятся и поженятся.

Вот ласковое лицо Бурмы вспыхнуло, рука с перстнем задрожала — не иначе как девушка прочла сокровенные, тревожащие душу строки, смысл которых прячут подальше от стороннего глаза. Она украдкой взглянула на Дашдондога. Взгляды их встретились и, смутившись еще больше, чем Бурма, друг Аюуша покраснел, уставился глазами в пол, а затем, не найдя ничего лучшего, взял со стола пиалу с чаем и судорожно сделал несколько глотков.

Бурма встала, едва слышно всхлипнула и произнесла:

— Дашдондог, пожалуйста, подождите меня немного.

Она почти бегом скрылась в спальне.

«Чем это Аюуш так ее взволновал? Не так уж он сейчас бедствует. А скоро мы разобьем врага и вернемся… Может, что-нибудь об их личных отношениях написал? Верно, Аюуш говорил о своей любви к Бурме, о том, что давно просил ее выйти за него замуж, а она — ни да, ни нет. Видно, сердце ее молчит, но из вежливости относится она к Аюушу вроде бы неплохо. Что ж, Аюуш в сердцах и написал ей что-то обидное?»

Прошло две, три, пять минут. За дверью было тихо. От нечего делать Дашдондог смотрел в окно. Там ярко светило осеннее солнце гобийской пустыни. Невдалеке виднелась солдатская казарма — в стенах ее еще недавно царило деловитое оживление, а теперь вряд ли здесь встретишь кого-нибудь из друзей-однополчан: все они сражаются на полях войны, защищая отчизну от посягательств чужеземных захватчиков, люто ненавидящих счастливую жизнь монгольского народа и позарившихся на ее несметные богатства…

Дверь отворилась, и в комнату медленно вошла Бурма с изменившимся лицом и рассыпавшейся прической. В ее влажных глазах Дашдондог прочел: «Друг моего Аюуша, любовь и душевные переживания никого из нас не минуют. Это — закон бытия. Да, я люблю его. Знай это и не смейся надо мною. Не забывай, что я женщина, и прости мне минутную слабость!»

И взгляд его ответил: «Полно, Бурма, над чем же тут смеяться. Слезы на твоих глазах — это самое святое…»

Они немного поговорили, и Бурма успокоилась. Она села за письменный стол, на котором стопками лежало много книг, и принялась писать ответ. Теперь она была сосредоточенна и задумчива.

— Это письмо, — сказала Бурма, закончив писать, — передайте, пожалуйста, Аюушу. Пусть прочтет его в самую трудную минуту. Но не раньше! Ну, а если такого момента не будет, пусть распечатает конверт после войны. — Вместе с письмом она протянула Дашдондогу небольшой белый ящичек с подарками для них с Аюушем.

— Счастливо оставаться, Бурма! Скоро мы вернемся, — произнес Дашдондог, поднимаясь со стула. Бурма на прощание наполнила рюмки вином и сказала:

— Выпьем за то, чтобы вы оба победой над врагом прославили нашу героическую армию и вернулись домой!

Слова эти, сказанные от чистого сердца молодой учительницей, в чьих руках будущее Монголии, и это прозрачное, искристое вино, настоянное на прекрасных плодах родной земли, растрогали Дашдондога. Ему пора было возвращаться туда, где были сейчас его боевые друзья.

II

С незапамятных времен тянулись по Калганскому тракту длинные караваны иноземных купцов. Караванщиками нанимались монголы. Внимательно следили они в пути за поступью головного быка, чутко прислушивались к звону колокольчика на последней упряжке. Купцы не слишком доверяли караванщикам — посылали доверенных людей, а то и сами верхом сопровождали повозки с поклажей. Непривычные к седлу, после многодневной езды они чувствовали себя измученными и разбитыми, полулежа ничком на спинах откормленных своих лошадей.

Тоскливо и однообразно скрипели вдоль тракта деревянные повозки, тоскливо и однообразно текла жизнь караванщиков… Веками утекали по этой дороге из Монголии несметные ее богатства — пушнина, золото, серебро, угонялись бесчисленные стада — все, что умели скупить за бесценок или выманить предприимчивые торговцы…

…Было совсем темно, когда на тракт выбрались несколько броневиков с монгольскими воинами-десантниками. Перед самым рассветом разведчики оставили машины и пошли пешком. На хмуром, завешанном тучами небе не было видно ни единой звездочки, не светила луна. В черной мгле бесшумно моросил осенний дождь. Изредка, испуганно встрепенувшись, из-под ног разведчиков впитались ввысь потревоженные птицы.

Незнакомый человек враждебен, неизвестная дорога опасна. Здесь, в незнакомой местности, идущих, казалось, на каждом шагу подстерегала неясная угроза.

Разведчики, не останавливаясь, разбились на группы по двое и разошлись в трех направлениях. Рослый, широкоплечий, хорошо сложенный связист Дашдондог молча шел в паре со своим другом Аюушем. За спиной Дашдондога была укреплена металлическая катушка, с нее беспрерывно разматывался провод полевой телефонной связи.

Молодой связист думал о брате, с которым так удачно удалось повидаться перед самой отправкой на фронт, потом припомнилась ему прошлая бессонная ночь, когда объявили, что он пойдет в разведку. При тусклом свете свечи прочитал Дашдондог рассказ Ставского «Связист» и теперь размышлял, как хорошо было бы стать таким, как герой этого рассказа. А то вот еще слышал он о подвиге одного связиста, воинская часть которого попала во вражеское кольцо. Смертельно раненный, боец был не в силах соединить концы порвавшегося провода. Однако он успел взять оба конца в рот и крепко прижать один к другому зубами… Связь с основными силами была восстановлена, и часть вышла из окружения…

Да, замечательная у него специальность. Связисты нужны и в военное и в мирное время. Как только кончится война… А, чтоб тебя! — Дашдондог внезапно оступился и упал. Тут же поднявшись, он сделал несколько шагов и снова споткнулся — зацепился за невидимый бугорок. И он представил безукоризненно ровную Долодойскую степь в родном Убурхангае и словно услышал те нежные слова, что аккуратно вывела легкая девичья рука в письме, недавно пришедшем из родных мест. «Счастливого тебе пути и благополучного возвращения… Так много хочется сказать! Очень тоскую и жду».

Дашдондог глубоко вздохнул и тут обнаружил, что несколько отстал от товарища. Догоняя решительно шагающего впереди Аюуша, он хотел было предложить ему перекур, но удержался. Аюуш тоже, видно, задумался о своем. Не надо мешать. О чем он размышляет, друг Аюуш? Наверное, дом или Бурму свою вспоминает. Думает, как бы поскорее распечатать и прочесть ее письмо.

— Видать, ненастный день опять-будет, — сказал Дашдондог, догнав друга.

— Да, дождь, кажется, зарядил надолго.

— Аюуш! Хочешь сушеного творога? Осталось от того, что брат мне привез. Хорошо утоляет жажду. На, возьми!

— Спасибо, не хочу, да и пить сейчас не хочется. А если: захочу, потом возьму, ведь мы с тобой, Дашдондог, расставаться пока не собираемся, не так ли?

— Конечно, — согласился Дашдондог. Некоторое время шли молча, затем Дашдондог снова спросил:

— Аюуш, ты, я надеюсь, письмо Бурмы не распечатывал?

— Нет, не распечатывал, но, признаюсь, оно не дает мне покоя. На душе муторно как-то.

— Что так?

— Мы с Бурмой уже давно знаем друг друга и дружим. Я очень люблю ее и не раз ей в том признавался. Но Бурма о моих чувствах и слышать не хотела. А сейчас, когда меня рядом нет, она, видно, окончательно все обдумала и решила выйти за другого. Небось об этом и пишет.

— С чего ты это взял?

— А вот с чего. Прочитай я это письмо прямо сейчас и узнай обо всем, расстроился бы. А она хорошо понимает, каково в таком состоянии человеку идти в бой. Вот и хочет, чтоб не читал подольше.

Аюуш на мгновение остановился, прислушиваясь. Затем они снова двинулись вперед и долго не говорили ни слова. Местность вокруг ничем вроде бы не отличалась от родной их земли, от родины Аюуша — Хонгор-гоби, разве что горы да растительность здесь были другие. Но именно здесь проходила невидимая черта, которая разделила на два мира, красный и черный, плоть и кровь одной матери — монголов Халхи и народ Внутренней Монголии. Одни строят счастливую жизнь, другие невыносимо страдают. При мысли об этом Аюуш забывал все свои печали и обиды, и лишь решимость биться с врагом переполняла его душу.

Долгое молчание товарища Дашдондог истолковал по-своему: обиделся Аюуш, как ребенок, и вовсе пал духом. Желая ободрить друга, Дашдондог сказал:

— Ты, мне кажется, не разглядел еще любящую душу этой девушки. Скрыта эта душа за ее постоянной выдержанностью и застенчивостью. Я наблюдал за Бурмой, слушал ее, и мне, знаешь, ясно одно: кроме тебя она не может любить никого на свете.

— Что ж, вон уже светает, давай прочтем письмо и узнаем, кто из нас двоих прав.

— Постой, погоди, Аюуш, не распечатывай конверт. Прежде взгляни на небо. Венера приветствует нас, обещает успех сегодняшней нашей разведке.

— Что ты сочиняешь? Какая там еще Венера в такое хмурое утро?

— Сочиняю, значит, на то есть причина.

— Какая же, хотелось бы знать?

— Скажу. Ты только не распечатывай это письмо.

— Почему?

— Вот об этом и поговорим.

— Так говори же!

— Если ты не в силах сдержать себя и не вскрывать конверт раньше времени, то, значит, и Бурма вправе, не дождавшись тебя, открыть сокровенные чувства души другому человеку. Так что пусть выдержка твоя ничуть не уступает исключительной честности этой девушки. Вот почему сейчас не стоит распечатывать письмо.

— Дашдондог, друг мой! Война — слишком суровая игра. Из-под града вражеских пуль можно выйти без единой царапины. Но запросто можно потерять жизнь от шальной пули. А что, если я погибну, так и не прочитав этого письма?

— Да, чтобы ты прочел его, чтобы состоялась ваша встреча, которой Бурма так ждет, а затем и свадьба, ты, Аюуш, должен остаться живым.

— Конечно!.. И жить, дружище, очень хочется. Меня ждут и мать, и отец, и братья, и сестры, ждет Бурма. Ждут знания, к которым я очень тянусь. После войны всех нас ждет прекрасная мирная жизнь, которая придет на землю Монголии. Да, мы непременно должны жить. Недаром ведь говорится: «Будешь живой — выпьешь из золотой чаши».

Придержав шаг, Аюуш внимательно, зорким глазом гобийца оглядел местность. Утро настало хмурое, сырое, и видимость была неважной.

— Аюуш, а что, если нам здесь перекурить да и посмотреть, кстати, что нам Бурма посылает?

— Как, ты, значит, успел прихватить ящичек с собою? Я второпях совсем про него забыл. Хорошо, хоть ты оказался таким памятливым.

— Связист, друг мой, должен быть памятливым. И еще должен иметь в вещмешке свободное местечко, — усмехнулся Дашдондог и достал посылку Бурмы.

Они уселись в густой, мокрой траве и раскрыли ящичек. Сверху лежал белый шелковый платок, вышитый цветами. Аюуш уткнулся в него обветренным лицом, словно рука любимой его коснулась. В коробке они нашли хутгуш, сладкий сушеный творог, другие искусно приготовленные яства и даже небольшую бутылочку. Друзья огляделись по сторонам и, убедившись, что вокруг спокойно, приступили к еде. Все показалось им очень вкусным, но не это было главным: во всем, к чему они притрагивались или что ели, чувствовалось желание Бурмы сделать друзьям приятное, порадовать их, и для Аюуша это было дороже всего. Подкрепившись, они покурили, увязали остатки еды в небольшой сверток, Дашдондог сунул его в мешок, и друзья двинулись дальше.

Уже совсем рассвело. Дождь не переставал. Сопки, скрывавшиеся ночью в кромешной тьме, сейчас походили на уныло сидящих преступников: вот они, обнаруженные и пойманные, покорно ждут приговора.

— Послушай, — прервал молчание Аюуш, — а что с твоими стихами? Помнишь, ты читал мне?

Дашдондог смущенно улыбнулся.

— Я много раз переделывал их, потом воспользовался случаем — показал их Бурме, она кое-что поправила.

— Ну, и что она сказала?

— Сказала, что получается неплохо. Я понимаю, она пощадила мое самолюбие, отнеслась к моим виршам снисходительно.

— Постой-ка, Дашдондог! — насторожился Аюуш. — А ну присядь! Живо! Что это там чернеет, взъерошенное? Видишь?

— Вижу. А что это?

— Да это же сова паршивка нахохлилась.

— Она самая, — улыбнулся Дашдондог.

— Так прочти мне снова свое стихотворение. Интересно, что теперь получилось.

— Да ничего особенного, — равнодушно отмахнулся Дашдондог.

— Читай, читай! Наизусть, должно быть, знаешь? — не отставал Аюуш.

— Знаю… Ну, хорошо, прочту.

Гаснет свет, раздвигается занавес…

Посредине просторной сцены

Ты стоишь одна —

Взгляд горячий

Устремила в притихший зал.

Разумеется,

Ты не знаешь,

Что средь зрителей в чутком зале

Этот взгляд твой ловлю и я,

Всей душою к тебе прикован…

Тишину водопадом Орхона

Разрубил вступивший оркестр.

Вот мелодия проявилась

И проникла в сердца людей.

Благозвучьем

Это вступленье

Мне напомнило лес осенний,

Где деревья качает ветер…

Уношусь я куда-то вдаль.

Замер зал

В немом ожиданье.

Вот сейчас…

Вот сейчас ты вступишь!

Подалась ты вперед немного,

Чуть заметный сделала вдох,

И настал предел ожиданью —

В зал порхнули первые звуки,

Беспредельное наслажденье

Подарили они сердцам.

Не сдержал я страстного вздоха,

И друзьям, что сидели рядом,

Все сказали мои глаза.

Я смутился…

В эту минуту

Ты допела известную песню:

«Все оставшиеся мне годы

С нежным сыном я проживу».

В зале буря рукоплесканий,

Благодарен зал и восторжен,

Вызывает снова и снова:

Выйди к нам,

Покажись еще раз…

Подарив нам радость со сцены,

Жаль, покинула нас так быстро

И ушла в глубину кулис[5].

— Слушай, Дашдондог, — проговорил Аюуш, разглядывая видневшиеся вдали танковые заграждения. — Не слишком ли ты придирчив к себе? Может быть, это стихотворение следует показать настоящему поэту, кое-что в нем подправить, но, по-моему, вещь получилась. Ты отошли эти стихи руководителю нашего ансамбля, пусть их чтец-декламатор почитает со сцены.

Дашдондог сверлил взглядом выраставшие то справа, то слева холмы. Помолчав, он ответил:

— Не стоит, Аюуш. Люди ведь и посмеяться могут. Да и кому нужны эти стихи! Я же их для себя пишу.

— Я уверен, стихи, где выражены душевные волнения человека, очень нужны. Только у нас их, к сожалению, маловато. — С этими словами Аюуш решительно полез в карман за письмом Бурмы. Но в это самое мгновение тишину всколыхнули какие-то резкие звуки. Аюуш камнем упал и прижался к земле. Дашдондог поспешил лечь вслед за другом и, глядя в его сторону, как бы говорил: «Что случилось? Я готов!» Аюуш молчал, он даже переменился в лице, весь обратившись в слух и зрение. Балагур, отличный рассказчик и певец, он лежал сейчас не моргая и сдвинув брови. Дашдондог видел его таким впервые.

Все так же молча, Аюуш прополз несколько метров вперед. Дашдондог последовал за ним. Впереди послышались выстрелы.

— Теперь ты все понял, Дашдондог? — обратился к нему Аюуш.

— Конечно, понял, — ответил тот, приготавливая рацию к работе.

— Срочно сообщи нашим. Пусть по цепочке передадут на командный пункт!

— Есть!

— Здесь место удобное — лучше не сыскать. Поэтому ты оставайся и держи связь, а я двинусь вперед, — решительно сказал Аюуш.

Что предпринять, чтобы остановить друга? Он же никогда не отступает от раз принятого решения. Дашдондог взмолился:

— Аюуш, так не пойдет! Одному, да еще по голой степи тебе идти никак нельзя! Давай сообщим обо всем своим и дождемся приказа.

— Не время спорить, лучше повтори приказ! Да побыстрее! — отрезал Аюуш. Внезапно он указал на приближающихся к мосту вражеских солдат: — А это ты видишь? И пополз вперед.

Дашдондог повторил приказ Аюуша остаться здесь и поддерживать связь. «Враги форсируют мост. Если их не опередить, мост будет взорван». Это были последние слова друга, которые расслышал Дашдондог. Он видел, как сперва долго блестели, а затем скрылись из виду мокрые подошвы кирзовых сапог Аюуша. За ним оставалась полоса примятой травы. Вдали за сеткой дождя виднелась серая полоса реки и деревянный мост. За рекой передвигались боевые неприятельские подразделения. «Теперь Аюуша никто не остановит и сам не остановится, покуда не добьется своего. Однако мне нужно спешить ему на помощь». Дашдондог связался со своими, доложил обстановку и пополз было за Аюушем, но что-то с неожиданной силой потянуло его назад. Связист обернулся и увидел, что провод в катушке размотался до конца и натянулся, как струна. Теперь у Дашдондога не было никакой возможности ползти за Аюушем. А по тому месту, где предположительно полз сейчас Аюуш, вражеские солдаты открыли бешеный огонь. Можно было подумать, что его засекли. «Под таким огнем трудно уйти от пули. Не избежать Аюушу смерти или ранения… А ведь мы даже не попрощались! — думал Дашдондог, окапываясь. — А случись с другом беда, что я скажу нашим ребятам и политруку? А Бурме? Что скажу Бурме? — В том направлении, куда уполз Аюуш, было отчетливо видно, как перебежками продвигаются к мосту вражеские солдаты, иные были уже совсем рядом… — Какого черта я отговаривал его распечатать конверт? Может же случиться, что он погибнет, так и не прочитав письма», — мелькнула в голове отчаянная мысль.

В небе повисли тяжелые тучи, и дождь усилился. Время от времени сверкала молния и гремел гром. Дашдондог смотрел в сторону реки. Обстановка складывалась напряженная.

III

Невысокого роста, лысый, с узенькими усиками генерал-майор Камазаки сидел у себя в штабе с видом человека очень спокойного, мирного нрава. Само благодушие и непорочность были написаны на его лице. Как будто не он был одним из главных виновников этой кровавой войны, не он грабил Мукден, Калган, монголов Хингана, истязал ни в чем не повинных мирных жителей; будто это не он, готовя плацдарм для нападения на независимую Монголию, в течение пяти лет руководил возведением укреплений на одном из склонов Калганского хребта, а после окончания работ, дабы замести следы своих преступлений, приказал убить все сорок тысяч человек, которые их строили. И, наконец, словно это совсем не он был кровопийцей, жестоко угнетавшим трудолюбивый народ Внутренней Монголии.

В спрятавшихся за блестящими стеклами очков его узеньких глазках, смотревших вроде бы весьма кротко, таилась большая сила, наводившая страх на подчиненных… Впрочем, его манера курить сигарету, вставленную в длинный янтарный мундштук, говорила о том, что господин этот не относится к заядлым курильщикам. Делал он это скорее для того, чтобы подчеркнуть свою принадлежность к знати. К тому же за дымом сигареты генерала почти не видно. И только присмотревшись повнимательнее, можно было разглядеть его темное лицо, похожее на поржавевший клинок, блистание которого давно уже в прошлом.

Невеселые мысли одолевали генерала: «Неужто и впрямь Страна восходящего солнца, вслед за Германией, будет повержена в прах? Неужто не суждено ей, подобно небесному дракону, промчаться над Азией, заставляя всех и вся содрогаться от ужаса? Нет! Страна восходящего солнца не может быть уничтожена, никогда не капитулирует великий ее император… — Тяжело под напором наступающих англичан и американцев, но не они пугают его сейчас. Самыми страшными представляются ему русские штыки, острее которых нет, кажется, ничего на свете, и яростное «ура» монголов. От них теперь зависела его судьба. Но чтобы охвативший генерала ужас не стал очевидным для подчиненных, он прячет его за маской-лицом, потемневшим от гари и пыли сорокалетних военных походов и отразившим на себе все те страдания, которые его обладатель принес целым народам. — Я — бог для моих солдат в предстоящих битвах. Глядя на меня, они должны поверить в себя. Пусть я страдаю, пусть даже сойду с ума, но никто — ни солдаты, ни даже ближайшие помощники — не должен знать, что творится у меня в душе». Камазаки вскинул глаза на полковника — начальника штаба, и майора Ванигути, которые докладывали ему план действий батальона по защите моста.

— Вы закончили? — спросил генерал.

— Так точно! — ответил начальник штаба.

— Господин майор, — обратился генерал к Ванигути, — вы поняли, как ваш батальон должен защищать мост?

— Так точно, понял!

— Тогда хочу сообщить: вашему батальону не только не будет придано никаких подкреплений, а наоборот, одна ваша рота должна будет действовать в операции по окружению монголов. За сорок лет в мой капкан попало много волков, а сегодня, будьте уверены, эта участь ждет монголов. Я уверен в вас, господин Ванигути! Если сегодня вы сумеете привлечь основные силы врага к мосту и удержать мост за собой, вас ждет орден «Золотой коршун».

Майор выпрямился:

— Постараюсь оправдать доверие вашего превосходительства. Разрешите возвратиться на позиции?

— Не надо так спешить, господин майор! — возразил генерал и, указывая на соседнюю комнату, добавил: — Уж коли вы пожаловали сюда, мой долг угостить вас. Прошу сюда!

Втроем они вошли в комнату позади приемной. Узкий длинный стол в ней был уставлен всевозможными закусками и винами. Когда все расселись, генерал посмотрел на майора и спросил:

— Этот ваш молодой помощник, где он?

— Капитан, наверное, уже получил боеприпасы и ждет меня, — тихо ответил тот.

Генерал нажал кнопку звонка. В комнату вошел его адъютант с продолговатым белым лицом. Генерал распорядился пригласить сюда капитана.

Войдя в комнату, капитан вытянулся. Соединив ноги и опустив руки по швам, он поклонился, как это принято у японцев, и только тогда сел у края стола. Генерал ответил на приветствие и, поправив усы, сказал:

— Господа, наполните рюмки! Хочу вам напомнить выдающееся событие, которое произошло более двух тысяч шестисот лет тому назад во времена великого Дзимму-тэнно{17}. Как вы знаете, тогда над нашей державой нависла угроза порабощения. Но люди Страны восходящего солнца не пали духом, и небо сжалилось над ними: на плечо правителя Дзимму сел коршун, и это явилось предвестием полного разгрома врага. И сейчас к нам летит эта птица. Не за горами тот час, когда она сядет на плечо нашего тэнно!

Генерал закончил и поднял было рюмку, чтобы выпить, но, взглянув на майора, произнес:

— Господин Ванигути! Наливая себе рюмку, вы прерывались и наполнили ее с трех раз, будто на свадьбе. Не так ли?

— Извините, ваше превосходительство! — неуверенно вымолвил покрасневший майор. — Я действительно прерывал винную струю? Слушая вашу прекрасную речь, я, видимо, не обратил внимания… Так я в четвертый раз себе добавлю. Надеюсь, четыре — это хорошее число?

— Ничего, господин Ванигути, не беспокойтесь! — утешил его генерал. — Пусть это станет знамением того, что вы, возвратись после войны к себе в Фукуока, соберете полный храм гостей и сыграете богатую свадьбу. Вот тогда и нарушайте обычаи сколько вашей душе угодно. Пожалуй, вместо семи дней, которые положено после свадьбы провести вдвоем с женой в свадебном путешествии, гуляйте себе все сорок девять.

Все рассмеялись. И только на лице майора появилось жалкое подобие улыбки. За неестественной веселостью генерала, который среди всеобщего оживления потягивал вино, заметно проглядывали совсем недавно мучавшие его невеселые мысли.

— Ваше превосходительство, — обратился к нему полковник. — Я слышал, что господин майор прекрасно исполняет песню «Инано Кентаро». Что, если мы попросим его спеть?

— Правильно! — одобрил генерал предложение своего начштаба.

Майор, тяжело вздохнув, пролепетал:

— Я восхищаюсь людьми, которые умеют петь, но сам не имею такого таланта, да и песен не знаю. Даже у меня на родине, когда, бывало, шло веселье по поводу цветения сакуры, я всегда чувствовал себя одиноко, так как не умел ни петь, ни плясать. Господин полковник, вероятно, с кем-то меня спутал.

— Вполне возможно, — нерешительно произнес полковник.

— Однако эту песню великолепно исполняет наш капитан, — добавил майор Ванигути.

— Что ж, спойте, господин капитан, я присоединяюсь к этой просьбе, — сказал генерал.

Капитан запел. Его пение было вполне пристойным, но сейчас оно никого не могло ни взволновать, ни развеселить. Момент для песни был неподходящий. Так неуместно бывает чье-то радостное пение возле храма во время панихиды. И немудрено, что павшим духом людям, собравшимся в штабе, эта песня показалась истинным мучением. Все сидели в оцепенении, опустив глаза, и чем громче, чем лучше звучал голос, тем больше печали и безысходности было в сердцах. Генералу, видимо, было хуже всех. Словно угадав или почувствовав его состояние, капитан оборвал песню на полуслове.

В комнате воцарилась мертвая тишина, будто неожиданно наступила ночь. Присутствующие не смотрели один на другого. В комнату вошел лейтенант связи, но к его удивлению никто не обратил на него внимания. Вошедший и сам поддался скорбному оцепенению, словно перед ним то ли лама читал молитву, то ли лежал в гробу важный покойник. В то же время лейтенант уголком глаза наблюдал за генералом и офицерами.

— Что случилось? — холодно бросил генерал.

— Уничтожены наши артиллерийские батареи в квадрате двадцать пять — тридцать — семнадцать, — доложил лейтенант и снова наклонил голову.

— Буду ли я наконец понимать замыслы этих хитрых монголов? — с досадой воскликнул генерал. — Или же мы с тобой просчитались? И монголы продолжают наступление где-то в другом месте? — глядя на начальника штаба, добавил он.

— Никак нет, ваше превосходительство, — ответил полковник. — Мы ни в чем не ошиблись. У монголов нет другого пути кроме как форсировать этот мост. А чтобы преодолеть минные поля, рвы и заграждения, не говоря уж о сопротивлении наших солдат, они должны будут положить здесь половину своей живой силы и потерять три дня.

— Ступай! — приказал генерал связисту.

Когда, чеканя шаг, тот вышел из комнаты, за столом по-прежнему царило молчание. Вино и закуска оставались почти нетронутыми, лишь облако табачного дыма плавало под потолком, да сердца сидевших здесь людей нестерпимо ныли от мрачных предчувствий.

Генерал, обращаясь к майору и капитану, сказал:

— Господа, возвращайтесь в свою часть! Еще раз: удерживайте у моста силы противника и не сдавайте его. Тогда наша цель будет достигнута. В противном случае мост должен быть взорван. Но только по моему приказу!

— Будет исполнено, ваше превосходительство! — Оба одновременно встали, поклонились и вышли.

IV

Было около десяти часов утра. Главные силы монгольской армии были еще в пути. В срок к месту назначения, то есть к мосту, вышли лишь несколько передовых подразделений. Незначительная стычка с японцами этой разведывательной подвижной группы постепенно перерастала в тяжелое, подчас рукопашное сражение. Группа была вынуждена вступить в бой с превосходящим ее по численности в несколько десятков раз противником в небольшой долине, окруженной с запада сопками, на которых были построены вражеские укрепления. Кроме высокой густой травы здесь негде было укрыться от пуль. Штаб только что прибывшей сюда войсковой части помер триста семьдесят четыре смахивал на хозяйство перебравшегося на новое место, но не успевшего хорошенько обжиться семейства. Как правило, в штабе бывает многолюдно, от его дверей в разные стороны разбегаются тропинки. Ничего этого сейчас не было в помине, лишь у самого порога трава была слегка примята. Полковник, на родине державший за правило поддерживать в штабе чистоту и порядок, вероятно, чувствовал себя в этих условиях не очень уютно: не было кресла, ковров, и сам он устроился по-походному на низком железном ящике. В мирные дни в его просторном кабинете висела карта, задернутая шелковой занавеской. Сейчас он разложил карту прямо на коленях и что-то помечал на ней красным карандашом.

Лицо полковника было усталым, обветренным, последние ночи он не спал, и по лбу пролегли морщины, к тому же несколько суток он не брился, основательно зарос, и это заметно старило его.

Командир батальона обдумывал данные разведки, которые ему только что доложил майор. Думал он и о том, что горючего осталось в обрез, а главные силы еще далеко… Он достал серебряный портсигар, закурил. Могло показаться, что полковник внимательно рассматривает тройку лошадей, выгравированную на крышке портсигара. Однако он не замечал ни лошадей, ни даже самого портсигара — ему виделся лишь враг, наседавший на батальон со всех сторон. Неискушенный человек никогда бы не сказал, что перед ним сидит уравновешенный, спокойный, щедрой души человек. Полковник мог бы показаться ему растерянным и очень сердитым.

Он только что внес значительные коррективы в план, разработанный начальником штаба, отдал приказы нескольким младшим командирам, всех отпустил и теперь в воцарившейся на некоторое время тишине думал о предстоящем неравном бое. Героизма тут будет недостаточно, потребуется и знание военной тактики, и железная дисциплина, и современное оружие — все то, что партия и правительство Монголии в достаточной степени дали своей героической армии. Армия, в свою очередь, дала ему, старому офицеру, все, и теперь в его руках судьба замечательных парней… Пришло время показать на этом маленьком участке фронта, как выполняет свой долг полковник Народной армии, на деле продемонстрировать боеспособность вверенного ему батальона, с честью выполнить высокий долг перед Родиной. Он вызвал заместителя:

— Майор, ни в коем случае нельзя позволить врагу взорвать мост. Приказываю: наступать мелкими группами и быстро его занять!

Повторив приказ, майор вышел из штаба. Глядя ему вслед, полковник думал, не слишком ли категоричен его приказ. Выполним ли он? Смогут ли мелкие подразделения противостоять многочисленному врагу? «…Сейчас майор во исполнение моего приказа отдаст приказ ротному, тот командирам взводов, те, в свою очередь, командирам отделений, последние же — непосредственно бойцам. И чем ниже будет спускаться этот приказ, тем все сложнее и сложнее он будет становиться. Но обойти эти сложности никак нельзя, их можно только преодолеть. К тому же нельзя допустить взрыва!.. Верю, справятся мои командиры и бойцы. Порукой этому многие годы нашей совместной службы, этот необычайный патриотический подъем, охвативший ныне всех без исключения, эти заявления, которые в последние дни подаются в партийную и ревсомольскую ячейки. Да, в этих обращениях — безграничная любовь людей к Родине, их вера в непременную победу, отвага героев, готовых до последней капли крови сражаться за дело партии…»

Прервав размышления полковника, вошел офицер штабной связи. При виде его горящих черных глаз и молодецкой выправки полковник и сам оживился. Однако известие о том, что из разведки не вернулся Аюуш, вновь повергло его в невеселые раздумья.

Человеку, не знающему армейской жизни, может показаться странным, как это полковник, боевой командир, так убивается по каждому бойцу. Выпадет ли тогда в его жизни хоть одна спокойная минута? Но с другой-то стороны, какой же это, скажите, командир, если не помнит он каждого своего бойца и не проявит о нем заботы?

Исполнить отданный полковником приказ выпало на долю старшины Дудэя из роты лейтенанта Дамдинжава. Бойцы его взвода окопались, проверили оружие, приготовили боеприпасы и теперь с замиранием сердца ждали приказа об атаке. Один из них, лежавший в вырытом им небольшом окопчике, спросил у соседа:

— Жугдэр! Старшина не возвращался?

— Нет, еще не вернулся. Я и сам жду его не дождусь. Наверняка с приказом вернется.

— Все так и думают: вернется старшина — пойдем в наступление.

— Не опоздать бы только!

Пока они так переговаривались, подполз политрук и залег между ними.

— Как чувствуешь себя, Жугдэр? — спросил он.

— Да вот думаю, не слишком ли долго ждем.

— Ну, а ты как? — повернул политрук голову к его соседу.

— Все нормально. Вот только курить хочется…

— Товарищ политрук! А как там насчет моего заявления? — спросил Жугдэр.

— Не волнуйся, Жугдэр, сегодня вечером будем его обсуждать. Думаю, ревсомольцы примут тебя в свои ряды. А теперь слушайте. Когда пойдем в атаку, вы вдвоем должны выйти к мосту, продвигаясь левее Дашдондога. Задача ясна?

— Так точно, ясна! Держаться левее Дашдондога и выйти к мосту с северо-запада, вон у тех зеленых кустов, — повторил приказ Жугдэр.

— Кстати о тех кустах. Там засел вражеский снайпер, а справа и слева от него еще двое, — предупредил бойцов политрук.

— Будем знать, товарищ политрук!

— Пока что нам удалось выявить лишь троих вражеских снайперов, но где-то рядом, возможно, есть еще и их пулеметное гнездо. Ваша задача, ребята, уничтожить все эти точки. Но будьте осторожны!

Жугдэр снова повторил приказ, и политрук пополз в отделение, которое залегло слева. Глядя ему вслед, Жугдэр проговорил:

— Когда, интересно, наш политрук отдыхает?! — И как бы отвечая на собственный вопрос, тут же добавил: — Как мы перешли границу, он совсем забыл об отдыхе! Во всякую минуту передышки норовит поговорить с каждым, а это, брат, непросто. От рожденья, видать, такой дошлый! И о чем не спроси, на все у него есть ответ.

Жугдэр замолк и надолго уставился на указанные политруком кусты. А сам политрук тем временем, пробираясь от одного окопчика к другому, беседовал с бойцами взвода, подробно отвечал на каждый их вопрос — ведь им предстояло сейчас выполнить самую трудную задачу.

— Старшина идет! Дудэй вернулся! — пронеслось по окопам. Бойцы любили своего старшину. Нравилась им открытая его улыбка, быстрые и легкие движения. Он собрал вокруг себя командиров отделений и развернул карту:

— Нашему взводу приказано занять мост! С левого фланга наступающих прикроет огнем расчет пулеметчика Дампила…

В траве показался связной. Он торопливо сообщил, что видел издалека, на правом фланге, Аюуша, живого. У старшины от сердца отлегло: жив, значит!.. И он передал Аюушу через связного приказ: прикрывать правый фланг атакующих.

В короткое время перед каждым бойцом была поставлена боевая задача, и взвод, поддержанный пулеметным огнем, пошел в атаку.

Враги, решившие, видимо, любой ценой удерживать мост, встретили взвод Дудэя бешеным огнем. Казалось, при всем мужестве и решимости воинам нашим не то что наступать, но и на прежних позициях оставаться было невозможно. Однако герои, истекая кровью, все же продвигались вперед.

V

Аюуш очень устал. Вымокшая, испачканная в грязи одежда липла к телу и затрудняла движения. Ему казалось, что силы оставляют его. Ближе всех от себя Аюуш видел в траве связиста Жанчива. Только что его нашла вражеская пуля и, видимо, тяжело ранила в голову. У парня не было сил оторвать ее от земли, но, пропахивая мокрую почву лбом, он все же пытался ползти вперед.

«Остановись же! — думал в отчаянии Аюуш. — Перевяжи голову, потом поползешь… Тебе вообще нельзя двигаться, пока помощь не окажут».

Позади Жанчива внезапно показался верный друг Дашдондог, он полз, аккуратно раздвигая перед собой высокую траву. Заляпанное грязью лицо Аюуша осветилось улыбкой, и он хотел было громко окликнуть товарища, однако смог лишь прохрипеть:

— Дашдондог! Дашдондог!

Вражеский пулеметчик, только что сразивший Жанчива, теперь беспорядочно стрелял по Дашдондогу. Аюуш увидел, как друг внезапно наклонился всем телом вперед и застыл без движения. Аюуш переменился в лице, закусил до крови губу и дал длинную очередь по вражескому пулеметчику. Японец взмахнул руками и упал навзничь. Почти в то же время Дашдондог снова пополз вперед, и Аюуш вздохнул с облегчением. Он провел по лбу мокрым рукавом, заляпанным черной глиной, и только сейчас почувствовал, как пересохло во рту, как нестерпимо хочется пить. Вот фляжка, но ее всего несколько минут назад пробила насквозь вражеская пуля… Взор Аюуша затуманился, противотанковый ров впереди показался ему прозрачной рекой Онгийн. И он увидел, как сверкает на солнце лазурная речная гладь… А вот и юрта, рядом — кобылицы, которых пригнали подоить. Нижний войлок юрты приподнят — так делают обычно в жаркий летний день. В юрте висит большой бурдюк. В нос ударяет острый запах только что приготовленного, пенящегося в бурдюке кумыса…

Аюуш стряхнул оцепенение. Сердце в груди бешено колотилось. Не слыша выстрелов, не думая о смерти, подстерегавшей на каждом шагу, он решительно рванулся вперед к окопу, где лежал убитый им вражеский пулеметчик. Быстро высвободил пулемет и пополз дальше, чувствуя, как возвращаются к нему силы. Глаз точно отметил за бугорком вражеского снайпера — Аюуш прошил его короткой очередью, потом некоторое время полз по-пластунски, пока не добрался до первой опоры моста. «Вот он, мост, наш мост! Приказ выполнен!» — ликовал он в душе. Это ликованье он мог бы выразить прекрасной песней о сером ястребе. Он и споет ее после победы, когда вернется в родную Хонгор-гоби, — в ночном у горы Аргалтай или за праздничным столом по случаю пострижения волос{18} любимой сестренки Долгор, а может быть и на собственной свадьбе с Бурмой… И мысленно Аюуш представил, как во время этого торжества садится на почетное место его седовласый, с густыми черными бровями, отец, а сам он с Бурмой с двух сторон прильнули к разволновавшейся матери: шалунья Долгор взбирается к Аюушу на колени, а его старшая сестра подносит ему и Бурме пиалы кумыса… Ради всего этого вышел он на смертный бой!

VI

Майор Ванигути быстрыми шагами мерил землянку из угла в угол. Он был из тех, что умеют, стоя перед львом, прикинуться кротким щенком и наоборот — чувствовать себя львом, когда перед ним щенок безответный. Совсем еще недавно майор, покраснев до ушей, расшаркивался перед генералом. Теперь он держался весьма высокомерно, а на лице его застыла такая гримаса, словно нос майора был намазан чем-то кислым. Молоденький лейтенант стоял перед надменным майором как в воду опущенный… Недавно этот лейтенант отправил в Токио своей знакомой письмо и уж так-то важничал, так распускал перья! Если бы женщина, с восхищением читавшая письмо, увидела бы этого хвастуна таким, каким он сейчас предстал перед майором, она умерла бы со смеху.

Лейтенант промок под дождем до нитки, и теперь на чистый пол землянки с его одежды стекала вода. Ему казалось, что дождь пробрался до самых его костей. Его колени тряслись, он едва не падал. С чего бы это с ним? Может, от страха перед майором, может, оттого, что сильно продрог? Вряд ли. Правдивее было бы предположить, что меткая стрельба воина по имени Аюуш довела его до такого состояния. Померещилось, видно, суеверному лейтенанту холодное подземелье ада.

Остановившись перед лейтенантом и глядя на него в упор, майор крикнул:

— Почему вы оставили мост? Я спрашиваю, почему? Кто вам позволил отступить?

Лейтенант молчал. Ванигути приблизился к нему вплотную. От глаз майора, подобных пистолетным стволам, нацеленным в лоб лейтенанта, последнему стало жутко.

— Я в последний раз спрашиваю, — не унимался майор. — Кто вам дал право подносить монголам столь дорогой подарок?

— Мой майор! — заскулил лейтенант. — Я потерял девятнадцать человек убитыми и двадцать семь ранеными. Удержать мост мы были не в состоянии.

— Вы сами отдали мост монголам, лейтенант, сами же его и вернете! А покуда не вернете, лучше не возвращайтесь. Понятно?

— Так точно! Мост будет наш! — сказал лейтенант и хотел уже выйти, но майор остановил его новым вопросом:

— А сколько монголов прорвалось к мосту?

— Вероятно, человек двадцать. И с ними три или четыре пулемета.

— Правду говорите?

— Так точно, правду! Возможно, их там и больше!

— Хорошо. Не давайте монголам форсировать мост. Я пришлю вам подкрепление. А теперь возвращайтесь! Держите оборону!

— Есть держать оборону, не дать монголам форсировать мост! — повторил приказ лейтенант и вышел из землянки.

Майор жадно прикуривал одну сигарету от другой. В землянке нельзя уже было продохнуть от табачного дыма. Не об обещанной генералом награде думал сейчас майор — он ломал голову, пытаясь представить, в каком направлении ударят монголы. Будучи не в силах объяснить причину изменений, произошедших с утра на поле сражения, не зная, чего ждать от монголов дальше, майор совсем потерялся. Рядом у телефонного аппарата сидел связист, бессчетно повторявший свое «алло, алло, я река» в надежде наладить с кем-то связь. Парень уже охрип и бормотал все тише и тише.

— Ну что, молчат?

— Молчат, господин майор.

— Вызывай опять! — приказал Ванигути.

— Есть вызывать!

В штаб батальона вошел капитан, заместитель майора. Он тоже, видно, продрог — тут же потянулся руками к печке. Не почувствовав тепла, открыл дверцу — внутри чернели едва тлевшие головешки. В сердцах захлопнул дверцу, сел, потянулся за куревом — сигарет в пачке не оказалось, и капитан со злостью швырнул ее на стол. Немного посидев, придвинул к себе пустую бутылку из-под водки, наклонил — в рот ему попали две-три капли.

Капитан вздохнул. Все, что попадалось ему на глаза, было почему-то пустым. Пустой показалась ему и кастрюля, что стояла на полу рядом со связистом. Он со злостью пнул ее ногой. Однако в кастрюле была рисовая похлебка. Суп пролился. Связист бросился спасать остатки еды, и капитан, глядя, как тот суетится, немного успокоился. «Кто-то останется без еды? Наплевать! Мог бы и посильнее пнуть эту посудину!..»

— Наши батареи — тринадцатая и шестнадцатая — уничтожены вражеским огнем, — повернувшись к майору, проговорил он. — Монголы вроде бы приостановили наступление, зато выявляют и уничтожают одну за другой наши огневые точки.

— Черта с два! — выпалил майор. — Они хотят меня провести. Приостановили? — Как бы не так! Думают воспользоваться моим замешательством и перехватить инициативу. Но это им не удастся! Нам самим нужно воспользоваться этим моментом и перебросить к мосту подкрепление, прежде всего третью и шестую батареи.

— Монголы как раз прощупывают теперешние позиции этих батарей. Что, если они там и ударят? — спросил капитан.

— К тому времени здесь будут наши резервы.

— Ой, успеют ли?

— Должны успеть! Во всяком случае, сейчас монголы не могут ударить в этом направлении. Все свои силы они бросили на мост.

— Ничего подобного, майор! — возразил капитан. — Враг и не думал бросать туда все силы. К мосту пробился лишь один монгольский пулеметчик и не более. Кстати, его-то и следует ликвидировать в первую очередь.

Майор от удивления плюхнулся на стул. Затем он несколько раз взглянул на карту и неуверенно произнес:

— Ничего не понимаю! И не только монголов, даже собственных офицеров перестаю понимать. Только что здесь был лейтенант, который самолично воевал за этот мост и был вынужден оставить его. Так вот он доложил, что к мосту прорвались около двадцати вражеских солдат с тремя-четырьмя пулеметами, что мы уже потеряли там девятнадцать солдат убитыми и двадцать семь ранеными. Это что же — один паршивый монгол учинил нам такой разгром?

— Но ведь не станет же врать разведчик Хаттори! А он утверждает, что там засел единственный монгольский пулеметчик.

— А вы хоть раз слышали, чтобы лейтенант так искажал истину?

— Такое у меня в голове не укладывается.

— Тогда это все нужно проверить. Берите, капитан, подкрепление, следуйте к мосту и — очистите его наконец! Если там действительно один монгол, взять живым! Если много, уничтожить!

— Будет исполнено, — сказал капитан и вышел.

— Алло, алло! Я — река! Как слышите? Прием? — торопливо захрипел связист.

Майор вытер очки и, вперившись глазами в связиста, спросил:

— Отвечают с моста?

— Так точно! Докладывают, что убито еще два наших солдата, сам лейтенант ранен.

— Свяжись с артиллеристами, — приказал майор. — Передай, чтобы все имеющиеся огневые средства были брошены на оборону моста!

Майор налил себе воды, жадно глотнул. Когда же это испытывал он подобную жажду? И вспомнил: это было в 1939 году, когда пришлось почти целый уртон пройти пешком. Шел, задыхаясь от раскаленного песка пустыни… Воспоминание было, как бред. Он бессознательно сделал еще несколько глотков, и вдруг послышался ему тот давний рев пикирующего самолета. Словно наяву увидел майор несущуюся по степи с шашками наголо монгольскую конницу… Похоже, вода затушила наконец ужасный пожар, что бушевал в его груди. Но пить все еще хотелось.

Связист повернулся к майору для нового сообщения и встретил его колючий, неприязненный взгляд. Отводя глаза, парень доложил:

— Сообщают, что монголы пошли в атаку на позициях третьей батареи. На позициях шестой наши оставили первую линию укреплений.

Майор вскочил вне себя от ярости и с графином в руке двинулся на связиста, словно хотел размозжить ему голову.

— Остановить! — орал майор. — Приказываю: во что бы то ни стало остановить монголов. Срочно свяжись с генералом.

— Господин майор, его превосходительство на проводе.

— Передай: «Противник начал штурм наших укреплений в расположении третьей и шестой батарей. Нам пришлось оставить мост. Срочно шлите подкрепление».

— Его превосходительство приказал передать: «Держаться. Подкрепление послано. Каждые пять минут докладывать обстановку».

VII

Разведка доносила, что японцы бросали в бой все новые и новые части. О том же говорили и события на поле сражения. Подвижные вражеские соединения вклинивались в тыл монголам, пытаясь отрезать их от главных сил. Наконец враги начали ураганный артобстрел, в который, казалось, вложили всю свою мощь. Следовало ожидать, что вот-вот они ринутся в контратаку.

Взводу старшины Дудэя приходилось все туже. Несколько человек были убиты, пять или шесть ранены. Теперь каждый шаг вперед был отмечен пролитой кровью, а то и смертью. Схватка за мост ожесточилась. Где взять силы, чтобы двигаться дальше?

Жугдэр вплотную приблизился к зеленым кустам, которые указал ему политрук. Сосед Жугдэра взял на себя огневую точку врага, находившуюся левее, а сам он решил ликвидировать ту, что находилась в больших кустах. Незаметно пробрался он в тыл вражескому снайперу и тут обнаружил, что стрелков двое. Один из них, оглянувшись, выстрелил первым и ранил Жугдэра. Однако Жугдэр ответным выстрелом уложил японца наповал и рванулся вперед, желая взять «языка».

Мертвой хваткой вцепились друг в друга раненый монгольский боец и здоровенный японский снайпер. Каждый старался подмять противника под себя, то один, то другой сказывался сверху. Некоторое время они катались по земле, пока вдруг оба не сорвались с высокого обрыва и не выкатились на берег реки. Жугдэр вскочил на ноги и начал теснить японца к реке, затем, изловчившись, схватил его за горло и стал душить. Словно волк в цепких когтях орла, враг судорожно сопротивлялся, но затем взгляд его помутнел, и он свалился на землю без чувств. Однако и Жугдэр, потерявший в этой схватке много крови, покачнулся, разжал пальцы и упал рядом, потеряв сознание…

…Японец первым пришел в себя. Он пошевелился, но головы поднять не смог — видимо, она все еще сильно кружилась. Припав к земле у самого берега реки, он лежал некоторое время с закрытыми глазами. Потом медленно приоткрыл веки и увидел Жугдэра, лежавшего неподвижно, уткнувшись лицом в глину. Похоже, это его успокоило, и он не без труда привстал. Но тут зашевелился и Жугдэр. Видя, как он, пытаясь подняться, судорожно хватается руками за землю, японец собрал последние силы и пополз к нему, нащупывая нож. Трудно предположить, кто бы вышел победителем из смертного поединка — едва отдышавшийся, но, в сущности, целый и невредимый японец или потерявший много крови, вконец обессиленный Жугдэр? Но прежде чем противники сошлись снова, неожиданно на берег с обрыва прыгнул кто-то третий. Оказалось, это монгольская девушка-санитарка. Хитрый японец вмиг растянулся на земле, притворившись убитым. Санитарка внимательно посмотрела в синее лицо японца, приподняла его за плечи и чуть оттащила в сторону, затем положила себе на колени голову Жугдэра и принялась оттирать его лицо от налипшей на нем глины. Потом она начала перевязывать бойцу рану на голове. Японец сквозь неплотно сомкнутые веки наблюдал за нею. Вот она низко склонилась над раненым, повернулась к японцу боком. На боку у санитарки расстегнутая кобура, а в ней пистолет… Японец весь подобрался, готовясь к мгновенному маневру. В это время совсем близко разорвался снаряд, за ним другой, застрочили оглушительные пулеметные очереди, и трое людей на речном берегу застыли, прижавшись к земле. А дождь моросил по-прежнему…

…Японец приподнялся, протянул к кобуре руку. В наступившей на миг тишине санитарка услышала шорох, обернулась, оттолкнула протянутую руку и, выхватив пистолет, почти в упор выстрелила. Враг откинулся на землю и застыл, так и не сумев осуществить свой коварный замысел.

Жугдэр пришел в сознание и открыл глаза.

— Воды, — попросил он.

— Есть, есть вода! — сказала санитарка и поднесла к губам его фляжку. Жугдэр, обливаясь и захлебываясь, делал жадные глотки.

— Вот спасибо! — вздохнул он. — Хорошо-то как! Внутри полегчало… Иди теперь, сестрица, помогай другим.

— Нельзя тебя здесь оставлять. Вот доставлю тебя в тыл, тогда…

— Нет, я не пойду в тыл, — отрезал Жугдэр. — Мне приказано три снайперских точки уничтожить. Теперь осталось только две.

Девушка ласково гладила бледный лоб раненого, покрытый холодной испариной. Внезапно лицо его исказилось. Она быстро раскрыла сумку, достала какое-то лекарство.

— Выпей это, и тебе полегчает.

Он принял лекарство, сделал глоток из фляги и спросил:

— Наши далеко от моста?

— Уже совсем близко.

— Близко? Где? Я поползу. Мне уже хорошо. Вот только в глазах рябит. Дай мне, сестричка, какое-нибудь лекарство, чтоб…

Жугдэр хотел было приподняться, но силы оставили его. Видя, как тускнеют красивые глаза бойца, как угасают в них последние искры жизни, санитарка принялась лихорадочно копаться в сумке.

— Сестричка, родная моя, скажи ты мне!.. — прохрипел Жугдэр. — И старшину… позови. Я должен ему сказать…

Голос умирающего бойца дрожал, становился тише, а дыхание слабее, и наконец он замолк. Слезы склонившейся над ним санитарки вместе с каплями дождя падали на его щеки.

VIII

— Господин майор! — устало посмотрев на начальника, сказал радист. — Капитан желает говорить с вами.

— Пусть говорит!

— Он докладывает, что обстановка не очень сложная, есть возможность захватить мост. Действительно, там засел лишь один монгольский пулеметчик. Капитан уже посылал четверых, чтобы захватить его живым, но все безуспешно. Он оказывает упорное сопротивление. Взять его живым нет никакой возможности! Если же в ближайшие минуты с ним не разделаться, подойдут остальные. Капитан спрашивает, как быть?

— Спроси у него, что он сам-то думает?

— Капитан говорит, нет больше времени церемониться с этим монголом, и теперь все надежды он возлагает на разведчика Хаттори: пусть он заставит пулеметчика замолчать.

— Правильно. Передай приказ: быстро уничтожить и доложить об исполнении!

— Капитан говорит, враг будет уничтожен.

Уже не слушая уверений капитана, что все будет исполнено, майор распорядился послать большую часть прибывшего подкрепления на левый фланг. Ему казалось, не хватит и целой армии, чтобы заткнуть многочисленные бреши… В этот момент пришло донесение, что его солдаты оставили первую линию обороны на правом фланге. «Что они там замышляют, эти монголы? — стиснув зубы, ломал голову майор. — Так нет же, разгадаю я в конце концов их уловки».

Вскоре уже генерал вызвал майора на провод. Вытирая мокрый лоб, радист, как попугай, вслух повторял его распоряжения:

— Стрелковую роту, что я раньше послал тебе, срочно перебросить для операции в тылу противника!

— Ваше превосходительство! — взмолился майор. — Мои укрепления прорваны в четырех местах. Мне самому бы сейчас удержаться, а не роту отсылать куда-то.

— Майор, сейчас нет такого участка, где не было бы трудно. Бейтесь до последнего. Приказываю: ни шагу назад! — орал в трубку генерал.

Ванигути сидел, закрыв лицо руками, так ничего и не ответив генералу.

— Господин майор! Господин майор! — заволновался радист. — Генерал ждет ответа. Что мне передать его превосходительству?

Ванигути по-прежнему молчал. Не на шутку обеспокоенный радист, отложив трубку, подошел к майору:

— Что случилось, господин майор? — спросил он. Майор вскочил с места и завопил на радиста:

— Прочь отсюда! Не приближайся ко мне. Передай этому выжившему из ума старику, что майор не может… Ничего не может!..

— Господин майор, я не смею этого передать. — Что же делать? Может быть, сказать, что господину майору дурно?

В это самое время монгольские бойцы под прикрытием мужественного Аюуша, подавлявшего пулеметным огнем вражеские огневые точки, беспрерывно рвались вперед и наконец достигли моста. Но тут Аюуша ранило в ногу. На брюках и гимнастерке росло, расползалось темно-красное пятно. Чтобы остановить кровотечение, Аюуш так сильно забинтовал ногу, что она онемела.

Он вдруг почувствовал страшную усталость. Однако и она была ничто в сравнении с болью, причиняемой ему раной, и теми невеселыми мыслями, которые против воли лезли в голову. Кто это говорил ему, будто при виде собственной крови человек теряет сознание? «Выходит, вранье это», — заключил он.

«Эх ты, ничего по-настоящему не успел сделать, а уже ранен, — ругал себя приунывший Аюуш. — Разиня! Сам виноват. А еще в партию думал вступать. Куда тебе! Человек, который готовит себя к вступлению в партию, который присягу принимал, в армии служил, многому, кажется, уже обучен, не имеет права быть таким бестолковым. Вот демобилизуют тебя из армии как инвалида безногого, вернешься домой и что скажешь отцу, матери, друзьям? Скажешь, что прополз в траве сотню-другую метров, уничтожил двух-трех вражеских солдат да и лишился ноги? Вот то-то и оно! Больше тебе и сказать будет нечего…

…Нет, так не пойдет! Что бы там ни было, нужно попробовать ползти дальше. Одно дело — самому закрепиться на мосту, другое — дать возможность товарищам без потерь форсировать этот мост. Тогда мне не придется краснеть перед партией, будет о чем старшине нашему рапортовать. Так что надо ползти! Но прежде прочту все-таки письмо Бурмы. Она — человек душевный. Наверняка написала такое, что поможет мне в трудный час».

Аюуш достал конверт и, тяжело вздохнув, отложил его в сторону. «Бурма, дорогая моя! — зашептал он одними губами. — Я тяжело ранен. Возможно, врачи ампутируют мне ногу, и тогда придется ходить на протезе. Ты не принимала меня всерьез, когда я был здоровым, а уж инвалидом, разумеется, я и вовсе тебе не нужен. А коли так, значит, и письма твоего читать мне не следует! Иди своей дорогой! Ну, а я не забуду тебя до смерти!»

И почудилось вдруг солдату, что стоит перед ним Бурма. «Нет! — говорит, — ни за что я не изменю свое решение. Всегда буду верна тебе! Какой же ты, право, глупый человек!» — Голос у Бурмы взволнованный, она плачет.

Аюуш еще раз тяжко вздохнул. «Да… Я еще не читал ее письма, а уж мне чудится такое. Как же плохо мне будет, когда я решусь — и прочту! — подумал Аюуш и снова Спрятал конверт в карман. — Я считаю себя коммунистом, а потому должен быть стойким, как коммунист, и не раскисать из-за одной-единственной раны», — приказал он себе и, волоча простреленную ногу, начал взбираться на мост.

Как только на мосту показался ползущий с пулеметом человек, его тут же заметили, открыли по нему ураганный огонь. Вокруг него в бревна вонзались десятки пуль. Они словно выискивали свою главную цель — Аюуша. Задерживаться нельзя было ни на секунду, поэтому Аюуш, не дав ни одной очереди, быстро полз вперед. Рана причиняла ему страшную боль при каждом движении. Только бы переползти… На той стороне пули его уже не достанут!

Наконец Аюуш был на противоположной стороне моста. «Ну, теперь все должно быть хорошо», — подумал он, сползая в ближайшую лощину, и в этот момент все-таки нашла его вражеская пуля. Аюуш затих.

IX

Капитан, заместитель Ванигути, в приподнятом состоянии духа напевал песню «Инано Кентаро». Рядом с ним, развалившись и самодовольно улыбаясь, сидел разведчик Хаттори. Всем своим видом он будто говорил: «Смотрите, я и в воде не тону, и в огне не горю. Истинный слуга дьявола, я хозяйничал всюду, куда приходил с оружием. И не случайно у меня на груди блестят орден Солнца пятой степени, ордена Драгоценной звезды третьей и четвертой степени, медаль за присоединение Маньчжурии и бои в Китае. Любая девушка сочтет за честь, если я обращу на нее внимание. Само небо даровало моим родителям такого сына». Мысли Хаттори вертелись вокруг дела, с которого он только что вернулся.

«Видно, монгол, которого я сейчас подстрелил, настоящим богатырем был. А неплохо было бы взять его живым да узнать имя этого богатыря! Как эффектно можно бы припасть к стопам настоятеля Токийского храма да и поведать со смирением, какого одолел силача, произнести его имя. То-то бы почет был мне от всех верующих…»

Капитан оборвал песню.

— Ты настоящий герой, Хаттори. Когда ты возвратишься в родной Токио, тебе прохода не будет от женщин и от разных писак — всем будешь рассказывать, что да как. — От слов капитана лицо Хаттори расплылось в улыбке. — Когда я доложил о твоем геройстве майору, он просил поздравить тебя и заверить, что лично доложит о тебе генералу. Так что без награды не останешься! Как знать, может, добавишь к своим орденам «Золотого коршуна». Сейчас хорошенько подкрепись и согрейся. А как отдохнешь, пошлю тебя на задание, которое прославит тебя до небес.

— Благодарю вас, господин капитан! — согнулся в поклоне Хаттори. — Готов служить небесам и начальству.

— Однако, как же все-таки было с этим монголом?

— Ничего особенного! Мог бы и живым его взять, но это было бы нарушением вашего приказа. Вот и прикончил его одной-единственной пулей.

— И правильно, что убил! Этот твой убитый монгол как раз и был теми «двумя десятками врагов с тремя-четырьмя пулеметами», от которых, перетрусив, бежали наши.

— Господин капитан, я хотел спросить вас, есть ли у монголов бог.

— Гм, сомневаюсь… А что?

— Я это вот к чему: если есть у них бог, так этот отчаянный монгол был, наверное, под его покровительством… Когда я стрелял, я не проклинал его, а наоборот, пожелал, чтобы, когда мы придем в Монголию, он родился бы вновь и стал моим самым верным слугой.

— Ха, ха, ха! — рассмеялся капитан. — Вижу, Хаттори, начитался ты Кикути Хироси{19}!

— Да, кое-что читал, но не так уж…

В это время зазвонил телефон. Майор вызывал капитана. Капитан взял трубку.

— Мне? — переспросил он. — Больше батальона? Благодарю вас, майор. Как только прибудет это подкрепление, ох и зададим мы тогда монголам жару!

X

В доме Бурмы все было по-прежнему. Те же цветы цвели на окнах, на том же месте стояла желтая сова, все так же тянулся к лебеденку симпатичный мальчуган. И хозяйка этого дома и этих вещей столь же неустанно ждала своего Аюуша.

Возвратясь сегодня домой, она не надела ни свой любимый широкий халат, ни зеленое платье, которые обычно носила дома. Девушка облачилась в новый тэрлик из коричневого шелка, да так в нем и занялась домашними делами. Сегодня она выглядела усталой и бледной. Принесла с кухни воды, запила ею таблетку и достала градусник, который держала под мышкой. Оказалось — тридцать семь и восемь.

На спинке стула висел точно такой же тэрлик, что был на ней, — Бурма только что закончила шитье. Только ворот у этой обновки был куда просторнее — явно для мужской шеи, да край правой полы сверху донизу не был обшит{20}. Мастерица аккуратно сложила тэрлик и спрятала. В это самое время неожиданно раздался стук в дверь.

— Войдите, — отозвалась Бурма.

В комнату вошел человек лет тридцати в вышитой чесучовой рубашке. Это был директор школы, в которой работала Бурма. У него была пышная шевелюра, держался он уверенно, смотрел спокойно и вообще имел вид человека солидного.

Бурма налила директору чай. Видимо, она пересилила себя и держалась бодро, ничем не выдав своего недомогания. И по характеру и манерой вести себя эти двое были очень похожи. Поэтому они всегда отлично понимали друг друга. Были они не из тех людей, у которых, как говорится, что на уме, то и на языке. И директор и учительница — оба были немногословны, имели привычку обдумывать каждый свой вопрос и ответ. И оттого, наверно, будучи наедине, они были не слишком разговорчивы.

— Чем занимаешься, Бурма? — спросил директор.

— Готовилась к завтрашним урокам, шила, читала книгу, что вы мне дали. Вот, пожалуй, и все дела на сегодня, — ответила девушка. — В последнее время что-то не спится. С одной стороны, это не так уж и плохо: до двух-трех часов ночи могу спокойно читать…

— Так-то оно так, — протянул директор, который, по-видимому, тоже часто засиживался допоздна.

— А вы чем озабочены? — поинтересовалась Бурма.

— Я собирался выступить перед жителями аймачного центра с подробной политинформацией о ходе военных действий, да все никак не мог выкроить время, чтобы как следует подготовиться. Ну, а сегодня наконец посидел, поработал, — ответил директор, пристально всматриваясь в лицо Бурмы, которая сидела понурившись. И он заметил, что оно было пасмурным и усталым, хотя общее впечатление от внешности учительницы было неизменным — спокойна, скромна, опрятна, весь облик ее вызывает симпатию.

Они посидели молча. Потупившись под изучающим взглядом директора, Бурма обрывала с цветов увядшие листья.

— Бурма! — наконец проговорил директор. — Может быть, я скажу тебе нечто огорчительное, ты не посетуй…

Бурма изменилась в лице. «Огорчительное»? Что это значит? — молниеносно пронеслось в ее мозгу. — Нет, нет! Я не хочу слышать ничего огорчительного, если это о моем Аюуше. Очень, очень прошу вас — молчите!..»

Не произнеся вслух ни слова, она уставила на директора пронзительный взгляд и ждала. Тот не выдержал и отвел глаза в сторону.

— Бурма, не сердись! Я беспокоюсь только о тебе. Мне передали, что три дня назад на приеме у врача в ответ на его требование соблюдать постельный режим ты наговорила ему колкостей. Разве так можно? Ты пришла к нему с температурой и его долг — лечить тебя, освободив от работы. А если не следовать советам врача, зачем, спрашивается, идти к нему на прием?

У Бурмы сразу от сердца отлегло. Исчез охвативший душу страх за жизнь Аюуша, посветлел взгляд. По-прежнему обрывая засохшие листья, она молча сидела, потупив взгляд, словно ребенок, которого ругают за шалости. Директор заговорил увереннее:

— Я понимаю твои побуждения и поддерживаю их, но пойми и ты: хорошо и с полной отдачей способен вести урок только здоровый человек.

— Послушайте, я — ревсомолка… Не могу я по пустякам срывать учебную программу, она и так у нас очень плотная, — возразила ему Бурма.

— Это мне ясно, однако…

— Нет, погодите. Вы же знаете мой класс. Ребята завоевали первое место по успеваемости, держат знамя. Отстанут, потеряют знамя — с какими глазами прибегут они ко мне? И знаете еще что? Я вот только что написала на фронт близкому человеку, чтобы он бился с врагами не на жизнь, а на смерть. И выходит, что я последний демагог: в тылу, в такое трудное для всех время легкая простуда валит меня с ног, выводит из строя.

— Говоришь ты все верно, Бурма. Вот я и решил, пока ты нездорова, буду вести сам уроки в твоем классе. А тебе, чтобы трудиться много и плодотворно, следует прежде всего вылечиться. Кстати, какая у тебя сегодня температура? — Взгляд директора остановился на термометре, который лежал на столе. Измерив температуру и не встряхнув его, Бурма не имела возможности скрыть правду.

— Был небольшой жар, — после некоторого молчания ответила она.

— Ну, вот что: побывай-ка ты снова у врача, да поскорее, — сказал директор, поднимаясь со стула. — Заодно извинись перед ним. И пока он не разрешит тебе выходить, сиди дома и хорошенько лечись! Спорить я с тобой больше не буду, и говорю это как старший, а ты отнесись со всей ответственностью… Будем тебя навещать ежедневно. Можем даже выделить тебе медсестру, чтобы ухаживала за тобой.

Директор взъерошил волосы и направился к выходу. Бурма проводила его до двери и задумалась: «Верно говорит. С ним не поспоришь… Заботиться о подчиненных, болеть за них — отличительная черта человека большой души. Чем же я ему отвечу? Конечно, самой безупречной работой! — Она подошла к трюмо, оглядела себя в зеркало, поправила волосы. — Почему так болит сегодня сердце? Я же знаю, Аюуш непременно и очень скоро вернется. Я устроюсь у него на коленях и перескажу ему все новости. Говорят, из меня слова не вытянешь. Но рядом с любимым я стану такой разговорчивой! Да, да, и нашей беседе конца не будет! Ему же обо всем интересно будет послушать! Ему, фронтовику, непременно дадут отпуск. Я попрошу его надеть новый коричневый тэрлик, точно такой, как на мне. Да, мы будем одеты одинаково. И пойдем гулять… Нет, лучше зайдем в школу. Аюуш расскажет моим ребятам, что такое настоящая война. Как они будут его слушать! А потом я приглашу всех учителей и ребят к себе домой. То-то наполнится дом весельем и радостью, зазвенит в нем чистый голос моего любимого — Аюуш обязательно споет «Серого ястреба». А я буду всех угощать…»

Бурма снова взглянула в зеркало. «Надо снять, сложить и убрать этот тэрлик до возвращения Аюуша — пусть оба халата будут совсем новыми. А вот и шелковая рубашка для милого. Пожалуй, я вышью на ней цветы. Шляпа и пояс к рубашке по цвету подобраны… — Девушка отвлеклась, и хворь ее словно бы утихла, забылась. — Что же со мной будет, когда мы встретимся? Расплачусь от радости или онемею от восторга? Да нет же! Брошусь к любимому, обниму…»

XI

«Что с Аюушем? — с тревогой в сердце спрашивал себя Дашдондог. — Сполз в лощину, и с тех пор его пулемет молчит. Неужто убит? Кто знает… Но ясно, что он в беде, и нужно спешить ему на помощь».

— Аюуш в беде! — не выдержав, крикнул он. — Старшина, прикажи мне идти к нему на помощь! Если не поторопимся, будет поздно.

«Аюуш ранен, его жизнь в опасности», — пронеслось по рядам наступающих. Словно вылитые из бронзы, уставшие, осунувшиеся лица становились еще мрачнее. Ненависть к врагу кипела в сердцах бойцов, вела их вперед. Все взгляды были прикованы к лощине за мостом, все разговоры в короткие минуты затишья были только о нем.

— Аюуш и в самом деле герой! Не устаю ему удивляться, — говорил один.

— А чему удивляться? Это еще задолго до войны было видно! — откликался другой. — Где какое соревнование — Аюуш среди победителей. Как награждение, так он обязательно в числе отмеченных. Всегда и везде его ставили в пример.

— Это правда. Отважный был парень и весельчак, — вздыхал первый.

— Почему «был»? Такого смерть не возьмет!

— Что теперь говорить! Ты видел, как он перебирался через мост?

— Видел! И что же?

— А то, что уже на мосту раза четыре пули его останавливали. А сколько их попало в парня за мостом?! Нет, говори что хочешь, а в живых тут уж не останешься.

— А я верю: Аюуш жив! — отрезал другой и энергично рванулся вперед.

Японцы усилили огонь — решили, видно, никого не подпускать к мосту, никому не давать возможности помочь Аюушу, если он ранен.

— Никак, и эти гады поняли, что за человек наш Аюуш, — скрипнул зубами Дашдондог.

Аюуш по-прежнему молчал, и молчал его пулемет, который до сих пор так действенно прикрывал наше наступление. Все это наводило его однополчан на невеселые мысли.

— Нужно искать Аюуша, пробраться за мост и найти его, непременно найти. — Голос полковника, который ни когда не терял самообладания, на этот раз немного дрожал. Во исполнение его приказа старшина Дудэй послал на выручку Аюушу бойца-автоматчика, и теперь с замиранием сердца следил за тем, как тот, то ползком, то пригнувшись, то плотно приникнув к земле и вновь приподнимаясь в траве, неуклонно подбирался все ближе и ближе к мосту. «Так, так… все хорошо», — бормотал Дудэй и, не сводя глаз с бойца, невольно повторял на месте его движения. Вот он заметил: вражеский пулеметчик, который засел левее моста, засек смельчака, дал по нему очередь. Старшина приказал снайперу-минометчику Данзанванчигу заткнуть пулемету глотку. Старательно прицеливаясь во вражеского пулеметчика, минометчик повторял снайперскую поговорку: «Метишься — попадешь, попадешь — на месте пришьешь… Ни один враг еще не ушел от моей мины!» И действительно, когда черный дым от взрыва мины рассеялся, пулеметная точка врага уже безмолвствовала.

Внезапно с противоположной стороны по бойцу-автоматчику открыл огонь вражеский миномет. Мины ложились совсем рядом с ним. И снова приказ старшины Данзанванчигу: снять вражеского минометчика. Снайпер пустил мину — и недолет… Расстроенный промахом Данзанванчиг взглянул на старшину, словно бы оправдываясь: «Никогда не мазал, не знаю, что произошло». Затем он снова выстрелил. На этот раз мина точно поразила цель. «Вот так-то оно лучше!» — прошептал старшина и снова устремил взгляд на автоматчика. Вот он уже у цели. Вот побежал по мосту!.. Эх, упал! На самой середине моста нашла его пуля. Могучее тело бойца вытянулось на досках. Прошла долгая минута — раненый зашевелился, собрал, видно, все силы, чтобы встать. «Вперед, ну, вперед же!» — процедил сквозь зубы старшина, изо всех сил вцепившись в ветку растущего рядом куста.

И смельчак поднялся. Превозмогая боль, добежал до конца моста и там рухнул, настигнутый второй пулей. Безжизненное тело свесилось над водой. Дудэй крякнул, крепко потер лицо рукою.

…Группа японцев, внезапно поднявшись, ринулась к мосту, от которого сейчас для них зависело все. Первые из них были уже метрах в двадцати от цели, как вдруг меткая пулеметная очередь из лощины на той стороне скосила их, словно траву в осенний сенокос.

— Аюуш! Аюуш!

— Аюуш жив!

— Аюуш стреляет!

— Молодчина! Дал о себе знать, — слышались радостные возгласы залегших в траве бойцов.

На сердце у полковника отлегло, он вытер струившийся по лбу пот, расстегнул верхнюю пуговицу кителя и глубоко вздохнул.

— Так и должно быть. Аюуш должен быть жив. Эх, сынок! — проговорил он, и глаза его словно бы увлажнились.

XII

— Хаттори! Как это понимать? Выходит, монгол тот жив? — сказал капитан и даже в лице изменился.

Разведчик, словно не слыша слов капитана, смотрел куда-то вверх и мычал себе под нос:

— Слыхал я, монгол — что волк: залижет себе рану — и снова как ни в чем не бывало.

Затрещал телефон, вызывали капитана. Хаттори подбежал к нему, когда тот уже взял трубку.

— Бог мой! — взмолился разведчик. — Пощадите меня, господин капитан. Не докладывайте сейчас майору об этом паршивом монголе, умоляю вас! Обещаю вам взять его живым! — И он бросился на колени.

Капитан, глядя сверху вниз на униженного разведчика, внимательно слушал майора. А Хаттори не на шутку сдрейфил и напоминал бездомного пса, который выпрашивает кость. Только собака при этом виляет хвостом, а Хаттори гладил коленки капитана. Он силился понять, о чем говорят между собой начальники. Но капитан отвечал коротко: «так точно», «конечно», «хорошо», поэтому смысл разговора Хаттори так и не смог уловить. От неизвестности и от страха его все больше трясло. Капитан состроил неприступно важную мину, и Хаттори в отчаянии обнял его сапоги. Тот сердито отдернул ногу, положил трубку на аппарат и как можно строже проговорил:

— Значит, обманул нас, скотина! Сейчас разоружу и отправлю… Что? Да, да! А потом перед всем строем расстреляем. Чтоб остальным неповадно было!

Хаттори зарыдал. Он бился головою об пол и всячески неистовствовал. Капитан приказал ему встать. Тогда преступник поцеловал сапоги капитана и снова заголосил:

— Мой бог! Мое солнце! Заклинаю вас, я не обманывал! Пощадите же, не расстреливайте меня, пожалуйста.

Коварная улыбка наслаждения пробежала по лицу капитана. Он взял разведчика за плечи, поставил на ноги.

— Не плачь, Хаттори! Не пристало так раскисать богатырю!

— Смилуйтесь надо мной! Я не предавал Страну восходящего солнца. Не убивайте, а пошлите меня одного к мосту. Хищной пантерой я наброшусь на этого монгола. Только не убивайте… — снова завопил разведчик.

— Да перестань ты, — закричал на него капитан. — Никто не собирается тебя убивать! Мы с майором говорили совсем не о тебе, а о лейтенанте, который оставил мост.

— Неужто это правда? — уставился на командира разведчик.

— Ты же не ребенок, Хаттори! — улыбнулся капитан. — А сейчас иди и доставь сюда живым этого монгола.

— Благодарю тебя, о небо! — вскричал Хаттори в исступлении. — Теперь мне ничто не страшно! Возьму его живым. Оправдаю оказанное мне высокое доверие! Итак, я уже иду. Храни меня бог!

— Постой! — остановил его капитан. — Одному тебе нельзя идти. Должно быть, этот монгол — крепкий орешек! Возьми с собой кого-нибудь покрепче.

Не успев даже вытереть мокрые от слез глаза, Хаттори вылетел из землянки, как угорелый.

XIII

На противоположной стороне моста Аюуша вторично ранило. Он, как мог, забинтовал себе плечо и снова пополз вперед вдоль лощины. Так он оказался в тылу противника. Аюушу удалось занять довольно выгодную позицию, которая позволяла не только поражать врага, попадавшего ему на мушку, но и надежно прикрывать своих товарищей, успешно форсирующих мост. С усилием волоча простреленную ногу, Аюуш немного продвинулся вперед и увидел вражеский миномет, который вел бешеный огонь по мосту. Меткими выстрелами Аюуш подавил и эту огневую точку врага.

«Не уклонился ли я от выполнения поставленной мне задачи? Мне же было приказано прикрывать огнем правый фланг. А я оторвался от своих так далеко… Но сейчас самое главное — отыскать более подходящее место, закрепиться… И тогда дорого заплатят паршивые самураи за мои раны», — думал он и полз все дальше.

В пятистах метрах от себя Аюуш увидел группу вражеских солдат. Оценив обстановку, он не стал сразу открывать огонь, и хорошо сделал: почти рядом был брошенный дзот, как раз то, что больше всего было нужно сейчас Аюушу. Он быстро вполз внутрь. На земле в луже крови лежал японский офицер. Пуля размозжила ему череп. Поодаль было еще четыре трупа. Аюуш внимательно осмотрел их.

Обращенный к мосту дзот был сооружен таким образом, что из трех других его амбразур хорошо простреливалась вся местность вокруг. Но главной целью его строителей было все же держать под прицелом мост. В теперешней ситуации такое расположение дзота было на руку Аюушу.

Оттащив трупы в сторону, Аюуш оглядел дзот в поисках оружия. У офицера он нашел пистолет и пять патронов, которые положил возле себя. Поудобнее устроившись у амбразуры, Аюуш открыл огонь по видимой ему группе противника. Себя он считал здесь в полной безопасности. Однако к дзоту вдоль узкой траншеи крадучись приближались Хаттори и его напарник.

Аюуш, не оборачиваясь, вел огонь в противоположном направлении, поэтому и не мог видеть их. В момент короткого затишья он вспомнил, что часов десять как не курил. Аюуш достал трубку и хотел было набить ее табаком, но тут обнаружил, что его кисет насквозь промок, а табак в нем превратился в желто-зеленую жижу. Он выжал кисет и спрятал его за пазуху. Вдруг на глаза ему попалась валявшаяся на земле пачка сигарет, принадлежавшая, видимо, убитому офицеру. Аюуш уже протянул было к ней руку, но, увидев изображенную на пачке смазливую физиономию японки, внезапно испытал неодолимое чувство гадливости: поганые лапы разбойника держали эту пачку… И он резко отдернул руку.

Все его тело прошиб холодный пот, голова раскалывалась от боли, рассудок временами мутнел. По всей видимости, у Аюуша поднялась высокая температура, невыносимая боль в ноге и плече отнимала последние силы.

Ему пришло на память, как за год до того, как идти в армию, его лягнула лошадь. Была открытая рана и сильный ушиб, несколько дней он температурил. Лишившаяся покоя мать, уже и не зная, что еще предпринять, брызгала на рану соленым чаем, ласково гладила лоб сына горячими ладонями и причитала:

«Не дай бог без ноги останется мой сыночек! Убить мало эту скотину! Как ты себя чувствуешь, сыночек мой? Голова не кружится? Может, показаться все же врачу в сомоне? Или, на худой конец, к здешнему костоправу сходить?»

А он, Аюуш, сердито буркнул: «Да не гладь ты меня, твое кольцо исцарапает мне всю кожу». В ту же минуту сняла мать с пальца кольцо и отбросила его в сторону.

«И как это я смог тогда сказать ей такие обидные слова, — ругал себя Аюуш. — Вот ведь как чаще всего бывает: чем больше нас любят наши матери и отцы, считая нас все еще мальчишками, тем незаметнее нам, глупым слепцам, их прекрасные добрые сердца. И от этого мы становимся еще более беспомощными и никчемными». …А мать не обиделась. Она приготовила тогда прекрасный чай с молоком, налила пиалу, подала ему… «Нет, лучше вовсе сейчас не думать обо всем этом, — прервал свои размышления Аюуш. — Сейчас, когда страшно мучает жажда и голод и на исходе последние силы, от воспоминаний становится еще тяжелее. Лучше прочитаю теперь запретное письмо Бурмы…»

Он хотел было уже распечатать конверт, как вдруг совсем рядом бабахнуло со страшной силой. Это японский солдат бросил связку гранат к мосту, по которому перебегали наши бойцы. Точной пулеметной очередью Аюуш скосил врага. И опять, в который уже раз, письмо осталось непрочитанным… А два японца тем временем осторожно крались к дзоту с тыла. Не чувствуя нависшей над ним смертельной опасности, Аюуш прильнул к амбразуре и пристально следил за японскими позициями, выискивая вражеских снайперов.

Хаттори предвкушал, как будет брать Аюуша живым, как потом учинит ему дознание и выпытает у него военные тайны монголов. А дзот вот он, совсем уже рядом… Будь Дашдондог в эту минуту вместе с Аюушем, уж он бы разделался с лазутчиком! Будь здесь Бурма, она закричала бы: «Аюуш! Аюуш! Обернись!» И первая, подобно разъяренной львице, бросилась бы на проклятого японца. Но она была далеко, и друзей Аюуша тоже не было рядом.

За минуту перед тем как проникнуть в дзот Хаттори представил себе, как в высоком Токийском храме перед толпою верующих он прокричит во весь голос: «Это я одолел монгольского богатыря», а толпа молящихся в ту же минуту падет ниц перед ним. Хаттори передал своему напарнику винтовку, выхватил нож, чуть ли не с локоть длиной, и камнем упал в дзот.

XIV

Волнующая мелодия «Серого ястреба» звучала сейчас в комнате Бурмы. Молодой мужчина в тэрлике из коричневого шелка, подпоясанном зеленым поясом, вкладывал в песню весь свой задор молодецкий. От этих звуков даже оконные стекла подрагивали, а цветы на подоконнике склоняли свои тонкие стебли. Бурме казалось, что исполнилось ее сокровенное желание, в котором видела она смысл всей своей жизни: поющий мужчина был ее любимый Аюуш.

Сейчас она подавала на свадебный стол многочисленные закуски, а помогали ей ученики, повязавшие по этому случаю новые красные галстуки. Комната была полна гостей, и самыми дорогими для Бурмы были директор ее школы, Дашдондог с орденом Красного Знамени на груди и, конечно, родители Аюуша, приехавшие на свадьбу сына из Хонгор-гоби. Пока Бурма хлопотала на кухне, гости оживленно беседовали, громко смеялись. И хотя она и не знала, по какому поводу раздался очередной взрыв смеха, она тоже от души засмеялась.

Женский голос запел песню «Ай-нан-ай»{21}. На моринхуре ей подыгрывал молодой музыкант из аймачного клуба. Слушая прекрасное исполнение любимой песни, Бурма не удержалась и стала сама тихонько подпевать. В кухню вошла мать Аюуша.

— Шла бы ты, дочка, к гостям! — сказала она. — Повеселилась бы со всеми. А я все здесь приготовлю и подам. Иди, иди, дочка!

— Что вы, мама. Здесь так душно! — возразила Бурма, помешивая пельмени.

Вошел раскрасневшийся Аюуш. Он уже выпил две-три рюмки и слегка захмелел. «Много ли надо человеку, почти непьющему? Да и то сказать, не успел он еще отдохнуть после недавних тяжелых боев, — подумала Бурма. — Аюушу уже, пожалуй, хватит пить. Но с другой стороны, когда же еще пить хозяину дома как не на собственной свадьбе! Да и гости могут обидеться, ведь не каждый день случается такое веселье».

— Помогаешь хозяйничать моей Бурме, мама? — Лицо Аюуша озарилось счастливой улыбкой.

— Дети мои, ступайте в комнату. Людей пригласили, а сами их бросили. Идите, идите. Здесь вам делать нечего! Я сама справлюсь, — еще настойчивее проговорила мать Аюуша, поцеловала каждого в лоб и подтолкнула к двери.

— Пожалуй, ты права, мама! Мы идем! — сказал Аюуш и, взяв Бурму под руку, увлек в комнату.

Аюуш среднего роста, строен, легок в движениях. Оба они — Аюуш и Бурма — одеты в одинаковые коричневые дэлы, подпоясаны так же одинаковыми зелеными поясами. Когда они вошли в комнату, со всех сторон послышались возгласы: «К нам! Садитесь к нам!» Молодожены уселись рядом с отцом Аюуша. Отец тут же поднялся со своего места, достал хадак, разложил его, как полагается, на обе руки, взяв при этом в правую руку пиалу с кумысом, и произнес благопожелание. Мира и любви желал он этому дому, желал счастья молодоженам, радости и веселья гостям на шумной свадьбе его сына… Когда он кончил, все закричали: «Пусть исполнятся ваши пожелания». Гости повскакивали с мест, непременно желая чокнуться со стариком.

Отец и молодожены по очереди отпили кумыс из пиалы. Потом старик поцеловал сначала Бурму, растроганную его словами, затем сына.

Зашумели ученики Бурмы. Кто-то предложил, чтобы они спели.

— Запевай, Цэнд! — обратилась Бурма к девчушке с пухленькими щечками. Та застеснялась, покраснела и опустила глаза.

— Тебя же учительница просит, — прошептал сидевший рядом мальчик, тихонько толкнув ее коленкой под столом.

Тогда Цэнд встала и запела. Голос ее дрожал, срывался, от волнения получалось, конечно же, намного хуже, чем обычно. Но песню подхватили другие детские голоса, и хор школьников всем понравился. Глядя, как улыбаются и аплодируют детям взрослые, Бурма тоже заулыбалась и захлопала в ладоши. Как гордилась она в этот момент своей детворой!

— Разрешите и мне сказать, — поднялся со стула директор школы. — Но прежде прошу всех наполнить рюмки.

— А где вино? Вино кончилось.

Аюуш, красный от стыда, смотрит в сторону Бурмы. Та тоже не знает куда девать глаза от смущения. Как же так? Гостей полон дом, а вина-то и нет. За столом шум, смех… От смеха дребезжат стекла, колотится сердце Бурмы…

Бурма вскрикнула, проснулась и вскочила — у изголовья постели настойчиво звенел будильник. Не было ни Аюуша, ни гостей — была слабость во всем теле и тоскливая тишина кругом. В комнате сгущались холодные сумерки. И Бурма вспомнила: после ухода директора у нее сильно болела голова, и она решила прилечь. «Выходит, все это мне приснилось…» Она лежала с открытыми глазами. Нестерпимо ныло сердце.

XV

День близился к вечеру. Небо так и не прояснилось. Прекратившийся на некоторое время дождь заморосил вновь и по-видимому надолго.

Операция по уничтожению подвижной группы японцев, которые рассчитывали ударить монголам в тыл, была закончена успешно. Полковник вернулся в штаб. Явившемуся по его вызову начальнику санитарной службы он приказал:

— Немедленно, до девятнадцати ноль-ноль, организуйте отправку раненых в Чжанбэй.

Началась погрузка на машины раненых, которых санитары вынесли из-под огня прямо с передовой. Скоро все они будут в глубоком тылу, где не слышна артиллерийская канонада. Их положат в светлых, чистых палатах, и они крепко уснут под заботливым присмотром медсестер. Раненые, остававшиеся на ногах, получив первую помощь, стремились вернуться в свои подразделения, возражали против отправки в тыл.

Санитары положили на носилки чернобрового молодого офицера с тремя ранениями. Когда его несли к санитарной машине, он цедил сквозь зубы:

— Да, пользы от меня теперь на грош, зато забот со мной вашему брату будет по горло.

— Вот поправитесь, вернетесь в строй, успеете и пользу принести. А сейчас нужно лечиться, — видно уже не первый раз за сегодняшний день сказал один из санитаров. Видно было, как он утомлен, однако шел ровной походкой, стараясь не причинить раненому новых страданий. Перед погрузкой в машину носилки плавно поставили на землю.

— Друг! — снова обратился к санитару офицер. — Посмотри в кармане моей шинели: нет ли там табака.

— Есть, — тихо ответил санитар, пошарив в кармане офицера.

— Вы случайно не знакомы с бойцом Давагом? — спросил раненый.

— Знаю я его, а что?

— Перед тем, как меня ранило, он сокрушался, что табак у него промок. Давагу без курева как без похлебки. Ты уж будь другом, передай ему мой табачок, когда вернешься.

— Обязательно передам.

— А еще скажи ему, что он троих стоит! Передай, что так сказал его командир. Или… знаешь, пожалуй, не надо ничего говорить. Он и так все отлично понимает.

Офицер смотрел в пасмурное, дождливое небо и прислушивался — пытался, видно, по артиллерийской канонаде определить, как развиваются события на поле боя. На его широком лбу запеклась кровь. Капли моросящего дождя, как девичьи слезы, падали на лоб, смывали кровь…

Но вот носилки стоят в крытом кузове санитарной машины, где сидят и лежат другие раненые. Заработал мотор.

— До свидания! Привет старшине! До встречи! — перебивая друг друга, словно боясь не успеть проститься, закричали из кузова отъезжающие.

Машина медленно тронулась с места. Опытный шофер, постепенно набирая скорость, чтоб не растрясти раненых, уверенно повел ее по грунтовой дороге на запад.

Врачи, медсестры, санитары смотрели вслед удаляющейся машине, и в эту минуту им виделись далекие очертания родной стороны. А на душе поспокойнее — раненые отправлены в тыл. Одного только не сделала санитарная служба — не смогла разыскать еще утром получившего ранение Аюуша. Ничего не знали о нем связисты и политрук. Даже старшина Дудэй, который некоторое время держал в поле зрения все действия Аюуша, сейчас сам оказался в тяжелом положении и мог бы весьма приблизительно указать направление, где следовало его искать.

После того, как японцы потеряли первую и вторую линии своей обороны, спеси у них поубавилось. Однако, собрав разрозненные силы, перегруппировав их, а также введя в бой резервы, они, подобно раненому волку, продолжали бешено сопротивляться. Более того, после десятиминутной артподготовки, которая приостановила продвижение монголов вперед, самураи пошли в контратаку. Обстановка крайне осложнилась.

XVI

Услышав позади себя шум, грохот, тяжелое дыхание ввалившихся в дзот людей, Аюуш схватил лежащий рядом пистолет и мгновенно обернулся. На него шел с ножом самурай, за ним другой.

Аюуш впервые увидел врага так близко. Ну и омерзительный же вид был у этого, что надвигался с ножом: нос приплюснут, гнилые желтые зубы хищно оскалены в ехидную ухмылку самоуверенного типа, который ничуть не сомневается, что монголы должны быть и будут его рабами… Неуловимым движением вскинул Аюуш руку и первым же выстрелом наповал уложил самурая. Пока тот заваливался навзничь, застрочил автомат второго японца. Пронзительная боль снова обожгла раненое плечо Аюуша. Однако он успел выстрелить и, видимо, попал в правую руку японца, потому что тот взвыл и выронил автомат. Когда же враг нагнулся, чтобы поднять оружие, Аюуш закричал: «Руки вверх!» Японец, не обращая внимания, уже схватил было здоровой рукой автомат, но Аюуш опередил его и следующим выстрелом размозжил ему голову.

Из груди Хаттори, так и не сумевшего прославиться в стенах Токийского храма, текла кровь. Его от рождения мертвенно-белое лицо посинело, глаза закатились. Он лежал у ног Аюуша и уже не дышал.

«И пусть под твердой твоей стопой испустит дух самурай надменный». Откуда взялась эта строка! — удивился Аюуш. — На этот раз, однако, враг пал не «под моей твердой стопой», а «к моей раненой ноге», — отметил он про себя и, морщась от боли, осторожно отодвинул ногу. Здоровой рукой он попробовал перевязать свое дважды раненное плечо.

И вот самураи поднялись в атаку. Снова лихорадочно застрочил пулемет Аюуша. Враги, не считаясь с потерями, ошалело лезли на дзот, ступая прямо по телам упавших впереди. Аюуш продолжал стрелять, а враги падали…

Внезапно пулемет его смолк. Кончились патроны. Как теперь быть? Верно говорят: мужчина без лошади подобен беркуту без крыльев, а винтовка без патронов — все равно, что топор без топорища.

Аюуш поднял автомат и винтовку застреленных японцев. Некоторое время вел огонь из автомата, но вот опустел диск. Теперь оставались лишь винтовка да несколько гранат. После автомата стрелять из винтовки было все равно, что с быстроногого скакуна пересесть на телегу, запряженную быками. К тому же патроны тоже были на исходе. А вражеская цепь приближалась. Из дзота гранату не бросишь… Аюуш выбрался наружу, вдохнул полной грудью свежий, чистый воздух и пополз… В японцев полетела первая, вторая и последняя, третья, граната…

Отчаявшийся, теперь уже совсем безоружный, Аюуш зажал правой рукой рану, оглянулся. Яростный огонь из-рыгал на врага пулемет Дампила. На огневые точки японцев летели мины Данзанванчига…

XVII

Ровно в девятнадцать часов монгольская сторона начала мощную огневую подготовку. На позиции врага обрушились тысячи пуль, мин и снарядов. Внезапно на поле сражения ворвались под реющим красным стягом спешившие на помощь монгольским братьям части победоносной Советской Армии, повергнувшей главного врага всего прогрессивного человечества — германский фашизм.

— Смотрите, богатыри мои! — закричал старшина Дудэй, указывая на устремившиеся в долину советские полки. Они растекались по долине от края до края, сливались воедино с монгольскими частями.

Полковник смотрел на это волнующее единение и вспоминал славные события 20 сентября 1939 года на Халхин-Голе{22}.

— Вперед, герои! Вас ждет победа! — прозвучал его зычный голос.

Первым с гордой песней на устах поднялся Дашдондог.

Горит в моем сердце огонь.

Страну я готов защищать!

Песню подхватили бойцы взвода Дудэя, и с нею все как один устремились вслед за Дашдондогом. Еще несколько мгновений — и песня увлекла соседние подразделения, потрясла округу, повергла в страх и смятение вражеских солдат.

XVIII

Аюуш приподнялся, попытался встать — и не смог. С трудом извлек он из кармана письмо Бурмы. Левая рука, причиняя острую боль, висела плетью, словно к ней был привязан камень. Кое-как он распечатал конверт. Здоровая рука, которою он взял письмо, тряслась, строчки прыгали перед глазами, кружилась голова. И билось, тревожно билось сердце бойца…

Не было сейчас, у Аюуша ни патронов, ни гранат, левая рука и левая нога его были прострелены; столько пришлось ему вытерпеть за день нечеловеческих мук и боли, сколько, пожалуй, не выпадает многим за всю жизнь. И в эту минуту единственным патроном в его автомате, единственной гранатой в его руке, целительным бальзамом на все его раны было лишь это письмо Бурмы.

В начале письма Аюуш увидел приклеенную фотографию Бурмы. Любимая смотрела на него и улыбалась. А он, всегда мечтавший связать с нею свою жизнь, не мысливший без нее счастья, почувствовал вдруг, как слезы заволокли глаза.

— Не смейся, Бурма, — шептал он. — Мне очень тяжело теперь. Раздели со мною хотя бы часть тех страданий, что выпали на мою долю. Неужто я в последний раз вижу тебя, моя любимая? Нет! Нет! Я хочу жить и должен с тобою встретиться. Мы обязательно будем вместе!

«Милый, любимый Аюуш, здравствуй! — читал он сокровенные строки, и до него доходил смысл наказа Бурмы — прочитать это письмо в самую тяжелую минуту его жизни. — Я согласна стать твоей женой. И не просто согласна, я безгранично люблю тебя!»

Все тело Аюуша покрылось холодной испариной. Словно вода и пламень, сошлись в отчаянной борьбе безобразная старуха Смерть и прекрасная девушка Жизнь.

«Любимый! Свято храни в памяти стихотворение Нацагдоржа «Моя Родина»{23}. Твое место в первых рядах героических сынов, борющихся за свободу и счастье нашей прекрасной страны. Ты, впитавший в себя священное молоко монгольской матери, будь готов пролить за нее кровь!

Твоя жена ждет тебя. Родина-мать смотрит на тебя! Скорее возвращайся с победой, любимый!»

Дочитав письмо, Аюуш посмотрел на ринувшихся в атаку товарищей, над которыми реяло непобедимое красное знамя. «Вставай! Поднимайся, герой!» — словно призывал его развевающийся алый стяг.

Еще ярче вспыхнул огонь его молодого сердца. Аюуш на миг почувствовал себя совершенно здоровым, словно не было у него тяжких ран. С криком «ура» он попытался подняться, но тут же упал и — пополз. И увидел, как сочится, капает на землю кровь из раны. Его лицо стало совсем белым. Он оперся на автомат, закусил до крови губу и последним, неимоверным усилием воли поднялся. Ему опорой стала любимая Бурма, со всех сторон поддерживали героя тысячи и тысячи верных сынов и дочерей Монголии, его удерживала, не давая упасть, Родина-мать.

Прямо на Аюуша выскочил японец. Поняв, что схватка неминуема, Аюуш остановился, выжидая. Самурай, выхватив нож, пронзил им раненую руку Аюуша. Но в ответ получил сильнейший удар прикладом по голове и осел мешком на землю. Аюуш хотел было двинуться дальше, но левая нога подкашивалась. Стиснув зубы и сильно прихрамывая, он все же пошел… Перед ним вырос еще один японец, и тут же на его голову обрушился автомат Аюуша. Враг упал, но по инерции упал и Аюуш. Голова кружилась, земля под ногами словно ходила ходуном, его мутило. Несколько секунд он пролежал неподвижно, затем открыл глаза. Ему казалось, что земля под ним проваливается, весь мир рушится. И он снова на какое-то время застыл без движения. Холодная земля, в которую Аюуш уткнулся лбом, несколько охладила жар, ему полегчало. Он даже попытался приподняться, но ничего не получилось. Тогда Аюуш подполз к неподвижно лежавшему рядом японцу, оперся на него и, постепенно приподнимаясь, кое-как встал на ноги.

— Теперь ни за что не упаду, — стиснув зубы, прохрипел Аюуш.

Вдруг справа от него разорвался снаряд. «Если я сейчас свалюсь, тогда мне уж точно не встать», — подумал Аюуш, из последних сил держась на ногах. И тут же пуля пробила ему грудь, но Аюуш не падал… Строчил вражеский автомат, Аюушу перебило правую ключицу. Он еще стоял. Лишь его правая нога оставалась невредимой. Автоматы все строчили, и вот Аюуш лишился последней своей опоры: пуля пробила правое колено. Он упал как подкошенный.

Монгольские и советские солдаты теснили японцев, те бросали оружие, поднимали руки. Преследуя отступающих, Дашдондог вместо с другими бежал по изрытой степи, и вдруг едва не наткнулся на Аюуша.

Он сел рядом с другом, осторожно приподнял с земли и положил его голову себе на колени.

— Аюуш! Ты жив? — шептал он пересохшими губами.

— А, это ты, Дашдондог?

— Я, я, дружище, — засуетился Дашдондог и полез за бинтом, чтобы перевязать кровоточащие раны друга.

— Послушай, Дашдондог! — прохрипел Аюуш. — Слушай, пока я жив… Подай за меня заявление в партию. Рекомендацию… сам напиши и политрук пусть…

— Хорошо, Аюуш, я напишу.

— Еще прошу тебя, поцелуй за меня мать!

— Да, Аюуш.

— А Бурме…

В это мгновение совсем рядом с ними застрочил пулемет. Это смертельно раненный самурай из последних сил жал гашетку и целился в друзей. Дашдондог, не раздумывая, прикрыл своим телом Аюуша. Но это ему стоило жизни: пуля самурая угодила бойцу в голову. Набежавший старшина Дудэй тут же прикончил злобного самурая. Опустившись на колени, Дудэй осторожно положил тело Дашдондога рядом с Аюушем. Аюуш хотел было протянуть руки к своему верному другу, но уже не смог даже пошевелить ими.

Аюуш умер на руках у старшины. Умер как коммунист, оставшись до конца верным священной клятве, которую дал Родине. Уже бездыханный, он лежал с широко открытыми черными глазами, словно желая увидеть великую победу своего народа, за которую он сражался до последней капли крови.

XIX

В комнате Бурмы включен репродуктор. Слышались звуки старинного степного напева, и девушка подпевала:

Призрак показался мне горою,

Мне туда идти велик ли прок?..

Ай-нан-ай, хо, хо, хо!

Снилось, будто встретились с тобою,

Пробудился — вновь я одинок.

Ай-нан-ай, хо, хо, хо![6]

Песня напомнила Бурме недавний ее сон, и было такое ощущение, что кто-то недобро подшутил тогда над нею.

За окном сильно пригревало яркое осеннее солнце. Это было солнце победы, солнце мира, под лучами которого на богатой монгольской земле расцветали цветы счастья.

Бурма гладила белье и то и дело посматривала на дорогу, бегущую от далеких холмов к ее дому. Она смотрела на нее утром, когда просыпалась, когда отправлялась в школу, на обратном пути домой, и даже когда обедала, сидя за столом.

Вот и сейчас взгляд ее был устремлен туда, куда убегала пустынная лента… Над нею она увидела летящих клином турпанов. Птицы махали крыльями и словно кричали ей: «До свидания, до встречи!»

«Если спокойно озеро, спокойны и утки», — вспомнила Бурма пословицу и подумала: «Конечно, эти птицы вернутся сюда, в Монголию… Никогда пули и снаряды не нарушат покой наших рек и озер. Может быть, эта стая пролетит и над Аюушем. Пусть же в их криках услышит он призыв моего сердца: «Скорей, Аюуш! Скорей возвращайся!»

Музыка прекратилась, и диктор объявил, что сейчас будет передан указ Президиума Малого Хурала республики. В последние дни указов зачитывалось много — о присвоении высоких званий, о вручении наград бойцам и командирам монгольской Народно-революционной армии.

Бурма еще поглядела в окно. Диктор начал читать, и вдруг что-то заставило ее прислушаться. Она замерла и уже не могла сдвинуться с места.

«…Отмечая беспримерное мужество и героизм бойца энской моторизованной бригады, уроженца Тугруг сомона Убурхангайского аймака Лувсанцэрэнгийн Аюуша, проявленные им в боях с японскими захватчиками, присвоить ему звание Героя Монгольской Народной Республики — посмертно».

В глазах Бурмы потемнело, она уставилась в одну точку и не могла вздохнуть. Пальцы правой руки судорожно вцепились в ручку утюга, неподвижно застывшего на белой шелковой рубашке. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Бурма все сильнее давила на утюг. Под ним образовалась дыра, а в стороны от утюга стало расплываться большое коричневое пятно. В комнате запахло гарью. С шипеньем падали на раскаленный утюг девичьи слезы.

Перевод А. Мелехина.

ЦЭРЭНЖАВЫН УЛАМБАЯР

Цэрэнжавын Уламбаяр — видный прозаик, публицист, детский писатель, известны также его поэтические произведения. Родился в Тамир сомоне Архангайского аймака в 1912 году. С ранней юности учительствовал в сельской местности, много времени прожил среди героев своих будущих произведений — скотоводов Центральной Монголии.

В литературу Ц. Уламбаяр пришел как детский писатель. Популярными стали его рассказы «По дороге на надом» (русский перевод 1951), «Гэрэлт» (русский перевод 1977), «Дед, который на год моложе внучки» (русский перевод 1977), рассказы о животных и охотниках, собранные в книгах «Две девочки» (1964) и «Пятнашка» (1966). В книгах «Посланец Сухэ-Батора» (1955), «Кто виноват?» (1955), «Книжка и библиотеки» (1958) писатель развивает морально-этическую тему, рассказывает об обычаях своего народа. Широкую известность получили повести Ц. Уламбаяра «На страже мира» (1950, русский перевод 1951) и «Горе и счастье» (1962, русский перевод в отрывках 1971). Им написаны очерки о маленьких жителях далекой провинции — «Дети Архангая», «Они живут в Убур-Хангае».

Стихи писателя, а также его проза для детей и взрослых неоднократно публиковались в Советском Союзе.

НА СТРАЖЕ МИРА

— Машина! Машина с почтой идет! — послышался чей-то радостный крик.

Пограничники, игравшие в волейбол, позабыли о мяче и все как один повернули головы на северо-восток.

За рекой Буданчи, в долине, подернутой прозрачно синей дымкой, клубилось облако пыли и слышался шум перегревшегося мотора. Машина держала путь к небольшой, поросшей зеленью сопке, где был расположен штаб пограничного отряда. Она везла почту.

Был выходной день. Каждый занимался, чем хотел, но при виде машины все бросились к штабу. Те, кто участвовал в стрелковых соревнованиях в долине к северу от сопки, прекратили стрельбу.

Даже подполковник Зонроб, с увлечением игравший в шахматы у входа в клуб, бросил игру и подошел к бойцам, собравшимся у штаба. До сих пор никому и в голову не приходило пожаловаться на жару — с самого утра все были увлечены своими делами, а сейчас, глядя на приближавшуюся машину, все сразу заговорили о жаре. День был действительно жаркий. Если вы думаете, что почта на этот раз опаздывала, вы ошибаетесь. Нет, почта не опаздывала. Но она приходила сюда раз в неделю. Вот почему все с таким нетерпением ждали, когда подъедет машина. Всем хотелось поскорее получить письма, книги, газеты и журналы.

Здесь, у далекой границы, жили люди, для которых насущной потребностью было знать, чем наполнена кипучая жизнь их цветущей родины. Так они были воспитаны и такие требования предъявлял своим бойцам подполковник Зонроб. У подполковника было правило: поздоровавшись с бойцом, обычно спрашивать, какую книгу тот сейчас читает. И, услышав название книги, он продолжал свои расспросы:

— Ну как, хорошая книга? Нравится она вам?

Наконец машина подъехала к штабу и остановилась. Казалось, что она переводит дыхание. В радиаторе клокотала вода, как бы жалуясь на шофера, который гнал машину без передышки из далекого Улан-Батора. Но можно ли было порицать его за это? Ведь он знал, как его здесь ждут.

Пограничники расстелили брезент, достали из машины большой кожаный мешок с почтой, открыли его и поспешно вытряхнули содержимое. Начали разбирать газеты. Секретарь партийного бюро, получивший увесистую пачку, тщетно пытался развязать узел.

— Товарищ секретарь, да вы разрежьте ножом! — нетерпеливо советовали бойцы.

Писем пришло несколько сотен — больших и маленьких, с разными штемпелями, написанных разными почерками. К ним со всех сторон тянулись руки.

«А мне есть что-нибудь?..», «Держи! Тебе письмо!» — раздавались возгласы.

Здесь собрались все, кроме часового, стоявшего на посту у здания штаба и смотревшего на далекую вершину голубой сопки, да связиста, который неустанно работал, поддерживая связь с заставами.

Прошло два часа после раздачи почты, а пограничники все еще читали письма, пришедшие из родных мест от родителей, братьев и сестер, от любимых девушек, товарищей. Они делились новостями, писали ответы, читали газеты и журналы.

Подполковник Зонроб ознакомился с приказами и документами, присланными из центра, продиктовал ответы на срочные запросы и, захватив с собой несколько газет, вышел из штаба.

Придя домой, он расстегнул ворот гимнастерки, сел за стол, налил чашку холодного молока и погрузился в чтение. Газеты были полны сообщений о том, что отдельные рабочие и целые предприятия страны, готовясь к встрече 27-й годовщины Народной революции, выполняют и перевыполняют производственные планы. Не отставали от рабочих и скотоводы обширных степей, помогая своим трудом выполнению задач первого года первой чойбалсановской пятилетки.

В дверь постучали. Вошел дежурный связист и передал сообщение:

«Сегодня в 11 ч. 30 м. в районе 16-го и 21-го пограничных знаков группа всадников численностью до семи человек нарушила нашу границу и, произведя разведку местности, вернулась на свою территорию».

Зонроб нахмурился, отложил газеты и, застегнувшись, быстро направился в штаб.

* * *

— Я решительно с вами не согласен. Разве можно захватить живого пограничника из Внешней Монголии, не заходя далеко в глубь их территории? — сказал господин Цзо Пусан. Он чиркал спичками, безуспешно пытаясь закурить папиросу, и тревожно поглядывал на сидевшего рядом с ним ничем не примечательного человека в штатской одежде и очках с квадратными темными стеклами.

Человек этот совсем недавно (всего два часа назад) в сопровождении десяти грузовых машин, покрытых брезентом, прибыл из города N, находившегося под властью гоминьдановцев, в городок S, расположенный в провинции Синьцзян, на северо-западной окраине Китая.

«Я работаю в разведке тридцать с лишним лет и за это время ни разу не совершил ии одного промаха. Ни одному, даже самому опытному и осторожному разведчику не удавалось скрыть от меня, на кого он работает», — любил обычно похвастаться господин Цзо Пусан. Но на этот раз он не только не догадывался, на кого работает человек, который сидит перед ним, но даже до сих пор не знал его имени. Мы назовем его господин X.

Документы этого господина придавали ему большую важность. Некоторые из них были подписаны самим Чан Кайши, что приводило в трепет видавшего виды Цзо Пусана.

Неизвестный господин был чем-то взволнован. Перед ним, видимо, стояла очень трудная задача, которую он не знал, как разрешить. Он что-то писал на листке бумаги, вернее, не писал, а рисовал какого-то зверя, каких не было на земле и в доисторические времена. Прошла минута, другая. Оба молчали. Затем господин X скомкал листок, бросил его в корзину для бумаг и наконец спросил Цзо Пусана:

— Почему вы так думаете?

Тот ответил, пустив струнку дыма:

— Эти монголы — сущие дьяволы. Они тотчас начнут трубить по всему свету, что мы, гоминьдановцы, нарушаем мир и спокойствие. Нужно также принять во внимание еще одно неприятное обстоятельство — они немедленно направят ноту протеста, что вот, мол, гоминьдановские войска вторглись на столько-то километров на монгольскую территорию и так далее и тому подобное. И мы не сможем этого отрицать. Правительство Чан Кайши окажется в неудобном положении. Вот что меня беспокоит, — закончил Цзо Пусан и склонился над картой Внешней Монголии. Он притворялся, будто ищет и никак не может найти какой-то нужный ему пункт на этой карте.

Господин X поднялся с места и прошелся по комнате из угла в угол. Потом остановился у окна и, отдернув черную штору, поглядел на улицу.

Управление Цзо Пусана помещалось в уединенном кирпичном здании, выкрашенном в синий цвет. «Работать здесь, вероятно, очень удобно», — подумал господин X. Во дворе стояло несколько по виду совершенно одинаковых домиков. Войдя в один из них, нужно было нажать кнопку, скрытую под шторой, и тогда стена домика раздвигалась, образуя проход в следующий двор, замыкавшийся высокой стеной. Вот за этой-то стеной и находилось здание, в котором сейчас происходила беседа между господином Цзо Пусаном и господином X.

Этот синий дом был известен лишь немногим жителям города S, а что касается таинственной деятельности его обитателя, господина Цзо Пусана, то о ней никто ничего не знал. Имя этого господина было окружено глубокой тайной.

За окном лежал городок S, окутанный глубокой ночной тьмой. Эта тьма действовала удручающе.

Господин X глубоко вздохнул и, задернув штору, снова подошел к Цзо Пусану.

— Нас меньше всего должно беспокоить, как будут реагировать монголы. Если правительство Внешней Монголии пошлет такую же, как и всегда, ноту протеста, то наше гоминьдановское правительство сумеет дать на нее надлежащий ответ. Оно напишет, что наши войска никогда не вторгались на территорию Монголии. Вторжение было совершено на нашу территорию со стороны монгольских пограничных войск. Если такой ответ не подойдет, можно придумать что-нибудь другое. Например, заявить, что вторжение в Монголию совершила группа бандитов, не имеющая никакого подданства… Впрочем, давать ответ не так уж обязательно. Нас, людей секретной службы, все это не должно беспокоить. Это — дело дипломатов с их церемониями и условностями. Правда, сейчас наши гоминьдановские дипломаты уже перестали придерживаться этих пустых и ненужных условностей. Да, собственно говоря, много рассуждать тут и не приходится. Надо послать людей сегодня же ночью. Время настало. Скажите, Цзо Пусан, готов ли у вас план нападения? — И господин X склонился над картой, на которую смотрел его собеседник.

Господин Цзо Пусан нацепил на нос большие старинные очки в латунной оправе и тонким пальцем ткнул в отмеченное коричневыми точками место на карте. На его костлявой руке с длинными и острыми ногтями отчетливо проступали вены.

— По-моему, выгодней всего напасть вот отсюда, — ответил он.

Господин X посмотрел на жирную красную линию, проведенную через коричневые точки, и весь подтянулся, словно готовясь к прыжку. Схватив со стола бутылку красного вина, он налил рюмку, выпил залпом и спросил:

— Как называется это место?

Цзо Пусан с удивлением посмотрел на него из-под очков своими потухшими серыми глазами. Такой вопрос мог задать только совершенно несведущий человек.

— Это гора Байдак-Богдо.

Худощавое лицо господина X сморщилось.

— Разве граница Монголии проходит через эту вершину? — спросил он.

— Если рассматривать этот вопрос исторически, — ответил Цзо Пусан, — то на самом деле это не так. Гора Байдак-Богдо находится в глубине Внешней Монголии. Это их гора, — и, указывая на тонкую синюю линию, которая проходила через территорию, отмеченную коричневыми точками, он продолжал: — Вот это — река Будун-Харгайту.

Господин X, выпивший лишь одну рюмку вина, нисколько не опьянел, просто у него прибавилось храбрости. Он заложил руки за спину и, выпятив грудь, проговорил:

— «Халгай»! По-монгольски это значит ядовитая трава, до которой нельзя дотрагиваться. В том месте, вероятно, очень много этой травы.

Цзо Пусан удивленно поднял плечи и развел руками:

— Я плохо произношу звук «р» и вы, вероятно, не поняли. Эта река называется не Будун-Халгайту, а Будун-Харгайту. «Харгай» — по-монгольски, кажется, означает местность, поросшую деревьями. Да и вообще, стоит ли нам разбираться в тонкостях произношения монгольских слов? По-моему, чем быстрее мы приступим к осуществлению нашего плана, тем лучше. — Он повернулся лицом к господину X, как бы давая понять, что ждет распоряжений. Цзо Пусан очень беспокоился, не сказал ли он чего-нибудь слишком резкого и необдуманного этому господину X.

Господин X уставился на квадратные усики, украшавшие верхнюю губу Цзо Пусана. Ему вспомнилось, как осенью 1945 года, после капитуляции Японии, он просматривал дела в архиве японского разведуправления в Нанкине и увидел там фотографию Цзо Пусана. На фотографии Цзо Пусан был точь-в-точь такой, как сейчас, с такими же квадратными усиками. «Вероятно, он очень усердно работал тогда на японскую разведку», — подумал господин X. Вслух он спокойно сказал:

— Уважаемый господин Цзо Пусан, разрешите полюбопытствовать, почему вы избрали именно район Будун-Харгайту объектом нападения?

Цзо Пусан был весьма польщен тем, что этот человек, перед которым он трепетал в душе, назвал его не только господин Цзо Пусан, а даже уважаемый господин Цзо Пусан. На его лице появилась улыбка, похожая скорее на гримасу, и он привычным движением провел рукой по лысине и пригладил волосы на висках.

— Река Будун-Харгайту протекает по местам, заросшим густым лесом и кустарником. В низовьях этой реки расставлены монгольские пограничные посты. Наши люди, незаметно подкравшись, захватят эти посты без единого выстрела, и мы вернемся обратно с богатой добычей. Вот как я думаю провести эту операцию, — самодовольно проговорил Цзо Пусан.

Выслушав его, господин X чуть заметно улыбнулся.

— Мне очень нравится ваш план нападения, господин Цзо Пусан. Пусть будет по-вашему. А теперь позовите секретаря, — и он откинулся на спинку мягкого кресла, покрытого белым чехлом.

Господин Цзо Пусан нажал кнопку звонка.

Из соседней комнаты вошел секретарь, молодой человек в штатском, лет двадцати с небольшим. Судя по его бледному лицу с опухшими веками, он не спал несколько суток подряд. Он молча вытянулся у двери, ожидая распоряжений.

Господин X изобразил на своем лице нечто среднее между улыбкой и гримасой и заговорил, строго тыча пальцем в вошедшего:

— Сейчас же идите и приведите сюда подполковника Хау Ена, командира части, которая только что прибыла сюда из города N. Не смейте разговаривать с офицерами и солдатами. Они наверняка будут спрашивать, как называется город, куда их привезли, и будут задавать всякие другие вопросы. Отвечайте им по-английски, что не знаете китайского языка. Быстро сделайте свое дело и возвращайтесь обратно. Если вы перекинетесь с кем-нибудь хоть одним словом, вам несдобровать. Хорошенько запомните это. Подполковнику тоже не смейте говорить, куда его вызывают, к кому и по какому делу. Вы проведете его сюда через подъезд номер семь в задней части дома.

— Слушаю. — Секретарь почтительно склонил голову и вышел.

Вскоре он снова вошел в комнату вместе с высоким тучным человеком лет сорока. Этот человек с лицом, изъеденным оспой, и с выступающей, как у бульдога, челюстью, и был подполковник Хау Ен.

Не зная точно, кто из этих двух господ, сидевших в глубоких креслах, важнее, подполковник пустился на хитрость и обратился сразу к обоим:

— По вашему приказанию, уважаемые господа, подполковник Хау Ен явился.

Господин X указал на свободный стул:

— Садитесь, пожалуйста, господин подполковник.

Подполковник Хау Ен сел, выпятив грудь, и уставился на господина X. Между колен он поставил свою кривую саблю тонкой работы. Этой саблей подполковник дорожил больше, чем своей восемнадцатилетней женой.

На левой щеке подполковника был ясно виден шрам — неизгладимый след от сабельного удара. Подполковник любил похвастаться шрамом и при каждом удобном случае рассказывал:

— Я участвовал более чем в двадцати боях и сражениях и семь раз был ранен.

Но он принимал участие не только в сражениях на войне. Нет, это отнюдь не так.

С этой саблей в руках подполковник не раз разгонял демонстрации китайских рабочих, поднимавшихся на борьбу за свою свободу и независимость. На этой сабле была кровь честных китайцев.

Сейчас нелишним будет вспомнить один из последних «подвигов» подполковника Хау Ена — «подвиг», которым он особенно гордился. Осенью прошлого года в городе Ш, где еще сохранялась власть гоминьдановцев, состоялась мощная народная демонстрация протеста против поджигателей новой войны, в защиту мира. Много народу вышло тогда на улицу, неся плакаты и транспаранты с надписями: «Долой поджигателей войны!», «Сплотимся в борьбе за священное дело мира между народами!», «Не дадим американским и английским реакционерам вмешиваться во внутренние дела Китая!».

Среди демонстрантов были старики, опиравшиеся на костыли, школьники, студенты, женщины с детьми на руках и даже бывшие гоминьдановские солдаты, сорвавшие погоны с гоминьдановскими знаками отличия и выбросившие их в мусорный ящик. Это была многолюдная, величественная демонстрация.

Подполковник Хау Ен во главе своего отряда, верхом на сытом белом коне, с саблей наголо ворвался в ряды демонстрантов.

Подполковник проткнул своей саблей младенца, сидевшего на руках у матери, и поднял его высоко над головой. Ребенок кричал, размахивая ручонками и ножками. Мать, обезумевшая от горя, бежала следом, оплакивая свое дитя. Она напоминала беззащитную птицу, у которой хищный ястреб унес птенца. Подполковник Хау Ен пришпорил коня и отшвырнул ребенка на мостовую.

Потом он, как бешеный, бросился в самую гущу толпы и начал рубить направо и налево, крошить, колоть всех, кто попадался ему под руку.

Господин X в душе считал подполковника Хау Ена мерзавцем и профаном как в военном искусстве, так и в политике. Однако он отдавал должное его чину и положению. Кроме того, господин X был уверен, что этот палач не остановится ни перед чем для достижения своих целей.

— Уважаемый господин подполковник, — напыщенно заговорил господин X, — мы хотим поручить вам очень трудное, но в то же время очень важное дело. Я глубоко верю, что вы с большой охотой отправитесь выполнять наше поручение и вернетесь, совершив великий подвиг. И не только я один надеюсь на вас. Мне поручено передать, что на вас надеется также и наше гоминьдановское правительство.

Услышав это, подполковник вскочил со стула и подобострастно вытянулся.

— Заверяю вас, что подполковник Хау Ен сделает все, что в его силах. Я почтительно припадаю к вашим стопам и благодарю за доверие, — и он склонил голову перед господином X.

— Хорошо, хорошо! Садитесь, пожалуйста, — кивнул ему господин X.

Хау Ен снова сел на стул.

— Не изволите ли сообщить мне, на какое дело вы намерены меня послать? — учтиво спросил он.

На это господин X ответил:

— Простите, что я не сказал вам об этом раньше. Но и теперь еще не поздно. Вам надо перейти границу Внешней Монголии, захватить в плен нескольких монгольских пограничников и вернуться обратно. Вот в чем заключается ваша задача.

Хау Ен широко открыл глаза. Нос у него покраснел, а лицо покрылось пятнами. Господин X, вероятно, заметил это.

— Вы вполне сможете выполнить порученное вам задание. Меня убеждают в этом ваши многочисленные подвиги. Это во-первых. А во-вторых, на это дело специально отобраны лучшие люди из частей, сражавшихся против Народно-освободительной армии. Отобраны люди, которые знают только один вид боя — наступление. Вам известно, что в основном наши войска состоят из людей, мобилизованных силой, а ваш отряд целиком составлен из добровольцев. Правда, в основном это уголовники, но все они очень преданы нашему делу и отдадут за него жизнь. Так что вам не следует беспокоиться, господин подполковник.

Господин X достал из кармана кожаный портсигар и протянул его подполковнику Хау Ену. Трясущимися руками тот взял папиросу и закурил.

Когда их переводили сюда из города N, подполковник подумал: «Вероятно, нас пошлют куда-нибудь недалеко, на расправу с красными или, в худшем случае, на подавление какого-нибудь крестьянского восстания».

Но на самом деле, к великому неудовольствию подполковника, все обернулось по-иному. Насколько было бы лучше без всякой перестрелки, распугивая собак, врываться в дома к мирно спящим крестьянам, с грохотом выламывать двери, прежде чем хозяева успеют открыть, и кричать: «Есть запрещенные книги и листовки?» И, не дожидаясь ответа, переворачивать все вверх дном. А найдутся какие-нибудь улики или нет — это безразлично, все равно все ценные вещи отбираются «в казну».

Если хозяин приходится не по душе Хау Ену или если он не сует несколько монет, его объявляют коммунистом, закручивают руки за спину и уводят.

Так бывало не раз, и такие поручения подполковник выполнял с удовольствием. Но дело, на которое его посылают сейчас, несравненно опаснее, несравненно труднее. Ему казалось, что перед ним неприступная стена, которую невозможно преодолеть.

Хуже всего было то, что в последнее время все чаще приходили сообщения о победах героической Народно-освободительной армии. Она успешно продвигалась вперед и громила войска гоминьдановцев, которые терпели поражение за поражением.

Самовлюбленный и тщеславный вояка старался изобразить на своем лице спокойствие, но на самом деле ему уже мерещились острые штыки, которыми встретят его монгольские пограничники. Мерещилась ему и скамья подсудимых, где он будет отвечать перед судом народа. И страх сковал его трусливую душу.

Господин X встал. Подойдя к Хау Ену, он положил ему руку на плечо.

— Как и где вам надлежит перейти границу Монголии и каким образом следует захватить монгольских пограничников, — обо всем этом вам подробно расскажет господин Цзо Пусан. А я добавлю от себя только одно — доверю вам важную тайну: Цзо Пусан — начальник разведки нашей северо-западной провинции. Вам представился поистине счастливый случай познакомиться с ним. Господин Цзо Пусан знает западные границы Внешней Монголии как свои пять пальцев. Можете быть в этом уверены.

Господин X заложил руки за спину и отошел к окну.

Стараясь скрыть охватившую его дрожь, подполковник подошел к господину Цзо Пусану, сел рядом с ним и стал рассматривать лежащую на столе карту.

На карте жирной красной линией была обозначена граница Монголии. «Но кто может сказать, что скрыто за этой красной чертой? Никто не знает: ни двое этих господ, ни сам господь бог на небе, — думал подполковник. — Монголы — такой народ, с которым не легко воевать. Они обратили в бегство даже могущественную армию Страны восходящего солнца».

Тонкий, костлявый палец господина Цзо Пусана быстро бегал по карте. Слова с присвистом вылетали из его беззубого рта. Хау Ен не сразу понимал их смысл и по нескольку раз переспрашивал.

Наконец постепенно подполковник осознал, что от него требуется. Слушая привычные слова: «уничтожить, захватить, взять живьем…», он все больше и больше приходил в себя и воодушевлялся. От его прежнего уныния не осталось и следа.

Когда они кончали беседовать, господин X подошел к ним.

— Ну, теперь вы знаете, что нужно делать? — спросил он.

Хау Ен отчеканил по-военному:

— Так точно. Когда прикажете приступить к исполнению?

Господин X нахмурил брови.

— Когда приступить?.. В два часа ночи, то есть через час. Ровно в два! Куда и зачем выступает ваш отряд, не должны знать не только солдаты, но и офицеры. При выезде из города кузова машин должны быть плотно закрыты. Человека, который будет указывать дорогу, вам даст господин Цзо Пусан. Вы проедете до поста «Г» части «Т». Там вы оставите машины под охраной и на лошадях и верблюдах будете следовать дальше. Необходимо, чтобы до перехода границы Монголии солдаты ни с кем не встречались. На рассвете остановитесь отдыхать в каком-нибудь безлюдном месте, а вечером тронетесь в путь. Утром снова сделаете остановку, тщательно подготовитесь к предстоящей операции и с наступлением темноты двинетесь дальше. — Господин X перевернул два листка календаря, стоящего на столе Цзо Пусана, и продолжал:

— Восьмого июля с восходом солнца вы должны быть по ту сторону границы. Оставьте одного связиста с аппаратом и, как только приступите к операции, сразу устанавливайте связь со мною. Без монгольских пограничников не возвращайтесь. Надо постараться захватить побольше людей, одетых вот в такую форму… — И господин X показал рисунок, на котором был изображен офицер монгольской армии: зеленая фуражка, серая гимнастерка, синие брюки.

— Пленным вреда не причинять, но если они окажут сопротивление, нянчиться с ними не советую. Еще одно: нужно обязательно достать партийные и ревсомольские билеты. О других документах не стоит говорить. Вы сами хорошо знаете, что нужно брать. Ну что ж, желаю вам счастливого пути и всяческого успеха. Надеюсь, что мы скоро встретимся и выпьем за ваше здоровье.

Господин X взял со стола бутылку, налил три рюмки и, чокнувшись со всеми, выпил.

— Я с честью выполню ваше задание! Наловлю трусливых монгольских пограничников, как кошка ловит мышей. — Хау Ен отдал честь и вышел.

Ровно через час после этого Цзо Пусан и господин X вышли на крыльцо. С улицы доносился гул моторов — последняя машина Хау Ена выезжала из города.

Господин X посмотрел на восток, где все небо было затянуто тучами, и сказал вздохнув:

— Ну, до свидания, до завтра. Желаю вам, господин Цзо Пусан, спокойной ночи.

У ворот в каменной стене его ждала машина. Он сел в нее и велел шоферу ехать к гостинице разведуправления.

В номере господина X уже ждал прекрасно сервированный стол. Закуски, папиросы и вина — все было китайское.

Господин X усмехнулся и подумал про себя:

«Эти так называемые гоминьдаиовцы — совершенные болваны. Они делают то, что мы, американцы, им скажем, идут туда, куда мы их направим. Они знают, что мы выкачиваем у них из карманов золото, но притворяются, будто не замечают этого. Вот идиоты!

Эти глупцы считают меня китайцем. Правда, моя мать была китаянка. Но если отец американец, то кому какое дело до матери, кто бы она ни была! Да и вообще, для человека, родившегося в Америке, для янки, совершенно не важно, кто его мать и отец! Весь мир, весь земной шар должен принадлежать нам, американцам! Машины, в которых только что отправились солдаты Хау Ена, сделаны на американских заводах. Люди его вооружены американским оружием, хотя на нем и немецкая марка. А рискуют они своей шкурой ради интересов почтенного джентльмена из Белого дома! Мы схватим врага чужими руками. Вероятно, никто и не узнает, что вся эта затея — дело рук американцев. Ведь Монголия и Америка расположены на разных континентах. От Улан-Батора до Вашингтона очень далеко. А трупы, которые останутся на монгольской территории, — трупы китайских солдат. Здесь не подкопаешься. Останется оружие — ну, что же, ведь на нем немецкая марка. Соединенные Штаты здесь ни при чем. Дьявольски хитро все подстроено!»

И еще он думал о том, как ловко ему удалось провести этого Цзо Пусана, хотя старый черт уж вовсе не такой простак.

Господин X рассмеялся, сел за стол и принялся закусывать, запивая китайские яства китайскими винами.

* * *

В то самое время, когда Цзо Пусан и господин X стояли вместе у подъезда синего домика разведуправления, провожая Хау Ена, на пограничную заставу, где начальником был капитан Майдрак, пришло донесение, состоящее всего из трех слов: «Замечен свет фар». Капитан Майдрак быстро встал из-за письменного стола, вынул из кармана свисток и вышел из помещения.

По ночному небу неслись тучи. Было очень темно. Сухой и теплый степной ветер овевал лицо капитана Майдрака. Стояла тишина, и лишь откуда-то издалека доносилось приглушенное щебетанье птиц. Вот в такие тихие ночи караулил он мальчиком в степи лошадей.

Детство капитан Майдрак провел в Тухумской долине на северных склонах горы Дэлгэр-Хангай в Средне-гобийском аймаке. В 1931 году он ушел добровольцем в армию и изъявил желание служить в пограничных войсках. Его направили в Нойон-Богдо, где кончался Алтайский хребет. И там он много раз стоял в дозоре, и днем и ночью…

Но обо всем этом капитан Майдрак сейчас не вспоминал. Его мысли были заняты одним: что это за машина?

Громче стало пение птиц, и капитан подумал: «Наверное, скоро рассвет». Он поднес ко рту свисток — так на границе объявляется тревога, — и пронзительный свист нарушил тишину, безжалостно будя сладко спавших людей.

Не успел прекратиться сигнал тревоги, как из помещения, где спали пограничники, выбежал боец и так же бегом направился к своему месту в боевом окопе.

«Это, наверное, Давадоржи. Впрочем, нет — тот выше ростом. Это Тэгшэ — первый номер пулеметного расчета», — узнал наконец капитан.

Товарищи, подшучивая над Тэгшэ, говорили, что он, должно быть, спит не раздеваясь, но это неверно. Тэгшэ, как и все другие, раздевался на ночь. Просто он одевался быстрее всех.

Не надеясь на то, что второй номер будет скоро готов, Тэгшэ сам захватил боеприпасы и, заняв боевую позицию, стал с нетерпением ждать товарищей. В таких случаях минута ожидания кажется вечностью.

Но вот наконец все бойцы заняли свои места. Капитан Майдрак посмотрел на светящийся циферблат своих часов — было два часа тридцать три минуты.

Нелегко добиваться, чтобы вся застава, как один человек, в три минуты пришла в боевую готовность. Но капитан Майдрак был требовательным офицером и хотел, чтобы рота поднималась по тревоге еще быстрее.

Прошло минут десять. Показалась машина с притушенными фарами. Она направлялась как раз в расположение роты капитана Майдрака.

Часовой остановил машину и проверил документы у шофера и сидевшего рядом с ним офицера. Этот офицер был подполковник Зонроб. Капитан Майдрак быстро подошел к нему, отрапортовал и пригласил прибывшего пройти в помещение заставы. Но подполковник, на ходу ознакомившись с положением дел в части, зашагал прямо к окопам.

В предыдущий приезд подполковника на эту заставу один пограничник был не по форме одет, у другого — оторвана пуговица. Однако сейчас все обошлось гладко, и подполковник остался доволен внешним видом бойцов капитана Майдрака. Правда, он и тогда не рассердился, ибо был выдержанным человеком. Достаточно вспомнить хотя бы тот случай, когда на монгольскую территорию у Хужиртын-Ам ворвались пятьсот гоминьдановских бандитов. Это было 5 июля 1947 года. Гоминьдановцы окружили небольшой отряд, которым командовал подполковник Зонроб, и ему вместе с тридцатью бойцами пришлось в течение суток вести неравный бой. Но он ни на минуту не утратил самообладания.

Товарищи, служившие с ним много лет, говорили, что ни разу не видели Зонроба сердитым, раздраженным. Да и за всю его жизнь можно было пересчитать по пальцам те минуты, когда он терял обычную для него выдержку.

Худощавое лицо подполковника Зонроба бороздили глубокие морщины, и если бы можно было прочесть их, как книгу, они многое открыли бы в его характере постороннему человеку.

В тяжелое, дореволюционное время где только не побывал Зонроб со своим отцом Шарабом! Нужда гнала их из аймака в аймак, из одного конца Монголии в другой.

А теперь этот когда-то неграмотный, забитый мальчик вырос и стал подполковником Народно-революционной армии, охраняющей свободную и радостную жизнь своей страны.

— Теперь отдыхайте, — сказал подполковник, обращаясь к бойцам, — а утром продолжайте занятия, согласно установленному расписанию.

Он держался, как всегда спокойно, но, присмотревшись к нему, можно было заметить, что взгляд у него озабоченный, что он чем-то встревожен.

Майдрак провел подполковника в помещение заставы. Это была простая землянка. Но внутри она ничем не отличалась от любого благоустроенного дома. Здесь было очень уютно и чисто. На маленьких оконцах висели занавески. У западной стены стояли два больших железных ящика с тяжелыми замками — топором не собьешь! Напротив них — письменный стол, покрытый коричневым сукном. Все на столе блестело чистотой, нигде ни пылинки, ни соринки. На стене висела карта, задернутая шторой. Порядок и аккуратность чувствовались в каждой мелочи, да ведь иначе и нельзя — подполковник в этом отношении был очень требовательным командиром.

Зонроб сел за письменный стол и прежде всего стал расспрашивать капитана, где поставлены дозоры этой ночью, кто их несет и какие поступили донесения. Он говорил, а сам беспокойно думал о десяти машинах с солдатами, переправленных из города N в город S. Зонроб точно знал, что в этих машинах находится сто семьдесят пять солдат и что ими командует подполковник Хау Ен. Знал он и то, что эта группа имеет четыре миномета, два станковых и шесть ручных пулеметов, два гранатомета, что солдаты вооружены американскими винтовками, что за отрядом идут три крытые машины, что ключи от этих машин подполковник Хау Ен носит в кармане и никогда с ними не расстается. Машины наверняка шли к участку границы, который охраняли части Зонроба, но когда и в каком именно месте они нарушат границу, этого он не мог предугадать, и это больше всего его беспокоило.

Зонроб пробыл в расположении части Майдрака всего два часа, но и этого ему было вполне достаточно, чтобы ознакомиться с тем, как организована охрана границы на этом участке. Он даже успел проверить, в каком состоянии находится хозяйство подразделения. Садясь в машину, которая должна была отвезти его на соседнюю заставу, он сказал Майдраку:

— Начиная с сегодняшней ночи нужно усилить дозор в устье реки Будун-Харгайту. Назначьте туда десять человек под командованием лейтенанта. Поставьте дозор выше по течению реки, где на безымянной высоте сходятся три дороги. До получения приказа из штаба отряда этот дозор не снимайте, а в других увеличьте количество людей. — И он точно указал, где следует расставить посты.

* * *

Зонроб уехал, а капитан Майдрак неотступно думал, неужели гоминьдановцы перейдут границу именно на его участке?

Рассвет наступил незаметно. Свеча, которую он забыл потушить, все еще горела на столе. Капитан Майдрак встал из-за стола и только тогда заметил горящую свечу. Он погасил пламя ладонью своей большой руки.

Выйдя на улицу, капитан по привычке степного жителя поглядел на горизонт. Дул слабый, мягкий ветерок, обещавший прогнать редкие белые облака, спокойно плывшие в необъятном голубом небе.

Воздух был напоен свежим благоуханием трав и цветов. Майдрака встречало чудесное, погожее утро. Казалось, все говорило ему: «Дыши свободно, Майдрак! Ты видел много трудностей, но всегда был тверд и всегда умел преодолевать их».

Довольный тем, что на участке границы, охрана которого была поручена ему, ночь прошла спокойно, Майдрак уверенно направился к себе.

Подойдя к землянке, он увидел, что жена доит корову, как, вероятно, доили своих коров в этот утренний час жены всех аратов Монголии.

Пусть не удивляется человек, незнакомый с жизнью монгольских пограничников, прочитав эти строки. Наши пограничники ведут хозяйство, держат скот.

Дома Майдрака уже ждал завтрак: тарелка урэма и горячий чай. Увидев накрытый стол, капитан вспомнил, что вчера не успел даже поужинать.

Пограничники, проделав утреннюю зарядку и умывшись, позавтракали и, как всегда, собрались под открытым небом для утреннего чтения газет. По традиции они уселись в круг. Заместитель начальника заставы, старший лейтенант Хаинхирва стоя проводил беседу с бойцами.

У него был очень тихий голос, и бойцы подсели поближе, стараясь не пропустить ни одного слова из беседы.

— Мы живем в великую эпоху, — начал он. — Все наши помыслы устремлены на защиту любимой родины. Мы ненавидим тех, кто пытается помешать нам строить счастливую жизнь в нашей прекрасной стране. Все знают, что мы не раз давали отпор врагам, посягавшим на свободу и независимость нашей родины. Под Кяхтой{24} и под Ургой{25} замечательные полководцы Сухэ-Батор и Чойбалсан разгромили оккупантов и банды барона Унгерна. Герои западного похода Чойбалсан и Хатан-Батор Максаржаб изгнали с западной окраины нашей страны засевших там белогвардейцев. Наши воины плечом к плечу с героической Советской Армией наголову разбили японских самураев у реки Халхин-Гол. Этого не забудет история. Теперь, когда уничтожен германский фашизм в Европе, — продолжал Хаинхирва, — и разгромлена милитаристская Япония на Дальнем Востоке, мы вступили на путь мирной, созидательной жизни. Мы как зеницу ока бережем мир и спокойствие нашей родины — Монгольской Народной Республики. Политика нашей партии и правительства направлена к одной цели — обеспечение мира. Мы всем сердцем, искренно стремимся жить в мире с соседними государствами. Одним из ярких доказательств этого является прочная двадцатисемилетняя дружба между Советским Союзом и Монголией.

Алые лучи утреннего солнца освещали смуглые, словно вылитые из бронзы, лица сидевших на земле бойцов. Глядя на них, Хаинхирва почему-то вспомнил пьесу Константина Симонова «Русские люди». Эта пьеса сейчас лежала у него на столе в землянке.

Каждый из пограничников думал свою думу. Перед их глазами вставали родные места. Одни вспоминали голубое озеро Хубсугул, юрты и аилы, раскинувшиеся на лугах по его берегам, обширные пастбища, где гуляют тучные стада, безбрежные желтые степи, которые не обскачешь и на быстроногом скакуне.

Другие — Алтайские горы, покрытые вечными снегами, упирающиеся серебряными вершинами в голубое небо.

Есть о чем подумать пограничнику — о просторах своей родины, о прекрасной жизни своего народа, о священной границе, которую он вместе с товарищами днем и ночью охраняет от врагов.

После утренней политбеседы проводились занятия по общеобразовательным предметам и спортивные упражнения.

От пограничных дозоров поступали донесения — все спокойно, нарушений границы нет.

После ужина к капитану Майдраку вошли девять бойцов в полном вооружении и остановились, ожидая его приказаний. Они были назначены в дозор по списку, составленному капитаном.

Майдрак и старший лейтенант Хаинхирва, который должен был возглавить эту группу бойцов, стояли перед картой, висевшей на стене.

Совсем недавно, всего неделю назад, Хаинхирва был переведен сюда с восточной границы и еще недостаточно хорошо знал здешние места. Капитан Майдрак показывал ему по карте, где он должен поставить свой дозор. Если бы это были кочевья Хутык-Ундурского сомона, которые он знал как свои пять пальцев, или берега полноводной реки Селенги, или заросшие цветами и зеленью прекрасные берега реки Цаган, или долины по северным и южным склонам высокой горы Намнян, издали похожей на спокойно сидящего старика, закутанного в овчину, — если бы дело происходило в тех местах, Хаинхирве не понадобилось бы смотреть на карту.

Там он и с закрытыми глазами нашел бы каждый холмик, каждый бугорок, каждую тарбаганью норку. Он без карты знал там все спуски и подъемы, заросшие ивняком берега реки Халхин-Гол, знал все долины и возвышенности.

Но скоро он привыкнет и к здешним местам и сам будет показывать их новым товарищам, а отслужив свой срок, с болью в сердце передаст свое оружие, с которым не расставался много лет, командиру, что придет ему на смену.

Капитан Майдрак хорошо знал каждого из этих десяти человек, но, согласно требованиям военного устава, должен был сделать перекличку.

— Старший лейтенант Хаинхирва! Командир отделения Гиван! Рядовой Давадоржи! Гончикцыбик! Архад! Пэлжи! Тэгшэ! Баин! Дандархайдаб! Чойжин!

Майдрак внимательно осмотрел снаряжение каждого бойца.

— Товарищи! Готовы ли вы идти в дозор, чтобы охранять границы нашего государства? — обратился он к ним.

— Готовы, товарищ капитан! — ответили все в один голос.

Майдрак подробно объяснил задание. Затем, поправив потемневший от времени ремень, аккуратно собрал складки гимнастерки назад и скомандовал:

— На охрану священных границ Монгольской Народной Республики шагом марш!

Отдав честь, пограничники вышли.

Летнее солнце, окончив свой трудовой день, опускалось за горы. Наступал вечер. Скоро ночные тени окутают все вокруг, и пограничники будут еще зорче всматриваться в даль, еще внимательнее прислушиваться к каждому шороху.

* * *

Десять всадников, по два в ряд, молча ехали в сгущающихся сумерках. Начальник дозора старший лейтенант Хаинхирва натянул поводья и остановил коня. Бойцы окружили его.

— Тэгшэ и Чойжин, вы поедете вперед, — сказал Хаинхирва. — Если заметите неприятеля, подадите сигнал. Если никого не встретите, то оповестите, что все спокойно. Старшим назначаю Тэгшэ.

Хаинхирва тронул поводья. Дозор продолжал свой путь. Хаинхирва впервые ехал на этом коне и, не зная его повадок, вначале чувствовал себя немного неуверенно. Но конь оказался послушным. Он не фыркал, не ржал, даже не бренчал уздечкой и старался идти на некотором расстоянии от других лошадей, чтобы не задевать стременем о стремя. Он осторожно, как бы крадучись, ступал по земле.

Тэгшэ со своим товарищем ехал, прислушиваясь к каждому шороху среди ночной тьмы, окутавшей их со всех сторон плотным черным бархатом.

Когда Тэгшэ седлал своего коня и уезжал в дозор на границу, он сосредоточивал на этом все свои помыслы, становился зорким и внимательным, как горный орел, парящий в небе. А на этот раз у него имелись причины быть особенно собранным и настороженным.

В прекрасное летнее утро, когда степь зеленела от края и до края, а воздух был прозрачным и чистым, Тэгшэ покидал родную юрту, где он родился и вырос. Это было у реки Хусту, в сомоне Чондомань Кобдоского аймака.

Он надел на своего сытого коня седло с серебряной чеканкой. Мать подала ему полную до краев чашку молока. Из этой разрисованной чашки Тэгшэ пил и ел с детских лет. Он выпил молоко, и мать поцеловала его. По ее морщинистым щекам потекли слезы. Тэгшэ не понимал, почему она плачет, и, чтобы не затягивать прощания, быстро вскочил в седло.

— Сын мой, — сказала ему мать, — не отставай от других, живи в дружбе с товарищами. Слушайся начальников и учителей, точно следуй во всем их наставлениям. Возвращайся домой умным и ученым.

В ответ он лишь крикнул ей:

— Хорошо, мать! Счастливо оставаться. — И ускакал.

А она, благословляя его, брызгала ему вслед молоком. Он подгонял коня, не оборачиваясь, не замечая ничего вокруг: ни высокой, покрытой снегом горы Жаргаланту, блестевшей словно серебряный шлем батыра, ни кишащих птицей бескрайних озер, воды которых сливались на горизонте с лазурно-голубым небом.

Одним было полно его сердце, одно желание горело в нем — поскорее попасть на заставу, надеть шинель с зелеными погонами и стать пограничником. И вот все это осуществилось.

Когда Тэгшэ был маленьким, его отец Баинбал любил длинными зимними вечерами читать своей семье сказания о жизни великих батыров.

Закутавшись в овчинный дэл и сидя возле сложенного из камней очага, в котором горели сучья саксаула, Тэгшэ жадно слушал эти сказания и думал: «Когда же я научусь читать книги, как отец!» — и обветренными смуглыми ручонками он трогал и перелистывал пожелтевшие страницы, вглядываясь в непонятные знаки.

И эта его мечта осуществилась. Тринадцати лет Тэгшэ отправился в сомонный центр и поступил там в школу. Учился он отлично и вместе со свидетельством об окончании школы получил ценную награду за свои успехи.

Гордый возвращался Тэгшэ домой с подарком дли матери — маленькой пестро разрисованной чашечкой. Этот сыновний подарок его мать Цоху хранит до сих пор и достает из сундука лишь в Праздник скотовода…

Научившись грамоте, Тэгшэ стал интересоваться уже не древними сказаниями. Теперь на столе у него лежали книги великих учителей всего передового человечества, биографии и работы вождей монгольского народа Сухэ-Батора и Чойбалсана. Тэгшэ читал и художественную литературу. Особенно любил он перечитывать книгу «Как закалялась сталь» и знал ее почти наизусть.

Много раз Тэгшэ уходил в дозор, и всегда все кончалось благополучно.

— Я скоро вернусь, а вы достаньте мне какую-нибудь книгу поинтереснее, — обычно говорил он товарищам, а на этот раз ничего не сказал и даже не пожал на прощанье руку ни им, ни командиру роты. «К чему такие церемонии, ведь я вернусь через два-три дня», — думал он.

Накануне назначения в дозор, в час отдыха, Тэгшэ зашел к командиру заставы капитану Майдраку и попросил его жену пришить свежий воротничок к гимнастерке, хотя старый был еще вполне чистый и можно было бы его не менять. Кроме того, ему вдруг понадобилось покрепче пришить одну пуговицу, хотя она и так крепко держалась. Вообще говоря, все это он мог сделать и сам.

— Я тоже умею пришивать воротнички и пуговицы, но у вас это получится куда лучше. Вы уж меня не ругайте, — сказал он жене капитана и улыбнулся.

Эта женщина, следуя за своим мужем, побывала и на западной и на восточной границе. Оба они сроднились с пограничниками и относились к ним, как родители к своим детям. Но Тэгшэ добрая, душевная жена командира любила больше других.

— Что случилось, почему ты хитришь? — спросила она.

— Что случилось? Да ничего. Я такой же Тэгшэ, как всегда, — ответил он.

— Неправда.

— Какой же я, по-вашему?

— Ты что-то хитришь, — улыбаясь повторила женщина.

— Так вы пришьете? А то я очень тороплюсь… — И не ожидая ответа, он снял гимнастерку и подал ей.

— Ну давай уж, пришью. — Не глядя на него, она продолжала: — Я, вероятно, не сумею пришить так хорошо, как это сделала бы твоя Нацагма. Когда она станет твоей женой, расскажи ей, что была одна женщина, которая пришивала ее мужу пуговицы и чистые воротнички. Нацагма, услышав об этом, скажет: «Какая она хорошая. Я очень ей благодарна!» Мы с ней никогда не видались и при встрече не узнаем друг друга, но мысли и чувства у нас одинаковые.

Жена командира откусила зубами нитку и стала аккуратно подшивать кусочек белой материи к воротничку гимнастерки.

Эти слова напомнили Тэгшэ о его любимой, Нацагме. Он получал от Нацагмы трогательные, нежные письма. Они были написаны на разной бумаге — и на линованной и на гладкой — чернилами разных цветов. Нацагма писала старательно — как бы не сделать ошибки.

«Я люблю тебя, а мой отец гордится тобой. Он говорит, что ты работящий, степенный, хороший юноша. Твоя мать всегда встречает меня ласково. Все в нашем баге говорят, что ты был хорошим агитатором, и очень тебя хвалят, и все будут довольны, если мы с тобой поженимся.

Твоим именем назвали колодец, который ваша бригада закончила перед уходом в армию, и мне очень приятно слышать, как все повторяют твое имя.

Я жду, мой любимый, когда ты вернешься. Помнишь, перед разлукой ты просил меня стать твоей женой. Я тогда ничего тебе не ответила, но не потому, что не люблю тебя. Нет! Я просто застыдилась. Я тебе верна. Я люблю тебя. Тебя одного я жду. Приезжай скорее, приезжай умный, ученый…»

Эти письма хранились у жены начальника заставы вместе с голубым шелковым платком, на котором были искусно вышиты два оленя и большой розовый цветок.

Тэгшэ попросил дать ему письма Нацагмы и снова перечитал их.

Он смотрел на буквы, старательно выведенные любимой рукой, и думал о своей Нацагме. Она была красивая, стройная девушка двадцати двух лет с широким смуглым лицом и темными глазами, оттененными пушистыми ресницами. Она всегда улыбалась, когда смотрела на Тэгшэ. Хорошая, добрая девушка, и характер у нее спокойный. Разве кто видел ее когда-нибудь сердитой, злой?

Тэгшэ взял в руки платок.

— Нацагма, вероятно, вышивала его в степи, присматривая за овцами, — сказал он. — Посылая его мне, она писала: «Каждый раз, когда будешь смотреть на мой подарок, вспоминай меня!»

Тэгшэ невольно поднес платок к губам. Потом сложил письма и задумался. Ему вспомнилось, как скакал он на своем коне по берегам реки Хусту, как заезжал к Батчулуну — отцу Нацагмы, как Нацагма выбегала из юрты к нему навстречу и прогоняла лаявшего на него большого черного пса по кличке Панай. Пес был очень злой, но в конце концов он привык к Тэгшэ и даже ласкался к нему.

«Когда я демобилизуюсь и вернусь из армии, первым, кого я увижу, будет Панай. Он с радостным лаем бросится ко мне, а Нацагма, увидев это, крикнет: «Отец! Отец! Тэгшэ приехал!» — и спрячется в юрту. Нет, она, наверно, сразу побежит мне навстречу». Так думал Тэгшэ.

Пришив воротничок и укрепив пуговицу, жена командира посмотрела искоса на Тэгшэ, затем встала, подошла к нему и села рядом.

— Я, кажется, наговорила лишнего и расстроила тебя, — сказала она. Тэгшэ улыбнулся и ласково посмотрел на нее.

— Нет, нет, на сердце у меня спокойно, и мысли все такие радостные… — Он не договорил, так как в землянку вошел начальник заставы капитан Майдрак.

Начальник сел между ними и обнял их обоих за плечи.

— Ну что, опять разговорились, и все о Нацагме? Я тоже хочу принять участие в вашей беседе. Шлет она тебе письма, твоя Нацагма? О чем пишет?

— Письмо — не птица: само не прилетит. Вот придет следующая почта, и будет письмо. Не придет с первой, придет со второй, — ответила жена капитана Майдрака.

— Вот что я скажу тебе, Тэгшэ, уж если мы заговорили о письмах. — Начальник пристально посмотрел на бойца. — Некоторые наши товарищи, служа в армии, привыкают друг к другу, становятся близкими, вот, например, как мы с тобой. А демобилизуются, разъедутся по домам — и забывают о друзьях. Это очень плохо. Ты не должен быть таким. А когда решишь жениться на своей Нацагме, напиши нам точно месяц и день вашей свадьбы. В этот день мы с женой прочтем присланное тобой письмо и будем говорить о вас. В этот день мы выпьем за ваше счастье — только немного, ибо много пить вредно. Я спою твою любимую песню «Хайр-Алтай», конечно, не так хорошо, как ты, но все же спою, вспоминая тебя. В этот день и вы с Нацагмой думайте о нас. Думайте, что и мы присутствуем на вашей свадьбе. — И он замолчал.

Эти слова напомнили Тэгшэ о прекрасных летних днях, когда в степях цвели цветы и деревья стояли, покрытые листвой, а он в войлочной юрте, пахнущей кумысом и архи, под звуки отцовского моринхура пел песню «Хайр-Алтай» и радовал своим пением весь хотон.

Все эти воспоминания о прошлом минули вместе со вчерашним днем. Сейчас было не до них, сейчас мысли Тэгшэ были заняты лишь одним — он ехал в дозор, ему наравне с другими бойцами поручили охрану священных, неприкосновенных границ родины.

Обычно Тэгшэ было безразлично, на каком коне он едет, но сегодня он поймал и оседлал своего самого любимого коня, гнедого с белой отметиной на лбу. Этот конь ходил раньше под командиром роты капитаном Нехитом. Когда Нехита перевели в другую часть, он отдал гнедого Тэгшэ.

Тэгшэ с трехлетнего возраста ни разу не плакал. А вот в двадцать три года, в день отъезда командира Нехита, Тэгшэ не выдержал: по щекам его покатились слезы, и он не успел незаметно смахнуть их.

Но если бы Тэгшэ пришлось расставаться и с капитаном Майдраком, случилось бы то же самое. Люди, пришедшие на границу с разных концов страны, за несколько лет совместной жизни привязываются друг к другу; так бывает всегда, и в этом нет ничего удивительного.

Капитана Нехита, человека большого роста с хрипловатым голосом, Тэгшэ узнал только здесь, на заставе. Они были из разных аймаков: Тэгшэ — из Кобдоского, а Нехит — из Булганского. Они любили вместе ходить в дозор и задержали не одного разведчика и диверсанта.

Капитан Нехит, как старший, передавал младшему товарищу все свои знания и большой опыт по охране государственной границы.

Местные жители, и те знали Нехита и почтительно называли его Нехит-Батор. Но он не любил выслушивать похвалы и в ответ на них всегда говорил: «Я что! Вы вот лучше посмотрите на нашего Тэгшэ».

Всякий раз, когда Тэгшэ доводилось бывать в дозоре одному, он вспоминал о своем друге капитане Нехите. И в эту ночь Тэгшэ также думал о нем.

Десять пограничников доехали до узкой речки Будун-Харгайту, проверили посты и, двигаясь дальше, заняли позицию на безымянной высоте.

Старший лейтенант Хаинхирва поглядел на светлеющее небо, на котором одна за другой гасли звезды, потом перевел взгляд на покрытую снегами гору Байдак-Богдо, похожую на спокойно лежащего льва. «Почему этой горе дано такое название?» — подумал он. Местные жители по-разному объясняли это. Так, один старик торгоут{26} говорил, что в ущельях этой горы водятся редкие звери и поэтому ее назвали Байдак. «Как знать, — думал Хаинхирва, — может быть, это и верно». Он посмотрел на бойцов. Они лежали на земле, пристально вглядываясь в темноту. Вокруг стояла тишина, если не считать жужжания мошкары и плеска волн в реке Будун-Харгайту.

* * *

Седьмого июля 1948 года, то есть на следующий день после того, как десять бойцов во главе со старшим лейтенантом Хаинхирвой отправились в дозор, отряд подполковника Хау Ена оставил машины и, дождавшись темноты, на лошадях и верблюдах направился к монгольской границе.

Отряд двигался тремя колоннами. В каждой колонне было по пятьдесят солдат. Позади тянулся обоз в сопровождении двадцати пяти человек. Перед выступлением каждому солдату выдали по два мотка веревки. В обозе были и ненавьюченные верблюды. Солдаты догадывались, что отряд направляют на поимку каких-то людей. Но куда именно ехать и кого им придется захватывать, этого до сих пор никто не знал, а спрашивать было незачем — все равно ответили бы: едем арестовывать красных.

«Опять красные! Их становится все больше и больше, — думали солдаты. — До сих пор красными считались только Россия и Монголия. Теперь же так стали называть и Северную Корею, и северо-восточные районы Китая, и многие государства в Европе. Сейчас нас посылают против красных, но против каких именно? С красными нелегко бороться».

Впереди колонны, рядом с проводником, молча ехал Хау Ен. Пока отряд продвигался без особых помех.

Короткая летняя ночь была на исходе. Чуть брезжил рассвет. Мало-помалу стала светлеть восточная часть неба. Передовой отряд колонны поднялся на перевал.

Проводник натянул поводья и, остановив коня, повернулся к Хау Ену, сказал шепотом:

— Почтенный господин, мы достигли границ Монголии.

Хау Ен мгновенно спрыгнул с седла, как будто над ухом его прогремел выстрел. Он прислушался. Где-то неподалеку шумела река, и больше никаких звуков не было слышно.

Хау Ен огляделся по сторонам. Подножье высокой горы скрывалось в густой ночной тьме, и ему казалось, что перед ним глубокая черная яма. Эта яма как будто говорила: «Здесь вы умрете, здесь вас ждет могила».

Хау Ену стало не по себе. Он прошептал:

— Вот она, государственная граница!

Хау Ен вспомнил, как незадолго до его приезда сюда один американец из Вашингтона прочел лекцию командному составу города N. Этот джентльмен восторженно, до хрипоты, кричал об американской политике и в конце речи заявил: «Ближайшая задача Америки — стереть с карты мира так называемые границы государств. На земном шаре останется только американский язык».

На Внешней Монголии американский джентльмен остановился особо.

«Монголия является единственной страной на востоке, проводящей вредную политику, так называемую политику мира и свободы. Самим фактом своего существования она действует разлагающе на другие страны и народы. Короче говоря, Монголия — враг нашей, американской политики. Монголия должна быть стерта с лица земли. Уничтожить Монголию предстоит вам, гоминьдановцам. Сейчас наступило время действовать. Поэтому мы и возражаем против принятия Монголии в число членов Организации Объединенных Наций».

Хау Ен вспомнил, как побагровела от крика физиономия американского джентльмена.

Хау Ен послал вперед группу из пяти человек вместе с проводником и отдал приказ отряду следовать за этой группой. У каждого солдата на поясе болтались мотки веревок. В предрассветной мгле тускло поблескивали острия штыков.

На небе сверкали мириады звезд. Они словно смотрели на этих хищников в военной форме и с возмущением спрашивали: «Что вы здесь делаете?»

Когда отряд Хау Ена спустился по горному склону к лесу на берегу реки, уже рассвело. Солдаты укрылись среди деревьев, а Хау Ен стал рассматривать местность в бинокль. Этот бинокль он выменял на две бутылки водки у одного пьяного американского офицера.

Отдавая бинокль Хау Ену, офицер ворчал: «Проклятая желтая собака! В мой бинокль можно увидеть все что угодно. Если хочешь, можешь увидеть весь мир. Этот бинокль сделан в Америке, поэтому он обладает такими чудесными свойствами».

Что же было видно сейчас в хваленый американский бинокль? Никаких монгольских войск и никаких приготовлений к военным действиям подполковник Хау Ен не заметил.

Перед ним открылась широкая гобийская степь Бор-Цонжи и покрытые снегом блестящие вершины величавого Алтайского хребта. Горы были затянуты облаками. Казалось, это безбрежный океан простирался перед ним, и Хау Ену представилось, что он плывет на корабле по этому океану. И вдруг корабль налетает на ледяную глыбу и тонет. Надежды на спасение нет… но вот доска… Ухватиться хотя бы за нее… Хау Ен пришел в себя и с тяжелым вздохом отнял бинокль от глаз.

Подполковник решил сделать короткий привал в лесу и отдал приказ расположиться на отдых. «Перед боем надо выпить», — подумал он и, достав бутылку, начал пить прямо из горлышка. Солдаты последовали его примеру. Закусив просяными лепешками, они направились к реке и начали умываться, как будто готовились к торжественному параду. Но река Будун-Харгайту, быстро несясь между крутых берегов, тоже говорила им: «Не оскверняйте мои священные воды. Вам ничто не поможет. Здесь вы найдете себе могилу».

Западные вершины гор осветились нежными золотыми лучами утреннего солнца. Причудливые, иссеченные ущельями скалы Байдак-Богдо напоминали морщинистое лицо старика.

Подвыпившие солдаты теперь были готовы на все. Они сели на коней и поехали вниз по течению реки.

* * *

Семь пограничников спустились отдохнуть к реке. На посту остался Тэгшэ с двумя товарищами. Он не спал всю ночь, и глаза у него слипались, но за все время военной службы не было случая, чтобы Тэгшэ заснул на посту.

Он посмотрел на высокие деревья, росшие вдоль берега реки, и вдруг заметил, что оттуда вылетели птицы, будто их кто-то спугнул. Усталость словно рукой сняло. Тэгшэ бросил быстрый взгляд на своих товарищей, и все трое стали внимательно всматриваться в ту сторону, где пролетели вспугнутые птицы.

Вскоре между деревьями показались пятеро всадников. Штыки их винтовок блестели на солнце. Они медленно ехали по берегу, а за ними двигался большой конный отряд.

При виде их Тэгшэ стиснул зубы. Лицо его потемнело. Не проронив ни слова, он выстрелил в сторону северного склона горы, давая знать товарищам, что появился враг.

Бойцы тотчас же залегли, рассматривая в бинокль приближающийся отряд.

Враги были одеты в серые брюки и гимнастерки и высокие шапки с козырьками.

Хаинхирва быстро написал донесение капитану Майдраку и подозвал бойца Пэлжи.

— Доставь это донесение на заставу, и как можно скорее. Если что случится, уничтожь его. Будь осторожен. Сейчас их пятьдесят человек, но, может быть, еще подойдут. Выбери самого лучшего коня и поезжай.

Пэлжи повторил приказ.

— Ты возьми моего коня, с белой отметиной на лбу, — сказал Тэгшэ и, подойдя к гнедому, подтянул покрепче подпругу. Затягивая ремни, он снова вспомнил прежнего хозяина коня, командира роты товарища Нехита.

Он вспомнил, как в конце мая 1947 года они изгнали за пределы Монголии непрошеных гостей, но чуть было сами не попали в ловушку, как потом их часть преследовала разгромленные остатки большого вражеского отряда и Нехит ехал тогда на этом коне.

Вспомнил Тэгшэ, как конь, на котором ехал он сам, закусив удила, понес его в сторону, и Нехит строго сказал, когда он вернулись на заставу: «Запомни, товарищ, от части отрываться нельзя».

После этого в одном жестоком бою конь под Тэгшэ был убит. Не желая, чтобы врагу достались седло и сбруя, Тэгшэ взвалил их на плечи, но Нехит подъехал к нему и сказал:

— Ты смелый, Тэгшэ, но я говорю тебе как офицер: брось седло и сбрую и думай только о том, как скорее выйти из окружения.

И вот теперь на этом самом гнедом коне с белой отметиной на лбу поскакал Пэлжи. Лишь только он натянул поводья, гнедой заржал, настороженно поднял уши и покосил глазом, словно знакомясь с новым хозяином. Прошла минута, другая, и оба они исчезли среди скал.

А враги окружали безымянную высоту со всех сторон. Их было больше ста пятидесяти человек. Когда они подступили совсем близко, Хаинхирва сложил ладони рупором и крикнул:

— Стой! Бросай оружие!

Гоминьдановцы остановились, словно стая волков, услышавшая окрик охотника. Хаинхирва крикнул вторично:

— Бросай оружие!

— Товарищ старший лейтенант! Что же это такое? Давайте откроем по ним огонь, — нетерпеливо проговорил обычно скупой на слова Давадоржи.

— Нет, — сказал Хаинхирва, — открыть огонь мы всегда успеем. Мы не хотим войны, мы защищаем мирную жизнь, и нам не следует открывать огонь первыми.

Затрубил рог, и гоминьдановцы, оставив в лесу лошадей и верблюдов, пешим строем двинулись на безымянную высоту, открыв огонь по девяти монгольским пограничникам.

Хаинхирва посмотрел на часы. Было ровно девять. Он приказал:

— Чойжин, Баин и Гончикцыбик, займите позицию на южном склоне. Я с Дандархайдабом останусь здесь. Гиван, Давадоржи и Тэгшэ, перейдите к северу. Архад, ты будешь смотреть за лошадьми. Ждите сигнала — красную ракету, и только тогда открывайте огонь.

Бойцы быстро заняли позиции, указанные командиром.

И тут на высоту, где залегли девять монгольских пограничников, со свистом обрушился дождь мин и гранат. Пулеметные очереди дробили камни.

В ясное голубое небо взлетел столб дыма и земли. Все вокруг заволокло черной пеленой, и казалось, скалы вот-вот рухнут от грохота.

Гоминьдановцы подходили все ближе и ближе. Уже ясно была слышна ругань и команда офицеров. Пограничники, разбившиеся на три группы, с нетерпением ждали сигнала, чтобы открыть огонь.

Хаинхирва снова посмотрел на часы. Было десять минут десятого. Он выпустил ракету. Яркая красная полоса прорезала густую пелену дыма и ушла в небо. Не успела она погаснуть, как в северной части высоты раздался треск пулемета Тэгшэ. К Тэгшэ присоединились Гиван и Давадоржи.

Пограничники вели прицельный огонь — каждая пуля сражала врага.

Гоминьдановцы относили убитых и раненых в тыл, но наступления они не прекратили и упорно лезли вперед, обходя высоту со всех сторон. Пограничникам стало ясно, что их хотят захватить живыми. Архад, охранявший лошадей в ложбине, был убит. Оставшиеся без присмотра лошади стали метаться. Вдруг, поднимая пыль, они устремились вниз по склону, по направлению к заставе, и исчезли из виду.

Хаинхирва отдавал команду за командой:

— Огонь, огонь! Сменить позиции! Дандархайдаб, принеси винтовку Архада!

Дандархайдаб выполнил приказ, но когда он вернулся, Хаинхирва увидел, что боец ранен в грудь. Лицо у него побелело, он тяжело дышал и с трудом, стиснув зубы, открывал ружейный затвор. Хаинхирва перевязал ему рану. Бинт сейчас же пропитался кровью. Хаинхирва приложил руку к его холодеющему лбу и дал напиться из фляжки.

— Командир, — чуть слышно проговорил Дандархайдаб, — не отсылайте меня. Я хочу уничтожить еще хотя бы одного врага.

Хаинхирва довел его до укрытия.

— Лежи здесь и не двигайся, — сказал он и, положив около него патроны, перешел на новую позицию.

Раньше с южного склона слышались выстрелы трех бойцов. Теперь же стреляли двое. Баин был убит.

Хаинхирва пристально наблюдал за тем, как ведут бой обе группы бойцов, и сам метко разил врага. Он посмотрел туда, где лежал Дандархайдаб. Тот выполз из укрытия и, сделав больше двадцати выстрелов, снова был тяжело ранен.

Когда Хаинхирва подполз к нему, Дандархайдаб был еще жив. Он вынул из кармана гимнастерки потертую книжку, это был устав партии. Не открывая глаз, с трудом шевеля воспаленными губами, боец проговорил:

— Командир… я… прошу считать меня членом монгольской Народно-революционной партии…

Это были последние его слова. Хаинхирва вспомнил, что Дандархайдаб уже получил рекомендации и только ждал собрания, на котором его должны были принять в партию.

Хаинхирва осторожно поднял его и перенес за выступ скалы. Потом взял винтовку, из которой стрелял Дандархайдаб, и прошептал:

— Пусть и я погибну на той земле, где лежит убитый Дандархайдаб.

Винтовка вновь обрела хозяина и все так же метко разила врага. Хаинхирва много раз менял позицию, перебегая с места на место, но кольцо смыкалось все теснее.

Огонь наибольшей силы гоминьдановцы сосредоточили на том месте, где залегли Гиван, Тэгшэ и Давадоржи. Мины рвались то справа, то слева от них, и наконец вражеский минометчик нащупал цель. Тэгшэ вскрикнул и, потеряв сознание, уткнулся лицом в землю. Его пулемет опрокинуло взрывом. Гиван и Давадоржи подбежали к товарищу. Осколок попал ему в правую ногу, раздробив кость. Гиван кое-как, с трудом перевязал рану, а Давадоржи установил пулемет и снова открыл огонь.

Тэгшэ со стоном открыл глаза.

— Надо менять позицию… Оставьте меня, — проговорил он. Но Гиван и Давадоржи не послушали его. Тогда он сказал: — Я… доберусь, — и, тяжело волоча раздробленную ногу, пополз среди камней. Давадоржи и Гиван с ужасом смотрели на побелевшее лицо товарища, на котором, как угли, горели черные глаза, и им казалось, что сами они испытывают не меньшую боль. Тэгшэ подполз к выступу скалы, привалился к нему плечом и протянул руку за винтовкой Давадоржи. Тот отдал ее и лег за пулемет.

Окружив трех пограничников, гоминьдановцы прекратили огонь, уверенные, что теперь они захватят их живыми.

* * *

В то время как на безымянной высоте шел бой, господин X мирно спал в номере гостиницы, укрывшись шелковым одеялом. Но вот в дверь постучали, и господину X волей-неволей пришлось открыть глаза. Стук этот как бы донес сюда отголоски жестокого боя, происходившего в районе реки Будун-Харгайту.

Недовольный тем, что его разбудили, господин X замахнулся было на вошедшего связиста, но, увидев в его руке донесение, зевнул и спросил:

— Что это? Откуда?

— Донесение от господина Хау Ена, — ответил связист.

Господин X быстро пробежал бумагу:

«Наши потери составляют свыше тридцати человек убитыми и свыше двадцати ранеными. Несмотря на это, мы успешно продвигаемся вперед. Отряд монгольских пограничников окружен. Он состоит из трех групп, по-видимому, численностью 70—80 бойцов. Подполковник Хау Ен».

Господин X кое-как оделся и, не умываясь, не завтракая, вышел к ожидавшей его машине и поехал к Цзо Пусану. Ознакомившись с полученным донесением, Цзо Пусан предложил господину X направиться в тюрьму, чтобы осмотреть камеры и помещение для допроса захваченных в плен монгольских пограничников.

Они вошли в комнату, где в образцовом порядке лежали резиновые дубинки, изогнутые железные прутья, ременные плетки, кривые ножи для выкалывания глаз. Тут же была и дыба.

Всякий культурный человек, увидев все это, подумал бы, что он попал на выставку средневековых орудий пытки. Более того, он, вероятно, сказал бы, что теперь человечество не применяет таких орудий пытки. Но господину X, видимо, и этого показалось мало, и он не преминул заметить Цзо Пусану, что тот плохо подготовился.

Затем они осмотрели камеру для заключенных. Это был подвал без окон, с земляным полом, с окованной железом дверью.

Но господин X и тут остался недоволен — слишком чисто, слишком светло! Если бы под землей был еще один этаж, он предложил бы поместить заключенных именно туда.

Полагая, что пленных будет много, они решили освободить для них еще несколько камер.

В этих темных ямах были заключены люди, героически боровшиеся за свободу и независимость великого китайского народа. Много месяцев заключенные не видели света, подвергались жестоким пыткам. Но ни один из них не изменил своему долгу, не изменил священному и правому делу борьбы за свободу и мир.

«Мы свяжем монголам руки и будем выволакивать их из этих черных ям за уши, за носы, за что попало. Мы подвергнем их таким пыткам, перед которыми человек устоять не сможет», — предвкушая удовольствие, подумал господин X.

Цзо Пусан вызвал полицейских, и те начали перегонять людей из одних камер в другие. Все заключенные были искалечены пытками — у кого перебиты руки, у кого ноги, у кого выбиты зубы. Не одна пара глаз с ужасом и злобой смотрела на мучителей, как бы говоря: «Цепные гоминьдановские собаки! Вы ничего не добьетесь от нас. Где найдется такая тюрьма, в которую вам удалось бы заключить весь китайский народ? Наша борьба справедлива, наше дело правое. Мы победим и будем судить вас! Мы, коммунисты, твердо верим в это».

Господин X и Цзо Пусан не вынесли взглядов заключенных. Им вдруг показалось, что тут слишком жарко и душно, и они вышли на воздух, вытирая вспотевшие лбы.

* * *

Бой на безымянной высоте к северу от реки Будун-Харгайту все еще продолжался.

Теперь Хаинхирва уже не мог руководить двумя другими группами. Что они еще сражаются, он знал только по звукам выстрелов. «Вот стреляют на южном склоне — это черноглазый Чойжин и коренастый Гончикцыбик, — думал он. — Как им, наверно, хочется пить. Если бы они были поближе, я сменил бы их у пулемета, дал бы им передохнуть. А вдруг они ранены?» О себе Хаинхирва совсем не думал. Он не помнил, есть ли у него вода во фляжке, не отирал пота и только жадно прислушивался к пулеметным очередям, раздававшимся на южном и северном флангах.

Временами пулемет Тэгшэ замолкал, и тогда гоминьдановцы поднимали истошный крик, готовясь к атаке.

— Командир Гиван! — сказал Тэгшэ, — остался только один диск. Как быть?

Гиван, сжав кулаки, посмотрел на диски, разбитые взорвавшейся миной.

— Вставляй последний, — приказал он Давадоржи, и тот дал очередь по врагам, карабкающимся вверх по склону. Гиван поглядел на часы. Было пятнадцать минут двенадцатого. Он подумал: «Бой начался ровно в девять. Значит, он длится уже два с четвертью часа».

Три пограничника не смотрели в ту сторону, куда поскакал связист Пэлжи, а если бы посмотрели, то не увидели бы там ничего, кроме стройных рядов сопок, упирающихся в ясное небо.

Гоминьдановцы прекратили огонь, и эта тишина говорила о том, что теперь они готовятся к новой атаке, девятнадцатой по счету.

Прошло десять минут, и на северный склон безымянной высоты снова обрушился град мин. Гоминьдановцы как будто знали, что у трех пограничников остался только один диск, и шагали теперь во весь рост, с винтовками наперевес.

Атака началась сразу со всех сторон. Пограничники не стреляли, и это еще больше ожесточало гоминьдановских солдат.

Подпустив врагов на близкое расстояние, Давадоржи дал последнюю очередь. От его выстрелов гоминьдановцы падали, словно отломанные зубья у гребенки, но перезарядить диск теперь уже не было времени.

Тэгшэ взглянул на единственную оставшуюся у него гранату, сунул ее за пазуху и, приподнявшись, ударил пулемет о камни. От первого же удара вдребезги разлетелся приклад. От второго — согнулся ствол.

Давадоржи достал из кармана гимнастерки красный билет Революционного союза молодежи Монголии, который он хранил как зеницу ока, и разорвал его на части. Потом положил разорванные клочки под камень, лег на него и тоже сунул за пазуху гранату. Гиван последовал их примеру.

— Командир Гиван! Считай до трех, — крикнул Тэгшэ. Он лежал неподвижно, глядя прямо перед собой своими большими потемневшими глазами, и думал: «Мы выполнили долг перед родиной. Пусть она судит сама, хорошо мы это сделали или плохо. Мы были и остаемся преданы ей до последнего вздоха и не сдадимся врагу живыми».

А Давадоржи вспомнил, как его призывали в армию и как в погожий летний день 1945 года он вместе с отцом стоял у подножья высокой, поросшей лесом горы и отец — старый Хирва — говорил ему:

— Поезжай служить в армию, сын мой. Счастливого пути! Охраняй мирную жизнь нашего народа и, если понадобится, не щади себя. Не посрами высокого, священного звания бойца героической армии Чойбалсана.

Когда же было вспомнить Давадоржи напутственные слова отца, как не сейчас! Никому из этих трех юношей, с гранатами за пазухой ожидающих врага, не хотелось умирать, но они знали, что их послала сюда родина — прекрасная цветущая родина, на просторах которой звучит песня, пастуший рог, смех ребенка.

Напрасно родители, братья и сестры готовят новые седла и сбрую, ожидая их возвращения домой. Эти юноши — среди них не было ни одного старше двадцати трех лет, — едва вступив в жизнь, уже стояли на пороге смерти.

Их отделяли от противника какие-нибудь двадцать — тридцать метров. Они уже различали эмалевые кокарды на солдатских фуражках. Но продолжали думать только об одном — как бы подороже отдать свою жизнь.

В ту сторону, куда уехал за подкреплением Пэлжи, никто из них не смотрел. Но если бы они сейчас оглянулись, то увидели бы клубы поднимающейся пыли — это товарищи спешили им на помощь. Но они не смотрели в ту сторону. Больше нельзя было ждать. Ждать — значило попасть в руки врага, а он уже совсем рядом, и ему кажется, что цель уже близка, что монгольские пограничники захвачены живыми.

Тэгшэ посмотрел на Гивана смелым, как у горного орла, взглядом, и тот громко крикнул:

— Раз!

Гоминьдановцы были уже рядом. Гиван хотел крикнуть «два», но голос у него сорвался. Тогда Давадоржи, не дожидаясь команды, схватил свою винтовку за ствол, размахнулся и сбил с ног одного гоминьдановца, второго, третьего. На него набросились еще пятеро, повалили на землю и начали связывать. Но граната, лежавшая за пазухой у Давадоржи, взорвалась, уничтожив взрывом и его и пятерых гоминьдановцев.

Из ложбины на северной стороне появилось еще около двадцати солдат. Они бежали туда, где лежал Тэгшэ. Он попытался приподняться навстречу им, упал, посмотрел на Гивана и сорвал с гранаты кольцо. Казалось, небо смешалось с землей и, потрясенные до основания, рушатся скалы. Оставшиеся в живых солдаты с проклятиями подбежали к Гивану, направив на него штыки. «Вставай, проклятый монгол! — кричали они. — Вставай!»

Гиван во всю мощь своих легких крикнул: «Три!», и сорвал кольцо с лежавшей на его груди гранаты. И как бы приветствуя звук взрыва, гулкое эхо подхватило его и унесло далеко за пределы Байдак-Богдо.

* * *

Господин X сидел в синем домике Цзо Пусана. В соседней комнате находились связисты, поддерживавшие связь с отрядом подполковника Хау Ена.

Цзо Пусан нервно шагал из угла в угол, не в силах скрыть свое волнение, и наконец подошел к сейфу, достал оттуда альбом в толстом переплете и подал его господину X. Тот взял альбом и начал перелистывать. В альбоме были фотографии людей — и молодых, и пожилых, и стариков, а наверху каждой страницы стояла надпись: «Считать недействительным». Это были фотографии разведчиков и диверсантов, в разное время посланных в Монголию.

Господин X перелистал альбом до конца и удивленно спросил:

— А кто же из этих людей в настоящее время действует на территории Монголии?

— Никто, — ответил Цзо Пусан.

Господин X натянуто улыбнулся.

— Почему? Куда же они делись?

— Все ликвидированы, — ответил Цзо Пусан. — Живым от монголов не уйдешь!

Господин X стиснул зубы и долго молчал. Затем он заговорил:

— Вы действовали методами бывшей японской разведки, а они давно устарели. Ваши люди не добились успеха и потерпели крах только поэтому. Сейчас от нас требуется, чтобы мы перешли к американским методам работы. Надо перестраиваться, уважаемый господин Цзо Пусан! Мы проучим некоторых глупцов. Пусть они поймут, что значит Вашингтон. Пусть увидят, как далеко простирается его рука. Сейчас мы начинаем прощупывать границы Монголии с востока. Прежняя разведка наверняка обращала слабое внимание на этот район. А почему? Да потому, что поверила в мощь красного Китая и ослабила там свой контроль.

Но Цзо Пусан покачал головой и сказал:

— Почтенный господин X, я думаю, что там будет еще труднее работать вашими методами.

— Почему же?

— Прежде перед нами стояла одна задача: разгромить монгольскую армию. Теперь прибавилась новая: сломить сопротивление китайских коммунистов.

— Китайцы легковерны и наивны, как дети. Мы обведем их вокруг пальца.

В дверь постучали, вошел связист. Взглянув на своего начальника, он заметил, что этот человек, за всю жизнь ни разу не улыбнувшийся, сейчас почему-то с настороженной улыбкой смотрит на него.

— Что нового? — спросил Цзо Пусан. Связист сделал два шага вперед и доложил:

— Наши потери убитыми и ранеными составляют девяносто шесть человек. В настоящее время начат отход. Способность монголов к сопротивлению не только не уменьшилась, а, наоборот, увеличилась, так как с тылу к ним подошли подкрепления.

— А сколько же монголов захвачено? — нетерпеливо спросил господин X.

— Ни одного человека, — ответил связист. — Не удалось захватить ни одного монгола. Сам подполковник Хау Ен тяжело ранен в живот. Он просил доложить вам…

— Что? Что такое?

— Он просил доложить следующее: «Ваш приказ, по которому нас послали нарушить монгольскую границу, был равносилен смерти. Это я понимал с самого начала. Вы совершили великую глупость. Ступайте и доложите об этом своему слабоумному хозяину в Вашингтоне. В этой жизни я с вами уже не встречусь. Это ясно. Поэтому я так и пишу».

Господин X вскочил, как бешеный зверь, и, накинувшись на связиста, разбил ему лицо в кровь. Потом дважды ударил Цзо Пусана толстым альбомом по лысой голове.

— Подлые скоты! Собаки! Ничтожества! — закричал господин X и в припадке повалился на пол.

* * *

Остатки разгромленной группы Хау Ена продолжали отступать.

На боку у Хау Ена болтался ремень от сабли. Сама же сабля исчезла неизвестно куда. Хау Ен был тяжело ранен и, почти теряя сознание, полулежал в кабине грузовика.

Американский господин пообещал ему: «Если захватите в плен монгольского офицера, получите кусок золота величиной с голову. Если захватите рядового, получите кусок серебра такой же величины». Но Хау Ену достался только кусок свинца в живот.

«Говорят, что раненый зверь умирает на рассвете, когда на небе гаснут звезды. Когда же умру я?» — думал Хау Ен.

Машины, которые предназначались для доставки в город захваченных в плен монгольских пограничников, теперь были заполнены трупами убитых гоминьдановцев и ранеными. Их спешно отправляли в тыл.

Вокруг высились величавые снежные горы Алтая. Снег искрился в лучах июльского солнца. Казалось, что Алтай с усмешкой смотрит на паническое бегство хищников, протянувших лапу к тому, чего им не дано было схватить.

* * *

После боя, происшедшего 8 июля 1948 года в районе реки Будун-Харгайту, прошли долгие месяцы.

В роте капитана Майдрака жизнь, как и прежде, текла по строго установленному порядку.

Но сегодня на заставе царило особое оживление — приехали гости: артисты Центрального государственного улан-баторского театра, кинорежиссеры, операторы и корреспонденты. Сегодня здесь должна была начаться съемка фильма о девяти погибших героях. Гости привезли с собой ящики с аппаратурой и суетились, устанавливая все по местам.

Небольшой ротный клуб был полон народа.

Актеры, которые должны были сниматься в главных ролях, разыгрывали перед пограничниками целые сцены, желая получить от них советы и указания, и зрители бурно аплодировали им.

Вечером, выйдя из клуба, бойцы направились было в казармы, но капитан Майдрак подал команду строиться. Эта команда напомнила всем о той ночи, когда на заставу приехал подполковник Зонроб.

Рота построилась. Майдрак скомандовал:

— Смирно!

Ему подали журнал личного состава, и он дрогнувшим голосом начал перекличку:

— Герой Монгольской Народной Республики пограничник Тэгшэ!

Молодой пограничник, стоявший в первом ряду со знаменем в руках, громко ответил:

— Герой Монгольской Народной Республики пограничник Тэгшэ погиб, защищая мирные границы нашей родины.

Волнуясь еще больше, Майдрак продолжал:

— Герой Монгольской Народной Республики пограничник Давадоржи!

Молодой пограничник так же громко ответил:

— Герой Монгольской Народной Республики пограничник Давадоржи погиб, защищая мирные границы нашей родины!

Майдраку казалось, что ожил Тэгшэ, невысокий и широкоплечий, и что это он стоит в первом ряду, держа свой легкий пулемет. А налево от Тэгшэ, с винтовкой на плече, стоит рослый Давадоржи, скромный, скупой на слова. И глядя на молодого пограничника со знаменем, вслушиваясь в его голос, капитан Майдрак видел в нем Тэгшэ.

А в этот вечерний час на той безымянной высоте, где героически сражались Тэгшэ, Давадоржи и Гиван, пятеро бойцов стояли на посту, охраняя священные границы своей родины.

Солнце скрылось за горы. В вечернем небе зажглись мириады звезд. По-прежнему спокойно текла речка Будун-Харгайту, название которой гоминьдановец Цзо Пусан и американец X не могли выговорить и произносили Будун-Халгайту.

По-прежнему были тихи ее берега и по-прежнему на них стоял дозор.

Дозор на этом месте будет стоять до тех пор, пока не займется заря мира над всей землей, пока над миром не взойдет светлое солнце коммунизма.

Перевод В. Гарина, Е. Демидова и Н. Волжиной.

ЧАДРААВАЛЫН ЛОДОЙДАМБА

Чадраавалын Лодойдамба (1917—1970) — видный прозаик, драматург, литературовед, общественный и государственный деятель. Родился в Тумэн сомоне Гоби-Алтайского аймака в семье сказителя. Был послушником у ламы, сбежал из монастыря. Получив неполное среднее образование, поступил на рабфак в Улан-Удэ. В 1954 году окончил Монгольский государственный университет, после чего учился в аспирантуре Академии общественных наук при ЦК КПСС. В 1959 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Основные идеи и образы современной монгольской драматургии». Занимал пост Первого заместителя министра культуры МНР.

В 1945 году в печати появился рассказ Ч. Лодойдамбы «Волк в шапке» (русский перевод 1955), посвященный монголо-советской дружбе. Эта публикация положила начало двадцатипятилетней творческой деятельности писателя. Далее последовали рассказы «Солонго» (русский перевод 1974), «Несгибаемый», «Завет» (русский перевод 1974), «Чулун» (русский перевод 1969).

Ч. Лодойдамбе принадлежат первый в истории современной монгольской литературы роман «На Алтае» (1949, 1951, русский перевод 1955), роман «Прозрачный Тамир» (часть первая — 1962, часть вторая — 1967, четыре издания на русском языке), повесть «Наши школьники» (1952, русский перевод 1955, под названием «Ты живешь для народа»), пьесы «Эрдэнийн Дорж» (1950, совместно с Ц. Зандраа), «Одноклассники» (1955, совместно с Д. Намдагом), комедия «Можно верить» (1962), а также статьи по литературе и искусству. Роман «На Алтае» и повесть «Наши школьники» удостоены Государственной премии МНР за 1954 год.

ТЫ ЖИВЕШЬ ДЛЯ НАРОДА

Наконец наступило 10 июня 1950 года. Это был обыкновенный солнечный день.

С утра по небу плыли мягкие белые облака. Казалось, в вышине разбросаны комья пушистого хлопка. Но понемногу тучки все до одной растаяли, скрылись за горизонтом. Небо очистилось. Чистое и словно умытое, оно отливало ласковой бархатной синевой.

Обыкновенный этот день был вместе с тем самым радостным и торжественным в моей жизни: мы собирались с Дулмой отпраздновать нашу свадьбу.

Мы дружили с ней с детства и вот уже пять лет, как полюбили друг друга.

Все эти годы я учился в Советском Союзе и вернулся теперь, чтобы преподавать в одной из школ. Пока меня тут не было, Дулма окончила университет. Она работала два года в худоне и сейчас тоже возвратилась в город. Позавчера мы расписались в загсе. Тогда же мы назначили день, когда отпразднуем свадьбу. Праздновать решили в моей комнате.

Нас регистрировал мой старый друг Идэр. Покончив с формальностями, он встал и, пожимая нам руки, пошутил:

— Я уж думал — ты останешься навеки холостяком.

Ну, теперь я спокоен.

Идэр по-своему прав. Мне уже тридцать три года, и можно было опасаться, что меня ожидает холостяцкая участь. В другое время его шутка, пожалуй, меня бы обидела, но перед свадьбой я вообще не способен был сердиться.

День свадебного пира наконец настал. Хотя небо было удивительно чистым, все же на моем горизонте появилось маленькое облачко: Дулма обещала прийти к девяти часам утра, стрелка показывает час дня — Дулмы все нет.

Скоро начнут съезжаться гости. Когда они появятся, положение мое будет не из приятных. Опоздать в такой день! Да и брат со своей женой, собравшиеся помочь мне по хозяйству, также не показываются.

Не бросить ли все и отправиться на розыски Дулмы? А гости? Неужели они будут гнаться за женихом, в то время как жених гонится за невестой? Нет уж, лучше подождем дома.

Я нетерпеливо бродил по комнате. На столах — вина, закуски. Пытаясь как-нибудь убить время, я то и дело передвигал бутылки. Затем я зашагал из угла в угол. Тревога моя не уменьшалась, напротив — она увеличивалась с каждой минутой. Я подошел к окну и облокотился на подоконник.

Улица была залита солнечным светом. Торопливо проносились внизу машины, мчались конные, мелькали пешеходы. На другой стороне виднелось большое белое здание. Заливая все золотыми лучами, горело в окнах дома летнее солнце. Озаренное им здание словно светилось. Заглядывали в высокие окна тополя. Сквозь их зеленую листву я разглядел женщину с ребенком. Она вышла на балкон. Легкий ветер прошелестел в листве, в глазах зарябило. Лицо женщины на балконе вдруг превратилось в какой-то сказочный, распустившийся в листве цветок.

Что-то нашептывая своему ребенку, женщина улыбалась. Ее улыбка была такой радостной, словно в ней воплотились любовь и мирное цветение нашей жизни. Я подумал: «Дулма вскоре вот так же прижмет к груди младенца. Дулма станет матерью, она подарит миру новую жизнь. Нет на земле ничего более прекрасного, чем мать — источник жизни».

В дверь постучали. Решив, что это Дулма, охваченный озорным чувством, я забрался под стол. Увы! То пришли мой брат с женой. Брат держал в руках игрушку и корзинку с продуктами.

Я, должно быть, походил на тарбагана, покидающего на восходе солнца нору. К счастью, брат с женой не заметили, что я вылезаю из-под стола. Они изумленно разглядывали уставленные винами и яствами столы.

— Ты все же намерен справить свадьбу? — спросил брат.

Задетый нелепым вопросом, я раздраженно спросил в свой черед:

— Неужели так трудно было прийти вовремя?

Брат и его жена переглянулись, потом посмотрели на меня.

— Разве… разве Дулма-гуай не уехала в худон?

Тут настал мой черед удивляться.

В худон? Э, да они решили надо мной подшутить! А может, намереваются таким образом оправдать свое опоздание?

Я внимательно посмотрел на обоих. Лица их были серьезны, они выражали сожаление.

— Не пойму, о чем вы тут толкуете! — проговорил я.

— Нам сказал Тогс. Он ведь работает вместе с Дулмой. Тогс сказал: Дулму срочно вызвали на операцию в Южно-Гобийский аймак. Мы были уверены, что свадьба отложена, и не спешили. Заглянули по пути в магазины, купили продуктов и для своего мальчика вот эту игрушку…

Поглядывая то на брата, то на его жену, я начинал понимать: они вовсе не пытаются меня разыграть. Перед празднично накрытыми столами я почувствовал себя шахматным королем, которому объявили мат.

Положение мое было незавидным. В пять часов начнут собираться гости, а главная-то фигура на шахматной доске отсутствует.

История невиданная и неслыханная: пригласив на свадьбу гостей, невеста укатила в Южно-Гобийский аймак!

Бывают на свете, конечно, такие легкомысленные пары: едва познакомившись, они мчатся в загс. Через несколько месяцев клятвы, которые они надавали друг другу, позабыты, совместная жизнь становится тягостной, и выясняется, что они не сошлись, видите ли, характерами. Для таких людей зарегистрироваться, а затем развестись — дело обычное. Но ведь Дулма не из их десятка. Для нее жизнь — не забава, а люди — не игрушки. Да оно и не могло быть иначе: такие люди, как она, справляют свадьбу только раз в жизни.

Размышляя таким образом, я все же был охвачен тревогой. Взглянув на часы, я изумился: «Как! Три часа? Дурацкие, видно, часы — они всегда спешат. Ведь на них только что был час дня…» Но и ручные часики показывали три. Тяжело вздохнув, я обменялся взглядами с братом и его женой.

— Почему Дулма ничего не сказала мне о своем отъезде?

В старину говорили: «Не хвали девку до свадьбы, она еще себя покажет». Не может быть, чтобы поговорка эта относилась к моей Дулме.

— Но отчего же она умолчала? Можно было предупредить гостей. И как мне поступить сейчас?

Зазвонил телефон. Нет, не Дулма. В трубке прозвучал мягкий мужской голос:

— Прошу прощения, — начал незнакомец. — Дулма дала мне к вам срочное поручение, но я потерял номер вашего телефона, а адрес ваш мне неизвестен. Так вот, я звоню с опозданием. Дулма выехала ночью на срочную операцию в Южно-Гобийский аймак. Она не успела вас предупредить — когда жизнь человека в опасности, дорога каждая минута. Помнится, вы сами писали: «Поединок врача со смертью решают секунды». Сказано верно… Так вот, Дулма не успела вам позвонить. Она просила меня это сделать, но, как на грех, я потерял номер вашего телефона. Что вы говорите?

Он, видимо, еще к кому-то обращался.

— Ладно. Простите, — сказал он мне, — я попрошу вас чуточку подождать — меня тут вызывают.

В телефоне что-то щелкнуло.

— Алло! Алло! — закричал я, но трубка молчала.

Подержав некоторое время в руке, я медленно опустил ее на вилку. Холодные капли пота ползли по моему лицу. Мне стало душно. Я расстегнул ворот рубахи, вытер лоб платком.

В комнате тишина. Только тикают часы. Но внутри у меня бушевала буря.

Брат, все время нетерпеливо поглядывавший на меня, спросил:

— Как же обстоит дело?

— Что вы стоите тут, как истуканы? — отозвался я с раздражением.

— Значит, она приедет?!

Они по-своему истолковали мои слова. Жена брата чуть не запрыгала от радости, а брат, собираясь, видно, взяться за дело, отложил в сторону игрушку. Я не в силах был разочаровывать их и сказал:

— Чуточку подождем. Мне должны сейчас еще раз позвонить.

И я передал им вкратце содержание разговора по телефону.

Жена брата налила мне пиалу холодного чая. Возвратив ей пустую пиалу, я опустился в кресло. В полном молчании поглядывали мы на телефон.

Звонок нарушил наше оцепенение. Все сразу вскочили, я схватил трубку.

— Простите, это опять я. Вы, пожалуй, заждались. Я был очень занят. Итак, Дулма просила передать: ничего не отменяется, она обязательно приедет.

Наученный опытом, я, в свою очередь, поспешил задать вопрос собеседнику:

— Как же она приедет? Вы говорите — она уехала в Южно-Гобийский аймак?

— Приедет! И разрешите вас поздравить. Создание семьи — дело не только семейное. Мы разделяем ваше счастье. Да! Она просила меня передать еще, чтобы все было готово к приезду гостей…

Я снова его перебил:

— Неужели она успеет вернуться сегодня?

Мне послышался в трубке смех.

— Разумеется! Теперь ведь ездят не на волах. Обязательно приедет!

— Алло! — крикнул я вне себя от радости. — Слушайте, я приглашаю вас на свадьбу.

— Спасибо. Дулма тоже меня пригласила. Как только она вернется, мы приедем к вам вместе. Прошу вас еще раз простить меня за опоздание.

— Ничего! — я счастливо улыбался.

— Воображаю, как взволновало вас ее исчезновение. Моя вина…

Снова вмешались посторонние звуки. Голос в телефоне заторопился:

— Меня опять вызывают. До свиданья!

Не выпуская из рук трубку, я взглянул на брата и его жену. Они в свой черед смотрели на меня с раскрытыми ртами, широко улыбаясь.

— Ну, давайте быстро готовиться!

Положив наконец трубку, я глубоко вздохнул, словно с момента прихода брата с женой в моих легких не побывало ни глотка воздуха.

— Дулма приедет скоро? — спросил брат.

— Конечно, скоро! Не на волах же теперь ездят!

Жена брата рассмеялась:

— Разве «скорая помощь» раньше ездила на волах?

Мне пришло на память давно прошедшее. Я вспомнил, как когда-то легко прикасались к моему лбу маленькие белые ручки врача.

— Да, было время, — медленно ответил я, — когда и «скорая помощь» ездила на волах.

Нелегко пережить жестокую зиму, когда еды у вас маловато, а одежда еле прикрывает тело.

Мы все же ее пережили и дождались весенних дней.

Бурная зелень вокруг, запах весенних трав, зашумевший листвой лес, беспокойный гомон перелетных стай, — весна!

Прекрасное время!

В тот год партия и правительство создавали, несмотря на множество препятствий, первые народные школы. Еще не было тех сотен зданий, к которым мы привыкли, еще не стали образованными те сотни тысяч людей, которые строят сейчас нашу жизнь.

В маленькой школе собрались дети больше чем из десяти сомонов. Было нас тридцать ребят, и жили мы в пяти сереньких войлочных юртах. В нашей школе было два класса. Двое учителей занимались с нами, обучали нас четырем действиям арифметики, монгольскому языку, заставляли зубрить молитвы. Школьные юрты стояли у подножия горы Зурх-Хайрхан. Неподалеку находился монастырь Арын Хурээ. Нередко мы убегали туда и нанимались к ламам пилить и колоть дрова, чистить хашаны, таскать воду.

Они давали нам за работу немного лепешек, арула или еще что-либо съестное.

В одиночку мы к монастырю не ходили — между нашими юртами и монастырем лежала огромная мусорная свалка. Там жили бездомные бродячие собаки. Если ребятишек собиралось немного, собаки на них нападали. Но были у нас враги и пострашнее собак — банди, ламские послушники. Завидя одного или двух школьников, они собирались гурьбой и также нападали на нас. Их было много; между собой у них происходили вечные потасовки. Из банди вырастали ловкие забияки.

Но и они нас все же побаивались, так как знали: новая власть защищает школу. Того и гляди, придут вооруженные солдаты и посадят банди за бесчинства в тюрьму. Так говорили послушникам старые монастырские ламы, опасавшиеся дружбы банди со школьниками: как бы не набрались они от нас новых мыслей и не вздумали тоже учиться.

Поймав как-то одного из самых заядлых драчунов, мы поволокли его с радостными криками: «В тюрьму! В тюрьму!» Драчун плакал и каялся, обещая, что никто никогда больше не тронет школьников. Однако все оставалось по-прежнему. Стоило ученику показаться в одиночку близ монастыря, как банди подстерегали его, избивали, всячески над ним издевались.

Один раз я решил, как обычно, сходить в монастырь и заработать там лепешек. День был ненастный, с утра мела пурга. Но меня терзал такой голод, что не удержала бы и ледяная буря, не то что снежная. Утром я поссорился с одним учеником из-за того, кто первый нальет в свою пиалу чаю. Мы сцепились, и я пролил весь чай на пол. В наказание директор лишил меня на целый день еды. Правда, товарищи тайком давали мне из своих порций ложку-другую, но обеды у нас были жалкие, одно название. Сколько раз, бывало, пытались мы выловить половником из кастрюли кусочек мяса или горстку вермишели! Кастрюля была полна одной мутноватой бурды.

Помимо всего, если бы директор узнал, что его приказ нарушен, не миновать мне его щелчков. А палец у него был твердый и жесткий — долго потом горела на лбу шишка. Не поздоровилось бы и тем, кто поделился со мной обедом.

Итак, я должен был во что бы то ни стало проникнуть в монастырь. На дворе выла пурга, на свалке меня поджидали бродячие собаки, около монастыря бродили толпы ужасных банди. Но голодный желудок повелительно заладил одно: «Есть!»

Попутчика я не нашел. И только маленькая Бурантаг вызвалась пойти со мной. Ей тоже хотелось заработать лепешек. Бурантаг была самой юной из учеников, она уверяла, что ей десять лет. Но ребята, знавшие ее по сомону, говорили, что ей не больше семи. Девочка в этих случаях начинала обиженно плакать и кричать, что это не так, ей давно, мол, исполнилось десять. Ходила она в рваном красном дэле и в валенках с загнутыми кверху носами. Рожица у Бурантаг была смуглая и обветренная. Под носом у нее всегда висела капля, и девочку прозвали за это Бурантаг. О ней говорили еще, что она больная — у нее на животе опухоль.

Я не очень обрадовался, услыхав предложение Бурантаг. Что толку в такой худенькой и слабенькой девчонке! Но, настаивая на своем, она жаловалась, что мальчики отняли у нее обед.

Одна подруга дала ей на дорогу свой дэл, другая — шапку; уж очень была она оборвана. За это Бурантаг обещала им уделить кое-что из заработанной еды.

Дэл оказался для девочки очень длинным. Она приподняла его и затянула поясом. Мы вооружились палками и пошли. Ветер, дувший сбоку, сбивал нас с ног.

В вышине сгущались облака. Был один из первых дней ранней весны. Все яростнее свистел ветер, слепя снегом глаза, не давая вздохнуть. Снежные клубы катились по земле подобно морским волнам. Проваливаясь то и дело в свеженаметенные сугробы, мы тратили последние силы на то, чтобы из этих сугробов выбраться. Но голод продолжал толкать нас вперед, и мы почти бежали, борясь с резким, пронизывающим холодом.

Отыскав в нашей одежонке дыру, ветер забивал ее колючим снегом. Оттаяв, снег растекался по всему телу ледяными струйками. Я поглядывал на маленькую Бурантаг. Она все пыталась укрыться возле меня от ветра. Рожица ее побледнела. Стараясь не отстать от меня, девочка бежала рядом. Она была похожа на беззащитную овечку.

— Ну и погода! Вдруг нас еще заставят пилить? — услышал я ее дрожащий голосок.

— Ну, тогда нечего было и мечтать о лепешке! — крикнул я ей.

— Мне так хочется есть! — пожаловалась она. — И и еще обещала угостить девочек.

— Тогда придется поработать, — сказал я.

Возле свалки на нас с лаем накинулись голодные псы. Размахивая изо всех сил палками, нам удалось их отогнать. Они еще долго скулили нам вслед.

— Первая трудность позади! — крикнул я сквозь ветер.

— Если банди нападут, — сказала Бурантаг, — нам с ними не справиться.

Вскоре мы вступили в монастырский поселок. Пурга утихла. Шагая вдоль улицы, мы обсуждали, в какой же нам заглянуть хашан. Толкуя о том, где лучше заплатят, мы заметили на другой стороне четверку банди. Завидев нас, они с улюлюканьем кинулись к нам. Мы повернули назад, но и тут нам навстречу мчалось несколько банди. Окружив нас, они с криком и свистом тыкали в нас пальцами. Один банди, в большой, залихватски заломленной ушанке, подскочил к Бурантаг и, сорвав с нее шапку, бросил ее на землю. Девочка даже не нагнулась за ней. Испуганно озираясь, она прижималась ко мне.

— Ты чего притащилась сюда, сопливая девчонка? — заорал банди в ушанке. — Монастырь наш поганить?

— Ну-ка, протащим ее по снегу! Будет знать, как сюда шляться!

Банди бросились на Бурантаг. Они пытались оттащить ее от меня, но девочка с плачем уцепилась за мой дэл. Один из банди — он был больше других — дернул ее за плечо и кинул в снег. Девочку окружили. Поднявшись, она стояла испуганная, точно котенок среди своры псов.

«Броситься к ней на помощь? — думал я. — Мне не справиться со всеми. Пустить в ход палку? Но их так много! Неужели они не отстанут от Бурантаг? Она совсем еще маленькая!»

В это время к ней подскочил банди в ушанке. Он попытался снова повалить ее в снег, но Бурантаг вскрикнула и изо всех сил ударила его палкой по шее. Банди в ушанке упал, снег набился ему в рот. Это сразу воодушевило меня. Я бросился яростно вперед, колошматя послушников направо и налево.

Надо было видеть в эту минуту Бурантаг! Ее глаза восторженно горели.

Банди стали разбегаться. Мы даже с минуту мчались за ними. Когда же мы остались один, произошло нечто неожиданное. Бурантаг, отважная Бурантаг, кинула палку в снег и громко, навзрыд, заплакала.

Я долго уговаривал ее успокоиться. Наконец она притихла, и мы опять отправились искать хашан, где бы могли побольше заработать.

В тот день мы пилили дрова, и каждый из нас получил по две лепешки.

Уж очень хотелось есть, и мы съели все до крошки. Бурантаг сперва пыталась кое-что сохранить для подруг, но на обратном пути не выдержала.

Когда мы возвращались, сильно похолодало. Бурантаг отморозила себе щеки, а я — ухо.

Вот какие происходили с нами случаи. И все же мы пережили зиму и встретили весну. Даже удивительно, как много вмещает в себе это коротенькое слово! Для нас, перенесших и голод и холод, оно звучало по-особенному весело.

Весна! Песня радости, молодость жизни! Это солнце, вздымающееся все выше, это пробуждение дремавших сил природы. Стало жарче пригревать солнце, подернулась голубой дымкой долина Южной горы. Все ожило, зашевелилось. Распустились почки, закричали удоды. До самой вершины разоделась цветами гора.

Мы теперь все чаще собирались вместе, вспоминая о кочевьях, о матерях и братьях, и рассказывали друг другу старинные были.

Иногда толковали и о директоре школы. Он был злой человек. Не по-доброму поблескивали из-под сдвинутых черных бровей его глаза. Даже зубы, казалось, были всегда крепко стиснуты.

Директора звали Ням-гун. Широкий в плечах, он чуть сутулился и ходил вразвалку. Его никогда не видели улыбающимся. За любой проступок Ням-гун больно щелкал нас длинной коричневой линейкой по лбу. Мы не зря прозвали его Уртай багш — злой учитель.

Мы очень боялись директора. Говорили, что он был до революции гуном.

Ням-гун был не только директором, но и преподавателем, однако почти никогда не вел занятий, ссылаясь на загруженность. Если он изредка и давал урок, то заставлял нас зубрить монгольский алфавит. Мы пели хором, не переставая:

— Аа-а, ба-а, ха-а… агу-у, нагу-у, багу-у…

На уроках арифметики директор медленно и однообразно бубнил, растягивая последний слог:

— Одиножды один — оди-и-ин, одиножды два — два-а-а, одиножды три — три-и-и.

Затем он уходил, а мы повторяли так до конца урока. Впрочем, в то время как одни школьники продолжали нудно тянуть заданное, другие загадывали друг другу загадки, рассказывали сказки. Так шло у нас ученье.

Если бы в ту пору нас спросили, что для нас страшней всего на свете, мы ответили бы, не задумываясь:

— Коричневая линейка и коричневый палец Ням-гуна.

А самой прекрасной была та минута, когда директор, уходя с урока, оставлял нас одних.

В соседнем классе преподавал новый учитель. Его звали Далханямбу. Он окончил в прошлом году педагогический техникум и был всего лет на шесть старше иных наших учеников. Новый учитель был ростом невелик, но широк в плечах. Глаза его всегда улыбались. Дэл его был покрыт зеленой далембой и перетянут кожаным ремнем.

После уроков он придумывал для нас всяческие развлечения. Он научил нас борьбе и показал игру в «белого верблюда». Далханямбу знал много былин и сказаний, никогда не ругался, не оставлял без обеда. Но мы вели себя на его уроках тихо. Мы любили нового учителя.

Помню, как мы его впервые увидели. Утром Чулун, Эрдэнэ и я стащили на кухне здоровенный кусок мяса и тайком пожарили его в своей юрте. Как только мясо было готово, возникла драка — каждый из нас хотел отхватить кусок побольше.

В самый разгар схватки злополучный кусок очутился у меня в зубах. Я чуть его уже не проглотил, когда Эрдэнэ больно сжал мне кулаками щеки, и мясо выскочило у меня изо рта. Но и Эрдэнэ не повезло — Чулун вырвал из его рук добычу… В эту минуту в юрту неожиданно вошел незнакомый человек. Он был опоясан поверх дэла кожаным ремнем. Незнакомец спокойно взял мясо из рук оторопевшего Чулуна. Решив, что это новый ученик, мы полагали, что он сейчас разделит мясо между нами. Кулаки мы на всякий случай держали наготове — чтобы ему не вздумалось самому уплести всю добычу.

Медленно оглядев нас, незнакомый человек тихо проговорил:

— Вы не собаки. Люди не должны решать вопросы дракой, на то у них есть голова.

Он нагнулся и, открыв печную дверцу, бросил мясо в огонь. Оно мигом обуглилось, зашипело. По юрте разнесся вкусный запах.

Незнакомец вышел. Словно пригвожденные к месту, мы долго молча смотрели на огонь. Затем, нерешительно переглянувшись, захохотали.

И верно, глупость! Чуть не расцарапали друг другу лица из-за куска мяса!

Опомнившись, мы кинулись к выходу. Человек с кожаным ремнем прошел в юрту учителей.

Так произошла наша первая встреча с Далханямбу.

Приезжая к нам на свидание, родители прежде всего знакомились с новым учителем. В ту зиму у нас побывал отец Эрдэнэ. Он провел в школе несколько дней и успел за это время поссориться с директором школы, обругав его гуном. Он добился перевода сына в класс Далханямбу.

Отец Эрдэнэ перед отъездом долго прогуливался с сыном. Он сказал ему на прощанье:

— Надо только сильно захотеть — и человек пересилит судьбу, добьется своего. Тебе есть чему поучиться у нового учителя. Упорно занимайся, чтобы взять все, что возможно. Хватит с нас того, что мы веками росли в невежестве. Дело за тобой, сын.

Надо сказать, что наши учителя не ладили между собой. Ням-гун часто затевал споры и доводил дело чуть ли не до драки. Раза два он даже ударил Далханямбу.

Новый учитель вскоре после своего приезда заговорил о том, что школу надо перевести подальше от монастыря и не менее двух раз в год менять ребятам одежду. Ням-гун перевести школу отказался, и спор дошел до хошунных властей. В хошуне спор решили в пользу директора. Оттуда приехал сам председатель хошуна, Гуржаб. Толстый человек, с черными усами, он походил на наполненный кровью овечий желудок.

Учеников выстроили на линейку. Председатель хошуна отчитал перед строем Далханямбу. Тот хотел возразить, но Гуржаб завизжал:

— Я тебя выгоню из школы! В тюрьму упеку!

Отдуваясь, он засеменил к своей рыжей лошадке. Тучность мешала ему на нее вскарабкаться, и Ням-гун поспешил ему на помощь.

— В тюрьму, говоришь? — крикнул Далханямбу. — Ты, видно, полагаешь, что я для того кончал техникум и ехал сюда, чтобы такие, как ты, грозили мне тюрьмой?

Гуржаб даже не обернулся. Стегнув лошадь, он ускакал прочь.

Другой случай произошел зимой. Как только выпал первый снег, мы затеяли игру в снежки. Доржи запустил в меня рыхлым комком, угодил мне за ворот, и я, конечно, бросился на него. Он спрятался в юрту учителей. Подбежав туда, я чуть не споткнулся о Доржи. Он прислушивался к доносившемуся из юрты спору. Остановился и я.

— Ты заставляешь их голодать, — говорил Далханямбу. — Неужели тебе не жалко ребят? Я этого так не оставлю!

— Не оставишь? — насмешливо переспросил Ням-гун. — Не оставишь? Ну-ка, попытайся это сделать, и поглядим, кто тебе поможет. Ерунда! И не пробуй!

— Обойдусь без твоих советов! — отвечал Далханямбу. — Ты намерен прикарманить казенные денежки…

— Ах, так! — закричал Ням-гун.

Голос его заставил нас вздрогнуть. В наступившей тишине мы услышали тихие слова Далханямбу:

— Хочешь меня ударить?

— Да, тебя нужно бить. Видно, урок пропал даром.

Они показались в дверях юрты. Ням-гун нанес сильный удар. Учитель далеко отлетел и упал. Когда он поднялся, у него из носа текла кровь. Вытирая лицо, он сказал:

— Твой кулак сильнее, но завтра мы уберем вас прочь с дороги.

— Уберешь? Попытайся только! — Ням-гун расстегнул верхнюю пуговицу дала, засучил рукава.

Мы знали — Ням-гун силач. Далханямбу выглядел рядом с ним щуплым. И потому, увидев, как директор готовится к драке, мы желали одного: чтобы новому учителю поскорее удалось от него убежать.

Но Далханямбу и не думал уходить. Он медленно пошел навстречу Ням-гуну. Подойдя совсем близко, он сказал:

— Если не я, то мои товарищи уберут тебя прочь.

Мы разглядели в его глазах ненависть, а на лице — холодную улыбку.

— Мальчишка! — крикнул Ням-гун. — Если привязать козе седло, сколько бы она ни дрыгала ногами, никогда его не скинет, а верблюду ввек не доскакать до неба. Заучи эту пословицу и запомни: за дерзость придется держать ответ!

Кинув на Далханямбу косой взгляд, директор повернулся и, посвистывая, пошел в юрту.

— Нет, недолго тебе тут командовать! — проговорил Далханямбу. — Приедут новые учителя, и дело у нас пойдет по-иному.

Он не спеша полез в карман за папиросой и закурил.

Вот какие схватки случались у нас между учителями. Весной в школе вспыхнул тиф. Ссоры разгорелись еще сильней. Как-то утром мы заметили, что Далханямбу куда-то собирается. Сбежавшись, мы окружили его в ту минуту, когда он садился на коня. Тут подошел и директор.

— Лекарь Лубсан-оточ будет лечить наших учеников, — громко сказал он. — Это знаменитый лекарь. Я отвечаю за жизнь школьников. Тебе незачем вмешиваться в это дело.

— Я не считаю возможным доверить жизнь детей первому встречному шарлатану, — ответил, отвязывая коня, Далханямбу.

— Жалкая пигалица задумала заниматься государственными делами! — захохотал Ням-гун.

Его громкий хохот испугал нас.

— Да, мы будем заниматься государственными делами, — отвечал Далханямбу. — Не растоптать вам наши новые посадки на запущенной вами земле!

Ням-гун вскипел. Засучив на ходу рукава, он угрожающе надвинулся на учителя. Тот не двигался с места. Только брови на его лице сошлись, а рука крепко сжимала тяжелую плетку. Ням-гун не отважился его ударить и только злобно процедил:

— Погоди же, я найду на тебя управу! Ты едешь самовольно, ты бросаешь школу!

Улыбнувшись, Далханямбу покачал головой:

— И у меня найдется кое-что о тебе рассказать, Ням-гун. Ты, пожалуй, уже слыхал, что Гуржаба сняли, — некого тебе теперь подсаживать на коня.

Он спокойно вскочил в седло и тронул поводья. Ням-гун сделал еще один шаг:

— Ну к чему спорить, Далханямбу? Разве мы не можем решить миром?

— Я пытался миром — бесполезно. Да и некогда!

К западу от школы виднелась невысокая сопка. Мы пристально следили, как мчалась по ней лошадь нового учителя.

По небу ползли черные лохматые облака. Тени от них скользили по земле. Почернело и над сопкой — оттуда шла на нас огромная туча. Казалось, что она хочет нас проглотить.

Весенний ветер дул нам в лицо. Подобно листьям на этом ветру, трепетали и наши сердца.

Вырвавшись чуть вперед, маленький ученик Бата пронзительно закричал:

— Далханямбу! Учитель!

Мы кинулись за Батой. Новый учитель был уже на вершине сопки. Услыхав крики, он оглянулся и, поворотив коня, поскакал обратно, к нам.

— Я скоро вернусь, ребята, — сказал он. — Вы должны дружно жить без меня. Тиф — опасная болезнь, вам нужно бережно, очень бережно ухаживать за больными. Помните об этом!

Его голос дрогнул. Окинув нас всех еще раз взглядом, он стегнул коня.

После минутной оторопи мы снова помчались за ним. Он помахал нам с вершины шапкой и, что-то крикнув, скрылся за гребнем.

Мы добрались до вершины сопки. Учитель наш был далеко. Только клубы степной пыли указывали его след. В это время мы услышали позади чей-то тонкий и жалобный голосок:

— Подождите меня! Подождите меня! — Держа под мышкой свои гутулы, догоняла нас Бурантаг.

Вскоре недалеко от наших юрт выросла новая белая юрта. Она была прекрасна, как солнце. О такой именно юрте говорилось в старинных монгольских сказках. Там поселился приглашенный директором ламский знахарь Лубсан-оточ. Он приехал изгонять из учеников болезнь.

Рядом с юртой лекаря поставили другую, поменьше. В ней готовили Лубсану еду. С той поры, как появилась эта маленькая юрта, до нас доносились запахи мяса, жареных пирожков и бозов. Эти запахи тянули к себе, точно магнит, но нам было строго запрещено близко подходить к «вкусной» юрте, как мы ее называли.

Однажды меня и еще двух товарищей позвали туда заворачивать в бумажки какие-то порошки. Там сидел директор. Смеясь, он играл с Лубсаном в шахматы. Его смех был для нас еще большей диковинкой, чем наше пребывание в юрте.

Лекарь Лубсан объяснил: хозяин гор наслал на нас болезнь — он был недоволен тем, что мы собирали цветы на Зурх-Хайрхан. Отобрав у нас коллекцию цветов, директор пригласил из соседнего монастыря десять лам на церемонию торжественного жертвоприношения. Наш гербарий был разорван в клочья и брошен в костер. Жалко было с ним расставаться, но надо было умилостивить горного духа и спасти больных товарищей.

В день отъезда учителя Далханямбу заболела Бурантаг. На другое утро слег Бата, а за ним и я. Для больных отвели особую юрту, перетащив туда наши койки. Моим соседом оказался Балдан. Будучи самым старшим и сильным среди учеников, справедливый Балдан никогда никого не обижал. Уважая его и дорожа дружбой с ним, мы называли его старшим братом. Как-то, прошлой зимой, я отнял у Бурантаг обед и уже собирался было его съесть, как ко мне подошел Балдан. Он отобрал еду и тут же вернул ее Бурантаг. Затем он взял мою порцию и роздал ее ученикам.

— С каждым, кто станет обижать малышей, будет поступлено таким же образом! — грозно сказал он, оглядев обедающих школьников.

Меня обрадовало его соседство. С другой стороны поставили койку Бурантаг, и это было не так приятно — девочка все время звала в бреду маму. Но это было все же лучше, чем иметь соседом Бату. Его койка стояла на другом конце юрты. Он не переставая говорил и пел и даже пытался в бреду соскочить с кровати.

Товарищи навещали нас часто, забегая по нескольку раз в день. Они приносили новости. Уроки из-за эпидемии прекратились, и ученики были свободны. Многие убегали на заработки в монастырь и, возвращаясь оттуда, делились с нами полученной едой.

Тяжелее всех болел Балдан. Школьники ухаживали за ним как могли. Иногда к нам заходил Лубсан-оточ с директором. Присаживаясь на кровать, Лубсан-оточ щупал своими коротенькими пухлыми пальцами наши руки. Его красные и узкие глаза, еле прорезанные щелочки, прятались в тени ресниц. На нем был шелковый красный дэл с широким поясом. Он носил остроконечную ламскую шапочку и одной рукой все время перебирал круглые коричневые четки.

В один из приходов Лубсана Балдан, приподнявшись с трудом на подушке, сказал:

— Мне очень больно, лекарь! Мне нужно много лекарств. Дайте мне, пожалуйста, какие-нибудь порошки.

— Нельзя, — важно отвечал лекарь, — тебе надо пить рашан-манала. Эта святая вода тебе поможет, если только судьба не начертала тебе путь к смерти.

— Конечно, поможет, — сказал Ням-гун и с усмешкой добавил: — пока Далханямбу не притащил сюда доктора.

— О, бурхан! — воскликнул лекарь. — Доктор умеет только резать людей и ничего больше! (Лубсан вместо «к» выговаривал «в», и у него получалось «довтор».) Заболела У приятеля моего голова. Он пришел ко мне, и я тут же изгнал из него болезнь. Потом он уехал в Ургу и снова заболел. Кто-то ему посоветовал обратиться к доктору. А доктор разрезал ему острым ножом живот. Человек не выдержал и умер. «Ом мани падме хум!»{27} Как у него блестели глаза, как широко раскрылись от боли его губы, когда ему резали живот! Бурхан мой! Если доктор приедет, он погубит бедных детей. Что делать! Что делать! Наступило плохое время…

Смиренно сложив ладони и закатив глаза, он зашептал молитву. На лице Ням-гуна появилось злое выражение. Он подал Лубсану знак. Оба вышли из юрты.

Мы немного помолчали, потом Чулун сказал:

— Скоро Далханямбу привезет доктора. Что же с нами будет?

Вопрос этот, видно, вертелся на языке у каждого — все заговорили сразу.

— Ну нет, я-то ни за что не дамся резать! Пусть только подойдет — я буду драться, — грозился Чулун, поглядывая на дверь, словно доктор должен был сейчас появиться.

— А я дамся, пусть меня режут, — глухо произнес Балдан.

Было неясно — во сне ли он говорит или наяву. Бурантаг резко повернулась к нему.

— Брат мой Балдан, — воскликнула она, — не надо! Не позволяй себя резать! Я даже осмотреть себя не позволю.

Балдан молчал.

— Я согласен, чтобы он осмотрел, — сказал Доржи, — но если только он пообещает не резать.

— Наобещать он может, — отозвался Чулун. — Ты не слыхал разве, что рассказывал Лубсан?

— Я бы хотел посмотреть на этого доктора, — вмешался Бата, — я сразу распознаю, хороший он или плохой. Если плохой — ни за что не дам дотронуться до себя.

Мы еще долго толковали о враче. А ночью товарищи, навестившие нас, рассказали, что ходили с директором в горы, и тот им все объяснил. Директор сказал:

— Далханямбу — человек образованный, но молодой. Он боится отвечать за приглашение Лубсана-оточ и уехал за доктором. А доктор, если он только захочет, может любому из вас вспороть живот. Я не вправе буду вас защитить. Решайте сами, что вам делать, пока вы здоровы и еще можете убежать. С больными дело обстоит хуже, и мне их жалко.

По словам некоторых школьников, Ням-гун чуть не заплакал. Правда, иные полагали, что он просто вытирал платком сухие глаза.

— Глупости! Врачи — хорошие люди, — сказал Эрдэнэ. — У моего старшего брата ослепла жена. Она четыре года ничего не видела, а доктор пришел и вылечил ее.

Ребята закричали в один голос, что Эрдэнэ все это выдумал.

Многие школьники договорились между собой: они не позволят доктору себя осматривать, если же их заставят насильно, то они убегут домой.

Температура у меня между тем все поднималась. Временами я терял сознание. Мои товарищи тоже бредили, призывая матерей, братьев, отцов.

Однажды я услышал сквозь сон чьи-то голоса. Я открыл глаза. Было утро. Возле койки Балдана стояли директор с лекарем. Они о чем-то шептались. Балдан лежал вытянувшись. Он не двигался, и зубы его блестели так, словно он улыбался. Я заметил, как лекарь прикрыл его лицо одеялом. Затем он и директор торопливо вышли. Вскоре пришли повар и истопник. Они завернули Балдана в одеяло и вынесли его из нашей юрты. Все это казалось непонятным. Я растерянно оглядывал пустую койку товарища и вдруг заметил, что Доржи, сосед Балдана, тихо всхлипывает.

— Ты чего? — удивился я. — Соскучился по дому?

Доржи глянул на меня заплаканными глазами:

— Не знаешь разве? Наш Балдан… он умер. Ты же видел, как его уносили.

— Глупости болтаешь! — вмешался Бата. — Балдан вовсе не умер. Когда человек умирает, в юрте закрывают тоно. Я это хорошо помню. Дома я жил в дедушкиной юрте и, проснувшись однажды утром, заметил: тоно закрыто. Я спросил — почему? А мне ответили, что умер дедушка. Здесь же тоно открыто.

— Умирают старики, — поддержал его Сурэн. — Молодые не умирают. Я никогда не слышал, чтобы умирали дети.

— Неправда, дети тоже умирают, — возразил Чулун. — У меня был младший брат, и он умер. Но Балдан не умер — директор нам бы сказал.

— Это враки, что Балдан умер! — закричала Бурантаг. — Он совсем не умер, нехорошо так о нем говорить! Я расскажу учителю и Балдану тоже расскажу!

Достав из-под подушки черствую лепешку, она принялась ее грызть.

— Это вы глупые, — проговорил плача Доржи. — Разве я не видал мертвых? Мой Балдан! — зарыдал он.

— Кто умер, обратно не возвращается, — пояснил Бата. — Дедушка домой не вернулся. А вот Балдан скоро вернется.

Помолчав, он обратился кукующей Бурантаг:

— Дай кусочек.

Та ответила, продолжая жевать:

— И вечно ты попрошайничаешь! Ничего я тебе не дам!

И протянула ему кусок лепешки.

Мы долго спорили, но так и не решили, умер Балдан или жив. Некоторые из нас были уверены, что он умер, остальные не знали, что думать. Сам я тоже ничего толком сказать не мог. Я же не видел, как он умирал!

К чему надо было завертывать его в одеяло? И что из того, что Балдана унесли? Правда, он совсем не шевелился. Неужели он и в самом деле умер?

Доржи не переставал плакать.

— Ну, что ты? — жалобно успокаивала его Бурантаг. — Не умер Балдан! Зачем так думать? — и сама всхлипнула.

— Вдруг и мы умрем? — спросил неожиданно Чулун.

— Я не хочу! — крикнул, заплакав, Бата.

Теперь уж никто не мог себя сдержать. Долго раздавался в юрте плач школьников.

— Мама говорила мне — плакать грех, — лепетала сквозь слезы Бурантаг. — Она такая хорошая, моя мама… Она приезжала ко мне зимой, а теперь, я знаю, она сварила для меня дома молозиво с сахаром. Мама ждет — я скоро приеду. Ну, не надо плакать! Ребята, кто любит молозиво с сахаром? Я очень люблю. А папа делал мне игрушечные барабаны…

Плач постепенно прекратился. Больные ребята стали толковать о барабанах и пистолетах.

Товарищи, навещавшие нас, тоже ничего не знали о Балдане.

Прошло два дня, а он все не возвращался.

Вдруг в юрту вошел отец Балдана. Постояв некоторое время у опустевшей койки, он сел на нее и долго сидел и молчал. Мы помнили его по прошлой зиме, когда он часами беседовал с Балданом о родном кочевье. Он тогда достал из-за пазухи смятое письмо.

«Это от дяди, — сказал отец Балдану. — Все к писарю собирался, чтобы прочитал мне, да уж больно далеко живет. Ты не сумеешь?»

Балдан развернул письмо.

«Дорогой брат Ендон, — громко и торжественно прочитал он, — из-за гор высоких, из-за степей широких, из-за рек глубоких пишет тебе золотыми буквами на бумажном листе твой покорный брат…».

Отец сперва поглядывал на сына недоверчиво, но постепенно глаза его стали раскрываться все шире, и наконец он засмеялся:

«Чудеса! Мой сынок, сын глупого Ендона, который батрачил у Доная и думал, что весь мир лежит между двумя перевалами, мой сынок читает! И еще как!»

Обняв Балдана, он поцеловал его в лоб. Потом стал оглядывать его со всех сторон, будто видел впервые.

«Земляки теперь скажут: «У Ендона образованный сын!» — Он взглянул на нас: — Вы тоже умеете читать?»

Мы ответили:

«Умеем!»

Ендон еще больше развеселился.

«Сколько же стало грамотных! Не придется теперь гонять коней за несколько уртонов, чтобы кто-нибудь прочитал письмо».

Он по очереди нас расцеловал. Запомнились его колючие усы. Мы рассказали ему о своих уроках, показали книги. Он с трудом верил и все удивлялся.

«Нет более могучего оружия, чем мудрость, — сказал он сыну на прощанье. — Вещи копить — занятие нехитрое. Знания копить — в этом сила и богатство».

Теперь Ендон сидел на опустевшей койке, и глаза его словно потухли, а по обожженному солнцем лицу катились слезы. Одни падали на дэл, другие исчезали в усах.

— Зачем ты ушел от меня, сын мой? Не ожидал я этого. И что скажу я твоей матери? Зачем ты ушел, зачем умер?

Значит, Балдан умер!

— Балдан! — закричала Бурантаг.

Соскочив с кровати, она бросилась к двери. Истопник поймал ее и уложил осторожно в постель.

Наш Балдан умер! Тот самый Балдан, который загадывал нам загадки, играл, смеялся… Мы не услышим его, не увидим…

— Я не умру, — торопливо заговорил Чулун. — Я вырасту большой, буду знать много, очень много, как Далханямбу, и помогать матери.

— Мне страшно! — крикнул Бата. — Подбежав к койке Доржи, он юркнул под его одеяло.

Мы все же не представляли себе, что можем умереть. Понемногу мы перестали говорить о Балдане.

Здоровье больных школьников становилось все хуже. Тяжелее всех проходила болезнь у Бурантаг. Ее лицо побледнело, глаза запали, волосы были растрепаны, а живот сильно вздут.

Больно было смотреть на Бурантаг.

Однажды утром меня разбудил крик Чулуна:

— Пустите! — орал он. — Я не дам себя резать.

Я сперва подумал, что он бредит, но затем услышал чужие голоса. Три человека стояли возле кровати Чулуна.

Одного я узнал сразу — Далханямбу! Лица остальных были мне незнакомы. То были мужчина-монгол и русская девушка, оба в белых халатах.

Мы вскочили с кроватей. Кто не имел для этого сил, повернул голову, и только Бурантаг лежала недвижно. Казалось, она ничего не слышала.

Оглядывая нас и улыбаясь, русская девушка что-то сказала, но мы ее не поняли.

— Доктор спрашивает, как вы себя чувствуете, — обратился к нам монгол в белом халате.

Мы молчали. Девушка подошла ко мне и погладила меня по голове. Заметив мои испуганные глаза, девушка внимательно посмотрела на меня, покачала отрицательно головой и снова улыбнулась.

— Ай-яй-яй! — проговорила она и подошла к кровати Доржи.

— Вы не будете нас резать, правда? — спросил Бата.

Монгол в белом халате перевел по-русски его слова. Девушка громко засмеялась и подошла к постели Баты. Погладив и его по голове, она что-то сказала.

— Ты такой большой, — перевел ее слова монгол, — а сидишь раздетый. И тебе не стыдно? Ложись!

Резким движением Бата натянул на себя одеяло. Мы также укрылись, продолжая поглядывать на девушку-доктора. Достав из кармана блестящий круглый предмет с двумя длинными резиновыми трубками, она показала его Бате.

— Доктор говорит, она тебя сейчас послушает, — перевел монгол, — и тогда будет видно, надо тебе делать операцию или нет.

Бата с недоверием потрогал аппарат, который выглядел совсем безобидным. После Баты, позволившего себя осмотреть, девушка подошла к Доржи. Никакого ножа она не вынимала. Доржи тоже не сопротивлялся.

Но выслушать его девушке не удалось.

Снаружи донесся шум, треск, скрип… Слышно было, как окликают друг друга школьники. Затем в юрту вбежал, запыхавшись, Эрдэнэ. Он кинулся к Далханямбу.

— Они собираются бежать, — крикнул он, — домой! Они складывают юрты, разбирают стропила!..

Далханямбу выскочил вслед за Эрдэнэ из юрты.

— Что вы делаете? — кричал он. — Сейчас же прекратите!

— Мы не хотим, пускай доктор уезжает обратно! — орали ему в ответ школьники.

Они и в самом деле собирались бежать из школы.

— Стропила воткнуть! Юрты на место! — командовал Далханямбу, обращаясь то к одному, то другому ученику. — Ну-ка, быстрей!

Девушка оставалась в юрте. Она, видимо, не понимала, что происходит. Монгол ей объяснил, и мы заметили, как с лица девушки сошла улыбка. Прекратив осмотр Доржи, она встала и, опустив в карман блестящий предмет с резиновыми трубками (мы потом узнали, что он называется стетоскопом), пошла к выходу. В дверях она столкнулась с Ням-гуном.

— В школе неспокойно, — быстро заговорил он, — ученики требуют отослать доктора, угрожают бросить школу. Обстановка серьезная: ведь они — как дикари. Благодарности от них не ждите, они не верят, что вы желаете им помочь.

Монгол перевел. Девушка выслушала слова директора и задумалась. Потом, пристально взглянув на Ням-гуна, спросила:

— Что вы предлагаете?

— Придется вам вернуться домой, — сокрушенным тоном произнес Ням-гун.

Глядя на то, как он горестно разводит руками, мы решили: директор нас защищает.

— Нет, я не уеду, — твердо сказала девушка, — я поговорю с ними сама.

Она вышла из юрты, монгол в белом халате — за ней. Ням-гун проводил ее взглядом, затем, обернувшись к нам, прошептал:

— Я видел ее вещи. Она привезла полный ящик ножей.

Я так и не узнал, о чем толковала с учениками девушка-доктор, только ни в тот день, ни позже никто из них не уехал. Вернувшись в сопровождении монгола в юрту, девушка продолжала осмотр. Чулун попытался было отказаться, но его быстро уговорили. Сурэн трусил больше других.

— Я прошу, не режьте меня, пожалуйста! — говорил он дрожащим от страха голосом.

Наконец остались неосмотренными я и Бурантаг, которая с той минуты, как у нас появился врач, не шевельнулась и не сказала ни слова.

Девушка сперва подошла ко мне. Она присела на мою койку. Я не мигая смотрел ей в лицо. Слегка откинув одеяло, она приложила стетоскоп к моей груди, ощупала живот, велела показать язык. Я подчинялся ей во всем без страха — ведь она еще никого не резала. Но на всякий случай я пристально следил за ее движениями: как бы не вытащила откуда-нибудь нож.

— Как ты себя чувствуешь? — перевел ее вопрос монгол в белом халате.

Я чувствовал себя плохо.

— Дорогой брат, — сказал я тихо, — когда вы поедете в сторону хошуна, то увидите на южном склоне мою юрту. Я прошу вас туда заглянуть и передать родным о моей болезни…

Я заплакал. Девушка, выслушав перевод моей просьбы, улыбнулась и укрыла меня одеялом.

— Скоро ты выздоровеешь, — перевел ее ласковые слова помощник. — Настанут каникулы, и ты сам поедешь домой.

Но лишь когда девушка встала с моей койки, я понял, что мне нечего бояться, и, облегченно вздохнув, улыбнулся ей в ответ.

Оставалась одна Бурантаг. Лежавшая неподвижно до этой минуты, она мигом вскочила.

— Уходи! — крикнула Бурантаг. — Я не дам себя осмотреть! Мама! — И она замахнулась кулачками.

Девушка, смеясь, пыталась ее успокоить, но никак не могла поймать руки больной девочки. Внезапно Бурантаг выхватила из-под подушки вилку. Она чуть не попала этой вилкой девушке в глаз, но та успела откинуть голову. Оружие Бурантаг скользнуло по ее лицу. Над бровью выступила кровь. Словно не замечая этого, девушка крепко прижала к себе тельце Бурантаг.

— Уйди! Не хочу! Уйди! — кричала та, стараясь вырваться из объятий девушки.

В юрту вошел Далханямбу. Он стал уговаривать Бурантаг.

— Она тебя не тронет, она только осмотрит тебя, назначит леченье, и ты будешь здорова.

Но Бурантаг не хотела ничего слушать.

Уложив ее в кровать, девушка ласково заглянула ей в глаза и потрепала по руке, затем, сопровождаемая монголом и Далханямбу, она вышла из юрты.

Мы наперебой заговорили о докторе. Все в ней казалось нам необычным: светлые, золотистые волосы, прямой нос, голубые глаза. В глубине души мы все же опасались, что за голубыми глазами кроется что-то коварное, и это мешало каждому из нас признаться, что русская девушка нам очень понравилась. Неужели от нее можно ждать беды?

— Я ни за что ей не дамся! — упорствовала Бурантаг, размышляя вслух о побеге.

Вскоре в юрту снова зашел Далханямбу с монголом в белом халате. Отобрав порошки, которые нам дал Лубсан, они заставили нас принять другие, горькие. Одной Бурантаг они не дали никаких порошков. Далханямбу присел на ее кровать. На нем сейчас тоже был белый халат, делавший его каким-то чужим. В таком халате можно было спрятать любой нож.

Мы стали упрашивать учителя, чтобы он не позволял нас резать.

— Врачи не так уж охотно режут, как это вам кажется, — ответил Далханямбу. — Есть много способов лечения, — сказал он. — Правда, бывают такие болезни, что без ножа, то есть без операции, не обойдешься.

Затем он рассказал нам, из каких далеких краев приехала в нашу школу русская девушка. Желая нам помочь, спасти нас, она много дней добиралась сюда на волах.

— А ты ее ударила, — укоризненно обратился он к Бурантаг. — Разве так благодарят за помощь?

Бурантаг упрямо молчала. Она и потом, когда учитель ушел, не отвечала никому, пока не вернулась русская девушка-доктор. Глаз ее заметно припух. Присев на кровать Бурантаг, девушка вытерла платком лицо больной. Та некоторое время вела себя спокойно, но потом высунула из-под одеяла руку и, коснувшись брови доктора, осторожно потрогала припухшее место.

— Не бо-лит… — медленно проговорила по-монгольски девушка и улыбнулась.

Она ласково погладила исхудалое лицо Бурантаг, и та заплакала.

Продолжая гладить ее, девушка-доктор что-то ей говорила. Не понимая смысла слов, мы все же почувствовали их теплоту. Откинув одеяло, девушка заметила опухоль на животе у Бурантаг и стала ее ощупывать. Больная вела себя спокойно. Глаза доктора стали серьезными. Поднявшись и заботливо укрыв Бурантаг одеялом, девушка ушла.

В юрте наступила тишина. Снаружи что-то зашуршало, послышались осторожные шаги. Подошел кто-то из учеников. Мы не могли разобрать по голосу, кто это был.

— Ну, как вы себя чувствуете? — услышали мы шепот. — Вас не позволяют навещать. Докторша сказала, она не будет нас резать. Вам она тоже обещала? А нам дали сегодня такой обед! Вам тоже дадут. Тссс… учитель!..

Шаги быстро удалились.

Вскоре принесли обед. Он оказался и в самом деле прекрасным. Огромные, посыпанные сахаром сдобы, каша с маслом и еще какие-то чудесные блюда. Повар сказал нам: обед приготовлен доктором. Она поселилась в той юрте, где до сих пор варили для нас пищу.

Бата и Бурантаг были довольнее всех. Бата восхищался:

— Это лучше свежего мяса в середине лета!{28}

— Вкуснее весеннего тарага, — поддержала его, облизывая ложку, Бурантаг.

— Смотря на какой желудок. Скажем, я пасу весной овец и пришел домой голодный…

— Все равно этот обед лучше, — настаивала Бурантаг.

— Ну, а городское печенье?

— Обед лучше всего!

Мы ненадолго уснули, а проснувшись, опять заговорили о великолепном обеде. Наш разговор прервал помощник доктора, принесший нам лекарства. За ним снова вошла в юрту девушка-доктор с Далханямбу. В руках у нее была стеклянная трубочка с иголкой. Девушка подошла ко мне. В трубочке переливалась какая-то жидкость. Помощник перевел мне слова доктора:

— Доктор говорит, надо сделать укол, тогда скорей выздоровеешь.

«Ага, дело пахнет операцией», — решил я и замотал головой: не хочу, мол.

— Ничего страшного, — успокоил меня учитель.

Я согласился. А боли-то никакой и не было! Не потому ли, что я уж очень ее страшился?

Далханямбу предложил мне рассказать об этом другим больным. Затем сделали уколы еще четверым.

Оставшись одни и поболтав об уколах, мы стали играть в загадки. Заводилой был Бата. Он здорово умел их загадывать — громко, нараспев.

Постепенно мы начали поправляться. Для нас установили специальную диету. Еду нам готовила сама девушка-доктор, а повар, разнося тарелки, говорил, что он учится у нее. О, пусть приезжает какой угодно гость — он сумеет теперь его угостить.

Каждый день перед заходом солнца девушка-доктор навещала нас. С ней приходили ее помощник и наш учитель Далханямбу. Она рассказывала нам интересные истории, разучивала с нами русские песни. Иные я помню до сих пор: «Винтовочка, бей, бей», «Мы кузнецы, и дух наш молод…» или «Вставайте, дети обновленья». И еще «Смело, товарищи, в ногу» и «Кирпичики». Всякий раз, когда я теперь слышу эти песни, мне вспоминается русская девушка и те далекие годы. Хороших певцов слышал я в своей жизни немало, но ее голос был особенный.

Однажды, когда учителя и врача поблизости не было, к нам заглянул Ням-гун.

— Поздравляю вас, дети, с выздоровлением, — сказал Ням-гун. — Еще никому не делали операцию? Приходится за вас волноваться.

Вздохнув, он ушел.

Нам было разрешено переговариваться со здоровыми школьниками через стенки — посещать больничную юрту им запретили. Мы узнавали от них, какой у них был обед, когда пришел караван верблюдов с одеждой для школьников, и многое другое.

Здоровье наше с каждым днем улучшалось, и только Бурантаг было плохо по-прежнему.

В один из вечеров девушка-доктор долго расспрашивала Бурантаг о ее доме и родителях, о школе. А нам она рассказала о великом русском писателе Максиме Горьком — какое тяжелое было у него детство, как он скитался бедняком по России и как в упорной борьбе с невзгодами жизни он сделался человеком, которого любят миллионы.

Мы слыхали о Горьком и раньше, но истории, рассказанные доктором, мы узнали впервые и поэтому слушали их с такой жадностью, с какой сухая, вся в трещинах, земля Гоби впитывает каждую каплю дождя. Мне особенно запомнилась девушка-доктор в этот вечер, и я уже никогда не забывал ее большие ласковые глаза, пышные светлые волосы. Лицо ее светилось радостью. У нее был широкий и выпуклый лоб, прямой нос. Я запомнил ее высокой и стройной, с белыми нежными руками.

Вскоре после ее приезда я перестал бредить, боли уменьшились, я уже мог сидеть и даже двигаться. Все это сделала она. В глубине своей детской души я решил, что русская девушка обладает чудодейственной, божественной силой.

В тот вечер она ушла от нас поздно. Мы долго потом говорили о Горьком, вспоминали нашего Балдана, который не дождался доктора. Балдан никогда ее не увидит, не услышит рассказанных ею историй, не попробует ее обедов. Бурантаг заплакала, когда мы вспомнили о Балдане. Она никак не поправлялась. Мы долго ее успокаивали.

Лучше всех чувствовал себя Бата. Он бегал по юрте, дурачился, позже всех засыпал, раньше всех просыпался. Язык его также начинал свою работу раньше, чем у других, и кончал позже всех. Русская девушка с ним очень подружилась. Начиная обычно осмотр с него, она всегда здоровалась с ним за руку.

— Когда я вырасту, то обязательно стану таким же доктором, как она, — говорил Бата, — буду спасать людей, рассказывать интересные истории.

Да и каждый из нас мечтал стать таким, как она, как Максим Горький…

…Настало утро следующего дня. Девушка-доктор вошла к нам до того озабоченная, что не поздоровалась даже со своим другом Батой. Она прошла прямо к кровати Бурантаг и долго ее осматривала, опять разговаривала с девочкой о ее братьях и сестрах, потом задумчиво замолчала. Замолчали и мы, надеясь услышать новую историю. Через тоно в юрту проник солнечный луч, и было видно голубое весеннее небо с легкими облаками. Стояла удивительная тишина, которую никто из нас не решался нарушить.

Первой заговорила девушка-доктор, сказав что-то помощнику-монголу.

Помощник перевел слова доктора Бурантаг:

— Доктор говорит, тебя надо обязательно оперировать. Иначе ты не выздоровеешь. Она хочет сегодня сделать операцию. Хорошо?

Вот как! Мы тревожно насторожились, услышав это страшное слово «операция», Бурантаг побледнела. Натянув на себя одеяло, она укрылась с головой.

Слово было сказано. Как же теперь поступит Бурантаг? В юрте — волнующая тишина. Девушка-доктор пристально смотрит на то место, где была под одеялом головка Бурантаг.

Что же теперь будет?

Если Бурантаг согласится, то вслед за ней станут резать и других, и меня тоже?

Что же скажет Бурантаг?

Медленно высовывая из-под одеяла голову, она протянула доктору свои худые ручонки. Неужели она снова начнет царапаться?

Пытливо глядя на Бурантаг, русская девушка также протянула ей руку, и Бурантаг жадно за нее ухватилась.

— Ладно, — прошептала она, пожимая своими слабыми ручками руку девушки.

Вздохнула и тихонько заплакала.

Нам показалось — девушка-доктор побледнела. Губы ее дрогнули. Медленно склонившись к Бурантаг, она обняла ее и поцеловала. А мы раньше думали, что доктор обрадуется операции! Я вспоминаю сегодня ее волнение — ей было не до улыбок и хороших слез: маленькими, хрупкими ручонками Бурантаг доверила ей свою жизнь. Может, доктора испугала большая и чистая вера ребенка? Вдруг не удастся ей спасти больную, вдруг уронит она и разобьет доверившуюся ей жизнь?

Учитель Далханямбу помог русской девушке вынести из юрты печальную Бурантаг, которая окинула нас грустным взглядом и закрыла глаза. Нам вспомнился в ту минуту человек, про которого рассказывал лекарь Лубсан. Тот человек ужасно кричал от боли. Невольно зажмурившись, я зарылся под одеяло. Молчание в юрте было долгим и тягостным. Никто не знал, куда унесли Бурантаг и что ее ждет впереди. Правда, кто-то сказал: такой доктор, как эта русская девушка, сделает операцию хорошо. Однако другой заметил: а вдруг с Бурантаг случится то же самое, что произошло с человеком из рассказа Лубсана? Тогда Бурантаг никогда не вернется, как не вернулся тот человек.

Волнение наше росло.

Вскоре принесли обед. Повар рассказал нам, что на рассвете очистили юрту учителя. Бурантаг сейчас лежит там, и туда прошла девушка-доктор с помощником. У входа стоит Далханямбу, в юрту никого не пускают, и потому повар ничего больше не знает о Бурантаг.

Обед был, по обыкновению, очень хорош, но тревога и волнение лишили нас аппетита. Время тянулось медленно, солнечный луч едва продвигался по юрте. Мы прислушивались: не идет ли кто? Наконец раздался голос:

— Наверно, Бурантаг очень плохо. Они так волнуются, так бегают… Туда-сюда, туда-сюда…

Мы снова вспомнили рассказ Лубсана.

Медленно и тоскливо полз по юрте солнечный луч.

И опять голос снаружи. Это шептал Эрдэнэ.

— Я нашел в юрте учителя щелочку. Бурантаг лежит на спине и не двигается. Помощник переливает из руки девушки-доктора в стеклянную трубочку кровь и затем вливает ее Бурантаг. А она все не двигается…

Мы услышали чьи-то шаги. Потом прозвучал резкий окрик Далханямбу:

— Ну-ка, по домам! Живей! Сюда не ходить!

И девушка-доктор с помощником внесли на носилках Бурантаг. Они осторожно уложили ее на кровать. Следом за ними в юрту вошел и учитель Далханямбу. Знаком требуя от нас молчания, русская девушка опустилась на стул подле кровати Бурантаг. У больной были закрыты глаза, губы не шевелились. Все же она не исчезла, как Балдан. Она была тут, с нами, значит, не умерла! Девушка время от времени проверяла ее пульс, кивала помощнику. Послушный помощник давал больной таблетку, либо делал ей иголкой укол и вливал из стеклянной трубки какую-то желтую жидкость.

В юрте тишина. Каждому из нас хотелось спросить о здоровье Бурантаг, но слова замирали на языке. Солнечный луч поднялся до самого тоно.

Видно, Бурантаг становилось все хуже. Дыхание ее сделалось затрудненным, частым, выражение глаз застывшим. Учитель беспокойно смотрел то на нее, то на доктора.

Проверив еще раз пульс, девушка что-то сказала вполголоса помощнику. Тот стрелой вылетел из юрты. Засучив рукава, Далханямбу глазами показал на свои руки доктору. Она отрицательно покачала головой, и учитель разочарованно вздохнул. Помощник принес какие-то стеклянные предметы. Девушка обнажила правую руку, и помощник, набрав в трубку ее крови, перелил эту кровь Бурантаг. Девушка-доктор снова проверила у больной пульс и кивнула помощнику. Ее кивок означал: надо повторить процедуру. Заглядывая в лицо Бурантаг, девушка словно искала ее пульс. Затем достала стетоскоп, выслушала больную и снова кивнула. На этот раз помощник взял кровь из ее левой руки.

Так повторилось несколько раз. Потом Бурантаг сделали вливание какой-то желтоватой жидкости.

Русская девушка встала. Не сводя по-прежнему взгляда с больной, она не выпускала из своей руки безжизненную ручонку Бурантаг.

Солнечный луч нерешительно выбрался через окно наружу. Хлынули сумерки, заполнившие западную часть юрты. Небо в тоно потемнело. Все еще скользили в вышине редкие облака. Всего этого не видела Бурантаг, лежавшая с закрытыми глазами. Бесконечно тянулось время. Девушка и учитель стояли не шевелясь. Вдруг лицо больной дрогнуло. Глубоко вздохнув, она открыла глаза и тихо проговорила:

— Доктор!

Девушка-доктор выпрямилась. Лицо ее осветилось радостью, но внезапно глаза ее сомкнулись, и девушка, не выпуская из своей руки ручонку Бурантаг, упала на пол.

Все в юрте вскочили. Лишь одна Бурантаг не шевелилась. Быстро подхватив русскую девушку, учитель уложил ее на кровать Балдана.

— Что с ней? — спросил он дрожащим голосом помощника.

— Обморок, — ответил тот. — Она отдала слишком много крови. Это пройдет.

— Но я же предлагал свою!.. — с негодованием произнес учитель.

— Ваша кровь не исследована. Нельзя было рисковать. А у нее первая группа — она подходит любому.

— Чего же вы стоите? — крикнул, схватив помощника за плечо, учитель. — Надо что-нибудь делать.

— Подождем, — ответил тот.

Не выдержав, я заплакал. Выступили слезы и на глазах у Бурантаг. Они поползли по ее щекам. В юрте стало совсем темно. Зажгли плошки. Огонь то вспыхивал, выхватывая из темноты дальние углы юрты, то угасал, играя тенями на лицах товарищей. Неровно билось мое полное ожидания сердце. Его стук походил на миганье плошки. Издалека доносился нудный лай монастырских собак. Я представлял себе, как они бродят вокруг монастыря и как горят во мраке их голодные глаза.

Мы продолжали неотрывно глядеть на доктора.

Время словно остановилось, а сердцу стало тесно в груди. Лицо девушки было бледно, глаза закрыты. Но вот шевельнулись ресницы, раскрылись голубые глаза, сперва посмотревшие вверх, на тоно, потом с тревогой на Бурантаг. Затем девушка снова закрыла глаза и с облегчением вздохнула.

— Сестренка, доктор, сестреночка! — залепетала Бурантаг, заливая слезами подушку.

Через несколько дней Бурантаг начала поправляться. Мы же чувствовали себя совсем хорошо. В школе за это время произошло много событий. Из хошуна приехали обследовать школу два инспектора. Говорили, что нам скоро выдадут новую одежду.

Совсем не видно было Ням-гуна. От товарищей мы все же знали, что он здесь, в школе. Его равнодушие к нам удивляло и даже обижало нас.

Русская девушка тоже выздоровела. Навещая нас, она садилась обычно на кровать Бурантаг, по-прежнему рассказывала разные истории и разучивала с нами песни. Мы узнали, что она помогает девочкам пришивать пуговицы к новой одежде и нам ее скоро выдадут. Слухи эти разжигали желание поскорее выздороветь.

Как-то русская девушка сказала, что нам нужно поехать в столицу и закончить там среднюю школу. Она советовала продолжать потом образование в Советском Союзе.

Она передала нам чудесные слова, сказанные Горьким: «Человек — это звучит гордо!» Она говорила нам:

— Мы должны дерзать, стремиться вперед. В жизни все добывается трудом и борьбой, и в этом красота жизни.

Когда мы спрашивали ее, какая профессия самая лучшая, она отвечала:

— Все они лучшие, только в каждой надо быть смелым, трудолюбивым, настойчивым.

Мы тогда поздно уснули. Глубокой ночью я услыхал шорох у полога. Затем кто-то его приподнял и, шагнув, стал у моей кровати, часто и тяжело дыша. Стараясь никого не разбудить, я тихо спросил:

— Кто тут?

— Это я, мой мальчик, — ответил голос из темноты.

Проснулся Доржи и зажег плошку. В ее слабом и неровном свете мы увидели около очага Лубсана-оточ. Он был в красном шелковом дэле и улыбался нам.

— Ну как, ребятки, совсем поправились?

Он присел на стул. Мы ответили, что чувствуем себя хорошо, нам скоро разрешат выходить. Он очень обрадовался.

— Чудесный дух послал нам этого прекрасного доктора!

Продолжая хвалить доктора, он обошел нас, проверяя у каждого пульс. Лекарь нашел, что мы поправляемся.

— Нехорошо только, что вы живете без мяса. Это плохо для здоровья. Но, видно, докторша знает, что делает.

Мы удивились, как это Лубсан-оточ сразу определил по пульсу, что мы не едим мяса. Чтобы успокоить его, мы сказали: вместо мяса нам дают замечательные кушанья. Мы о таких раньше и не слыхали.

— Хорошо, очень хорошо. — Он достал табакерку, высыпал на ладонь щепотку табаку и понюхал разок-другой.

— Лубсан-гуай, — попросил Бата, — дайте мне, пожалуйста, глоток чая.

Лекарь спрятал табакерку. Подойдя к очагу, на котором стоял большой чайник, он налил Бате полную пиалу. Нам никогда раньше не оставляли на ночь чайника. Повар, видно, забыл захватить его с собой. Выпив полную пиалу, Бата вернул ее Лубсану.

— Кто еще хочет пить, ребятки? Пожалуйста!

Почувствовав жажду, я также попросил налить мне чаю и выпил полную пиалу. Лекарь Лубсан-оточ — мне все казалось, что он к чему-то прислушивается, — внезапно уронил со звоном пиалу и шагнул к двери, но, видимо, раздумав, вернулся назад. Бата попросил налить ему еще чаю. Осмелев, потянулись за питьем и другие. Я не смог допить вторую пиалу, и Лубсан, дополнив ее, протянул Бурантаг. Та отказалась.

— Докторша сказала — не надо чай пить… — Бурантаг зевнула, потерла кулачком глаз. Переворачиваясь на другой бок и зарываясь с головой под одеяло, девочка нечаянно задела руку лекаря. Лубсан-оточ пролил немного чаю на пол. Выплеснув остатки чая из пиалы в чайник, Лубсан некоторое время задумчиво смотрел на него, потом обернулся к нам:

— Холодный чай, ребятки, пить вредно, — сказал он, — придется вылить.

Он вышел с чайником наружу.

— Ну, поправляйтесь, — сказал он возвращаясь, — я уж по вас соскучился. Давно бы навестил, но к вам не пускают. Вот я и выбрал ночное время. Доктору лучше об этом не говорить: еще разозлится. Да и к чему расстраивать хорошего человека? Ладно, ребятки, до свиданья. Когда совсем поправитесь, заходите ко мне, пирожками угощу.

Как только Лубсан покинул юрту, Доржи погасил плошку. Но спать не хотелось, и Доржи затеял рассказ о своем черном коне. У него есть дома такой конь — он всегда участвует в скачках. В этом году Доржи станет наездником. Бата сказал, что и ему отец это обещал.

— У нас гнедая трехлетка, ей будет осенью четыре года, а скачет она с трех лет и всегда выходит первой. Летом у нас будет надом, и я займу первое место, вот увидите! Я напишу письмо нашему учителю Далханямбу… Послушай, в каком ряду лучше скакать на больших скачках? — обратился он к Доржи.

— Надо держаться середины, — с важностью ответил Доржи, — или с наветренной стороны. Но главное — это конь. Иной идет хорошо вначале, другой, наоборот, в конце.

— А если твоего коня стегнули по морде, что тогда делать?

— Бей по коням тех, кто ударил, — засмеялся Доржи. — Гин-го, гин-го! — закричал он, подражая наездникам.

— Отец говорил, есть такие кони — томские, очень красивые, — не унимался Бата. — Ты их видел?

— Брат видел, — ответил Доржи. — Он служит в армии и там видел их. Томский конь высокий, как палатка… Они бывают всякой масти. Однако не быстрые.

— Ага, отец говорил то же самое. Эх, если бы соединить рост томского коня с быстротой моего гнедого! Вот был бы конь так конь! Как ты думаешь, есть такая наука? Если есть, то я таких выведу коней, что ни одна птица не догонит. А вы будете меня просить: «Бата, голубчик, как бы мне получить такого жеребца?»

— Ничего особенного! Раз летающие телеги делают, почему же нельзя вырастить таких коней?

В разговор вмешался Чулун:

— Мы завтра узнаем у учителя, есть такая наука или нет.

Уснули мы только на рассвете, когда в юрту проник первый солнечный луч.

Меня разбудило яркое, бившее в глаза солнце. На соседней койке стонал и метался Бата.

— Доктор, доктор, — звал он задыхающимся голосом, — я буду очень послушный, сделайте мне операцию…

— Никакой операции не нужно, — услышал я ответ, — все обойдется, мой мальчик.

Удивленный, я захотел привстать, чтобы поглядеть на Бату, но у меня не хватило сил подняться. Тело мое отяжелело, живот вздулся, а в груди что-то царапалось и горело.

До моего затуманенного сознания доносились отдельные обрывки слов. В глазах зарябило, юрта начала вертеться. Сперва она закружилась медленно, а потом все быстрей и быстрей. Казалось, я вот-вот вылечу из этого вертящегося круга.

Чтобы не упасть, я изо всех сил вцепился в края койки. Черная тяжесть навалилась мне на грудь, она все сильней прижимала меня и давила. Я попытался вырваться, крикнуть — и потерял сознание.

Не знаю, сколько времени пролежал я так, пока очнулся. Около меня хлопотало много людей. Из-за шума и звона в ушах я не мог разобрать, о чем они говорили. Чья-то мягкая и нежная рука прикоснулась к моему лбу. Это прикосновение напомнило мне ласковые руки матери. Зимой мать приезжала ко мне в гости. Мне представилось, что это она ласкает меня и шепчет:

«Ты стал такой большой, сынок! Весной я приведу тебе солового коня. Дружи, сынок, с ребятами, слушайся учителей. Ням-гун? Да, я знаю, он всегда был плохим человеком. Но у вас есть новый учитель, хороший…»

Прижимая мою голову к своей груди, она нежно гладила меня. Рука моей матери! Бережно сняв ее со лба, я положил эту руку к себе на сердце. Открыв глаза, я думал встретиться со взглядом матери. Но на меня печально смотрели другие глаза. Это были голубые глаза нашего доктора. Губы ее чуть улыбались, но во взгляде — страданье и тревога. Убрав со вздохом свою руку, она отошла от моей кровати.

— Мама, — прошептал я, — мама!

Девушка-доктор шагнула к учителю и, достав белый платок, приложила его к глазам. У учителя тоже выступили на глазах слезы. Было похоже — все вокруг меня плачут. Я оглянулся — кровать Баты пуста.

— Где он? — спросил я.

— Умер Бата, — тихо ответил Чулун.

— Скончался, — прошептала Бурантаг.

Я пролежал, как оказалось, без сознания около полутора суток. Доктор и Далханямбу были все время возле меня. Другим тоже было плохо, их тошнило, но девушка дала им лекарства, и у них все прошло.

А Баты нет — умер Бата. Умер один из лучших наших друзей, навсегда исчез, как Балдан. Слезы хлынули у меня из глаз.

Снова к нам пришла смерть. Как же это так? Нас лечил лекарь — и смерть унесла Балдана. Приехала девушка-доктор — и смерть унесла Бату.

Через несколько дней нам стало лучше, и мы получили разрешение выйти из юрты. Было так радостно повидаться опять с товарищами!

Как-то мы сидели около нашей юрты. Солнце грело не жарко, воздух был напоен запахами цветущих трав. На юге в долине играл мираж. Казалось, там волнуется прозрачная, чистая речка. Лес, уходивший далеко, сливался у горизонта с безоблачным небом, словно где-то там расстелили переливчатую шелковую ткань. Поздравляя нас с выздоровлением, куковала кукушка.

Стада, пасшиеся в южной долине, были такими странными в диковинной игре миража. Они то непомерно вырастали, то удивительно уменьшались. Мир, лежавший перед нами, был еще интереснее, чем до болезни.

— Директора ведут и лекаря! — крикнул кто-то. Оглянувшись, я разглядел вооруженных всадников.

Они уводили с собой лекаря и Ням-гуна.

Директор шел впереди, Лубсан-оточ — за ним. Они хмуро плелись, опустив глаза. У Ням-гуна развязался пояс. Он волочился за ним по земле. Лекарь нечаянно на него наступил. Ням-гун злобно обернулся и, оскалив зубы, выругался.

— Иди, иди! — приказал ему один из всадников.

Белые юрты Лубсана-оточ исчезли. На месте юрт были большие черные круги. Дальше мусорная свалка, за ней — монастырь. Но монастыря не было видно — его окутал густой черный дым, валивший из печных труб. Мы долго смотрели вслед уходящим. Учитель сказал:

— Не рой другому яму — сам в нее попадешь. На солнце летучая мышь высыхает… Наконец-то их арестовали!

— Арестовали?

Мы были изумлены.

— Они же вас отравили. Если бы не доктор, многие из вас погибли бы.

Вспомнилось лицо лекаря с его узкими, еле прорезанными глазами-щелочками, вспомнились его пухлые красные пальцы… и опустевшая кровать Баты.

Отравителем оказался наш лекарь в шелковом дэле, проповедник любви к ближнему, постоянно шептавший молитвы!

Я с ненавистью плюнул ему вслед. Потом мы окружили нашу русскую девушку. Она была в этот день особенно хороша. Казалось, ее золотистые волосы были сплетены из солнечных лучей, а глаза отражали голубое бездонное небо. Все благородство ее души светилось на ее лице, более прекрасном, чем когда бы то ни было.

— Какая она замечательная! — сказал Чулун, когда девушка ушла готовить нам обед.

Оказалось, Ням-гун присвоил себе значительную часть отпущенных школе средств. Немало денег перепало и лекарю.

Мы узнали еще, что они ненавидели всей своей черной душой русскую девушку. А она должна была через несколько дней нас покинуть.

Для нее запрягли самого красивого черно-бархатного, с огромными раскидистыми рогами хайнака. Пожимая нам на прощанье руки, девушка остановила на мне свои голубые, по-матерински нежные глаза. Помощник-монгол перевел ее слова:

— Ты должен хорошо и много учиться. В этом будет твоя жизнь — ведь ты живешь для твоего народа.

Я хотел крикнуть: «Мама!», но не знаю, крикнул ли я или онемел от волнения.

Подняв на руки Бурантаг, девушка поцеловала ее.

— Вы долго будете жить, ребята, — перевел монгол русскую речь. — Вы станете и учеными, и врачами, и инженерами, и мастерами. Вы украсите свою землю и построите чудесное здание на том месте, где сейчас заложен фундамент. Я желаю вам, ребята, счастья и обещаю всегда вас помнить.

Прижав к себе Бурантаг, девушка еще раз поцеловала ее и опустила на землю. Затем достала из чемоданчика книгу и дала ее девочке.

Долго махала нам рукой девушка-доктор. Быстро удалялась ее повозка, а мы неотрывно следили, как черный хайнак увозит нашего доктора. Хайнак стал взбираться на сопку, на него упала тень проходящего облака. Затем облако уплыло, снова показалось солнце, озарившее дорогу, по которой удалялась повозка.

Легкий ветер развевал волосы Бурантаг. Она подняла над головой свои маленькие руки в ответ на прощальные приветствия русской девушки.

Прошло много лет, но мне никогда не забыть нашего доктора. Порою кажется — ее мягкая, нежная рука и сейчас касается моего лба.

Вот уже хайнак почти на вершине. Кто-то запел:

Мы кузнецы, и дух наш молод…

Все подхватили:

Куем мы счастия ключи.

Вздымайся выше, наш тяжкий молот,

В стальную грудь сильней

Стучи,

Стучи,

Стучи!

Песня лилась так складно, словно девушка-доктор была здесь и пела вместе с нами. Звуки песни все выше взлетали в небо, заглушая звон колокола и заунывное гуденье монастырской трубы.

В эту минуту хайнак достиг вершины сопки. Девушка в последний раз махнула нам рукой, и повозка скрылась за гребнем. Но мы продолжали петь.

Когда песня кончилась, Далханямбу с улыбкой произнес:

— Пора, ребята, обедать и приступать к занятиям.

Его слова звали нас к новой жизни.

Меня совсем одолели воспоминания. Не рассказать ли вам лучше, какую книгу подарила девушка нашей Бурантаг? В той книге было сказано следующее:

«Самое дорогое у человека — его жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

Вы, пожалуй, догадались, что это за книга? Кстати, прозвище Бурантаг забыто, ее зовут теперь настоящим ее именем: Дулма.

Однажды я рассказал Далханямбу, как шутки ради дали мы девочке прозвище Бурантаг.

— Нехорошо! — возмутился Далханямбу. — Это скверный обычай — давать прозвища. Это дело таких, как Ням-гун и Лубсан. Надеюсь, дрянная привычка исчезнет вместе с ними.

Замечание учителя меня неприятно задело. Ударь он меня, мне было бы, пожалуй, легче!

И вот сегодня день нашей свадьбы.

Да, теперь «скорая помощь» добирается не на волах — самолетом. Стало быть, Дулма поспеет вовремя. Я жду…

Те, кто знал в своей жизни праздничный свадебный день, знает также, как изнемогают от счастья сердца влюбленных. Они сами не могут выразить словами свои чувства, и потому тосты произносят обычно гости.

Но сегодня я нарушу обычай и подниму первый бокал сам. Я подниму его за русскую девушку-доктора, чьи нежные руки когда-то прикасались к моему пылающему лбу и которую мне вовек не забыть. Я подниму его за советский народ, посылающий нам таких людей, и за дружбу наших народов. Я знаю, меня в этом все поддержат, ведь среди гостей сегодня будут и заслуженный учитель Далханямбу, и давний мой друг, кандидат наук Доржи. Будут также учитель Эрдэнэ, артист Сурэн и инженер Чулун.

А второй бокал выпьем за здоровье Далханямбу. Он все еще учит детей познанию мира, но делает он это теперь не в серых, маленьких юртах, а в большом и светлом двухэтажном доме.

Собирайтесь же, дорогие гости, прошу за стол! Дулма не опоздает. Вы слышите — скрипит дверь? Я мчусь к ней навстречу — здравствуй, любимая!

Кто это рядом с Дулмой? Он с улыбкой протягивает мне руки. А, помощник доктора — монгол в белом халате! Я узнал его, хотя он изменился. Он, конечно, он!

Перевод А. Ринчинэ и С. Муратова.

ЗОН ПЭЙ-ЖИНГИЙН БАТТУЛГА

Зон Пэй-жингийн Баттулга — прозаик, автор романов, повестей и рассказов на сюжеты из истории Монголии, а также произведений в приключенческом жанре. Родился в Хушат сомоне Селенгинского аймака в 1919 году в семье крестьянина-землепашца. Первые рассказы опубликовал в 1954 году, затем вышла из печати детективная повесть «Товшин Тогс» (1955, русский перевод 1961, под названием «За черным занавесом») о революционной борьбе в оккупированном японцами Китае. Позднее увидела свет повесть «В квадрате 785», написанная в том же ключе. Ранние повести и рассказы З. Баттулга собрал в сборнике «Вечный факел». Произведение того же названия опубликовано на русском языке в 1961 году.

В шестидесятые годы писатель обратился к исторической теме. Его роман «Синее небо» (1962) повествует о жизни аратов в дореволюционной Монголии. Повесть «Любовь» (1964, русский перевод 1969) воскрешает яркое предание о легендарной поэтессе Цаганчихэр и ее любви к безродному певцу.

В 1965—1967 годах З. Баттулга учился на Высших литературных курсах при Литературном институте имени А. М. Горького в Москве. В последние годы им созданы повести «Желанная встреча» и «Поет Сийнэн».

ЛЮБОВЬ

ПРОЛОГ

Истина кистью владеет и движет пером,

Мудрые сутры{29} поведают нам о былом.

Пусть о событьях и помыслах прошлых времен

Тот нам расскажет, кто жизнью самой умудрен[7].

Так писал наш знаменитый поэт и историк Инжинаш{30} в бесценных стихах своих. Со страниц летописей встают перед нами живые люди. Особенно привлек мое внимание прекрасный образ талантливой поэтессы, замечательной женщины, с сердцем, преисполненным верности, мужества и доброты. Я решил рассказать о ее жизни и отдаю, дорогой читатель, свой опыт тебе на строгий суд.

События, о которых пойдет речь, случились летом в год свиньи или в год мыши тридцатого круга шестидесятилетнего цикла{31}, — то есть через два года после того, как Обитель святых, становище монгольских князей-правителей, перекочевала в долину реки Усан-сэр. С тех пор минуло почти двести пятьдесят лет.

В бескрайней долине реки Усан-сэр, пересекающей прекрасный Хангайский край, жила знатная и богатая семья Сувды. Сама Сувда была, правда, всего лишь дочерью одинокой бедной женщины, по прозванию Искусница Гусыня. Однако когда девочка подросла, в народе стали поговаривать, что в жилах ее течет благородная кровь, — будто бы князь, человек знатный и именитый, почтил когда-то своей благосклонностью мать этой девочки. По этой причине, надо думать, местный богач, по имени Хайдав, соблаговолил взять Сувду себе в жены. Говорили и о том, что Хайдав до женитьбы не отличался особой праведностью. Но, женившись на Сувде, он остепенился, стал примерным мужем и добрым семьянином. Прошел положенный срок, и настало время разрешиться Сувде от бремени. Стоя перед бронзовыми изваяниями богов-бурханов, Хайдав молил их послать счастливую долю его будущему ребенку. «Если родится сын, нареку его именем Тувшин-баган, — думал Хайдав, — а если будет дочь, то имя девочки сохраню в тайне, доверив его лишь ламе да Сувде. И пусть возьмет мою дочь в жены мудрый, проницательный человек, который угадает ее настоящее имя…»

Только судьбе было угодно, чтобы Хайдав не увидел своего ребенка. Внезапно он почувствовал себя плохо и слег на ложе болезни. Недуг его оказался смертельным, и в тот час, когда он узнал о рождении дочери, душа его покинула тело. Что же, никто не властен остановить вечное движение сего мира, а жизнь и смерть — законы его!..

После смерти Хайдава осталась Сувда единственной и полновластной хозяйкой всех его богатств — многочисленных юрт, огромных табунов и всего прочего добра. Первое время вдова была безутешна, горевала и сетовала на свою участь, однако постепенно старое забывалось и порастало быльем. Заботы о дочери и родных требовали много сил, и в конце концов горе ее притупилось. Сувда окружила себя цагачинами, не скупилась на подаяния и прослыла одной из самых добродетельных женщин во всей округе. Шли годы, и Сувда старилась. Наступила пора, когда люди стали называть ее не иначе как Сувда-авгай.

Старому, как известно, стариться, а молодому — расти. Сувда ревностно следила за тем, чтобы дочь ее постигла все тонкости домашнего хозяйства. Но ей казалось этого мало, и она решила обучить девочку грамоте, для чего пригласила ученого мужа, своего дальнего родственника, Нэрэна-левшу, прославившегося своей мудростью и обширными познаниями. Вот он-то и стал первым учителем ее дочери. Вскоре девочка, которую звали необычным именем Нэргуй, научилась читать и писать.

На этом можно и кончить пролог к повести, чтобы подробно рассказать об удивительной жизни Нэргуй в следующих главах.

* * *

Повесть о ней заповедано сутрам хранить.

Жемчуг словес нанизали на вечную нить.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КТО ОН?

Поистине необычайное зрелище предстает перед глазами, когда солнце, появившееся из-за горизонта, словно раскаленный шар, зажигает края облаков. Жарок и томителен бывает долгий летний день. Но Сувда не замечает жары — она молится. Временами шепот ее становится громче, и тогда можно разобрать:

— О милосердные боги, сжальтесь надо мной, ниспошлите моей дочери ум и мудрость, благополучие и радость…

— Придержите собак! — доносится до слуха матери звонкий девичий голос.

«Ага, значит, Нэргуй вернулась от учителя», — думает Сувда, и в ту же минуту тоненькая девичья фигура появляется в дверях.

— Здравствуйте, мама!

Сувда отвечает дочери взглядом, полным нежности и любви, но от молитвы не отрывается. И все же на этот раз она кончает моление раньше обычного, так как внимание ее привлекает чудесная протяжная песня, донесшаяся откуда-то издалека. Сувда поднимается с колен и выходит из юрты. А вот и сам певец — стройный, красивый юноша. Увидев Сувду, он поспешно соскочил с коня и опустился перед ней на одно колено.

— Разрешите приветствовать вас, матушка.

Сувда подошла к нему, держа в руке молитвенную палочку. Солнце стояло уже высоко. Лучи его отвесно падали на коленопреклоненного юношу, и, пожалев незнакомца, Сувда дотронулась до его плеча, разрешая ему встать. Легкая усмешка тронула ее губы, — она уже трижды видела этого юношу, когда он с песней проезжал мимо ее двора, направляясь к Западным холмам. Так было и вчера вечером, когда она, сидя у порога, украшала серебряным узором уздечку, а Нэргуй только что вернулась домой. Девушка каждый день после полудня отправлялась в табун, чтобы испытать силу и выносливость степных скакунов и проверить свое умение справляться с ургой.

— Встань, сынок, — сказала Сувда, видя, что юноша не поднимается, — зайди к нам.

С этими словами она повернулась и медленно направилась к дверям юрты, украшенным причудливым орнаментом и рисунками религиозного содержания. Привязав своего коня, юноша последовал за Сувдой на почтительном расстоянии и прошел на мужскую, западную половину юрты. Сувда наполнила горячим чаем серебряную чашу и, согласно обычаю, подала ее гостю. Когда чаша опустела, Сувда спросила:

— А теперь скажи мне, юноша, кто ты и откуда родом?

— Зовут меня Цолмон. Я — сын Гарьды из Хан-хушатского кочевья, — робко ответил юноша и покосился на Нэргуй, молчаливо сидевшую у низкого столика.

— Куда же ты держишь путь, Цолмон, сын Гарьды?

— Я ищу буланого жеребца, принадлежащего самому хутухте. Мне разрешили взять его для поездки на состязание.

«Так это и есть Цолмон, по прозвищу Упрямец. Люди говорят, что он храбрый борец и нет ему в этом деле равных. Кажется, я знала его мальчиком. Как он, однако, изменился», — подумала Сувда и сказала вслух.

— Ты найдешь его в моем табуне.

— Мама, да как же он заарканит буланого жеребца? Ведь это вожак нашего табуна. Да и конь у гостя притомился. Впрочем, — Нэргуй едва заметно улыбнулась, — Цолмон может спеть, и на звук его голоса жеребец сам прибежит к нему.

Услышав насмешливые слова от девушки, которую он так давно мечтал увидеть, юноша невольно растерялся.

— Вы, пожалуй, правы, я пойду, — ответил он невпопад, не смея даже поднять глаз. — Да будет счастливым и благополучным ваш дом.

— Да увенчаются твои поиски успехом, — раздалось ему вдогонку.

Он так и не понял, кто сказал ему эти слова, мать или дочь. Юноша быстро подошел к коню и вскочил в седло. Отдохнувшая лошадь уже нетерпеливо перебирала ногами. Проезжая мимо Нэрэна-левши, сидевшего на пороге своего дома, Цолмон придержал коня.

— Не можете ли вы передать своей ученице, чтобы она пришла завтра к роднику, как только в небе появится созвездие Семи Старцев{32}? — просительным тоном сказал он Нэрэну и, стегнув коня, скрылся за холмом.

Старик с изумлением долго смотрел ему вслед.

* * *

Когда рассудок утомлен,

Стихи слагать не в силах он.

Покоя сердцу не дало,

Стихами говорит оно.

НАСТАВНИК НЭРЭН

Утренняя синева небес отражалась в спокойных водах реки Сэр. Долина нежилась в лучах только что взошедшего солнца. На склонах гор пасся скот, и, глядя на него издали, можно было подумать, что чья-то щедрая рука разбросала по зеленым склонам жемчужины.

Старый Нэрэн вышел из своего дощатого домика и стоял теперь, прислонясь к дверному косяку и радуясь утру, солнцу, жизни. На нем был очень широкий дэл коричневого цвета с просторными рукавами, перехваченный в талии желтым узорчатым хадаком. На голове почтенного старца красовалась черная шапка; синие ленты завязок были обшиты серебряным позументом с изображением двух рыб — символом мудрости, отличающим на Востоке ученых мужей. В молодости, когда у него были силы и здоровье, Нэрэн исходил вдоль и поперек родные края, чтобы познать жизнь, ее радости и горести. Он все видел, все, кроме собственной смерти. А на старости лет его потянуло домой, и он вернулся в родное кочевье. В бесконечных скитаниях Нэрэн так и не обзавелся семьей, он доживал свой век бобылем. Зато никто не мешал ему заниматься любимым делом: читать книги и переводить с китайского и тибетского.

Сегодня старец не торопился взяться за кисть: с минуты на минуту должна прийти его ученица и воспитанница Нэргуй.

А вот и она! Девушка сложила свои узкие ладошки и прижала руки к груди, приветствуя Нэрэна. Они уселись друг против друга в тесной комнате.

— Как здоровье почтенного наставника? — осведомилась Нэргуй.

— Все по-прежнему, ничего не изменилось, — ответил старик. — Ну, давай заниматься.

В комнате учителя все до мельчайших подробностей было знакомо Нэргуй. Однако каждый раз, переступая порог, она удивлялась огромному количеству свитков и книг в деревянных или картонных переплетах, что громоздились чуть ли не до потолка.

— Учитель, что это за толстая книга в красивом тисненом переплете? — спросила Нэргуй.

— Тебя интересует содержание или переплет? — насмешливо спросил старик. — Пойми, девочка, цена — снаружи, а ценность — внутри. Скажи-ка лучше, отчего ты такая красная, уж не захворала ли?

— Нет, учитель, я здорова. Просто матушка меня отругала за то, что я вмешалась в разговор.

— В какой разговор?

— С проезжим певцом. Почему она меня все бранит? Ведь я уже взрослая!

— Хорошо, я поговорю с твоей матерью, — обещал Нэрэн.

Девушка посмотрела на него с благодарностью и наклонила голову. Несколько минут они сидели молча. Затем старик встал, чтобы налить в чашки остывшего чаю.

— А ты знаешь, что мне сказал твой певец?

— Что?

— Он просил, чтобы ты пришла сегодня вечером к роднику. Пойдешь?

Нэргуй ничего не ответила, только румянец ярче прежнего залил ее смуглые щеки. Нэрэн внимательно посмотрел на нее.

— Ну, что же, займемся делом. Читай вот отсюда.

— «Грамота, как лампада, разгоняет тьму и делает вещи светлее, — дрожащим голосом начала Нэргуй. — Свет в юрту проходит через тоно, знания, просвещая человека, даруют ему разум…»

— Погоди, не спеши. Вдумайся в слова, ведь они связаны между собой, и каждое из них имеет особый смысл.

Нэргуй слушала своего наставника и испытывала глубокое удовлетворение оттого, что ей доступен смысл многих книг. Она ушла от Нэрэна успокоенная.

Когда дверь за ней закрылась, старик взял кисточку, окунул ее в тушечницу и вывел на листе бумаги, любуясь каждой буквой, следующие строки:

Хочешь ты сделать вселенную краше?

Солнце да ветер — помощники наши.

Хочешь увидеть счастливые дни?

Доброе имя свое сохрани!

НЭРЭН БЕСЕДУЕТ С СУВДОЙ

Написав четверостишие и поставив точку, Нэрэн встал и направился к матери своей ученицы. Сувда встретила старика по обыкновению приветливо, усадила его на почетное место и поднесла угощение. Долгое время они сидели молча, словно и не были знакомы уже много лет.

— Смотрю я на тебя, Сувда, и кажется мне, что печаль лежит на твоем челе.

Сувда ничего не ответила, только с трудом подавила горький вздох.

— Послушай, Сувда, я догадываюсь, что тебя печалит. Ты озабочена судьбой Нэргуй. Но мне кажется, ты забываешь, что она уже не ребенок. Послушай меня: твоя дочь — взрослая девушка. Настало время позаботиться о ее будущем.

— Да я только и думаю об этом день и ночь, — невольно вырвалось у Сувды. — Я знаю, что девушку пора отдавать замуж. А у меня для нашей Нэргуй и на примете-то никого нет. Как плохо, что она не просватана с детства!

— Нэргуй — девушка непростая, ученая. Да к тому же и красавица, каких свет не видал.

— А ты слышал, что завещал ее отец?

— Слышал! Одно я тебе скажу, дорогая Сувда, — пусть она выберет себе человека по душе. Я хотел бы, чтобы ты не мешала ей в этом.

— Тут повадился один певец мимо нашего двора ездить…

— Ну, сегодня он — певец, а завтра твой зять.

Старик хитро улыбнулся.

— О том, чтобы дочь сама выбрала себе мужа, и речи быть не может, — возразила ему Сувда. — Хайдав на смертном ложе завещал, чтобы мужем дочери стал тот, кто угадает ее настоящее имя, а это имя знают лишь двое: лама да я.

— Дело твое, Сувда. Но смотри, может случиться, что ты найдешь зятя, а дочь потеряешь.

— Нет, брат, я уверена — моя дочь будет счастлива.

Нэрэн только вздохнул.

ВСТРЕЧА НА ДОРОГЕ

В этот же день Сувда выехала из дому после полудня. Путь ее лежал к монастырю Номто, прилепившемуся к крутому склону горной пади. Спускаясь по извилистой каменистой тропе, Сувда увидела двоих всадников, поднимающихся ей навстречу. На первом коне, сгибавшемся под тяжестью седока, мешковато сидел лама — грузный старик с двойным подбородком, узкими подслеповатыми глазами. Он был облачен в широкий бархатный дэл, через плечо у него шла красная перевязь — орхимжи. За ламой ехал молоденький хуврак, монастырский послушник. У него было тощее рябоватое лицо, казавшееся еще бледнее от старенького, выцветшего дэла. Сувда заметила, что вместо седла под молоденьким послушником был кусок простой рогожи. Его кобыла то и дело спотыкалась, и он без конца понукал ее, дергая поводья.

Завидев встречных, Сувда поспешно сошла с лошади, развернула хадак и, держа его на ладонях, обращенных к небу, по очереди поднесла к груди и губам. Подъехавший лама остановил своего коня, величественным жестом поправил на себе орхимжи и только тогда неторопливо спустился на землю. Хуврак почтительно взял поводья, отвел коня в сторону и застыл в скромной позе. Сувда подала хадак ламе и, низко поклонившись, встала на одно колено.

— Желаю вам здоровья и благополучия, наставник!

— Да исполнит всевышний твои желания, — ответил лама сиплым голосом и церемонно принял подношение.

Затем, повернувшись к монастырю Номто, он с трудом опустился на землю и скрестил ноги.

«Интересно, о чем они беседуют», — думал молоденький послушник, облокотись на холку своей старой кобылы и с любопытством наблюдая, как немолодая, но еще красивая и важная женщина что-то горячо говорит ламе.

— О высокочтимый наставник, пришел час исполнить то, что завещал мой покойный супруг. Тайну имени моей дочери знаем только мы с вами. Пора собрать людей и найти среди них того, кто угадает подлинное имя моей Нэргуй и произнесет его всенародно. Сделайте милость, скажите, что суждено моей дочери, какая судьба ее ждет.

Устремив неподвижный взор на далекие горы, простиравшиеся за монастырем, лама долго перебирал старые четки.

— Рано отошел от мирских дел твой супруг, уважаемая Сувда, — наконец изрек он. — Рано умер он, оставив сиротами близких своих и причинив тебе большое горе. Но теперь дела твои, Сувда, поправились, и живешь ты в полном достатке. Дочь твоя, Нэргуй, выйдет замуж за добродетельного человека и жизнь свою проведет в счастии и радости. Поторопись со свадьбой.

— Благодарствую за хорошее предсказание! — воскликнула Сувда.

Из дорожной сумы она извлекла и положила перед ламой кусок блестящего шелка и слиток серебра в пятьдесят ланов. Лама благосклонно принял дар, потом высоко поднял руки с четками и, вскинув редкие брови, произнес:

— Да будет жизнь твоя долгой, а дом благополучен! Возвращайся домой, дочь моя. Раз мы встретились в пути, в монастыре тебе делать нечего.

Получив благословение, Сувда поднялась с земли.

— Еще раз примите мою благодарность, учитель. О дне свадьбы я извещу вас, — почтительно сказала она.

Лама тоже встал, завернул серебряный слиток в шелк и сунул сверток за пазуху. При этом он предусмотрительно потряс внутреннюю полу дэла, где, согласно поверью, прячутся злые духи и прочая нечисть. Чтобы избавиться от них, надо обязательно отряхнуть эту полу.

Взмахом руки лама подозвал послушника.

— Непозволительно, сын мой, так заглядываться на женщин, — сурово промолвил он.

Молоденький хуврак потупился, однако, опуская очи долу, он кинул вороватый взгляд на величественное и прекрасное лицо женщины.

СВИДАНИЕ

Вечереет, сумерки надвигаются на степь. Оживленно и шумно в становище Сувды. Под гостеприимным кровом малой юрты вечером собрался приезжий люд, зная, что найдет здесь ночлег и ужин. Тут же сидит мать хозяйки, прозванная Искусницей Гусыней, и отчим Шухэр. Давным-давно скитаясь в поисках пропитания, он остановился однажды у матери Сувды, да так и остался жить в ее юрте. Шухэр не упускал случая выгодно перепродать что-либо или смошенничать в азартной игре, за что люди звали его не иначе, как Прохвостом, а за излишнюю любовь к пересудам он получил еще кличку Сплетник. Конечно, столь нелестное прозвище больше подходило бы старухе, а не почтенному старцу. Однако так звали его в глаза и за глаза. По вечерам старик любил посидеть в малой юрте, рассказывать незнакомым людям всякие небылицы.

Но если шутки и говор не смолкают в малой юрте до позднего вечера, то в большой юрте уже царит тишина. Нэргуй свернулась клубочком, закрыла глаза и делает вид, что крепко спит. Сувда лежит, плотно смежив как и дочь, густые ресницы. Она тоже не спит. Мысли ее то и дело возвращаются к дочери. Выросла Нэргуй красивой и умной. И мать сделала все, чтобы девочка научилась книжной премудрости. Не совершила ли она тут ошибку? Сколько раз отчим твердил: «Для мужчины ум — счастье, для женщины — горе». Может быть, он и прав? Что-то уж очень задумчива и серьезна ее Нэргуй!.. Конечно, она — послушная дочь, однако нет-нет и прорвется у нее желание все делать по-своему. А тут еще предстоит выдать девушку замуж за человека, которому суждено угадать ее имя. Правда, лама обещал девушке счастливую судьбу. Может быть, предсказание и сбудется.

Постепенно сон сморил Сувду, дыхание ее стало ровным. Нэргуй осторожно приоткрыла глаза и посмотрела на открытое тоно; в небе зажигались первые звезды. Как сказал тот юноша? «Пусть придет к роднику». Какая самонадеянность! Наверное, он ждал ее, пока не погас закат. Уже поздно. А что, если он до сих пор там? Эта мысль не давала ей покоя.

После некоторого колебания девушка осторожно приподнялась, спустила ноги с постели и долго прислушивалась к спокойному дыханию матери. Убедившись, что та спит, Нэргуй сложила одеяло так, будто под ним и впрямь кто-то лежит, потом надела дэл и выскользнула из юрты. Огромный мохнатый пес лениво поднялся с земли и хотел было зарычать, но, узнав знакомый голос, ласково окликнувший его, снова улегся. Нэргуй побежала по высокой некошеной траве. Ночная роса холодила босые ноги. Возле родника никого не было. Запыхавшись, девушка села у воды и отыскала в небе созвездие Семи Старцев. Оно стояло прямо над головой, и звезды его горели синим огнем. Послышался отдаленный стук копыт. Нэргуй вздрогнула, ей захотелось убежать, спрятаться, но было уже поздно, — из-за холма появился всадник.

— Ты долго меня ждала? — спросил Цолмон, соскакивая с коня.

Девушка отвернулась, в смущении теребя рукав.

— Посмотри же на меня! — настаивал он.

Нэргуй тихо засмеялась и подняла на него большие черные глаза. Они долго глядели друг на друга, ничего не говоря, и счастливая улыбка не сходила с их лиц. Потом Цолмон посмотрел на небо и сказал девушке, что ей пора возвращаться, не то ее могут хватиться.

— Мы скоро увидимся вновь, — пообещал он.

Нэргуй летела домой, словно на крыльях. Цолмон провожал ее взглядом, пока в ночной темноте не растворилась легкая девичья фигурка. Потом он вскочил на коня, стегнул его и скрылся за холмом.

СВАДЕБНОЕ ПИРШЕСТВО

Сувда усердно готовилась к свадьбе. Вскоре по всей округе разнеслись слухи о необычайном пире, на котором будут состязаться женихи, и что счастливым мужем Нэргуй окажется тот, кто волею небес угадает ее настоящее имя. Сколько людей желало попасть на этот пир и попытать счастье! Об этом мечтали и юноши из соседних аилов, и храбрецы из далеких кочевий. Каждый перебирал в памяти десятки прекрасных женских имен, лелея надежду угадать настоящее имя Нэргуй и получить красавицу в жены вместе с богатым приданым. Многие пытались заранее выведать у Сувды имя ее дочери, только ничего из этого у них не получилось.

Гости стали съезжаться заранее. В толпе приезжих вечно толкался отчим Сувды, Шухэр. Ковыляя на кривых ножках в стоптанных сапогах, он ходил от одного гостя к другому и доверительно шептал каждому что-то на ухо. А накануне свадебного пира пожаловали почтенные ламы. Их ждало обильное угощение. До самого утра они провели время за вином да душеспасительными беседами.

И вот наступил тот самый день, которого с надеждой ждала Сувда и которого так боялась ее дочь Нэргуй. Казалось, погода не благоприятствовала пышному празднеству: небо хмурилось, собирался дождь. Но, несмотря на это, задолго до полудня из юрты Сувды вышел юноша-глашатай, поднес к губам рог, повязанный хадаком, и затрубил, приглашая гостей на пиршество. Следуя этому призыву, в большую юрту повалили толпы гостей. А глашатай, одетый в нарядный дэл, в лихо сдвинутой на ухо шапочке, все трубил и трубил.

Пиршество началось не только в большой юрте, но и еще в нескольких юртах, разбитых для такого случая. Столы ломились под тяжестью изысканных яств. В центре каждого стола возвышалось огромное блюдо, на котором было искусно приготовленное седло барашка — излюбленное кушанье монголов; вокруг него теснились тарелки и миски с грудами ароматного и нежного печенья, в жбанах и чашах пенился душистый айрак, томилось сладкое молоко и простокваша.

В большой юрте, справа, сидел старый Нэрэн, погруженный в свои мысли. Задумчивость не оставила его даже тогда, когда, неторопливым движением засучив рукава своего дэла, он осторожно взял большую сандаловую чашу и, согласно обычаю, высоко поднял ее обеими руками. Шум в юрте немедленно стих. Неторопливо полились слова, в которых Нэрэн величал невесту:

Мудрая сутра поведала нам:

Счастье грядущим суля временам,

Наша Нэргуй, родилась ты на свет,

Чтобы страдальцев избавить от бед.

Га́руда{33} словно, ты сердцем чиста,

Землю согрела твоя красота,

Светоч спасительный, в бренную ночь,

Чтобы скитальцам заблудшим помочь.

Добрые ты совершаешь дела!

Сколько ты радости нам принесла!

Нашу печаль ты, Нэргуй, утоли,

Ты — словно соки весенней земли,

Ты — словно воды студеных озер,

Светится вечным терпеньем твой взор.

Нам небеса говорят, не тая:

Будет счастливою доля твоя!

Добрая слава — стремительней рек,

Долгим да будет счастливый твой век!

Закончив величание, Нэрэн передал пиалу с айраком сидящему рядом с ним Шухэру.

— Да исполнятся твои пожелания! — несколько раз прокричали пирующие.

Откинувшись на подушки, Нэрэн стал украдкой оглядывать гостей. Не найдя того, кого он искал, старик подумал: «Почему же нет здесь молодого певца? Неужто весть о свадьбе обошла его стороной? Бедная девочка! Знать, такой ей удел — выйти за немилого! Может быть, молодой певец еще придет?» Произнеся свои пожелания, удалились высокопоставленные гости из Обители святых. Проводив их, все вернулись к столу и принялись за обильную трапезу. Цолмона все не было. «Господи, пошли счастье и удачу моей единственной дочери. А певца почему-то нет, — видать, не захотел испытывать судьбу», — думала Сувда. Когда же в юрту вошел новый гость, молодой лама в изношенной, заплатанной и пропыленной одежде, не только хозяйка, но никто из присутствующих не обратил на него внимания. Только у Нэргуй, словно кто-то дотронулся до нее, учащенно забилось сердце. Она вскинула глаза и затрепетала: конечно, это был Цолмон, — и на душе у девушки стало спокойнее.

— Что ж, давайте приступим, — тихо сказала Сувда и подала знак юноше, сидевшему позади нее.

Тот взял в руки грифельную доску и приготовился записывать женские имена, которые будут называть. Нэргуй взглянула на ламу из монастыря Номто: он сидел рядом с влиятельным князем Гампилом и время от времени поглядывал на девушку, а один раз, наклонившись к князю, что-то прошептал ему так тихо, чтобы никто ничего не мог услышать. Сердце девушки вдруг сжалось от дурного предчувствия, и она поспешила отвернуться. Потом лама, видно, пресытившись едой и питьем, принялся лениво перебирать четки. Иногда он приоткрывал один глаз и недоброжелательно косился в сторону пришельца.

Нэргуй смотрела на Цолмона, а по щекам ее струились слезы. «Ну же, милый Цолмон, угадай мое имя, и мы будем счастливы навек. О боги, шепните моему Цолмону, каким именем нарек меня отец при рождении! Сжальтесь надо мной, о боги!»

Как раз в эту минуту встал красивый юноша, у которого над улыбчивым ртом чернела узкая полоска усов, и громко произнес:

— Девушку зовут Алтаншага?

— Красивое имя, — одобрительно сказал лама, — да не то!

И тут пошло:

— Зансого?..

— Заянэмэх?..

— Энэбиш?..

— Тодгэрэл?..

— Одонцэцэг?..

С каждым новым именем душа у Нэргуй уходила в пятки. Однако лицо ламы оставалось непроницаемым, а отчим Сувды, Шухэр, отвечал вместо него:

— Красивое имя, да не то!..

Тут выступил Цолмон и спросил:

— Имя девушки Мосонболор?..

— Нет! — Лама открыл глаза. — Нет, юноша, ты ошибся.

Цолмон побледнел и, устремив взор прямо перед собой, тихо запел старинную песню:

Если бы только я крылья обрел,

В небо взлетел бы я, словно орел.

Если бы мне подчинялись года,

Вечно бы молод был я тогда!

Начатая вполголоса песня становилась все громче, словно у нее вырастали незримые крылья.

Был бы я сыном могучего льва,

Я за свои постоял бы права,

Я бы поспорил со злою судьбой,

Милую смело увез бы с собой…

Сувда не заметила быстрого взгляда, которым Гампил обменялся с ламой, — песня вызвала у нее воспоминания о собственной молодости. Но едва умолк, оборвавшись на высокой ноте, прекрасный голос юного певца, как князь Гампил громко откашлялся и властным голосом, как подобает знатной особе, размеренно произнес:

— Нам кажется, что высокочтимую девушку, дочь богатой и добродетельной женщины Сувды, зовут, ээ… зовут Цасанчихэр!..

Лама громко ударил в ладоши и посмотрел на Сувду. Кровь отхлынула от ее лица, придав ему восковую бледность.

— Угадал! Угадал! — пронеслось по юрте.

Поздравления и пожелания полились рекой. В общем веселье, к которому, правда, у многих примешивалось чувство зависти и разочарования, никто не заметил, как Цолмон пробрался к дверям, вышел из юрты и исчез. Юноша уже не слышал, как пирующие грянули хвалебную песню в честь жениха-князя, и не видел, как прекрасную Нэргуй проводили в княжеский шатер, где она должна была дожидаться своего суженого.

В летнем шатре князя Гампила слабый свет от лампады отбрасывал на стены колышущиеся тени. Цасанчихэр подошла к лампаде и выплеснула масло. Свет погас. Она взяла седло и уздечку и, стараясь не шуметь, покинула покои, еще не ставшие для нее супружескими. У самой коновязи в темноте она натолкнулась на сторожа — маленького, сухонького, горбатого старичка.

— Кто здесь? — громко спросил он, схватив девушку за руку.

— Это я, — досадливо ответила Цасанчихэр, — не кричи, дедушка, подержи-ка лучше седло.

Освободив руки, она проворно вытащила из волос тяжелые золотые заколки.

— Вот, возьми, дедушка, как плата за жизнь — это еще мало. Я уезжаю из дому навсегда.

— Если так, захвати с собой мой нож. Беглецу часто приходится несладко.

Она сунула нож за пояс, вскочила в седло и с места пустила коня вскачь. Ярко светили звезды, указывая путь беглянке… Но куда направить путь? Не важно куда, лишь бы подальше от дома, от старого князя Гампила, нелюбимого жениха.

* * *

Любовь — словно солнечный луч с небосклона,

Проходит любовь и в закрытое тоно.

Но если любовь потопили в крови,

Приемлет ли сердце останки любви?

ЗАБЛУДИЛАСЬ

Сколько времени прошло после ее бегства из родного дома, Цасанчихэр не знала. Однако, если судить по тому, что конь охотно еще повинуется ей, то ускоряя, то замедляя бег, не так уж много. Хоть девушка и ринулась бесстрашно в ночь навстречу неизвестности, иной раз ей становилось страшно и тоскливо, и она оглядывалась назад, невольно натягивая поводья. Единственная дочь, она росла под крылышком матери, не зная горя, забот и нужды. Что ждало ее теперь?

А куда мог исчезнуть Цолмон? Где его искать? Ночь двигалась навстречу рассвету. С далеких падей потянуло холодом, и Цасанчихэр стала мерзнуть. Хорошо бы обогреться у очага. Но кругом никаких признаков жилья — только глухая степь. «Может быть, вернуться?» — закралась в голову трусливая мысль, но девушка тут же отвергла ее. Вернуться к старому князю, к нелюбимому?.. Ни за что! Ей бы только встретить юношу-певца, ему навеки отдала она свое сердце. Цасанчихэр торопила коня и твердила про себя: она непременно разыщет Цолмона. Но когда взошло солнце и рассеялся туман, уверенность ее поколебалась. Сколь властны свет и тьма над человеческой душой! Цасанчихэр подстегивала коня и скакала все дальше и дальше, так и не зная, куда она едет, где найдет пристанище. Теперь было ясно ей одно — она заблудилась!..

* * *

На смену обидам усталость идет.

Надежда с собой безнадежность ведет.

Сомненье уводит от верных дорог…

Тот беден воистину, кто одинок.

ПОЖАР

Напрасно Цасанчихэр думала, что никто не заметил ее бегства. В ту самую минуту, когда она садилась на коня, старый Нэрэн вышел из большой юрты, чтобы подышать воздухом и насладиться ночной прохладой. Тут он увидел откинутый полог шатра и сразу догадался обо всем. Старец чувствовал себя виноватым перед своей воспитанницей, — ведь он не только не предостерег ее от необдуманных поступков, но и поощрял ее чувство к Цолмону. Старик поспешил вернуться к гостям в большую юрту, но сесть на прежнее место уже было невозможно, слишком много народу собралось здесь. За недолгое отсутствие старого Нэрэна среди пирующих вспыхнула ссора. Спесивый князь Гампил оскорбил кого-то, за что едва не был побит. Поняв, что дело плохо, новоявленный жених вдруг вспомнил о невесте и стал пробираться к выходу. Однако сделать это было нелегко; князю пришлось расталкивать тесно сидящих гостей, шагать через тела пьяных. У выхода он споткнулся и наступил Нэрэну на руку — у старика даже кость хрустнула. Нэрэн, не зная, как ему лучше задержать Гампила, схватил здоровой рукой князя за ногу и закричал, с трудом сдерживая боль:

— Кто сломал мне руку?

К удивлению старика, князь нагнулся к нему и прошипел:

— Меня зовут Нэрэн-гуай, я спешу к своей воспитаннице, пропусти меня скорее.

— Ты врешь, Гампил! Нэрэн — это я, а не ты!

Хмельная ярость ударила в голову князю. Он выхватил нож и вонзил его в грудь старика.

— Ох! — только и успел произнести Нэрэн, но в общем шуме никто не расслышал его предсмертный стон.

Выскочив наконец из большой юрты, Гампил обтер нож. К нему подбежал телохранитель.

— Беда, господин, девчонка исчезла.

— Не до нее мне теперь… Неси быстрее лампадного масла, да побольше!

Вместе со слугой они облили маслом пустую телегу и придвинули ее к дверям юрты. Дрожащими руками Гампил высек огонь. Вскоре пламя, раздуваемое ветром, охватило всю юрту. Почуяв неладное, заржали кони, замычали коровы, заблеяли овцы. Сувде и еще двоим-троим удалось выскочить из юрты, их не остановила горящая телега. Но многие из тех, кто опьянел на пиру или перепугался так, что не нашел дверей, погибли в огне. Безуспешно пытались люди погасить огонь. Они лили воду, сыпали сухую землю, но все было напрасно, — юрта горела, как свеча.

Кто-то вдруг крикнул, что Нэргуй — в огне. Словно раненая тигрица, заметалась Сувда.

— Спасите! — кричала она. — Спасите мою дочь! Где ты, Нэргуй!? Дочь моя, доченька!

Как ни крепко держали ее люди, она вырвалась из их рук и бросилась в горящую юрту. Тут юрта рухнула, и всепожирающее пламя поглотило Сувду.

ПРИСТАНИЩЕ

Солнце стояло уже высоко, когда Цасанчихэр заметила струйку дыма. Обогнув холм, она увидела наконец юрту. Прежде чем подъехать к ней, девушка спрятала свои косы, потуже затянула пояс, — лучше ей сказаться юношей.

Забрехали дворовые псы.

— Эй, придержите собак! — крикнула Цасанчихэр, осаживая коня.

Из юрты навстречу ей вышла пожилая женщина и уняла псов. Привязав коня, девушка обратилась к хозяйке со словами приветствия:

— Как поживаете? Как проходит для вас летняя пора?

— Неплохо, неплохо. Спасибо вам, — пробормотала женщина, с удивлением рассматривая необыкновенного юношу.

По нарядной, богатой одежде можно было предположить, что путник направляется в монастырь на какой-нибудь праздник.

— Входи же, сынок, — ласково сказала она, отворив дверь перед Цасанчихэр.

В юрте ее встретил хозяин, старик Хайнзан. Цасанчихэр низко поклонилась ему и прошла на мужскую половину.

— Куда следует прекрасный юноша? — поинтересовался старик. — Из каких мест будет он родом?

— Моя родина отсюда не близко — на востоке, а еду я по делам, — уклончиво ответила Цасанчихэр, спотыкаясь на каждом слове.

«Не привык обманывать мальчик», — подумал старик. Что-то казалось странным ему в облике этого юноши, слишком нежным было белое тонкое лицо и голос — высокий, звонкий, — совсем девичий.

— Как же тебя зовут?

— Билгунгэрэл.

— Жена, накорми скорее Билгунгэрэла. Разве ты не видишь, что он голоден?

С этими словами старик вышел из юрты, осмотрел усталого коня, его сбитые копыта. Видно, неблизким был путь гостя.

Пока старика не было в юрте, Цасанчихэр мучительно раздумывала, как ей поступить: продолжать ли выдавать себя за юношу или открыться старикам? Ведь говорится в пословице: кто плохо спрятался, того легко найти, — не лучше ли ей сразу заручиться доверием и поддержкой хозяев?

— Матушка, — ласково обратилась она к старухе, — послушайте, что я вам скажу: я приехала из долины реки Сэр, — я — дочь тамошней богатой женщины, Сувды-авгай.

— Так ты — девушка? — удивленно воскликнула старуха, обратив к Цасанчихэр изрезанное морщинами доброе лицо.

— Да, — ответила Цасанчихэр, — вам во всем откроюсь. Я убежала из дому и заблудилась. Даже не знаю, в какие края забросила меня судьба. Ведь нет у меня теперь пристанища, и негде голову мне приклонить. Беглянка, матушка, она — вроде камушка, — толкнули его носком сапога, и он покатился, сам не ведая куда…

— Мы слыхали много хорошего о достойной женщине по имени Сувда. Ты, дочка, можешь оставаться у нас, сколько захочешь, — ответила женщина, а сама подумала: «А что, если за ней уже выслана погоня? Тогда всем нам несдобровать», — но промолчала и только спросила: — Хозяину можно обо всем рассказать?

Цасанчихэр кивнула головой. Старуха вышла. Вскоре вернулся старик, бормоча себе под нос, что конь, на котором приехала гостья, хоть и устал, но очень хорош, настоящий чистокровный скакун. Он приветливо улыбнулся Цасанчихэр и сел рядом с ней.

ПОИСКИ

После ужасного несчастья, случившегося во время свадебного пиршества, князь Гампил прибрал к рукам все имущество, оставшееся после гибели Сувды. Теперь князя только одно мучило: куда исчезла Цасанчихэр? Девчонка сделала из него посмешище на всю округу, а сама пропала. Но он найдет ее во что бы то ни стало! Из-под земли достанет! Он разослал во все стороны своих людей на поиски. А потом, взяв с собой слугу, самолично отправился искать беглянку. Он объехал в округе многие аилы, пока не достиг местности Убур-тойлбо, и остановился отдохнуть в той самой юрте, где нашла себе когда-то приют Цасанчихэр.

— Одни со стариком живете? — спросил Гампил у хозяйки.

— Нет, у нас еще сынок есть, он в горах пасет нынче овец, — ответила она, незаметно подмигнув старику. — А вы кто будете, путники?

— По приказу самого хутухты мы ищем беглянку одну, она подожгла родительский дом, а сама скрылась. Ведьмой, что ли, обернулась? Не иначе. Вы ничего не слыхали о беглой девушке? Мы дорого заплатим тому, кто укажет, где она скрывается.

Старик пожал плечами.

— Рады бы помочь. И заработать — тоже дело хорошее, ведь мы люди не богатые. Только, увы, ничего нам не известно. Правда, одно время поговаривали в народе, что дочка Сувды не ведьмой стала, а святой. Вот и все, что мы слыхали про нее.

— А вы не врете? — резко спросил Гампил, устремив на старика угрожающий взор.

— Как вам будет угодно, милостивый господин, — ответил старик.

Приняв из рук жены блюдо с вареным мясом, он почтительно поставил его перед гостями. Те вынули ножи и принялись за еду. Блюдо почти опустело, когда дверь юрты отворилась, и на пороге показался молодой лама в старой, заплатанной одежде. Его тоже пригласили к трапезе. Но гость ел нехотя, словно кусок не лез ему в горло.

— Эта Цасанчихэр натворила много бед: родную мать сожгла! — облизывая жирные губы, процедил Гампил. — Мне бы только найти ее, — уж живой от меня она не уйдет…

Тут, к общему удивлению, лама отставил чашку и так посмотрел на Гампила, что князю невольно стало не по себе.

— Никому не дозволено отзываться столь непочтительно о Цасанчихэр, прекраснейшей из девушек! — грозно воскликнул лама.

— Дерзкий служитель бога, ты пожалеешь о своих словах! А ну, слуга, держи его. Мы его мигом доставим куда следует. Под пытками у него развяжется язык. Небось этот лама и сбежал с девчонкой. — Все больше распаляясь, Гампил вскочил с места и приблизился к молодому ламе: — Ну-ка вытяни руки, вязать буду, — приказал он.

Лама покачал головой.

— Нет, почтенный, этого ты никогда не сделаешь.

— Это еще почему? — взревел Гампил и, вытащив нож, кинулся на ламу.

Однако тот схватил его за руку и с силой оттолкнул от себя. Не ожидавший столь решительного отпора, князь не устоял на ногах и повалился на спину. Падая, он ударился затылком об острый край сундука, дернулся и затих.

— Убили! — заголосила старуха. — Что теперь с нами будет?

— Не тревожьтесь, матушка, скоро очнется, — сказал лама, направляясь к выходу. — Когда он придет в себя, передайте ему, что меня зовут Цолмон.

— Ой-ой!.. — Гампил поднял голову. — Чего же ты стоишь, болван! — закричал он слуге. — Беги, догоняй этого мерзавца, я с него три шкуры спущу…

Напрасно слуга пытался задержать Цолмона, — только топот копыт был ответом на его крики. Тем временем Гампил снял с руки золотое кольцо и сунул его старику.

— Молчи о том, что видел и слышал.

— Господин, — робко доложил слуга, — небо помогло Цолмону бежать.

— Ты не мог догнать пешего?

— Господин, он взял вашего скакуна!

* * *

Князья уповают на знатный свой род,

Безродный своею отвагой берет.

Твердыня богатого — горы монет,

У нас, кроме правды, прибежища нет!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОХОТНИК

В предгорье Зун-бурэн-хан-улы поселился одинокий охотник. Мало кому могла прийти в голову странная мысль выбрать для жилья этот медвежий угол. Шалаш, лук, стрелы да конь — вот и все, что было у него. С рассветом он уезжал в горы и возвращался на закате. Сводив коня на водопой, он устраивался на ночлег.

Стоял осенний погожий, хоть немного и ветреный, день. Охотник поднялся, как обычно, засветло и, напоив лошадь у ручья, стал… расчесывать черепаховым гребнем длинные черные косы.

«Сегодня должен приехать Хайнзан и привезти припасов. Повезло же мне встретить таких добрых людей, как этот старик и его жена! Наверное, о своей родной дочери они не заботились бы лучше, чем обо мне», — думала Цасанчихэр.

После наезда соглядатаев на аил Хайнзана старики решили, что оставаться у них девушке слишком опасно, а спрятать ее у знакомых негде, — вот и придумали они отвезти ее в безлюдные горы. Цасанчихэр заплетала косы, а губы ее шептали стихи, слагать которые она теперь стала часто:

Разгадать человеку давно бы пора,

Почему навлекают несчастье ветра,

Почему нам грозит постоянно беда,

Почему никогда не щадят холода

Молодую любовь…

У девушки сегодня было особое настроение. Словно предчувствуя ожидавшие ее перемены, Цасанчихэр устремляла взор на горные вершины, покрытые желтеющими лесами, и чувства, теснившие ей грудь, становились прекрасными словами:

Когда сгустятся над степями тени,

Сквозит во мгле осенний лунный свет.

И по ночам в душе моей смятенье,

И почему-то мне покоя нет.

Когда захватывает дух от стужи

И степь сверкает в зимней седине,

Тревогу, каждый год одну и ту же,

Я чувствую, тоскуя о весне.

Наверное, весна сродни свободе,

И, восприяв ее во всем живом,

Мы, люди, лучшее, что есть в природе,

Всем сердцем радость вдруг осознаем.

И летом расцветают степи снова,

Горячей крови дикий мак под стать,

И сердце человека вновь готово

Любить и за любовь свою страдать.

Интересно, получится ли песня, если к этим стихам подобрать мотив? Цасанчихэр вскочила на коня и поехала в горы, звонко распевая только что сложенные стихи. И песня достигла слуха случайно забредшего в эти места охотника. Он придержал свою лошадь, пока певец не выехал прямо на него.

— Ай, кто тут? — испугалась Цасанчихэр.

— Не бойся, юноша, я такой же охотник, как и ты.

— Откуда тебе известно, что я охотник? Я тебе этого не говорил.

— Ведь за спиной у тебя лук, а в колчане, надо полагать, стрела. Не так ли?

— Верно!

Цасанчихэр наскучило вынужденное одиночество, и она охотно поддержала беседу. Только где она слышала этот низкий голос, где видела это красивое лицо с узкой полоской усов? И вдруг представился свадебный пир, юноши, наперебой выкрикивающие женские имена. Кажется, это он сказал тогда, что ее зовут Алтаншага. Цасанчихэр прикусила губу, — как бы он не узнал ее. Всадники вскоре разъехались. Встреча эта растревожила девушку. И незнакомый охотник в волнении стал припоминать, где же он мог видеть это прекрасное белое лицо и эти брови, похожие на размах ласточкиных крыльев.

СТИХИ, СТИХИ

Цасанчихэр сидела у обломка скалы, заменившего ей стол, и, опустив голову на руки, пыталась собраться с мыслями. Недавно она решила записывать все стихи, которые приходят ей на ум. По ее просьбе старик Хайнзан привез бумагу, кисточку и тушечницу с тушью. Новое стихотворение Цасанчихэр назвала «Лето». Вот оно:

Степь лучами теплыми согрета,

И везде — цветенье без конца.

Лето! Благодетельное лето!

Радостью приходишь ты в сердца.

Звонкий край ручьев и птичьих песен,

Облаков и длинноногих трав!

Летний день! Воистину чудесен

Твой любвеобильный, щедрый нрав.

Пролетят над головами грозы,

И запахнет свежестью земля.

Бабочки запляшут и стрекозы,

Душу человека веселя.

Кончив писать, Цасанчихэр вытерла кисточку и убрала ее в деревянный футляр. Вздохнула и растянулась на груде ветвей отдохнуть. Она не видела, как на горе появился всадник и вскоре выехал на небольшую площадку перед шалашом. Только тогда девушка испуганно вскочила на ноги.

— Что вам здесь надобно?

— Я посланец князя Хишик-ульзия, правителя здешних мест.

Всадник спешился. Это оказался невысокий человек, уже начавший полнеть. Он изогнулся в почтительном поклоне.

— К чему низко кланяться перед тем, кто живет вдали от мира и не ищет почестей? Скажите лучше, что заставило вас подняться сюда?

— Правитель края, князь Хишик-ульзий, прослышал о живущем в одиночестве прекрасном юноше и просит его пожаловать к себе.

Посланец ждал ответа, слегка склонив голову набок и наблюдая за тем, как юноша играет кнутом.

— Рыба не водится в грязном пруду, а у бездомного нет над головой крыши. Мне некуда пригласить вас. Садитесь-ка на коня и поворачивайте обратно.

Цасанчихэр поклонилась незнакомцу и пошла к шалашу.

— Погодите, погодите! — закричал посланец. — Послушайте, дорогой юноша, если вы не согласитесь приехать, правитель снимет мне голову. Не подводите меня под беду, умоляю вас!

В голосе посланца слышалось неподдельное отчаяние. На пороге своего жилища Цасанчихэр остановилась и долго стояла молча, думая о чем-то своем.

* * *

Снежные горы пропали из глаз,

Черная тушь в небесах разлилась,

В сердце тревога, смятенье и страх,

Жемчугом слезы блестят на щеках.

ПОД ЧУЖИМ КРОВОМ

Князь Хишик-ульзий сидел в своей просторной юрте, поглядывал на незнакомого юношу и размышлял. Судя по одежде, по манерам, этот юноша вырос в богатой семье, судя по его речам, он получил хорошее образование. А вот зачем он явился в эти места? На вора и преступника он не похож. Ну да ладно. Немало, есть способов выведать, что он за птица.

— Благодарю тебя, юноша, за то, что пожаловал к нам. Конечно, тебе интересно узнать, для чего я пригласил тебя. Скажу сразу: хочу просить тебя заарканить моего лучшего жеребца-трехлетку. Не дается в руки моим ловцам. Поймаешь коня — получишь щедрое вознаграждение.

Юноша покачал головой.

— Вряд ли смогу помочь вам. А за вторжение в ваши владения прошу извинить меня. Так уж получилось. Лучше отпустите меня. Неужели во всем крае не найдется смелого человека, чтобы заарканить вашего коня?

— Не скрою: много было у нас смельчаков, да ни одного не осталось. Конь этот лучший во всей округе. Прошу тебя, попытайся. — И, услышав шум за стенами юрты, князь добавил: — Вот и табунщик приехал, пойдем со мной, юноша.

Хишик-ульзию подвели светло-серого коня в богато разукрашенной сбруе. Из соседней юрты вышла жена князя. Слуга придержал стремя, и она села в седло, покрытое голубым шерстяным ковром. Цасанчихэр ничего не осталось, как тоже вскочить на коня. Хишик-ульзий подал знак, и все отправились в степь, где паслись несметные табуны князя. Слуга, сопровождавший Цасанчихэр, разговорчивый мужчина, указал ей на рослого ладного жеребца, своей статью превосходящего всех остальных.

— Вот он, лучший жеребец!

Гонщики отделили коня от табуна. Цасанчихэр с ургой в руках ждала, когда жеребец проскачет мимо. Он мчался, распластавшись, как птица. Была не была! Она занесла руку над головой, и минуту спустя конь уже попал в петлю. Все, кто наблюдал эту сцену, ахнули. К Цасанчихэр уже спешили другие ловцы. И тут, чтобы удержать коня, девушка напрягла все свои силы, откинулась назад, шнурок, на котором держалась ее высокая шапка, лопнул, и длинные косы упали до самой земли.

— Да это девушка! — воскликнул пораженный князь.

Когда же Цасанчихэр подъехала к нему, он только промолвил:

— Окажи нам великую честь, о незнакомая девушка, скажи, кто ты и чья ты дочь.

— Судьбе не угодно было, чтобы я унаследовала дом и славу своего дома, — тихо ответила она. — А теперь отпустите меня, не нужны мне никакие почести.

Долго уговаривал ее Хишик-ульзий, прежде чем она согласилась вернуться в его юрту. Он усадил девушку на самое почетное место и больше ни о чем не расспрашивал. Тогда, немного подумав, она сама сказала ему:

— Может быть, до вас дошли слухи о пожаре, который случился во время одной свадьбы? Так вот, прежде чем случиться такой беде, невеста убежала…

— И ты будешь скитаться всю жизнь?

— Не осталось у меня на свете ни одного близкого человека: моя мать и наставник погибли во время пожара.

— Да снизойдет покой на твою душу, девочка. Ты хотела любить, но небу было угодно послать тебе горькие испытания. Послушай меня, оставайся здесь. У тебя нет отца — я заменю его, у тебя нет матери — моя жена станет для тебя матерью. У нас, видишь ли, есть сын, только он болен еще с самого рождения, — слаб умом он и немощен телом. Будь нам дочерью. Сейчас я провожу тебя к моей супруге. — Глаза Цасанчихэр наполнились слезами. — Тебе у нас будет хорошо, девочка, — ласково промолвил Хишик-ульзий, — а чтобы никто не нашел тебя здесь, мы будем звать тебя Магнайцэцэн.

ПРИЕМНАЯ ДОЧЬ

Так Цасанчихэр, получившая имя Магнайцэцэн, осталась у князя Хишик-ульзия. Дни ее проходили в скорбных воспоминаниях: перед глазами неотрывно стоял образ матери; безуспешно она старалась не думать о Цолмоне, — сердце болело, тоскуя по нему.

Девушка привыкла вставать чуть свет. И здесь она поднималась с первыми лучами, открывала тоно, разжигала огонь в очаге.

— Зачем ты берешься не за свое дело? На что тогда слуги? — ворчала приемная мать и принималась распекать за нерасторопность молоденькую служанку.

Напрасно Цасанчихэр говорила, что ей не стоит труда разжечь огонь, — ей так и не давали заниматься хозяйством.

— Много богатства скопили мы за свою жизнь, — начал как-то разговор ее приемный отец. — Но оба мы уже стары. И коли умрем, все достанется слабоумному сыну, — и пойдут тогда труды наши прахом, обманут, оберут нашего сына, придется ему просить милостыню. Будет лучше, если мы поженим вас. Просим тебя: согласись!..

Скромной, невеселой была эта свадьба. Словно птица, пойманная в силок, жила теперь Цасанчихэр. Но мысли ее то и дело возвращались к прошлому: она видела Цолмона, и не было сил прогнать мечты и мысли о нем. В глубине души девушка верила, что рано или поздно они встретятся, найдут друг друга, — правда, она не знала, откуда у нее такая уверенность. Может быть, потому, что бродячий монах рассказал ей о человеке, который расспрашивал его о невестке князя Хишик-ульзия. Больше всего она теперь любила оставаться одна в своей юрте. Там она читала старинные книги, старалась проникнуть в тайны далеких времен, разгадать вечную загадку: дано ли человеку вкусить счастье на земле. Когда молоденькие служанки приносили ей завтрак, она иногда удерживала их.

— Послушайте, девушки, какие стихи я написала прошлой ночью, — говорила она им, и служанки усаживались подле нее.

Цасанчихэр глубоко вздыхала, высоко поднимала брови, отчего лицо ее делалось прекрасным и безмятежным, и начинала читать нараспев мягким грудным голосом:

Дышать легко на утреннем ветру!

Поют мне птицы стройно и согласно.

Прекрасно пробужденье поутру,

И на заре девичья песнь прекрасна.

Прекрасен лотос в блеске лепестков,

Как просвещенный разум человека.

А наше солнце? Разве не таков

Его всемирный свет, живой от века?

Потом Цасанчихэр шла в другую, маленькую юрту, где ее ждали соседские дети, которых она обучала грамоте. Ученики встречали ее почтительными возгласами. Она садилась на почетное место, и занятия начинались. Детям все казалось необычным в учительнице, все в ней внушало уважение: расшитый узорами дэл, желтый пояс, четырехугольная шапочка и низкий грудной голос, диктовавший:

Везде и во всем, не жалея труда,

Старайтесь прославить отчизну всегда.

Источники чистые не замутив,

Тому подражайте, кто был справедлив.

Тому подражайте, кто ложь превозмог,

Кто правду лелеял, как дивный цветок.

Пускай, различив безграничный простор,

Не меркнет вовек человеческий взор.

Конец наступает засилию тьмы,

И грамота нам просвещает умы.

СУДЬБА ЛЮБВИ

В поисках своей возлюбленной Цолмон забрел и в те края, где нашла пристанище Цасанчихэр. У горящего костра, где грелись путники, возле походной палатки, разговорился он с каким-то бродячим монахом.

— Куда держишь путь, юноша? — спросил его монах.

— Долог мой путь, и конца ему не видно, — печально отозвался Цолмон. — Я ищу девушку, прекрасную, как лотос, мудрую, как десять мудрецов.

— И давно ищешь?

— С лета, а теперь, сам видишь, уже зима на носу. Я даже к ее жениху, князю Гампилу, ездил. Да только беду накликал: до того разъярился Гампил, что едва ноги я унес. Говорят, он до сих пор меня разыскивает. А мне ничего другого не надо, только бы увидеть ее еще раз, а там и умереть можно.

— Такой молодой, а думаешь о смерти! Пока человек жив, на его долю много страданий выпадает. Ты в полную меру всех тягот еще не изведал, — сказал монах и задумался. — Послушай, а ведь у здешнего князя есть невестка. Ходят слухи, что ее нашли в горах, где жила она под видом юноши. Я сам видел ее: красива, умна, ученость ее вошла в поговорку, даже стихи пишет. Где это видано, чтобы женщина была такой умной? Тут что-то неспроста.

У Цолмона сердце готово было выскочить из груди.

— Как зовут невестку князя?

— Магнайцэцэн.

— Нет, это не она.

— Постой, говорят, раньше у нее было другое имя. Только я позабыл какое.

— Не Цасанчихэр ли?

— Вот-вот, именно Цасанчихэр…

— А ты не придумал все это?

— Истинная правда. Не веришь — я познакомлю тебя с одним охотником, он покажет тебе шалаш, где она жила в горах. Говорят, она тайком приходит туда, правда, очень редко.

— Поедем немедленно!

— Куда?

— К твоему охотнику.

Как ни отбивался монах, как ни говорил, что ночь, костер горит, у огня тепло, но Цолмон настоял на своем. Над степью сияли звезды, холодный воздух теснил дыхание, но кони бежали резво. Женой другого стала прекрасная Цасанчихэр. Все рухнуло. Осталось одно: не смущая ее покоя, умереть.

ЛЮБОВЬ

Ночью выпал снег. Рано утром Цасанчихэр вышла из юрты, и смутная тревога, которой давно не испытывала она, вдруг охватила ее. Повинуясь внезапно возникшему чувству, она отвязала коня. Все еще спали, и никто не видел, как она ускакала. Подъезжая к подножию горы Бурэн-хан, она увидела следы человека. А вот и потухший костер. Она спешилась. Постояла у кострища. «Здесь побывал Цолмон», — в этом она была уверена, так подсказывало ей сердце.

Цасанчихэр опять вскочила в седло и поехала по следу. Все выше в горы уводил он ее. Стало припекать, и она подстегнула коня, — ведь снег мог растаять, и тогда следы пропали бы. Конские копыта скользили, но Цасанчихэр не думала об опасности, ее не страшило то, что конь может оступиться на узкой горной тропе. Вот и знакомая скала и около нее — шалаш, где она жила когда-то. Следы ведут прямо к входу.

«Мы убежим с тобой, Цолмон, так далеко, что никто никогда нас не разыщет», — подумала Цасанчихэр и громко позвала:

— Цолмон, а Цолмон!

Но никто не вышел на ее голос. Она чутко прислушалась: вокруг царила привычная тишина…

* * *

Пускай сладка порою жизнь, как мед, —

Все на земле когда-нибудь пройдет.

А потом еще долго из уст в уста передавали такой рассказ:

Сам князь Хишик-ульзий поехал в горы на поиски исчезнувшей Цасанчихэр. Он отыскал старый шалаш, где скрывался одинокий охотник. Никто не откликнулся на зов князя. По приказу князя один из его приближенных спешился и подошел к шалашу. Он толкнул плетеную дверь, и взору его представилась страшная картина: две неподвижных фигуры — прекрасная женщина сидела рядом с распростертым на земле юношей. Он сразу узнал молодую госпожу свою, Магнайцэцэн. Ее руки покоились на груди юного певца, Цолмона, одетого в изношенное платье. Оба они были мертвы.

* * *

И сердце наконец не выдержало бед,

Когда любимый мертв, на свете жить не стоит,

По капле жизнь точить — удела горше нет.

Перевод Е. Акининой и Г. Матвеевой.

НАМСАРАЙН БАНЗРАГЧ

Намсарайн Банзрагч — прозаик, кинодраматург. Родился в Алдархан сомоне Запханского аймака в 1925 году. Впервые выступил со стихами и рассказами в начале пятидесятых годов. Позднее, в 1964 году, окончил литературные курсы в Улан-Баторе. Писателю принадлежат повести «Простые девушки» (1959), «Отцовский авторитет» (1968), «Праздничная ночь» (1972, русский перевод 1974), «Двадцать первый год» (русский перевод 1975), «Семь тополей» — рассказ о жизненных судьбах семерых друзей-однокашников. Им создан также ряд киносценариев, многочисленные рассказы. В переводе на русский язык публиковались рассказы «Долгор» (1961), «Мост» (1967, премия газеты «Унэн»), «Однажды осенним вечером», «Доченька, иди к маме!», «Первый день Цаган-сара».

Самое крупное и значительное произведение Н. Банзрагча — роман «Путь» (1967, русский перевод 1970), вышедший на русском языке двумя массовыми изданиями — в 1970 и 1981 годах, — яркое повествование о жизненном пути первого в Монголии автоводителя.

В последнее время писатель опубликовал повесть «Осень на Халхин-Голе» (1979) о новой жизни в полеводческом хозяйстве на месте боев с японскими захватчиками четыре десятилетия назад; «Повесть в письмах» (1979) — зарисовка из жизни целинного госхоза.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ГОД

Был на исходе первый месяц лета. Стояла небывало сильная жара.

Раскаленное докрасна солнце медленно обошло небо и скрылось за темной грядой гор. И сразу же потянуло прохладой, краски голубого неба сгустились до темной синевы, и эту его синеву подчеркивал оранжевый отсвет заката.

В полдень, когда солнце стояло в зените, небольшой конный отряд в десять цириков стремительно покидал город Кяхту. Он на рысях промчался по наезженному участку широкого тракта, ведущего в столицу Монголии Ургу, а с наступлением сумерек свернул в сторону и, вытянувшись в цепочку, углубился в лес. Здесь пришлось замедлить шаг: то и дело спотыкались кони, ветки деревьев больно хлестали всадников по лицу. С трудом преодолев густые заросли, отряд выехал к берегу реки, поросшему ивняком.

Цирпки спешились. Командир отряда внимательно оглядел бойцов.

— Засаду устроим здесь, — сказал он и приказал отвести лошадей в глубь леса.

Когда цирики удалились от командира на почтительное расстояние, один из них, толкнув товарища в бок, сказал вполголоса:

— А командир-то наш монгол!

— Вроде бы монгол, — согласился тот.

До этого дня члены отряда, солдаты армии знаменитого главкома Сухэ-Батора, не знали своего нового командира. После нескольких сражений за Кяхту, закончившихся полным поражением гаминов, Сухэ-Батор собрал бойцов и, указывая на человека в красноармейской форме, сказал:

— Вот, товарищи цирики, ваш новый командир. Вам предстоит выполнить ответственное боевое задание. Из Урги и из других мест, где окопались недобитые белогвардейские банды, движутся передовые части противника. Необходимо разведать, где они предпримут наступление. Командир объяснит вам задание более конкретно. Он знающий и опытный товарищ, прошу беспрекословно подчиняться его приказам.

Выслушав напутствие главкома, солдаты закинули за спину винтовки, сели на коней и двинулись в путь. Впереди, нетерпеливо понукая своего и без того резвого иноходца, ехал командир отряда.

Это был молодой, лет двадцати пяти, человек с волевым лицом. В черных мальчишеских усиках пряталась улыбка, глаза излучали радость. Защитного цвета гимнастерка и галифе, заправленные в сапоги, дополнялись фуражкой с красной пятиконечной звездочкой над козырьком. К ремню его были пристегнуты пистолет и сабля, а за спиной висела русская винтовка.

Укрыв лошадей в чаще леса, бойцы вернулись на берег. Командир сидел на земле, задумчиво облокотившись на колено, и напряженно вслушивался в шум реки. При виде солдат он встал.

— Главком Сухэ-Батор, — сказал он, — располагает достоверными сведениями о том, что отряд белых под командованием чахара{34} Баяр-гуна{35} намерен форсировать реку в этом месте. Наша задача состоит в том, чтобы тщательно замаскироваться и изучить обстановку. Приказываю укрыться в ивняке и терпеливо ждать. В случае обнаружения противника — без команды не стрелять. Огня не высекать, не переговариваться, не курить.

Заметив недоумение на лицах солдат, командир усмехнулся:

— Наверно, нам пора познакомиться поближе. Меня зовут Балсан.

— Вы монгол, товарищ командир? — послышался робкий вопрос.

— Да, монгол. Вас, видимо, ввела в заблуждение моя форма.

Балсан тяжело вздохнул и обвел пристальным взглядом удивленные лица бойцов.

— Война еще не закончена. Мы расстанемся нескоро. У нас будет время побеседовать, и тогда я расскажу о себе подробно. А сейчас, пока не совсем еще стемнело, займите свои посты, — скомандовал Балсан.

Повторять команду ему не пришлось: цирики мгновенно рассеялись по берегу среди деревьев. Командир произвел поверку, уяснил местонахождение каждого бойца и сам укрылся за небольшим холмиком. Вскоре все вокруг поглотила глубокая и непроглядная ночь. Хрупкая тишина лишь изредка нарушалась шелестом листьев. Высоко над головой в черном небе одна за другой зажигались звезды.

Балсан лежал на земле, еще хранившей солнечное тепло, и дышал полной грудью. Сколько раз вдали от родины мечтал он когда-нибудь снова вдохнуть неповторимый, настоянный на степных травах воздух Монголии, с которым не могут сравниться ни аромат благовоний в знаменитых буддийских храмах, ни благоухание цветущих садов.

Много раз вдали от родины Балсана охватывало жгучее отчаяние при одной лишь мысли о том, что он никогда больше не увидит свой солнечный край. Но при этом он неизменно вспоминал слова, сказанные ему лучшим другом отца в ту памятную дождливую ночь: «Коли останешься в живых, может, и доведется тебе напиться из золотой чаши». Это означало, что, если Балсан останется жив, ему непременно улыбнется счастье.

Много невзгод пришлось испытать ему на чужбине. С какой тоской вспоминал он родную степь, доверчиво стелившуюся под ногами его скакуна. И каким несчастным ощутил он себя в тот роковой день, когда ему пришлось уйти скитаться по белому свету. Но теперь он стал цириком, воином армии Народной партии Монголии, и с оружием в руках отстаивает свободу и независимость своей родины. А кем был Балсан прежде? Бездомным бродягой! Вся его прошлая жизнь сейчас представлялась ему кошмарным сном. Много горя хлебнул он за пять лет скитаний: сплошь да рядом ночевал под открытым небом и постоянно голодал. Но вместе с тем довелось многое повидать. Наблюдая жизнь народов в различных странах, он твердо усвоил, что есть люди, у которых жажда к наживе и обогащению не знает границ, она толкает их на чудовищные преступления. Против этой горстки богачей и выступили Балсан и его нынешние товарищи, которые не могут и не хотят больше мириться с бесправием и лишениями. Они смело бросили вызов старому миру и исполнены решимости бороться до победного конца.

С шумом и грохотом катит свои воды река Хангая. А Балсан смотрит, как бурлит и пенится вода, и мысленно возвращается в свое недавнее прошлое. Тогдашняя жизнь представляется ему широкой и бурной рекой, а он сам неумелым пловцом, попавшим в стремнину; его то накрывает водой, то уносит течением на самую середину реки, но он не сдается.

Что же произошло с Балсаном пять лет назад?

…Двое стражников приволокли Балсана в черную тюремную юрту и заперли на замок. В тот день его опять били палками по еще не зажившим ранам, и он несколько раз терял сознание от боли. При этом ему неизменно являлось одно и то же видение: из бушующего пламени выступает княжеский отпрыск и с громким хохотом идет прямо на него. Потом он куда-то исчезает, и вместо него появляется возлюбленная Балсана Цэрма. Она садится на корточки подле Балсана и нежно гладит его по щеке. Рука ее холодна. Бедняжка, как она озябла! Балсан хотел взять ее руки в свои и отогреть, но наткнулся на что-то твердое. К нему вернулось сознание. Он открыл глаза и осмотрелся по сторонам. Щека его прижималась к земляному полу. «В юрте темно, значит, сейчас ночь», — сообразил он. Попробовал шевельнуться, но тело не повиновалось.

Вот и конец! Скорее бы! Лучше смерть, чем терпеть такие нечеловеческие страдания!

Балсана мучила жажда. Однако нестерпимая боль и усталость взяли свое — глаза у него сомкнулись, он задремал. Во сне он увидел огромное озеро с синей колышущейся водой. Балсан жадно припадает к ней воспаленным ртом, пьет, и кажется, никогда не сможет напиться. Но вот он наконец утолил жажду и поднял голову. На противоположной стороне озера ярко зеленел луг, а на нем юная, бесконечно прекрасная Цэрма пасла овец. «Балсан!» — позвала девушка. Он радостно засмеялся и хотел протянуть к ней руки, но вдруг обнаружил, что нет у него ни рук, ни ног. За дверью тотчас же послышались шаги, и стражник грубо скомандовал:

— А ну не ори! Перепугаешь господ!

Балсан поднялся и, едва волоча ноги, добрался до стены. Но стоять он не мог и вынужден был снова лечь. Теперь за дверью больше не слышно было шагов стражника. Только барабанил по крыше дождь. Балсан догадался просунуть руку под войлочный край юрты и набрать в ладонь дождевой воды. Так он проделал несколько раз и немного утолил жажду.

Стражники, по-видимому, уснули. «Бежать», — мелькнула у него мысль. Но далеко ли он сможет уйти?

Балсан находился в тюрьме уже месяц. В первый же день его избили до полусмерти. Потом заточили в узкий деревянный ящик так, что снаружи торчала только голова, и били по лицу деревянными подошвами. А неделю тому назад его бросили в эту юрту.

Балсан знал, что его ждет неминуемая смерть. Он уже совершенно не мог ходить — на допрос его тащили волоком. В его деле все было ясно с самого начала. Но судейские чиновники допрашивали его снова и снова. И на каждом допросе, по настоянию старого князя, его избивали бамбуковыми палками.

Балсан лежал, раздумывая над прошлым, когда до него вдруг явственно донесся приглушенный шепот:

— Сынок, а сынок, ты жив?

Балсан вздрогнул, приподнял голову. Что это? Он сходит с ума? У него снова начинается бред? А может быть, ему просто померещилось?

Но это была явь! Самая невероятная, но явь. К нему приблизился человек и над самым ухом прошептал:

— Идти-то сможешь?

Гулко забилось сердце в груди Балсана. Спасен! Неужели спасен? Он сделал отчаянную попытку встать, но со стоном снова опустился на землю.

— Бедняжка, тебе совсем худо! — сочувственно произнес человек; он взвалил Балсана на спину и шагнул к выходу.

Человек, несший Балсана, двигался легкой неслышной поступью. Сколько это продолжалось, Балсан не заметил. Когда они удалились на порядочное от тюрьмы расстояние, человек бережно опустил его на землю и спросил:

— Очень больно?

Балсан поморщился и ответил с запинкой:

— Ничего… Ничего…

— Ты уж потерпи немного, сейчас поедем верхом, — сказал человек. Вскоре тишину нарушил короткий собачий лай. Человек снова опустил Балсана на землю и подвел к нему коня. Поправив сбрую, он положил Балсана поперек седла, велел держаться хорошенько за подпругу, а сам вскочил верхом на вторую лошадь. Вскоре лошади мчались во всю прыть.

Дождь все еще не прекращался. Постепенно дорога стала заметно подниматься вверх. С двух сторон ее обступили огромные валы. «Куда меня везут? Наверное, очень далеко, не вынести мне, пожалуй», — безучастно подумал Балсан, как будто это касалось не его, а кого-то постороннего. Вскоре дорога пошла вниз, и Балсан догадался, что они миновали горный перевал. Немного погодя путь преградила река с бурным течением.

«Что же это за река?» — пытался припомнить Балсан.

Он знал, что к западу от тюрьмы протекает река Ялат, а к востоку — Янгир. Спросить об этом у своего спутника он не решался. Переправа была очень тяжелой, а раны причиняли такую невероятную боль, что он почти все время находился в бессознательном состоянии, и совершенно не помнил, как они выехали на плато, а потом постепенно углубились в лес. Мокрые листья хлестнули его по лицу, и он очнулся, открыл глаза и увидел над головой небо. Уже близился рассвет. Балсану не терпелось разглядеть лицо своего спасителя, но тот ехал впереди, и Балсан видел только его спину.

Дождь постепенно прекратился, а когда совсем рассвело, путники достигли вершины высокой горы. Балсан узнал эту местность. Горы Барун-Хайрхан были усеяны обломками острых камней, и, судя по всему, на них никто не взбирался, не считая охотников. Растительности здесь почти не было, а сама вершина ощетинилась голыми каменными зубьями. Здесь путники остановились, и спаситель Балсана подошел к нему, чтобы снять его с седла. И тут Балсан узнал его: это был Дондог, прославленный в их округе борец, прозванный арсланом — то есть львом. У Балсана от радости захватило дух. Он хотел поблагодарить Дондога, но не мог вымолвить ни слова. И, будто поняв это, Дондог грустно улыбнулся и сказал:

— Ты совсем отощал, бедняга. Досталось тебе. Не огорчайся, были бы кости, а мясо нарастет. Главное, удалось выручить тебя из тюрьмы, а как поправить твое здоровье — придумаем. Обопрись-ка на меня, сынок! — И Дондог, осторожно поддерживая Балсана обеими руками, отвел его на небольшую площадку и уложил под нависшей над ней каменной глыбой. — Вот, Балсан, наш дом. Никто, кроме нас с тобой, о его существовании не догадывается, — сказал Дондог. Балсан хотел было сесть, но острая боль пронзила его тело, и он с глухим стоном повалился на бок.

Дондог внимательно осмотрел раны Балсана. Сокрушенно покачав головой, он полез в расщелину, достал оттуда сверток с мазью и чистыми тряпками, затем сходил к ручью за водой, промыл ему раны и, смазав их мазью, наложил повязку. А когда Балсан немного передохнул, Дондог достал из переметной сумы вареное мясо и, отрезав небольшой кусок, протянул его Балсану. Тот мгновенно проглотил мясо, даже не почувствовав его вкуса. Притупившееся было чувство голода вспыхнуло с новой силой.

— Тому, кто долго голодал, нельзя наедаться до отвала, — сочувственно сказал Дондог. — Потом поешь еще. — И он решительным жестом спрятал мясо.

Балсан огорченно вздохнул — сейчас он съел бы целого барана.

— Ну вот дождь и прошел. Верно, будет хороший денек. Воображаю, какой сейчас в тюрьме переполох. Ищут птичку, а ее уже нет, упорхнула! — радостно засмеялся Дондог.

— Век не забуду того, что вы для меня сделали, — тихо проговорил Балсан.

Дондог усмехнулся прищуренными глазами:

— Люди должны помогать друг другу. А не подоспей я нынче ночью, пришлось бы тебе, парень, поутру с жизнью расстаться.

Он достал трубку с длинным мундштуком и, набив ее табаком, раскурил.

Мысль о смерти была теперь невыносима Балсану. Его передернуло.

— Почему поутру? — тихо спросил он.

— Вчера вышел приказ о твоей казни. Это известие передала мне девушка по имени Цэрма.

Балсан с удивлением взглянул на Дондога. Цэрма, любимая, она ухитрилась ему помочь! Очевидно, он произнес эти слова вслух, потому что Дондог как бы в ответ на них сказал:

— Да, хорошая, любящая девушка вошла в твою жизнь, Балсан.

— А князь не забрал ее к себе? — с замиранием сердца спросил Балсан и, чтобы унять охватившее его волнение, прижал руки к груди.

Дондог долго раскуривал трубку, видимо размышляя, как смягчить удар, который он вынужден нанести Балсану, а потом стремительно выдохнул дым и спокойным, но твердым голосом проговорил:

— Кажется, забрал. Говорят, он собирается сделать ее своей младшей женой.

Балсан отрывисто вскрикнул, словно сердце его пронзил кинжал.

— Не убивайся, сынок, тут ничего не поделаешь. Не можешь же ты в одиночку свергнуть существующий строй. У нас все законы направлены против простых аратов, они защищают только богатых и знатных. Если сунешься еще раз, тебе наверняка оторвут голову. Говорят, твоя Цэрма день и ночь льет слезы. Да что в этом проку? И она тоже ничем не может помочь. — Дондог нахмурился, добродушное лицо его стало суровым, на крутой лоб наползли морщины.

— Вы ее видели, говорили с ней? — дрожащим голосом спросил Балсан.

— Нет, сынок, не видел. Ко мне прибегала ее верная подружка. Она рассказала, что на утро назначена твоя казнь, поэтому, если ночью не удастся тебя вызволить из тюрьмы, завтра будет поздно.

Действительно, когда два дня назад Дондог вернулся с Алтая, всюду только и было разговоров о том, что сын его старого друга, Балсан, чью любимую девушку собирались отдать княжичу в жены, в ночь перед свадьбой поджег юрту жениха, и в ней сгорел пьяный княжич с одним из гостей, каким-то именитым чиновником. Дондог знал Балсана еще ребенком и считал своим долгом заботиться о сыне покойного друга. Узнав о случившемся, Дондог стал думать, как спасти Балсана, а когда к нему прибежала подружка Цэрмы и сообщила о неминуемой гибели Балсана, он решился на отчаянный шаг. Ночью — благо шел дождь и часовые не слышали его шагов — он подошел к черной юрте, одного за другим связал стражников, заткнул им рот кляпами и, сорвав замок, проник в юрту. Вот когда пригодилась Дондогу его богатырская сила.

— Дондог-гуай, что же мне теперь делать? — жалобно спросил Балсан.

Тот посмотрел на него искоса и, все еще озабоченно хмурясь, ответил:

— Первым делом надо поскорее уносить отсюда ноги. Но сейчас ты слишком слаб. Поэтому придется несколько дней побыть здесь, немного поправишься, окрепнешь, а тогда пойдешь куда глаза глядят. В этих краях нельзя оставаться. Если тебя схватят, пощады не жди. А коли останешься в живых, может, и улыбнется тебе счастье и доведется напиться из золотой чаши. Знаешь такую пословицу?

Балсан задумчиво кивнул головой. Он и сам понимал, что теперь ему в родные места дорога заказана. Дондог выколотил из трубки пепел.

— А сейчас я тебя ненадолго оставлю, — сказал он. — Мне нужно съездить в окрестности судебной палаты, разузнать, что там происходит. Когда вернусь, мы решим, как быть дальше. Ты жди меня и ни о чем не тревожься, здесь искать тебя не станут, по крайней мере, в ближайшие дни.

Мысль о предстоящем одиночестве привела Балсана в уныние — слишком тяжело было расстаться с другом, с единственным, на кого он мог сейчас положиться.

— Дондог-гуай, здесь… мне… не могли бы вы, — бессвязно залепетал Балсан, но Дондог и сам был очень взволнован.

— Успокойся, сынок. Здесь в горах, кроме зверья, не бывает ни единой живой души. Сейчас постарайся уснуть. Во сне человек копит силы, а они тебе очень нужны теперь, — настойчиво уговаривал он Балсана. — Да я ведь скоро вернусь.

— А это для вас не опасно? Стражники, которых вы связали, наверняка узнали арслана Дондога.

— Думаю, что не узнали в этой кромешной тьме под проливным дождем. Да я и не сунусь в волчью пасть. Я попрошу приятеля, он пойдет к судебной палате и все разузнает.

Дондог торопливо собрался в путь. Вскочив на буланого жеребца, он ободряюще улыбнулся Балсану, помахал рукой и ускакал — только копыта громко зацокали по камням. Взошло солнце. Балсан лежал на плоской горной площадке, подставив теплым лучам свое израненное тело. Почувствовав себя немного лучше, он ползком добрался до родника и, жадно прильнув к струйке ледяной воды, пил до тех пор, пока не заныли зубы. Теперь поспать бы. Но сон не шел. Он прикрыл глаза рукой и постарался успокоиться. Постепенно слабость и усталость взяли свое. Заслонив голову от солнца, обвеваемый ласковым ветерком, Балсан крепко заснул. А когда проснулся, полдень давно миновал и неистово пекло солнце. Хрупкую тишину нарушало лишь щебетанье какой-то одинокой птицы. Ветер утих. Небо было чистое, безоблачное. А мысли кружились, не давали покоя. «Как сложна, как тяжела и превратна жизнь! — думал он. — Бедная Цэрма! Видно, не суждено нам быть вместе». Балсан нисколько не жалел о содеянной им мести, только сокрушался, что в ту страшную ночь старый князь не сгорел вместе со своим отродьем. Горькое отчаяние и безысходная тоска толкнули Балсана на этот страшный поступок. Что ждет его впереди? Как бездомный пес, обречен он скитаться по земле, не зная ни радости, ни счастья. Дондог-гуай сказал: «Пойдешь куда глаза глядят». А куда глядят его глаза? Нет у него родного дома: его юрту со всем ее немудреным скарбом сожгли стражники, родители давно умерли, не осталось и близких родственников, а друзья наверняка отвернутся от него — никто не захочет иметь дело с государственным преступником. Да и сам он не намерен кого-либо подводить под удар. Что же, ему остается бродить в горах, пока он не умрет от голода? Неужто для того Дондог спасал его от казни?

…Едва слышно заржал конь на привязи: он почуял приближение хозяина. Затем из-за валуна показался Дондог. Он спешился, подошел к Балсану, уселся рядом с ним и закурил свою неизменную трубку. Балсан терпеливо ждал.

— Служащие судебной палаты и стражники брошены на поиски бежавшего преступника, — рассказывал Дондог. — Они старательно прочесывают окрестности. Того и гляди, не сегодня завтра доберутся сюда. Старый князь лютует, сулит крупное вознаграждение тому, кто тебя найдет.

— Как же быть? — сдавленным голосом спросил Балсан.

— Ничего, сынок, мы перехитрим старых ищеек, — утешал его Дондог. — Этой же ночью мы спустимся в долину и двинемся дальше. Надо переждать здесь один только день. Сейчас меня больше всего беспокоят твои раны.

— Мне немного полегчало. Я смогу ехать.

Дондог достал еду — мясо и арул. Теперь он не ограничивал Балсана и дал ему наесться вдоволь. Потом напоил его целебным напитком, и Балсан ощутил, как мало-помалу силы возвращаются к нему. Потом Балсан снова спал, а с наступлением ночи они покинули убежище в горах, спустились вниз, пересекли долину и скрылись в тайге. Ехали долго — всю ночь, пока на востоке не появилась светлая полоска зари. Далеко позади остались преследователи. Погоня была уже не страшна, и они решили передохнуть.

Десять суток Балсан отлеживался в глубокой пещере, укрытой от постороннего глаза непроходимой тайгой. Раны его зарубцевались, ноги окрепли. Однако надо было уходить и отсюда, по всему было видно, что вскоре стражники доберутся и до этих мест. Дондог дал Балсану своего коня, и они сердечно простились. Балсан остался один. После недолгих размышлений он вскочил на коня и взял курс на юг.

Так начались его пятилетние странствия.

Текла, рокотала быстрая Хангая. Прервав воспоминания о прошлом, Балсан стал пристально вглядываться в темноту. Не воспользуются ли враги шумом реки и темнотой для переправы? Теперь эта мысль не давала покоя Балсану, и он до боли в глазах продолжал вглядываться во тьму. Однако все было спокойно, и он не обнаружил ничего подозрительного. Десять солдат, находившихся в засаде, точно выполняли его приказ, ничем не выдавая своего присутствия. Ветер шевелил верхушки деревьев, и изредка слышался одинокий крик какой-нибудь ночной птицы. Балсан вытащил из кармана пачку папирос, но тут же вспомнил о собственном приказе — не зажигать огня, и с сожалением спрятал папиросы снова в карман. Ему вспомнился случай, когда небольшой огонь навлек на него большую беду. Это произошло вскоре после того, как Дондог вызволил его из тюрьмы. Распростившись с Дондогом, Балсан направился к югу и благополучно проехал песчаную пустыню. Ночью дорога привела его в горную расщелину. Здесь он решил передохнуть. Развел небольшой костер, пламя которого едва освещало землю в радиусе полутора-двух шагов. Весело потрескивали сухие ветки, а над огнем, подвешенный к перекладине, с фырканьем закипал котелок, распространяя запах аппетитного варева. Пока Балсан наслаждался отдыхом, воры увели у него коня — верного его спутника и единственное достояние. Раны на ногах у Балсана еще не зажили, и он двигался черепашьим шагом, опираясь на две палки, служившие ему костылями. А держал путь Балсан в Тибет, в высокогорную страну, прославленную обитель буддизма. Почти год он добирался до цитадели далай-ламы — Лхасы, но и там счастье ему не улыбнулось. Потом он попал в Индию. И всюду, где бы ни побывал Балсан, люди бедствовали. Голод, нищета и бесправие были их уделом. Меньшинство же, кичившееся знатностью и богатством, грабило народ и наслаждалось радостями жизни, нимало не заботясь о соблюдении заветов религии, сулящей за праведную жизнь на земле рай на небесах. Балсан не встретил страны, где были бы все равны, где царили бы мир и благоденствие. И он больше не искал добра, а бродил по свету без всякой видимой цели. С некоторых пор он предпочитал одиночество и всячески избегал общения с людьми.

Иной раз из-за нескольких стебельков, сорванных на чужом поле, на него натравливали целую свору собак. А однажды на рынке, когда, смертельно голодный, без единого гроша в кармане, он поддался соблазну и утащил с лотка горячую лепешку, богатей-торговец избил его до полусмерти. Было большим счастьем найти даже временную работу. Чаще всего Балсану удавалось наняться на мельницу. Трудно доставались ему несколько жалких монет. Крутить днем и ночью тяжеленные жернова под силу только здоровому мулу. Он пахал землю, сажал овощи, собирал для продажи щепки и палки в лесу, пас свиней и птицу, таскал камни с гор, подметал улицы и площади в больших городах. Словом, нет на свете работы, за которую бы не брался Балсан. В этом беспросветном аду еще ощутимее была тоска по родине. И он отправился на северо-восток, туда, где лежала Монголия.

И Балсану припомнился еще один случай, происшедший через два года после первого, когда он тоже пострадал из-за костра. Приготовив ужин, Балсан достал большую деревянную пиалу, выложил в нее горячий рис, добавил немного соленых овощей и принялся за трапезу. Уже подбирая последние крупинки еды, он явственно услышал за своей спиной осторожные шаги. Балсан удивленно оглянулся, и в тот же миг тяжелая дубина обрушилась ему на голову. Балсан потерял сознание. Очнулся он лишь на следующее утро у догоревшего костра. Вокруг никого не было. Не было и старого дорожного мешка Балсана со всеми его скромными пожитками. Грабитель унес даже котелок с чашкой. Балсан с трудом поднялся. У него кружилась голова, подкашивались ноги. На затылке была огромная шишка. «Спасибо, хоть череп не раскроили, — невесело подумал он. — Если меня ограбил бедняк, он, пожалуй, обрадуется чашке крупы, а если богач, то ему явно не повезло». Эта мысль на мгновенье его развеселила.

С той поры Балсан не жег по ночам костров, чтобы ничем не обнаружить своего присутствия.

Несколько месяцев пробирался он по чужой территории в Монголию, а когда пришел в родные места, то узнал от знакомых, что о его преступлении еще не забыли. Распростившись с мечтой о родине, он, продолжая двигаться на северо-запад, оказался в России.

Воспоминание об этом путешествии было самым светлым, потому что в Сибири он встретил верного друга.

…Балсан долго шел по тайге, оберегая лицо от ударов ветвей, а когда вышел на поляну, ярко освещенную солнцем, на него с громким лаем накинулась большая черная собака. Обороняясь, Балсан ударил ее палкой, и она с визгом упала на землю. Балсан метнулся было назад, в лес, но собака тут же вскочила на ноги и устремилась за ним. Неожиданно низкий мужской голос окликнул пса. Балсан остановился. Человек в короткой куртке с ружьем за спиной сердито выговаривал собаке, затем он повернулся к Балсану.

— Здравствуйте, — невольно вырвалось у Балсана по-русски: во время странствий по Индии и Тибету он изредка встречался с русскими и выучил несколько слов.

Охотник удивился. Он подошел к Балсану и протянул ему руку.

— Сайн байна уу! Как поживаете? — в свою очередь, приветствовал он монгола на его родном языке.

Они обменялись рукопожатием.

— Вы местный? — спросил Балсан.

— Я охотник, крестьянин. — Он не очень отчетливо выговаривал монгольские слова, но понять его можно было. И Балсан понял и обрадовался: большое счастье встретить на чужбине человека, знающего твой родной язык!

— Вы хорошо говорите по-монгольски, — похвалил нового знакомого Балсан.

— Вовсе нет, — смутился русский, — я знаю всего несколько слов. Одно время я охотился в Монголии. А куда вы держите путь?

— Не знаю. Я бездомный бродяга, — грустно ответил Балсан.

Собеседник его сокрушенно покачал головой:

— А как вас звать?

— Балсан.

Русский дважды произнес его имя вслух, видимо, для того, чтобы получше запомнить, и назвал свое имя: Андрей.

— Куда же вы теперь, Балсан? — повторил он свой вопрос.

— Туда, где можно получить работу.

— В таком случае пойдемте со мной, я знаю место, где для вас отыщется и работа и хлеб, — решительно сказал Андрей.

Балсан шагал вслед за своим новым знакомым по густым лесным зарослям, а за ними бежала собака. Иногда забегая вперед, она злобно косилась на Балсана — не могла простить ему удара палкой. Они прошли уже порядочное расстояние. Андрей ловко двигался сквозь заросли, а у Балсана разболелась нога, и он с трудом поспевал за Андреем. Наконец Андрей объявил:

— Вот мы и дома!

Действительно, лес внезапно расступился, и они увидели маленькую деревеньку, раскинувшуюся на берегу реки. Андрей подвел Балсана к одной избе:

— Я живу здесь.

Навстречу им с радостным визгом выбежали два синеглазых мальчугана, а за ними следом показалась молодая женщина и, глядя на ребят, укоризненно покачала головой. Андрей обнял ребят и расцеловал их, приветливо улыбнулся жене. Она засмеялась в ответ и стала что-то ему рассказывать. Балсан украдкой разглядывал женщину. Она была невысока ростом, по-девичьи стройна и легка в движениях, белое миловидное лицо ее обрамляли светлые волосы. «По-видимому, супруги поздоровались», — догадался Балсан и обратился к жене Андрея:

— Здравствуйте!

Только теперь мальчики заметили незнакомца и, держась за полы отцовской куртки, с любопытством разглядывали его. Когда по приглашению женщины все вошли в избу, Балсан сел на широкую деревянную скамью и робко огляделся. В доме имущества не было почти никакого. Посреди комнаты возвышался длинный деревянный стол, покрытый старенькой, но белоснежной скатертью. Вокруг стола стояли четыре самодельные табуретки. В правом углу приютился низенький, похожий на сундук, деревянный шкафчик, а стену над ним украшали великолепные рога изюбра. На широком подоконнике разместились горшки с цветами. Вот и все.

— Сейчас будем есть, — объявил хозяин, снимая куртку. Он умылся у подвесного рукомойника и предложил умыться Балсану. Тот, не снимая дэла, с удовольствием смочил водой лицо и руки.

Из кухни в комнату доносился аппетитный аромат овощного супа. Все уселись за стол.

— Что вы умеете делать? — спросил Андрей Балсана.

— Могу на мельнице жернова крутить, землю пахать, дрова колоть, глину месить, стены мазать, — торопливо перечислял Балсан.

Андрей ободряюще улыбнулся.

— Ладно. У нас сейчас в разгаре полевые работы. Мне в этом году достался хороший кусок земли. Впервые для себя будем сеять. Вы нам поможете? Я буду платить вам за работу.

Доброй половины того, что сказал Андрей, Балсан не понял, но одобрительно закивал головой.

— Вы богач, купили землю?

Голубые глаза Андрея сощурились от смеха:

— Это я богач? Нет, Балсан, я бедняк. Землю мне советская власть дала бесплатно.

Балсан удивился. Годы бродяжничества по южным странам убедили его в том, что земля повсюду является собственностью богачей, а обрабатывают ее неимущие. Лишь редкие счастливцы-бедняки имели клочок земли размером с ладонь, а у прочих ее и вовсе не было; они влачили жалкое и унизительное существование. Когда Андрей предложил ему работу, он счел его за состоятельного человека. «Не иначе, купил много земли и теперь не может один с ней управиться. Потому и принял меня по-дружески, и даже за один стол с собой усадил», — подумал Балсан. Ну а в то, что землю Андрею дали бесплатно, Балсан просто не мог поверить.

— Кто, сказали вы, дал вам землю? — переспросил он.

Андрей задумался, как бы подоходчивее ответить на вопрос Балсана, но, так ничего и не придумав, коротко сказал:

— Землю крестьянам дал Ленин-багша.

Тогда от Андрея Балсан впервые услышал о Ленине. Но истинный смысл услышанного не сразу дошел до его сознания, и он переспросил:

— Видно, Ленин-багша самый богатый человек, если раздает землю бесплатно? — Все это никак не укладывалось в голове у Балсана. «Может быть, Ленин — бог? Или русский богатырь?» — силился понять Балсан.

— Вы не поняли? — спросил Андрей, озадаченный растерянным видом монгола.

— Ленин-багша — ваш русский хан? — не унимался Балсан.

— Что-что? — Андрей расхохотался до слез. — Что ты, Балсан, у нас в России больше нет царя.

Ответ Андрея окончательно поверг Балсана в смятение. Он молча теребил рукав Андрея, ожидая дальнейших разъяснений. Но Андрею, не знавшему монгольского языка, так и не удалось растолковать Балсану, что случилось в России, пока Балсан скитался по свету, а сметливый монгол понял беспомощность товарища и растерянно молчал.

Тем временем жена Андрея расставила на столе миски, разложила ложки и вилки и позвала детей. Мальчуганы впорхнули в дом и чинно уселись рядом с отцом. Затем она принесла блюдо с оладьями и чугунок с супом. Когда все взялись за ложки, Балсан последовал их примеру. Хозяйка протянула ему блюдо с оладьями. Как вкусно! Да они из присоленного теста! Как видно, их надо было есть вместе с супом, который показался гостю необыкновенно вкусным. Вообще-то за последние годы Балсан привык к любой пище, и сейчас, обедая в русской семье, с аппетитом давно не евшего досыта человека съел все, что было ему предложено.

Так началась у Балсана новая жизнь. Теперь у него был кров, появились друзья. Уже на следующий день они с Андреем вышли в поле. Все жители деревни получили в этом году землю и работали на ней с большим энтузиазмом. Балсан очень быстро привязался к Андрею, к его жене Нине Ивановне и полюбил детей. И они платили ему взаимностью. В деревне появление нового человека встретили спокойно и дружелюбно. В редкие свободные минуты Андрей настойчиво обучал Балсана русскому языку и сам старался усвоить новые монгольские слова. Балсан проявлял редкое усердие и уже через несколько недель научился не только понимать русскую речь, но и весьма прилично изъясняться. Вот тогда-то и поведал своему монгольскому другу Андрей, что в России совершился революционный переворот, в результате которого власть перешла в руки рабочих и крестьян. Руководство революцией осуществляла партия большевиков во главе с Владимиром Ильичом Лениным. Народ свергнул царя и взял власть в свои руки. Было создано первое в мире государство рабочих и крестьян. Но сторонники монархии не сдаются, с оружием в руках ведут борьбу против революционного правительства и против новых порядков. И хотя их попытки повсеместно терпят провал, их сопротивление пока еще окончательно не сломлено. Вот и на Дальнем Востоке, и здесь, в Сибири, то там, то здесь появляются белогвардейские банды. Они совершают налеты на деревни, зверски расправляются с представителями новой власти: пытают, расстреливают, вешают. Белогвардейский генерал Колчак стремится захватить Сибирь, и против него отважно сражается героическая Красная Армия, армия Ленина.

Рассказы Андрея походили на удивительную сказку. Не все, о чем он рассказывал, было понятно Балсану, но то, что белогвардейцы ненавидят простой народ и хотят вернуть старые порядки, а красные воюют, чтобы обеспечить народу мирную счастливую жизнь, Балсан осознал совершенно отчетливо.

Минуло полгода, как Балсан обосновался в русской деревне, под гостеприимным кровом простой крестьянской семьи. Но однажды нагрянула беда.

…Стояла сухая, щедрая осень. Крестьяне собрали со своей земли богатый урожай пшеницы. В деревне царило оживление. Накануне вечером всем миром отмечали праздник урожая, веселье затянулось до поздней ночи. Балсан тоже принимал в нем участие. Сидя за столом, он с наслаждением слушал прекрасные русские песни, задорные к протяжные, веселые и печальные, так задушевно распеваемые девушками. Песни разбередили Балсану душу. Он вспомнил Цэрму, как пела она, бродя по степи с отарой овец. Ее мелодичному пению вторило слабое эхо. Воспоминания поглотили Балсана. Перед его мысленным взором замелькали одна за другой картины прошлого. Образ родины, красивой и величавой, любовь к которой во сто крат усилилась за годы разлуки, не давал ему покоя. И когда молодежь затеяла веселые игры у костра, Балсан незаметно отделился от толпы и побрел к берегу реки. Он долго сидел в полном одиночестве, грустя и перебирая в памяти редкие счастливые минуты своей жизни. Домой он вернулся за полночь. Возбужденный мозг не давал покоя, и Балсан ворочался в постели с боку на бок до самого рассвета. Он проснулся, когда солнце уже ярко светило в окно. Подойдя к окну, он замер, словно зачарованный, — земля искрилась серебряным инеем. В горнице стоял запах свежевыпеченного хлеба. Существовал обычай: в честь нового урожая, в день завершения его уборки, печь каравай из лучшей муки свежего помола. Накануне вечером Балсан с Андреем съездили на мельницу и смололи немного зерна, а Нина Ивановна поставила тесто.

Вся семья сидела за столом и пила чай со свежим хлебом.

— Наконец-то и в нашем доме праздник, — возбужденно сказала Нина, нарезая каравай толстыми ломтями. — Виданное ль дело, по утрам свежим хлебом лакомиться? На лице ее сияла радостная улыбка.

— То ли еще будет, — добавил Андрей. — Скоро наша Красная Армия вытурит из Сибири белогвардейцев и повсюду на русской земле наступит мир. Откроем в деревне школу, и наши сыновья будут учиться.

Мирно текла утренняя беседа, ничто не предвещало опасности. Вдруг за окнами раздался дробный стук конских копыт, и тотчас деревенские псы залились злобно-отчаянным лаем. Андрей стремительно кинулся к окну, а когда он обернулся к сидящим за столом, лицо его было мертвенно-бледно.

— Белые! — сдавленно вскрикнул он.

Нина Ивановна коротко ахнула, подхватила со стола недоеденный хлеб и стрелой умчалась на кухню. Первой ее мыслью было спрятать хлеб; белые наверняка приехали отбирать продовольствие. Балсан с Андреем, притаившись за занавеской, наблюдали, как шесть вооруженных всадников остановились на противоположной стороне подле избы, где размещался сельсовет.

— Нина! Спрячь подальше муку! — крикнул Андрей жене.

— А зерно? Оно у нас в сарае, — напомнил Балсан. Андрей бросился во двор. Балсан последовал за ним. Они проворно пересыпали зерно в ящики и мешки, стащили в одно место и тщательно прикрыли соломой. Вскоре в свежем морозном воздухе поплыли тревожные звуки деревенского колокола, обычно созывавшего крестьян на сходку.

— Сигнал подан, надо идти, — сказал Андрей.

И они пошли все вместе — Андрей, Нина с детьми и Балсан.

В прошлом году их деревню «навестил» небольшой отряд белогвардейцев. Они собрали народ, конфисковали несколько рабочих лошадей и забили на мясо корову. Этим и ограничились. Сейчас, видимо, не удастся отделаться так легко. Люди это понимали. Народ заполнил улицу перед сельсоветом. Командир белогвардейского отряда, уже пожилой человек с толстым, нависшим над ремнем брюхом, не слезая с лошади, оглядел толпу и угрожающе поднял вверх правую руку с зажатым в ней кнутовищем.

— Председателю сельсовета — шаг вперед! — приказал он.

Люди испуганно переглянулись.

«Да его сейчас расстреляют», — мелькнула в голове Балсана догадка. Он огляделся по сторонам и по лицам крестьян понял, что так и будет.

— Я жду! — взвизгнул офицер.

— Его здесь нет, — угрюмо ответил кто-то. — Председатель в городе.

Белогвардеец взъярился.

— Ты что, большевика покрывать вздумал? — Кнут со свистом рассек воздух.

— Погодите! — закричал белобородый старик. — Он правду сказал. Председатель еще вчера в город уехал, после обеда.

— Значит, ему повезло — проживет еще несколько дней. — Злобная усмешка исказила лицо белогвардейца. — Тогда пусть выйдут вперед остальные члены сельсовета.

Солдаты вытолкали из толпы троих.

— Изменники, негодяи! — завопил офицер, принимаясь хлестать их кнутом.

— Пощадите, господин офицер! — взмолился один из троих. — Я не виноват! Меня насильно выбрали в сельсовет, я не хотел, клянусь богом!

Офицер приказал его отпустить, а оставшихся двоих — связать. Тут один из арестованных бросился бежать. Грянул короткий выстрел. Бедняга упал. По толпе прокатился глухой ропот. Оставшийся в живых, которому в суматохе не успели связать руки, подскочил к офицеру и вырвал у него кнут.

— Если вам угодно разговаривать с представителями советской власти, пожалуйте в правление. А коли вы просто разбойники и убийцы, я сейчас подниму мужиков, мы вас арестуем и предадим революционному суду. Почему вы сейчас стреляли? Кто вам дал право избивать и казнить, а? Отвечайте! — яростно напустился он на растерявшегося белогвардейца.

Толпа зашевелилась, двинулась вперед и сомкнулась вокруг белых тесным кольцом. Офицер заискивающе улыбался бледными дрожащими губами — он понимал, что с разъяренной толпой шутки плохи. Взглянув многозначительно на своих солдат, словно ища у них поддержки, он с трудом выдавил:

— Прошу прощения. Я погорячился. Стреляли без моего ведома — все знают, что я такой команды не давал; обещаю строго наказать виновного. Сейчас время суровое, случается иной раз и перегнуть палку.

— Что вам надо в нашей деревне? — строго вопрошал член сельсовета.

— Нам нужно пополнение, короче говоря, новые солдаты, — ответил белогвардеец.

— У нас нет желающих вступить в белую армию!

— Послушайте, уважаемый, а вы не могли бы сами выделить кого-нибудь, желательно из молодежи?

— Нет! — решительно отрезал член сельсовета.

Офицер посмотрел на него мутным взором и сделал знак своим солдатам:

— От-ряд! Целься!.. Пли!

Прогремели выстрелы; член сельсовета и еще несколько человек рухнули, как подкошенные, на землю. Размахивая шашками направо и налево, отряд белогвардейцев прорвал обступившую его толпу.

— Сейчас всех перерубаем!

В панике люди стали разбегаться.

— Отставить! — скомандовал толстобрюхий офицер. — Сгоняйте-ка всех сюда. Теперь их нечего опасаться.

— Вы, друзья мои, надеюсь, не хотите разделить участь этого большевика, — с издевкой обратился он к толпе. — Глупо оказывать сопротивление, когда можно договориться обо всем мирно. Всех мужиков в сторону!

Балсан смутно помнил, как очутился среди мужчин. Потом их разделили на две группы — в одну собрали стариков да калек, в другую — молодежь. Балсан оказался во второй группе. Всего годных к мобилизации набралось не более десяти человек.

Офицер зло сощурился:

— Ну-с, молодые люди, вам предстоит сражаться за святое дело — за избавление России от большевиков, за возвращение царя на престол. Воевать осталось немного, большевистское правительство долго не продержится. И вашего сельсовета больше не существует! — С этими словами он ткнул револьвером в сторону трупов. — Имейте в виду — так будет с каждым, кто осмелится оказывать сопротивление! А сейчас пусть деревенский староста приступит к исполнению своих прежних обязанностей — пора деревне вновь обрести хозяина. Кто здесь староста?

Стоявший особняком и, казалось, с удовлетворением наблюдавший за всеми действиями белых, человек лет сорока с лишним угодливо направился к офицеру.

— Я староста, — представился он, снимая шапку и кланяясь в пояс — Я бы и рад, ваше благородие, вернуть старый порядок, да только без вашей помощи у меня ничего не выйдет.

Офицер покачался в седле, под его тяжестью белый конь словно осел на задние ноги.

— Сейчас в этой округе все деревни под нашей властью, так что бояться тебе нечего, — утешил он предателя. — Советы уничтожены, белая армия продолжает успешно вести бои против красных. Наша окончательная победа не за горами. Так, во имя грядущей победы, собери-ка с крестьян зерно. Завтра сюда прибудет наш обоз, и к утру все должно быть подготовлено. Ясно?

— Будет исполнено, ваше благородие! По скольку собирать-то?

— Ну, до зернышка обирать крестьянина не надо, мы ведь не какие-нибудь там грабители. Возьмем немного. — Офицер умышленно повысил голос, чтобы все слышали, и, злобно усмехнувшись, отчетливо произнес: — Мы заберем у вас только тот урожай, который вырос на присвоенных вами землях. Эта земля никогда не была вашей, и мы на законном основании требуем зерно для нужд белой армии. Предупреждаю, в случае сокрытия зерна виновные будут расстреляны на месте без суда и следствия.

По толпе прокатился сдержанный ропот. Пригрозив ей револьвером, толстобрюхий обратился к новобранцам:

— Вам разрешается отлучиться домой, чтобы взять все необходимое — одежду, еду, коня. По первому сигналу явиться сюда! Бежать не советую! — многозначительно повторил он несколько раз. — Пуля все равно настигнет.

Толпа стала медленно таять. Проходя мимо, Балсан слышал, как деревенский староста заискивающе обратился к офицеру:

— Ваше превосходительство, не изволите ли дать разрешение родственникам похоронить убитых?

Офицер небрежно махнул рукой, и тотчас же к убитым, рыдая, кинулись жены и дети. Окровавленные трупы подняли, унесли в избы.

Балсан был ужасно напуган — всю дорогу он держался за рукав Андрея, словно ища у него защиты. Но Андрей и его семья, понимая, что помочь ему невозможно, стали собирать его в дорогу. Нина Ивановна положила в чистую холщовую сумку два больших свежих каравая и несколько кусков толстого свиного сала.

— Зачем столько? Я не возьму, — сопротивлялся Балсан. — В армии солдат кормят, а это вам самим пригодится.

Но Андрей невесело улыбнулся:

— Эх, приятель! Ничего хорошего тебя не ждет у этих бандитов. Белые лютуют перед смертью. Скоро им каюк — разобьет Колчака Красная Армия. Постарайся как можно быстрее сбежать от них и возвращайся сюда.

Гулко ударил колокол.

— Мне пора. — Балсан поднялся с лавки.

— Пусть минует тебя шальная пуля. Верю, что скоро опять увидимся, — сказал Андрей.

Они обнялись. Попрощавшись с Ниной Ивановной и мальчиками, Балсан скрепя сердце покинул избу. Что ждет его впереди? Почему только что налаженная жизнь оборвалась? Если ему не суждено счастье, то, может быть, доведется наконец изведать покой. Приходит ли счастье лишь как воздаяние за страдания и муки? Или его нужно завоевывать, как частенько говаривал Андрей? Тысячи вопросов теснились в голове Балсана, а отряд все ехал и ехал по мерзлой земле, покрытой густым серебристым инеем, и от его блеска было больно глазам. Наконец, когда погасло солнце и сгустились сумерки, отряд подъехал к незнакомой деревне и здесь расположился на ночлег. А на следующий день отряд достиг города. Балсана поразило скопление народа, длинные улицы, застроенные деревянными и каменными домами, а больше всего небо. Оно было темно от дыма, исторгаемого многочисленными трубами.

Новобранцев временно разместили в здании огромного железнодорожного вокзала. Сюда беспрерывно прибывали все новые и новые партии мобилизованных, а когда набралось сотни две, их посадили в поезд и отправили на запад. Поезд подолгу стоял на полустанках, страшно хотелось пить, но из вагонов никого не выпускали. Еды тоже никакой не давали — приходилось довольствоваться скромными припасами, захваченными из дому. На третьи сутки поезд с новобранцами прибыл в какой-то город. Там каждому выдали винтовку и солдатское обмундирование. Десять суток беспрерывно их обучали обращению с оружием, а потом погнали на передовую.

Выступили они на рассвете. Только отошли от города, как их настороженный слух стал улавливать доносившийся издалека гул орудий. Время от времени совсем близко гремели одиночные ружейные выстрелы. Пройдя еще некоторое расстояние, новобранцы увидели глубокие окопы с засевшими там солдатами в серых шинелях. Здесь вновь прибывших разбили на группы и распределили по окопам. Пальба не прекращалась ни на секунду, но тех, кто обстреливал окопы, не было видно. Едва Балсан опустился на дно окопа, как позади него разорвался снаряд. Черная земля мощным фонтаном взметнулась к небу и обрушилась на окоп. «Конец света», — подумал Балсан. И действительно, началось нечто невообразимое. Среди грохота орудий и свиста пуль Балсан не мог сообразить, что происходит. «Главное, чтобы пуля не угодила в лоб», — думал он, прижимаясь к земле, словно заяц, выслеживаемый лисицей. Внезапно кто-то с силой рванул его за плечо. Балсан поднял голову и увидел злое, землистого цвета лицо незнакомого офицера. Судя по тому, как офицер энергично двигал губами, можно было догадаться, что он пытается что-то объяснить Балсану, но Балсан ничего не слышал. Тогда офицер принялся тыкать пальцем в сторону солдат, стрелявших из окопа. Пока Балсан соображал, чего от него хотят, офицер так сильно ударил его по щеке, что он не удержался на ногах. Офицер рывком поднял его с земли и подтолкнул к стене окопа, жестом приказывая стрелять. Балсан посмотрел прямо перед собой — далеко впереди мельтешили человеческие фигурки. Он успел выстрелить всего два раза, а потом у него заклинило затвор. Пока он возился с затвором, солдаты выскочили из окопов и побежали. Балсан устремился за ними и в панике не заметил, что забыл прихватить с собой винтовку. Солдаты бежали с передовой сломя голову, низко пригибаясь к земле и спотыкаясь о неровную почву. Офицеры тщетно пытались остановить бегущих — их никто не слушал.

Едва переводя дыхание, солдаты добежали до города и устремились к вокзалу. Там, у перрона, стоял готовый к отправке длиннющий состав. Не успел Балсан втиснуться в до отказа набитый вагон, как пронзительно заревел паровозный гудок и состав тронулся. Куда он направлялся, Балсан не знал. Отъехав от города, поезд стал стремительно набирать скорость. Громкий говор и ругань в вагоне заглушали жалобные стоны раненых. Ехали недолго — на первой же станции солдат выгрузили и построили в длинную шеренгу. Вдоль нее, размахивая кулаками, неистово метался рослый офицер.

— Трусливые дезертиры! — разорялся он. — Черт бы вас всех побрал! Что прикажете с вами делать? Бросить в бой? Да вы опять покажете спину противнику.

— Мы от смерти драпали. Кому охота зазря терять голову? — угрюмо пробубнил солдат, стоявший на левом фланге.

— Кто здесь панику сеет? — визгливым голосом вопрошал офицер. — А ну, ценитель своей головы, два шага вперед!

Высокий, совсем еще юный солдат нехотя шагнул вперед и спокойно, без тени растерянности заговорил:

— Господин офицер! Патроны у нас кончились, гранат не было. Что прикажете делать? А к красным подмога подоспела — броневики. Эх, и до чего же надоела война!

Офицер с изумлением взирал на говорившего, а когда тот умолк, подскочил к нему, словно бешеный.

— Так это ты туманишь солдатам головы своей агитацией? Ты, ты… — офицер задохнулся от ярости, — ты красный шпион!

И, молниеносно выхватив из кобуры револьвер, офицер в упор выстрелил в солдата.

— Будьте вы прокляты! Я… — Солдат не договорил и ничком рухнул на землю.

Балсан был потрясен случившимся. Человек истекает кровью, и никто не смеет ему помочь. Он не мог унять охватившую его не то от страха, не то от ненависти дрожь. Солдаты притихли и искоса поглядывали на офицера.

— А теперь вперед, бегом марш! — скомандовал тот.

Солдаты молча повиновались. Одолев железнодорожную насыпь, они бежали, громко стуча сапогами, к западу, откуда доносилась беспорядочная пальба. Следовавшие за ними офицеры не спускали с них глаз.

К вечеру отряд достиг какого-то большого селения, и тут поступил приказ об отдыхе. Солдат разместили по домам, выставили караульных. У Балсана отлегло от сердца: «Значит, сегодня в бой не идти». Вместе с двумя другими солдатами Балсан был поставлен охранять один дом. Вечернее небо было затянуто свинцовыми тучами, резкие порывы ветра вздымали пыль, и она медленно оседала на дорогу, на ограду, на лица караульных.

— Говорят, в этой деревне незадолго до нас стоял полк белых, — сказал один из караульных. — Так его, сказывают, расформировали…

— Расформировали? Как бы не так! Я думаю, разбежались они — и солдаты и офицеры. Да, они теперь бегут, как крысы с тонущего корабля.

Вот оно что! Оказывается, в бегство обращаются не только рядовые, но и офицеры, без конца похваляющиеся своей храбростью и мужеством!

Постепенно в окнах погасли огни. Смолкли топот конских копыт и собачий лай. Тишина стояла такая, будто все вымерло на много верст кругом. И дом, который охранял Балсан, с наглухо заколоченными окнами был похож на мертвеца. Занятый своими мыслями, Балсан молча прохаживался взад-вперед возле дома, а его напарники о чем-то шептались поодаль. Наконец один из них обратился к Балсану:

— Слушай, парень, покарауль-ка пока один. Мы сходим, воды поищем, жажда одолела, нет сил терпеть.

— Ступайте, — кивнул Балсан.

Солдаты мгновенно растворились в темноте. Оставшись один, Балсан почувствовал страх. Добро бы винтовка была, а голыми руками от беды не отобьешься. Он стал в тени высоких ворот. Вокруг было тихо, только один раз до него донеслись обрывки разговора; очевидно, по улице проходил патруль. Балсан напряженно вглядывался в темноту, ожидая возвращения напарников. Время шло, а их все не было и не было. И тут у него в голове мелькнула догадка: они не вернутся, они просто-напросто сбежали. Кабы он знал, ушел бы с ними вместе. Отчего они ему не сказали? Побоялись довериться незнакомцу? Горестные раздумья терзали душу Балсана. А зачем он стоит здесь? Не лучше ли последовать примеру напарников? Эти белые не люди вовсе, волки они. Нарвешься на офицера, вроде того, что молодого солдата пристрелил, и конец — останутся твои кости гнить в чужой земле.

Балсан больше не колебался. Озираясь по сторонам, он стал красться в темноте вдоль заборов. Внезапно где-то совсем близко заржал конь. Балсан замер на месте, все еще не веря в свою удачу: к частоколу были привязаны шесть оседланных коней. Караульных поблизости не было. Балсан приник к отверстию в заборе. Падающий из окон свет освещал пустынный двор. Балсан осторожно подкрался к крайнему коню, отвязал его и, ведя на поводу, быстро зашагал прочь. «Удача!» — мелькнуло у него в голове, и он, вскочив на коня, помчался быстрой рысью. Услыхав далеко позади крики, не оглядываясь, он перешел на галоп. Конь уже дышал прерывисто, бока его вздувались, словно мехи, а Балсан безжалостно гнал его, стараясь как можно дальше уйти от преследователей. Впереди смутно замаячил лес, туда и устремился Балсан. Заехав поглубже в чащу, он остановил коня и чутко прислушался. Вокруг было совершенно тихо, только ветер раскачивал макушки высоких сосен. Балсан слез с коня, немного передохнул, а потом снова двинулся в путь. Вскоре он выехал к железнодорожной насыпи. Он собрался было переехать на противоположную сторону насыпи, но раздался вой паровозной сирены, и Балсан поспешно нырнул в густые заросли. Оттуда он наблюдал, как по рельсам с грохотом мчится тяжелый состав. Но кого он везет — белых или красных, — этого Балсан не знал.

Уже занялась вечерняя заря, предвещая погожий день. Над горизонтом четко обозначилась розовая полоска неба. Балсану почему-то казалось, что по ту сторону от насыпи меньше вероятности угодить к белым, но едва конь вынес его на железнодорожное полотно, как раздался грозный окрик:

— Ни с места! Стрелять буду!

Из лесу выскочили два всадника. В первое мгновение Балсан растерялся, но тут же опомнился и стеганул коня так, что тот вздыбился, едва не вышибив его из седла, затем перемахнул через насыпь и помчался по большой поляне, отделявшей железнодорожное полотно от леса.

— Стой! Стой! — неслось ему вдогонку, и казалось, что преследователи совсем близко.

Но Балсан, прильнув к конской гриве, стремглав несся вперед. Раздался выстрел. Первая пуля просвистела над головой, но следующая остро чиркнула его по щеке. Горячая струйка крови побежала по подбородку. Он на мгновение зашатался в седле и прикрыл глаза, но затем еще крепче схватился за поводья. Конь на полном скаку ворвался в лес и легко перенес его через глубокую расщелину. И это решило судьбу Балсана. Лошади его преследователей спасовали перед препятствием, и он выиграл несколько драгоценных минут. Правда, они продолжали посылать пули ему вдогонку, но им преградили путь деревья. Наконец и выстрелы смолкли. И тут Балсан ощутил смертельную усталость, он едва держался в седле. Внезапно конь его издал жалобное ржанье и рухнул на землю. А вместе с ним и Балсан. Превозмогая боль, он подполз к коню и заглянул в его печальные лиловые глаза. Конь тяжело и прерывисто дышал и время от времени принимался рыть носом землю.

— Друг мой, вставай, — жалобно молил Балсан.

Он пытался поднять коня, но из этого ничего не вышло. Тогда он опустился на землю и принялся гладить ему морду и стройную вытянутую шею. Вскоре животное перестало дышать, лиловые глаза его остекленели. Что делать? Куда податься? Балсан поднялся и, с трудом переставляя не слушавшиеся его ноги, побрел, сам не зная куда.

В лесу было так тихо, словно здесь никогда не ступала нога человека. От дикого посвиста ветра, от одиночества и страшной усталости душа Балсана была полна смятения. Много горя и невзгод пережил он за четыре года скитаний по чужим странам, но никогда прежде он не испытывал такого безысходного отчаяния.

Так началась таежная жизнь Балсана. Днем он иной раз забредал в деревни, но подолгу там не оставался, опасаясь встречи с белыми. Ночами он почти не спал, отощал вконец. Щеки у него ввалились, как у старика, да и походка стала старческой. Новости, которые изредка достигали его слуха, были тревожные. Белые отступали под мощным натиском Красной Армии, но, отступая, они совершали жестокие злодеяния: уничтожали сельсоветы, расстреливали активистов, назначали угодных им лиц старостами. Земли, которые правительство Ленина безвозмездно передало крестьянам, они возвращали прежним владельцам — помещикам. Но стоило белым убраться, как крестьяне смещали старост, создавали новые сельские Советы и вновь принимались делить помещичьи земли.

Балсан бродил по сибирской земле в надежде отыскать деревню, в которой жили Андрей с семьей. Однако он не знал названия деревни, и длительные поиски и расспросы не привели его к цели. И все-таки надежда не оставляла его и давала силы продолжать поиски.

Шумит бурная река Хангая. Балсану отрадно вслушиваться в рокот ее волн, то пробуждающий тревогу, то умиротворяющий. Балсан взглянул на небо — полночь, видимо, миновала. «Неужели произошла ошибка? Неужели враг проследовал другой дорогой?» — недоумевал он. В достоверности сведений о маршруте движения частей Баяр-гуна сомневаться не приходится: перейти реку вброд можно только в этом месте.

А может быть, противник не станет форсировать реку ночью, а сочтет более благоразумным дождаться рассвета. Такое тоже может случиться. Не оставалось ничего иного, как терпеливо ждать. И опять нахлынула волна воспоминаний…

Однажды весною, ярким солнечным днем забрел он на заимку, затерявшуюся в глухой тайге. Здесь, спасаясь от белых, обосновалось несколько крестьянских семей. Они старательно обживали новое место, строили жилища, поднимали целину, готовились к севу. Рабочих рук не хватало, и Балсана охотно наняли пахать поле. Незадолго до появления Балсана к ним приезжал уполномоченный от городского Совета — плотный коренастый человек в гимнастерке и серой буденовке с пятиконечной красной звездочкой. Он подробно разъяснил крестьянам их права и помог им во всех их начинаниях. Казалось бы, жизнь входила в обычное русло. Однажды, когда Балсан вместе с другими мужиками был в поле, в деревню явился вооруженный отряд белогвардейцев. Первым делом они расстреляли уполномоченного — видно, давно за ним охотились, потом отобрали все имевшееся у крестьян продовольствие, не оставив даже семян для посева.

Среди всеобщей сумятицы Балсану удалось незаметно ускользнуть в лес. Он долго бежал, спотыкаясь об узловатые корневища и кочки, пока не очутился в непроходимой чаще леса. Долго стоял он, прислонившись спиной к смолистому стволу сосны. Возвращаться на заимку не имело смысла; белые проторили к ней дорожку и в любой момент могут нагрянуть снова. И Балсан медленно побрел по лесу, пронизанному зеленым светом. Понемногу лес стал редеть. Над головой синело безмятежное небо, и казалось невероятным, что где-то совсем рядом идут бои, проливается кровь. С перевала его взору открылась река с высоким берегом и поселок, показавшийся ему знакомым. А вон и широкая поляна, где он впервые встретился с Андреем. И обон! Как он сразу не узнал его! Балсан обрадовался обону, словно встрече с близким другом. А вон там они не раз ходили с Андреем на охоту. На обоне, как всегда, лежали выцветшие от солнца и снега хадаки, принесенные и дар местным духам, китайские монетки, рога козлов, добытые удачливыми охотниками. Все еще не веря в свое счастье, Балсан устремился вниз к глубокой балке. На дне ее по-прежнему росли осины — от них до деревни рукой подать. Но солнце давно село за горы, и, хоть до деревни было всего несколько верст, рисковать не следовало. Балсан больше всего теперь боялся сбиться с дороги, и, преодолев нетерпение, он устроился на ночлег в густых зарослях кустарника. Но уснуть не мог. Вновь нахлынули воспоминания, вновь проклинал он свою злосчастную судьбу. В России, единственной стране, где восторжествовала справедливость, где рабочие и крестьяне взяли власть в свои руки, где они стали хозяевами жизни, взбесившиеся белогвардейские банды оказывали яростное сопротивление Красной Армии, пытаясь вернуть прежние порядки. Подлогами, грабежами, убийствами отмечен каждый их шаг, и от сознания, что близок их конец, они неистовствовали с удесятеренной силой. Вдруг здесь тоже белые? А если нет, как поступит Балсан? Навсегда останется в семье Андрея и забудет свою родину?

Нет, нет! Больше всего на свете он хотел бы вернуться в свою родную Монголию. Но там, без сомнения, все еще помнят об убийстве, которое он совершил, и стоит ему показаться на людях, его тут же арестуют и казнят. Ни на какое снисхождение ему рассчитывать не приходится. Вот если бы в Монголии появился такой человек, как Ленин, он бы уничтожил власть князей, установил в стране новый порядок, тогда и Балсан мог бы вернуться домой. А как сложилась судьба Цэрмы? Она наверняка стала младшей женой старого князя. Ее муж и родственники постараются выместить на ней всю свою ненависть к Балсану. А он совершенно бессилен и не может ей ничем помочь. Вот она тогда помогла ему. Если бы не Цэрма, его давно бы уже не было на свете. Нет, видно, не придется им свидеться. А если они и встретятся, что ждет их? Может быть, она давно забыла Балсана. Неужели она хоть изредка не вспоминает его? Дондог-гуай сказал ему: если останешься в живых, напьешься из золотой чаши. Тогда Балсан о большем и не помышлял. Теперь он считал, что для полного счастья этого мало. Вот добраться бы ему до главного города России, прийти к Ленину и спросить у него, как жить дальше, что делать, чтобы все устроить по справедливости. Ленин, говорят, очень мудрый. И у него сильная армия, которая защищает интересы народа. Почему Балсан не ушел к красным? Они бы наверняка приняли его. Когда белые отступали, ему надо было остаться на месте и дождаться красных. Просчитался Балсан, крепко просчитался. Надо податься к большевикам, к ученикам Ленина. Они непримиримые враги белых. В тревожных раздумьях прошла ночь.

Балсан шагал по петляющей тропе к знакомой деревне. А вот и участок Андрея. Почему не видно Андрея и почему поле вспахано только наполовину? Уже полдень — самое время для работы. Смутная тревога закралась в сердце Балсана. Только какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства могут удержать крестьянина дома в разгар полевых работ. Балсан обошел участок. Точно, это земля Андрея. Вот и знакомая примета — три дерева, растущие из одного ствола. Может быть, Андрей болел? Тогда Балсан вспашет землю один. Дня за два, если как следует поднатужиться, можно вполне управиться. А может быть, в деревне все еще распоряжается староста? Он запретил пахать землю?

Балсан долго стоял на краю поля, объятый тревогой и сомнениями.

Миновав густой сосняк, Балсан вышел к деревне. Теперь она лежала перед ним, как на ладони. Над крышами домов вился серый дымок, изредка на улице показывались люди. Через улицу к реке важно шествовала стая гусей во главе с откормленным гусаком. Прокричал и замолк запоздалый петух. Опираясь на толстую палку, Балсан приблизился к дому Андрея. Видно, кто-то был дома, потому что из трубы шел дым. Ворота оказались не заперты, и он вошел во двор. И опять его удивило необычайное запустение и тишина. Он поднялся на крыльцо и осторожно постучал в дверь. Послышались легкие шаги, щелкнул засов, на пороге появилась Нина Ивановна в черной кофточке и черном платочке, повязанном поверх светлых вьющихся волос. Она изменилась до такой степени, что Балсан не сразу ее узнал.

— Балсан, ты! — вскрикнула она от неожиданности и, закрыв лицо ладонями, зарыдала.

Балсан обнял ее худые плечи, а она уткнулась головой ему в грудь и продолжала безутешно рыдать.

— Что случилось, Нина? — взволнованно спросил он, слегка отстранив ее и пытливо заглядывая ей в глаза.

— Нет больше Андрея, убили его. — Она рванула у ворота черную кофту.

У Балсана внутри все оборвалось. Он понимал, сколь безгранично горе Нины, и не находил слов, которые могли бы ее утешить. Глубоко потрясенный случившимся, он молча гладил ее растрепанные волосы.

— Вот ведь горе-то какое. Андрей часто вас вспоминал. Два дня назад его застрелили белые, — продолжала свой печальный рассказ Нина Ивановна. — Не посчастливилось вам больше свидеться.

Нина Ивановна пыталась взять себя в руки. Краешком платка она утирала распухшее лицо.

— Да что же мы стоим на пороге, пойдем в избу, Балсан, — спохватилась она.

Он долго просидел на скамье, опустив голову и не смея поднять глаза на женщину в черном. И хоть всего два дня прошло со дня гибели Андрея, Балсан живо ощутил царившее в доме запустение. Казалось, даже от стен веяло холодом и печалью. Жизнь била его наотмашь. За безграничное счастье, которое он испытывал в предвкушении встречи с семьей Андрея вчера, его постигла страшная расплата сегодня…

Нина Ивановна принесла из кухни кипящий самовар, протерла стаканы и пригласила Балсана к столу. Они сидели друг против друга и молча пили кипяток, заваренный сушеной морковью.

— А где ребята? — нерешительно осведомился Балсан.

— Мои родители увезли их на время к себе, — едва слышно ответила она.

И снова в избе стало тихо, и только громко тикали часы на стене.

— Андрея после вашего отъезда выбрали председателем сельсовета, — сказала Нина Ивановна. Она больше не плакала, только лицо ее выглядело суровым и постаревшим, — Прежний председатель то ли белых до смерти испугался, то ли вообще был не тот человек, за которого все его принимали, а только работать он больше не захотел: сказался хворым. Тогда собрались все и выбрали нашего Андрея. Некоторое время мы жили спокойно. Только однажды приезжали двое белогвардейцев вербовать добровольцев. Да так ни с чем и уехали. А потом началось. Что ни неделя, к нам гости незваные, будь они прокляты, наведывались за зерном. Отбирали все подчистую. Тогда Андрей надоумил крестьян припрятать семенной хлеб, и крестьяне послушались, а беляки уехали не солоно хлебавши. Потом в деревне появились большевики. Они призывали всех бороться против белогвардейцев, создавать партизанские отряды. Из наших мужиков четверо ушли в партизаны, да и в других деревнях были добровольцы. Ох, как рвался в тот отряд Андрей, да его не отпустили, сказали, что он здесь нужен. В этот год готовились у нас открыть школу, хотели одну избу под нее приспособить, уже всем миром взялись за ее починку. В уездном городе надо было добыть учебники. Однажды у нас была большая сходка — приехал командир партизанского отряда, много интересного порассказал. Его партизанский отряд слился с частями Красной Армии и освободил города нашей области. Все шло хорошо, но два дня назад белые налетели на деревню, увели чуть не всех лошадей и убили Андрея и еще нескольких мужиков! — Голос у Нины Ивановны задрожал, и она умолкла.

Слушая Нину Ивановну, Балсан размышлял над тем, как помочь семье погибшего друга.

— У вас, кажется, поле не вспахано? — спросил он.

— Андрей начал пахать, а закончить не довелось. Наши мужики обещали помочь, да ведь сейчас у каждого своих забот много.

— А эти руки на что? — сказал Балсан, показывая свои большущие мозолистые ладони. — А где сейчас партизаны? — продолжал он.

— Не знаю. Говорят, что они преследуют белых, которые учинили у нас погром.

Балсан решил во что бы то ни стало отыскать партизанский отряд и вступить в него, чтобы отомстить за смерть своего друга. Но это он сделает позже. А сейчас он узнает у Нины Ивановны, где похоронен Андрей, сходит к нему на могилу, а потом вспашет не допаханное Андреем поле.

— Где похоронен Андрей?

— На кладбище, на нашем деревенском кладбище за западной падью.

На тихом, поросшем травой кладбище Балсан сразу нашел четыре свежие могилы. В одной из них был похоронен его друг. На деревянной дощечке под именем, отчеством и фамилией Андрея, датами его рождения и смерти — 1887—1920 — черными буквами было написано: «Здесь похоронен председатель сельсовета, верный солдат великого Ленина».

Солдат Ленина! Лучший друг Балсана — Андрей — был солдатом Ленина!

Балсан опустился на колени и трижды низко поклонился праху Андрея. Он с ненавистью думал о бандитах, отнявших у него друга, у Нины Ивановны — мужа, у мальчиков — отца, а у революции — солдата. Вдруг послышался стук конских копыт. Он вскочил на ноги и оглянулся. Более двух десятков всадников остановились у полуразрушенной кладбищенской ограды. Первая мысль, которая пришла в голову Балсану, ошеломила его: бандитам мало было смерти Андрея, им вздумалось разорить и обесчестить могилу. Он распрямился, исполненный решимости защитить ее, вооруженный одной лишь ненавистью, и, с искаженным яростью лицом, направился к ограде. Всадники молча ожидали его приближения. Внезапно Балсан остановился. Что это? На серых шлемах сияли красные звездочки! Красные! А он-то, дурак, принял их за белых. Заметив растерянность Балсана, один из всадников, по-видимому командир, спросил:

— Вы пришли на могилу друга?

Балсан утвердительно кивнул головой.

— Да, здесь похоронен самый близкий мне человек, — сказал Балсан и осекся. А вдруг это переодетые белогвардейцы? Ему приходилось слышать о подобных уловках противника. Нет, Балсан не испугался. Состояние его духа было таково, что он, не задумываясь, принял бы смерть. Только он хотел встретить ее достойно. В памяти Балсана мгновенно промелькнула вся его жизнь. Он решительно вскинул голову… и увидел невероятное — командир отряда спешился, снял шлем и, держа его перед грудью на согнутой руке, размеренным шагом направился к свежим могилам. Лицо его было сурово. Балсан невольно двинулся за ним.

«Здесь похоронен председатель сельсовета, верный солдат великого Ленина», — громко и внятно прочитал командир и обратился к Балсану: — Расскажите, товарищ, как это случилось?

Балсан обмяк. Пропала мучившая его тревога. Он подошел к командиру:

— Его убили недавно, всего двое суток прошло. Меня тогда здесь не было, и я не знаю подробностей.

— Вот оно что! — Командир задумался. — А вы сами-то кто? Бурят? Калмык?

— Я-то? — Балсан замялся. — Бродяга я. Моя родина — Монголия.

Командир удивился.

— Монголия, говорите? Далеконько же вас занесло. Вы у нас давно?

— Больше года.

— А где вы жили? В этой деревне?

— Да что вы! Я же вам сказал, я бродяга. Исходил много дорог, побывал в разных деревнях и городах.

— С белогвардейцами дело имели?

— Имел. Меня белые насильно мобилизовали в свою армию, только сбежал я от них. Как подвернулся случай, я сразу же дал тягу.

— Вот так история! — присвистнул командир.

— Разрешите спросить. Скоро ли вы всех белых уничтожите?

Командир усмехнулся.

— А вы знаете, кто мы такие?

— Как не знать, — ответил Балсан, указывая на красную звездочку. — Вы красноармейцы.

— Верно, парень! Угадал. Мы добиваем остатки белых банд. Вся округа уже полностью очищена от них. Белые сюда больше не вернутся.

— А вы, товарищ командир, теперь куда едете? — спросил Балсан.

Командир отряда удивился.

— Добивать остатки беляков, — терпеливо пояснил он.

— А в каком направлении?

— Враг отступает к востоку. В скором времени мы освободим от него всю Сибирь.

— Скажите, а Ленина вы знаете? Видели?

Командир вздохнул.

— Нет, мне, к сожалению, не приходилось встречаться с товарищем Лениным. Но все мы, красноармейцы, — солдаты Ленина.

У Балсана от удивления округлились глаза. Значит, красноармейцы, как и Андрей, солдаты Ленина?

— Товарищ красный командир, разрешите обратиться с просьбой?

— Обращайтесь!

— Мой русский друг, Андрей, тоже был солдатом Ленина. И я хочу им стать. Возьмите меня в Красную Армию, я должен отомстить за Андрея.

Командир задумался.

— Этот вопрос может решить только высшее командование.

— А где оно находится? — спросил Балсан.

— В городе.

Балсан умоляюще посмотрел на конников.

— Вы не поможете мне попасть к нему?

— Ну что ж, поезжайте вместе с нами. Но сначала нам надо выяснить у местных жителей некоторые подробности о белой банде, которая расстреляла председателя сельсовета. — И отряд поскакал к деревне.

Балсан, постояв еще немного у могилы Андрея, двинулся за отрядом. Завидев конников, работавшие в поле крестьяне нерешительно двинулись им навстречу.

— Не бойтесь, товарищи, — успокоил их Балсан. — Это красноармейцы. Солдаты Ленина. Пойдемте живее. — И он бросился вдогонку отряду. Крестьяне последовали за ним. Один пожилой мужчина, поравнявшись с Балсаном, радушно приветствовал его:

— Балсан! Откуда ты взялся? Я тебя не сразу признал!

Оказывается, в деревне его не забыли! От этой мысли на душе у Балсана потеплело. Пожилой засыпал его вопросами.

— Тебя, помнится, тогда в белую армию взяли! А теперь ты кто, красный? Как тебе посчастливилось уцелеть? Где другие парни, которых вместе с тобой брали? Почему все на лошадях, а ты один пеший?

Балсан совсем стушевался, поэтому отвечал кратко и сбивчиво, однако пожилой крестьянин понял, что с красными Балсан встретился только сегодня и попросился к ним в отряд, чтобы воевать вместе с ними против беляков.

Деревенская улица была запружена народом. Жители окружили красноармейцев, и те едва успевали отвечать на интересовавшие их вопросы: каково сейчас положение на фронте, где белые, могут ли они снова нагрянуть к ним в деревню? Наконец командир поднял руку и громко заговорил:

— Товарищи! Наша героическая Красная Армия уже более двух лет сражается против белогвардейцев, которые получают помощь от иностранных держав. Сейчас их главные силы уже уничтожены, и в ближайшее время вся территория страны будет очищена от врага. Основную опасность для России представляла армия генерала Колчака, наступавшая с Дальнего Востока. Армия эта состояла из трехсот тысяч солдат и офицеров и была вооружена до зубов. С прошлой осени наша Красная Армия ведет кровопролитные бои с Колчаком. Первую крупную победу мы одержали этой зимой, в январе. Однако остатки разбитых банд небольшими группами в два-три человека бродят по тайге. Поэтому просим при обнаружении таких групп немедленно извещать наше командование. Мы постараемся как можно скорее покончить с ними. Ну, а теперь вы можете спокойно пахать свою землю и сеять. Только имейте в виду, у революции есть скрытые враги, которые не воюют против нее с оружием в руках. Есть враг, который временно затаился и только ждет случая, чтобы обнаружить себя. Вы знаете, о ком идет речь, — о кулаках и о подкулачниках. Их необходимо всячески разоблачать и обезвреживать. Новую жизнь придется вам самим строить. Мы завоевали свободу, отстояли ее, теперь надо трудом украшать свою землю, улучшать жизнь. А наша партия, партия большевиков, следуя по пути, указанному великим Лениным, будет по-прежнему отстаивать и защищать завоевания революции.

Люди слушали, затаив дыхание. Трудно было поверить, что наконец осуществилась их вожделенная мечта о свободе. Балсан украдкой смахнул слезу и краем глаза взглянул на Нину Ивановну. Как жаль, что Андрей не дожил до этого радостного часа!

— А чтобы жилось вам спокойно, — сказал в заключение командир, — наш отряд в течение нескольких дней еще раз прочешет прилегающие к деревне леса. Такую задачу поставило перед нами командование Красной Армии.

Когда умолкла речь командира, из толпы выступил вперед белобородый старец.

— Вот дождались мы светлого дня, — слабым голосом сказал он, но стояла такая тишина, что хорошо было слышно каждое слово. — Всего два дня назад у нас в деревне случилось страшное несчастье — убили наших самых хороших, самых надежных мужиков. Отряд белогвардейцев бежал на восток, за ним по пятам отправился партизанский отряд. Мы верим, что смерть наших односельчан будет отомщена. Отомстите же и за нас, сынки!

— Обещаем, отец! — Красный командир вытянулся в струнку и порывисто кивнул головой.

— Вы, товарищи, верно, устали с дороги. Добро пожаловать к нам в деревню. Отдохните как следует. Сейчас мы разместим вас по избам, — обратился к красноармейцам новый, накануне избранный, председатель сельсовета.

— Добро пожаловать! — присоединились к нему остальные жители.

Балсан обратился к командиру, указывая на Нину Ивановну.

— Это вдова убитого председателя. До отъезда я должен вспахать ее поле. Пожалуйста, не уезжайте без меня.

— Мы все поможем, — ответил командир. — Ее муж погиб за общее дело, и наш долг всегда помнить об этом.

— Мы решили сделать это своими силами, — запротестовал новый председатель.

— Погибший был солдатом Ленина. Уж позвольте нам помочь, коли мы здесь, — возразил командир. — К тому же мы не устали. Ну как, поможем, товарищи красноармейцы?

— Как не помочь, — зашумели бойцы. — Сейчас и отправимся в поле, грешно упускать такой хороший денек.

Отряд разделился надвое. Пять человек останутся в деревне и вспашут поле Андрея, остальные совершат вылазку в тайгу.

Красноармейцы быстро управились с работой.

— Принимай работу, хозяйка!

Нина Ивановна от волнения не могла говорить. Балсан поспешил прийти ей на помощь, а заодно и утешить ее.

— Видите, Нина Ивановна, прослышал Ленин, каким человеком был Андрей, вот и прислал он своих солдат, чтобы помочь вам. Мы должны продолжить дело, которое начал Андрей. Я вступлю в Красную Армию и отомщу за Андрея врагам!

Нина Ивановна утерла слезы и тихонько стиснула ему руку:

— Спасибо всем вам. Спасибо, Балсан, что не забываете нас. А мы вас, век помнить будем. Возвращайтесь в нашу деревню.

Вечером в честь красноармейцев в деревне устроили праздник. Каждый считал своим долгом пожать руку командиру и красноармейцам, поблагодарить их за помощь. После ужина, для которого крестьяне не пожалели последних припасов, вся деревня собралась у огромного костра. Пели песни и веселились.

Пять суток простоял красный отряд в деревне. Тщательно обследовав окрестности, красноармейцы изловили десяток белогвардейцев и под конвоем отправили их в штаб. Затем красноармейцы помогли крестьянам засеять поля и отремонтировали амбар на подворье Нины Ивановны. И вот настала пора прощаться. Жители деревни сообща собирали Балсана в путь и подарили ему коня. Провожали отряд всей деревней. Председатель сельсовета от имени односельчан вручил красноармейцам продукты на дорогу, пожелал счастливого пути и скорой победы над врагом.

— Мы знаем, — сказал он, — что к нам на выручку послал вас сам Ленин. Мы будем укреплять советскую власть на селе, строить новую жизнь. При случае передайте, пожалуйста, это товарищу Ленину.

Отряд тронулся. Балсан ехал последним на своем новом, поджаром коне рыжей масти и то и дело оглядывался назад. Среди провожающих стояла и Нина Ивановна. Навсегда осталось в памяти Балсана ее скорбное лицо. На прощанье она крепко пожала ему руку, а потом обняла и расцеловала в обе щеки.

— Счастливого пути, Балсан, — сказала она, — не забывай нас, сирот. Ты для нас как родной. Поверь, и в Монголии наступят иные времена, тогда сможешь и ты вернуться домой. Ну, а если нет, приезжай к нам в деревню и помни, что здесь тебе всегда рады. — Она хотела еще что-то добавить, но прозвучала команда: «По коням!», и Балсан поспешно сел в седло.

Резвой рысью въехал отряд в лес, и деревня скрылась из виду. Крепко держась за поводья, Балсан смотрел прямо перед собой. Неужели судьба смилостивилась над ним? Временами его захлестывала неуемная радость от сознания того, что он, бездомный бродяга, четыре года не знавший, где он завтра приклонит голову и будет ли у него ломоть хлеба на обед, наконец-то вступил на единственно правильный путь. Но омрачала его радость тоска по родине. Если бы знать, что непременно вернешься домой! Тогда Балсану еще и во сне не снилось, что он станет активным борцом за освобождение родной Монголии от внутренних и внешних врагов, что путь, на который он ступил однажды весенним солнечным днем, приведет его на родину и сделает активным участником революции.

Как славно было ехать по лесу в одном строю с товарищами и радоваться пышной зеленой листве и солнцу.

Поздно вечером они прибыли в расположение крупной воинской части, а наутро вместе с ней выступили в поход. Предстояли жестокие бои, и Балсан был к ним готов.

Небо на востоке постепенно светлеет. Просыпаются птицы. Скоро рассветет. Балсан снова и снова вслушивается в тишину, но ее ничто не нарушает. Лишь раз или два его настороженный слух уловил легкое покашливание и обрывки шепота. Бойцы, видно, тоже за всю ночь не сомкнули глаз. Балсану нестерпимо хотелось спать, и, чтобы прогнать сон прочь, он стал вспоминать последний год, самый счастливый год в своей жизни. Позади остались голод, нищета, одиночество. Мужество, храбрость и безграничное терпение не раз спасали его в жестоких боях и выручали из самых, казалось бы, безнадежных положений. Жизненный опыт и природная смекалка помогли ему преодолеть препятствия, которые возникали на его новом пути. Многому он научился в дружной семье красных бойцов. На шестимесячных курсах младших командиров в Иркутске он с помощью преподавателей и товарищей освоил русский язык, и, завершив специальную подготовку, был направлен на Дальний Восток, где в тот период Красной Армии приходилось не только преодолевать сопротивление белобандитов, но и отражать наступление японских агрессоров. Остатки разбитой белой армии бежали на территорию Монголии. В Монголии была создана Народная партия, которая возглавила национально-освободительное движение в стране, и монгольская Народная армия вела борьбу на два фронта — с внешним врагом и с тяжелым наследием старого строя.

Тем временем Народная армия под командованием главкома Сухэ-Батора после ожесточенных боев овладела городом Кяхтой и изгнала оттуда упорно сопротивлявшихся китайских милитаристов. Полк, в котором служил Балсан в Советской России, был откомандирован для оказания помощи монгольской Народной армии в распоряжение главкома Сухэ-Батора и должен был принять участие в разгроме белогвардейской дивизии барона Унгерна.

День, когда Балсан после многолетнего отсутствия вернулся на родину, оставил глубокий след в его сердце. Стояла теплая погода, ярко светило солнце, и воздух казался совсем прозрачным. Дул свежий ветерок, а главное, под конские копыта стелилась родная земля. Боевую колонну Красной Армии встретила в Кяхте монгольская кавалерия. Выстроившись по обочинам тракта, она радостно приветствовала прибытие красного полка. Балсан, с мокрым от слез лицом, вместе с красноармейцами кричал «ура!», обнимал монгольских солдат, а те смущались, им было непривычно такое выражение радости. Колонну монгольских конармейцев возглавлял высокий красивый человек с тонким и мужественным лицом. При виде командира советского полка он спешился, горячо пожал ему руку и обратился ко всем присутствующим с приветственной речью:

— От имени и по поручению Центрального Комитета монгольской Народной партии, Народного правительства, от цириков монгольской Народной армии приветствую и благодарю вас, бойцы Красной Армии, за то, что вы прибыли нам на помощь.

Громовое «ура» прокатилось по колоннам советских и монгольских солдат. Пока командир полка произносил ответную речь, Балсан разглядывал высокого красивого человека и без труда догадался, кто он. Так вот какой ты, главком монгольской армии легендарный Сухэ-Батор!

Советский полк расквартировали в западном районе города. В тот же вечер после ужина Балсан отыскал своего командира полка и, рассказав о себе, попросил его устроить ему встречу с главкомом Сухэ-Батором. Командир исполнил его просьбу, и встреча состоялась. Впоследствии Балсан так рассказал о ней своим товарищам:

— Однажды вечером в дом, где разместилось наше подразделение, пришел командир полка Михаил Иванович. Я вскочил и стал навытяжку, как положено по воинскому уставу. Он обещал по моей просьбе устроить мне встречу с Сухэ-Батором, и я с нетерпением ждал, когда же наконец это свершится. Михаил Иванович проницательный и чуткий командир. И хоть я и слова не вымолвил, он понял мое состояние. Подойдя ко мне, он лукаво улыбнулся и скомандовал:

«Отставить стоять по стойке «смирно», — и добавил: — Следуйте за мной, товарищ Балсан».

Трудно передать, с каким нетерпением ждал я этой минуты. И все-таки никак не думал, что она наступит так быстро… Сердце у меня дрогнуло. Неужто, думаю, и впрямь примет меня главком?

«Мы идем к товарищу Сухэ-Батору?» — спросил я командира.

«Да. Однако погодите. — Он внимательно окинул меня взглядом и сказал: — Приведите себя в порядок и через десять минут приходите ко мне».

В казарме поднялась невообразимая кутерьма. Все товарищи меня поздравляют. Один предлагает гуталин, который он берег как зеницу ока. Другой — чистый воротничок вытаскивает — бери, мол, для такого случая не жалко. А третий — свой новенький кожаный ремень несет. Собирали меня, словно на смотрины к будущей теще. А один из них и говорит:

«Балсан, как же ты пойдешь небритый? Испугаешь главкома. Ну-ка, садись!»

Появились острые ножницы, и мой товарищ, как заправский брадобрей, подровнял мне бороду и усы. Кто-то приколол мне на грудь алую ленточку. Придирчиво оглядев меня со всех сторон, товарищи решили, что в таком виде мне не стыдно предстать перед главкомом. В этот день и еще раз ощутил внимание и дружбу моих товарищей. Вырвавшись наконец из-под их дружеской опеки, я помчался в штаб. Он находился рядом, в небольшом бревенчатом доме. На сердце было радостно от заботы товарищей. И правда, солдаты нашего подразделения сдружились, словно дети одной матери. Не раз приходилось вместе в глаза смерти смотреть — ведь бок о бок сражались. А какую суровую сибирскую зиму пережили! Большая часть солдат нашего подразделения были сибиряками. Но попадались и выходцы из западных областей — Россия-то велика.

Я долго не признавался, что я монгол. Конечно, по собственной глупости. Я опасался, что их насторожит мое прошлое. А может быть, я просто стал скрытным. Ведь за годы моего бродяжничества мне неоднократно приходилось раскаиваться в своей доверчивости. Впрочем, была еще одна причина, теперь уже можно признаться, что я считал ее главной. Я боялся, что меня, чужеземца, прогонят из рядов Красной Армии. Я, конечно, заблуждался и понял это еще в Иркутске. На курсах нам объяснили, что принадлежность к той или иной нации, равно как и вероисповедание, для участия в мировой революции значения не имеет. Все принимали меня за забайкальского бурята, и это меня вполне устраивало. Бурят так бурят, какая мне разница? Я раскрыл свою тайну только тогда, когда мы прибыли в Кяхту. Товарищи выслушали меня очень внимательно. Боюсь только, не всему поверили: иногда мой рассказ вызывал улыбку, даже смех. Да мне и самому казалось, что я не о себе рассказываю, а воспроизвожу по памяти давно забытую легенду или сказку. Но, видимо, было что-то такое в моем рассказе, что внушало доверие, и под конец уже никто не смеялся и не задавал двусмысленных вопросов. А Михаил Иванович, которому я тоже вкратце рассказал свою историю, мне явно не поверил. Пришлось призвать на помощь Бориса. Борис знал меня как облупленного — прошлогодней весной мы уходили из деревни Андрея в одном отряде, а потом вместе учились на курсах в Иркутске. Мы с ним и на Дальнем Востоке вместе оказались, а теперь вот и в Монголии. Он подтвердил мой рассказ и моим товарищам, и Михаилу Ивановичу. Этой его услуги я никогда не забуду. И вообще человек он редкостный. Даже внешность у него, на мой взгляд, была замечательная — высокий, молодой, с мягкими русыми волосами, вьющимися кольцами. В боях нам частенько случалось сражаться плечом к плечу.

Помнится, еще перед курсами послали как-то нас двоих в разведку. В те дни часть наша стояла в маленькой деревеньке к северо-западу от Читы. Отправились мы, значит, на задание. Едем верхом через рощицу среди низкорослых деревьев, а копыта у наших лошадей скользят по глинистой почве. Вдруг — выстрел! Я не успел опомниться, как мой конь споткнулся и повалился на землю. А вместе с ним и я. И снова выстрел. Тут на помощь мне пришел Борис, сгреб меня в охапку да к себе в седло — и в чащу, и, хоть тяжеловато было коню двоих везти, ушли мы тогда от врагов. Вот так Борис спас мне жизнь. Вскоре после этого нас обоих в Иркутск учиться направили. Борису и там пришлось со мной порядочно повозиться. Во-первых, я там никого не знал — на курсы съехались солдаты из разных частей, и я следовал за Борисом, как тень. Во-вторых, он здорово потрудился, чтобы я освоил грамоту. С каким терпением он обучал меня русскому алфавиту! А еще ему приходилось мне растолковывать, особенно в первые месяцы, все то, что говорили на занятиях наши преподаватели. Нередко мы засиживались с ним далеко за полночь. Словом, досталось Борису мое ученье. А кабы не он, не знаю, что из меня получилось бы. И всегда он был веселый. Я ни разу не заметил и тени раздражительности, хотя порой ему приходилось повторять мне одно и то же раз по десять. Иногда у нас в общежитии света не было, так что вы думаете? Тащил меня на улицу и заставлял читать при лунном свете. Упорный был Борис, ох упорный. Нет бумаги? Ничего, скажет, бывало, не беда, и заставлял писать на земле или на снегу. Зато я научился писать, и книги открыли мне богатый мир. Поэтому я и считаю, что Борис открыл мне глаза на очень многие вещи. Ну, я, кажется, отвлекся. Вернусь к основной теме своего рассказа.

Михаил Иванович внимательно меня оглядел и, заметив, что я даже подстриг бороду, удовлетворенно улыбнулся:

«Ну вот и порядок. Именно так должен выглядеть боец Красной Армии. — Он вытащил свои круглые большие часы на длинной цепочке. — Пора. Главком Сухэ-Батор ждет нас. Учтите, — он снова улыбнулся, — я не сообщил ему, что вы монгол. Просто сказал, что один наш солдат хочет с ним побеседовать».

Когда мы вышли из штаба, над городом стоял плотный туман и в узких улочках было совсем темно. Изредка проносились конники, и снова все стихало. Но стук копыт долго еще звучал у меня в ушах, очевидно, оттого, что так же быстро и гулко билось мое сердце. Я изо всех сил старался приободриться, но это мне плохо удавалось. Наконец мы пришли. Мой командир остановился у высоких дощатых ворот. «Меня наверняка не пропустят», — опять струсил я, завидев вооруженную охрану. Однако мой командир спокойно достал из кармана какую-то бумагу и протянул ее караульному. Тот внимательно ее прочел и, отступив в сторону, сказал: «Проходите, пожалуйста».

Он произнес эти слова по-монгольски, и они отдались сладкой музыкой в моей душе! Сколько лет я не слышал чудесной монгольской речи! Родная речь! Порой мне казалось, что я совсем забыл свой язык.

Мы вошли в здание штаба монгольской Народной армии. Тусклый свет озарял небольшой коридор с несколькими дверями по обе стороны. Проходя мимо, я услышал за одной из них громкий хриплый голос: очевидно, кто-то говорил по телефону. За другой дверью кто-то щелкал на счетах или стучал на машинке. Иногда до нашего слуха доносились приглушенные людские голоса. Внезапно одна дверь отворилась, и прямо на нас шагнул широкоплечий крепкий мужчина, похожий на борца. Он с улыбкой покосился на нас и прошел мимо. В самом конце коридора Михаил Иванович остановился и осторожно постучал в дверь.

«Входите, входите!» — ответил мужской голос глубокого приятного тембра. Командир кивком головы пригласил меня следовать за ним. Мы вошли. Из-за стола нам навстречу поднялся высокий стройный человек, тот самый, который приветствовал прибывший к Кяхту полк Красной Армии. Глаза у него были добрые, улыбчивые. Сухэ-Батор и Михаил Иванович обменялись энергичным рукопожатием, а затем Михаил Иванович представил меня главкому: «Товарищ Сухэ-Батор, вот наш младший командир, который просил о встрече с вами».

Сухэ-Батор приветливо кивнул головой. На мгновение его проницательный взгляд остановился на моем лице. Затем на чистом, без малейшего акцента, русском языке он пригласил: «Садитесь, товарищи».

Командир сел. Я приложил руку к козырьку и выпалил, разумеется, по-монгольски: «Здравия желаю, товарищ главком!»

Сухэ-Батор удивился и вопросительно посмотрел на Михаила Ивановича. А тот, по привычке жестикулируя правой рукой, пояснил: «Товарищ Сухэ-Батор, перед вами монгол. И, между прочим, с весьма любопытной биографией».

Главком удивился еще больше:

«Монгол, говорите? Да вы садитесь, товарищ, садитесь и рассказывайте все по порядку».

Я стер со лба пот и нерешительно опустился на стул.

«Ну, ну! — подбодрил меня Сухэ-Батор. — Для начала скажите, кто вы и из каких мест?»

«Я уроженец Засагтухановского аймака. Пять лет назад обстоятельства вынудили меня покинуть родину. Я долго бродяжничал по разным странам и в конце концов очутился в России. Там и вышел на правильный путь».

Я постарался быть кратким, чтобы не показаться главкому назойливым. Сухэ-Батор сидел молча, внимательно глядя на меня, и, очевидно, ожидал продолжения рассказа. Но я не знал, что еще следовало добавить, и тогда Сухэ-Батор пришел мне на помощь.

«Почему же все-таки покинули родину? — мягко спросил он. — Просто так или были на то причины? Если можно, расскажите».

«От вас мне скрывать нечего, — ответил я и начал рассказывать все по порядку. — Пять лет назад я поджег юрту, в которой находился наследник нашего хошунного князя, и он сгорел вместе с юртой. За это меня бросили в тюрьму и каждый день подвергали жестоким пыткам. Меня собирались казнить, но накануне казни друг моего покойного отца помог мне бежать, и я провел несколько лет в странах, что лежат к югу от Монголии. Потом вернулся было, да, узнав, что меня все еще разыскивают, ушел на север и забрел на русскую территорию. Там некоторое время я был поденщиком в одной деревне. Потом меня насильно мобилизовали в белую армию. Я оттуда дезертировал и по счастливой случайности попал в ряды Красной Армии. И вот я вернулся на родину».

Я умолк и задумчиво потупил голову. Сухэ-Батор помолчал немного, а потом тихо спросил:

«Скажите, почему вы решились на поджог?»

«Князь отнял у меня любимую девушку», — честно признался я.

«Ну, нынче прошли времена, когда князья безраздельно распоряжались человеческими судьбами. В нашей стране свершилась революция, народ обрел свободу. Теперь нам предстоит построить хорошую, счастливую жизнь. Такие люди, как вы, закаленные, много повидавшие, очень нужны нашей революции, нашей Народной партии».

Разговор шел по-монгольски, и Михаил Иванович участия в нем не принимал, а тут он вдруг сказал, обращаясь к главкому:

«Товарищ Сухэ-Батор, наш Балсан закончил в Иркутске курсы младшего командного состава».

«Да, да, человек, который, ко всему прочему, получил специальную подготовку, чрезвычайно нам пригодится. — И снова взглянул на меня: — Так какие у вас планы на будущее, товарищ Балсан?»

«Драться с врагом до последней капли крови. За окончательную победу, за счастье народа», — торжественно, словно клятву, произнес я.

«Правильно!» — воскликнул Сухэ-Батор.

«Балсан храбрый и дисциплинированный боец», — продолжал командир полка.

Сухэ-Батор встал, подошел ко мне и, положив руку мне на плечо, сказал:

«Мужество, находчивость — замечательные качества. Для солдата это важные достоинства. Врагов у нас еще очень много, товарищ Балсан, и борьба с ними не закончена. Народная армия под руководством нашей партии разгромила гаминов. Однако на нашей земле еще бесчинствуют остатки разбитой армии барона Унгерна. Они чинят расправу над мирным населением. Впрочем, вам и самому хорошо знакомы повадки врага. Ближайшей нашей задачей является разгром банды Унгерна. В этом нам поможет Советская Россия. Первый полк Красной Армии мы встречали сегодня. После этого предстоит заняться внутренними делами. Нам необходимо упразднить старые порядки, лишить всяких прав феодалов и князей. С этой обширной программой Народной партии Монголии, именуемой «Десять пунктов»{36}, советую вам познакомиться подробно, для того чтобы осуществлять ее вполне сознательно. Не надо забывать, что у нас в стране не так уж мало людей, которым эти преобразования не по вкусу. Они боятся революционных перемен и всячески противятся им. Нам предстоит затяжная и трудная борьба с контрреволюционными элементами внутри страны».

Затаив дыхание, я слушал мудрые слова главкома и старался каждое из них запомнить. Меня поражало, что такой крупный государственный деятель, главком Народной армии Монголии Сухэ-Батор, обсуждает со мной, простым цириком, вопросы государственной важности. Наша оживленная беседа продолжалась до полуночи.

В казарму я возвращался по тихой безлюдной улице. Туман рассеялся, и небо просветлело. Мне казалось, что никогда еще ночь не была такой светлой, такой прекрасной, что никогда еще не сверкало на небе так много звезд. Я считал их, я улыбался небу, не опасаясь, что кто-нибудь посмеется над расчувствовавшимся цириком. Меня переполняла радость от сознания того, что я на родине, в Монголии, что я полноправный гражданин ее и непосредственный участник происходящих в ней исторических событий, о которых наши дети и внуки будут знать только из книг.

В казарме товарищи дожидались моего возвращения. Едва я появился, они засыпали меня вопросами. Каждому хотелось знать, какое впечатление произвел на меня главком Сухэ-Батор, о чем мы говорили. Я же от всего пережитого отвечал сбивчиво и невнятно. Было уже далеко за полночь, когда ребята наконец угомонились. Мне не спалось. Я вспомнил Цэрму. Увижу ли я ее когда-нибудь снова? Встречу ли Дондога-гуая? Я ни на миг не забывал этих дорогих мне людей, а сейчас образы их неотступно стояли перед моим мысленным взором. Неужели старый князь сделал Цэрму своей женой? А если нет, если она свободна и ждет меня? А может быть, она даже и не вспоминает меня. С какой это стати она будет ждать меня? Ведь за все долгие годы я даже не подал весточки о себе. Если Цэрма замужем и счастлива, я не стану ей мешать. Пусть! Она свое счастье заслужила. Прежде я мечтал отомстить старому князю. Теперь это сделала за меня революция.

За окном постепенно стало светлеть — близился рассвет. Я понял, что уснуть мне уже не удастся, и приподнялся на постели. На соседней койке спал богатырским сном Борис. Лицо его было спокойно, только изредка он шевелил губами. Койка подо мной скрипнула от неосторожного движения. Боясь разбудить Бориса, я снова улегся и пролежал с открытыми глазами до того момента, когда рожок протрубил подъем. Тут мы все, как один, бодро повскакали с кроватей, оделись и выбежали во двор. Первые лучи солнца едва коснулись вершин далеких гор. Я вдохнул полной грудью упоительный утренний воздух, пронизанный солнечным светом, и это сразу придало мне бодрости. В столовой для бойцов был приготовлен монгольский завтрак: горячий чай, забеленный молоком, вареная говядина, баранина и борцоки. Я уже позабыл вкус монгольской еды, и от такого изобилия ее у меня зарябило в глазах. А дружки мои добродушно посмеивались:

«Послушай, Балсан, что за королевский завтрак у нас сегодня?»

«Балсан, а Балсан, правда, что монголы едят мясо вместо хлеба?»

Едва я отвалился от стола, как меня вызвали в штаб полка к полковому командиру Михаилу Ивановичу и комиссару Чугунову, высокому, стройному, всегда тщательно выбритому человеку.

«Товарищ командир полка, боец Балсан по вашему приказанию явился», — доложил я.

«Вольно, — скомандовал Михаил Иванович, — у меня имеются для тебя приятные новости, товарищ Балсан. Ты переходишь в армию главкома Сухэ-Батора, будешь в ее составе сражаться за дело монгольской Народной революции».

«Слушаюсь, товарищ командир полка», — коротко ответил я.

Собственно, к этому я и стремился, об этом просил главкома, но не предполагал, что вопрос мой решится так скоро, и потому немного растерялся.

«Надеюсь, знания и опыт, которые ты приобрел в рядах Красной Армии, ты, в свою очередь, передашь монгольским цирикам, — сказал Михаил Иванович и протянул мне руку. — Вот и настала пора нам проститься».

«До свиданья, — только и вымолвил я, не находя слов, которые выразили бы мое состояние в ту минуту. Уже у дверей я оглянулся. — До свиданья, Михаил Иванович, не забывайте меня, а уж я…» — Тут голос у меня дрогнул, к горлу подкатил комок.

Командир пришел мне на помощь:

«Не огорчайся, Балсан. Мы сражаемся в разных армиях, но отстаиваем одно общее дело — свободу. Не забывай свой полк, а мы-то тебя всегда помнить будем».

И командир поднял правую руку к козырьку. Я выбежал из комнаты и уже на улице оглянулся на окно. Михаил Иванович смотрел мне вслед. Я был рад, что перехожу в монгольскую армию, но огорчался предстоящей разлукой с русскими товарищами. Прощание было трогательным. По русскому обычаю, меня крепко обнимали, желали счастья и солдатской удачи. Ребята из нашего взвода долго стояли в воротах и махали мне на прощание руками.

С того памятного дня я стал цириком первого полка регулярной монгольской Народной армии. Поначалу я служил при штабе: принимал и расквартировывал прибывающие к Кяхту новые подразделения Красной Армии. А когда выдавалась свободная минута, я мчался в прежний красноармейский полк, к ребятам своего взвода.

Однажды меня вызвал к себе Сухэ-Батор, приказал взять десять цириков и отправиться в разведку навстречу передовым частям вышедших из Урги белогвардейских войск.

Течет быстрая Хангая, ни на мгновенье не утихает ее рокот. Всю ночь вслушивался в него Балсан. На рассвете его чуткое ухо уловило посторонний звук. И тотчас же из лесу вылетела стайка птиц — их явно что-то вспугнуло — и с криком пронеслась у него над головой. В тот же миг к Балсану подполз цирик, который вел наблюдение со склона холма.

— Дарга, — взволнованно прошептал он, — я только что заметил слева от себя двух верховых.

Балсан напомнил находившимся поблизости цирикам о необходимости ничем не обнаруживать своего присутствия и пополз за наблюдателем, принесшим ему тревожное известие. Они осторожно продвигались к реке.

— Смотрите, дарга, смотрите, вот они! — шепнул цирик.

Но Балсан и сам уже успел заметить двух всадников, переходивших реку вброд. При белом свете зари их фигуры с винтовками за плечами отчетливо вырисовывались на фоне леса.

— Это разведчики, — догадался Балсан, — постараемся взять их без лишнего шума.

Тем временем верховые друг за другом вышли на берег и остановились, чутко прислушиваясь. Они внимательно огляделись по сторонам и, не обнаружив ничего подозрительного, направились к лесу.

— Каждый из нас возьмет по одному, — приказал Балсан цирику и пополз вперед сквозь молодую поросль ивняка.

Цирик следовал за ним. Когда разведчики приблизились, Балсан вскочил на ноги и левой рукой схватил за поводья первого коня, а правую руку проворно выбросил вперед и приставил зажатый в ней револьвер к боку всадника.

— Молчать! Стрелять буду! — угрожающе произнес он.

Белый не мог опомниться от неожиданности. Балсан без особого труда стащил его с лошади и разоружил. Тем временем цирик уже связал второго разведчика.

— Веди-ка его сюда! — приказал Балсан цирику.

Связанных разведчиков поставили рядом. Думая, что их сейчас расстреляют, пленные запросили пощады.

— Я сказал — молчать! — крикнул Балсан. — Вас никто не собирается убивать.

Однако пленные не успокоились. Они опасливо косились на револьвер в руках Балсана.

— Вы солдаты Баяр-гуна? — удивленно спросил Балсан, обнаружив, что оба разведчика монголы. — Как вы попали в армию белых?

— Так точно! Только мы не добровольцы, нас насильно мобилизовали, — дрожащим голосом ответил один из них.

— Где сейчас находится ваша часть?

— Совсем близко. У нас был приказ — разведать, нет ли засады у брода. Части Баяр-гуна должны появиться здесь с восходом солнца. И нам приказано их встретить.

— А много солдат у Баяр-гуна?

— Около двухсот.

— И все монголы?

— Нет! Монголов мало. Большинство русские, буряты, чахары, все насильно угнаны белыми.

— Чем вооружены?

— У каждого есть винтовка. И еще пулеметы.

— С какого времени вы служите у Баяр-гуна?

— Почти месяц.

Допросив таким образом пленных, не выпуская их из виду, Балсан приказал цирику взять лучшего коня и мчаться во весь опор к Сухэ-Батору:

— Части Баяр-гуна будут у брода с восходом солнца. Мы подождем их здесь и попытаемся задержать. Да скажи, что сведения мы получили от пленных.

Пустив коня рысью, цирик ускакал. Балсан доставил пленных к месту, где была устроена засада. Их привязали к толстой осине и строго-настрого приказали молчать. Затем Балсан собрал оставшихся солдат.

— Пленные утверждают, что с восходом солнца на нашем участке следует ожидать гостей, — сказал он. — Я послал цирика к Сухэ-Батору. Будем ждать помощи. А пока подоспеет помощь, нам придется принять удар на себя и удержать противника.

Цирики, слушая приказ, продолжали пристально следить за противоположным берегом. Пока там не было заметно никакого движения. Балсан почувствовал, что бойцы одобряют его решение.

— Дальше этой реки враг не уйдет! — воскликнул один из них.

— Будем сражаться до последнего патрона! — поддержал его товарищ.

— Не пощадим своих жизней для счастья монгольского народа, товарищи! — взволнованно ответил им Балсан.

Он взглянул на небо. Солнце вот-вот выкатится из-за горизонта. Балсан приказал всем занять свои места. Ждать оставалось недолго. Глаза Балсана от бессонной ночи воспалились, но он продолжал напряженно вглядываться в даль, чтобы не упустить первых признаков появления противника. Чистый и ясный небосвод на востоке окрасился багрянцем. Где-то совсем близко закуковала кукушка. Ох уж эти кукушки! Балсану вспомнилось, как он гонял табуны в горах Барун-Хайрхан. И там, в лесу, ему казалось, что мир пробуждается по сигналу этой птицы. С восходом солнца, загнав лошадей в укромное место, он торопился, бывало, спуститься в долину, где на зеленой лужайке расположились юрты. Издали они напоминали перевернутые серебряные чашечки для жертвоприношений бурханам. Приятно было понукать лошадь, и без того резво идущую после ночи. А в лицо дул свежий ласковый ветерок. Сердце Балсана неизменно замирало при виде отары, которую гнала самая прекрасная девушка на свете — Цэрма. Они никогда не сговаривались об этих встречах с восходом солнца, но все происходило словно по уговору. Цэрма оставляла своих овец и садилась рядом с Балсаном. Залитая солнцем земля пряно и остро пахла полынью. Так сидели они подолгу, говорили и не могли наговориться. Балсан никогда не забудет тех чудесных дней. И при мысли о том, что они уже не повторятся, на душе у него становилось горько.

Огромный пылающий шар выкатился из-за горизонта. В солнечном свете от свежего ветра затрепетали, заиграли листья на плакучих ивах, склонившихся над водой, зашумели ветвями осины. Вокруг было тихо, ни единый звук не внушал тревоги. Вдруг зеленый полог на южном берегу дрогнул, приподнялся, и из него вынырнула конская голова. Затем она исчезла столь же внезапно, как и появилась. Однако вскоре из лесу выехали десять верховых и устремились к броду. У самой воды они остановились, явно поджидая еще кого-то. И вот из лесу стали появляться все новые и новые всадники. Вскоре они заполнили уже весь берег. Как их много! Балсан едва не присвистнул от неожиданности! Люди на противоположном берегу переговаривались, резко жестикулируя, очевидно, спорили. Кое-кто, видно, возражал против переправы в этом месте. Балсан догадался об этом по энергичным жестам одного всадника, настойчиво указывавшего рукой какое-то место дальше вниз по течению. Однако отряд продолжал топтаться на месте. «Они поджидают своих разведчиков», — догадался Балсан. Скрип несмазанных колес возвестил о прибытии небольшого обоза. Десять груженых телег спустились к броду. А это еще кто? Всадник на рослом буланом коне в коричневом дэле сновал вдоль берега, нетерпеливо объясняя что-то сгрудившимся на берегу людям. По-видимому, это сам Баяр-гун отдавал какой-то приказ. Наконец десятка два верховых отделились от общей массы и вошли в воду. Остальные всадники, оставшиеся на берегу, пристально наблюдали за каждым их шагом.

— Они решили разведать обстановку на нашем берегу. Как только верховые достигнут середины реки, по моему сигналу откроем по ним огонь, — сказал Балсан, обращаясь к цирикам.

Каждый цирик тщательно прицелился, взяв на мушку одного верхового. Всадники опасливо озирались по сторонам. Вода уже достигала стремян, быстрое течение мешало переправе. Вот и середина реки.

— Огонь! — скомандовал Балсан, и одновременно грянули десять выстрелов.

Два всадника упали, остальные поспешно повернули назад. На противоположном берегу реки поднялась невообразимая паника. Ведя беспорядочную стрельбу, отряд белых спешил укрыться в лесных зарослях. А взвод Балсана продолжал вести огонь по спешившим выбраться из воды вражеским всадникам. Вот пуля сразила лошадь, и она повалилась на бок, увлекая за собой седока. Еще выстрел — и еще один всадник вывалился из седла. Остальным удалось добраться до берега. Тем временем противник, видимо, оправился от неожиданности и открыл прицельный огонь по взводу Балсана.

— Переменить позиции! За мной! — крикнул Балсан и, низко пригибаясь к земле, устремился в чащу леса.

— Пока не стреляйте. Надо беречь патроны, — запыхавшись от быстрого бега, сказал Балсан. — Они нам пригодятся.

Противник еще некоторое время обстреливал берег, но постепенно винтовочная стрельба стихла. Вероятно, враг тоже берег боеприпасы, а может быть, решил, что с цириками уже покончено. Наступило странное затишье. Балсан, установив наблюдение, неожиданно для себя обнаружил, что на противоположном берегу не видно ни солдат, ни лошадей. Все словно сквозь землю провалились. Это обстоятельство встревожило его не на шутку. Что, если противник решил форсировать реку в другом месте? Тогда Балсан, укрываясь в лесу, непременно его упустит. Предположение ошеломило Балсана. Надо было немедленно принимать решение. Он приказал одному цирику обследовать берег реки вверх по течению, а сам с остальными бойцами вернулся на прежнее место. Отсюда вверх по течению ничего не было видно — там была крутая излучина. Однако вниз по течению русло было прямое, как туго натянутая тетива у лука, и окрестности просматривались как на ладони. Тревога Балсана немного улеглась: возможно, противник решил переждать некоторое время, чтобы избежать потерь. Действительно, ринуться в бурлящий поток, минуя брод, было безумием. А враг умен. Баяр-гуна так просто не проведешь! Противник он опытный, матерый, много раз водил своих солдат в тяжелые бои! Он пытался форсировать реку, не предполагая, что его ждет засада. И даже в этом случае прежде, чем бросить на переправу весь отряд, выслал разведку.

Размышления Балсана прервал подползший к нему солдат.

— Товарищ командир! Как быть с нашими пленными? Вроде бы они и впрямь насильно мобилизованы в отряд Баяр-гуна. Они говорят, что собирались перейти на нашу сторону. Может быть, рискнем, поверим им?

Балсан спохватился — в пылу атаки он совершенно забыл о пленных; перспектива пополнить взвод двумя бойцами обрадовала его.

— Приведите их ко мне, — сказал он, — посмотрим, на что они годятся.

Пленные со связанными руками подошли к Балсану. Под его пристальным взглядом они неловко переминались с ноги на ногу. Лица у обоих были растерянные, у одного из них нервно подергивалась бровь.

— Ваши части прибыли на тот берег. Сейчас мы вас отпустим к Баяр-гуну, помогайте ему убивать и грабить монгольский народ, помогайте врагам душить свободу Монголии. Развяжите им руки, цирики!

Пленные растерялись. Расправляя затекшие руки, они не двинулись с места.

— Куда нам деваться, господин начальник? — осмелев, спросил тот, что был постарше.

— Как куда? Идите к своим! Они ждут, когда вы вернетесь из разведки, вот вы и возвращайтесь!

Солдаты испуганно переглянулись и разом рухнули в ноги Балсану.

— Не посылайте нас на верную смерть! Мы не хотим воевать в отряде Баяр-гуна, нас насильно мобилизовали, никакие мы не разведчики, просто мы хотели воспользоваться случаем и улизнуть от белых. Мы хотим остаться с вами и будем бить врагов, не щадя жизни.

Балсан молчал.

— Ладно, — сказал он после продолжительного раздумья. — Вы должны добровольно решить, за кого вам воевать. Знайте, мы сражаемся за свободу и независимость таких же простых аратов, как вы. Верните им оружие, — приказал он цирикам. Заметив вспыхнувшую в глазах солдат радость, он подумал, что, пожалуй, эти двое не предадут. Однако, осторожности ради, решил не выпускать их из виду.

— Вы не пожалеете, что взяли нас к себе, — сказал один из них, ласково поглаживая винтовку, — мы вам пригодимся, мы неплохие охотники, так что стрелять умеем.

— Посмотрим, — усмехнулся Балсан и поспешил навстречу цирику, который обследовал верховье реки.

Тот задыхался от быстрого бега. Вид у него был взволнованный — было ясно, что он принес тревожную новость. И действительно, не успев отдышаться, он выпалил:

— Беда, командир! Противник переправляется через реку в плавнях за зарослями ивняка.

— За мной! — крикнул Балсан, понимая, что в такой ситуации нельзя терять ни единой секунды.

Какая-то неведомая сила с огромной быстротой понесла его вдоль берега. Остальные цирики следовали за ним, не отступая ни на шаг. Едва они укрылись в неглубокой лесной балке, как слева на опушку выехали всадники Баяр-гуна. Кони их ступали осторожно, видимо, враг опасался снова нарваться на засаду.

Цепь всадников, приближавшихся к балке, подъехала почти вплотную, когда Балсан подал сигнал к атаке. Прогремели винтовочные выстрелы. Передовой всадник качнулся в седле и, медленно оседая, упал на землю. «Чей меткий выстрел сразил врага?» — подумал Балсан и увидел, что один из пленных торопливо перезаряжает винтовку.

Тем временем цирики продолжали атаку, а передовые всадники частей Баяр-гуна, подпираемые сзади мощной лавиной конников, растерялись, но уже не могли остановиться. Меткие выстрелы Балсана и его солдат уничтожили еще нескольких врагов. В задних рядах сообразили, что дело плохо, и быстро ретировались в лес. Фактор внезапного нападения утратил силу, и Балсан понял, что его отряду придется теперь очень трудно. После короткой пристрелки противник временно затих, но затем вновь обрушил на балку шквальный огонь. Под его прикрытием белые приблизились к балке и с громким криком ринулись в атаку. Балсан приподнялся и швырнул в гущу врагов свою единственную гранату в надежде, что взрыв гранаты даст его взводу возможность выиграть немного времени, выбраться из балки и окольным путем пробраться в чащу леса, где стояли на привязи их кони. Расчеты Балсана были верны. Враг замешкался, а он со своими солдатами торопливо покинул балку. Теперь важно было поскорее проникнуть в лес и, не давая противнику опомниться, атаковать его с тыла.

— Товарищ командир, посмотрите! — закричал солдат, указывая в сторону брода.

Там поспешно спускалась к воде другая лавина всадников. Очевидно, противник разбил свои силы на две части, и одна из них, приняв на себя удар, обеспечила переправу другой. Балсан посмотрел на небо: солнце стояло в зените. Если гонец своевременно добрался до Кяхты, Сухэ-Батор со своим отрядом должен скоро подоспеть на подмогу. «А что, если на пути гонца возникли какие-либо непредвиденные препятствия?» Эта мысль пронзила мозг Балсана, и тут он заметил, что цирики обступили его, очевидно ожидая дальнейших указаний. Действительно, сложилась очень неблагоприятная ситуация: противник, имеющий огромный численный перевес, уже переходил реку вброд, и, если его не остановить, он сегодня же достигнет Кяхты.

— Товарищи, братья, — обратился Балсан к своим солдатам, — настал решающий момент нашего сражения. Враг движется с двух сторон. Главная наша задача максимально использовать свои силы. Разделимся на две группы. Первая будет сдерживать противника на востоке, вторая — на западе. Соблюдайте дисциплину и спокойствие. Важно продержаться до прихода своих, а они должны появиться здесь с минуты на минуту.

Балсан остался с западной группой и руководил боем. В ходе ураганной перестрелки он заметил, как, тщательно целясь, стреляли пленные. Глаза у них горели ненавистью, лица были напряжены. «Молодцы, не подвели!» — подумал он и хотел было подбодрить их добрым словом, но в этот момент увидел, что самый молодой боец как-то странно вскинул голову и тотчас уткнулся лицом в приклад винтовки. Балсан подполз к нему. Густая красно-коричневая струя крови, заливая лицо, стекала на землю. Балсан приподнял ему голову, но она безжизненно поникла. Это была первая потеря во взводе. Балсан ощутил ее особенно остро, потому что, не зная ни имени бойца, ни откуда он родом, обнаружил в нем храброго и мужественного солдата, от руки которого погибло много врагов.

Перетащив тело погибшего бойца в укрытие, Балсан схватил винтовку и бросился вперед. Он посылал врагу пулю за пулей, движимый желанием отомстить за смерть молодого бойца. Он не заметил, как вышел из укрытия и сделался мишенью для врагов. Внезапно острая боль обожгла ему правую руку. На рукаве выступило темное пятно. Оно быстро увеличивалось. «Ранили, проклятые», — мелькнула мысль, и Балсан приник щекой к прикладу. Из зарослей ивняка показался всадник, и Балсан уложил его с первого выстрела. В азарте боя он не сразу заметил, что кто-то осторожно дергает его за гимнастерку, а когда оглянулся, увидел одного из пленных.

— Вы ранены, давайте я сделаю вам перевязку!

— Обойдусь! Не прекращайте стрельбы! — закричал Балсан, указывая в сторону, откуда наседал враг.

Пленный посмотрел на него с состраданием, вскинул винтовку и сразил наповал еще одного беляка.

— Товарищи, стреляйте с расчетом, берегите патроны! — крикнул Балсан.

Патронов оставалось мало, и он мысленно готовился к рукопашному бою. Внезапно над лесом прокатилось глухое эхо, оно повторилось снова и снова, и наконец Балсан отчетливо различил боевой клич «ура». К ним на помощь шла конница Народной армии.

— Это наши, наши! — воскликнул Балсан. — По коням!

Цирики быстро отвязали коней, и не прошло минуты, как Балсан уже был в седле и с шашкой наголо ринулся на противника, увлекая за собой свой маленький взвод. Наступил переломный момент: белые в панике бросились наутек. Одних ошалевшие от пальбы кони понесли в лес, другие стали прыгать в воду. Когда сражение завершилось победой частей монгольской Народной армии и Балсан со своим взводом проезжал по берегу мимо пленных солдат Баяр-гуна, его окликнул чей-то знакомый голос. Балсан резко остановил коня, обернулся и увидел главкома Сухэ-Батора. Сидя верхом на красивом буланом коне, главком наблюдал с берега, как Балсан и его цирики спускаются к броду. Балсан пришпорил коня и мгновенно очутился перед Сухэ-Батором.

— Разрешите доложить, товарищ главком, ваше задание выполнено! — отрапортовал он.

— Товарищ Балсан, вы со своими бойцами совершили настоящий подвиг. Спасибо за службу! — ответил Сухэ-Батор и вдруг нахмурился. — Что с вами? Вы ранены? Ну-ка, слезайте с коня! Слезайте, слезайте!

Балсан нехотя повиновался. К нему подскочил красноармеец, быстро снял с него гимнастерку, обработал рану и забинтовал. Только сейчас Балсан почувствовал сильную слабость: слишком много потерял он крови. Однако, собравшись с духом, сказал:

— Товарищ главком! Противник форсировал реку еще и в другом месте — в плавнях, к западу отсюда.

— Знаю, Балсан, знаю, там сейчас сражается еще один наш отряд. А ты немедленно возвращайся в Кяхту.

— Рана у меня пустяковая, — возразил Балсан, — разрешите остаться, — умоляющим голосом обратился он к Сухэ-Батору.

Но Сухэ-Батор уже не слышал его последних слов. Он помчался туда, откуда доносилось жаркое дыхание боя. Балсан вскочил на коня и, увлекая за собой окружавших его цириков, стал переправляться на южный берег, где шло ожесточенное сражение.

Мерный рокот реки Хангаи слился с боевой песней цириков, с которой они в свое время шли на штурм Кяхты. Эта песня стала как бы боевым гимном Народной армии:{37}

Над Шивэ Кяхтой пламя разлилось

Светлое, ярче тысячи лампад.

Напор гаминов злобных удалось

Остановить лишь чугуном гранат[8].

Песня все нарастала. Суровые мужские голоса старательно выводили мелодию. Всего несколько дней назад на берегах этой реки шли ожесточенные бои, в ходе которых войска монгольской Народной армии под руководством главкома Сухэ-Батора разгромили передовые части Баяр-гуна. Оправившись после ранения, Балсан со своим взводом в составе частей Народной армии защищал Кяхту — колыбель монгольской революции — от войск барона Унгерна. Основные силы белых были разгромлены, но мелкие воинские подразделения рассеялись по обширной территории страны, укрылись в лесах и оттуда совершали набеги на селения, чинили расправу над мирными гражданами и грабили их. Балсан вновь был направлен на берег Хангаи, на сей раз для несения караульной службы. Сейчас здесь размещался целый полк. Уже прошло трое суток, как стихли бои, и солдаты как следует отдохнули. Однако далеко не везде было спокойно. В местности Тужийн-нарс, в Прихубсугулье, в Урянхайском крае и особенно в западных районах страны шли ожесточенные бои. Части монгольской Народной армии бок о бок с войсками Красной Армии добивали остатки белых банд.

Выставив четырех часовых, взвод Балсана расположился в балке. Одни солдаты развели бездымные костры и готовили ужин, другие, воспользовавшись светом костров, приводили в порядок свою амуницию. Сидя в отдалении на высоком берегу реки, Балсан прислушивался к мелодичному пению цириков. Перед его мысленным взором возникла быстрая река, носившая название Янгирт, что означает местность, где обитают горные козлы. Он вырос на берегу Янгирта и с детства привык вслушиваться в ее мелодичное журчание. Порой ему в этом журчании слышался нежный женский голос, напевающий ласковую песню, порой — жалобный плач ребенка. Он мечтал о родных краях, и, если бы на то была его воля, он день и ночь напролет несся бы верхом на скакуне навстречу свежему ветру, напоенному запахом родной степи.

Балсана не покидало приподнятое состояние духа. Во время недавних боев за Кяхту он воевал бок о бок со старым знакомым — бывшим стражником. Из всех карауливших черную юрту это был самый сердобольный человек, он жалел Балсана и всячески поддерживал его, пока Балсана не спас Дондог-гуай. Бывшего стражника звали Дорж. Побег Балсана доставил Доржу много неприятностей, хотя он был к нему совершенно непричастен, и даже более того, в ночь побега не дежурил у черной юрты. Но старший стражник, видевший однажды, как Дорж относил чай Балсану, донес на него начальству, и того засадили в деревянный ящик и продержали там несколько месяцев. Однажды на допросе доведенный до исступления Дорж выразил сожаление, что ничем не помог бедному узнику. Рассвирепевшие чиновники избили его до полусмерти. Отсидев предписанный ему срок, Дорж больше в стражники не пошел, и его погнали на военную службу. Служил он в столице, в Урге. Через несколько лет гамины, занявшие Ургу, распустили монгольскую армию. В поисках своей судьбы Дорж отправился на север страны и там, под пограничным городом Кяхтой, стал служить под началом известного монгольского военачальника Пунцага{38}. Прослужив примерно год у Пунцага, он в числе пятидесяти цириков присоединился к армии главкома Сухэ-Батора. Едва Дорж кончил свой рассказ, как Балсан засыпал его градом вопросов.

— Что случилось с Дондогом? — спросил Балсан.

— Власти не заподозрили его в причастности к твоему побегу. Два года назад я случайно встретил его в Урге. Он рассказывал о себе немного, только сообщил, что долгое время провел в Барге, — поведал ему Дорж.

— А где Цэрма?

Когда Балсан произнес имя любимой, ему показалось, что сердце его остановилось. Но то, что он услышал в ответ, доставило ему огромную радость.

— Старый князь, отец сгоревшего жениха, хотел взять Цэрму себе в жены. Однако ламы предсказали, что брак с ней принесет князю одни несчастья, и старшая жена воспользовалась этим, чтобы отговорить мужа от женитьбы на Цэрме. Действительно, из-за этой девчонки они лишились сына, и кто знает, не лишится ли теперь княгиня еще и мужа. Словом, Цэрму отослали к родителям. Однако вышла ли она замуж или нет, я не знаю, — заключил свой рассказ Дорж.

Теперь Балсана неудержимо потянуло на родину. Как было бы хорошо повидать своего спасителя — Дондога-гуая. Коль скоро Дондог жив и здоров, Балсан непременно его разыщет. А вот Цэрма… Не может быть, чтобы она все еще ждала его. И все-таки Балсан чувствовал инстинктивно, что она ждет. В таком случае они непременно поженятся, размечтался он. Новые обстоятельства, новая жизнь вселили в него новые надежды. Только бы поскорее кончилась война…

Крошечные огоньки костров на дне глубокой балки были подобны отражающимся в воде звездам. Товарищи Балсана пели песню о новом мире, о своих надеждах, о счастливом будущем, которое не может не прийти на их родную землю. Пели скотоводы с берегов Селенги и Орхона, охотники и араты из далекой Гоби. Всех их объединяла любовь к родине, любовь к монгольскому народу, ради счастья которого они, не щадя своей жизни, сражались с полчищами Баяр-гуна.

Шумел лес, сквозь листву деревьев пробивалось яркое солнце и освещало небольшой холмик. Здесь похоронили молодого цирика, погибшего в бою с конниками Баяр-гуна. Балсан пришел почтить память товарища и, грустя над его могилой, вспомнил своего русского друга Андрея, отдавшего жизнь за счастье народа, за революцию.

Двадцать первый год — самый счастливый, самый знаменательный год для страны! Монголия пробудилась наконец от многовекового сна. На ее землю пришла весна. Интересно, какой станет его родина лет этак через пятьдесят. Доживет ли до той поры Балсан? А если и доживет, то усы у него станут белыми, спина сгорбится. Словом, он превратится в старика, а его Цэрма — в маленькую старушку. И будет у них много внуков и даже правнуков… Он так размечтался, что вздрогнул от неожиданности, когда раздался зов трубы. Он широким шагом направился в балку, где бойцы уже седлали коней, разбирали оружие. Балсан торопливо вскочил в седло.

— Цирики! Слушай мою команду! За мной! — приказал он и тут же пустил коня вскачь.

Выбравшись из балки, они поехали лесом. Повсюду царило необычайное оживление. К штабу полка, разместившемуся на опушке леса в редкой поросли осин, стекались воины и выстраивались в длинную колонну. Вскоре перед колонной появилось несколько всадников. Приподнявшись в седле, командир полка торжественно провозгласил:

— Товарищи цирики! Получен приказ главкома Сухэ-Батора. Завтра на заре армия монгольской Народной партии вместе с частями Красной Армии выступает из Кяхты и берет курс на Ургу. Наш полк идет первым, его задача расчищать дорогу. По имеющимся сведениям, нам предстоит принять на себя первые бои в Ерогийн Зулзаге, Харагийн Мандхайе, где скопились значительные силы недобитых белобанд. Цирики и командиры должны проявлять в пути максимальную бдительность, чтобы избежать каких-либо неожиданностей. Мы выступаем всем полком, но один из взводов передовой роты отправится несколько раньше, чтобы произвести разведку.

Командир роты обратился к Балсану:

— Задача произвести разведку возлагается на ваш взвод. Выполняйте приказ!

И его взвод двинулся в путь. Перейдя реку вброд, бойцы Балсана выбрались на берег и гуськом въехали в лес. И подобно бурной, неукротимой, свободной реке вслед за взводом Балсана устремилась мощным потоком объединенная армия Советской России и Монгольской Народной Республики, чтобы дать врагам последний и решительный бой.

Перевод Г. Матвеевой.

ДЭМБЭЭГИЙН МЯГМАР

Дэмбээгийн Мягмар — известный мастер психологической прозы малого жанра, поэт, очеркист, детский писатель. Родился в 1933 году в Баруунбурэн сомоне Селенгинского аймака в семье скотовода. В 1955 году закончил Монгольский государственный университет, работал в Министерстве просвещения МНР, преподавал в средней школе, был также на издательской работе. В литературу пришел как поэт в середине пятидесятых годов, выпустил сборники стихов «Сани со знаменем» (1956), поэмы «Встал темной ночью» (1959), «Смятенная душа» (1960), стихи для детей, собранные в сборнике «Книга» (1957).

С начала шестидесятых годов писатель много ездит по стране. Он обращается к прозе, пишет очерки, фельетоны, рассказы (сборник «Рассказы», 1962), одна за другой выходят его повести о скотоводах, охотниках и землепашцах — трудолюбивых, мужественных, духовно богатых людях: «Земля и мы» (1965), «Мельник» (1965), «Дочь мельника» (1966), «Наводнение» (1966, русский перевод 1970), «Перевал» (русский перевод 1970), «Отгонщик», «Повесть об одном доме» (1964), роман «На перепутье» (1964). Став популярным на родине прозаиком, он закончил в 1971 году Высшие литературные курсы при Московском литературном институте имени А. М. Горького.

Д. Мягмар — лауреат литературной премии имени Д. Нацагдоржа. Стихи и проза писателя, его литературные заметки «Зоркость взгляда» публиковались на русском языке.

МЕЛЬНИК

Наша машина остановилась у самой воды. Небольшая говорливая речушка Шувут, извиваясь, бежала у подножия холма вдоль накатанной колеи.

Мы с дочерью вышли глотнуть сведшего воздуха и размяться, а шофер — залить воду в радиатор, который от перегрева уже начал слегка дымиться. Пока водитель занимался этим делом, дочка побрела вдоль холма туда, где виднелись густые заросли крапивы.

Покончив с работой, шофер устало опустился на корточки и вздохнул:

— Да, вы родились, прямо скажем, в райских местах! Здесь удивительно хорошо! — И он ласково провел перепачканной машинным маслом ладонью по траве, нежной, словно пушок на затылке у грудного младенца. — Далеко нам еще?

— Нет, мы уже совсем близко от стойбища, — ответил я. — Считай, почти доехали.

— Тогда можно малость передохнуть, — произнес шофер и растянулся на траве, подложив руки под голову. — Прошлой ночью плохо спалось. Устал, видно, да и думы какие-то одолели… Вы с девочкой тоже, наверное, притомились… — Он замолчал и, почти не мигая, уставился в небо.

И тут ко мне, запыхавшись от волнения, подбежала дочь.

— Пошли быстрее, папа. Я нашла камень, а на нем какие-то письмена. Похоже, что тюркские. Нам о них учитель рассказывал. — Она энергично потянула меня за руку. — И давай аппарат захватим! Надо обязательно сделать снимки. Я их потом отнесу в школу. — Девочка кинулась к машине, схватила с заднего сиденья фотокамеру и вприпрыжку понеслась туда, где росла крапива. Я поспешил вслед за ней.

Через несколько мгновений дочка, как вкопанная, замерла у вросшего в землю желтого камня, похожего на круглую луну. Подойдя поближе, я признал и нем каменный жернов со своей мельницы. С той самой мельницы, на которой в молодые годы я молол в этих краях зерно.

Много воды утекло с тех пор, но ошибки быть не могло: мельница на Шувуте была одна, стояла она где-то поблизости, и кому же, как не мне, было помнить, какие были у нее жернова?

Ветры и дожди оставили на поверхности жернова причудливые узоры, которые действительно напоминали какие-то письмена. Умей он, старый мой приятель, говорить, уж он наверняка раскрыл бы мне тайный смысл этих письмен, рассказал бы, кто и когда забросил его сюда, многое мог бы припомнить, как помню я, не раз проливавший над ним слезы радости и горя. И как бы в подтверждение собственным мыслям, я вдруг заметил среди полустертых временем желобков жернова несколько капель поблескивавшей на солнце влаги… Это, как я понимаю, верхний камень. На мельнице у него был двойник, напарник, такой же точно камень, служивший нижним жерновом. На него, кстати, падали самые большие нагрузки. Где же он? Сколько я не искал вокруг, второго камня не обнаружил. Возможно, кто-то увез его далеко отсюда. А может быть его поглотила земля, укрыв навсегда от любопытных взглядов…

Мои думы прервала дочь.

— Ну, что, папа, никак не прочтешь, да? Давай лучше сделаем фото, а потом разберемся, ладно?

— Этот камень, дочурка, — вовсе не памятник, а самый обыкновенный мельничный жернов, — признался я, сожалея, что приходится разочаровать девочку.

— Жернов? Мельничный?

Я подумал, что сейчас она попытается мысленно представить себе мельницу и определить, где находился этот большой камень, как он работал. И ей вряд ли это удастся: мельница на конной тяге была для моей дочки наверняка чем-то из области преданий или, скажем, памятником с тюркскими письменами. Как, впрочем, и вся моя далекая юность.

Я, конечно, принялся разъяснять, как работали каменные жернова, как их приводила в движение ходившая по кругу лошадь, но особой ясности в смутные представления дочери, видно, не внес. А вдаваться в другие воспоминания о той поре моей жизни я не стал. Да и как бы я мог это сделать? Как посмел бы спокойно смотреть при этом в глаза этого распускающегося цветка, этой порхающей бабочки, и говорить ей, что когда-то я желал ее смерти. Чьей? Собственной дочери! Кто ответит мне, как возникло, почему владело мною это преступное желание? Никто не ответит — ни жаркое солнце, ни прозрачные воды Шувут, ни грозные скалы Дэлгэр-Ундура. Много лет назад, покаянно рыдая, я просил их об этом, кричал, требовал!.. И слышал в ответ только эхо. Я сам должен себе ответить. Возможно, я слишком любил ее мать. Увы, это не оправдание! Что, если рано или поздно дочь обо всем узнает? Сумеет ли она понять меня и простить?.. Слава богу, тех отчаянных слов не слышала ни одна живая душа. Разве только этот несчастный жернов. Но он, как и я, умеет хранить молчание.

Зимняя ночь. Бледная луна льет тусклый свет на застывшие вокруг горы. Изредка из пади, где остановились на зимовку несколько аилов, раздается тревожный лай. Затем все снова погружается в вязкую тишину. Ее нарушает только цоканье копыт моей лошади, которая ходит по кругу, вращая жернова. Иногда она останавливается и, заржав, задирает хвост. Подцепив на скребок помет, пока он не успел застыть, я выдергиваю деревянный засов из петель на железных дверях сарая и выбегаю во двор. И так несколько раз за долгую и унылую ночь… Равномерно цокают копыта, скрипят жернова, тонкой струйкой сыплется мука.

Кажется, это не кончится никогда. Но, в очередной раз выбежав из сарая, я вижу, как начинает заниматься заря. Холод пронизывает все мое тело, но я не спешу назад: стою, зевая и прогоняя сон, смотрю по сторонам. Всюду белым-бело от сугробов. Только справа по соседству чернеют невзрачные глинобитные строения. Кажется, они застыли и вместе со мной слушают тишину. Летом здесь хранят кошмы, семена, зерно, но зимой к ним подъезда нет и они пустуют, хотя и находятся под охраной — их сторожит тетушка Долгор, ее маленькая серая юрта, занесенная снегом, — словно звериная нора. Единственный аил в этом глухом и заброшенном месте.

Кроме меня, еле стоящего на ногах от усталости, хозяйки аила Долгор и ее семнадцатилетней дочери Жанжи — вокруг ни души…

Я слышу, как в хашане у Долгор беспокойно зашевелилась корова, переступила с ноги на ногу лошадь. Видно, почуяли запах муки из открытых дверей сарая. Опрометью кидаюсь назад и успеваю вовремя прикрыть дверь — ветер чуть было не загасил сальник. При его мерцающем свете мы с Гнедым продолжаем работать. Снова мой тощий трудяга-конь ходит по кругу, как заведенный, снова летят из-под его копыт комья земли с присыпанных мною скользких участков мощенного камнем пола.

Мерный цокот навевает грусть. Вспоминаю беседу, которую несколько дней назад в сомонном центре проводил пожилой военный. Он рассказывал о войне. Вот уже с лета ее ведет Советский Союз против фашистской Германии. Говорил он живо, некоторые события пересказывал так подробно, будто сам был очевидцем или участником военных действий. Слушал я и понимал, что наши нехватки — перебои с продуктами, табаком, одеждой — все это из-за войны, из-за вероломного нападения фашистов на Советскую страну. Потом показывали кинохронику. До сих пор перед глазами стоят жуткие картины разрушенных домов, взорванных мостов, обуглившихся печных труб в сожженных дотла деревнях, душу раздирают крики и стоны, плач и рыдания стариков и детей — беспризорных, оборванных, голодных.

После кино военный снова взял слово. Араты, не дослушав его до конца, повскакивали с мест, наперебой записывали в фонд Красной Армии лучших скакунов. Я тоже решил подарить своего Гнедого, но земляки только руками замахали: «Брось, парень, твой одёр не то что до фронта, до границы-то не дотянет, подохнет». Возразить было нечего, и тогда я сказал, что куплю на свои деньги зерна, намелю его на мельнице и подарю полмешка, а может, и целый мешок муки, как получится…

«Получается не так плохо», — думаю я и гляжу вверх, на обледеневшую крышу сарая: с нее прямо над головой свисают сосульки. И вдруг — вот наваждение! — мне мерещится, что это вовсе не сосульки, а направленные на меня острые вражеские штыки. Я содрогаюсь, невольно втягиваю голову в плечи…

С противным треском гаснет пламя — огонь слизал все сало в медной лампадке. Едкий дым заполняет сарай, у меня першит в горле, слезятся глаза. Придется, видно, кончать работу. Словно понимая мои мысли, Гнедой останавливается, опускает голову.

И тут, обернувшись на скрип двери, я вижу на пороге Жанжу. Утренний желтоватый свет играет на ее красивом лице. В руках она держит пустой мешок — я подкармливаю отрубями корову и лошадь тетушки Долгор — все их богатство.

Придерживаясь стены, Жанжа подходит поближе и смотрит так, как будто видит меня впервые:

— Что, еще не кончил молоть? — Голос у девушки нежный, заботливый.

— Сейчас кончаю. Ты почему так рано сегодня? Не спится?

— Рано? Встала как обычно, в свое время, — словно оправдываясь, отвечает она. — А вот ты… — Жанжа запинается и вздыхает. — Видно, здорово продрог за ночь! Здесь такой холодище! Давай-ка я закончу помол, а ты иди к нам, попей чаю, согрейся… Ладно?

— Нет, не ладно. Не женская это работа — молоть зерно. Осталось немного, я быстро управлюсь. Ты подождешь? Вместе тогда и пошли бы, — говорю я с надеждой, что она согласится. Ловлю взгляд ее прекрасных черных глаз, а сердце мое сжимается от жалости: Жанжа бедно одета, на ней старый потертый дэл. Сукно — никудышное, не для зимних морозов. «Ничего, — думаю я. — Кончится война, и я подарю тебе много теплых и красивых вещей».

— Последнее время ты как будто сторонишься нас. В чем дело, Шагдар? — спрашивает Жанжа.

— Видишь ли, все-таки это ваша юрта. И постоянно вас беспокоить просто неловко.

— Ерунда! Мы, конечно, люди бедные, но тебе всегда рады.

— Знаю. Спасибо. Тетушка Долгор и ты всегда ко мне приветливы. Только если об этом узнает твой Дондог, что тогда?

Я чувствую, спрашивать о Дондоге неприлично: ходили разговоры, что этот крепкий, здоровый парень, известный всему сомону отличный наездник, уже давно подбирается к Жанже, хочет на ней жениться… Но это слухи, и мне не терпится узнать, насколько они точны.

— О ком ты говоришь? — укоризненно возражает Жанжа. — Дондог не имеет ко мне никакого отношения. Я и не смотрю на него вовсе…

Все во мне трепещет от радости. Осмелев, я требую доказательств.

— Каких? — потупив взор, спрашивает Жанжа.

— Разреши, я поцелую тебя, а? Только один раз… Можно?

Сам не свой, я не понимаю, что делаю. Но стоило мне шагнуть к ней, как Жанжа шарахается в сторону и прижимается к стене, вся горя от смущения.

— Нет, нет, — шепчет она. — Не сейчас, потом!

Я обмираю от счастья. Потом! Неужели это возможно? Мы молча смотрим друг на друга, и оцепенение это долго не проходит.

— Мука у тебя получилась хорошая, — наконец произносит Жанжа.

— Да, неплохая…

— Люди говорят, что ты делишься ею с Даши?

— Делюсь как могу. Ты же знаешь, у него полно детишек — один меньше другого.

— Ну и правильно. Молодец! Мне самой жалко беднягу Даши. Что говорить, ребята его совсем изголодались.

Мы говорим одно, а думаем о другом. Светло и радостно у меня на душе. И в то же время так тревожно.

Как во сне, я беру сито и просеиваю оставшееся несмолотым зерно. Жанжа подходит к Гнедому.

— Ой, Шагдар! — восклицает она. — Он потерял повязку!

И, правда, только сейчас я замечаю, что тряпка, которая спасала глаза лошади от мучной пыли, валяется на полу. Гнедой понуро моргает слезящимися глазами. Я беру его под уздцы, Жанжа подхватывает мешок с отрубями, и мы выходим, из сарая.

Печка в юрте пылала жаром, и после первой же пиалы с чаем меня, разомлевшего от тепла, стало неудержимо клонить ко сну.

— Подожди, сынок, не спи, — сказала тетушка Долгор, — сейчас Жанжа даст тебе лепешку. Она, правда, вчерашняя, но другого у нас ничего нет…

Лепешка показалась мне необыкновенно вкусной — тем более что получил я ее из рук Жанжи. Девушка издали наблюдала, как я блаженно проглатывал кусок за куском, всей кожей чувствуя на себе ее взгляд. Но усталость брала свое, и я делал невероятные усилия, чтобы разодрать слипавшиеся веки.

— Ты едва сидишь, Шагдар, — сказала Жанжа. — Ложись на кровать, поспи немного!

— Нет, ни за что! — очнулся я. — Сейчас пройдет! Долгор-гуай, — обратился я к матери Жанжи, желая переменить разговор. — Вы, наверное, всю муку израсходовали?

— Верно, не осталось ни крошки, — со вздохом ответила она.

— Да вы не волнуйтесь! У меня найдется немного сверх мешка, что пойдет Красной Армии. Надо мне еще поработать.

И, пересилив себя, я поднялся на ноги.

— Не спеши, сынок. Сейчас мы сыты. Соберешься с силами — закончишь работу потом.

— И правда, Шагдар, — присоединилась к матери Жанжа, — сначала отдохни, а после вместе пойдем на мельницу, ладно?

Я, конечно, согласился.

Вечер выдался ненастный: над землей нависли тяжелые тучи, крупными мучными хлопьями повалил снег, поднялась пурга.

Мы с Жанжой работали так, словно давно жили одной семьей. В юрту вернулись уже в темноте.

В хойморе на сундуке перед бурханом мерцала лампадка, а тетушка Долгор, стоя на коленях, шептала молитвы и отбивала поклоны. Затем она с трудом поднялась с пола и, тяжело вздохнув, легла на кровать. Долго еще слышались ее заклинания: «…Пусть скорее закончится эта чертова война, придет мир и будут счастливы дети…» Потом все затихло.

Жанжа застелила топчан, погасила огонь в лампадке, и мы тоже легли спать. Легли как муж и жена, ибо сегодня вечером на мельнице наконец-то признались друг другу в любви и поклялись никогда не расставаться. А началось это так: запрягая Гнедого, я вдруг почувствовал у себя на щеке нежное прикосновение ее губ. Губы были холодные, но по всему моему телу, словно ток, пробежал огонь. Робкий и неумелый, первый в ее жизни — я в этом теперь не сомневался, — поцелуй Жанжи вызвал у меня такой прилив нежности и любви, что я чуть не задохнулся…

Сейчас, вспоминая это, я еще крепче обнял Жанжу, прижал ее к себе огрубевшими от работы руками и долго не мог оторвать глаз от ее лица: с ненадолго очистившегося неба в юрту сквозь полуприкрытое тоно заглядывала луна и бледным светом освещала мою милую.

— Люблю тебя, — шептал я, — люблю больше жизни!

Мы были счастливы на нашем жестком и скрипучем деревянном ложе. И, конечно, не спали, без конца нашептывая друг другу слова любви и поверяя свои самые сокровенные и самые простые житейские мысли.

Было тихо, лишь за стеной в хашане время от времени возилась корова, цокала ногами по льду лошадь.

Я стал было рассказывать Жанже, что завтра займусь очисткой зерна, как вдруг оба мы уловили далекий перестук копыт.

Мы встрепенулись, прислушались. Зашевелилась и тетушка Долгор, видно, спала чутко. Вообще, в те военные годы люди быстро просыпались, всегда к чему-то прислушивались. Даже лошади, казалось, прекращали жвачку и замирали, навострив уши, как будто ловили какие-то звуки.

— Кого это несет в такую темень? — спросил я.

— Наверное, скотина заблудилась, вот ее и разыскивают, — спокойно ответила Жанжа, прижимаясь щекой к моему голому плечу.

— Да нет, похоже, к нам скачут!

Топот становился все громче, и вскоре у самой юрты раздался тяжелый храп лошади, кто-то спрыгнул с седла.

— Наверняка это Дондог! — воскликнул я, вскакивая с топчана. — Чует, что мы поженились, вот и приска…

— А ты разве боишься его?

— Нет, конечно! Но, может, тебе…

— Перестань молоть чепуху. Дондогу здесь делать нечего.

— Эй, кто там? Придержите пса! — прохрипел из-за дверей ночной гость.

Жанжа проворно накинула дэл, зажгла лучину и выбежала во двор. Через минуту она вернулась, и вслед за ней в юрту вошел какой-то мужчина. Он снял малахай, стряхнул с него снег и присел у печки, грея руки. Оказалось, пожаловал сам почтенный Лувсан-гуай — рассыльный сомонного управления.

Жанжа быстро разожгла огонь в тагане, хотела поставить чай.

— Не надо, дочка, — остановил ее Лувсан-гуай. — Некогда чай распивать. Очень спешу. Еле до вас добрался, пришлось через зимник Соднома и хотон Гочо пробираться. Передам сейчас Шагдару распоряжение и дальше в путь. Мне за ночь надо еще многих объехать.

— А что за распоряжение? — с дрожью в голосе спросила Жанжа.

— Да вот, дарга вызывает его срочно в сомон, — отдирая с бороды и усов льдинки, сказал Лувсан-гуай. — Приказал, чтобы не мешкал и явился сегодня же. Но… — Старик посмотрел на меня и Жанжу добрым взглядом. — Сейчас пурга, ночь… В такую погоду до сомона не доскачешь. Ты вот что — подожди до утра, авось, кончит пуржить, тогда и поедешь. Ничего, начальство не осудит!

Мне показалось, что старый Лувсан вспомнил свою молодость и пожалел нас с Жаткой.

— А почему такая срочность? — спросил я.

— Не знаю, сынок, — ответил Лувсан-гуай, с трудом выпрямляясь и надевая шапку. — Время-то сейчас немирное, покоя никому нет. Вчера из аймака приехало много военных. Все в портупеях. Говорят, будут устраивать смотр конному ополчению. Ты записался в него добровольцем?

— Конечно.

— Ну, вот, тебя и вызывают. Да, чуть главное не позабыл: дарга велел захватить еды на полмесяца да теплые вещи. И коня, конечно. Еще не забудь, сынок, самодельное свое ружье, саблю и гранаты — будут учения. Ну, мне пора.

Он подогнул кверху полу дэла и, прикрепив ее к кушаку с помощью изящной инкрустированной серебром подвески — удобнее садиться в седло — вышел из юрты.

Жанжа загасила лучину, и мы снова легли спать.

— Что, если тебя призовут и на фронт отправят, Шагдар? — спросила она тревожно.

— Отправят — значит, буду воевать! — Я крепко обнял ее. — Да ты не волнуйся! Немцы, говорят, такие же слабаки, как японцы: траву едят, водой запивают. При такой пище много не навоюешь. А мы, монголы, на мясе выросли, нам силы не занимать. Если меня призовут и пошлют воевать, я оправдаю доверие, вот увидишь!

То ли поверила Жанжа моей похвальбе, то ли понадеялась на слабость противника, но она успокоилась, затихла в моих объятиях, а на рассвете принялась собирать меня в дорогу. А меня волновали не предстоящие занятия и не смотр: не давала покоя мысль, что я вот уезжаю, а они — тетушка Долгор и Жанжа — остаются без муки. Да вот еще ружье-макет куда-то запропастилось: я обыскал всю мельницу, где держал учебное оружие, но найти его так и не смог. Видно, кто-то из ребятишек, приезжавших с родителями на мельницу за мукой, подхватил его для своих игр. Пришлось срочно с помощью топора и ножовки смастерить себе новое «ружье».

Так прошла наша первая брачная ночь. Война укоротила ее: до позднего вечера мы были на ногах, а утром я не любимую обнимал, а держал в руках мерзлую березовую чурку. Жанжа в это время задыхалась от дыма у раскаленного тагана… К тому же война еще и разлучала нас… Прошло много лет, но и сейчас не могу без грусти вспомнить то далекое утро.

В центр сомона собрали почти всех мужчин нашей округи. Старые и молодые, мы полдня учились ползать по-пластунски, метать гранаты, стрелять по мишеням и рубить саблями. Другую половину дня занимались в классах. Так прошло десять дней.

Первое время я к вечеру валился с ног от усталости, но потом ничего — привык… Но днем и ночью не выходили у меня из головы Жанжа и тетушка Долгор. Как они обходятся без муки? Выходит, я зря их обнадежил! Худо им теперь, наверное… Досада на себя и беспокойство за близких не давали мне спокойно ни есть, ни спать.

А тут еще с Дондогом то и дело нос к носу приходилось встречаться. Он, как назло, все время лез на глаза. И всякий раз при виде его меня охватывала жгучая тоска по Жанже, настроение сразу падало. И было из-за чего…

Дондог не был похож на других ополченцев: он весь так и лучился здоровьем, был хорошо одет, отлично снаряжен, гарцевал на породистом иноходце, бахвалился его статью и дорогой сбруей. Макет его винтовки, выкрашенный в черный и желтый цвета, выглядел, как настоящее ружье. Даже висевшая у него на боку деревянная сабля, казалось, сверкала на солнце настоящей сталью… Сразу было видно, что это парень из богатого аила.

Между нами с первого дня возникло скрытое соперничество. Я чувствовал, что Дондог затаил на меня зло и ждал удобного случая, чтобы рассчитаться за Жанжу…

Однажды во время строевой подготовки наш командир похвалил меня за выправку и умение держать строй. Командир был строг, суров, требователен, мы все его боялись, и потому его похвала была мне вдвойне приятна. А он еще и поинтересовался, кем я работаю. Узнав, что я мельник, заявил перед строем:

— Молодец, выносливости и крепких мышц тебе не занимать!

Но когда он же, разбирая занятия по джигитовке и рубке лозы, дал самую высокую оценку умению Дондога владеть саблей, я неожиданно для себя испытал прилив жгучей зависти: «Это тебе не раз-два, левой! Впрочем, смени я свою дохлятину на такого скакуна, как у Дондога, еще неизвестно, чья бы взяла!» А Дондог, рассказывали, после этого случая хвалился, что в рубке у него нет и не будет равных.

Так незаметно и пробежали эти десять суток. На одиннадцатые нас утром подняли по тревоге, выстроили в шеренгу и приказали рассчитаться на первый — второй. Затем разбили на две группы: «нашу» и «вражескую». Я в числе ста с лишним ополченцев оказался в последней группе. Там, как нарочно, подобрался весьма неказистый состав: люди все больше хилые да пожилые, лошади тощие. Видно, начальство специально постаралось, решило не допустить оплошки, что произошла на предыдущих маневрах, когда «наши» потерпели поражение от «врагов».

Дондог, естественно, попал в группу «наших»… Больше того: когда колонны развернулись и двинулись в противоположные стороны, я увидел его во главе группы «наших» на статном сером иноходце и со знаменем в руках. Зрелище было красивое, ничего не скажешь. Всадник отлично держался в седле, красное полотнище с голубой полосой посредине, увенчанное трезубцем и длинным пучком черных конских волос, развевалось по ветру, сверкая золотой бахромой по краям… Вспомнилось, как Дондог грозился ободрать хвосты, по крайней мере, семидесяти лошадям, чтобы украсить знамя. «Похоже, что и мой Гнедой попал в это число!» — подумал я.

Вскоре наша колонна, растянувшись в цепочку, выехала на большак, что проходил неподалеку от мельницы. Я привстал на стремена и все пытался разглядеть домики, которые сторожила тетушка Долгор, ее юрту… На какой-то миг показалось, что Жанжа смотрит мне вслед. «Впрочем, лучше не надо, — подумал я, — чего доброго, увидит, как я выгляжу, и испугается!» Я был весь заляпан грязью — вместе со снегом она вылетала из-под копыт идущей впереди лошади — и походил, наверное, на черта.

За день мы достигли Орхона и разбили лагерь в прибрежных кустах.

Перед восходом солнца вернулись разведчики, доложили о приближении «противника», и мы стали готовиться к «бою». Костры разводить было строго запрещено и потому пришлось обойтись без чая. В целях маскировки даже самокрутки курили из рукава. Да и какое это было курево: вместо табака — смесь травы с сухим заячьим пометом. Но затянешься и, вроде, хоть ненадолго теплее становится. Однако за ночь мы все равно сильно продрогли.

Сигнал к атаке прозвучал в момент, когда солнечные лучи заиграли на вершинах гор. С громким криком «ура», размахивая деревянными саблями, мы поскакали вперед по льду Орхона. Я старался не отстать от своих, но Гнедой все чаще и чаще оскальзывался. Пришлось все время быть начеку и специально придерживаться мест, присыпанных снегом.

Вдруг впереди я увидел Дондога. Он несся вскачь и, как бешеный, размахивал шашкой. Заметив меня, резко повернул коня и помчался прямо на Гнедого. Мгновенье — и его шашка со страшной силой опустилась мне на плечо. В глазах потемнело, голова пошла кругом, и я вместе с лошадью рухнул на лед…

Очнулся в походной палатке. Вокруг никого, кроме старого истопника, хлопотавшего у печи. Видно, товарищи мои еще не вернулись с маневров. Увидев, что я прихожу в себя, старик протянул мне чашку чая. Хотел я взять ее, как принято, правой рукой, но не тут-то было: она вся распухла от кисти до плеча и посинела, малейшее движение вызывало нестерпимую боль. Пришлось держать чашку левой рукой. Вкусный, пахучий чай окончательно привел меня в чувство, помог трезво оценить случившееся. «Знаю, почему Дондог налетел и сбил меня с лошади, — сказал я себе. — Это его месть за Жанжу. Самолюбив, скотина. Не может примириться, что получил отставку, что она предпочла меня. Другого способа свести счеты найти не мог, негодяй. Нет чтобы, как в мирное время, по-честному, сойтись и схлестнуть ташуры! Может, пожаловаться на него командиру? Так мол и так, Дондог из мести нарочно сбил меня с лошади… Нет, это смешно и недостойно мужчины».

Затем мои мысли перекинулись на Гнедого. «Хорошо, что я не подарил его тогда советским воинам. Представляю, что бы он делал на фронте! Его хозяин наверняка угодил бы в лапы врага. И в том была бы моя вина. Впрочем, что спрашивать с несчастного одра! Два года в упряжке, круглые сутки в работе, отдыха никакого… Вот и результат — на ногах не мог устоять!»

— А где моя лошадь, не знаете? — спросил я старика, когда он накладывал на мою больную руку повязку, смоченную присоленным байховым чаем.

— Э-э, сынок! Она так и не поднялась со льда Орхона… Говорят, жеребец Дондога здорово ее покалечил… Насмерть. А седло твое тут, его принесли.

«Бедный коняга мой! Ты много поработал на своем веку: крутил жернова, возил мешки с мукой. Не уберег я тебя, верного моего друга, и вот остался без лошади».

Меня освободили от полевых занятий и поместили в лазарет. Потом, за несколько дней до окончания сборов, перевели на кухню, в помощники к повару… Он и взялся подвезти меня домой, когда пришла пора возвращаться… Ехали не верхом, как все остальные ополченцы, а на телеге, на которой я развозил котлы с нехитрой едой для добровольцев сомонного ополчения. Телегу медленно тащил бык, она стонала и скрипела всеми своими деревянными частями. Когда добрались до того места на большаке, откуда просматривались очертания мельницы, уже смеркалось.

— Все, приехали, — сказал я старику повару, спрыгивая с телеги в снег. — Отсюда лучше идти пешком.

— Куда?

— Да вон к подножию Дэлгэр-Ундура. Спасибо вам. И, взвалив на здоровое плечо седло, я двинулся к горе.

— Сынок! — крикнул мне вдогонку повар. — А гранаты и ружье не возьмешь разве?

«К чему мне они? — подумал я. — Лишний вес, да и только… Вокруг полно леса, потребуется — другие вырежу».

Сделав вид, что не слышу, я некоторое время продолжал свой путь, но потом засомневался: а вдруг пригодятся? Особенно гранаты и сабля. По весу они не отличаются от настоящих. Заживет рука, можно будет тренироваться в свободное от работы время.

Я сбросил в снег тяжелое седло и пустился бежать обратно к телеге. Но ее уже не было видно — лишь где-то вдали поскрипывали колеса. Махнув рукой, я снова вернулся на тропинку. Пот градом катил у меня со лба.

«Что значит невезение! — думал я, медленно шагая к мерцающим впереди огонькам нашего аила. — В хорошем виде явлюсь я к любимой, нечего сказать! С больной рукой, без Гнедого, без оружия. До Жанжи, наверное, уже дошли слухи, которые ходят обо мне по сомону… Что Дондог сбил меня с лошади и все такое. Ладно, пускай себе языком мелют. Единственный человек в мире, кто все правильно поймет и не осудит — это Жанжа. Я в этом уверен. А раз так — на остальное мне наплевать…»

То ругая, то подбадривая себя, я подошел к мельнице. Хотел было сразу направиться к юрте тетушки Долгор, но слабый свет, пробивавшийся сквозь щели сарая, заставил меня остановиться.

«Что за черт! — ужаснулся я. — Неужели на мое место наняли другого мельника? Только этого еще не хватало!» Прислушался. И ясно различил скрип жерновов и приглушенный женский голос, напевавший грустную песню. Кинулся к двери, тихо приоткрыл ее. Так и есть! Надвинув на самые брови шапку-ушанку, Жанжа водила под уздцы лошадь и тихо пела…

Храбрая, мужественная моя девочка! Ее хрупкая фигурка так не вязалась с этой тяжелой мужской работой, что у меня сердце сжалось от боли и жалости. Я не выдержал, распахнул двери, откинул в сторону седло и бросился к ней.

— Шагдар, наконец-то! — Жанжа упала в мои объятия.

— Родная, родная моя, — бормотал я, целуя ее холодные, покрытые мучной пылью щеки.

— Как я рада, что занятия кончились и ты приехал. Я часто видела тебя во сне. А однажды, кажется, и наяву. Скажи, ты был в колонне всадников, что проезжала большаком к Орхону? Не так ли?

— Конечно.

Я снова крепко прижал ее к груди.

— Приехал, приехал, — радостно повторяла она. Потом спохватилась: — А где Гнедой? В загоне? Ты уже стреножил его?

— Нет больше Гнедого, — ответил я.

— Как же ты добрался?

— На кухонной повозке.

— А Гнедой?

На ее лице появился испуг.

— Околел. Разбился на льду.

Жанжа стойко восприняла эту весть.

— Счастье, что ты под ним цел остался. Только намаялся, вижу, здорово. Иди, милый, отдыхай.

— А ты?

— Я тоже пойду, приготовлю тебе поесть, а потом вернусь, кончу помол.

— Не надо, родная. Работа и до утра потерпит.

— Конечно. Но сам знаешь, вечера зимой длинные, жалко бросать начатое дело так рано.

— Ладно. Ты иди пока домой, поставь чай, а я немного поработаю. Когда все будет готово, позови меня.

Жанжа поспешила в юрту, а я с удовольствием принялся за привычное дело: ноги целы, руки целы, плечо, правда, ноет, но ничего, выдержу. Но, кажется, переоценил я свои силы; только потянул лошадь за узду, правую руку тут же пронзила острая боль. Сжав зубы, я продолжал работать. Мешала мне не только больная рука. Лошадка тетушки Долгор, что называется, не тянула — брыкалась, часто норовила сойти с круга.

Вскоре вернулась раскрасневшаяся Жанжа.

— Шагдар, ужин готов, — весело объявила она и вдруг осеклась.

— Слушай, да на тебе лица нет! Что случилось?

— Ничего. Это я просто устал с дороги.

— Ну пошли тогда скорее, милый. Сейчас отдохнешь.

Она распрягла тощую, но еще норовистую кобылу и двинулась к выходу. Я последовал за нею, с трудом подхватив брошенное у порога седло.

Тетушка Долгор встретила меня радостным возгласом:

— Слава богу, вернулся, сынок! — и засыпала вопросами. Пришлось на ходу сочинять правдоподобную версию о гибели Гнедого. Долгор зацокала языком от огорчения.

В юрте было жарко натоплено, на раскаленном тагане вкусно дымился суп лапша, кипел чай.

Я снял свой потертый дэл, подбитый выношенной овчиной. Раздевался осторожно, стараясь не задеть больного места.

— Шагдар! — взволнованно вскрикнула Жанжа. — Да у тебя на плече вся рубашка в крови! Скорее, дай посмотрю, что там…

Она быстро передвинула сальник поближе и стала закатывать мой рукав.

— Ничего особенного, дорогая, — я старался говорить как можно спокойнее и убедительнее, решив про себя, что сейчас, при тетушке Долгор, не место рассказывать правду. «Потом, на мельнице, скажу ей все как было», — подумал я и продолжал: — Просто я поранил себе руку на занятиях, а седлом, видно, разбередил рану, вот она и кровоточит. Пустяки, пройдет!

— Ничего себе, пустяки! — покачала головой Жанжа и, разорвав полотенце, аккуратно перевязала мне руку.

Затем мы выпили чаю, поели. Покончив с едой, я поднялся, накинул на себя дэл:

— Ну что же, теперь можно идти молоть, там осталось совсем немного.

Жанжа сразу же воспротивилась:

— И не думай даже! Ты же вымотался вконец! Ложись, я приготовлю постель!

Я попытался переубедить ее, но напрасно.

— Хорошо, я сам не буду работать. Но пойду с тобой на мельницу. Кстати, многое надо бы тебе рассказать.

Жанжа вскинула на меня свои прекрасные глаза.

— Ладно. Только сбрось с себя овчину и надень дэл полегче — тебе будет удобнее.

Я стал мужем Жанжи, главой семьи, хозяином аила. Никто больше не называл его аилом Долгор. Теперь это-был аил Шагдара. Так его и занесли в документы багового и сомонного управлений, и с того дня я почувствовал себя совсем взрослым мужчиной и, помнится, весьма гордился этим.

Разумеется, в иные дни мы с Жанжой устроили бы веселую свадьбу, созвали бы земляков и друзей, пригласили бы почтенных старцев, как велит обычай, и угостили бы всех на славу! Увы, в военное время это было невозможно! Не подавать же гостям бозы из конины да с диким луком — в ту пору самое большое наше лакомство!

В постоянных заботах время бежало быстро. Наступила весна. Жили мы по-прежнему туго, хотя я и старался изо всех сил выбиться из нужды и от души радовался, когда сыты были самые дорогие для меня на свете люди: не тетушка, а уже матушка Долгор и Жанжа.

Увы, то и дело приходилось бросать хозяйство и уезжать на сборы: учения отрядов конного ополчения проводились все чаще и чаще. Войне не видно было конца.

Лето сменило весну. Однажды ночью, прижавшись ко мне, Жанжа прошептала мне в ухо: «У нас скоро будет ребенок». Сладким замиранием отозвалось сердце на ее слова. Они прозвучали так же свято и нежно, как слова любви в нашу первую брачную ночь.

На смену быстро промелькнувшему лету пришла теплая осень. Все вновь зацвело, засверкало яркими красками. Как молодые любовники, щедрое солнце на ясном небе и благодарная земля никак не могли расстаться друг с другом.

Мы с Жанжой убирали сено. Я подавал его деревянными вилами на телегу, а Жанжа, стоя наверху, разравнивала и утаптывала. Навили полный воз и медленно тронулись домой. Шли рядом. Жанжа взяла меня за руку.

— Знаешь, Шагдар, — сказала она, — сегодня ночью я видела интересный сон.

— Ну-ка, расскажи! Да ты села бы лучше на телегу.

— Нет, так удобнее. Слушай… Мне приснилось, будто мы перекочевали в красивую зеленую долину. Поставили новую юрту… Из белой кошмы. А кругом травы колышутся. Маки цветут и пасутся лошади — целый табун. А в юрте полно гостей, у нас праздник.

— Какой праздник?

— Первой стрижки нашего сына. Сыночка, Шагдар.

— Значит, ты задумала родить сына! — обнял я жену на ходу. — Хорошо, если бы сон был в руку. А пока садись на телегу. Уставать тебе все-таки ни к чему.

Я разгреб сено и усадил Жанжу на передний край телеги.

«Милая моя, твой сон — это наши мечты, — думал я, держа в руках вожжи и следя за лошадью. — Обновить бы на будущий год юрту, разбить ее где-нибудь среди пахучих лугов. Да чтобы кумыса было вдоволь, да малыш рос крепким. Может, так оно и будет?»

— Вот только мама плоха стала, — прервала мои мысли Жанжа, — она тебе ничего не говорила?

— Нет.

— Вообще-то она не любит жаловаться… А тут как-то позвала меня и сказала: «До зимы мне, видно, не дотянуть. Сердце отказывает. Надеюсь на Шагдара, он позаботится о моей дочери. Жаль только, что внука вот не доведется увидеть…» — И поцеловала меня в лоб.

Жанжа не выдержала и разрыдалась, уткнувшись мне в плечо. Я долго гладил ее черные волосы, пока она немного не успокоилась.

— Подержи вожжи, Жанжа, я сейчас.

— Куда ты?

— Вон там, видишь, много осенней крапивы. Нарою корней, матушка их промоет, настоит и будет принимать от сердца.

— Чаю бы для нее достать, — сказала Жанжа. — Она так любит крепкий чай!

Мне и самому приятно было бы порадовать Долгор настоящим чаем. Мы уже много месяцев пили настой из трав. «Но где его достанешь, чай!» — досадовал я, выкапывая корни крапивы. Из головы у меня не выходили слова Жанжи. «Хорошо, что матушка так верит в меня. Этого я никогда не забуду. Что ж, она права: я всю жизнь буду верным другом и защитником ее дочери».

Я вернулся к телеге, и мы молча продолжали путь. А вокруг под теплым солнцем, словно летом, вились стрекозы, стрекотали кузнечики. Колеса поскрипывали и оставляли на стерне ровные, глубокие колеи.

Зимовали мы по-прежнему в нашей юрте у мельницы. А рядом поселились старый арат Самбу с женой. Теперь они вместо умершей недавно матушки Долгор сторожили глинобитные хибарки. Новые соседи сочувствовали нашему горю, помогали отяжелевшей Жанже во всем, пока я трудился на мельнице.

Как-то вечером к нам из сомонного центра прискакал директор начальной школы.

— Очень прошу тебя, Шагдар, срочно смели муки для школьного интерната. Детей кормить нечем. — И он протянул мне бумагу из сомонного управления — разрешение на помол. — Кроме тебя, дружище, — продолжал директор, — в этом баге просить некого. Если откажешь, мы пропали. Вот уже несколько дней ребята сидят на одной жидкой овсянке. Мы заплатим тебе, только смели.

— Да при чем тут деньги! — возмутился я. — Разве мне самому не жалко детей! Но при одной лошадке с таким большим заказом быстро не справиться. Я начну завтра утром, а вы мне коня пришлите.

Директор просиял, сказал, что конь будет, и уехал.

Едва забрезжил рассвет, я уже был на мельнице. Работал весь день напролет, не заметил, как и стемнело. Вдруг в дверях появился запыхавшийся Самбу. С трудом переводя дыхание, он наконец прохрипел:

— Жанжа рожает! Скорее, сынок, седлай свою лошадь, моего коня тоже бери и скачи в сомон за доктором. Ей плохо…

С этими словами он резко повернулся и засеменил к юрте.

Дрожащими руками, торопясь и путаясь в постромках, я распряг нашу лошадь и, таща ее за собой на поводу, бегом бросился к юрте за седлом.

Жанжа лежала на кровати и громко стонала.

Не помня себя от волнения, я выскочил из юрты, быстро заседлал нашу лошадь, прихватил запасным коня Самбу и галопом помчался в сомон. «Только бы обошлось, — лихорадочно думал я. — Лишь бы она дождалась врача». Я нещадно настегивал и понукал лошадей, а сам чувствовал, как колотится сердце в груди. В голове мелькали обрывки мыслей, воспоминаний. «Матушка Долгор перед смертью просила беречь ее единственное дитя. И я не дам, не дам ей умереть. Спасу ее!»

Бешеным аллюром мы приближались к сомонному центру, и я почувствовал, как на морозе отчаянно заныла покалеченная Дондогом рука. Впопыхах я забыл продеть ее в рукав дэла. Пришлось сделать это теперь на полном скаку.

У медпункта меня охватил ужас: от старика сторожа я узнал, что врач еще вчера уехал с отрядом добровольцев из конного ополчения. Только сейчас до меня дошло, что снова идет переподготовка. Меня тоже призывали, но освободили, как я понял теперь, в связи со срочным заказом школы и близкими родами Жанжи.

«Что делать? — в отчаянии думал я. — Вернуться домой? Или все-таки ехать за доктором? Отсюда до горы Орцог, где разбит военный лагерь, не менее двух уртонов».

Немного поколебавшись, я решил скакать в лагерь и вскоре был уже далеко от медпункта.

«Протянет моя кляча хоть полдороги или нет? — вопрошал я себя, нахлестывая ее. Лошадь уже была в мыле, с морды летела пена. Она встала и больше не сдвинулась с места, лишь раздувались и опадали ее бока. Я пересел на запасного коня, но из-за глубокого снега добрался до лагеря лишь к середине следующего дня. Нашел врача и мы поскакали назад. В аил прибыли к вечеру, почти загнав лошадей. Рука у меня горела от боли, но я даже радовался этому: боль хоть немного отвлекала меня от грустных мыслей.

Еще приближаясь к юрте, мы услышали истошные крики Жанжи, а когда открыли дверь, я увидел ее лицо: оно было неузнаваемо. Закрыв глаза, я отвернулся. Доктор прошел к Жанже, стал что-то спрашивать у старой жены Самбу. Потом послышался плеск воды, звяканье инструментов. Неожиданно погас сальник. «Свет», — резко скомандовал доктор. Я бросился на мельницу за свечой и там-то, в сарае, роясь в темноте в поисках огарка, я в отчаянии воскликнул: «Будь что будет с ребенком! Пусть лучше он погибнет, лишь бы любимая осталась жива! О, будь все проклято, все!»

Два мельничных жернова слышали эти ужасные слова. Слава богу, камни — не люди, они проговориться не могут.

Прибежав обратно, я столкнулся у дверей юрты с доктором.

— Плохи дела, Шагдар, — нервно затягиваясь самокруткой, ответил он на мой немой вопрос, — но ты пока духом не падай. Я сделаю все, что в моих силах. Нужен свет, скорее.

Он отбросил недокуренную цигарку, и мы вошли. Жена Самбу, высоко держа свечу, светила доктору. Жанжа продолжала кричать, а я замер, как столб, отвернувшись к стене.

Так продолжалось довольно долго и вдруг — Жанжа умолкла, а в юрте раздался слабенький писк ребенка. Казалось, он прозвучал прямо из-под земли или упал с неба.

«Неужели все?» — весь мокрый от пота, я обернулся.

Доктор держал в руках малютку. Жанжа шевелила посиневшими губами, силилась что-то сказать, пыталась приподнять тонкие, как тростинки, бледные, похудевшие руки.

— Она хочет увидеть ребенка, — догадался я. — Покажите ей, покажите.

— Кто? — еле вымолвила Жанжа.

— Девочка, — ответил доктор. — Чудесная девочка.

Жанжа, как и всякая мать, прежде всего посмотрела на свое дитя, а затем перевела взгляд на меня. Доктор передал крохотный комочек старушке, та бережно укутала его, а я подошел к кровати и опустился на колени, ловя взгляд любимой. Он как-то медленно угасал, Жанжа опустила веки и вдруг странно вздрогнула и вытянулась.

Старуха зарыдала в голос. Я уткнулся в ноги Жанжи, весь задрожал от ужаса.

— За что, доктор? Почему?

— Поздно приехали, Шагдар. Поздно.

Так я остался один с грудной дочерью на руках, остался ей и за мать и за бабушку… Как я не сошел с ума, до сих пор не пойму. Голова раскалывалась от горьких мыслей, от мрачных предчувствий.

«Все, — в отчаянии думал я, — жизнь кончена. Нет смысла цепляться за нее. Бедная, несчастная моя Жанжа, и зачем только ты связалась с таким неудачником? Это я, только я виноват в твоей смерти! Не пошла бы за меня замуж, была бы жива и здорова».

Сердце мое сжималось от рвавшихся наружу рыданий, но я не давал воли слезам — глаза оставались сухими. Ибо мужчины плачут сердцем. Этот плач, словно паводок весною, переполняет их души, очищает и закаляет их. И помогает пересилить горе, стать еще крепче. Надо только иметь точку опоры. Такой опорой стала для меня дочь, беспомощное, крохотное существо. Непрестанным жалобным криком она день и ночь, казалось, молила меня не отчаиваться, не поддаваться горю, не терять себя, а держаться и продолжать жить. Я чувствовал, как в груди помимо отцовских чувств растут настоящая материнская любовь и бабушкина нежность к малышке.

«Жанжа, — мысленно говорил я с любимой. — Твой прощальный взгляд навсегда запал мне в душу. Я знаю, ты вверяла мне наше дитя, ты до конца верила — я смогу вырастить дочку. Спи спокойно, родная. Я оправдаю твои надежды».

Девочка не могла ни жить, ни расти без молока, и я научился доить корову. Это было не просто — я никогда прежде этим не занимался, плечо по-прежнему ныло, и приходилось тянуть соски одной рукой, корова брыкалась, хлестала меня хвостом, нередко опрокидывала подойник. Но постепенно она утихомирилась и, словно сжалившись надо мной и сиротой, терпеливо сносила мои неловкие движения во время дойки.

Ночами я по несколько раз вскакивал с постели, качал, успокаивал малютку. Особенно беспокойно было, когда приходилось работать ночью. Я относил девочку к старикам-соседям, но то и дело выкраивал свободную минуту и мчался к юрте Самбу. Подбегал и прислушивался: не плачет ли мой ребенок? Если слышал, что плачет, тихонько отворял дверь и, чтобы не подымать стариков, сам разжигал печь, подогревал молоко, менял пеленки. Потом снова бежал на мельницу. А с рассветом уже возился у своего жилища: колол дрова, таскал аргал, обогревал юрту, затем шел доить корову, а потом уже забирал малютку, кормил ее из бутылочки, укладывал в колыбельку.

Однажды утром, когда я пеленал ребенка, в юрту зашел Самбу.

— Шагдар, — сказал он как-то торжественно, — уже почти месяц прошел с рождения девочки, а у нее до сих пор нет имени. Пора подумать о том, как ее назвать.

И как я забыл, удивительно! Все это от горя, от страданий!

— Кто же даст ей имя? Ваша жена?

— Слушай, что я придумал: ведь до сегодняшнего дня она была без имени. Давай так и назовем ее — Нэргуй — Безымянной! Ну, что скажешь, сынок?

— Пожалуй, пусть будет Нэргуй, — согласился я, прижимая к груди крошку, дороже которой у меня не было уже ничего на свете.

Жизнь продолжала крутиться, как мельничные жернова.

В заботах о дочери я часто забывал поесть и отдохнуть и однажды почувствовал, что силы уходят, что долго я так не протяну.

«Надо бросать мельницу», — подумал я, придя в себя после очередного головокружения. Но что делать? Ведь, кроме как молоть зерно, я ничего не умел. Да и работа должна быть вблизи от дома. И рука покалечена.

Я совсем потерял сон. Лежал ночью и все думал, чем бы заняться, как зарабатывать на жизнь! «Нет, я тебя не оставлю без присмотра, буду все время рядом!» — шептал я, глядя на безмятежное личико спящей дочери.

И тут пришло решение: я сменю профессию, овладею ремеслом кожевника, буду работать на дому: дубить кожи, выделывать меха.

Так я и поступил. Оставив жернова, я раздобыл кривой нож для очистки кожи от жира, деревянный скребок, корытце для белой глины, необходимой при обработке мездры; поставил в правом углу юрты чан с дубильным раствором. Скоро в чане стали постоянно мокнуть шкуры животных, а с уней свисать на растяжках овчины, лисьи, волчьи и заячьи шкурки.

В юрте запахло кисло-сладким неистребимым запахом свежевыделанной кожи, но с этим приходилось мириться.

Дни и ночи напролет я обрабатывал кожу на кожемялке. Сначала мне было тяжело, но потом втянулся, и дело пошло.

Для таких, как я, одноруких и одиноких мужчин это была довольно подходящая работа. К тому же многие мои предки, не говоря уже об отце и деде, владели кожевенным ремеслом…

Целыми сутками из тоно моей юрты теперь струился дымок… В тагане горел огонь, а я или возился с кожами, или ухаживал за моей Нэргуй.

Время шло своим чередом. Я не расставался с дочерью и всеми силами стремился уберечь наш очаг от невзгод.

И вот наступило то памятное утро… В юрте было жарко натоплено. То ли от жары, то ли еще от чего, но дочь не хотела спокойно лежать в люльке. Я расстелил толстый кусок овчины на полу рядом с ее колыбелькой, посадил девочку на него, а сам занялся очередной шкуркой. И вдруг какой-то шорох заставил меня оглянуться…

Посмотрел и глазам своим не поверил: перебирая ручонками по завитушкам овчины, дочка ползла ко мне… Вне себя от радости я подхватил ее здоровой рукой и, покрывая поцелуями ее щечки и носик, побежал к Самбу поделиться новостью. Затем притащил обоих стариков к себе и снова опустил Нэргуй на пол… Она ползала, а мы, взрослые, от души смеялись, наблюдая за ней. До полудня, бросив всякую работу, я забавлялся с Нэргуй, заставляя ее ползти то туда, то сюда.

Эти забавы дали себя знать уже на следующий день: у девочки поднялась температура, пришлось уложить ее в постель и заняться лечением.

С того дня, помню, забот намного прибавилось: теперь дочурке нужны стали ползунки, сапожки, игрушки, вообще целый набор разных вещей. Первую одежонку ей сшила жена Самбу. Но не может же старая женщина постоянно обшивать мою дочь. Надо самому научиться шить. И научился. Чего не сделаешь ради любимого существа. Дочурка росла хорошим, послушным ребенком: сытая, она никогда не плакала; могла подолгу лежать, наблюдая за тем, как я орудую скребком и другим инструментом. Кто знает, что она думала при этом? Возможно, я казался ей волшебником, создателем рукотворных, но непонятных вещей. Быть может, угрюмое мое молчание и согбенную позу принимала она за игру: нарочно, мол, согнулся крючком и молчит, как сыч, чтобы позабавить меня. Откуда было ей догадаться, что уже тогда я начинал понемногу тяготиться своей работой — больно много грязи и сора шло от нее. «Нет, лучше все-таки снова вернуться на мельницу», — все чаще и чаще задумывался я.

А жизнь между тем делала виток за витком. И незаметно, день за днем, росла моя дочь.

К двум годам Нэргуй заговорила. И мои соседи по аилу, а иногда и заезжие из окрестных хотонов любили добродушно разыгрывать девочку.

— Кто твой папа?

Нэргуй обычно протягивала пальчик и показывала на меня.

— А кто твоя мама?

Нэргуй кивала в мою сторону и говорила:

— Вот мама.

Это было трогательно и вызывало добрые улыбки. А Нэргуй настойчиво продолжала лепетать, глядя на меня:

— Папа — мама! Папа — мама! — От этого лепета, от протянутой ко мне ручонки сердце заходилось в груди.

Кончилась война. Советский Союз разгромил фашистскую Германию. Затем наступила очередь Японии. Наши победили — на земле воцарился мир. Я услышал эту счастливую весть от соседей, у коновязи. И тотчас горько пожалел, что нет со мной Жанжи… Не довелось нам пожить в мирное время…

Ах, Жанжа, Жанжа… Кроме моего несмышленыша теперь не с кем было поделиться радостной новостью. Вот я и пустился бегом в юрту, схватил Нэргуй на руки и трижды — один раз от себя, а два — как бы от ее матери и от бабушки, отчетливо произнес:

— Войне конец! Мир, мир, мир!

И девочка, заглядывая мне в лицо, повторила новые для нее слова:

— Конец! Мир, мир, мир!

С этого времени жизнь стала постепенно налаживаться: в продаже появились чай и другие продукты, стали торговать и промтоварами. Однажды из сомонного центра я привез несколько метров яркого ситчика — дочери на бариувч — летний костюмчик.

— Баловство это, сынок, одно баловство одевать малышку в такие наряды! — для порядку пожурили меня старый Самбу и его жена. Я не стал спорить, но про себя решил одевать мою девочку как можно лучше. «За все время нашей совместной жизни мы с Жанжой так и не смогли себе ничего купить из одежды, ходили в старом тряпье. Тогда это было невозможно, — с горечью подумал я. — Пусть же теперь Нэргуй радуется подаркам — и за себя, и за свою мать. Доченька моя, мое солнышко, сердечко мое, единственная в жизни отрада!»

…Наш маленький ГАЗ-69 мчится по дороге, что, петляя, бежит через золотистое поле пшеницы, и нет ей, дороге, ни конца, ни края. За нами остаются две черные влажные полосы, а на поворотах высокие колосья стучат по стенкам автомобиля.

— Вчера дарга наказал мне выехать за вами чуть свет, — рассказывает шофер. — Говорил, что отпуск у вас уже на исходе… Однако я малость припозднился, мотор чинил, да и в грязи увяз по дороге. Но гарантирую, к вечеру дома будем, вы не волнуйтесь!

— Посмотрим, — отвечаю я.

— Папа! — восклицает Нэргуй. — Что это за странные птицы?

Впереди нас по дороге, переваливаясь с боку на бок, бегут две большие птицы, взлетают чудь ли не из-под самых колес и низко кружатся над желтым веером пшеницы.

— Это дрофы, дочка. Если они прилетели сюда с гор, значит, зерно созрело, пора убирать хлеба.

— Нэргуй, наверное, только и делала, что бездельничала? — поддразнивает дочку шофер.

— Ничего подобного! Я козу научилась доить! И могу теперь верхом ездить! — хвастается она.

— А помнишь, когда я вас сюда вез, ты говорила, что нашла какой-то исторический памятник — камень с древними письменами? Прочла ты их или нет?

— Представьте, это оказался вовсе не памятник, а жернов с папиной мельницы. Папа мне все о нем рассказал! — с гордостью отвечает дочь.

И мне приятна эта ее гордость, но в разговор я не вмешиваюсь, а все смотрю по сторонам на густые ряды пшеницы, жадно вдыхаю ее едва уловимый сытный запах. Он напоминает мне, как однажды вечером, в первый же год после нашего переезда в аймачный центр, забрав Нэргуй из школы, я по дороге домой случайно оказался у ворот нового мельничного комбината. Стояла осень, но уборочная была в полном разгаре, и у элеватора выстроилась цепочка грузовиков, груженных золотистым зерном. Оно ливнем сыпалось на ленту конвейера и пахло так же вкусно и сытно, как вот теперь здесь, на поле… Задрав голову, я долго любовался белым многоэтажным зданием и с восхищением думал, как много муки может намолоть этакая махина!

С тех пор дважды в день, отводя Нэргуй в школу и забирая ее оттуда, я обязательно задерживался перед воротами комбината. А вскоре решился и поступил туда на работу.

— Мастер, — обращается ко мне шофер. — А неплохой они тут вырастили урожай. Ох, видать, засыплют комбинат нынче своими пудами…

«Вот и хорошо, что засыплют», — думаю я и замечаю, что шофер беспокойно начинает поглядывать на стрелку, показывающую уровень бензина.

Как бы предваряя мой вопрос, шофер говорит:

— Обычно мне всегда хватает горючего, а сегодня, пока выбрался из грязи, перерасход получился. Видите, там вдалеке какая-то машина стоит. Придется к ней подскочить, авось разживемся парой ведер бензина.

— Ладно, давай подскакивай! — соглашаюсь я.

Наша машина сворачивает с большака и осторожно, по ухабам и рытвинам, подъезжает к застрявшему в огромной луже грузовику. Вокруг него, то заглядывая под кузов, то в радиатор и без конца вытирая пот со лба, шлепает по жидкой глине водитель.

— Молодцы, что подъе… — увидев меня, он осекается на полуслове и отворачивается.

И в тот же миг я тоже узнаю его. Это Дондог. Постаревший, но все еще красивый и широкий в плечах.

— Это надо же, — я слышу его голос. — Вот так встреча!

— Что, сидишь, земляк? — добродушно спрашивает его шофер.

— Как видишь, — угрюмо отвечает Дондог. — Двое суток дожди лили, будь они неладны. Все вокруг развезло. Вчера вечером я и влип. Задние колеса пробуксовывают и все тут, пришлось ночевать в машине. И как назло, ни одной попутки, вы первые…

— Повезло тебе, значит! Ладно, попробуем вытащить твой драндулет… Только надо камней побольше под колеса набросать и будет порядок!

Я вылезаю из машины, поднимаюсь на ближайший холмик и с трудом здоровой рукой хватаю большой камень, но он выскальзывает у меня из пальцев и, подпрыгивая, катится вниз.

— Мастер, оставьте! — останавливает меня шофер. — Не вам с вашей больной рукой камни таскать.

Я вижу, Дондог явно смущен, отводит глаза. Шофер сам подбирает и приносит камни, а мы с Дондогом укладываем их под колеса грузовика. Я чувствую, как он украдкой косится на мою покалеченную руку, и кровь приливает к его лицу.

Возможно, он раскаивается в своем, мягко говоря, безответственном поступке, стыдится низости давнишних своих чувств… Я не хочу бередить прошлого и молчу. Дондог тоже молчит — не нашел, видно, темы для разговора. Так в молчании мы укладываем камни, затем зацепляем трос, заводим мотор и, дернув несколько раз, выволакиваем машину Дондога из грязи.

Дондог, о чем-то переговорив с нашим шофером, лезет в кузов, достает канистру с бензином и подает нам.

— Берите и наливайте сколько надо, — говорит он с унылым видом. — Долг платежом красен.

Шофер заливает бензин в бак, затем мы желаем друг другу счастливого пути и разъезжаемся в разные стороны.

Так вот и провел я вместе с дочерью свой отпуск в родных местах. Больше я там не бывал, хотя с тех пор прошло много лет. Но обязательно побываю. Лишь бы только не было войны. Это мое сокровенное желание. Ибо я знаю, что такое война, хотя лично в ней не участвовал.

Перевод М. Гольмана.

ДОРЖИЙН ГАРМА

Доржийн Гарма — прозаик, драматург, очеркист, детский писатель. Родился о 1937 году в семье скотовода. Окончил финансово-экономический техникум в Улан-Баторе (1958), Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького в Москве (1966). Первые произведения Д. Гарма опубликовал во второй половине пятидесятых годов. Один за другим вышли его сборники рассказов и повестей о жизни молодежи — «Метель», «Разбитый кувшин» (1964), книга для детей «Веселые повести» (премия СП МНР), кинокомедии «Мне бы коня», «Пора кукования», повесть «Тень войны» (1968) и некоторые другие.

В семидесятые годы получили известность «Повесть о капитане милиции» (1971), посвященная трудной судьбе и сложной работе сотрудника народной милиции; «Птичье ненастье» (1972), повесть о горожанине-старшекласснике, принявшем решение стать животноводом в провинции; повесть «Две звезды», где создан образ страстного коммуниста-агитатора; повести «Горячее дыхание», «Дедушкино солнце», романы «Белый источник» (1972, русский перевод 1977), «Голубые туманы тайги» (1977), сборник рассказов «Ононская переправа» (1973), книги для детей «Серебряное ведро», «Пастушок».

Кроме романа «Белый источник» на русском языке публиковались многочисленные рассказы Д. Гармы для детей и взрослых, очерк «Мелодия родного города» (1971), Готовится к изданию новый роман писателя «Земля и небо».

ТЕНЬ ВОЙНЫ

Стояла одна из прозрачных августовских ночей 1953 года. Нагретая за день, истомившаяся земля, казалось, теперь блаженствовала, наслаждаясь ласковым ветерком, поглаживающим ее травянистый покров. Из глубинной высоты неба мигали тусклые летние звезды, то вдруг отчетливо обозначаясь, то исчезая, как давнее воспоминание.

По ту сторону сопки дзинькал колокольчик, привязанный к шее жеребенка. Его звонкий в ночной тиши, нежный звук навевал какое-то странное чувство, похожее на что-то среднее между сном и явью и еще на туманную осеннюю ночь. Сон у Дагдана вдруг пропал, голова стала ясной, как лист чистой бумаги, приготовленный для письма.

Хажидма не вынула руки, просунутой ему под шею; она спала, прильнув щекой к его груди. Ее ровное дыхание как бы свидетельствовало о душевном покос подруги, и даже обычная слезинка, застывшая с вечера в ее ресницах, давно уже высохла, что, собственно, говорило о том же самом.

Да, Хажидма спала. Она обняла своего друга так, как будто обнимала весь мир, и спала тем безмятежным крепким сном, каким засыпают только очень счастливые люди, у которых осуществились все желания и мечты. Она умела спать крепко и без сновидений. И когда она спала, лицо ее пылало, а в редких ресницах всегда поблескивала прозрачная, как летняя роса, слезинка. Это была слезинка любви к Дагдану, которого она даже во сне не забывала.

Она была еще совсем девочка. Пусть ей исполнилось уже восемнадцать лет, пусть перешагнула она порог чужой семьи и стала кипятить для этой семьи чай, как подобает всякой снохе, но выглядела она на четырнадцать или пятнадцать лет. У нее несколько удивленные большие глаза, стан как тоненькая березка, ноги стройные, тонкие, белые, которым, кажется, очень шли бы высокие сапожки. Шелковый, с узорами из цветов, с короткими рукавами, халат делал ее еще более стройной. Вечерами, когда бывали танцы, она надевала этот халат и праздничные черные туфли сестры, выпускала свои длинные косы через плечо и выходила с Дагданом на улицу…

В это время красные лучи заходящего летнего солнца ощупью ползали по земле, и тени от каждого бугорка становились все длиннее и длиннее. Дагдан и Хажидма любили смотреть на заходящее солнце. Молодые люди раз и навсегда решили, что оно напоминает им лицо шаловливой девушки: кокетливо подмигивая, она прячет за сопку свою круглую, озорную рожицу… А может быть, вселенная смотрела на их юную любовь, а солнце было ее глазом.

Солнце скрывалось. С пологих склонов сопки спускался легкий ветерок, неся с собой звуки леса. А навстречу им из красного уголка слышалась негромкая мелодия. Это Гомбо играл на стареньком баяне. Но на танцы, куда он приглашал, редко кто шел. Одни аилы откочевали на летники, молодежь из других предпочитала гонять мяч по мягкой траве, чем шаркать подошвами в пахнущем сыростью красном уголке. Словом, Гомбо долго играл в одиночестве. Но он не унывал, он наслаждался собственной игрой. Он сидел, склонившись к мехам, надвинув на брови кепку, как тот залихватский парень из русской деревни, которого показывают в кино. Все быстрее и быстрее перебирал он пальцами по рядам белых пуговиц…

Красный уголок размещался в приземистом старом доме с высоким каменным крыльцом. Дом стоял на западной стороне заводского поселка. Когда в нем устраивались танцы, Гомбо расставлял вдоль стен длинные скамейки и начинал играть. И сегодня по обыкновению он играл в одиночестве, когда вошли Дагдан и Хажидма. Не обращая на Гомбо внимания, они обнялись и начали танцевать. Охваченные ощущением какого-то радостного волнения, они были как в тумане и не имели представления, сколько времени протанцевали. Вдруг Дагдан услышал, что его окликнули. Он поднял мутные от счастья глаза и не сразу заметил стоящего возле двери с баяном под мышкой Гомбо, который держал свободную руку на выключателе. Никого, кроме Гомбо, в комнате не было. Может, они одни и танцевали весь вечер?

— Выходим! Уже поздно. Время одиннадцать часов, — сказал Гомбо и выключил свет.

Все трое вышли. На улице было уже прохладно. Пахнущий дымом ветерок ласково трепал волосы. На черном небе поблескивали звезды, а по восточному краю его временами фейерверком рассыпались искры из заводских труб.

Они молча направились к летникам. Хажидма прислонилась головой к плечу Дагдана, держалась за его локоть и то и дело засматривала ему в лицо. Дагдан в темноте угадывал, что она улыбается.

— Хороший у нас вечер получился! — вдруг восхищенно заговорил Гомбо.

— Конечно, — рассеянно, думая о чем-то своем, произнесла Хажидма.

— Дагдан, мы с тобой последний раз танцевали в красном уголке, — сказал Гомбо и вздохнул.

— Почему последний? — еще кокетливо спросила Хажидма.

— Кто его знает, может, война будет, — отчужденно ответил Гомбо и еще глубже вздохнул.

— Что ты болтаешь? — встревожилась Хажидма и остановилась.

— Разве вы не слышали? Всех нас призывают.

— Что-о? — подал наконец голос и Дагдан.

— Сегодня приезжал начальник бага. В списке есть наши с тобой фамилии. Что поделаешь, раз пришло время, надо служить. Только бы войны не было… Я был уверен, что ты уже слышал. Вот, думаю, пришли молодожены потанцевать напоследок. Потому и старался для вас. Ну, до завтра…

Гомбо протянул руку, мех баяна, висевшего на его длинной и костлявой спине, растянулся с резким стоном, так что все трое невольно вздрогнули. Этот резкий, как крик сыча среди ночи, звук, казалось, вторит какому-то несчастью, и невольная тревога на миг вкралась в их души. Все это было вчера…

Да, все это было только вчера. И этот вчерашний день до мельчайших подробностей вспоминал сейчас Дагдан. Может, все те, кому предстояло идти на военную службу, проводили такие же вот бессонные ночи?

«И брат мой тоже тогда не спал… — Тут мысли Дагдана обратились к давно минувшим событиям. — Встречался ли он в тот вечер с молоденькой Дэлгэрмой или еще куда ходил, но когда возвратился поздно ночью и потихоньку лег спать, под ним долго скрипела кровать и слышно было, как он тяжко вздыхал в темноте».

Вспомнилось Дагдану одно далекое летнее утро, залитая янтарно-красноватыми лучами земля. Щурясь от солнца, он стоял возле юрты, держа в руке простоквашу в большой деревянной чашке. Стоял и прислушивался к звукам начинающегося дня. Где-то галдели ребята, в карьере работали люди, со скрежетом сыпались камни, кто-то пронзительно свистел. Журчала речка, протекавшая по центру заводского поселка. Она была голубая, как небо. Словно упал в долину, со всех сторон теснимую сопками, в густые травы и цветы, кусочек небесной лазури. Тишину того безмятежного утра нарушало еще мычание идущих на пастбище коров. Над карьером, расположенным высоко в горах, время от времени взлетал клуб пыли, потом доносился глухой взрыв… Воспоминание о том давно минувшем утре, о его красках и звуках нахлынуло с такой отчетливостью, словно пережил Дагдан то время во второй раз. Может, это был тогда первый миг, когда он, беззаботный, несмышленый мальчишка, впервые осознанно воспринял мир, все богатство его красок и звуков. И мир этот в те годы замыкался для него в той самой узкой долине, простирающейся на север. Если идти вверх по течению реки, она, эта долина, упиралась в густой лес, а если идти вниз по течению, превращалась в длинный пологий косогор, исчезающий на горизонте, будто ныряющий под синеватую даль гор. Справа и слева долину окружали сопки. И как раз где-то в середине ее, там, где смыкались две коротенькие пади, спускающиеся с противоположных хребтов, бил прозрачный холодный родник. В зимнее время он замерзал шишковатой ледяной коркой, а летом журчал звонко, с веселым, не смолкающим бульканьем. И название ему дали по имени цветка — музыкальное, ласковое: Асгана.

Весь крошечный поселок Дагдан, бывало, обежит за день не один раз и на речке с мальчишками-сверстниками непременно побывает… Блестя на солнце коричневыми от загара, лоснящимися телами, они купались в холодной воде, потом, стуча зубами, натягивали на себя рубахи и штаны, гонялись по лугу за разноцветными бабочками. И как ни мал был в то время их мальчишечий мир, но в нем, как и всюду, было яркое утреннее солнце, ясный месяц среди ночи и крупные звезды на небе. Дагдан любил свою долину, где впервые испачкал ноги в земле, где в беззаботных играх прошла ранняя пора его детства.

Он лежал с открытыми глазами, и воспоминания наплывали одно за другим.

«…Брат Чулун работал на руднике в горах. Я часто взбирался по каменистым тропам — носил ему еду. Однажды в знойный душный день понес ему чай. В полдень, когда солнце достигло зенита, стало жарко, как в котле. Накалившаяся, как плита, каменная тропа нещадно жгла мои босые ноги. Теперь такая жара почему-то кажется неправдоподобной. Но никакой зной меня не удерживал, каждый раз я шел и чувствовал, что принести брату еду и чай — самое яркое и желанное счастье моей жизни. И верно: я больше всего на этом свете любил старшего брата.

Брат, увидев меня, бежал навстречу, обнимал, будто мы давно не видались.

— Пойдем, братишка, в тень схоронимся. Небось умаялся… Надо же, в такую жару не поленился сюда забраться! Молодчина.

Брат дарил мне разные узорчатые камни, уводил в ущелье, где отдыхали в тени другие рабочие.

— Ты попей чайку, — говорил он, раскладывая на газете разную снедь. А сам, обливаясь потом, пил и пил беленый молоком чай. На лбу его, покрытом известковой пылью, проступали крупные капли пота.

Чулун был очень сильный человек. Займись он борьбой, он мог бы стать знаменитым борцом. Иногда он во время обеденного перерыва затевал борьбу с товарищами. При этом он не делал ложных движений, как это водится у борцов на надоме, а шел на противника открыто и прямо. Захватив соперника в стальные объятья, отрывал его от земли, и через мгновение тот лежал на земле, а брат смеялся, как ребенок, — безобидно и весело!

Была у Чулуна слабость: он не выносил щекотки под коленками. Знавшие об этом старались изловчиться, схватить за это место, и тогда брат сразу делался беспомощным, как маленький, закатывался в припадке безудержного смеха, падал на землю и долго не мог прийти в себя. И всегда мне было обидно видеть его таким беспомощным.

Попив чаю, брат брал в руки кувалду, отправлялся колоть камни. Он работал в одних трусах. Его темно-коричневое тело поблескивало на солнце. Когда он, размахнувшись, с силой опускал кувалду на валун величиной с добрый сундук, камень раскалывался на многие куски. В эти минуты брат напоминал какого-то сказочного богатыря. По рукам, спине, по груди, икрам ног, по всему его упругому телу ходили тугие комки мускулов.

Однажды в обед выдалась особенная жара. Все кругом застыло и завяло под палящими лучами солнца. Так застывает все на земле перед сильной грозой. Встретив меня, брат не стал, как обычно, устраиваться в тени и пить чай. Он вышел из карьера, и я молча последовал за ним. Казалось, он чем-то встревожен. Брови у него были сдвинуты. Таким я видел его всякий раз, когда он был чем-то расстроен. Но вот Чулун опустился на бугорок. Некоторое время он молча смотрел куда-то в синеющую даль и вдруг спросил:

— Дагдан! Ты ведь мужчина?

— Да, мужчина, — ответил я.

— Ты теперь мужчина, которому целых двенадцать лет. И ты уже закончил четвертый класс. Так что тебя вполне можно назвать человеком образованным. А брат твой ни одной буквы не знает. После отца я старался прокормить вас, все время работал, а учиться мне некогда было, — угрюмо говорил брат, по-прежнему блуждая взглядом где-то далеко.

Я молча слушал, не понимая, к чему это он говорит.

— Так вот, грамотный мужчина, я хочу, чтобы ты помог своему брату. Ведь поможешь?

— Конечно, помогу, — растерянно ответил я.

— С человеком всякое может случиться. Можете в твои годы это не совсем понятно. Ну да ладно. Только ты никому не говори… Это большая тайна. Никто, кроме нас с тобой, не должен знать об этом. Но я скажу тебе потом. А сейчас найди бумагу, карандаш и спрячь где-нибудь. Когда вечером закончу работу, ты встречай меня.

Брат не стал пить чай и пошел к карьеру.

Вечером, после смены, мы направились к роще возле южной сопки.

— Принес бумагу и карандаш? — спросил Чулун. — Ну, хорошо… Пиши тогда…

Я чувствовал, как он волновался. Шагая из стороны в сторону, он выдавливал из себя слова, бормотал что-то несвязное.

— Пиши так, — начал он снова. — Пиши. Дорогая… Дорогая Дэлгэрма! Я не знаю, о чем писать тебе…

Брат покраснел, и лоб его вспотел, как после чая в полуденную жару. На Чулуна жалко было смотреть. Никогда раньше я не видел его в таком состоянии. Можно было подумать, что вот это письмо в одну страничку было величайшим испытанием его жизни.

Понемногу Чулун справился с собой и, по-прежнему вышагивая взад и вперед, продиктовал письмо, велел в конце проставить свое имя, взял письмо в руки, посмотрел на него, потом осторожно сложил и решительно сказал:

— Отнеси это письмо, братишка. Только никому не показывай. Дэлгэрма как раз закончила сортировать известь. Передай ей потихоньку и спроси, когда ответ ждать. Ты понял меня? Смотри же, я на тебя надеюсь.

Я побежал к штольне. Несмотря на свои малые годы и, как говорится, жидкость крови, я рано проникся уважением к тайне взрослых и был чрезвычайно горд поручением брата. Я не чуял под собой ног и был уверен, что поручение это делает меня старше.

Наступила вечерняя смена. Бледно-голубой дым, идущий из обжигальни, тянулся, как длинный хадак, обволакивая подножье горы.

Пониже обжигальни на специально оборудованной площадке сидели девушки в спецодежде и маленькими молотками дробили известь. Их удары сливались в сплошной металлический звон.

Все девушки были одинаково повязаны платками, но Дэлгэрма показалась мне самой красивой. Роста она была небольшого, но с тонкой талией и с ямочками на щеках. На верхней губе был едва заметный нежный пушок.

— Сестра Дэлгэр!

Дэлгэрма подняла голову и улыбнулась:

— Дагдан? Ты чего здесь?

— Мама наказала мне пойти к вам, — соврал я. — Идите сюда.

Она подошла. Я глянул в ее черные глаза и смутился. Быстро протянул письмо и, не дожидаясь, что она скажет, повернулся и побежал обратно. Отбежав подальше, я оглянулся. Мягкой походкой Дэлгэрма шла к своему месту.

Это событие стало для меня открытием нового мира. Не зная куда себя деть, я пошел к речке, сел на большой гладкий валун. Лучи заходящего солнца ослабли, а тень горы стала бесконечно длинной. Мне показалось вдруг, что детство мое отодвинулось в прошлое. Отчего это?.. Неужели оттого, что впервые узнал нечто о тайне человеческих сердец?

На следующий день я принес брату ответ Дэлгэрмы, На конверте выстроились в ряд ясные, как отпечатанные, буквы, написанные ее рукой. Чулун рассматривал письмо внимательно, будто на самом деле читал. Глядя со стороны, можно было подумать, что у него плохое зрение. В сущности он и впрямь был как слепой, если не мог разглядеть свет и радугу, исходящую из драгоценного клочка бумаги, который держал в руке. Видимо, он очень переживал эту свою слепоту. Некоторое время он стоял молча, потом словно очнулся:

— Читай, братишка.

Я стал читать спокойным, как бы равнодушным голосом. Чем дальше читал ласково звучащие в ушах нежные слова Дэлгэрмы, тем явственнее ощущал в душе радость. Лицо Чулуна тоже посветлело, взгляд стал мягким… Это был взгляд человека, нашедшего то самое счастье, которое он должен был найти в жизни. Брат поцеловал меня, возбужденно вскочил на ноги и, взяв письмо из моих рук, бережно спрятал на груди.

Так я шагнул в жизнь. Я понял тогда, что в этом мире существует нечто прекрасное и светлое, освещающее людские взаимоотношения. Я радовался за брата и сладостно плакал. Я единственный писал Дэлгэрме от имени брата и я единственный читал Чулуну ее трогательные ответы. За каждым словом тех писем мне слышался голос того, кто их писал. Брат густым басом говорил над моим ухом: «Дэлгэрма моя, до каких пор мы будем так мучиться? Нам пора подумать о нашей жизни. Я вчера говорил с матерью. Она очень рада. Давай к осени поставим отдельную юрту и будем жить вместе». В ответ слышался жаркий шепот девушки: «Чулун мой, нынче ночью мне снилось, будто мы с тобой, взявшись за руки, несемся по широкой степи, сплошь покрытой цветами. А как красиво было вокруг! Все цветы да цветы. Еще текла такая же голубая, как наша, речка. Трава на ее берегу мягкая, будто по шелку ходишь. А когда лежишь на этой траве, небо кажется совсем близко. Вдруг мы заметили, что высоко по небу летит пара лебедей… Глядя на них, я радовалась, что рядом ты, самый близкий мне человек в мире…»

Ночь текла неторопливо. Мир дышал блаженным спокойствием. Дагдану захотелось разбудить Хажидму, рассказать ей про свою жизнь. Но, услышав ее ровное, почти незаметное дыхание, он не решился тревожить жену. Она спала тем безмятежным сном, который бывает лишь у детей, не изведавших горе. Так сладко и крепко спят только те, кому улыбается жизнь, кто не познал, что бывает в ней мрак и свет, добро и зло.

«Прошло много дней с тех пор, как Чулун и Дэлгэрма впервые обменялись письмами. Они встречались, ходили к роднику Асгана, и всем, я думаю, было ясно, что на этом свете одним семейным очагом станет больше. А уж я-то, я буду самым почетным гостем у этого очага.

Однако всего в жизни не предугадаешь. Однажды брат не дождался Дэлгэрму в условленном месте и, огорченный, пошел к ее дому. В окнах горел свет, и в доме были люди. Было похоже, что они заняты очень важным разговором. По мелькающим за окном теням брат узнал Дэлгэрму и по движению ее рук понял, что она плачет. Что с ней? Отчего плачет? Может, он сам был виноват в чем-то? Но он не чувствовал за собой вины. Он рванулся было к двери, чтобы встретиться с обидчиком девушки, кто бы он ни был, но тут же опомнился, догадался, что такое неуместное вторжение ничем не поможет Дэлгэрме. Вовремя рассудив, что лучше проявить сдержанность, брат с понурой головой поплелся домой.

Рано утром он разбудил меня и зашептал на ухо: «Сходи-ка, братишка, постарайся повидать Дэлгэрму. Не надо много спрашивать, ты только выслушай, что она скажет, и беги обратно. Я тебя буду поджидать возле обжигальни… Прихвати ведерко — вроде ты за молоком пришел, возьми вот деньги…»

Солнце только встало, и лучи его едва коснулись низенького барака для рабочих с рядом одинаковых окон. Семья Дэлгэр приехала недавно, двух месяцев еще не прошло, как они получили это жилье. Отец Дэлгэр, человек с окладистой бородкой и широкой грудью, смотрел сурово, даже сердито. Я знал его — он поступил работать на рудник. И мать я тоже видел — высокая, костлявая тетка. Когда я вошел и поставил у ног ведерко, Дэлгэр сидела на кровати и расчесывала неохватную копну волос, которые она заплетала в толстые косы. Лицо ее заметно осунулось, но теплые глаза смотрели на меня ласково. Мать ее переливала чай, а отец только собирался вставать: одна нога его была на полу и одеяло откинуто.

— Зачем пришел, мальчик? — недовольно спросила мать.

— Мама за молоком послала, — ответил я.

— Молока нет, — буркнула она и подозрительно глянула, будто хотела узнать, за молоком ли я пришел? В это время Дэлгэр, быстренько прибрав волосы, направилась к дверям и как-то выразительно на меня посмотрела. Я взял свое ведерко и вышел за ней. За порогом она торопливо передала мне записку.

— Отнеси брату, скажи, чтобы поскорее со мной встретился.

Откуда мне было знать тогда, какое нерадостное письмо несу я Чулуну.

«Мой любимый! Прошло время наших радостных свиданий. По словам отца выходит, что я давно уже чужая невеста и сама себе не хозяйка. Ты знаешь Монхдоржа, что возит на хайнаках дрова для обжигальни? Так вот, это наш земляк. Мы много лет жили по соседству с ними, пасли им скотину. Я была совсем маленькой, когда меня обещали его сыну Лутаа. Оказывается, я его нареченная невеста, а он мой повелитель. С некоторых пор Лутаа узнал кое-что про нас с тобой и, кажется, нажаловался моим родителям. Но ведь я же не скотина какая-нибудь или вещь, которую можно продать. Я человек и должна сама решать свою судьбу. Чулун мой! Я сказала отцу, что все равно не пойду кипятить чай для того человека, которого не люблю. Ты — моя жизнь. Если будешь ты — мне не нужен и родительский дом. За тобой пойду куда угодно, хоть на край света…»

Я замолчал, не в силах продолжать. Голос мой задрожал, и глаза наполнились слезами.

— Читай, братишка, читай до конца, — с деланным спокойствием попросил меня брат.

Кое-как, заикаясь, я дочитал до конца. Чулун долго молчал, потом заговорил сквозь стиснутые зубы:

— Вон что придумали! Ну нет, не то теперь время, чтобы измываться над человеком, как вздумается. На что мы называемся рабочими? Надо будет объяснить, кто прав, кто не прав…

Я тоже возмущался отцом Дэлгэр и так сильно сжимал свои маленькие кулаки, что ногти врезались в ладони.

Прошло немного времени. Однажды, когда брат возвращался с работы, его встретил верховой на сытой саврасой лошади. Он начал что-то говорить и тут же перешел на крик. Я стоял тогда возле дома. Заслышав издали голоса, бросился на шум со всех ног. Когда добежал, брат и Лутаа уже схватились. Брат поднял его над собой и бросил на землю. Раскрасневшееся лицо его пылало гневом.

— Попробуй сунься еще! — проговорил он.

Постепенно вокруг них собралась молчаливая толпа.

Лутаа поднялся с земли. По искаженному злобой лицу струились ручьи пота, халат порвался. Порывистым движением он нагнулся и поднял с земли длинный бамбуковый кнут. Чулун, не пошевелившись, стоял с пустыми руками.

— Да разнимите же их! Искалечат, убьют друг друга! — зашумели в толпе.

— Оставьте! Разберутся сами! — властно скомандовал кто-то густым басом. То был отец Дэлгэрмы.

— Брат! Брат! — закричал я и бросился к Чулуну. — Не надо! Не связывайся с ним, отойди подальше.

С налитыми кровью глазами, нагнув по-бычьи голову, Лутаа подошел вплотную. Чулун не двигался с места, стоял, стиснув зубы, только желваки под кожей на скулах ходили.

— Провались ты на месте, вор проклятый! — сказал Лутаа и плюнул.

Брат не пошевельнулся.

— Гавкни хоть слово! — выходил из себя Лутаа.

Брат не двигался и молчал.

Лутаа взмахнул кнутовищем, ударил брата по лицу. Наверное, Чулуну было очень больно — на лице его ярко вспыхнул кровавый рубец. Но он не пошевельнулся, только слегка качнул головой.

— Что он делает!

— Удержите его!

— Озверел, что ли, дикарь проклятый!

— Чулун, чего стоишь! Ответь ему, как следует, — зашумели вокруг.

Но брат стоял недвижно, как каменное изваяние. И тут Лутаа оторопел.

— Ты бей, Лутаа! Чего робеешь? Вот я стою перед тобой, и кнута у меня нет, — с убийственным спокойствием произнес брат.

— Тьфу! — снова плюнул Лутаа. — А что, мало тебе? Еще требуется, да?! Можно еще! — Лутаа замахнулся кнутовищем.

И в этом миг раздался пронзительный крик Дэлгэрмы:

— Стой! Не смей!

Растолкав любопытных, она подбежала к брату, обняла его.

— Что же вы стоите, люди? Разве не видите, что человека убить собираются?

Лутаа растерянно опустил кнутовище.

— За что ты бьешь Чулуна? Что он тебе сделал? — подступила к нему Дэлгэрма.

Тут вышедший из себя отец схватил ее за руку, поволок прочь:

— Замолчи! Сука бесстыжая! Тебе какое дело до людских раздоров?

А люди уже набросились на Лутаа, другие схватили брата, развели их в стороны.

На другой день была объявлена мобилизация. И брат, и Лутаа были призваны в армию… То была осень 1944 года».

Дагдан вздохнул. Кругом было так тихо, словно весь мир сговорился не мешать его думам. И тут до слуха его донесся далекий, чуть слышный звон колокольчика. Откуда бы это? И Дагдан вспомнил, как в детстве, когда он только начал ходить, мать привязывала к его ноге маленький колокольчик. Звон его всякую минуту возвещал матери, где теперь топает ее малыш… Может быть, сейчас тоже какой-нибудь малыш делает свои первые шаги по этой земле? Первые шаги, хотя и трудно даются человеку, доставляют ему ни с чем не сравнимую радость и гордость. После каждого шага хочется шагнуть еще дальше, и, охваченный этим неодолимым стремлением вперед, шагает да шагает маленький человек.

«В ту осень чуть ли не все мужчины из поселка были мобилизованы в армию. Стало хуже с продуктами. Утром мать собирала остатки масла, намазывала ими котел и приготавливала мучную болтушку. С тех пор, как брата мобилизовали, жизнь семьи стала трудной. Младшие братья и сестры плакали, просили есть. А я был старшим. Стало ясно, что никто нам не подаст куска хлеба, если я не пойду работать. Вот когда мы поняли, какой опорой был для нас Чулун! Делать его работу я был не в состоянии и уж конечно не мог зарабатывать как он, хотя поступил на рудник и трудился там до седьмого пота. Как-то перед началом смены мастер сказал:

— Жидковат ты еще для каменной работы. Решили мы отправить тебя на лесозаготовку. Ты ведь знаешь Дэлгэрму. Сейчас иди к ней. Будете вместе заготавливать дрова на перевале Южном.

Я бежал к ней, ног не чуя от радости. Дэлгэрма! Она же мне как старшая сестра. Поехать вместе с нею было для меня вершиною счастья.

Работа на лесозаготовке началась для меня со знакомства с лысым хайнаком, у которого был сломан рог. Быть может, поэтому он вечно мотал огромной головой. Странное это было существо. Оттого, что им помыкало множество хозяев, он стал удивительно опытным. Кажется, все он понимал. Надо мной он просто издевался. Помню, в зимнюю стужу сколько требовалось мне упорства, чтобы надеть на него веревочный налыгач. Подойдешь к нему, а он глянет искоса огромным, наполовину белым глазом и начнет рыть землю передними копытами. Да еще и ревет, как бык перед боем.

А в это самое время на гребне горы, покрытой островерхими соснами, появлялось солнце, будто там расцветал волшебный цветок. Красноватые лучи его радужно переливались на лохматых от наросшего инея ветках, на белых горах, на занесенных снегом долинах, вызывали рябь в глазах. Я щурился, застывал в немом восторге, и мне чудилась неведомая музыка, сердце в груди ликовало. Кто знает, может, этот огонек радости и помог мне выжить в ту трудную пору?

В эти минуты я забывал даже про своенравного вола-хайнака. Но он напоминал о себе. Заслышав за спиной скрип снега, я оборачивался как раз в тот миг, когда хайнак, уловив момент, собирался удирать от меня. Я бросался вслед, а он, лениво прорысив несколько метров, переходил на шаг, видимо, понимая, что убежать не удастся. Но и дав себя догнать, он все же грозно мотал головой, как бы предупреждая, что с ним шутки плохи. Я издали кидал ему на спину веревку, а он, почесывая себя целым рогом, будто отбиваясь от мух, норовил сбросить веревку со спины. И я накидывал снова и снова, пока в конце концов не попадал петлей на единственный его рог. Тогда сокрушенно и устало он застывал на месте, признавая тем самым свое поражение. Потом он нехотя шагал за мной. Я подходил к нашей палатке, припрягал его к волокуше и шел в лес. К тому времени солнце окрашивало деревья и все вокруг цветом, похожим на побеленный ароматный чай.

— Дагдаа-ан! Даг-даан! — доносился по чуткому утреннему лесу далекий зов сестры Дэлгэрмы.

— Аа-а! — кричал я в ответ.

— Хайнака пригони-и-и! Побыстрее! — слышалось из леса.

Скользя на ледянистой тропе, я карабкался на гору, и хайнак тяжело плелся за мной, широко раздвигая разъезжающиеся ноги.

С вершины горы слышался стук топора. Измученные скользкой дорогой, которая днем, подогретая лучами солнца, слегка подтаивала, а ночью твердо застывала, мы с хайнаком на короткий миг останавливались и, передохнув, двигались дальше. Наконец между деревьями показывалось солнце. В его лучах узорчато лохматились заиндевевшие кривые ветки мелколесья.

Дэлгэрма быстро работала звенящим острым топором, очищая от сучков и веток сваленное вчера дерево. Сейчас это была не та игривая и хрупкая девушка, которую я видел летом среди сортировщиц известняка. Она похудела, руки ее от тяжелой работы покрылись мозолями, лицо почернело от солнца и ветра. Единственное, что осталось от прежней Дэлгэрмы, так это черные, как ягоды черемухи, глаза, их спокойный кроткий взгляд, проникающий в душу. Непосильный труд, нелегкая палаточная жизнь могли изменить лицо, но не в силах были погасить живую искорку, взгляд, излучающий тепло. Но где-то в самой глубине глаз поселилась тоска.

— Братик мой, поспешай! Сегодня мы должны спуститься пораньше, — сказала она, когда я подошел поближе. — Хайнака хорошенько привяжи, потом собери эти ветки.

И вот хайнак уже надежно привязан к толстому дереву, а я, надев теплые рукавицы, собираю в охапку срубленные ветки и одну за другой складываю их в большую кучу. В лесу нельзя оставлять мусор.

Сегодня должна прийти подвода. Подводой мы называли те десять огромных телег, которые, гремя тремя большими колоколами, прикатывали через северный перевал. Их пригонял матерый старик в длинноухой шапке-ловуз, сшитой чуть ли не из целой лисицы, и в толстом белом овчинном тулупе с густой и длинной шерстью.

Приезжая на лесосеку, дед Дамдин непременно оставался переночевать с нами в палатке. Перед сном он, накинув шубу, поджав под себя ноги, усаживался на войлочном матрасе, который ему стелили, и, не вынимая изо рта трубки, подолгу рассказывал о новостях центральной усадьбы, о напряженном положении на далекой восточной границе Монголии, о возможной войне. Говорил, что наши ребята живы, здоровы, путь их пока удачлив. Утром он уезжал, увозя заготовленную нами древесину. Уже через два дня после его отъезда мы начинали ждать его. Наверное, потому так нетерпеливо ждали, что хотели получить весточку или письмо от брата. Первое время, ожидая писем от Чулуна, я, признаться, не находил себе места, боялся, что Дэлгэрма, привыкшая к моему почерку, увидев чужую руку, может обидеться на брата. И в самом деле, когда пришло от него первое письмо, сестра вопросительно посмотрела на меня. Я покраснел и опустил глаза. Она тем временем прочитала письмо и глубоко вздохнула. Хотя почерк письма показался чужим, но каждая его фраза выдавала Чулуна, его волнение и нежность. И чувства эти, видно, передались Дэлгэрме — любящие сердца всегда узнают друг друга. Лицо сестры осветилось радостью, вспыхнуло, похорошело.

Свои письма сестра отсылала с дедом Дамдином. Он опускал их в почтовый ящик. Но однажды Дэлгэр попросила меня написать доверенность на получение зарплаты, которую надо было вручить Дамдину. Ничего не подозревая, я сел и написал. Сестра взяла бумагу, пробежала глазами и растерянно застыла на месте.

— Так как же ты… — она хотела что-то спросить, но голос ее оборвался. — Почему твой почерк так похож на почерк Чулуна? — тихо спросила она и покраснела. От смущения и стыда я молчал, уставившись в землю. Сестра посмотрела на меня внимательно и промолчала. Но когда мы были уже на рубке леса, во время короткого отдыха она вдруг позвала:

— Дагдан!

— А? — отозвался я. Она, не поворачивая лица, спросила:

— Ты все мои письма читал, да?

— Читал.

— И письма Чулуна тоже?

— Я писал то, что мне говорил брат, — совсем тихо ответил я. — Он же не умел…

Дэлгэр ничего не сказала, только тяжело и глубоко вздохнула. Может, стыдилась, а может, жалела своего Чулуна.

С этой поры она стала относиться ко мне с особенной нежностью. Тому послужило причиной еще одно обстоятельство. Осенью мы переехали на Синий перевал. Однажды к нам приехал пьяный человек. Он попил чаю, потом поднял руку, намереваясь то ли обнять Дэлгэр, то ли небрежно хлопнуть ее по плечу. Словом, мне показалось, что он пристает к старшей сестренке, и я, не церемонясь, тут же вытолкал его из палатки. Ему стало, видимо, очень обидно, что его выдворил какой-то подросток, и он, угрожающе выставив кулаки, медленно пошел на меня. Я не испугался, по примеру Чулуна, гордо поднял голову и стал, ожидая его удара.

— Как ты можешь, Содном, связываться с мальчиком? Стыдись! — спокойно сказала ему сестра.

Он остановился, скрипнул зубами и сказал с угрозой:

— Паршивец сопливый! Попробуй, встрянь еще раз в дела взрослых! — И уходя добавил: — Я еще вернусь, Дэлгэрма.

Я всем сердцем почуял в его словах что-то недоброе. В тот вечер сестра сказала:

— Братик мой, ложись рядом со мной, ладно?

Сестра постелила постель, и мы легли спать. Я почувствовал, что она не намного больше меня, и испытывал неловкость. Впервые в жизни рядом со мной лежала девушка. Дэлгэр, видимо, тоже было неловко, потому что она напряженно молчала.

И все вокруг молчало. Темная осенняя ночь, казалось, тоже устало вздремнула. Только лениво жевал жвачку сытый вол, лежащий где-то поблизости, за матерчатой стеной палатки. Мне не спалось. Я чувствовал себя отважным, храбрым человеком. И ночь, и глушь затерявшейся где-то в безлюдном пространстве, у подножья мрачной горы, стоянки умножали мою храбрость. Я был готов отогнать от Дэлгэр любого зверя или человека, который посмел бы нарушить наш покой. Я догадывался, что девушка позвала меня, чтобы защититься от пьяного человека. Я должен был стать на ее защиту, потому что оберегал и защищал тем самым любовь брата.

— Дагдан, — тихо позвала сестра.

— Что?

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать…

— Да, маловат еще… Будь тебе хотя бы восемнадцать, разделил бы со мной мое горе.

Я промолчал. Не знаю, о чем думала в эту минуту Дэлгэр, а я думал о брате. «Где ты сейчас, мой Чулун? Вспоминаешь ли обо мне и о своей любимой?»

Снаружи послышалось легкое покашливание. Это был Содном. Я узнал его и хотел упрямо встать навстречу, но сестра положила мне на плечо руку и шепнула: «Лежи и помалкивай. Что бы ни случилось, ты не вставай». Распахнув дверь палатки, Содном пролез внутрь и стал чиркать спичкой. Она не зажигалась, и в темноте было слышно, как старательно пыхтит все еще, видимо, не протрезвевший детина. Потом он потихоньку позвал: «Дэлгэр!» Сестра не ответила ему. Содном подполз к постели. Сидя на корточках и тяжело дыша, он осторожно нащупал мою голову и тут же отдернул руку, будто обжегся. Теперь он пополз в другой угол палатки. Там он зажег наконец спичку и, подняв ее повыше, стал рассматривать, кто где лежит, пока не разобрал, что я лежу рядом с Дэлгэр. Украдкой я следил за ним. А он бесцеремонно зажег светильник, который мы устроили в латунной чашке с топленым маслом, и снова пополз в нашу сторону. И тут я испугался — уж очень страшным показался этот ползущий к нам на коленях пакостник: разбойник ночной, да и только. И я не выдержал, закричал изо всей силы:

— Отойдите! Я про вас брату Чулуну расскажу! Пожалуюсь начальнику производства Дамбию! — И заплакал. Вот вам и мужчина…

Сестра поднялась на постели, погладила меня, своего защитника, по голове и обратилась к Содному:

— Совесть у тебя есть? И не стыдно тебе перед ребенком? А люди что скажут? Ступай отсюда прочь. Живо!

Содном сразу протрезвел. Он смерил меня ненавидящим взглядом, постоял некоторое время на четвереньках и, поняв окончательно, что дело не выгорит, вылез из палатки.

Недетская работа забирала все наши силы. Целыми днями мы пилили да валили деревья, так что к вечеру, бывало, пальцем пошевелить и то было трудно. Ну и с харчами было не важно. Из дому изредка пришлют несколько простых лепешек — вот и дрожишь над ними, каждую крошку подбираешь. Конское и козье мясо было постным и жилистым, прожевать его было непросто, но сказать, что мы голодали, было бы неверно. Больше страдали из-за отсутствия спичек. По утрам, перед работой, Дэлгэр вырезала из верха старого дэла узкие длинные ленты, сплетала их в тугой фитиль и зажигала кончик. Фитиль медленно тлел — целый день тоненькой синей струйкой шел от него дым. Иногда сестра вешала эту тлеющую веревку на ветку и, то ли из любопытства, то ли от тоски, скручивала тоненькую, как мышиный хвостик, цигарку и раскуривала ее, смешно вытягивая губы. Рот у девушки был нежный, губы чуть припухшие, и вовсе ей не шла эта цигарка.

В полдень она набирала кучку сухого хвороста и, подбросив в нее старый лошадиный помет, раздувала фитиль, пока не удавалось разжечь огонь, на который ставила наш почерневший от копоти алюминиевый чайник. После обеда, подложив под голову руки, Дэлгэр отдыхала. Порой она спрашивала:

— Тяжело тебе здесь приходится?

— Нет, совсем не тяжело, — отвечал я.

— Ишь какой храбрый, — ласково говорила она и, думая о чем-то своем, умолкала. А иногда, словно забывшись, вслух восклицала:

— Когда же они наконец вернутся!..

…Мы клали на волокушу готовое бревно. Сегодня движения у Дэлгэр суетливы, она явно взволнована. Уж я всегда знал, когда и почему она волнуется. Прошло уже четыре дня, как нет подводы. Сегодня непременно должна быть.

Мы очистили стволы от веток и вывезли их к краю леса, к тому месту, где обычно их складывали. Ближе к вечеру и в самом деле приехал дед Дамдин, привез мне завернутые в бумагу несколько кусков сахара, а сестре — письмо в треугольном конверте. Она торопливо распечатала конверт, прочитала, и ее радостное возбуждение тоже не укрылось от меня.

Когда дед Дамдин вышел к волам, сестра весело повернулась ко мне:

— Догадайся, от кого письмо?

— От брата? — спросил я, поднимая голову.

Она посмотрела на меня кокетливо, потом с загадочным выражением лица развернула треугольник, показала кривую строчку внизу неровно написанной страницы:

— Ну как, разберешь?

Я пригляделся, и прыгающие буквы сложились в имя любимого моего брата.

— Чулун! — удовлетворенно и нежно повторила сестра, бережно складывая письмо по прежним изгибам. — Наказывает мне хорошенько за тобой присматривать. Пишет, возможно, мол, скоро война начнется. Ну и признается, как вел со мной переписку до армии, сообщает, что начал учить грамоту».

Дагдан глубоко вздохнул. В разлитой вокруг тишине было что-то зловещее. Такое тревожное, напряженное затишье устанавливается порой на короткое время перед грозою или перед страшным бураном. Тот самый звон колокольчика, что так поразил Дагдана, теперь раздавался где-то поблизости. Дагдан прислушался, и звон этот внезапно превратился в однообразный собачий лай. В душе Дагдана шевельнулось чувство жалости к этой усердной твари, которая неустанно била тревогу в глухой ночи, охраняя хозяйский покой.

Хажидма все еще спала. Время от времени она чему-то улыбалась во сне. «Покоя мне, несчастному, нет, — подумал Дагдан, глядя на жену. Хотел бы я спать так же безмятежно, как и она. Будь у меня душа такая же чистая, как у нее, не хлебни я столько горечи, не было бы тогда у меня ночных терзаний да раздумий. Человеку, видно, на роду написано, чтоб его жизнь шпыняла. Иные от ее ударов ломаются, а иные закаляются. Вот и на мою долю в детстве выпало немало испытаний. Говорят, есть такие птицы, которые бросают свои яйца, если на них пала тень человека, и птенцы их погибают. Так и на мое неокрепшее детство пала тень войны. В двенадцать лет я узнал, что приходит к людям светлое и радостное чувство — любовь. Но узнал и о том, что это чистое и высокое чувство подчас достается им дорогой ценой. Я видел горе Дэлгэрмы, тоскующей по любимому человеку, узнал, как страдает любящее сердце в разлуке. Военное лихолетье научило меня понимать серьезные вещи раньше времени — вот и стал за один год взрослым…»

— Что правда, то правда, — неожиданно для себя прошептал он и опасливо посмотрел на спящую Хажидму.

«Именно тогда я и подружился с Хажидмой. В ту осень, когда мы выехали на лесозаготовку, она однажды появилась в лесу, эта маленькая девочка с большими, словно бы испуганными глазами, с берестяным туеском в руке. Своего спокойного белого коня она стреножила возле леса и, доверчиво взяв меня за руку, вошла в него собирать бруснику.

Был сентябрь. Деревья уже пожелтели. По лесу гулял ветер, кружа и вздымая ввысь опавшую листву. Мы круто поднимались на перевал. Брусника начиналась почти у самой седловины. Когда мы были уже у цели, тишину прорезал вдруг рев моторов, и небо один за другим прочертили стремительные самолеты. Хажидма в страхе прижалась ко мне. Я тоже испугался, и через мгновение, побросав свои туесочки, мы что есть силы бежали под гору. Сколько же их было, этих самолетов? Звеньями по три они скрылись где-то на юго-востоке, а мы, помню, стояли, переводя дух, под большой сосной и прислушивались к удаляющемуся рокоту. Хажидма взяла мою руку а приложила к своему сердцу:

— Слышишь, как бьется?

Сердце ее в самом деле стучало сильно-сильно. В тот момент я испытал впервые заботливую нежность, которая, быть может, дала толчок к зарождению первого чувства. Впрочем, мы были еще слишком малы. Но… хоть и дети мы были, однако под ладонью моей не только тревожное сердце стучало, но было еще что-то, что взволновало и смутило меня… А напрасно мы тогда перепугались: это же наши самолеты летели в те дни на юго-восток.

Хажидма часто стала приезжать к нам. Мы наполняли ее берестяные туесочки брусникой, забавлялись, как умели, прячась друг от друга за деревьями. Зимовье ее родичей было возле северного перевала. Отца и мать девочки я не знал. Но знал, что она в этом году из школы насовсем приехала к родителям.

Гул самолетов в небе стал для меня первым предвестием войны. Потом, когда однажды приехал в сомонный центр за разрешением на рубку леса, около столовой впервые увидел какие-то незнакомые машины. Каждая тащила за собой большую пушку на колесах. Стволы пушек были зачехлены, а чехлы густо покрыты дорожной пылью. Это были уже реальные приметы скорой войны. Тогда я долго провожал взглядом те машины и пушки, пока они совсем не скрылись из виду. Гадал о том, научился ли Чулун стрелять из таких пушек или нет, но вовсе не думал, конечно, что следующим летом грянет война.

Зима показалась нам с Дэлгэр невыносимо длинной. Каждый день и час тянулись, как вечность, — ведь мы все время ждали вестей от брата. Я очень трудно привыкал к тяжелой работе на лесоповале. От пилы на моих руках образовались твердые мозоли. Труднее всего было нам катать по твердому сухому снегу толстые бревна и взваливать их на волокушу. Самой легкой работой считалась очистка леса. Сестра все время поручала ее мне.

От брата письма приходили редко, зато Лутаа стал буквально забрасывать Дэлгэрму своими посланиями. Увидев адрес на конверте, сестра рвала их в клочки и бросала в огонь. А письма брата она часто доставала из-за пазухи и перечитывала. Порою в такие минуты на ее глаза навертывались слезы. За ту трудную зиму сестра увяла как цветок, прибитый засухой. Лицо ее осунулось, и в глазах поселилась неуемная тоска. Даже смотреть на нее было больно. К весне она окончательно замкнулась, ночами плакала, тихонько шептала в темноту:

— Неужели так пройдет моя молодость? Где ты сейчас, Чулун? Приезжай, я тоскую по тебе…

Но на этот горячий призыв любви отвечал только ледяной ветер своим пронизывающим душу свистом.

Когда наступил Белый месяц, сестра пропустила через сито остаток муки — набралось около двух фарфоровых плошек, потом нарезала козье мясо, приготовила бозы. Наконец она наколола сахар, и мы поздравили друг друга с Новым годом. Она предложила мне, словно старшему, сесть на почетное место, поставила передо мной угощение, палила чаю.

— Братик мой, ты стал настоящим мужчиной, — сказала она, вытаскивая горячие бозы. — Ешь, дорогой, ешь на здоровье. И давай, по обычаю, поприветствуем друг друга еще раз.

Я встал, протянул вперед обе руки и, как положено, поздравил сестру. Она поцеловала меня в лоб, потупилась на миг, потом попросила:

— А ты, братик, поцелуй свою сестру!

Я нерешительно коснулся губами ее лба. Лицо Дэлгэр страдальчески вспыхнуло, она отвернулась и вытерла слезинку. Почему вдруг она так попросила, я не совсем понял, но тем не менее преисполнился гордости оттого, что в этот праздничный день от имени брата Чулуна поцеловал Дэлгэр.

С Белого месяца у нас кончилась мука. Мы послали заказ на центральную усадьбу, но нам не давали: видно, везде было туго с мукой. Вскоре кончилось и мясо. Дэлгэр отправилась в поселок и на следующий день вернулась пешком, неся на спине две тощие и синие козьи ноги.

Работать стало труднее. Несколько заводских печей в долине приостановили работу из-за нехватки топлива. Печи должны действовать во что бы то ни стало, и мы с Дэлгэр теперь входили в лес с рассветом и, еле волоча ноги, возвращались в сумерках.

Так прошли весна, лето, и снова наступила осень. Из разговоров взрослых я понял, что война кончилась. Но производство наше все еще не отзывало Дэлгэр и меня с лесозаготовок. Все это время дед Дамдин ездил туда-сюда на своих телегах. Однажды он сказал:

— Начальники говорят, вы хорошо работаете. Но топлива все равно не хватает, очень туго приходится, чуть обжигальни не стали.

— А разве в Глухой пади люди не работают? — спросила сестра. В ее голосе слышались усталость и упрек.

— Работают, как же. И в другие места люди за лесом выехали, но все равно туго. Говорят, скоро выполнят план обжига известняка.

Старик спешно нагрузил свои телеги и, не оставшись ночевать, уехал. Я стоял у нашей палатки и долго прислушивался к глухому стуку тяжеловесных телег.

Однажды он приехал очень озабоченный и что-то сказал Дэлгэр, понизив голос. Я сидел в углу палатки и налаживал новый кляп для хайнака.

Лицо сестры вдруг исказилось.

— Что-о-о? — протянула она неузнаваемым голосом.

— Возьми себя в руки, Дэлгэрма, — начал уговаривать старик, но сестра, уже не слушая его, молча выбежала, села на старикову лошадь и ускакала.

— Что с сестрой? — спросил я у деда.

— Ложись, сынок, отдыхай, — сказал он, не отвечая на вопрос.

Сестра приехала поздно с каким-то узелком в руках. На лице застыло выражение безысходной скорби, глаза опухли от слез. Она дала мне конфеты — таких я и не видал отродясь, вытащила из узелка гребешки-спички и нарочито спокойным голосом сказала:

— В нашем кооперативе дают такие раздирающиеся спички, а в коробках нет.

Я почувствовал, что говорит она совсем не о том, чем заняты ее мысли. Что-то большое, тревожное скрывается за будничными словами.

— На производстве собрание было. Начальник сказал, что в этой войне мы не досчитаемся многих наших по работе…

Я встревоженно посмотрел на нее. Она отвела глаза, уставилась куда-то в нижний угол палатки. Потом, тяжело вздохнув, достала из кармана махорку, свернула цигарку, закурила, чего раньше почти не делала, и, выпустив дым, подняла матерчатую веревку, валявшуюся на постели, швырнула ко входу.

— Вот так, братик мой. Теперь у нас и спички и мука есть. Война кончилась, люди уже возвращаются.

— Брат Чулун приехал, да? — вдруг радостно воскликнул я, забыв о недавней тревоге.

Сестра посмотрела на меня так, будто силилась понять, что я такое сказал. Потом в ее невидящем взгляде я прочитал бесконечную тоску, и мне стало сразу не по себе.

— Сестра, скажите мне, брат Чулун приехал? — почти закричал я, будто она была глухая.

Сестра молча посадила меня рядом с собой, обняла за худенькие плечи и разрыдалась. Внутри у меня разом что-то напряглось, в горле стал комок и не давал дышать. Я понял, что пришло роковое, страшное, неотвратимое.

— Братик мой, шаловливый мой братик, если бы было тебе хотя бы восемнадцать лет…

Жизнь преподносит неожиданности, которые мы встречаем как непонятную несправедливость. Война забрала моего брата и вместо него вернула Дэлгэр нелюбимого ею Лутаа. Вернувшись в поселок, он тут же явился к нам, стал приставать к сестре с разговорами. Я сидел нахмурившись и думал свои невеселые думы. Дэлгэр не давала гостю даже присесть с нею, и я был благодарен ей за это.

Возвратившись с центральной усадьбы, она за несколько дней изменилась до неузнаваемости. В глазах совсем потух прежний огонек. Мрачность и молчаливость стали обычным ее состоянием. Еще недавно ее поддерживали надежда на близкую встречу, воспоминания о том, как смеялся Чулун, какой спокойный и солидный у него нрав, какая широкая грудь. Все это он унес с собой. Ушла, увяла и красота Дэлгэр. Тяжелый удар судьбы согнул ее окончательно. Ее робкий, извиняющийся вид, ее безразличие ко всему были непривычными для меня, но я чувствовал, что бессилен помочь ей чем-либо.

В тоске и горе, придавивших нас так неожиданно, провели мы те последние осенние дни и наконец вернулись с лесозаготовок. Вот и свиделись мы с матерью, что так меня заждалась. Как только вошел в юрту, сразу заметил непривычную пустоту: железная кровать с занавеской, которая всегда бывала заправлена для брата, исчезла куда-то. Это был признак того, что брат навсегда ушел из родной юрты. Мать плакала, а я крепился, памятуя слова брата, назвавшего меня мужчиной.

Теперь я должен был занять место Чулуна. Четыре души, живущие в этой юрте, остались на моих плечах. Поэтому я отправился на рудник, взял в руки лом и стал долбить тяжелые камни вместо брата.

Дэлгэрма несколько месяцев ходила в трауре, потом тихо и покорно вышла за Лутаа. Мне было жалко ее, но хорошо все-таки, что она оттаяла. Да и Лутаа вернулся с войны совсем другим человеком — степенный, тихий.

Тень войны легла на мое отрочество. Непосильный труд, не слишком сытное существование закалили меня. Еще подростком хлебнул я горя и всяческих тягот и потому считаю себя намного старше жены моей, Хажидмы. Что Хажидма? Хотя и исполнилось ей восемнадцать лет, по сравнению со мной она еще ребенок, потому что жизнь для нее была летним солнечным днем. Не потому ли удается ей так безмятежно, так спокойно спать в объятиях друга, уезжающего завтра по призыву? Как же оставить такого человека? Конечно, нынешнюю мою службу нельзя сравнить с прежней. Не на войну же я уезжаю. Но все же, если учесть, что все на свете изменчиво, нельзя не беспокоиться насчет Хажидмы. Как она будет без меня? Как-то она справится с собой, если пошлет ей судьба вкусить горечь тоски и отчаяния?..»

Не ответив себе на этот вопрос, Дагдан глубоко вздохнул.

Тихая осенняя ночь кончилась. Со стороны поселка донеслись голоса петухов. На востоке заалел рассвет, собираясь вытеснить глухую темноту ночи, давшей Дагдану столько простора для размышлений. Хажидма все еще спала. Как бы желая освободиться от навязчивых и тяжких воспоминаний, Дагдан осторожно наклонился над смешно, по-детски скорчившейся подругой и тихо поцеловал ее в лоб. Вдруг ни с того ни с сего из глаз его выкатилась слеза и, прочертив по щеке влажный след, упала на лицо спящей Хажидмы. То была слеза внезапно нахлынувшей нежности к подруге, юной и хрупкой, как только что распустившийся весенний цветок.

Перевод Н. Очирова.

СЭНГИЙН ЭРДЭНЭ

Сэнгийн Эрдэнэ — известный писатель, признанный мастер психологической прозы малого жанра, видный журналист и публицист. Родился в Биндэр сомоне Хэнтэйского аймака в семье скотовода в 1929 году. Окончил медицинский факультет Монгольского государственного университета в 1954 году, печатается с 1949 года. В начале творческого пути выступил как поэт. Первая книга стихов «Когда едешь по степи» вышла в 1949 году, вторая — «Весенняя лирика» — в 1956 году. В дальнейшем писатель обратился к прозе. Один за другим появились несколько сборников его новелл: «Когда приходит весна» (1959), «Год спустя» (1959), «Хонгор зул»(1961), «У самого горизонта» (1962), «Пыль из-под копыт» (1964), «Рассказы» (1966), «Дневная звезда» (1969). В 1965 году писатель был удостоен Государственной премии МНР. В Монголии и за ее пределами получили признание его повести «Салхитинцы» (русский перевод 1961), «Жена охотника» (русский перевод 1975), «Счастье в твоих руках», «Богатый оазис», «Год синей мыши» (1970, русский перевод 1974) и ее продолжение — «Бабье лето» (1979).

Значительна и актуальна публицистика С. Эрдэнэ. В произведениях этого жанра, как в рассказах и повестях, автора занимает внутренний мир человека, становление его личности и характера, логика поступков, строй мыслей и чувств. О своих постоянных наблюдениях за процессом обогащения духовного облика людей писатель рассказывает, в частности, в очерке «Город и человек» (русский перевод 1973), художественно запечатлевает этот процесс в своих произведениях — в том числе и в повести «Дневная звезда».

ДНЕВНАЯ ЗВЕЗДА

В то лето, накануне халхин-гольских событий, Цаганху призвали в армию. Словно по волшебству, из мальчишки-увальня он сразу превратился во взрослого мужчину. Цаганху исполнилось двадцать лет, но его никто не принимал всерьез из-за того, что он избегал общества девушек и молодых женщин. И хотя он изо всех сил старался изобразить из себя мужчину, у него это не получалось — уж очень он был неловок. Паренек никак не мог преодолеть скованность и застенчивость и постоянно завидовал более удачливым молодым людям. Лишь одно обстоятельство несколько утешало его: он хорошо знал грамоту. Приятно, когда к тебе то и дело обращаются с просьбами написать письмо или составить заявление.

Выжженная солнцем, безмолвно раскинулась обширная долина между реками Онон и Керулен. Во всем ощущалась тревога, казалось, даже воздух был насыщен ею: ходили слухи о неизбежной войне.

В один из знойных дней Цаганху возвращался домой с пастбища. Его отец, старый Юмжир, едва узнал о призыве молодежи в армию, послал сына за хорошим скакуном.

Юноша отыскал табун с большим трудом — лошади укрылись от жары за гребнем горы, на опушке леса. Он выбрал серого жеребца, а изнуренного долгой дорогой своего коня оставил в табуне.

Возвращаясь домой, Цаганху думал о предстоящей службе.

Куда, в какие края забросит его судьба? Что нового он увидит и услышит? Если верить слухам, скоро начнется война, значит, и его пошлют на фронт… Впрочем, последнее обстоятельство его особенно не тревожило. Впереди новая интересная жизнь. И это главное.

Цаганху скакал по выжженной солнцем степи. Был еще только июль, а трава уже пожелтела и поникла. Окрестные горы казались сонными.

К северу от реки Хялганатын на деревянной кровле монастыря одиноко торчал ганжир. Казалось, он остался там потому, что в последний момент люди поленились лезть так высоко, чтобы его снять. Ламы, жившие еще недавно в монастыре, разбежались — кто обзавелся хозяйством, кто переехал в аймак или сомон и поступил на службу. Два года назад к монастырю стекались толпы верующих. Тогда храм выглядел иначе — величественно и сурово. Даже среди сверстников Цаганху кое-кто ронял слезу умиления при виде храма. Теперь же пустой и заброшенный храм свидетельствовал о неукротимом беге времени, о тех изменениях, которые совершались в жизни.

Когда Цаганху переезжал почти пересохшую реку Хялганатын, он увидел всадницу. Он сразу узнал младшую дочь старушки Пагмы — Цэрэндулам. Они жили по соседству. Девушке шел всего семнадцатый год. Но парни уже засматривались на нее. Нравилась она и Цаганху. «Я же в армию иду, времени совсем мало…» — подумал он и погнал коня навстречу девушке. Куда только девалась его робость и застенчивость.

Как чудесно колышется в седле стан девушки! Как сияют ее синие глаза! Серый стремя в стремя остановился рядом с ее буланым.

— Да ты меня едва не опрокинул, — сказала Цэрэндулам.

— Далеко ездила?

— На вершину Овота, просить у неба дождичка, — насмешливо ответила она.

— И что обещало небо?

— Обещало послать дождь.

— Когда же?

— После твоего ухода в армию.

— Вот оно что! Послушай, Цэрэндулам, давай зайдем и монастырь, храм посмотрим.

— Эка невидаль — пустой храм! — ответила девушка. — Скажи-ка лучше, когда ты уходишь в армию?

— Совсем скоро.

— Хорошо бы засуха кончилась до твоего отъезда.

— Да. — Он подхватил поводья ее коня и соскочил на землю возле храма.

Девушка вздохнула — пришлось ей все-таки покориться.

— Ну ладно уж, — сказала она строго, — раз мы пришли помолиться в пустом храме, войдем!

Они привязали лошадей и вошли в храм. Сердца их забились: здесь их отцы и матери на протяжении всей своей жизни возносили молитвы к небу. Теперь храм был пуст. На окнах и потолке птицы свили гнезда. В храме стоял удушливый запах гнилого дерева и мышиного помета.

— Вот на этой скамье слева сидел гавжи Соном, — нарушил молчание Цаганху. — Отец очень уважал его… Гавжи был знаменитым лекарем. Может, и ты его помнишь? Я в этом монастыре провел целую зиму. Мне тогда было семь лет. Здесь я научился грамоте. Хорошо помню этого лекаря. Хитрый был человек — принося богу жертвы, он и себя не забывал. Перед бурханом ставил крошечную серебряную чашечку, а себе наливал огромную чашу. И лицо у него было всегда красное.

Внезапно юноша привлек к себе девушку и поцеловал ее.

— Пойдем отсюда скорее, — упавшим голосом сказала Цэрэндулам — куда только делась вся ее храбрость. — А то еще заметит кто-нибудь, что мы здесь одни, стыдно будет.

Они выбежали из храма, вскочили на коней и разъехались в разные стороны.

Вечером зажигали костры, и над аилом стояло густое облако дыма. Иначе невозможно было доить коров — не было от комаров спасенья.

Хозяйство у Юмжира было богатое — молоко рекой лилось. Из года в год приезжали из аймака мясники и торговцы молочными продуктами, покупали мясо, масло, заключали новые договоры.

…Цаганху был занят починкой сбруи, когда с улицы в дом ворвался разъяренный отец. Схватив с крючка ремень, он остановился перед сыном.

— А ну говори правду! Что ты делал с дочкой оборванки Пагмы в пустом храме? — заорал он.

— О чем вы, отец? — спросил Цаганху.

Своим вопросом он окончательно вывел Юмжира из себя. Удары ремня посыпались на голову и плечи парня.

— Скажешь теперь, собака?

— Нет! Не скажу!

От криков и ругательств Юмжира дрожали стены. Глаза у него налились кровью.

— Ну, щенок, натворил ты дел! Черт бы тебя побрал! Тебе в армию идти! Вот о чем думать надо, а не шашни с девками заводить. Я еще с той мерзавкой поговорю по-своему, не погляжу, что ее мать — старуха, свяжу, да и…

Цаганху вдруг вскочил и сжал кулаки.

— Что вы городите? — заорал он в ответ и бросился из дому.

— Куда ты, паршивец? — крикнул отец ему вдогонку.

Но сына уже и след простыл. Он ускакал верхом на коне, успев, однако, крикнуть, что пожалуется на самоуправство отца сомонным властям{39}. Это слышали все соседи, доярки и дети.

В ту ночь Юмжир не мог уснуть. И не столько из-за того, что сын согрешил с девчонкой в пустом храме, сколько из-за себя самого. Тяжелый был он человек. Некоторые считали его добрым и отзывчивым. Но в действительности он не был таким, его интересовала только собственная выгода. В трудную минуту, не задумавшись, он мот столкнуть в воду ближнего. Бедняков ненавидел — с тех пор, как победила в стране революция и закон стал на их сторону. А теперь вот его родной сын пошел на сближение с девчонкой из неимущей семьи. Этого он не мог перенести. Ну и времена! Все кувырком идет! Мало этого, вместо того чтобы внять отцовскому поучению, сын грозится на него жалобу подать! Ну, ничего, в армии его обломают, научат старшим повиноваться…

Так думал Юмжир, беспокойно ворочаясь с боку на бок.

…Когда погасли вечерние сумерки, Цаганху спешился возле юрты старой Пагмы. Рядом стояла еще одна юрта — там жила старшая сестра Цэрэндулам с мужем и двумя сыновьями.

Юноша, стараясь не шуметь, привязал коня к коновязи. Старуха, кажется, уже похрапывает. Цаганху тихонько кашлянул. В ответ раздался скрип кровати. Цаганху зашептал в щель:

— Цэрэндулам, выйди ко мне. Это я.

Бесшумно ступая босыми нотами, девушка подошла к двери. Она была так близко от Цаганху, что он почувствовал ее дыхание.

— Я сейчас, — прошептала девушка.

Под навесом, куда прокрался Цаганху, остро пахло свежевыделанными шкурами. Через минуту открылась дверь юрты и появилась Цэрэндулам. Цаганху взял ее за руку.

— Послушай, я только что едва не подрался с отцом.

— Догадываюсь, — весело сказала девушка.

— Я не стерпел его нападок, сказал, что еду жаловаться, а сам — к вам. Подумать только, как быстро всем стало известно, что мы с тобой вдвоем были в пустом храме. Да мне казалось, нас никто и не видел. Интересно, кто это мог насплетничать про нас?

— Я, — засмеялась в ответ девушка.

— Не говори ерунду!

— Так оно и есть! Когда мы с тобой расстались, я по дороге встретилась с тетушкой Чанцал. Она спросила, куда я ездила. Я ответила: в храм вместе с Цаганху. «Что вы там делали?» — спрашивает. «Как что? Молились бурханам». — «Это в пустом-то храме?» — «Но когда-то он не был таким. Неужто человеку перед уходом в армию и помолиться нельзя?» — пошутила я. Вот тебе и тетушка Чанцал! Чем тебе не телеграф!

Цаганху ничего не ответил. Подняв девушку на руки, он крепко прижал ее к себе. Цэрэндулам обхватила его за шею.

…Среди ночи вдруг поднялся сильный ветер, засверкали далекие молнии. Почувствовав приближение ливня, Цаганху сказал:

— Смотри-ка, Цэрэндулам, выходит, ты дождь выпросила. Кончается засуха!

Потоки воды хлынули на иссохшую землю. Оглушительно гремел гром. Природа ликовала. И это ликование сливалось с бурной радостью двух влюбленных.

Казалось, все произошло, как по волшебству, и они были счастливы. Они были вместе. Теперь у них все будет общее: тревоги и волнения, радость и невзгоды. Отныне они навсегда принадлежали друг другу.

— Похоже, это мы с тобой покончили с засухой, — сказала девушка, лаская Цаганху. — Уткнувшись ему в плечо, она вдруг расплакалась. — Тебе пора возвращаться домой, любимый. Скажи своей матушке, что ее заказ готов, шкурки выделаны. Она, верно, хочет сшить тебе из них новый теплый дэл.

Когда Цаганху вернулся домой, отец уже встал и теперь сидел за чаем. Он строго взглянул на сына.

— Ты что, ливень в лесу пережидал? Сомонные власти тебя, надо думать, похвалили: хорош, мол, сынок, на отца жалуется! Однако хватит шутить. Тебе повестка! Только что привезли. Через двое суток велено прибыть в сомонный центр. Понял?

— Понял, отец, — ответил Цаганху, вешая уздечку.

В долине реки Хялганатын царило оживление — провожали в армию парней. Засуха кончилась, и природа оживилась. Засинело небо. Поднялись травы. Даже не верилось, что всего несколько дней назад стояла засуха.

Призывники собрались на подворье Юмжира. Цаганху, одетый в новый шелковый дэл, подпоясанный зеленым поясом, сидел молча, изредка отирая пот с лица. Улучив минуту, когда стих шум, Юмжир поднял серебряную чашку с водкой и, прикрыв глаза, начал молиться. Губы его при этом чуть заметно шевелились. Окончив молитву, он окунул безымянный палец правой руки в водку и благословил все четыре стороны света.

— Ну, дети, — сказал Юмжир, — настал ваш черед служить государству. Служите хорошо. Будьте смелыми и храбрыми. Не посрамите чести своих родителей. В тревожное время покидаете вы родные края. Да, как говорится, добрый конь о камень не споткнется. Я желаю всем вам вернуться домой живыми и здоровыми!

Ушедшая из дома рано утром Цэрэндулам вернулась после полудня и принесла с собой маленькое деревянное ведерко.

— Что это у тебя? — спросила мать.

— Молочная водка, — ответила Цэрэндулам.

Старушка подумала, что дочь шутит, и засмеялась беззубым ртом.

— Правда, мама. Помнишь, тетушка Ням обещала дать нам осенью теленка за работу? Вместо него я теперь взяла водку.

— Зачем нам водка?

— Ты слышала, что наши парни в армию идут?

— Ну, слышала.

— Сейчас они у Юмжира. Потом поедут по аилам. Может, они не поглядят, что наш аил бедный, и к нам заедут. Нехорошо, если у нас не окажется, чем их угостить.

— Твоя правда, доченька.

Цэрэндулам, несмотря на свои приготовления, в душе все же сомневалась, заедут ли к ним гости. Самым большим ее желанием было повидать Цаганху. И почему только она сама его не пригласила?

Наблюдая за дочерью, всегда веселой и радостной, мать дивилась теперь ее тихому поведению. Цэрэндулам сделалась молчаливой и все время о чем-то думала, но о чем, старушка не осмеливалась спрашивать. В конце концов девушка не вытерпела — собрала овечьи шкурки, выделанные по заказу Юмжира, и решила поехать к ним. Сестра Цэрэндулам пыталась ее удержать:

— У них там пир горой, а тебе приспичило являться…

Но ничто уже не могло удержать девушку.

В доме Юмжира готовились к торжеству — слышались высокие и низкие мужские голоса, смех. Мать Цаганху, крупная пожилая женщина, громким пронзительным голодом отдавала распоряжения девушкам, хлопотавшим на кухне. Она придирчиво ощупала принесенные шкурки и, не найдя изъянов, сказала:

— Ладно, хорошо работаешь! Можно подумать, у тебя не две руки, а четыре. Ближе к осени мы дадим вам овечку. Жалею я твою мать. Она старается, бедняга, чтобы из тебя человек вышел.

Слова эти задели девушку, но она и вида не подала, что обиделась. Однако в ответе ее прозвучал вызов:

— Не беспокойтесь о плате, тетушка Дулам. Все знают, как вы любите помогать людям.

— Тоже мне богачка выискалась, лучше бы о матери побольше думала, — ответила супруга Юмжира, делая вид, что не уловила иронии в словах Цэрэндулам.

Девушка не уходила — она надеялась повидаться с Цаганху.

Наконец дверь отворилась, она увидела любимого.

— Я принесла шкурки для твоей матери, Цаганху. Ты заезжай к нам, не смотри, что мы бедные.

Он ответил ей любящим взглядом:

— Приеду, обязательно приеду.

Услышав слова сына, Дулам-авгай сердито загремела ведром:

— Приедет, приедет, он в любое жилье готов заехать. Были бы двери открыты…

Дома Цэрэндулам, не чуя под собой ног от радости, вместе с матерью и сестрой готовила праздничный стол. Для Пагмы, которой довелось испытать много горя в жизни, младшая дочь была отрадой, и она, глядя на ее оживленное личико, тоже радовалась.

Мужа старшей дочери, давно вышедшего из призывного возраста, уже месяц не было дома. Он подрядился отвезти груз в Эрэнцав.

В тот вечер старая Пагма особенно внимательно приглядывалась к своим дочерям. Очень уж они были разные. А ведь одной матерью рождены! На глаза ее то и дело набегали слезы.

Цаганху вместе с четырьмя товарищами — остальные разъехались по домам — появился поздно. Он достал из-за пазухи новенький голубой хадак и преподнес его старушке:

— Желаю вам дождаться нашего возвращения и быть здоровой. Не скажете ли благопожелание в честь нашего отъезда?

Смахивая слезы тыльной стороной ладони, старая женщина сказала:

— Желаю вам жить долго-долго и счастливо-пресчастливо!

Цаганху заметил, как тщательно причесана Цэрэндулам и что на ней ее единственный шелковый тэрлик, и ему вдруг стало не по себе. Они не увидятся несколько лет! Лучше бы все это случилось в другое время. Как он теперь расстанется с Цэрэндулам? До сих пор ему не приходилось испытывать горечь разлуки. От одной только мысли о ней у Цаганху больно сжималась сердце.

Наутро все двадцать призывников отправлялись на службу. Никто не бежал за ними босиком. Никто не плакал в голос. Провожая близких в дальний путь, люди соблюдали старинный обычай, повелевающий сдерживать свои чувства. Вместе со всеми провожала парней в армию Цэрэндулам. Девушка кропила им вслед молоком{40}, а слезы катились у нее по щекам.

Зима в тот год стояла теплая. У старой Пагмы в хозяйстве окота было немного, и беспокоиться за него не было нужды. Хватало подножного корма. Кроме того, еще с осени Цэрэндулам заготовила сена. И вообще эта зима была самой хорошей в жизни девушки и ее матери. Они рано перекочевали на зимник, заранее утеплили маленькую серую юрту, починили сарай для скота, заготовили мяса, прирезав теленка, полученного в уплату за выделывание шкурок. Теперь старуха пряла шерсть и вязала чулки. Цэрэндулам шила.

Зимой Цэрэндулам ощутила, как шевелится в ее чреве дитя. Мать и дочь до последней возможности скрывали, что в их семействе ожидается прибавление. Да только как ни скрывай, разве такое скроешь? Цэрэндулам сама сперва ни о чем не догадывалась и, только когда к концу осени заметила, как раздалась ее талия, решила обо всем рассказать матери. Теперь она частенько плакала, глядя на далекие горы. Мать и сестра сообразили, от кого будет у Цэрэндулам ребенок, но помалкивали — такова уж женская доля. Больше всего их тревожила людская молва. Злой язык, как червь, может источить человеческую душу. Недоброе слово приносит горе. Оно лишает человека душевного равновесия и лишает его надежды на лучшее.

Цэрэндулам еще в начале зимы стала посещать кружок грамоты. Она быстро усвоила алфавит, научилась из букв составлять слова. Это было удивительным событием в ее жизни. Занятия в холодной юрте под красным флажком, за столом, грубо сколоченным из необструганных досок, вдруг как-то преобразили ее жизнь и породили страстное желание жить по-новому. При одном только виде карандашей и тетрадей в ней крепло чувство, что жизнь ее должна измениться к лучшему.

Вскоре знание грамоты принесло и первые плоды. Юноши с берегов реки Хялганатын несли службу в части, расквартированной в Баинтумэни. Примерно через месяц от Цаганху пришло письмо. Цэрэндулам, не умевшая тогда читать, прижимала к сердцу маленький треугольничек и страшно горевала, что не может узнать, о чем пишет любимый. Но просить чужих людей прочитать ей письмо было стыдно. Да и осторожней стала теперь Цэрэндулам. Тогда-то и созрело у нее решение самой научиться грамоте. Разыскала одного грамотного старичка, упросила его показать буквы. А когда в начале зимы организовался кружок по ликвидации неграмотности, она записалась в него одной из первых. Если учитель хвалил Цэрэндулам, радости ее не было предела, словно сбывалось то, о чем она мечтала всю жизнь.

Но не только духовно окрепла Цэрэндулам. В вечно смешливых глазах появилось что-то мягкое, взгляд ее сделался спокойнее. Интересно, какой станет она через несколько месяцев, через год? Окружающий мир день ото дня казалась ей все удивительней и прекрасней. Все, казалось, было знакомо и привычно с самого детства — плывущий с речки белый туман, собственная маленькая юрта, телеги с сеном на дороге, темные тропки на белом снегу. Но теперь все это словно ожило вновь, обрело новое звучание, новые краски.

Однажды она, как обычно, возвращалась домой, мысленно повторяя все, что они проходили в тот день на занятиях кружка, а когда пришла, оказалось, что у них гость — дарга Данзан. Мать вышла. И тогда Данзан, огладив бороду и поблескивая глазками, сказал:

— Тетушке Пагме пришла разнарядка на перевозку грузов. Как ты себя чувствуешь, Цэрэндулам? Я решил навестить семью солдата. Для него семья — прочный тыл.

— Значит, я стала прочным тылом? — спросила Цэрэндулам, заливаясь краской.

Данзан засмеялся.

— Меня, девушка, стесняться нечего. Знать, что происходит в аилах, — моя прямая обязанность. Да и нет на тебе никакой вины. Ты в том возрасте, когда женщине самое время стать матерью. Правда, еще есть и такие — наплодят детей, а что с ними делать, не знают. Но ты не чета им. Скрываешь имя отца будущего ребенка? Ну что ж, это твоя воля.

С Цэрэндулам впервые говорили так прямо о самом для нее сокровенном. Она была смущена и ничего не могла ответить. Такая бесцеремонность казалась ей оскорбительной. Данзан же не унимался:

— А я и не знал, что ты стала взрослой. Давно ли бегала по аилу с другими ребятишками, а теперь посмотрите на нее — готовится стать матерью.

Цэрэндулам помрачнела. Не поднимая глаз, сидела она перед печкой и бесцельно помешивала золу, лишь бы не встретиться с его пронзительным взглядом.

— Вообще-то женщины быстро старятся. Быстрее мужчин. Посмотри-ка на меня, разве я старый? — засмеялся Данзан. — Ну ладно, шутки в сторону. Мы должны послать в аймак сорок повозок. Вы тоже должны внести свою лепту. Зная ваше положение, я прежде освобождал вас от этой повинности. А сейчас не могу. Людям это не нравится.

— Но у нас всего одна лошадь, — возразила Цэрэндулам.

— Знаю, поэтому и требую с вас всего самую малость. Но в этот раз лошадь вам все-таки придется послать.

— Трудно нам остаться без лошади.

— Ну ладно, не горюйте. Что-нибудь придумаем. — Он поднялся с места и, закинув за плечо сумку, с которой никогда не расставался, направился к выходу. Неожиданно он остановился. Провел рукой по спине девушки.

— Ладно, вдвоем с тобой мы что-нибудь придумаем…

От его прикосновения внутри у Цэрэндулам словно погас огонек.

Она знала этого хитрого и льстивого человека с детства. Лицемерный и переменчивый — таков был Данзан. Его маленькие бегающие глазки так и шныряли вокруг. Никогда Данзан не входил первым в дверь, всегда пропускал других впереди себя. Часто он смеялся над тем, что вовсе не было смешным. Он мог и зло подшутить над человеком, и напустить на себя высокомерие…

Цэрэндулам родила сына в самый разгар весны. Голосок у малыша оказался звонкий, тельце хорошего сложения, кожа белая.

…Минул месяц, как она отправила Цаганху письмо, написанное собственной рукой. Цэрэндулам с нетерпением ожидала ответа. Вот обрадуется Цаганху, узнав, что у них родился сын и что она научилась писать! И сейчас еще перед глазами у нее стоял голубенький конверт, на котором она старательно вывела: «Солдату Юмжирийну Цаганху, Баинтумэнь, воинская часть номер…»

Самым важным в ее письме был вопрос: какое имя дать сыну? Она и прежде была уверена, что у нее родится сын, — уж очень он энергично толкал ее под самое сердце-Опытные женщины советовали ей накануне родов не отлучаться далеко от дома. Но Цэрэндулам не могла усидеть на месте. Несмотря на запреты матери и сестры, она продолжала гонять коров и телят на водопой. Каждый раз обещала, что впредь это не повторится. Вот и в тот день, когда родился ее первенец, она, как обычно, пригнала коров, а потом, сказав, что хочет немного подышать свежим воздухом, села на лошадь и уехала в степь. Не успела она вернуться домой, как начались схватки. Молодая женщина рожала в жестоких муках. Был даже момент, когда она потеряла сознание, и это вызвало большой переполох среди находившихся поблизости женщин. Но все обошлось благополучно. И когда к Цэрэндулам вернулось сознание, она увидела крошечное красное личико сына.

Для Цэрэндулам началась новая жизнь. Словно желая вознаградить мать за все страдания, которые он причинил ей при рождении, ребенок вел себя очень спокойно: ел да спал. Она с удовольствием показывала новорожденного соседским женщинам и девушкам. Люди говорили, что в будущем сын принесет счастье своим родителям. Но не обошлось и без слов, слышать которые было горько. Говорили, что, мол, дочь старой Пагмы не пара сыну Юмжира, что невестка в хозяйстве Юмжира станет просто батрачкой.

Накануне отъезда на летник пришло от Цаганху письмо. О том, как назвать сына, писал Цаганху, он думал несколько дней и даже с друзьями советовался. Получалось, что нет лучше имени для сына, чем Борху. Кроме того, он сообщал, что просил родителей позаботиться о ней и ребенке.

Цэрэндулам, читая письмо, смеялась и плакала. И слезы падали на круглое личико малыша, который теперь уже имел и свое имя — Борху.

В жаркий июльский день 1939 года Цэрэндулам обрабатывала бычью шкуру, а старая Пагма, разостлав в тени юрты войлочный коврик, играла с внуком. Глаза у малыша были, как у матери, а грудь — в отца, квадратная. Пагма дала ему поиграть свои четки — вещь, которую никогда прежде из своих рук не выпускала. Но то ведь было прежде… Теперь же в юрте старой женщины поселилась неиссякаемая радость. И причиной ее было появление на свет Борху. Она нянчила внука и думала о том, что нет той меры, которой женщина могла бы измерить свое счастье. Вот в свое время она рожала детей, многие из них умерли, и она каждый раз тяжело переживала утрату. А теперь опять появился ребенок, который в ней нуждается, и это приносит ей счастье.

Все вокруг дышало покоем и миром. Ласточки высиживали в гнездах птенцов. В лощинах, поросших седой полынью, и на берегах озер паслись табуны. Однако мир и покой были обманчивы. Далекие раскаты войны доносились и в эти края. Особенно тревожно было в семьях, которые проводили в армию своих близких. Можно ли было оставаться спокойным, когда все знали, что на Халхин-Голе шли жестокие сражения. Фронт был далеко от этих мест, но веяние его ощущалось и здесь. По мобилизации забирали лошадей и подводы. Приходилось больше работать…

Кончив дубить кожу, Цэрэндулам снова намотала ее на кожемялку. Сколько раз, вращая тяжелое колесо, она думала, что вся ее жизнь движется по такому же замкнутому кругу! И вот теперь это движение изменилось. Изменилась и она — выровнялась, пополнела. Высокой груди было тесно в стареньком выцветшем дэле. Походка ее сделалась упругой и плавной. Умно и спокойно смотрели прежде такие озорные глаза. Она превратилась во взрослую женщину.

Но забот и тревог у нее значительно прибавилось. Глядя на сына, прыгающего на коленях у бабушки, она думала о любимом, ушедшем на фронт.

Однажды, оторвавшись от работы, Цэрэндулам подняла голову и увидела направлявшуюся к ним небольшую четырехколесную телегу, запряженную белой лошадью. На телеге сидели двое, и она тотчас же узнала седоков. Это были Юмжир-бавай и Дулам-авгай.

— Это же родители Цаганху! — воскликнула Цэрэндулам.

Пагма всполошилась:

— Ступай, доченька, в юрту, переоденься и выходи навстречу гостям. А я чай приготовлю. — Подхватив ребенка, она поспешила в юрту.

Первым побуждением Цэрэндулам было последовать совету матери, но в ней вдруг заговорило упрямство — не станет она переодеваться. Пусть родители Цаганху видят, что сын их выбрал бедную девушку. И она ограничилась тем, что стряхнула с дэла клочки шерсти и сунула ноги в старые гутулы.

Повязав пестрый платок, она вышла встречать гостей. Приветливо поздоровалась со стариками, привязала их лошадь. Юмжир молодцевато соскочил с телеги. Но когда ноги его коснулись земли, он по-стариковски поморщился. В телеге лежала связанная овца.

— Это вам подарок от нашего сына, — сказала супруга Юмжира. — Мы просим принять его.

Подхватив узел, Дулам направилась вслед за мужем прямо в юрту.

— Много приходится кож выделывать? — спросила она у молодой женщины. — У меня для тебя тоже работа найдется…

Между тем Юмжир достал из-за пазухи хадак, положил его перед бурханами и вознес молитву. Поинтересовавшись здоровьем Пагмы, гости сказали, что хотели повидать сына своего сына, — они не называли его своим внуком, — но, занятые работой, все не могли выкроить времени. Дулам развязала узел, достала отрез пестрой ткани и, положив сверху горсть кускового сахара, поднесла Пагме.

— Примите наше скромное подношение.

Немногословная от природы, старая Пагма смутилась. Не зная, что сказать, она вдруг объявила:

— Не надо мне, зачем все это?..

Пока мать с дочерью накрывали на стол, проснулся Борху. Он потянулся и зевнул, совсем как взрослый. Вообще это был очень спокойный ребенок. Он словно понимал, что родился в бедном аиле и привлекать к себе излишнее внимание ни к чему.

— А ну, дайте мне подержать этого серьезного человека! — сказал Юмжир.

Цэрэндулам взяла ребенка и положила его старику на колени. Борху нисколько не испугался — ему было все равно, на чьих коленях лежать. От неловкого прикосновения больших шершавых рук ему, видно, стало щекотно, и он засмеялся.

— Смотрите, радуется! Узнал, поди, родственников. А как на отца похож! Цаганху в его возрасте тоже был таким же упитанным. Говорят, сын должен быть в отца, а дочь — в мать.

— Невестку одарим позднее. Кто знал про такое дело, — строго продолжал старик. — Нынче дети женятся — у родителей не спрашивают. Старики для детей теперь ничего не значат. Это в прежние времена с ними во всем советовались, устраивали сперва сговор, осведомлялись о происхождении жениха и невесты, все, вплоть до родинки на теле, в расчет бралось.

А теперь вот у наших молодых уже и ребенок появился! Вырастет, ничего! Только вернется ли его отец живым? Неизвестно. Вы, Пагма-гуай, хорошенько помолитесь за нашего сына. Вернется он живым, и вашей дочери хорошо будет…

Когда родители Цаганху уезжали, Цэрэндулам почувствовала разочарование. Принимаясь вновь за кожемялку, она услышала, как заблеяла привезенная в подарок овца. «Пощадили тебя в честь рождения внука, не зарезали», — подумала она и отвязала овцу.

Осенью возвращаются в теплые края перелетные птицы. После тревожного военного лета наступила не менее тревожная осень. С нетерпением ожидали люди возвращения своих близких с фронта. Только увидев их собственными глазами, убедятся они, что живы их сыновья, мужья и братья.

В окрестностях Хялганатын прошел слух, что все парни, ушедшие оттуда в армию, живы и невредимы. Вот было радости в доме Юмжира! Но после этого минул уже месяц, а от Цаганху не получили ни одного письма. И вот кто-то сообщил, что Цаганху тяжело ранен и находится в госпитале. Юмжир съездил в сомонный центр, но ничего толком не узнал. Тогда он поспешил к Цэрэндулам, но и той ничего не было известно.

Весть о ранении Цаганху ошеломила молодую женщину. А что, если случится самое худшее… Нет, не страх за себя мучил ее и не за ребенка — его она вырастит и одна. Больше всего на свете она боялась потерять любовь. Прижав к груди сына, она часами думала о своем любимом. Случалось, что по несколько дней она не выходила из юрты. Мать и сестра пытались ее успокоить, но все было напрасно.

Однажды зять Цэрэндулам где-то услышал, что на побывку приехал Жамбал — один из тех, с кем служил Цаганху. Узнав об этом, Цэрэндулам спешно оседлала коня. Стояла поздняя осень, день был пасмурный, шел мокрый снег. В поисках места для посадки кружили в небе лебеди, и крики их, похожие на людские стоны, разносились далеко вокруг.

Возле юрты Жамбала Цэрэндулам поискала глазами у коновязи лошадь Юмжира. Не найдя ее, она с опаской вошла в юрту. Там было много людей — каждый хотел послушать, что расскажет человек, побывавший на войне. Сам Жамбал сидел на ярком пестром ковре, нарядный — в синем шелковом дэле, с орденами и медалями на груди, в новеньких хромовых сапогах. Цэрэндулам поздоровалась со всеми и уселась возле печки среди девушек. От ее внимания не укрылось, что ее появление вызвало заминку в разговоре. Жамбал сделал большой глоток из чашки, и это словно придало ему решимости:

— Как поживает тетушка Пагма? А твой сын, верно, совсем большой стал? О его рождении мы там узнали еще весной.

— А как Цаганху? — спросила Цэрэндулам, с ужасом отметив про себя, что руки у жены Жамбала, протягивающие ей пиалу с чаем, дрожат.

Жамбал опять взял со столика чашку и сделал еще один большой глоток.

— Накануне окончания войны Цаганху был ранен… его отправили в госпиталь… Врачи говорят — выживет… — с запинкой сказал он.

Цэрэндулам так и замерла, не донеся до губ пиалу с чаем.

— Я хорошо помню то утро, — продолжал Жамбал, — когда Цаганху сообщил нам, что у него родился сын. Помню, как он и все мы вместе с ним радовались. Все вместе мы выбирали имя вашему сыну. Мы назвали его Борху. И ваша радость была нашей радостью. Но что поделаешь, война есть война. Не все возвращаются с нее. Мужайся, Цэрэндулам. Твое горе есть и наше горе. Мы во всем будем помогать тебе.

Все женщины в юрте заплакали. Цэрэндулам молча поднялась, поставила чашку и вышла из юрты. Она машинально отвязала коня и, только когда аил остался далеко позади, дала волю своему горю. Ее горький плач слился со звуком стонущих птиц. Он несся над покрытыми желтыми осенними цветами горами, над степью. «Цаганху, Цаганху!» — кричало ее сердце, все ее существо.

Если у дерева, выдернутого из земли жестокой бурей, остается в земле хотя бы один-единственный корень, хотя бы одна живая веточка, можно быть уверенным, что наступит день, когда это дерево снова оживет. Так и человек. Проходит время, и даже самая глубокая рана заживает. Но чтобы рана зарубцевалась и зажила, человеку тоже необходим хотя бы один корень, связывающий его с жизнью. У Цэрэндулам оставался сын. Безгранично горе матери осиротевшего ребенка, но для нее еще не все потеряно. Сын приносил Цэрэндулам радость, он стал для нее тем звеном, которое прочно связывало ее с жизнью. Сияющей дневной звездой в солнечном небе пронеслась ее любовь, и, как ни тяжело было свыкнуться с мыслью, что Цаганху больше нет на свете, Цэрэндулам постепенно приходила в себя — надо было думать о сыне, заботиться о доме, о себе.

Месяца через три Цэрэндулам ожила. Конечно, она больше не шутила и не смеялась, как бывало прежде, но краски лица ожили, страдание в глазах смягчилось, походке вернулась былая бодрость.

Глядя на нее, мать и сестра радовались. Казалось, нельзя пережить такое горе! А она ничего, оправилась, ходит чистенькая и аккуратная, как в юности, и, если бы не перемена в характере, ее, пожалуй, не отличить бы от прежней, веселой Цэрэндулам. Вероятно, она убедила себя, что не создана для счастья, а раз так, надо было взять себя в руки. Может быть, сознание этого тоже помогло молодой женщине вернуться к жизни.

…Зима стояла теплая, но снегу нападало много, и животным трудно приходилось добывать подножный корм. Кто-то за выделку шкур дал Цэрэндулам стог сена. Однажды она нагружала этим сеном телегу, устала и присела немного отдохнуть. Тут появился Данзан. И как он ее только нашел! Он проворно соскочил на землю.

— А я к вам заезжал. Мне сказали — за сеном уехала. Дай, думаю, помогу.

Он схватил вилы, подобрал полы дэла, чтобы не мешали, и, подцепив охапку сена, кинул ее на телегу. Но то ли черт ему подножку подставил, то ли сил у Данзана было куда меньше, чем ему хотелось бы, только сена на вилах оказалось совсем немного. Цэрэндулам расхохоталась.

— Несерьезная ты, Цэрэндулам, — укорил ее Данзан. — Я хотел тебе помощь оказать. Знаю, человек такое горе перенес, а ты зубы скалишь. Разве ты не хочешь, чтобы твой бедный Данзан разделил твое горе?

Цэрэндулам прикусила язык, ей стало неловко. Только почему он сказал «твой бедный Данзан»? А тот продолжал:

— Что бы ни случилось, жить-то надо. И нечего себя мучить. Ты у нас грамотейка, единственная на всю округу среди женщин. Я тоже азбуке обучен, расписываться умею, печати ставить. И думаю, хорошо было бы нам жить с тобой вместе. Перебрались бы в сомонный центр, там меня ставят директором кооперативной лавки. Хорошая, скажу я тебе, должность. — Данзан бросил вилы и уселся рядом с молодой женщиной.

Его предложение глубоко оскорбило ее.

— Что же ты молчишь, Цэрэндулам? Скажи что-нибудь!

— Да ничего не скажу! Нечего говорить-то!

— Все еще своего Цаганху вспоминаешь или как?

— Вспоминаю.

— Вот незадача-то! — сокрушенно сказал Данзан. — Послушай, Цэрэндулам, — вдруг оживился он, — мы с тобой люди взрослые, кругом ни души…

Задыхаясь, он сжал ее в своих объятиях. Цэрэндулам вскочила на ноги.

— Убирайся вон! Негодяй! — закричала она, закрывая лицо руками.

— Смотри, Цэрэндулам, я обид не прощаю. Погоди, придет время, я отомщу тебе!

Стиснув зубы, он ускакал.

Через несколько дней Данзан привел в исполнение свою угрозу. Он приехал к Цэрэндулам и заявил:

— Твоя очередь служить истопником на сомонной уртонной станции. Я много раз тебя прикрывал, больше такой возможности нет. И ребенок у тебя подрос, твои домашние за ним присмотрят.

Это был приказ.

Нет, она ни за что не будет ему кланяться, решила Цэрэндулам и, оставив мать и сына на попечение сестры и зятя, уехала в сомонный центр на работу.

Сомонная уртонная станция состояла из старенького деревянного домика, большой юрты, где останавливались приезжие, навеса для дров да двора с разбитыми воротами. В доме было две комнаты. В одной из них находилась контора начальника станции Намжил-гуая, в другой жили два посыльных, совсем еще подростки. Изба эта много лет топилась по-черному, и поэтому стены в комнатах были черные. На узких окошках лежала грязь в палец толщиной. Цэрэндулам много дней потратила на то, чтобы хоть немного привести в порядок дом. Подмазала глиной и побелила печку. Оклеила стены газетами. Вымыла окна и пол горячей водой. В доме сразу стало светлее. Словно туда внезапно заглянуло солнце. Потом она раздобыла узкие койки, предназначавшиеся прежде для школьного интерната. Принесла со склада сукно, отстирала его и сделала покрывала. Постепенно ее стараниями в доме появились колченогий стол и стулья, умывальник, посуда. Словом, станция приобрела обжитой вид бедного, но чистенького аила.

От постояльцев не было отбоя. Они появлялись на станции в любое время суток. Иногда за ночь приходилось подниматься по нескольку раз. У Цэрэндулам минуты свободной не было: она пилила и колола дрова, носила воду, чистила и убирала в доме и юрте, готовила еду, мыла посуду. Тысячи обязанностей занимали все ее время. Иногда ей некогда было как следует косы заплести.

Подростки-посыльные скоро привязались к Цэрэндулам и полюбили ее, как старшую сестру. И хотя это были всего-навсего мальчишки, но на их помощь она смело могла рассчитывать. Начальник станции Намжил тоже был неплохим человеком, но не без изъяна — любил приложиться к чарке. Поэтому на станции он появлялся редко — пощелкает в своей комнате на счетах, сделает записи в книгах, и был таков.

Проезжий люд попадался разный — разговорчивые и замкнутые, простые в обращении и высокомерные — словом, Цэрэндулам насмотрелась всего. Невольно думалось — как беспокойна государственная служба, как вообще беспокойна вся жизнь. По ночам под свист и завывание пурги она вспоминала сына, и сон отлетал прочь. Иногда воспоминания казались ей сном. О будущем она тоже думала, но решить что-нибудь определенное не могла. Порой ей казалось, что лучше всего покинуть места, где она пережила большое горе, и, когда кончится срок ее службы на станции, уехать в аймачный центр.

Жизнь словно поманила ее сперва всеми своими красотами, а потом так жестоко обманула. И Цэрэндулам казалось бессмысленным оставаться на старом месте. Но, строя самые разные планы насчет будущего, она то и дело возвращалась мыслями к сыну. Если взять его с собой в город, что она будет делать там с ним одна? Оставить дома? Невозможно. Нельзя же бросить ребенка на старую мать, та и сама едва ходит. От проезжих она наслышалась, какие возможности открываются в городе для человека, умеющего дубить кожи. Говорили, что можно легко найти работу на промкомбинате или в артели. Кроме того, можно выучиться печатать на машинке или стать санитаркой в больнице.

Правда, попадались и такие, кто считал, что в городе девушки только сбиваются с правильного пути.

Так тянулись дни, пока не пришло из дома известие, чрезвычайно встревожившее Цэрэндулам. Семья Юмжира повадилась забирать к себе Борху. А как-то раз Юмжир заявил:

— Пусть привыкает, а когда совсем привыкнет, навсегда у нас и останется.

О такой опасности Цэрэндулам и прежде предостерегали знакомые женщины. После гибели сына старики признали внука и раззвонили на всю округу, что в бедном аиле своей матери мальчик не получит никакого воспитания. Поэтому, мол, ребенок должен расти в семье отца. А мать внука — женщина совсем молодая — снова выйдет замуж и нарожает еще кучу детей. Вспоминая об этих разговорах, Цэрэндулам не находила себе места. Теперь же, после письма из дому, ничего не оставалось, как поехать домой и на месте самой во всем разобраться. Приняв такое решение, она упросила начальника станции дать ей трехдневный отпуск.

Дома она застала всех в большой тревоге — вот уже несколько дней, как Юмжир забрал к себе Борху и, похоже, не думает привозить его назад. Последний раз старик явился с подарками — Пагме преподнес материю на платье, зятю и его детям — годовалого теленка. Очевидно, Юмжир решил совсем мальчика забрать. Сказал: «Пусть дитя у нас побудет, может, сердце отойдет после гибели сына». Еще говорил, что, мол, бедную мать мальчика они тоже не оставят и что все накопленное годами добро завещают внуку.

В тот же день, не теряя времени, Цэрэндулам отправилась к Юмжиру за сыном. Весь неблизкий путь она размышляла над тем, что скажет. На зимнике отца Цаганху она была очень давно — лет пять назад. Тогда она не рассмотрела его как следует. Теперь увидела: три коровника, с двух сторон каждого из них было наметано много сена; специальный двор, где животным задавали корм. В просторном хашане, поблескивая гладкой шерстью, огромные волы подбирали остатки сена. Из их крупных ноздрей поднимался пар. Под бревенчатым навесом стояла большая белая юрта. Своего сына Цэрэндулам застала играющим в северной части юрты. Чистенько одетый, он сидел в окружении множества игрушек. Но эта картина вовсе не привела ее в умиление. Она поздоровалась с хозяевами, взяла сына на руки, расцеловала его. Мальчик сразу узнал мать — принялся ручонками гладить ей щеки, таращил глазенки. Дулам-авгай закатила целый пир, словно для самого дорогого гостя. Однако Юмжир как уселся на кровать, укрывшись рваным дэлом из выдры, так и сидел, словно изваяние. Стиснув кулаками дэл и поглядывая на кончик своей бороды, он читал про себя молитву. Иногда белки его глаз сверкали — это Юмжир бросал взгляд на бурханов, перед которыми горела лампада и были поставлены жертвоприношения. Хозяйка расспрашивала гостью — тяжело ли ей работать на станции, что нового в сомонном центре, какие люди проезжают через станцию, какие товары в кооперативной лавке. Наконец она сказала:

— А твой малыш прижился у нас. Цаганху в детстве был таким же бутузом. Борху к нам очень привязался. Дети в таком возрасте легко привыкают.

У Цэрэндулам словно все оборвалось внутри.

— Я не могу остаться без сына. Днем и ночью только о нем и думаю. Вот взяла отпуск, чтобы его повидать, — грустно сказала она.

— Твоя правда. Но ведь ты сама еще ребенок, и то, что кажется тебе необходимым сегодня, завтра совсем забудется. Через несколько лет снова обзаведешься ребятишками, и будет их у тебя так много, что о Борху и думать забудешь. — С этими словами Дулам громко засмеялась.

— Пока Борху не вырастет, я замуж не пойду, — решительно сказала Цэрэндулам.

— Одна жить хочешь? Ну, это у тебя не получится. Лучше подумай о своем будущем.

Тут в разговор вступил молчавший до того времени Юмжир. Откашлявшись, он сказал:

— Мы решили сделать из внука — родного сына нашего единственного сына — человека. Видно, не судьба вам с Цаганху было зажить своим очагом на этом свете. Что теперь говорить! Ты молодая. Ты еще найдешь себе хорошего человека и будешь счастлива. Мы с женой уже старимся, как говорят, уже начали спуск со своего холма. Уже миновали перевал. Но думаем, успеем поставить на ноги этого мальчика.

И тут он начал читать молитвы, словно лама, вымаливающий спасенье. Цэрэндулам все стало ясно — так просто они ей сына не отдадут.

— Ладно, — сказала она. — На два денька возьму с собой сына, пусть напоследок поспит у меня на руках.

Волей-неволей пришлось старикам согласиться. Дулам раскрыла сундук и достала оттуда отрез китайского шелка синего цвета с драконами. Цэрэндулам отказывалась от подарка. Но ей все-таки его вручили.

По пути из Ундурхана до Улан-Батора почтовая машина, на которой ехала Цэрэндулам с сыном, простояла двое суток — из-за поломки. Но наконец все было налажено, и на третий день после обеда вдали замаячила гора Богдо-Ула{41}. Значит, скоро будем на месте, обрадовались пассажиры. Гора, о которой Цэрэндулам слышала и раньше, действительно оказалась величественной. Склоны ее утопали в синих и зеленых весенних красках, пронизанных солнечными лучами. Ближе к вершине там и сям белели островки нерастаявшего снега. Впервые молодая женщина увидела и поезд, бегущий у подножия Богдо-Улы, — длинную цепочку вагонов с паровозом впереди. Вообще ее интересовало все. Она ведь впервые отправилась в такую дальнюю поездку! За время пути они проезжали столько интересных мест, встречались со многими людьми — для нее это было равно открытию другого мира. Ее удивляло, как велик этот мир — как бескрайни гобийские степи с их миражами, как просторны долины Керулена. Чем ближе к столице, тем больше дорог уходило в степь. Иногда они пролегали по самым крутым горным склонам. А по дорогам сновали машины, словно соревнуясь в скорости. Степенно вышагивали верблюжьи караваны, и странно было вдруг видеть в этом потоке одинокого всадника. Иногда Цэрэндулам казалось, что она попала в сказочную страну. Но чаще окружающее пугало ее, и тогда молодая женщина ощущала себя всего лишь маленькой песчинкой в безбрежном океане жизни.

Цэрэндулам бежала с сыном из родных краев. Она думала только об одном: сохранить при себе малыша. Бояться ей нечего, размышляла она, ведь едут они с сыном не куда-нибудь в чужую страну, а в монгольский же город. В конце концов пора начать самостоятельную жизнь! Она будет стоять насмерть, но сына, эту живую память о своей первой любви, не отдаст никому. Она сама избрала свой путь, и никакие силы не заставят ее свернуть с него.

Когда она сообщила близким о своем намерении, они отнеслись к ней с пониманием. Мать приняла известие об отъезде дочери сравнительно спокойно. Старая женщина сказала, что навестит ее в городе и будет молиться за нее в Гандане. Цэрэндулам обещала года через два забрать мать к себе в город.

С помощью Намжила, начальника уртонной станции, она выправила все необходимые бумаги. Ранней весной пуститься в дальнюю дорогу с маленьким ребенком на руках было рискованным предприятием. Тем более что до аймачного центра предстояло добираться на попутной подводе целых десять дней. В аймачном центре они пересели на почтовую машину. Цэрэндулам знала по рассказам, как выглядит город, но сама увидела его впервые. За тот один день, что она пробыла в Ундурхане, она побывала в кооперативной лавке и на рынке и убедилась, как легко уплывают тугрики. Но она не устояла перед соблазном и купила сыну костюмчик, а себе новенькие кожаные гутулы — нельзя же явиться в столицу оборванкой. О таких шевровых гутулах на белой подметке она мечтала с детства. Прогуливаясь в обновке по аймачным улицам, она то и дело поглядывала на свои ноги, опасаясь, как бы люди не догадались, что женщина впервые надела кожаные сапожки.

Прежде Цэрэндулам всегда думала о себе как о человеке, не способном перебраться через перевал, если он чуть выше конского седла. А тут она вдруг расхрабрилась. Зашла в китайскую харчевню и заказала столько крупных — с кулак — пельменей, что ей стало неловко перед другими посетителями.

Ее попутчики оказались людьми доброжелательными. Несколько стариков ехали лечиться. Несколько демобилизованных солдат возвращались домой. Две молоденькие девушки решили навестить родственников в городе, и все они проявляли трогательную заботу о молодой матери — уступили ей самое удобное место, помогали садиться в машину и выходить. Одни нянчили ребенка, другие приносили ему на остановках молоко и простоквашу. А когда в пути случалась вынужденная задержка, собирали аргал и жгли костры, чтобы ребенок не мерз, предлагали теплые вещи, чтобы укрыть малыша. Особенно заботливым попутчиком оказался один демобилизованный парень — он возвращался в город из западного аймака, где гостил у родных. Его сперва даже приняли за мужа Цэрэндулам. Поверх старенькой гимнастерки и галифе он носил темный плащ. На голове у него была офицерская фуражка. Знакомство началось с того, что он уступил ей в Ундурхане свое место — самое удобное в кузове, у кабины. А через два дня они так подружились, словно были знакомы всю жизнь. Люди не удивлялись, что парня, столько лет бывшего в армии, тянуло к молодой интересной женщине. Цэрэндулам сперва смущалась, но быстро освоилась. Так бывает в дороге.

Звали парня Жамсаран. Был он уроженцем Убурхангайского аймака, с берегов реки Орхон. Он рассказал ей, что у него есть родители, братья и сестры. Воевал на Халхин-Голе, а в конце войны его перевели в тыл. В столице у него жила замужняя сестра, у которой он и собирался провести несколько дней. В свою очередь, она откровенно рассказала, что отец ее сына погиб — умер от тяжелого ранения.

Рассказывая о своей жизни, она отнюдь не стремилась разжалобить своего попутчика. Просто ей хотелось облегчить душу.

Когда машина обогнула восточный склон Богдо-Улы, пассажиры оживились:

— Улан-Батор, впереди Улан-Батор!

У Цэрэндулам больно сжалось сердце — что-то ждет ее в этом большом незнакомом городе?

Как часто она мечтала о поездке в столицу! И вот теперь, когда мечта ее исполнилась, молодую женщину охватила растерянность. В самые трудные минуты жизни она не расставалась с мыслью, что когда-нибудь побывает в столице. Почему же так сильно бьется теперь ее сердце?

Вдоль берегов реки Толы выстроились высокие каменные дома. Стоял шум и грохот от непрерывно движущегося потока машин. Жамсаран, которому до призыва в армию довелось уже однажды побывать здесь, охотно давал пояснения своей попутчице. Квартал с глинобитными домами, смахивающий на гудящее пчелиное гнездо, называется Найма — китайские торговые ряды. А вот те кирпичные красные дома со сверкающими на солнце окнами — Красные казармы. Там живут солдаты. К западу от казарм находится центр города. А на самом берегу Толы раскинулся промкомбинат. Это его высокие черные трубы дымят в небе.

— Цэрэндулам, а ты знаешь, где живут твои земляки? — озабоченно спросил вдруг Жамсаран.

— Откуда мне знать? Слышала только, что они живут в четвертом районе, — голосом человека, застигнутого врасплох, ответила она.

— В четвертом районе живет несколько тысяч семей. Не думаю, что тебе будет легко найти твоих знакомых. Давай-ка прежде отправимся к моей сестре.

— Хорошо, — обрадовалась Цэрэндулам и от мысли, что могут подумать о ней ее добрые попутчики, залилась краской.

Сестра встретила Жамсарана приветливо. Но она не могла скрыть удивления, увидев у него на руках маленького Борху, а рядом Цэрэндулам. Когда же ей объяснили, в чем дело, эта хорошо одетая, белолицая высокая горожанка смеялась до колик.

— Ну ладно, ладно, — говорила она, — а то я, братец, никак в толк не могла взять, когда же ты успел обзавестись женой, да еще и ребенком…

Цэрэндулам сначала стеснялась этой молодой женщины. Стеснялась сидеть на красивом ковре и все высматривала местечко попроще. Однако очень скоро обе женщины подружились — у сестры Жамсарана оказался веселый и добрый нрав.

— Как же вы отыщете своих земляков, бедняжка? Хорошо, что в дороге вы познакомились с моим братом, не то ночевать бы вам на улице. Завтра мы наведем справки. А если не отыщутся ваши знакомые, будете жить у нас — места хватит.

Решительная сестра у Жамсарана. Она быстро умыла Борху и, не думая о том, понравится ли это матери, расцеловала его. Цэрэндулам она предложила переобуться, и, когда та надела ее легкие тапочки, хозяйка, сравнив стройные ноги гостьи со своими, сказала с сожалением:

— В детстве мне пришлось верхом на лошади скот пасти. Красивые ноги — украшение любой женщины. Для мужчины это совсем не важно. Вот зачем, скажем, моему Ендону прямые ноги? Правда, Жамсаран?

Тот смущенно улыбался. «Ендон — это, вероятно, ее муж», — подумала Цэрэндулам. А женщина продолжала хлопотать по хозяйству. Сбегала куда-то за молоком для мальчика. Снова убежала и вернулась с бутылкой вина, принесла хорошего мяса, которое в худоне в ту пору — большая редкость, а также конфет и других сладостей. Вскоре стол был накрыт.

— Не стесняйся, сестренка, — уговаривала она Цэрэндулам, — ешь как следует.

На какой-то миг Цэрэндулам показалось, что она приехала к мужу в город и ее так приветливо встречает его сестра.

— Отважная ты, — продолжала сестра Жамсарана. — Я вот без Ендона шагу ступить не могу, хотя и старше тебя.

Цэрэндулам почувствовала, что здесь все говорится и делается от чистого сердца. В какую замечательную семью она попала! Так тепло принимают совсем чужого, даже незнакомого человека!

— В городе нужны деньги. Если у тебя их нет, сестренка, мы тебе дадим, а когда заработаешь — отдашь.

Нет, эта женщина вовсе не была похожа на тех «коварных и льстивых» горожанок, о которых любили иногда посудачить у них в худоне. Хорошо было сидеть за столом втроем, есть горячие бозы и пить вино. Пока женщины накрывали стол, Жамсаран успел сходить в парикмахерскую постричься и побриться. Переодетый в светлые брюки и рубашку, он оказался еще симпатичнее. Борху уютно устроился у него на коленях.

— Славный парнишка, хотел бы я иметь такого сына, — сказал Жамсаран. — Из всех моих сестер Ханджав — самая бойкая. Правда, любит болтать, это у нее с детства. Но человек она душевный. И муж ее — тоже. Ты вполне можешь пожить у них, — добавил он, когда сестра зачем-то вышла из комнаты.

Наступил вечер, и вернулся с работы хозяин. Жена взяла у него пальто, усадила за стол.

— Мой муж — корреспондент газеты «Унэн», — представила его Ханджав. — Три года назад он поехал в худон, и вот результат — привез жену.

В эту первую ночь на новом месте Цэрэндулам почти не спала. Постель была мягкая, простыни белые, сын тихо посапывал рядом, а она все думала о своих новых знакомых, принявших ее, как родную, в свою семью. Жамсаран собирается съездить к родителям, а потом вернется и поступит здесь на работу. Интересно, к чему может привести знакомство с ним? Как люди находят свое счастье? Очевидно, самыми разными путями.

Ночь была лунная, светлая. Изредка мимо окон по улице проезжали машины. Время от времени доносился приглушенный собачий лай. Он напоминал Цэрэндулам худон. «Интересно, как там моя бедная матушка?» — тяжело вздыхала она.

На другой день Ендон прислал с работы машину. Все уселись в большой автомобиль и отправились по городу. С любопытством осматривала Цэрэндулам красивые здания, широкие улицы и площади. Был будничный день, а толпа горожан казалась ей веселой и нарядной, как в большой праздник. Особенно привлекали ее внимание женщины. Почти все они ходили в шелковых чулках, с открытыми коленями. И ездили на велосипедах. У некоторых модниц были шляпки, которые просто чудом держались на самой макушке. Цэрэндулам поймала себя на мысли, что пройдет время, и она станет похожей на городскую жительницу. Ведь и Ханджав три года назад была сельской девушкой, думала она, а теперь на ней шелковый дэл и шляпка с белым перышком. Раз Ханджав смогла стать горожанкой, Цэрэндулам тоже сможет.

В четвертом районе они долго ходили по улицам и переулкам. Напрасно! Найти земляков оказалось немыслимым делом. Цэрэндулам только отвлекала людей своими расспросами. Заметив это, Ханджав решительно заявила:

— Хватит! Твои земляки тебе не родственники. Как говорится, хорошие знакомые лучше плохих родственников. Поехали. — И попросила водителя высадить их возле высокого здания универмага. Это был самый большой улан-баторский универмаг. По его широким лестницам двигались толпы народа.

И какие только запахи там не витали! Ханджав взяла Цэрэндулам под руку, а Жамсаран взял на руки Борху, и они принялись обходить прилавки. Здесь было все: от разноцветных шелков и дамских шпилек до изысканных женских украшений и красивой одежды. Многое нравилось Цэрэндулам, но, боясь впасть в искушение, она ничем особенно не интересовалась. Ханджав правильно угадала причину такой сдержанности и купила ей шелковые чулки и белье, а Борху — игрушки.

— Деньги у меня есть, — отказывалась Цэрэндулам, — но мне ничего не надо.

— А ты, сестренка, не гордись. Получишь зарплату, купишь мне конфет, вот и все дела, — засмеялась Ханджав.

Потом они пошли в китайские ряды. Улочки в этом квартале были узкие, а дома из глины — точь-в-точь как ласточкины гнезда. В них сидели ремесленники — портные, фотографы, сапожники, ювелиры. В китайских лавках было много товаров. Дух захватывало от запаха жареных пампушек, чеснока, лука, соевого соуса, уксуса. Ханджав замедлила шаг у сапожной мастерской, и молодой мастер тут же предложил сшить летние туфли на каблуках любого фасона «для этой девушки Цэрэндулам». Потом они зашли в закусочную и вернулись домой под вечер.

Уложили Борху спать, и Ханджав повела Цэрэндулам в баню.

…Цэрэндулам лежала на земле и слушала, как шумит ручей Зайсан. Ночью прошел дождь. Дым над городом рассеялся, и небо было чистым и гладким, как атлас. Цэрэндулам смотрела в небо и думала, что есть на земле другие страны и иная жизнь. По-разному живут люди. Да и на свою жизнь она жаловаться не могла. Правда, пока ее наладишь, через сколько испытаний надо иной раз пройти! Цэрэндулам теперь уже работает. Стала кожевницей. Народная власть дала ей квартиру. Словом, все мечты ее словно по волшебству сбываются.

Давно ли работала истопницей на уртонной станции? Давно ли она приехала с сыном в город?

А теперь все было хорошо. Единственное, что ее беспокоило, — отношения с Жамсараном. Его сестре очень хотелось, чтобы Цэрэндулам вышла за него замуж. Жамсаран был неплохим человеком. Правда, она не испытывала к нему горячей, всепоглощающей любви, как это было с Цаганху. Но Жамсаран был надежным другом, на которого она всегда могла опереться в трудную минуту. И все-таки она медлила с окончательным решением.

…Шумит ручей. Под его шум на свежем воздухе спокойно спит Борху. Изредка доносится пенье жаворонка.

Внезапно Цэрэндулам увидела на небе светлую точку. Это с бескрайнего неба глянула на нее дневная звезда. Впервые Цэрэндулам довелось увидеть звезду среди бела дня. Как же она не заметила ее раньше, вот она как сияет!

— Сынок, проснись, звезда, дневная звезда! — прошептала молодая женщина и, заслонив рукой глаза от солнца, увидела звезду еще отчетливее. — Дневная звезда! — повторила она. — Неужто звезда появилась только для того, чтобы ее увидела Цэрэндулам?

На глаза выступили слезы, и звезда внезапно исчезла. Цэрэндулам вытерла глаза. Но сколько теперь она ни всматривалась в небесную синь, звезда больше не появлялась. Женщина глубоко вздохнула. У каждого человека есть своя звезда. Может, вот эта дневная звезда — ее? «Вот и Цаганху был подобен этой звезде, он так же возник на мгновение в моей жизни и исчез навсегда», — думала она.

И словно от света далекой звезды на душе у нее стало тепло. Дневная звезда вдруг возродила в ней угаснувшие было надежды, стремление любить и быть любимой.

Да, что и говорить, жизнь — штука нелегкая. Но теперь Цэрэндулам знала твердо: любовь, счастье, радость — все это возвращается к ней.

Перевод Г. Матвеевой.

ЖАНЧИВЫН ШАГДАР

Жанчивын Шагдар — поэт, прозаик, публицист, детский писатель. Родился в 1935 году в Булганском аймаке в семье скотовода. В 1958 году окончил филологический факультет Монгольского государственного университета. Пишет с 1954 года. Вышли поэтические сборники Ж. Шагдара «Жаворонок запоздал», «Прохладный прекрасный Хангай» (1967), книги для детей и о детях — «Отважный богатырь», «Омда из нашего класса», «Среди степей». Документальностью, богатством жизненного материала отличается повесть «Четыре времени года»: прообразом главного ее героя стал знатный чабан Герой МНР Очир. Актуальная для шестидесятых годов тема борьбы взглядов на семейный уклад трудовой аратской семьи развивается в повести «Невестка».

На русском языке публиковались стихотворения Ж. Шагдара, а также его очерк «Революционный пафос поэзии» (1973), посвященный творчеству монгольского поэта Ц. Гайтава.

НЕВЕСТКА

День смерти отца Дуйнхар запомнил навсегда: он сидел и тихо ронял слезы, глядя на потемневшее от горя лицо матери, похожей на одинокую птицу посреди озера, что отстала от друга. Семья лишилась надежной, как гора Хангай, опоры, и на голову парня свалились заботы по хозяйству. Он пас табун, порученный семье сельскохозяйственным объединением, и стадо коров, оставшееся от отца, а вдобавок и дрова колол, и воду носил — лишь бы помочь любимой матери. Этим летом в поисках хороших пастбищ они далеко ушли от молочной фермы и проводили долгие дни у подножья гор или на берегах быстрого ручья. Как за одно лето на сочных травах у жеребенка начинает лосниться шкура и отрастает длинная грива, так и Дуйнхар этим летом как-то сразу вырос, возмужал и на зависть сверстникам стал привлекать к себе взгляды степных красавиц. Если еще весной, услыхав предложение побороться, Дуйнхар мотал головой и убегал, то сейчас он сам закатывал брюки из зеленого вельвета и, выставив смуглое колено, вызывал одногодков помериться силой. Он научился легко скакать, свесившись с седла и поигрывая плетью с тонкой бамбуковой рукоятью.

Не раз хотелось Дуйнхару съездить в сомонный центр, однако каждый день работы был непочатый край да и оставлять мать одну он никак не решался. Но однажды Дуйнхар рано прискакал домой. Как бритву, наточил большие отцовские ножницы и, едва пала вечерняя роса на землю, коротко подрезал гриву своего коня по кличке Гнедой. Мать переливала в юрте молоко и через входной проем, над которым был поднят войлочный полог, смотрела, как сын расчесывает коню гриву. «Вылитый отец», — думала она, вспоминая покойного мужа за такой же работой у коновязи. А Дуйнхар легко вскочил в седло, собрал скот, пасшийся у ручья, и весело погнал его к загону. Заметив необычную приподнятость сына, мать спросила:

— Или ты собрался куда, Дуйнхар?

Сын молча завернул в тряпку ножницы, положил их в шкафчик, сел и, пряча глаза от смущения, ответил на вопрос вопросом:

— Мама! Мой дэл в сундуке?

Мать торопливо вскочила.

— Здесь, здесь, сынок. На-ка!

Он надел черный дэл, туго подпоясался, вышел из юрты и, вскочив на коня, галопом помчался к дороге, что вела на молочную ферму.

«Совсем взрослым стал сын…» — прошептала про себя мать и в который раз вспомнила мужа.

Между тем Дуйнхар ослабил повод и пустил коня шагом по обочине, где росла нежная зеленая трава. В распахнутый ворот дэла задувал ласковый, теплый ветерок, ожидание встречи радовало и волновало Дуйнхара. Как-то встретит его любимая, образ которой стоял сейчас у него перед глазами. «После того первого вечера так и не удалось нам наедине свидеться — всякий раз Дорлиг-гуай мешал», — думал он, заново переживая, восстанавливая во всех мелочах единственную свою встречу с Дунжидмой. Ее отец, Дорлиг-гуай, обычно зимовал в аиле Нарантээ, но минувшую зиму провел в местечке Зурхийн-могой, по соседству с Дуйнхаром. Тут он был ближе к своим младшим детям, которых отдавал в интернат Хангайского объединения, а по весне отсюда ему было ближе забирать стельных коров для выпаса. Местечко находилось далеко от центра, дорога туда вела плохая, и гости наведывались редко. А если кто приезжал, то не мог миновать юрты Дуйнхара. К Дорлиг-гуаю путник попадал с узенькой тропинки, поднимавшейся по склону холма, и где бы ни находился Дуйнхар — возле своей юрты или на пастбище — он по цокоту копыт знал, когда кто-нибудь приезжал к соседям. Дуйнхар ревниво следил за тем, кто и когда приехал в юрту Дорлиг-гуая и долго ли пробыл в гостях, хотя еще ни слова любви не сказал приглянувшейся ему дочери Дорлига. Потому и не догадывался он, что сохнет по нему Дунжидма, что все сердце ее изболелось. Бывало, решится Дуйнхар заглянуть к соседям, вроде как о скотине поговорить, и не успеет коня привязать, а хозяин уже выходит в загон и идет к Дуйнхару навстречу.

— Ну, что хорошего, сынок, скажешь? — спросит, и Дуйнхар мямлит что-то про коров да лошадей. Дорлиг-гуай обстоятельно ответит на все вопросы гостя — и все. Хочешь не хочешь, а остается только обшарить взглядом соседский загон да убираться восвояси. И почти никогда Дунжидмы в загоне нет. Только если рано утром приехать, увидишь, как она навоз сгребает. Но и тогда шептаться с девушкой в загоне, а не в юрте разговаривать, неловко Дуйнхару.

Никогда прежде Дуйнхар не испытывал ничего подобного. Душа его ликовала и радовалась, словно он нашел сокровище, сердце стучало в такт какой-то неясной, но очень красивой мелодии. И тут же, словно потеряв только что найденное сокровище, он впадал в грусть и терзался нестерпимыми муками. Странное это сокровище — любовь! Самое прочное и самое хрупкое, самое дорогое на свете! Как жаль, что не каждый человек умеет его ценить и беречь, но Дуйнхар не такой — он оберегал его со всей страстью души. Дуйнхар вспомнил, как однажды вечером, увидев приближающегося к хотону Дорлига всадника, подумал с бьющимся сердцем — а вдруг этот незнакомец украдет его бесценное сокровище, отберет у него Дунжидму. Не в силах бороться с любовью и ревностью он бросился к соседям. Дорлиг был на пастбище и не заметил его, поэтому Дуйнхар прошел прямо в юрту. Незнакомый длинноволосый парень сидел без всякого стеснения на узенькой, застеленной белоснежным покрывалом кровати Дунжидмы, а она хлопотала у печки, чистила картошку и лук.

«Наверно, один из сомонных ветеринаров пожаловал, — подумал Дуйнхар. — Вот нахальный народ! Мотаются из дома в дом, а для ночевки выбирают аилы, где девушки покрасивее. Почему бы ему к нам на ночлег не попроситься?» Дуйнхар посмотрел на Дунжидму, и ему показалось, что девушка чем-то смущена.

«Чего этому парню здесь надо, — текли тревожные мысли в голове Дуйнхара. — Ведь наверняка ночевать останется. Жаль, мы с Дорлиг-гуаем соседи, а то я бы тоже приноровился приезжать под вечер, чтобы всю ночь сидеть с Дунжидмой и разговаривать. Только где мне! Едва ее увижу, все лицо гореть начинает. Наверно оттого, что в юрте жарко. А потом, когда я рядом с ней, у меня руки дрожат и язык больше чем на два слова не поворачивается. Все равно весной, когда придет им время уходить на летние пастбища, заявлюсь к Дорлиг-гуаю, все ему скажу и увезу Дунжидму с собой. А еще лучше до весны ее увезти. А, размечтался, дурень, — того и гляди, останешься один со своими коровами да быками… Зачем же все-таки этот парень сюда залетел?» Незнакомец вытащил тем временем сигарету и с важным видом начал дымить, не обращая ни на кого внимания и глядя в стену напротив. «Видно, важная птица», — подумал Дуйнхар, и тут вошел Дорлиг-гуай. Положение Дуйнхара стало нелепым, но гость нечаянно выручил его.

— Вы ведь пастух Дуйнхар, верно? — спросил он и продолжал: — Я к вам в объединение счетоводом назначен. Как со скотиной — все в порядке?

Он говорил и, не дожидаясь ответа, записывал что-то в блокнот, а Дуйнхар между тем думал: «Развалился нахал на кровати Дунжидмы и трется грязными рукавами о чистые подушки. И сапоги не снял! Я здесь не один раз был, но не то что на кровать сесть, даже дотронуться до нее не смел, а этот каков!»

И тут гость произнес:

— Ну, до свидания. Надеюсь, зимовка пройдет нормально. Мне пора в другие аилы ехать, с людьми знакомиться.

— Поздно уже, сынок, а жилья поблизости нет, — проговорила мать Дунжидмы, и Дуйнхар заметил быстрый взгляд девушки в сторону матери.

— Спасибо, тетушка, но завтра мне уже в центре надо быть. В другой раз как приеду, останусь у вас подольше…

Счетовод быстро вышел, и в сердце Дуйнхара словно свет вспыхнул. «Ушел наконец… а что это значит «в другой раз приеду»?» — и тревога закралась в душу Дуйнхара. А старый Дорлиг подозвал всех поближе, уселся, скрестив ноги, на хойморе, достал несколько листков бумаги, исписанных химическим карандашом, и с важным видом, ни дать ни взять заведующий фермой, заговорил с домочадцами о делах. Между тем в котле забурлило, в юрте запахло жирным мясом. Когда перед Дуйнхаром очутилась пиала, он подхватил ложкой большой кусок и, исподтишка взглянув на Дунжидму, радостно подумал: «Этот кусок своими маленькими пальчиками Дунжидма для меня отрезала и в мою пиалу положила».

Пора было уходить. Дуйнхар поднялся, и тут хозяйка сказала, что собаку спустили с цепи и Дунжидме надо проводить гостя. В небе светила молодая луна, только что поднявшаяся над вершинами гор на западе. Не дойдя до коновязи, Дуйнхар остановился.

— Дунжидма, почему не бываешь на пастбище?

— Отец не пускает, говорит, что холодно.

— Да, верно, все Дорлиг-гуая там вижу.

— Он обещает весной меня посылать к скотине.

— Да, весной у нас здесь хорошо. Раньше, чем где, зеленеет.

— Говорят. Хорошо у вас.

— Очень хорошо, — сказал Дуйнхар и, подойдя на шаг к девушке, пристально посмотрел ей в глаза. Дунжидма потупилась, отвернулась, скрестила на груди руки, не зная, что с ними делать, и стояла, переминаясь с ноги на ногу, а Дуйнхар глядел на нее, словно на первый весенний цветок, распустившийся под ярким солнцем.

Девушка смущенно посмотрела в сторону юрты. Дуйнхар, кончиками пальцев тронув ее за локоть, дрожащим голосом выговорил:

— Домой спешишь?

— Да, пора.

— Ну тогда и я пошел.

Дунжидма сделала два шага и, словно бы с трудом расцепив скрещенные руки, сказала:

— Да и мать тебя ждет, наверно. А наш пес, он ничего, он смирный, ты не бойся.

Она посмотрела на собаку, неподвижно лежавшую возле юрты и напоминавшую перевернутый котел, и добавила:

— Ну ладно, иди.

Дуйнхар прискакал домой, лег, укрылся одеялом с головой и начал размышлять: «Когда я невдали от коновязи остановился, она ведь не повернулась и не ушла к себе. Если бы ей не до меня было, разве стала бы она со мной разговаривать? А что же она мне говорила, ну-ка вспомню… Ага! «Хорошо у вас…» Сказала и улыбнулась, и так она хороша была в лунном свете: лицо нежное, круглое, зубы маленькие, белые, щеки розовые, пухлые. Наверно, Дунжидма и вся чудо — тихая, неторопливая девушка. «Хорошо у вас…» Что она этим сказать хотела? Что ей у нас нравится? А на прощанье — «да и мать тебя ждет, наверно…» И еще: «а наш пес, он ничего, он смирный, ты не бойся»… Все это неспроста. Хороший выдался сегодня вечер. Скоро весна. Птицы запоют, кукушки начнут свое считать. Дунжидма сказала, что весной будет приходить на пастбище. Коровы станут телиться… Узнать бы, есть ли у них первотелки… А то бы нашел корову, которая в степи отелилась, взял бы теленка на коня и к ним привез…» — И Дуйнхар крепко заснул.

…Мать смотрела вслед сыну, пока он не исчез из виду. «Наверняка поскакал на ферму. Смотрят ли на моего сироту Дуйнхара девчонки, что порхают, ровно бабочки? Ну, взять хоть дочку Жамбы или Дондова, а то Дорлиг-гуая… Правда, Дорлигова дочь совсем еще дитя малое, ей и не до парней пока… Надо бы поближе сойтись со старой Дэлгэр, у нее дочь вроде бы ничего…» Хорол-гуай завела скотину в загон и вернулась в юрту. Там она раскрыла потертый сундук, из которого пахнуло душистыми свечами и разными пряностями, и бережно вынула аккуратно завернутый в желтый хадак узелок. Хорол развязала его, и тускло блеснули старинные украшения — золотой браслет, жемчужные накосники и перстень с драгоценным камнем. «Я ведь ничего этого почти и не носила. Когда сын женится, все подарю невестке. Сейчас ни у кого уже нет такой красоты. Если это добро продать, несколько лет можно жить!» — с такой мыслью она завязала украшения в хадак, убрала его в сундук и вытащила еще один сверток…

Уже год Хорол-гуай и ее сын жили одни. С мужем, умершим от неизлечимой болезни, она сошлась тайком и прожила без малого сорок лет, делила с ним радость и горе, дом содержала в чистоте и уюте, всегда старалась быть не хуже других. Хорол свято верила в то, что для мужчины главное — конь, а для женщины — муж и дом. В свои молодые годы не бывала ни на каких праздниках, даже монастырские таинства смотреть не ходила, считая, что добродетельной женщине это не пристало. С соседками всегда была заносчива, мужа расхваливала вслух, хорошо знала, что и кому надо про него сказать. Здоровья была крепкого, за долгую жизнь не простудилась ни разу, но любила поахать да поохать. Когда Хорол-гуай перевалило за пятьдесят, она решила, что на старости можно и покрасоваться перед соседями. На собрания, лекции и беседы надевала теперь красный чесучовый дэл и изумляла доярок золотыми серьгами. За Хорол водилась слава домовитой хозяйки — все-то она успевает, и дом-то у нее, как картинка, а на самом деле она уже начала сдавать. Да и немудрено: кроме коров объединения, которых она доила последние десять лет, ей приходилось еще и своих десять обхаживать. Однако, чтобы помочь сыну, она по-прежнему вставала с солнцем, готовила еду, пересчитывала скотину, а вечером встречала сына возле юрты…

Девушкой, с которой чуть не столкнулся задумавшийся Дуйнхар, направляясь на своем Гнедом в сторону молочной фермы, оказалась Дунжидма. Уже сияла луна, и в ее свете пораженный Дуйнхар увидел вдруг строгое точеное лицо и тонкие розовые губы, раздвинувшиеся в улыбке и приоткрывшие ровные белые зубы. Восхищенный, он готов был упасть перед своей любимой на колени, но только застыл в седле и словно онемел.

А Дунжидма поздоровалась и, легонько ударяя коротким кнутом по боку своего сытого коня, сказала вдруг:

— Мать твоя одна в юрте. Хорошо, что у нее работы много, не то тоска заест. Сюда вообще только начальство и наведывается.

Дуйнхар подумал, что для Дунжидмы «начальство» — это тот счетовод из центра, который зимой приезжал. От мысли, что кто-нибудь из «начальства» может похитить у него любимую, Дуйнхару стало нестерпимо тяжело. «Ну вот наконец встретились, — думал Дуйнхар, — а дальше что?» И тут он обрел дар речи.

— А где ваша юрта стоит? — спросил он едва слышно, не глядя на девушку.

— Вон она, в третьем ряду сзади, у нее крыша из зеленого брезента.

— А-а… Я ведь этим летом еще не был здесь ни разу, потому ничего не знаю.

— Ты по делу приехал или так?

— Да, с одним человеком хотел повидаться. Он помолчал и прибавил:

— Ты спешишь, наверно? Дорлиг-гуай дома?

Дунжидма посмотрела по сторонам и проговорила:

— Дома никого. Отец с матерью к источнику уехали, поэтому мне одной теперь приходится со стадом управляться.

Сказав это, она вроде как застыдилась своих слов и покраснела. А Дуйнхар обрадовался, будто глубокий ров на коне перепрыгнул, но виду не подал и только ласково позвал:

— Дунжа! — Помолчал немного и спросил: — Можно мне к тебе или домой уезжать?

Дунжидма сидела в седле прямо, положив руки на гриву коня. Посмотрела в глаза Дуйнхару и вымолвила:

— Как знаешь, решай сам…

Последнее слово Дуйнхар едва расслышал.

Оба замолчали, словно прислушивались к чему-то. Вдалеке ревел бык, привязанная на ночь корова зазывала к себе теленка.

Коротко сказав: «Поехали!» — Дуйнхар натянул поводья. Дунжидма взмахнула кнутом и направила коня к юрте, крытой зеленым брезентом. Позвякивали стремена, легонько касавшиеся одно другого…

Когда трава совсем высохла, тетушка Хорол перестала ходить босиком. Наступила осень и, пусть увяли цветы и посыпались с деревьев листья, но ее Дуйнхар женился, и потому в душе Хорол цвели прекрасные цветы довольства и счастья… В ожидании невестки она несколько дней убирала свой дом, перемыла и вычистила все — тоно, уни, сундуки, шкафы, ведра. Разделить радость вдовы приходили соседи. Издалека завидев четырех всадников, выехавших из маленькой рощицы, Хорол приложила руку к глазам и стала ждать. Когда всадники приблизились, она увидела, что среди них есть девушка. «Это и есть моя невестка…» — поняла она, подошла к коновязи и, когда Дунжидма оказалась рядом, протянула к ней обе руки.

— Доченька, невестушка моя, — выговорила она, подхватила девушку, расцеловала ее, потом двух парней, приехавших с молодой, а под конец и сына…

В этот день Дунжидма впервые подумала: «Как хорошо, что у меня теперь две мамы». Хорол не подпускала невестку к кухне, все делала сама, а рассказывая о своей молодости, наставляла молодую жену. Но разве могла Дунжидма сидеть без дела? Когда Дуйнхар был в отлучке, она пасла стадо, а вечером свекровь встречала ее с полной пиалой горячего крепкого чая, в котором плавал слой жира, выставляла на стол творог, молоко. Еда была чересчур обильной, не то что в доме Дунжидмы, но чтобы не обидеть свекровь, Дунжидма через силу съедала все. В день свадьбы, когда гости разошлись, Хорол подозвала невестку и открыла обшарпанный сундук, что стоял у восточной стены, достала оттуда золотой браслет, жемчужные накосники, серебряный перстень с красивым камнем, еще что-то и сказала:

— Носи все это, доченька! От моей молодости сохранилось. Мне этой красотой попользоваться почти не пришлось.

Сказала и двумя руками протянула невестке узелок.

Дунжидма никогда не имела украшений и потому смутилась даже больше, чем в день, когда нарекли ее невестой. Если в юрте ждали гостей, она теперь надевала тонкий дэл с длинными рукавами, повязывала на голову платок и по совету свекрови выбирала украшения.

Прошло года полтора-два. Дунжидма подружилась с молодой соседкой, по имени Жавза, бесхитростной и на редкость болтливой девушкой. И однажды Дунжидма пожаловалась подруге:

— Знаешь, мама наказывала, чтобы я ни в чем свекрови не перечила. Я старалась, как могла, но как-то вечером сняла я золотой браслет Хорол-гуай и положила его на сундук, а она приподнялась с постели и говорит: «Деточка, золото счастье приносит. Одень-ка браслет и спи с ним». Не знаю почему, но я боюсь мамы Хорол. Долго я молчала, но раз не выдержала и говорю: «Мама, я украшения только по праздникам буду надевать». Она не возразила и молчком убрала все свои драгоценности в сундук. Мне сразу легче стало, хожу теперь по дому в простом халате. А однажды мама Хорол вот что мне сказала. «Доченька, — говорит, — жена должна мужа слушаться да копить в доме богатства, которые муж приносит. Я с мужем жила с семнадцати лет, и в моем доме всегда было так заведено, пока черные волосы наши не побелели, пока зубы все не повыпали, пока год назад его смерть нас не разлучила. А мой муженек в молодости горячим был, что тебе огонь. Где праздник какой, надом, он всегда там — и поет, и на хуре играет, и борьбой балуется. Ну а я дома: убираю, готовлю, за скотиной приглядываю. Так мы жили, и ни в чем не было у нас недостатка. Да ты и сама видишь — и еды вдоволь, и питья всякого. Скажу и про нынешних хозяек! Мужчины хорошие на нашей реке не перевелись, зато девушки плохие стали! Эх, доченька, женщине положено степенность соблюдать, а не кривляться да бегать из дому. Нехорошо это!» И не один раз она мне это говорила, только не пойму зачем. Помнишь, минувшей зимой в сомонном центре устроили недельные курсы для ревсомольцев-животноводов? И мне из ячейки прислали приглашение. Написали: «Будь обязательно, за ребенком твоим есть кому присмотреть». Я сказала об этом Дуйнхару, а он мне в ответ: «Езжай, конечно, езжай!» — и еду мне в дорогу собрал. Матери мы сказать об этом не отважились. Но браслет и кольца я тогда надела, чтобы ее не обидеть. На рассвете, помню, выехали, Дуйнхар проводил меня до самого центра. «Ну, учись хорошо!» — сказал на прощанье, достал из-за пазухи кошелек и денег дал. «Если будет что купить в сомоне, — говорит, — купи да домой поскорей возвращайся!» Сказал и домой уехал. А я подумала: «Мои сверстницы таких браслетов, как на мне, в глаза не видывали». Стыдно мне стало, я браслет сняла, в платок его завернула и на самое дно сумки убрала. А когда начались занятия, я увидела, что другие девушки с удивлением на меня поглядывают — откуда, мол, такая взялась со старинным накосником в волосах. Еле обеденного перерыва дождалась и накосник тоже туда же, в сумку, на дно, спрятала. Сразу на душе полегчало. Ты представить не можешь, как я тогда измучилась.

На этом разговор подруг прервался, а вскоре Дунжидма снова уехала на недельные курсы молодых животноводов в сомон. Оставшись одна, Хорол-гуай усадила внука на хоймор, и малыш принялся что-то сооружать из кубиков. Не успев закончить свою постройку, он ее тут же разрушил, бормоча себе под нос, будто взрослый.

— Бросила нас с тобой молодая мать, — заговорила Хорол. — Ну да ничего, внучек, пока бабушка с тобой, не пропадешь!..

У коновязи спешились двое — это вернулась Дунжидма, а с нею приехал в бригаду с проверкой человек из сомона. Едва Дунжидма показалась во входном проеме, как сын поспешно заковылял к матери, а та захлопотала, угостила гостя чаем. Представитель сомона напился, поблагодарил, поинтересовался стадом и на прощанье сказал:

— Готовьте сырье для сдачи. Завтра вечером к вам приедет агент из бригады и заберет его… А еще передайте Дуйнхару, что ему задание от объединения — застрелить двух лис. Если ружье новое нужно, пусть заедет в сомонную лавку — только что туда ружья завезли…

Дунжидма возбужденно начала рассказывать свекрови, чему их учили на курсах. Тетушка Хорол молча зачесала назад свои густые с голубой проседью волосы и так сильно стянула их, что гладкая сухая кожа на ее лбу пошла морщинами, и — то ли от этого, то ли от чего другого — на лице появилось недовольное выражение. Дунжидма сидела на корточках и, когда смотрела снизу вверх на свекровь, то подбородок старухи походил на крючок.

— Мама! А еще в сомоне строят двухэтажный дом, и, наверно, в нем будет школа. Мы занимались каждый день по восемь часов, а вечерами слушали музыку, кино смотрели, спектакли. До чего же все интересно! Сколько новых мыслей в голове появилось. Занятия вели по очереди секретарь ячейки ревсомола и заместитель секретаря парторганизации. Очень строго следили за тем, чтобы на занятия мы не опаздывали и ни одного часа не пропускали. Даже в кино отмечали, кто пришел, кто нет. Тех, что кино пропускали, утром перед всеми отчитывали.

Говорила Дунжидма и не предполагала, что старая Хорол думала про себя: «Да-да, как же! Говоришь, ругали, если кто кино пропускал! Знаем мы эти кино!» А Дунжидма раскраснелась и не заметила, что, рассказывая, радостно улыбается.

— Наши учителя сил не жалели, ночей не спали, только бы нас, темных, еще чему-нибудь научить. Даже танцами с нами занимались. А мы хороши! Всю жизнь только и знали, что за коровье вымя держаться. Как до танцев дошло, так ни руки, ни ноги не слушаются! Я тоже пробовала танцевать, да ничего у меня не вышло. Раньше мне казалось, что танцы — детская забава, чему тут учиться, ан нет! В сомонном клубе есть музыкант. Да вы его видели прошлым летом — он у нас в бригаде концерт устроил и танцевал так здорово, что его несколько раз вызывали.

Тут Хорол-гуай кивнула, но на лице ее не выразилось никаких чувств. А Дунжидма, не замечая выражения лица свекрови, продолжала:

— А помните молодого учителя? Какой хороший человек — это он со мной танцами занимался! Гонял до седьмого пота, пока ночь не наступит…

«Так-так! Пока ночь не наступит!.. Все эти учителя прохвосты и больше ничего! Что учитель, что бес! Вот, значит, как ты бережешь честь моего сына! Знала я, что добром это ученье не кончится…» — думала тем временем Хорол-гуай.

— До чего же трудно танцевать, — продолжала Дунжидма. — Учитель считает — раз, два, три — под музыку показывает движения, а ты — за ним, и если что пропустишь, то весь танец насмарку. Жавза оказалась способнее меня. Кроме основных предметов, мы и музыку — это пение и танцы — сдавали, — с этими словами Дунжидма вынула из сумочки бумагу и проговорила с гордостью: — Это экзаменационная ведомость, в ней мои отметки.

Матушка Хорол недовольно посмотрела на невестку:

— Меня грамоте не учили, для меня эта бумажка — все равно что пустое место.

А Дунжидма, водя пальцем по ведомости, стала объяснять:

— Смотрите, мама! Музыка и математика — тройки, по остальным — четверки и пятерки.

Она хотела положить ведомость на сундук, но Хорол-гуай остановила ее:

— Убери-ка эту бумажку подальше — малыш порвет.

В самом деле мальчуган уже потянулся к ведомости. Гладя сына по голове, Дунжидма ласково сказала ему:

— Мама твоя не очень хорошо училась, но в следующий раз привезет сыночку одни пятерки!

«Ишь ты разошлась, — думала старая Хорол, — опять собирается из дому бежать. Не иначе как в сердце ее кольнуло, вот на месте и не сидится. Помнится, в молодые годы приглянулся мне певец Дондог… ну и намучалась же я тогда из-за него! Похоже, невестка моя в такую же историю попала!»

Убирая в юрте, Дунжидма снова заговорила о курсах:

— А еще приезжал высокий такой светлокожий парень из аймака, представитель тамошнего комитета ревсомола, читал нам лекцию о коммунистическом воспитании. Умница и говорит складно. Помню его слова: «Вы — члены нового общества, свидетели покорения космоса, вам посчастливится увидеть коммунизм! Члены ревсомола не только трудом, но и успехами в учебе должны подавать всем пример, вести молодежь за собой. Пусть каждый ревсомолец найдет то место, где лучше всего раскроются его способности. Вам предстоит отправиться на совещание передовых пастухов, скотоводов и доярок. Там обязательно будет устроен вечер отдыха. Учитесь танцевать, а то пригласят вас, а вы не умеете, и будут говорить: «Вот, мол, хотел, потанцевать с дояркой из Булганского аймака, да она отказалась, а еще передовик! Танцевать не научилась!» И пойдет по всему аймаку молва — ничего-то они, кроме своих коров, не знают». Вот как представитель нам говорил. И страшно было, и интересно. Две ночи потом, когда все уйдут спать, я у тамошнего музыканта танцам училась.

Хорол-гуай аж вздрогнула.

— И музыканты теперь учителями стали?!

— Да я вам про него уже рассказывала, и сами вы его видели прошлым летом.

— Понятно, понятно, — с усмешкой протянула Хорол-гуай.

— Ну а когда у меня немного получаться стало, я и экзамен сдала. Сколько же интересного на свете, мама! Члены нашей ячейки почти все учатся, а четыре девушки из второй бригады собираются сдавать экзамены уже за седьмой класс.

Тут свекровь прорвало.

— А зачем это? Ты что, знаешь женщин, которые у нас учеными или ламами стали? А, может, ты среди начальников женщину видела? Днем с огнем таких не сыскать! Брось ты это, невестушка! Наше дело — коров доить, сыновей растить, да мужу опорой быть, и чего еще-то от жизни надо?!

У Дунжидмы от удивления даже глаза округлились.

— Да разве мы только танцевали там?! Нас же и пению, и музыке учили. Учитель поет просто замечательно. А играл нам один парень, бывший пастух. Он в этом году окончил музыкальную школу и приехал в сомон работать, таких, как я, уму-разуму учить…

Тетушка Хорол вздохнула и поднялась. Перед глазами Дунжидмы мелькали чудесные, веселые дни, проведенные ею в центре, она и не догадывалась о том, что творится на душе у свекрови, и готова была рассказывать еще и еще, но пора было встречать Дуйнхара, и она вышла на улицу.

А Дуйнхар, оставив стадо в нижней пади, скакал домой. «Хорошо жить в светлой юрте, в согласии с исконным обычаем соединившись душой и телом с любимой, как лебеди, что соединяются в пару на глухом озере, — так думал Дуйнхар, спеша к жене. — А разве не для того бьются в такт сердца влюбленных, чтобы один понимал все помыслы, каждый жест, каждую улыбку другого. Разве не в этом заключается любовь? Тот, кто любит, впитывает в себя лучшие качества любимого, словно цветок — от другого цветка, выросшего с ним на одном стебле…»

Дуйнхар спрыгнул у коновязи, привязал коня и чуть не бегом кинулся к юрте. У входа столкнулся с Дунжидмой — и оба расхохотались. Радостно стало Дуйнхару — жена вышла его встречать! Пока Дуйнхар, обжигаясь, пил горячий чай, Дунжидма достала свою ведомость, подошла к мужу сзади, положила ему на плечи руки и долго стояла так. Дуйнхар увидел ведомость, отставил пиалу и сказал:

— Это что у нас такое — ведомость с отметками? Так-так… Посмотрим: хор., хор., хор., отл., удовл., удовл… Две тройки, значит? Отметку хорошую получить — не корову подоить. А одна тройка — за музыку и танцы? Это как понимать?

— Очень просто: и такие занятия у нас были, а интересные какие! — сказала Дунжидма, погладила мужа по голове и сжала ему плечо. Потом вышла из юрты и скоро вернулась со словами:

— Скотина разбредается. Ты пей чай, а я пойду соберу коров.

Она подпоясала свой мерлушковый дэл, но Дуйнхар остановил ее.

— Давай-ка я сам, а ты отдыхай, ведь устала с дороги.

— Ни капельки! Пей чай! — и Дунжидма выбежала из юрты.

Хорол-гуай тут же встала, подошла к сыну, коснулась пальцем отворота его дэла.

— Эх, сынок, сынок!

Дуйнхар взглянул на потемневшее, словно от глубокого горя, лицо и судорожно глотнул.

— Что с вами, мама?

— Слушай меня, сын! Жена твоя странная какая-то с ученья приехала. Заметил, как говорить стала? И спокойно посидеть с мужем не может — взяла вот к скотине убежала. А мне чего порассказала! Учителя, мол, — запамятовала имена их — уж такие хорошие парни, уж такие хорошие… — тут на глаза Хорол набежали слезы. — Боюсь, бросит она моего бедного сыночка. Если бы не эти науки, всем ладная невестка была бы…

Дуйнхар смотрел на мать, широко раскрыв глаза. Когда она замолчала, он вскочил, прошелся по юрте, снова сел.

— Что вы говорите, мама? Учителя хорошие… А как же там без учителей обойтись?

— Твоя мать обошлась, и чем я сегодня хуже ученых да грамотных? Женщина должна дома сидеть!

— И откуда у вас мысли такие, мама?

— Да ты еще несмышленый у меня! Я жизнь понимаю! Не успеешь оглянуться, жена твоя мигом улетит, словно пташка вольная. Подумай только: разве можно, чтобы мать уезжала от ребенка, которого еще от груди не отняла? А ей нипочем — уехала! Когда я в ее годах была, на полдня тебя да отца не оставляла. И так ведь всю жизнь: горе и радость с мужем пополам, а из дому ни на шаг!

Слова матери вызвали у Дуйнхара и удивление, и раздражение.

— А что Дунжидма плохого сделала?

— Не уразумел еще?

Послышался топот копыт, и мать с удрученным видом отошла в угол юрты. Изогнутые вопросительным знаком золотые серьги оттягивали ее уши так, что казалось, вот-вот порвутся дырочки в мочках. Несмотря на отвислые мочки ушей и тяжелый, выпирающий подбородок, Хорол-гуай была недурна собой: стройная, статная, с длинной густой косой и спрятанными в морщинках, но живыми и ясными глазами. Глядя на нее, сразу скажешь, что язычок у нее острый, кого хочешь может поразить язвительным словом.

Дуйнхар пошел в загон помочь жене.

— За неделю отвыкла маленько от скотины, — сказала Дунжидма, но Дуйнхар промолчал.

А Хорол-гуай готовила ужин. Отрезала от бараньей ноги тонкие, словно листы бумаги, ломтики мяса и думала: «Ой, закружили невестке голову всякие в черных костюмах, а Дунжидма такая доверчивая, простодушная. Жаль, что сын мне не верит, только сердится».

Ужин прошел невесело. Лишь малыш, неловко переступавший неустойчивыми ножками, иногда нарушал затянувшееся молчание взрослых звонким смехом.

Хорол-гуай начала укладывать внука, ласково с ним разговаривая.

— В это время мы еще в клубе занимались, — сказала Дунжидма, но никто ей не ответил, словно не слышал…

Тут Дунжидма вспомнила про шелковую рубаху, которую она купила Дуйнхару, выстояв в сомонной лавке длиннющую очередь. Она быстро достала подарок из чемодана и протянула мужу.

— Да ведь это только с костюмом носить, — хмуро проговорил Дуйнхар и отложил рубаху в сторону. Сердце у Дунжидмы упало.

— Дунжидма, невестушка, — из своего угла протянула вдруг свекровь, — а куда ж ты браслет подевала?

— В сумке он, мама, — дрожащим голосом сказала она и, вынув браслет, надела его на руку, — вот он!

Скоро все легли спать, недовольные собой и друг другом. Дунжидма негромко начала было рассказывать мужу, как она училась в сомонном центре, но Дуйнхар перебил ее:

— Мама мне все уже рассказала об этом. Спать давай!

Дунжидма погладила Дуйнхара по крепкому плечу, высовывавшемуся из-под одеяла, но Дуйнхар отвернулся и отодвинулся.

Вспомнив слова свекрови о том, что долг женщины — оберегать покой мужа, Дунжидма замолчала и затихла…

Наступило утро. Дуйнхар забыл все свои обиды. Голова его была занята теперь скотом, пастбищем. Он любил горный воздух и загнал свое стадо на альпийские луга. Жарким полднем коровы, задрав хвосты, устремлялись к мелководной быстрой речушке, а он, размахивая кнутом, погонял за ними своего коня. Степь стала сплошным ковром из цветов и пахучих трав. В горных чащах куковали кукушки. Птенцы турпанов аккуратной цепочкой, словно игральные кости, согласно скрывались под водой и дружно выныривали. Могло показаться, что они забавляют босоногую ребятню, носившуюся по берегу. Прекрасное время, когда делают кумыс и все ходят с бидончиками или курдюками. И старый чабан Жамба-гуай привязал к торокам двухлитровую банку с кумысом и теперь сидит в тени вяза, потягивая свежий напиток.

В один из таких сказочных дней Дунжидма и Дуйнхар оседлали коней и отправились на гулянье молодежи сомона. На стадионе устроили традиционные состязания по борьбе и скачки, а потом был концерт. Но к вечеру небо затянуло тучами, и Дунжидма сказала мужу:

— Я поеду домой. Видишь, какая туча! Не случилось бы чего с сыном и мамой.

Но Дуйнхар уже взлетел в седло.

— Нет! Оставайся, поеду я! С моим конем я любую тучу обгоню.

— Зачем ты так? Ведь на ревсомольских семинарах не бываешь, на праздник выбрался в первый раз не помню за сколько месяцев. Нельзя же все время быть с одними быками да коровами.

— Я сказал, Дунжидма! Дом и скот — самое для меня дорогое! — отрезал Дуйнхар и ускакал.

Дунжидма пошла на танцевальный вечер. Все танцевали и она тоже. От усердия Дунжидма вспотела, но дело шло неважно. Когда ее партнером был преподаватель танцев или клубный музыкант, получалось лучше, и это воодушевляло Дунжидму. «Тому, кто, как я, танцор неумелый, нужен хороший напарник», — подумала Дунжидма, и тут ее наперебой начали приглашать худонские парни. Она кружилась то с одним, то с другим, то с третьим. Потом пили кумыс, смотрели кинофильм. Вечер пролетел, словно в волшебном сне. Но когда отзвучала музыка, и праздник кончился, Дунжидму кольнула неприятная мысль: «Ночую не дома, опять свекровь будет сердиться. Ничего не скажу ей о своей радости, затаюсь!»

Рано утром Дунжидма поспешила в лавку, купила сыну сласти, а свекрови шелку на дэл и соломенную плетеную шляпу. Сняла с шеи платок, завернула в него подарки и поскакала домой. Застоявшийся конь шел легко и быстро, без понуканий. Миновав каменистый пригорок, с которого уже видна была юрта, она совсем отпустила поводья и привстала на стременах. От скорой езды соломенная шляпа Дунжидмы сбилась на самый затылок, полы небесно-голубого дэла развевались на ветру. Поправив шляпу, она окинула взглядом бескрайние дали и звонким голосом запела:

Никогда магнолия

У дороги не росла.

Почему ж теперь красавица

Над дорогой расцвела?..

Вот и юрта. Дунжидма потянула за уздечку. Конь замедлил бег и остановился у коновязи. Дунжидма спрыгнула на землю и, увидев встречавших ее свекровь и сына, еще раз подумала: «Не скажу никому, как мне было хорошо на празднике, а то опять неприятности будут, как тогда зимой».

— Мама твоя приехала! — крикнула Хорол внуку, и тот заковылял навстречу матери на слабых ножках…

Хорол была боса. Она снимала обувь, едва отогревалась земля, и любила похвастать этим, особенно перед молодыми девушками.

— Послушайте старую Хорол-гуай! — начинала она, показывая на свои ноги с выпуклыми синими прожилками вен, задубевшими ступнями и растрескавшимися пятками. — Не привыкла Хорол-гуай нежить ноги, когда земля уже теплая. В молодости я и по каменистому склону горы Харганат бегала что тебе конь. Да и сейчас еще могу. Даже на коленях проползу по камням, если понадобится…

Дунжидма достала свои подарки и протянула свекрови плетеную шляпу.

— Это вам, мама. И от солнца и от дождя хороша. А какую очередь за ней отстояла!

— Дурной это знак, дочка, — траву на голову класть, — проговорила Хорол и, когда все вошли в юрту, небрежно бросила шляпу на кровать.

Дунжидма сразу поняла, что свекровь опять чем-то недовольна. «Наверняка потому, что я на празднике осталась. Не надо было Дуйнхару меня уговаривать, а мне его слушать», — подумала Дунжидма, быстро переоделась в старый цветастый халат и сказала:

— Давайте грязное белье ваше, мама, я постираю.

Хорол-гуай тяжело подошла к кровати, достала из-под нее ящик, вынула оттуда почерневшую от грязи бязевую рубашку и швырнула невестке.

— Больше ничего, мама?

— Все! И белье надо беречь — от стирки оно ветхим становится.

Дунжидма начала стирать и, забыв обо всем, негромко запела:

Между звездочек в небе

Улыбнулась луна.

Далеко мой любимый,

Оттого я грустна…

«Ты смотри, какие песни поет, — сокрушалась про себя Хорол-гуай, — непременно к беде». А Дунжидма начала сначала:

Между звездочек в небе

Улыбнулась луна…

Словно заинтересовавшись, приковылял сын. Песня оборвалась, потому что малыш ухватил какую-то вещь и потянул к себе, и Дунжидме пришлось уговаривать:

— Отдай, отдай, мой хороший, не балуй!

Выжимая последнюю рубашку, Дунжидма решила сделать примирительный шаг и чем-нибудь порадовать свекровь. Вытирая покрасневшие от холодной воды руки, она вошла в юрту и проговорила:

— Глупость — все эти танцы, мама! А клубный музыкант — приставала и больше ничего, да и школьный учитель — просто пройдоха. Видно, делать им нечего, если у них одни танцы на уме.

— Вот оно как… — протянула Хорол-гуай, а про себя подумала: «Ишь как изворачивается, чтобы обмануть. Зимой учитель хорошим был, только о нем и говорила, а теперь плох стал. Того и гляди, опорочит она моего сына. Как чувствовала я, что это ученье добром не кончится!»

Дунжидма заметила, что ее слова не произвели на свекровь благоприятного впечатления. Молодая женщина погрустнела, и мысли ее сами собой перешли вдруг на воспоминания. Перед ней, как в кино, замелькали дни и месяцы ее жизни с Дуйнхаром. Радости и горести, сомнения и надежды уже побывали на этом пути. Но сейчас появилось что-то необычное, мрачное и тревожное. Всего лишь в двадцатый раз видела Дунжидма, как по весне распускаются степные цветы, однако успела она познать любовь и счастье материнства. В лоне ее возрос извечный цветок семейного согласия — выношенное ею под сердцем и произведенное на свет дитя. Отца этого малыша она воспринимала как частицу самой себя. Они с Дуйнхаром были словно пара неразлучных лебедей… Но ее счастье оказалось недолгим — и вдруг белое стало черным, она вдруг поняла, что близкие ей люди смотрят на мир не так, и познала в жизни не только счастье, но и горе…

Стадо уже спустилось с гор в широкую долину, и первые коровы были у ручья, когда Хорол-гуай, посадив внука на спину, вышла из юрты, чтобы отогнать телят. Дунжидма хотела было пойти следом, но, взглянув на фотокарточку, где Дуйнхар держал на руках сына, а она, Дунжидма, улыбалась им обоим, остановилась и подумала: «Какой хороший у меня сын! А глаза отцовские. Да, помню, как мечтала я выйти за Дуйнхара — и вот вышла!» Последние слова она чуть слышно прошептала, неожиданно всхлипнула, и из ясных глаз ее покатились крупные, как ячменные зерна, слезы… И тут в юрту вбежала Жавза.

— Что с тобой? Неужели плакала? Что случилось? — затараторила она, пристально вглядываясь в лицо подруги.

— Да ничего не случилось особенного, — проговорила Дунжидма, но по упавшему голосу все было ясно.

Жавза широко раскрыла свои зеленые, словно у кошки, глаза, и ласково протянула:

— Дунжа, подружка, чем тебе помочь?!

— Чем ты мне поможешь? Мама — странная женщина, ничего не понимает. Последнее время даже разговаривать со мной почти перестала, — Дунжидма коротко вздохнула и замолчала.

— Какая мама — Хорол-гуай?

— Ну да, конечно, она. Стоит мне из дома отлучиться, как она недовольна, встречает неласково, будто чужую. Никуда я больше ездить не стану, Жавза! Буду дома сидеть!

Дунжидма сказала это негромко, но решительно, и надела белый халат, собираясь доить. Молча они дошли до фермы, и тут Жавза заговорила снова:

— Не обращай внимания, Дунжа, — старики, они все такие! А тебе нельзя сиднем сидеть дома, ты ведь ревсомолка!

В юрту, охая, вошла Хорол-гуай. Она только что поговорила с сыном, который пригнал стадо с дальних солончаков довольный и веселый, — еще бы, насолились коровы, и наелись, и напились, как нужно! Но радостное настроение мигом улетучилось, как только он услышал слова поджидавшей его у загона матери:

— Сынок, обманывает тебя твоя Дунжидма! — это было сказано чуть не шепотом.

— Как это?

— А вот так! Ты еще спрашиваешь! После того, как съездила на это свое ученье или экзамены, что ли, странная стала. Про учителей, что музыке и танцам учат, все уши мне прожужжала, а теперь ругать их принялась на чем свет. Сегодня стирает и поет: «Далеко мой любимый…» И все время эта песня у нее на языке, значит, и в голове дурные мысли. Бедный ты, бедный! Юбка тебя окрутила, у жены под пятой оказался, на шею она тебе села!

Оцепенел Дуйнхар от таких слов, посмотрел на мать, задумался. А Хорол-гуай тяжело вздохнула и вдруг заплакала. «Меня жалеет, — подумал Дуйнхар, — что бы ни случилось, мать есть мать, счастье и благополучие сына всего ей дороже».

— Эх, Дунжидма, Дунжидма! — проговорил он негромко.

— Обманывает… тебя, меня, маленького, — всхлипнув, сказала Хорол-гуай.

Они вошли в юрту, мать подала сыну пиалу с чаем, но тот швырнул ее на пол и крикнул:

— С матерью, со мной шутить! Запачкать чистые, как молоко, чувства мои! Не позволю!

От звона разбившейся фарфоровой чашки малыш вздрогнул и испуганно посмотрел на отца. Хорол-гуай теперь говорила зло:

— А ты, недотепа, совсем голову потерял! Баба тобой помыкает. Почему с отца своего пример не берешь? Он никогда таким рохлей не был. На всю округу прославился как первый заводила. Спроси у старой Жамбы, старухи Пагмы, они его не забыли. Отец твой таким был человеком! В твои годы, как где какой праздник, он уж там — силы в борьбе испытывает, на коне скачет. А я дома: мою, чищу, за старыми родителями хожу, скотину кормлю. И всегда мы с ним так жили. А теперь скажи: с той поры, как она в нашем доме, ты хоть раз на надом ездил, на празднике гулял?! Нет! Она за тебя ездит — то на собрание, то на учение. И это вместо того, чтобы дома с горшками воевать, помогать мужу стадо выхаживать. Горе ты мое…

— Где она сейчас? — с потемневшим, почти бронзовым лицом не сказал — прорычал Дуйнхар.

Спустились сумерки. Вечерняя мгла быстро сползла с высоких поросших лесом гор, и все скрылось во тьму. Дунжидма возвращалась домой с веселой улыбкой на губах. Полы длинного халата развевались на ветру, ведра позвякивали. Глядя на нее, можно было подумать, что не она плакала еще совсем недавно горькими от обиды слезами. Увидев коня у коновязи, Дунжидма подумала: «Хорошо! Дуйнхар уже дома!» Торопливо прошла в юрту. Дуйнхар молча вскочил, подбежал к жене и, с силой рванув завязки на ее халате, толкнул к выходу. Дунжидма упала, ударилась головой о порог и зарыдала. Малыш от страха громко закричал. Старая Хорол растерялась, а Дуйнхар вдруг замер и удивленно уставился на им самим содеянное. Потом выскочил из юрты, бросился к коновязи. «Куда я? Что наделал? Жену ударил, мыслимое ли дело!» К горлу его подкатил комок. Он опустился прямо на землю, рядом с шарахнувшимся от него конем. На крик малыша прибежали соседи. Они увидели, что Дунжидма лежит с мокрым платком на голове, а растерянная свекровь прижимает к себе перепуганного мальчика и пытается успокоить его.

— Что случилось у вас? — спросили старую Хорол-гуай.

— Сама не пойму — дети поссорились, а отчего да почему, не знаю, — отвечала та и воровато отводила глаза…

По округе поползла молва: «Дунжидма не ходит на ревсомольские собрания. Стала домоседкой. С людьми не разговаривает. Общественной работой перестала заниматься». Люди судачили: «Тетушка Хорол привязала-таки молодую невестку к дому».

Ни свекровь, ни муж так и не догадывались, почему после той ссоры Дунжидма совсем перестала выходить из дома. А она сама для себя твердо решила, — ничем, кроме семьи, не заниматься. В один из осенних дней из центра на имя Дунжидмы пришло письмо. На конверте надпись: «Члену Революционного Союза Молодежи». Хорол-гуай исподтишка наблюдала, как Дунжидма дрожащими руками развернула письмо. Там было написано: «Сегодня вечером вы обязаны явиться на семинар в сомонный комитет ревсомола». Внизу были печать и подпись: «Секретарь ячейки МРСМ Хангайского сомона Цогтсайхан». С горящим лицом Дунжидма сложила бумагу и сунула в конверт. Посмотрела на свекровь, но та сидела с непроницаемым видом, как ни в чем не бывало. Хорол-гуай притворялась, прекрасно разглядев, какое впечатление произвело на Дунжидму письмо, она подумала: «Ишь как листок этот разглаживает, да в конверт прячет. Наверно, важную для себя весточку получила». А Дунжидма посидела на кровати тихо, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и чуть слышно прошептала: «Никуда не поеду, а раз так, то и маме ничего о письме не скажу». Она скомкала письмо, достала из-под подушки шелковый платок, затянула потуже пояс и вышла со словами:

— Пойду телят собрать.

Два года назад Дунжидма отказала сватавшемуся к ней славному ветеринару и отдала себя, чистую, словно весенний цветок, молодому пастуху Дуйнхару. Любовь ее была, как безоблачное небо, не нашлось у Дунжидмы сил противиться ей. Высокую хитрую старуху Хорол-гуай стала называть мамой, а мужа ждала каждый вечер с пастбища, словно с войны. Но вот в жизни Дунжидмы, словно тучи на чистом небе, появились темные пятна. Дунжидма спрашивала себя, отчего так получилось, но не находила ответа, который мог бы ее удовлетворить. Сейчас она собирала телят в горной пади и плакала так, что насквозь промочила свой красивый платок. Но от слез стало полегче на душе. Она умылась холодной водой из горной речки и, всхлипнув напоследок, словно дитя, наказанное матерью, погнала телят к юрте. «Не поеду, не поеду, — словно заклинание, повторяла Дунжидма. — Не буду маму сердить, не буду Дуйнхара расстраивать».

Едва взглянув на лицо Дунжидмы, Дуйнхар, вернувшийся вскоре с пастбища, сразу понял, что в доме опять нелады. «Дунжидма плакала! Верно, опять мать разошлась — ну что мне с ними делать?» — промелькнуло у него в голове. Он неловко присел на край кровати и спросил:

— Ты что, плакала?

— Нет.

— Я же не слепой! Мать тебя обидела?

— Из сомона письмо прислали, — ответила Дунжидма и показала мужу смятый конверт.

Дуйнхар прочитал приглашение и сказал:

— Какого тебе коня привести — черного или каурого?

— Никакого, Дуйнхар, я не поеду.

— Почему?

— Я сказала нет — и не спрашивай, не уговаривай.

Но Дуйнхар схватил укрюк и поскакал в табун. Привел оседланного коня, да только Дунжидма стояла на своем. До поздней ночи уговаривал Дуйнхар жену, а потом лежал на спине и думал о том, что мать его не во всем бывает права. Пока не пришел сон, он долго смотрел в просвет дымника на луну…

Наступила зима. В клубе Хангайского объединения было шумно, тепло и весело — начиналось собрание ревсомольцев. Парни и девушки, приходившие с мороза, снимали меховые дэлы, причесывались, устраивались поудобнее, чинно здоровались друг с другом. На девушках были красные и зеленые шерстяные кофты, шелковые безрукавки, на парнях — чистые дэлы. Из-за стола под красным сукном поднялся секретарь ревсомольской ячейки Цогтсайхан.

— Прошу внимания! Все пришли из главной усадьбы? Кто не отметился, подходите к столу с билетами.

— Сегодня из восьмидесяти трех ревсомольцев, которых мы пригласили на собрание, прибыли только семьдесят три. По болезни и беременности отсутствуют пятеро, без уважительной причины — столько же. Приглашения мы отправили за десять дней до семинара, договорились, чтобы доярки постарше приняли временно коров от ревсомолок, уезжающих сюда. Всех, кто живет далеко, привезли на машине председателя объединения. Что будем делать с отсутствующими без уважительной причины?

— Кто они? — крикнули из зала.

— Дамдин и Лхам со второй фермы, Цэвел и Дунжидма с первой и Цэвгэ с третьей.

— А почему Дунжидма перестала на собраниях появляться? Может, она уже не считает себя ревсомолкой? Чего их ждать! — посыпались выкрики в зале.

— Ну что же, — снова заговорил секретарь, — будем считать названных мною ревсомольцев отсутствующими по неуважительной причине. Давайте голосовать!

Все подняли руки, а Цогтсайхан продолжал:

— Ревсомольцы! До начала занятий я хочу обсудить с вами один вопрос. Все мы знаем, что особенно трудно обстоит дело с молодыми матерями, у которых на руках малые дети. До последнего времени нелегко было обеспечить их явку на наши мероприятия. Теперь положение стало лучше, но и сегодня кого нет? Женщин! Возьмем, к примеру, Дунжидму. Была активной, передовой ревсомолкой, а теперь? Что с ней стало, какая беда приключилась? Два раза посылали мы ей приглашение — а ее нет!

— Может, привезти ее сюда на машине да обсудить! — предложили из зала.

— Хорошее предложение! — подхватил секретарь. — После окончания семинара проведем собрание на тему «Авангардная роль ревсомольца в жизни». Приготовьтесь к выступлениям, а о Дунжидме мы не забудем…

Председательский «газик», выплыв из заснеженной степи, подкатил к теплой благоустроенной зимовке. На шум мотора из ближайшей юрты выглянула высокая старуха, отовсюду набежали ребятишки. Шофер, человек в этих краях бывалый, поздоровался с Хорол и сразу спросил чашечку горячего чая — знал, что в этой юрте чай особенно вкусный. Взяв поданную ему пиалу, он сразу перешел к делу.

— Дунжидма, быстро одевайся. В ревсомольской ячейке тебя ждут. Билет не забудь, — сказал он.

«Наверно потому, что три месяца взносы не платила», — подумала она, взглянула на свекровь, но та отвела глаза. Тогда Дунжидма быстро оделась и расположилась на заднем сиденье «газика». Свекровь подбежала к машине.

— Доченька, браслет забыла! Счастливый путь! Давай поцелуемся!

Она смотрела вслед уезжавшей Дунжидме, пока машина не пропала среди снега. «Ну и жизнь пошла — все вкривь да вкось», — подумала она и вернулась в юрту.

«Газик» поспел к сомонному клубу за несколько минут до начала собрания. Дунжидма вошла и села. Цогтсайхан увидел ее, поднялся и заговорил:

— Сегодня перед нами важный вопрос — судьба человека, шагающего в одной колонне с нами, члена Революционного Союза Молодежи, передовой доярки Дунжидмы. Все мы хорошо ее знаем, и наш долг сказать ей, что она легкомысленно относится к коричневому билету с четырьмя орденами МРСМ. Она потеряла право носить его у сердца, как потеряла право носить на груди сияющий, как солнце, ревсомольский значок. Таково мнение бюро нашей ячейки.

В зале наступила мертвая тишина, все затаили дыхание.

— Итак… — продолжил было секретарь, но тут раздались рыдания, от которых у всех защемило сердце, и он осекся. Однако, немного помолчав, заговорил снова:

— Итак, мы решили обсудить поведение Дунжидмы на общем собрании и послушать, что скажут ее товарищи и она сама. Мы часто говорим, что с женщинами-ревсомолками у нас большие проблемы, что они порой малоактивны, слабо участвуют в общественной жизни. Но мы знаем и другие примеры — есть среди нас и такие, кто успевает и молока много надоить, и молодняк успешно растить, и быть на переднем крае нашей борьбы за светлое будущее. Предлагаю для начала дать слово Дунжидме, послушать, что она скажет.

Секретарь сел. Рыдания стали громче. Все начали оглядываться, перешептываться, заскрипели стулья. В этот момент встал один из членов бюро.

— Познакомлю вас с отчетом по проверке семейного положения Дунжидмы. Я два раза был у них дома, беседовал, кроме Дунжидмы, с ее мужем, пастухом Дуйнхаром, и свекровью, тетушкой Хорол. У меня сложилось впечатление, что все дело в безынициативности самой Дунжидмы. Свекровь относится к невестке очень хорошо. Дуйнхар поддерживает Дунжидму, он рассказал мне, как привел ей коня, когда из ячейки пришло приглашение на семинар, но Дунжидма наотрез отказалась ехать в центр. Получается, что по уровню сознания ревсомолка Дунжидма ниже своих неорганизованных близких. Встань, Дунжидма!

Она встала, плача навзрыд и закрывая лицо платком. Из зала крикнули:

— Твой черед говорить, Дунжидма. Мы тебя слушаем.

— А чего ее слушать, — раздался другой голос. — Она перестала принимать участие в наших мероприятиях, это лишает ее права оставаться в наших рядах. Предлагаю исключить Дунжидму из ревсомола.

В задних рядах поднялся высокий парень.

— Как так можно? Мы ни в чем еще не разобрались, а уже выгонять! А вы помните, что Дунжидма — передовая доярка?

Первый голос ответил:

— Ревсомольские собрания и семинары — это школа воспитания передовой молодежи. Разве можно их пропускать!

Встал еще один парень.

— В таком деле поспешность непозволительна. Мы обязаны со вниманием выслушать Дунжидму и во всем разобраться, чтобы не сделать ошибки.

Одобрительный шум в зале был очевиднее всяких слов. А Дунжидма по-прежнему стояла и плакала. Ей задавали вопросы, но она не в силах была отвечать.

Взял слово Цогтсайхан.

— Я думаю, от молчанки проку не будет. Давайте принимать решение об исключении.

В зале стало тихо-тихо. И тут вскочила со своего места маленькая Жавза и взволнованно заговорила:

— Не за что выгонять Дунжидму из ревсомола! Член бюро Дава ни в чем не разобрался. Не поговорил с соседями, со мной, ее ближайшей подругой. Дава утверждает, что свекровь хорошо относится к Дунжидме, а на деле старая Хорол навязывает ей свои отсталые взгляды. Это что ли хорошее отношение? Дунжидма не отвечает на вопросы не потому, что не хочет, а потому, что ей стыдно. Хорол-гуай — не дурная женщина, просто она из прошлого века и считает, что только по старинке жить правильно. Вот вам пример. В прошлом году, когда Дунжидма уезжала на недельный семинар, пристала к ней: «Надень, доченька, золотые украшения — золото счастье приносит». Что было делать Дунжидме — надела, послушалась свекровь, а как в сомонном центре оказалась, все это барахло сняла и в сумку спрятала. Я — ее подруга, потому знаю все то, о чем вы и представления не имеете. А стоит Дунжидме о кино или танцах заговорить, свекровь ворчит: «Мы свои молодые годы без этого всего прожили и хуже не стали». Каково такое чуть не каждый день слышать? Вот Дунжидма и решила дома сидеть, чтобы сохранить мир в семье. Считаю, что надо помочь Дунжидме, а не исключать из ревсомола.

Медленно поднялся Цогтсайхан и обратился к Дунжидме:

— Дунжидма, скажи собранию, верно говорит Жавза? Ну, хватит плакать, мы ждем.

Но слезы побежали по щекам Дунжидмы еще обильнее. Сидевший рядом с ней парень крикнул:

— Она головой кивает!

— Вот что значит непродуманно подойти к решению вопроса, — заговорил секретарь ячейки. — Так можно жизнь человека загубить. Товарищу Дава это урок. А Жавзе спасибо — нам нужны такие деловые, острые выступления по существу…

Откашлявшись, он продолжал:

— К сожалению, есть еще в нашем объединении темные люди вроде Хорол-гуай. Они — носители морали прошлого, которая до сих пор не до конца искоренена в нашем обществе и воздействует на некоторую часть молодежи. Значение сегодняшнего собрания я вижу в том, что мы узнали, какой вредоносной может быть эта мораль. Мы поняли, что с ней надо бороться, спасать товарищей, попавших в ее цепкие лапы. Предлагаю временно отложить решение по делу Дунжидмы и дать ей возможность исправиться…

Когда собрание кончилось, друзья окружили Дунжидму.

— Хватит плакать! Пойди умойся как следует. Ведь все хорошо кончилось — не исключили! — успокаивали они ее.

Дунжидма сидела, закрыв лицо платком, и не отвечала. Подошла Жавза, потянула Дунжидму за руку и увела в сторонку. И тут появился Цогтсайхан с шофером.

— Он отвезет вас домой — с председателем я договорился. Кому еще в ту сторону — садитесь.

По пути оказалось только Дунжидме с Жавзой. Цогтсайхан проводил их до машины и сказал:

— Послезавтра заеду к вам!

Свекровь встретила невестку удивленными возгласами:

— Быстро вернулась, ничего не скажешь! Я думала, что вы не один день будете заседать, — видно было, что Хорол-гуай рада, и это на мгновение поколебало решимость Дунжидмы. Но только на мгновение — Дунжидма молча переоделась.

— Дунжа, доченька, куда это ты собралась на ночь глядя? Телят я уже накормила.

Дунжидма, не отвечая, продолжала сборы, надела на сына теплый дэл и, наконец, спросила:

— Мама, доха есть? — Спросила и залилась слезами.

Свекровь испугалась не на шутку, хотя поток слез быстро прекратился.

— Что случилось? Отчего так убиваешься?

Дунжидма вытерла мокрое лицо и еле слышно проговорила:

— Мы с сыном уезжаем.

— Куда? — Хорол раскрыла глаза от удивления.

— Ко мне домой, незачем вас огорчать! Все равно так, как мы жили, жить нельзя. — Она встала и вышла, ведя сына за руку. Направилась к коню, привязанному у сеновала.

— Деточка, Дунжа, невестушка! — горестно запричитала старая Хорол. Малыш заплакал, мать стала успокаивать его:

— Не плачь, сынок! Мы едем к дедушке.

— К Дорлиг-гуаю? Вот хорошо! — малыш обрадовался и мигом перестал плакать.

Когда же мать посадила его на коня, он совсем развеселился, крикнул:

— До свиданья, бабушка! — и помахал старухе рукой.

— Дочка, дочка! Не бросай нас! — ничего не понимая, силилась остановить Дунжидму Хорол-гуай. — Надень золотой браслет на дорогу, обязательно надень от беды!

Она побежала в юрту, быстро вернулась с украшением, поцеловала невестку и внука, и они уехали. Старуха долго стояла, растерянно повторяя:

— Что же такое делается! Что же такое делается!..

В этот вечер Дуйнхар гнал к дому скот и про себя радовался: «Сегодня удачный день, — думал он. — Скотина наелась, как следует. Через несколько дней, не заходя в Арав, двинемся в Хялганат — там травы ох как густы. Осенью человека в рост не видно. Быки мои наверняка выправятся». В отличие от прошлых лет Дуйнхар взялся выращивать не взрослых, а годовалых бычков и обязался за три года довести их вес до трехсот тридцати килограммов. Но в первый же год упустил самый питательный сезон и теперь, стараясь не повторить промашки, прилагал все силы, чтобы скот не потерял за зиму веса. По утрам, когда примораживало, Дуйнхар пас свое стадо по укрытым от ветра склонам гор, где было теплее. К обеду перебирался к подножью, богатому травой, а во второй половине дня двигался к дому, следуя за солнцем. Сейчас солнце уже садилось. В его косых лучах краснело на горизонте небо. Тайга и дальние горы тоже окрасились в багровый цвет. «Небо в морозный день красно, как щеки у ханши», — вспомнилась Дуйнхару стариковская поговорка. — Сегодня день не морозный, а горизонт так и пламенеет, жена моя — не ханша, а щеки у нее румяные». Дуйнхар вошел в юрту в приподнятом настроении. Мать встретила его горестным криком:

— Ой, сынок, сынок! Как и сказать тебе, не знаю, — ушла от тебя твоя жена!

Дуйнхар встал как вкопанный.

— Куда ушла? Зачем?

— Далеко!

«Наверно, опять на недельный семинар, а мать на нее жалуется», — подумал он и спросил:

— Сын где?

— С собой увезла.

— Неужели в сомон потащила?

— Да нет! К себе домой! Она тебя, мужа своего, бросила! И меня, старуху, тоже! Приехала с собрания, молчит, плачет. Одела маленького, села на Гнедого — и след простыл!

Только теперь Дуйнхар понял, что произошло. Недовольно взглянув на мать, проворчал:

— Из-за вас все это, мама…

Старая Хорол потемнела лицом, дыханье перехватило, в голове все завертелось. Дуйнхар не сказал ни слова больше. Он озабоченно думал: «Не случилось бы чего с ними в дороге. Оседлаю-ка я коня да съезжу к тестю». Все так же молча вышел из юрты и поскакал. Когда подъехал к зимовке Дорлиг-гуая, ему навстречу выбежала лохматая черная собака. Дуйнхар окликнул ее, и она весело завиляла хвостом. Дуйнхар привязал коня, обошел юрту вокруг и, увидев своего Гнедого, который мирно щипал сено, немного успокоился. Тихо приблизился к юрте и прислушался.

После глухого кашля раздался голос Дорлиг-гуая:

— Иди сюда, внучек! Давай обнимемся.

Потом Дуйнхар услышал знакомый женский голос:

— Иди, малыш, к дедушке.

Под сопровождение детского смеха снова заговорил Дорлиг-гуай:

— Давай и поцелуемся, внук! На-ка попробуй табачку из моей табакерки.

Дуйнхар ужаснулся, но сын, видно, не понял деда, потому что громко спросил:

— Мама! А когда папа к нам приедет?

Дуйнхар разволновался: «Что делать? Войти? Ну, войду — а что им скажу? Что толкнул на пол Дунжу? Что мать ее без конца обижала?.. Нет мне туда дороги! Поеду-ка домой…» Так же тихо Дуйнхар отошел от юрты, сел на коня и потрусил назад…

С того дня много времени утекло. Зима, которая на сей раз тянулась долго-долго, пошла на убыль. Старая Хорол отвлекалась от одиночества тем, что на склоне ближней горы пасла домашних телят, собирала сухую карагану{42} для очага, изредка наведывалась к соседям. Однажды утром, вытирая пыль, наткнулась на забытую внуком игрушку. Повертела в руках, послушала веселый звон колокольцев, и почудился ей в этом звоне радостный смех малыша. Забыла Хорол-гуай про пыль, замерла ее душа. Старуха стояла с игрушкой в руке и шептала: «Внучек мой, кареглазый мой… Помнишь, как ты говорил: бабушка, бабушка, давай поиграем… Когда малыш здесь был, всегда чудилось, что в юрте полно народу. Так хорошо, так весело было… А теперь — тоска!..» Руки бабки задрожали, на глаза навернулись слезы. Посмотрела Хорол-гуай на хоймор, оглядела юрту вокруг и увидела, как в ее доме одиноко. Огонь не горит, ничто не в радость, даже чаю не хочется.

Вошел вернувшийся с пастбища сын. Если раньше что есть мочи погонял он под вечер коня, то теперь никогда не спешил. А зачем спешить, если дома нет жизни. Так и сегодня — мать даже чаю к его приходу не сварила. Увидев сына, Хорол-гуай пришла в себя, засуетилась. Принесла карагану, наломала помельче, бросила в печь, до самого тоно подняв пыль, но спичку не поднесла — опять вдруг замерла, задумавшись. Ощутила она себя такой же одинокой, как в первую неделю после смерти мужа. Много горя повидала старая Хорол на своем длинном веку, но сейчас ей было хуже, чем когда-либо. Она страдала и от собственного одиночества, и за сына, который лишился разом и жены, и малыша, и тоже стал одинок. Она чуть было не заплакала, но тут в юрту вошел старик сосед.

— Что огня не разжигаешь, Хорол-гуай? У тебя в доме темно, как в пещере.

— Скажи, в ледяной пещере, — добавила с горечью Хорол-гуай.

— Верно говоришь. А надо было тебе выживать из дому невестку да внука? С ними-то теплее! Я тебе вот что скажу: напрасно ты нас и их, молодое племя, равняешь. Мы по-своему жили, они — по-своему…

Старик ушел, а Хорол-гуай, хмурая, растерянная, бормотала про себя: «Молодое племя… мы — по-своему, они — по-своему…» Потом вдруг вынула из сундука овчинную шубу, разожгла огонь и растянула шубу на полу возле печки.

— Что это вы делаете, мама? — удивленно спросил Дуйнхар.

— Не видишь? До костей продрогла — вот что! — раздраженно ответила она и, помолчав, добавила:

— Ты в стадо-то пойдешь до ночи?

Дуйнхар кивнул и пошел к коновязи. А Хорол-гуай подпоясала шубу тонким ремешком и вышла на улицу. Небо хмурилось, мела поземка. Словно великаны-богатыри, что решили помериться силами, сталкивались темные облака, разбегались в разные стороны, снова сходились вместе. Горы и лес на горизонте стали одной неделимой тьмой. Хорол-гуай вывела из сарая верного Гнедого, оседлала его, взглянула на мрачное небо и подумала: «Все равно поеду, пусть хоть вьюга, хоть что. Хочу увидеть свою дочку да своего внука». Старуха вскарабкалась на коня и легонько ударила его плетью…

Это было в первые весенние деньки, а весенняя погода, говорят, обманчива. Как-то доберется к Дорлиг-гуаю старая Хорол? Не разыграется ли непогода? А как встретят ее Дунжидма и внук? Эти мысли занимают меня, как, наверно, и тебя, мой читатель. Но давай надеяться, что все в конце концов образуется.

Перевод Л. Скородумовой.

ЖИГЖИДИЙН БЯМБА

Жигжидийн Бямба — поэт, драматург, очеркист. Родился в Ургамал сомоне Запханского аймака в местечке Хунгуйн-Гол в 1933 году. Окончил в 1953 году торговый техникум. Первый рассказ — «По следам преступления» — опубликовал в 1957 году. Роман «Степной цветок», развивающий актуальную в конце пятидесятых годов проблему кооперирования аратских хозяйств, получил второе призовое место на конкурсе, посвященном сорокалетию Народной революции в Монголии. Также обратил на себя внимание читателей роман Ж. Бямбы «Люди большого пути» — повествование о жизни водителей автотранспорта, повести «Сарана», «Девичья судьба», «Вот такая любовь», «Ценою пота» (1979) и другие.

За четверть века литературной работы Ж. Бямба написал семь пьес, десять повестей, многие десятки рассказов и очерков. В последнее время писатель работает над трилогией «Законы подлунного мира». Вышли в свет первые две книги — «Этот милосердный мир» (1975) и «Обычаи этого мира» (1980). Готовится к выходу третья книга — «Мир правды».

ЦЕНОЮ ПОТА

1

Массивная толстая дверь, обшитая стальным листом, поверхность которого украшали здоровенные — каждая величиной с ноготь большого пальца — шляпки гвоздей, захлопнулась у меня за спиной. Я сделал шаг и остановился — сейчас меня окликнут и задержат. Ни звука! Тогда я побежал — ни дать, ни взять кот, за которым гонятся собаки. Только оказавшись на берегу реки, я оглянулся — никто не гнался за мной. Но перед, глазами снова был высокий забор, колючая проволока поверху и сторожевые вышки. Раньше, подходя к этому забору после работы, я ощущал какое-то умиротворение: день прошел, я вернулся словно бы к себе домой, но сейчас по спине пробежал вдруг холодок.

«Кончай психовать, Жамбал, — начал я успокаивать сам себя, — дверь-то в самом деле закрыли изнутри и теперь тебя туда не впустят, даже если попросишься». Я глубоко вздохнул, будто свалил со спины тяжелую ношу, и почувствовал наконец и душой, и телом долгожданное облегчение.

Сизая дымка заволокла степные дали. В нос бил одуряющий запах молодой травы, ласковый ветерок легонько прикасался к щекам. Голубые звездочки подснежников тянулись к солнцу. Негромкое, но выразительное журчание воды напомнило мне старинную протяжную песню под моринхур. Я жадно глотал душистый воздух, настоянный на ароматах подснежников и весенней травы. Внутри все захолодело, словно после изнурительной жажды я напился ледяной ключевой воды. Взволнованная душа пела. «До чего же прекрасен мир, до чего же хороша весна! Куда я раньше смотрел, если не замечал всей этой благодати? — вертелось у меня в голове. — А может, я сам закрыл глаза, не хотел смотреть? Да, может быть…»

Присев на корточки, я умылся холодной водой. Из реки глянуло на меня чужое немолодое лицо: заросшие черной щетиной скулы, большие залысины надо лбом. И глаза — колючие, ожесточившиеся, но с огоньком, в котором угадывалась неистребимая жажда жизни. Да, в казенный дом я попал, когда мне стукнуло двадцать. Я снова посмотрел туда, где щетинился колючей проволокой забор, отобравший у меня десять весен. Перевел взгляд на свое отражение — дочерна загорелому типу, что смотрел из прозрачной воды, можно было дать больше тридцати, хотя ни одна морщина не прорезала его лоб. Эх, проклятый этот забор!.. А что я его проклинаю? Не было бы таких, как я, не поставили бы и этого забора! Непростая штука жизнь: бросил камень вверх, а он возьми да и упади тебе же на голову…

Десять лет назад я был студентом выпускного курса педагогического техникума, среди ребят славился физической силой. Никого и ничего не боялся, а подраться — так даже любил и частенько сам искал повода для ссоры. Саданешь, бывало, кого-нибудь, он с катушек, а ты стоишь, руки в боки, и куражишься: еще хочешь, ты? Компанию я водил с двумя-тремя такими же задирами. Случалось, пропускали мы по рюмочке и шатались по улицам, задевая прохожих да молодецки двигая широкими плечами. На упреки сокурсников в заносчивости и высокомерии я поплевывал и считал, что эти слабаки мне просто завидуют.

Однажды под вечер я пошел к школе, где училась Оюун, девушка, которую я тогда любил, — собирался проводить ее домой. Смотрю, она стоит возле ограды, а двое парней не дают ей пройти.

— Чего вам надо-то, ребятишки? — спросил я, подойдя к ним поближе.

— А тебе что за дело? Ступай мимо, пока цел.

Это было слишком, такую наглость стерпеть я не мог. Молчком пошел прямо на них. Оюун перепугалась.

— Не надо, Жамбал, не связывайся с ними! Давай уйдем! — она потянула меня за руку.

Но я уже завелся, а потом рядом была Оюун, и я решил показать все, на что способен.

— А длинный у тебя язык, парень, наверно, ему зубы трепаться мешают, — угрожающе сказал я и пошел на говорившего.

В это время второй зашел сзади и сильно ударил меня по голове. От боли я рассвирепел. Обернулся и стукнул напавшего на меня парня так, что он полетел на землю.

— Пойдем, пойдем отсюда, Жамбал! — чуть не плача уговаривала меня Оюун.

Но меня было не унять: словно бык, озверевший от запаха крови, я кинулся на первого. Тот драться не умел. Несколько веских ударов в лицо — и он побежал, я — за ним, догнал, ударил с размаху в ухо. Парень рухнул, как подкошенный. Теперь оба моих противника валялись без движения в пыли, и я, гордый своей победой, вернулся к испуганной Оюун.

— Со мной никого не бойся, любого положу, как этих двоих, — объявил я, взял Оюун под руку и выпятил грудь, словно петух.

— Зачем ты их так избил? — спросила Оюун, и в ее голосе мне послышалась жалость. Наверное, она очень испугалась, потому что мне показалось даже, что я слышу тревожное биение ее сердца.

— Да что ты, как заяц! Они же к тебе приставали, вот и получили по заслугам, — раздраженно ответил я. Вместо того, чтобы похвалить за мужество, меня вроде как осуждали, и это обозлило меня. — Ты чего это рассиропилась — никак, в сестры милосердия метишь!

Оюун промолчала. Может быть, поняла, что увещевать меня бесполезно, а может, впервые увидела меня таким, каким я был в те далекие дни. Мне же было обидно: я ее защитил и спас, а она — с выговором, это вместо благодарности-то.

И сотни метров не отошли мы от места драки, как к нам подошли двое с красными повязками на рукаве и милиционер. Без лишних разговоров отвели нас в отделение. Там я увидел одного из тех двух парней — лицо у него было в ссадинах и кровоподтеках. Оюун, увидев его, дрогнувшим голосом прошептала: «Бедняга!..» Да, вот так и разрушились наши с ней планы уехать вдвоем в сельские места и строить семейную жизнь. А мне, видно, не судьба была получить в подруги хорошую, добрую девушку. С этого дня кончилось счастье моей молодости, за высоким забором зачахла нежная травка моей весны…

В воде что-то булькнуло. Я очнулся от воспоминаний и увидел на каменистом дне розовый квадратик мыла. Вот что значит задуматься вольному человеку, когда над душой не стоит вооруженный охранник, — забываешь даже о том, что в руках держишь. Новый прилив радости всколыхнул душу: иди, куда хочешь, работай, где пожелаешь!.. Хотелось загорланить о своей свободе, помчаться по берегу реки, а потом взять да и нырнуть в холодную воду. Я поймал себя на этих дурацких мыслях и спохватился: чего я сижу тут, на берегу реки? Нужно куда-то подаваться. Но куда и к кому? Настоящих друзей у меня никогда не было, а приятели наверняка обо мне и не вспоминают. Самый закадычный мой приятель остался за колючей проволокой — матерый лагерник, прошедший, как говорится, огни и воды…

Уверенно шагал я по улицам большого города. Вдоль тротуаров стройными рядами стояли многоэтажные здания с красивыми лепными украшениями по фасаду, с ярко выкрашенными балконами. Почти бесшумно катили взад-вперед машины. Тут и там виднелись подъемные краны, поднимались каркасы новостроек. Люди работали споро и с настроением. Разумеется, приятно видеть воочию результаты своего труда. И у прохожих на лицах уверенность, спокойствие, радость. В лагере нам говорили, что мы поставили себя вне общества, уклонились от участия в нормальной жизни народа. И поэтому называли нас дезертирами. Когда нас водили на работу, мне казалось, каждый встречный с опаской наблюдает за мной, присматривается, пронзая недоверчивым, испытующим взглядом. «С жиру на воле бесятся… Небось думают, что все мы тут убийцы!» — лютовал я про себя, одержимый злобой и завистью. Но теперь я был так же свободен, как они, и прежних чувств не испытывал. То и дело останавливаясь, подолгу рассматривал дома, людей, их одежду. И сам город, и все вокруг казалось мне наряднее, чище, добротнее. Горечь наполнила душу: если бы не валял тогда дурака, не ввязывался бы постоянно в драки, мог бы и я сегодня с гордостью сказать, что, мол, то-то и то-то моими руками сделано, и я, мол, тоже строитель этой интересной, кипучей жизни. И почему только не послушал я в тот роковой вечер мою Оюун, не пошел за ней, когда потянула она меня за руку? Но не все потеряно, Жамбал, дружище. Солнце над тобою весеннее, годы твои еще молодые! Если понимаешь, что упустил что-то в жизни, завтра же устраивайся на работу, честным трудом докажи, что стал другим, превратился в достойного мужчину.

2

Я устал до того, что ноги отказывались идти. «Сколько же мне еще бродить, как блудному псу!» — пробормотал я и тяжело опустился на крыльцо какого-то дома. Неподалеку расположилась продавщица с лотком. Вскоре оттуда потянуло дразнящим запахом кушуров, и я сглотнул слюну. Машинально пошарив по карманам, убедился в том, что и так знал уже два дня, — денег нет ни гроша. Купить поесть было не на что. «А, плевать на жратву, самое главное сейчас — устроиться на работу! Работа — вот что мне нужно!» — сказал я сам себе и встал, чтобы поскорее уйти от соблазнительного запаха.

Рабочие требовались везде, но толку от этого было мало. За первой же дверью, которую я распахнул, полный надежд на удачу, начальник отдела кадров сразу протянул руку.

— Ваша трудовая книжка…

Я даже понятия не имел о такой.

— А у меня ее нет, — промямлил я.

— До сих пор нигде не работали?

— Не работал? Как же, работал, — пробормотал я.

— А если работал, значит, и книжка должна быть. Не понимаю я вас, — и начальник уставился на меня.

Под его испытующим взглядом я смутился и почувствовал, как воровато забегали мои глаза. Но работа нужна была мне, как хлеб, и я рассказал свою историю. Начальник слушал с интересом, поддакивал, вроде как сочувствовал, а когда я кончил свой рассказ, с задумчивым видом проговорил:

— Да, занятная история… — Он повертел мои лагерные документы, на лице его появилось недоверчивое выражение.

— Приходи-ка, друг, завтра, — сказал он, переходя на «ты», — а я проверю, в самом ли деле есть у нас место. Если есть, то возьму тебя на работу, не сомневайся.

— Я хорошо буду работать, — проговорил я, смотря на него с надеждой, словно собака в ожидании большой кости.

— Ладно, до завтра.

Я был почти уверен, что он не выполнит обещания, но на другой день пришел точно к назначенному времени.

— Все оказалось, как я и думал, — сказал он. — Место было, но, к сожалению, до тебя взяли на него одного человека. Да ты не огорчайся! Парень молодой — работа тебя на каждом углу ждет. — Он выразил на своем лице нечто похожее на озабоченность человека, приложившего большие усилия, но так и не нашедшего решения задачи. В других местах меня ожидал такой же прием. Сначала я считал, что правда лучше лжи, и выкладывал все, как есть. Но видя, что после моей исповеди вакантное место всегда оказывается уже занятым, я начал говорить, что потерял свою трудовую книжку, которая так была нужна всем этим начальникам. И это не помогло: одни говорили, что не разговаривают о работе с человеком, у которого нет трудовой книжки, другие давали полезные советы. Один кадровик посоветовал:

— А вы дайте объявление в газету, — может, ваша книжка где-нибудь вас уже давно дожидается. А если розыск ничего не даст, принесите мне справку с последнего места работы, тогда я вас наверняка приму, если все будет в порядке со справкой.

Я оказывался загнанным в нору с одним выходом. Волей-неволей приходилось говорить правду. Тогда советчики сразу делались настороженными, в голосе появлялись фальшивые нотки. Только один раз, когда за меня вступился перед кадровиком председатель месткома одного предприятия, я был близок, как мне показалось, к успеху. Меня попросили подождать за дверью. Я вышел, но стоял рядом и хорошо слышал весь разговор.

— Сразу надо было сказать, что мест нет, — говорил седой начальник отдела кадров.

— Но ему уже говорили это во многих местах. Давайте возьмем парня подручным.

— И чего ты за этого бандита заступаешься, ведь в лагерных документах все о нем сказано — хулиган и вор!

— Если все его будут так встречать, то куда ему пойти — только на старую дорожку!

— Нас это не касается! Пусть с ним возятся те, кому делать нечего!

— Он же человек! Разве можно так равнодушно относиться к его судьбе?

— Как хочешь, но я принять его не могу. Если он что-нибудь стащит, кому отвечать? Мне, потому что принимал его на работу я. Зачем нам от соседей беду к себе переманивать? Гляди, возьмет да и впрямь заявится! Давай не будем сами портить себе жизнь! — твердо сказал содой.

У меня потемнело в глазах. «Да на кой мне нужно ваши железки таскать?! Я работать хочу!» — мелькнуло в голове, и я распахнул дверь. Они разом повернулись.

— Сволочь ты старая, только о своей шкуре думаешь! — выкрикнул я, плюнул на пол и выскочил на улицу…

А теперь шарахаюсь от лоточницы, боюсь, что голод толкнет на преступление, и не знаю, куда идти. Обивал пороги, просил, унижался — и что же? Получил работу? — как же, разевай рот шире! Куда лучше в казенном доме — там хоть всегда сытым был, крышу над головой имел. Где эти ваши хваленые бригады социалистического труда, которые пробуждают в душе человека ростки высокой сознательности? Ни одна такая бригада почему-то мною не заинтересовалась. Так что брехня все это! От таких мыслей совсем муторно стало у меня на душе. В животе урчит, во рту пересохло. Вдобавок заметил вдруг, что на одном башмаке у меня отрывается подметка. Ботинок словно бы открывал пасть и улыбался мне так же фальшиво, как те люди, которые обнадеживали и не выполняли своих обещаний. Наверно, только во сне бывший преступник может начать новую жизнь, избавиться от своего прошлого, зашагать в ногу с рабочими людьми, восстановить свою честь. А наяву быть ему бездомной собакой, рванью подзаборной. Чем так жить, лучше вернуться за колючую проволоку, там хоть брюхо будет набито. Значит, надо кого-нибудь пощекотать, чтобы назад приняли, — осенило меня. Задумано — почти сделано. Для того, кто умеет, это — раз плюнуть. Пойду по проторенной дорожке!

3

Я шел по тротуару и заглядывал в щели заборов. Наконец увидел то, что искал: стоит за забором, у открытой двери сарая человек. Он вытащил из мешка здоровенный оковалок вяленого мяса, посмотрел на него, пихнул обратно и занес мешок в сарай. Я запомнил этот забор и пошел на окраину города, к реке. На мгновенье мелькнула в голове мысль: «Узнают про мясо мои дружки лагерные, станут насмехаться, говорить, что докатился Жамбал до великого позора, стал по мелочи воровать». Но ведь я не ради барыша собираюсь обчистить этот сарай, а только по причине голодухи. Побывали бы они в моей шкуре на воле, по-другому заговорили бы. Да что там! Плевать на эту компанию!

Наступила ночь. Прохладный ветерок освежил меня. Усталость прошла, тело расслабилось, успокоилось, только неугомонный желудок требовал еды. Я лежал в траве, вспоминал лагерную жизнь и жалел, что она кончилась. Во всем башка моя виновата. Столько лет жил себе поживал, ни о чем не тужил, так захотелось ей воли. Если бы не поумнела, я бы и сейчас ни о чем не думал, преспокойно сопел бы на своей коечке. А сколько поту пролито за эту свободу!..

Воспоминания потекли сами собой. В лагере один день ничем для меня не отличался от другого. Я всегда мечтал о плохой погоде — в дождь или в метель на работу не водили. Пусть бы хоть целый год с неба лило или валил снег — только бы не работать. Ну, а когда нас выводили за забор, тут уж каждый разворачивался, как мог. Помнится, сижу я однажды на камушке, делю с компаньоном добычу. Парню всего восемнадцать, за какие провинности попал он, хилый, неумелый, сюда, ума не приложу. Он постоянно не вытягивал норму выработки, а жрать-то хочется — вот и попал ко мне в руки.

— Слушай меня, — поучал я его. — В лагере самое главное — уметь добывать тугрики. Будешь при деньгах, не пропадешь: и на табачок хватит, и на хлеб. А всякая голодная шушера, мелкие воришки, начнут у тебя в услуженье ходить. Посмотри на меня! Кто скажет, что я подневольный? Свободные и те не все подряд живут, как я. Посмотри теперь на себя: если не научишься подбирать то, что плохо лежит, находить места, где жареным пахнет, подохнешь здесь с голоду да тоски. Ну и знай: двум смертям не бывать, одной не миновать.

Вдруг у подножья бугра, на котором мы сидели, появились трое мужчин с собакой и женщина. У меня внутри похолодело.

— Дуй быстро в нужник и сиди там, носу не высовывай! — приказал я своему напарнику. — А если выдашь, в живых тебе не ходить!

Парнишка убежал, а я налег плечом на здоровенный камень, делая вид, что стараюсь свернуть его с места.

Темная, с рыжей опалиной на морде и длинными ушами, собака обнюхала мой камень, подбежала к нужнику и залаяла. «Неужели выдаст, сопляк?» — со страхом подумал я и, отвернувшись, стал ждать. Мой напарник был у меня наводчиком. Я договорился с бригадиром об увольнительной для него, парнишка побродил по окраинам и заприметил домишко, где водились деньги. Ночью я потихоньку выбрался из лагеря и почистил этот дом.

— А ну выходи! Быстро! — скомандовал капитан.

Собака бросилась на моего напарника, как только он шагнул из уборной. Капитан удержал ее.

— Выкладывай наворованное! — приказал он. Парнишка сопя полез за голенища своих унтов.

— Вот, возьмите и сосчитайте, все ли здесь, — с этими словами капитан протянул деньги женщине.

— Тут только малая часть украденного… Где же ты совесть свою потерял? Нехороший ты человек, вор… — чуть не плача проговорила женщина.

Ее голос показался мне знакомым. Я обернулся. Женщина в это время тоже посмотрела в мою сторону.

— Неужели ты, Жамбал! — вскрикнула она и бросилась ко мне.

Это была Оюун, любимая моя Оюун. Плохо стало у меня на душе.

— Ну, здравствуй, Жамбал! — она подошла ко мне, протянула руку. — Ты до сих пор здесь?! Как же так получилось? Что с тобой?.. До чего же странные бывают встречи… — она волновалась, говорила какую-то ерунду, а меня бросало то в жар, то в холод. Голос моей Оюун был таким же нежным, как много лет назад…

— Где остальные деньги? — спросил капитан у моего напарника.

Парень взглянул на меня, и я почувствовал, что еще минута, и он, гад, расколется. Меня не страшило наказание, я боялся только еще ниже пасть в глазах Оюун. Лихорадочно соображал, как быть, и вдруг меня осенило. Скинув унты, я быстро размотал портянку, достал свою долю и протянул деньги насмерть перепуганному парнишке.

— Заработанные отдаю, чтобы тебя, дурака, выручить. Смотри, вернуть не забудь, да не тяни с долгом, я этого не люблю! — проговорил я устрашающим тоном, насупив брови, а кончил свое выступление словами: «Эх ты, вор-недоучка!» и толкнул парня с такой силой, что он полетел на землю и ударился о камень.

— Не надо его бить, Жамбал! Он же совсем еще мальчик! Неужели ты все такой же безжалостный? — испуганно бормотала Оюун.

Суровости да спеси мне было не занимать, весь я напоминал булатный кинжал, но едва Оюун заговорила, сердце мое размягчилось, как воск. Я стоял рохля рохлей и слушал ее.

— Моя мать живет в улусе с братом. На днях получила я телеграмму, что она захворала. И вот собрала, сколько смогла, денег, собралась ехать, а прошлой ночью все деньги украли. Утром пошла в милицию, и, бывает же такая удача, нашлись вот… — Она говорила, заметно повеселев, чуть ли не радостная.

— А твоя мать жива? — неожиданно спросила она у моего напарника.

Он молча кивнул.

— Не занимайся ты этим нехорошим делом, дружок! Поскорее выходи отсюда да поезжай к матери, наверняка она по тебе тоскует. — Она протянула мальчишке десятку и повернулась к капитану.

— Уж вы его не наказывайте, — попросила она. — Я думаю, после такого урока он не станет воровать.

Много раз я слышал, как люди, просто прохожие, бросали нам со злостью: «Ворюги проклятые, тюремное отродье!» А моя Оюун была не такая, она была добрая душа.

В тот день посидели мы с ней на камне, поговорили немного. Она была уже не та тоненькая стройная девушка, которую я провожал из школы домой. Туго заплетенные косы разгладили кожу на ее лбу, но узкие белые полоски яснее ясного говорили про морщинки. Под глазами у нее обозначились небольшие пока что мешочки, на чистое когда-то лицо высыпали веснушки. Вместо той далекой Оюун передо мной была немного раздавшаяся в талии, отяжелевшая, степенная женщина. Только сердцу на все это было наплевать, и оно чуть ли не вслух стонало: «Дурак, такую женщину потерял…»

— А я думала, ты давно на свободе, работаешь где-то далеко. Порой обижалась даже: неужели не может разыскать меня, повидаться не хочет?.. До сих пор, случается, увижу тебя в толпе, подбегу, а потом перед чужим человеком извиняюсь за ошибку… Видно, первая-то любовь никогда не забывается. — Ясные большие ее глаза стали грустными. Помолчав немного, она продолжала: — Вот наконец и встретились! А то исчез, как сквозь землю провалился. Но почему ты здесь так долго, ведь сколько уж лет прошло с той драки?

— Видно, срок не вышел, не надоел еще никому в этом заведении, — ответил я, стараясь придать своему голосу беспечность. Стоило ли рассказывать про подвиги, за которые мне то и дело набавляли срок, нужно ли было раскрывать ей душу конченого человека, каким я тогда себя считал? И я поспешил перевести разговор на другое: — Ты обо мне не беспокойся, как-нибудь выкручусь, скажи лучше, как сама живешь.

— Уехала из города в худон. Года через два вышла замуж. Муж мой — человек хороший, надежный. У меня теперь двое детей.

— Оно конечно, на свободе-то любой человек понадежнее нас, заключенных, будет, — вырвалось вдруг у меня.

— В чем ты упрекаешь меня? Я готова была тебя дожидаться, да ты сам этого не захотел. Облил мое сердце ледяной водой неприязни, а теперь винишь в чем-то, — с обидой возразила она.

Она была права. Не досидев за избиение парня, я сбежал, почти месяц прятался у Оюун — тогда она жила еще в городе — врал, что немного отдохну и примусь за дела, а потом поймали меня. За побег да за воровство — не мог я явиться к Оюун оборванцем, вот и приоделся за чужой счет — определили мне новый срок, да такой, что я потерял надежду дожить до свободы, махнул на себя рукой. Оюун навещала меня в лагере. А мне чем дальше, тем больше казалось, что я — помеха на ее пути. «Зачем она, не повинный ни в чем человек, должна страдать из-за меня? Ведь не за геройство я сижу, а за черные дела. Сам виноват», — вот как решил я однажды. Перестал выходить к Оюун в дни свиданий, дружков просил передавать, что меня из этого лагеря в другой перевели. Она упорно ходила. Потом стал возвращать передачи. А Оюун, как мне говорили, приходила первой, уходила последней. Как я любил ее тогда! Как мучился! Лежу, бывало, на койке и представляю, как она слоняется перед воротами с печальной улыбкой, ждет, надеется, что я выйду к ней. Чтобы удержаться, впивался зубами в подушку. Как-то раз дружки принесли мне узелок с передачей и записку. «Дорогой, любимый мой Жамбал, почему не выходишь ко мне? Чем я тебя обидела? Или не любишь больше? Если так, скажи прямо, не терзай мое сердце. Мало мне тоски по тебе, так ты отнимаешь у меня последнюю радость — хоть изредка видеть тебя. Нет сейчас несчастней меня! Ради того, чтобы поддерживать тебя в часы наших недолгих свиданий, говорить тебе слова утешения, вселять в тебя веру и надежду, я живу в этом чужом мне городе. Неужели и на этот раз не услышишь моего призыва? Выйди, дай увидеть тебя, успокой мое сердце. Дай услышать твой голос, облегчи мою душу. Если же виновата я чем перед тобой, то прости меня, слабую, несмышленую, будь милосерден, жду тебя!» До сих пор помню ту записку слово в слово, раз сто, наверно, ее перечитал. «Дорогой, любимый мой…» А меня только вором все называли. Любовь и жалость к Оюун чуть не сломили мою решимость, но и тут я стерпел. На обороте ее записки черкнул несколько фраз, что-то вроде: «Ничем ты меня не обидела, но другом твоим быть не могу. А коли так, то перестань ты бегать сюда. Пустое это. Хоть тысячу раз приходи, меня больше не увидишь. Постарайся обо мне забыть, нет меня — и все тут. Пока солнце раннее да трава зеленая, выбирайся на ту дорогу, где не будет ни в чем тебе убытка. Прощай! Это мое слово — последнее». Я попросил отнести ответ, а сам выбежал во двор и прильнул к щели в заборе. Оюун шла сгорбившись, плечи ее вздрагивали, а в руке она держала листок бумаги, наверно, с моей треклятой резолюцией. В первый раз тогда я не сдержался — нахлебался соленой капели из глаз. Спустя некоторое время мне передали от нее большой узел и еще одну записку. В узле была одежда, а в записке она написала: «Всегда любимый мною Жамбал! Душа твоя стала колючей, как та проволока, за которой ты от меня прячешься. На каждом шагу моей жизни в этом городе я встречаю места, которые напоминают мне о тебе. Ты можешь быть безразличным, а я нет. Поэтому уезжаю отсюда далеко, уезжаю с памятью о тебе и печалью в сердце. Буду жить там, где родилась. Если сохранилась у тебя любовь ко мне, отыщи меня там, когда освободишься. До свиданья, любимый мой, Жамбал мой! Ты у меня в сердце, и я не забуду тебя даже в дальней дали». Я затрепетал, заволновался. Стал уже жалеть, что так глупо повел себя, хотел бежать за ней вдогонку, крикнуть, чтобы не уезжала, не покидала меня, да только дальше забора не побежишь. Несколько дней я ни с кем не разговаривал, угрюмо терпел муку…

Все это пролетело у меня в мозгу в считанные секунды.

— Я хотел, чтобы ты была счастливой, а со мной тебе было не по пути. Подумай сама: сейчас у тебя муж, дети, а то до сих пор ждала бы неизвестно чего.

Оюун глубоко вздохнула.

— Если бы ты не прогнал меня тогда, может, и не застрял бы здесь. Ведь не может человек всю жизнь провести за решеткой! А я бы тебя дождалась, хотя бы и старухой…

«Эх, вернуть бы все назад», — невесело подумал я и своей корявой от мозолей ладонью прикоснулся к руке моей любимой.

— А человеком ты все-таки остался, Жамбал, помог этому несмышленому воришке, — проговорила Оюун.

Святая простота! Ее же деньги я ей и отдал, сидел на них до поры, будто кот-разбойник, изображал добродетель. Я отвел глаза в сторону, словно что интересное в степи увидал. Но откуда я знал, что в этом доме живет Оюун? Знал бы, так обошел бы его стороной. Оюун удивилась, наверно, моему молчанию, стала подавленной, грустной.

— Наверно, скоро конец твоим страданиям? — вдруг спросила она.

Я прикинулся дурачком, хотя прекрасно знал, что мне сидеть еще да сидеть.

— Точно не знаю, но думаю, что скоро…

И тут раздался безразличный голос:

— Жамбал, кончай курить, давай за работу… А вы, гражданка, ступайте своей дорогой.

Я задрожал от злости. Если бы не Оюун, я наверняка прибил бы конвоира, но она меня, словно арканом незримым связав, своим присутствием остановила.

— До свиданья, Жамбал мой! Что поделаешь, не очень это удобное место для встреч да разговоров. Постарайся поскорее отсюда выйти. Если будешь в увольнительной, загляни к нам.

Она дала мне немного денег и показала дом, который я и без нее хорошо знал. Я притворился, что стараюсь запомнить, переспросил адрес. А взяв деньги, чуть не рассмеялся — ведь они мне вроде как награда за благородство попали от той, которую я прошлой ночью обворовал…

— Если сможешь, узнай, как мать моя поживает, и дай знать, — попросил я ее напоследок, и она ушла. Часто оглядываясь, поднялась на холм, что был по правую руку, помахала мне оттуда в последний раз платком — и все. Я остался снова один, как хотел, только сердце почему-то ныло.

— Добрая у тебя сестренка, — сказал мой напарник. Я ему не ответил и долго еще смотрел в ту сторону, куда ушла моя Оюун.

День был прохладный. Стояла осень. По небу, словно маленькие лохматые барашки, бродили пушистые белые облака. Над головой пронеслась пара турпанов. Будь я путным человеком, сейчас счастливо жил бы вдвоем с Оюун, радовался, как эти турпаны.

— Давай-ка, братишка, за работу приниматься, — сказал я и сам удивился, что назвал парня братишкой — до этого дня всех и каждого называл одними тюремными кличками, жестокими и унижающими. Видно, от тепла Оюун подтаяло мое сердце. Вечером, когда нас привели в барак, я молча улегся на койку и отвернулся к стене. В другое время начал бы соседей травить, а сегодня лежал, думал и чувствовал, как в душе моей поднимается буря. Любое нормальное дитя, как подрастет, так начинает о матери своей заботиться. А я? Забыл, словно не она меня родила, словно я червем из щели земной выполз. Старуха, верно, ждет не дождется, когда ее сынок навестит, а он который уже год в казенном доме. Матери от меня, балбеса, одни страдания, казнился я. Помню, от этих горьких дум отвлек меня громкоговоритель. Кто-то там предложил послушать песню «В Хэнтэйских горах высоких». Как раз в Хэнтэе жила мать. Раздались нежные звуки скрипки, и мне живо представилось, как красивая, нарядная девушка плавно водит смычком по струнам, я даже пальцы ее увидел, длинные и белые, словно слоновая кость. А потом потекли воспоминания: перед мысленным моим взором встали подернутые туманной дымкой вершины Хэнтэйских гор, белые от вечного снега. Зашумела под ветром древняя тайга, защебетали, защелкали разноголосые птахи, зажурчали прозрачные, холодные речушки. Да, красив ты, мой родной Хэнтэй, думалось мне. Был у тебя сын, пил он твою хрустальную воду, ступал по мягким шелковистым травам, а теперь понуро сидит взаперти, за колючей проволокой, а поверх ее видна ему одна только голая степь. Ты и не знаешь, край мой, как сыну твоему сейчас больно… Захотел он снова взглянуть на тебя, потянуло его к твоей красоте, домой потянуло. Освобожусь — и тут же, без проволочек, на родину. Может, там мое спасение. А воспоминания несли меня дальше. Вот и детство перед глазами, счастливая пора, когда мы вдвоем с Оюун весело носились по зеленым лесным лужайкам, сгоняя разбредшихся овец и ягнят. И еще картина! Собираем мы голубику у подножья красавицы нашей Хан-Уул. Я увлекся и все дальше забредаю в чащу и вдруг натыкаюсь на медведя, который валяется в низеньких кустиках голубики и лакомится терпкой ягодой. Как ошалелый, мчусь обратно, спотыкаюсь о корень, просыпаю всю ягоду из ведерка. Помню, как хохотала Оюун, увидев меня перемазанного грязью пополам с соком раздавленных ягод… Потом я стал большим. Собираясь на свидание с Оюун, я садился на своего каурого коня и напевал в такт его быстрой рыси:

В Ононе-реке глубока вода,

Но каурому все нипочем.

Красивых девушек много здесь,

Но одна лишь в сердце моем…

Набежала и скатилась по щеке теплая слеза. Я забыл, когда плакал последний раз, и слезы в тот день показались мне чем-то совершенно новым и неизведанным. А музыка продолжалась, нагоняя на меня светлую, пронзительную тоску. Я вдруг увидел мать: вот она сидит сгорбившись неподалеку от стада, что пасется в долине, и смотрит вдаль. Она разглядывает всадника на кауром коне, прикладывает ладонь козырьком к глазам — сын или кто-то чужой едет к ней. Бедная моя мама! Сколько слез пролила ты из-за меня!.. Губы мои шевелились, мысли и воспоминания почти стали словами, и я плакал… Чудесная музыка, сын какого отца сочинил ее? Душа моя впервые за много лет наполнилась чуть ли не восторгом. Громкоговоритель смолк. Я с трудом вернулся к действительности. Кончилось мое свидание с родимым краем, где впервые испачкал я ноги в земле… Волна радости, еще минуту назад захлестнувшая всего меня, схлынула, откатилась, и я тяжело вздохнул. Вокруг опять воцарилась привычная серая скука. Но с тех пор одна мысль крепко засела у меня в голове, и я ее повторял про себя, словно затверживал: «Нужно вернуться домой человеком. Нужно повидаться с матерью, если жива еще она. Нужно успокоить родную душу, доставить ей хоть малую радость!» Впервые поселилась во мне жажда нормальной жизни, тяга к честному, свободному труду. Невыносимым показалось дальнейшее пребывание под запором, под угрозой автомата.

Сожители мои по бараку тем временем перешептывались.

— Уж не заснул ли барин-то наш? Не буянит, не скандалит, никому в морду дать не тянется. Может, заболел? — предположил один.

— Хоть бы он сдох, ворюга проклятый, — зло произнес второй.

Этого я узнал по голосу. Когда его привели в барак, я тут же отнял у него шубу на мерлушковой подкладке. Еще бы ему на меня не злиться! Заговорил третий, новенький:

— Отправить бы этого гада червей кормить… Сам не работает и другим не дает… Старается в грязь поглубже запихнуть, чтобы все, как он, из тюрьмы не вылезали…

Его прервал кто-то из бывалых заключенных.

— Тише, парень! Если услышит или ему кто скажет, глотку перервет… Он ведь зверюга…

Они боялись меня. Стоило кому-нибудь из них получить передачу и не угостить меня, я находил повод и бил «сытого гада». Я орал на них, как верблюд на случке, и кулаки у меня были железные. Никто не смел трогать мое барахло. Я ничего не прятал, только предупреждал: «Если кто чего у меня стянет, будет иметь со мной беседу о жизни и смерти». Ни одной папироски у меня не пропадало. Словом, умел я держать эту свору на коротком поводке.

— Да наплюй ты на него, — убежденно заговорил один из самых пожилых. — Если уж попал сюда, надо постараться скорее выбраться. Тебе, молодому сильному парню, это по силам. Надо только работать хорошо. Я старик и то пытаюсь честным трудом приблизить день освобождения.

«Вон старый доходяга и тот хочет, чтобы его кости сунули в землю на вольной территории. А я что же? Нет, надо уходить отсюда, пока совсем не засосало. Но кому я буду нужен там, на свободе, если здесь и то все от меня шарахаются, как от зачумленного? Смогу ли поладить с нормальными людьми? — роились в моей голове противоречивые мысли. — А, может, я слишком суров к себе? Как-никак и я ведь человек! В газетах пишут, что даже подонки перевоспитываются, находят место в жизни. Неужели у меня, Жамбала, сил на это не хватит?» Я слез с койки. Все сразу стихли. Воровато озираясь по сторонам, обитатели барака ждали, что сейчас я начну наводить порядок, восстанавливать пошатнувшуюся власть. Вчера за такое шушуканье я бы каждому припаял, что следует, а тут меня охватило вялое безразличие то ли от непривычных дум, то ли от приятных мечтаний. Я и сам не знал тогда…

Я вздрогнул и проснулся. Я был свободен и голоден, я голод гнал меня на преступление. Быстро нашел знакомый забор, одним махом перелетел над ним, без шума взломал сарайчик и нашарил во тьме мешок с вяленым мясом. В прежние времена удача приносила мне чувство удовлетворения, но сегодня я ощутил только смутное беспокойство. Я перебрался с мешком обратно на улицу. Надо было уходить, а я стоял, как дурак, и мучился сомнениями. «Вот сейчас люди увидят меня ночью с мешком за плечами. Что подумают, что спросят и что я им отвечу? Скажу, что иду из худона. Только вот след у меня черный, никто не поверит. Верили бы, так у меня давно была бы работа. А разве я в заключении вкалывал, чтобы опять за воровство приняться? Нет! И если вернусь туда, легче не станет, да и хватит с меня, пора честь знать… Да, ведь выдаст меня этот чертов мешок. Назад, что ли, его сунуть? А вдруг хозяин проснулся да в сарай за чем-нибудь зашел? Сцапают на месте и не отвертишься… А что если и завтра работы не получу? Опять по улицам слоняться да слушать, как в животе урчит? С мешком-то лучше, все-таки харч будет на несколько дней…» В проклятой нерешительности я топтался возле забора. Городской судья, верно, все тот же усач краснолицый. Я снова услышал слова, сказанные им при моем освобождении: «Зачем привели сюда Жамбала? Нельзя ему на свободу, рановато еще…» У меня аж в глазах потемнело. Усач судил меня три раза, в общей сложности дал лет пятнадцать, поэтому он не верил мне. «Это не тот Жамбал, которого вы знали прежде», — вступился за меня начальник лагеря. Он открыл папку с моим делом и рассказал суду про мои трудовые подвиги. Судья только качал головой. «Не могу поверить, что Жамбал стал другим человеком!» — «В самом деле изменился. Мы только хорошую характеристику можем ему теперь дать». — «Ну ладно, если трудом искупил свою вину перед людьми, поверим ему, выпустим…» И вот я опять думал об этом противном судье: «Если к нему попаду, вкатит мне по первое число. Повторение преступного деяния есть отягчающее обстоятельство — так небось скажет, только мена увидит, и забубнит — именем Монгольской Народной Республики… Мне это, правда, не в новинку, хотя от того не легче. Не хочу за колючую проволоку! Но что же делать? Как получить работу? Неужели обречен я быть до конца жизни вором?.. Пропади оно пропадом это мясо. Брошу-ка мешок через забор да и дело с концом. Переберусь в другие края, а то и домой загляну наконец. Где-нибудь наверняка повезет…»

И тут в темноте вспыхнул яркий свет карманного фонаря и раздался грозный оклик:

— Стой! Ни с места!

Я молчал.

— Кто такой? Что здесь делаешь ночью?

Ответа у меня не было.

4

В милиции я рассказал майору всю правду. Майор сомневался:

— Что же получается: вышел из исправительно-трудового лагеря и взялся за старое? Значит, зря тебя выпустили, ничего ты там не понял, каким был, таким и остался…

Я взорвался:

— А вы понимаете, что я жрать хочу? Что работу мне не дают? Если я виноват, то и те начальники, у которых сердце, словно ледышка, не меньше моего. По справедливости надо и их сажать вместе со мной. Не так, что ли?

— Ты не кипятись! Давай спокойнее. Что умеешь? — спросил майор.

— В лагере работал на заготовке камня, могу на любой стройке пригодиться.

— Ладно, пока ступай. Жду тебя завтра утром.

На другой день я пришел к назначенному часу, и майор дал мне адрес одной стройки. Он, видимо, поговорил с тамошним руководством, потому что, когда я явился по адресу, меня встретили не так, как встречали до сих пор. Правда, поначалу я испугался: в кабинете за большим столом сидел начальник строительства, парень лет тридцати с модной прической. «Да разве он поймет меня! Небось и жизни-то еще не нюхал», — сразу подумал я. Но тот приветливо поздоровался, дружелюбно поговорил со мной и даже папиросой угостил.

— Работайте только старательно, и все будет в порядке, — сказал он под конец нашего разговора.

— А как же! Мне работа нужна, так что буду стараться.

— Вот и отлично. Со своей стороны мы вам поможем. Какая работа вас устроит?

— Любая.

— Тогда вставайте к бетономешалке.

— Идет!

Начальник позвонил. Вскоре в кабинет впорхнула невысокая девушка с большими ясными глазами и пухлым, как у детей, подбородком.

— Знакомьтесь, — сказал начальник и представил нас друг другу. — Это Жамбал, я направляю его в вашу бригаду на бетономешалку… А это — Цэрэнцоо, бригадир, ее бригада борется за право называться бригадой социалистического труда.

«Неужели эта пигалица будет меня воспитывать и командовать мною? — разочарованно подумал я. — Что она знает, какие у нее понятия?»

— Значит, на ваши плечики ложится обязанность справляться с бывшим заключенным? — иронически вопросил я и услышал уверенный ответ:

— Да, на мои! Но вы не волнуйтесь — справлюсь! Цэрэнцоо провела меня на стройку, познакомила с товарищами по работе, объяснила мои обязанности.

Я был так рад работе, что и не заметил, как пролетел день. Все стали расходиться по домам, а я хмуро побрел в контору к начальнику — он просил меня зайти к вечеру. «Зачем я ему нужен? Мне бы сейчас не беседы вести, а ночлег себе отыскать», — думал я, подходя к конторе.

Начальник стоял на улице возле серой «Победы». Увидев меня, открыл дверцу, пригласил сесть в машину. Я очень удивился. Ехали мы недолго и остановились у многоэтажного дома. Начальник провел меня в маленькую чистую комнату, где стояла голубая железная кровать. Еще там было немного посуды, ровно столько, сколько нужно для хозяйства одному человеку. Вошла девушка с большой миской в руках, и по комнате поплыл дразнящий запах мяса. Я решил, что меня поселили на квартире у кого-нибудь из бригады, и спросил:

— К кому вы меня подселили?

— Ни к кому, эта комната — ваша.

«Кому это пришла охота меня разыгрывать?» — подумал я и чуть было не ляпнул, что со мной шутки шутить не надо, я не маленький. Начальник, видимо, заметил мое настроение и еще раз подтвердил:

— Да-да, это ваша. Первый месяц вам не надо платить ни за квартиру, ни за свет. В качестве подъемных стройка выделила вам двести тугриков, а еще сто собрали вам на обзаведение домашним хозяйством ваши товарищи по бригаде, — и он протянул мне деньги. Тем временем девушка налила суп в тарелку. Чтобы скрыть неожиданно навернувшиеся на глаза слезы радости и благодарности, я тут же уткнулся в тарелку и сделал вид, что не могу оторваться от вкусной еды. Мои новые друзья проявили деликатность, и начальник сразу попрощался.

— Отдыхайте, Жамбал, и — до свидания.

Шофер, тот, кто вел «Победу», пошутил:

— Все у Жамбала теперь есть, кроме жены.

— Жену, я думаю, он в скором времени сам себе подберет. Это дело личного вкуса, — улыбнулся начальник.

Они ушли, а я так и сидел, склонившись над тарелкой, не в силах прийти в себя от неожиданности. Ну и дела! Что я кому из них хорошего сделал? А ведь встретили, словно я по путевке в дом отдыха приехал! Может, в таком вот обращении с людьми и проявляется этот нынешний девиз: «Один за всех, все за одного»? А может, просто здесь мне поверили? Хорош я буду, если не оправдаю их надежд!.. — За такими размышлениями я провел первый вечер моей новой трудовой жизни.

Спал я плохо — наверное оттого, что с вечера разволновался. Ночью два раза зажигал свет, хотел убедиться, что я лежу на своей кровати в своей комнате. Но убедительнее всего было ощущение сытости в желудке, которое я испытывал впервые за несколько голодных дней. Поднялся я рано, подмел комнату. В первый раз за многие годы на мою койку — теперь, правда, это была кровать — падали лучи солнца. Оно появилось, сначала раскалив докрасна далекий горизонт. Взошло и рассыпало столько желтых лучей, сколько я и не видел никогда. И все они собрались в моем жилище. Мне даже показалось, будто солнце светит сегодня специально для меня. «Да, я живу теперь в этих стенах, где и так много света, и у меня есть работа. А начальник уверен, что я найду себе жену. Если будет жена, то почему бы не быть и детям? Они еще могут быть у меня — дети! — Так ликовала моя душа. — Спасибо, люди! Оказывается, вы бываете такими же щедрыми, как солнце. И зачем только я засиделся в казенном доме?! Зачем так долго блуждал впотьмах, если можно жить среди вас, у которых солнечная душа?»

Я включил плитку, поставил чайник и сел за письмо к дружкам, оставшимся за колючей проволокой. Мне захотелось раскрыть им глаза, рассказать, как чудесно жить здесь, на свободе, честным трудом. Вдруг я вспомнил про деньги, бросился к кровати, поднял матрац — они были на месте. Я успокоился и даже рассмеялся про себя: от кого же я их прячу? Среди порядочных людей теперь живу. Или уж сам себе не доверяю? Привычка — в самом деле вторая натура. Ну да ладно, отвыкну! А на эти деньги в первую очередь куплю себе ботинки — мои уже отслужили, неприлично в таких ходить. А когда получу зарплату, надо будет купить… покрывало на кровать, затем… И я стал размышлять о том, как привести в порядок себя и создать уют в своем доме.

На чайнике запрыгала крышка. Тогда я снял его с плитки и сел завтракать.

5

Первые дни я много работал и мало разговаривал. Приняли меня хорошо, хвалили за усердие. И я старался, как мог, поначалу даже не обращал внимания на напарника, который оказался отменным лентяем и гадом. В первый же день нашей совместной работы я услышал, как он говорил кому-то: «Не поверю, что человек, привыкший орудовать ножом, станет работать лопатой». Я было обозлился, но виду не подал, продолжал вкалывать на растворе. Напарник мой то и дело перекуривал. Наконец я не выдержал и поторопил его. Тот огрызнулся:

— Ты здесь без году неделя, а уже отца учишь, как ему табун пасти.

Тогда я промолчал, но как-то в жаркий день подвезли цемент, а парень этот валяется себе под кустом. Тут уж я потерял терпение:

— Слушай, друг, нам с тобой поровну платят, так давай поровну и работать.

— Брось дурить, — ответил он.

— Совесть-то у тебя есть или ты паразит по убеждению?

— Вас, воров, я гляжу, хорошо в тюрьме дрессируют. Вон как ты вкалываешь! А мы люди свободные, на нас просто так не сядешь!

Вспыхнул я, как бензин, в который кинули горящую спичку.

— А ну говори, что я у тебя своровал? — Сжав кулаки, я двинулся на этого пустобреха.

— А кто ж ты, как не вор? Или ты по тюремным нарам ни за что валялся? — истошно заорал он и схватил обломок кирпича. Нет, замахнуться он не успел, так как в ту же секунду лежал на земле. На его крик сбежались люди.

— В чем дело? Ты чего, Жамбал, взбесился?

— Только так надо учить паразитов, которые ничего не хотят делать! — зло ответил я, уперев руку в бок.

Напарника моего подняли, и он бросился было на меня, но его удержали.

— Вы этому гаду объясните для его же блага, — снова заговорил я, — кто напрашивается, того бьют.

— Да ты, парень, дикарь, — сказал кто-то.

— Зверюга! — поддержал другой.

— Это все Цэрэнцоо. Навязала нам такого типа. Что дальше-то будет, если он с драки начал?

Цэрэнцоо уже была здесь и слышала, что говорят в бригаде обо мне и о ней.

— Мы же все вместе насчет Жамбала решали, — начала она, но я ее перебил:

— Если кто ее заденет, будет иметь дело со мной!

Вид у меня, видно, был довольно угрожающий, потому что все вдруг сразу замолчали.

Тогда Цэрэнцоо пригласила всех, кроме меня, зайти в бытовку. Я не утерпел, подошел к стене, стал слушать.

— Видите сами, каков гусь! — злобствовал мой напарник. — Не мы его, а он нас тут на свой лад живо перевоспитает. Как думаешь, Цэрэнцоо?

Потом заговорили другие.

— Никакого звания мы не заслужим с таким кулачным бойцом.

— Прославимся как мордобойная бригада.

— Зачем он нам? Лучше отделаться от него, пока не поздно, а то потом с ним и вовсе сладу не будет.

Наконец я услышал Цэрэнцоо.

— Может, вы торопитесь со своими выводами? Я сама видела, как он радовался тому, что его приняли на работу, — сказала она.

— А кто его знает, чему он радовался, работе или еще чему?

— Нет, ребята, работает он нормально. А потом, не забывайте, что и он тоже человек. Нельзя же с плеча рубить, не разобравшись, что к чему.

— У меня к такому доверия не было и не будет!

И опять голос бригадира:

— Давайте не горячиться! Жамбал много лет находился в стороне от нормальной жизни. Наш долг — помочь ему встать на правильный путь, поддержать. Учтите, что во всем равнять его с нами с первого дня было бы неправильно, он же к другому привык…

Мой напарник на крик сорвался:

— Правильно выступаешь, Цэрэнцоо! Он привык кулаком работать! Всех нас калеками сделает!

— Никто не оправдывает Жамбала за рукоприкладство, но ты на себя погляди! Вместо того чтобы ему своим трудом пример показывать, ты же то куришь, то под куст завалишься!

Это был голос одной светловолосой девушки, которая, как я уже успел понять, за словом в карман не лезла.

— У тебя получается, я же и виноват, что этот дикарь меня избил. Ну, нет. Я с ним работать не буду. Сейчас пишу заявление об увольнении и подаю в суд на него, — завопил мой напарник. — И вот что: никогда мы не станем бригадой социалистического труда, пока этот бандит будет здесь хулиганить!

Кто-то прервал его:

— Верно, не станем, если ты будешь так работать, как до сих пор это делал.

— Как хотите, а я выхожу из бригады, если не уберут от меня Жамбала. Хочу со стороны посмотреть, что у вас с вашим воспитанием получится. — Напарник мой вроде бы еще хорохорился, но по тону его было слышно, что спесь с него уже слетела. Ненадолго воцарилась тишина.

— Друзья мои, нам нужно умение преодолевать всякие трудности. Ведь и вправду звание бригады социалистического труда заслужить нелегко. — Это говорила Цэрэнцоо. — Ну, представьте, откажемся мы от своего решения, попросим Жамбала уйти в другую бригаду, — много ли чести нам будет? А каково ему? Его, конечно, не бросят, с работы не выгонят, но разве он не будет прав, если скажет, что мы с вами — равнодушные люди? Разве не будет в душе его обиды? А если при таком обороте дела он махнет на все рукой и вернется на путь преступлений? Не будет ли в этом и нашей вины? Жизнь сурово обошлась с Жамбалом, может быть, даже характер ему попортила. Он и несдержанный и нетерпеливый, но мы-то умеем быть такими, а? Значит, можем и должны относиться к нему дружески, сочувственно. Положим, он сегодня зашел чересчур далеко — распоясался, но давайте же сами будем на высоте. Предлагаю впредь, если что-то подобное случится, помнить поговорку: «Лучше кость человеку сломать, чем душу надломить». Называть Жамбала вором просто недопустимо. Он хочет смыть со своего имени пятно, и нужно помочь ему в этом. Трудится он с желанием, а трудолюбие — достойная черта. Труд способен перевоспитать любого человека, кроме закоренелого преступника. Но наш подопечный не такой. Я уверена, что он твердо решил идти правильной дорогой. Поэтому скажу вам так: если в бригаде есть черствые люди, для которых забота о других — обуза, то пусть они от нас уходят. Обойдемся без них!

Цэрэнцоо никто не прервал, значит, другие разделяли ее мнение. И как же я рад был услышать:

— Правильно говорит бригадир!

— Да, это все верно!

— И я с Цэрэнцоо согласен!

— Нет ничего ответственнее, чем воспитание взрослого человека да еще с трудным, как у Жамбала, характером. Это и ответственно и почетно одновременно.

Я понял, что справедливость восторжествовала, быстро встал к бетономешалке и занялся приготовлением раствора. «Выходит, многие здесь хорошо ко мне относятся, а я уже готов был с ними порвать. Нет, видно, слишком много черной злобы скопилось в моей душе. И правы те, кто засомневался во мне. Хорошие люди, нельзя с ними расставаться», — думал я.

Вечером того дня бригадир зашла ко мне с одной девушкой. Они постирали мои рубашки, потом мы все вместе готовили вкусные бозы и разговаривали.

— Постарайтесь быть сдержаннее, Жамбал! Помните, что вы среди друзей. Почти все мы думаем о вас только хорошее, и нечего вам так болезненно реагировать на каждый пустяк. Вы же член бригады, борющейся за высокое звание, значит, вы, как и все мы, должны быть примером для других рабочих. Примером не только в труде, но и в жизни… — Так говорила Цэрэнцоо, дружелюбно и убежденно.

— Куда уж мне быть примером? Того и гляди научу ближнего чему-нибудь непотребному.

— Не шутите так, Жамбал, — сказала вторая девушка, — мы ведь с вами от чистого сердца говорим.

Моего напарника перевели на другую работу, а со мной теперь трудилась Цэрэнцоо. Я сразу повеселел. Той драки словно бы и не было — все без исключения относились ко мне дружелюбно. Меня начали приглашать в гости, иногда заглядывали и ко мне. И я скучал, если вдруг случалось провести вечер в одиночестве в своей комнатке: он казался бесконечно длинным, и я не знал, куда себя деть. Зато как здорово было пойти с друзьями в кино, на спектакль, повеселиться у кого-нибудь или собраться в красном уголке, который мы оборудовали своими силами, потанцевать, поиграть на хуре. Я будто второй раз родился, повеселел, настроение почти всегда было приподнятым. С Цэрэнцоо мы перешли на «ты»…

Настал день получки, и мне выдали меньше всех. Я-то думал, что работаю не хуже других, а тут такой удар по самолюбию! Обида рвалась из души наружу.

— Жамбал, давай песок и цемент, да поживее! — с этого возгласа Цэрэнцоо началось утро рабочего дня после зарплаты.

— Что-то не хочется, — лениво ответил я и не двинулся с места.

— Что с тобой, ты не болен? — участливо спросила Цэрэнцоо, подойдя ко мне.

— Нет, не болен, но чем за такие деньги вкалывать, лучше сидеть сложа руки, — сказал я зло, достал из кармана деньги и бросил их на землю.

Цэрэнцоо подняла их и рассмеялась.

— Совсем как моя маленькая дочь… Если что не по ней, сразу бросает на пол то, что у нее в руках. Да ты и сам видел, как она однажды чашку разбила. Вот и выходит, что ведешь ты себя, как дитя неразумное.

Я молчал, сдвинув брови.

— Ты же недавно у нас на стройке, квалификация у тебя низкая, — продолжала бригадир. — Заплатили тебе, сколько заработал.

— Ну, так поищу работу, где платят больше, — сказал я и тут же осекся, вспомнив, как искал ее, эту работу.

— Не то ты говоришь. Нет такой работы, где деньги ни за что платят. Овладеешь профессией, станешь получать больше. Со временем освоишь бетономешалку, повысят тебе разряд и заработок изменится. Забудешь, что когда-то был недоволен, — сказала Цэрэнцоо и пошла к бетономешалке, предоставив мне возможность решать, что делать дальше.

Я посидел с минуту, запихнул свои тугрики в карман и взял лопату…

6

Рядом с моим рабочим местом развевается маленький красный флажок с надписью «Передовой рабочий». Я то и дело поглядываю на него — он словно придает мне сил. Когда, оказавшись победителем соревнования между рабочими, я получил этот флажок, вся бригада радовалась не меньше меня. В работе я могу быть старательным, никакая усталость мне нипочем, если задамся какой-то целью. Труд меня и из тюрьмы вызволил…

Помнится, в ту ночь, когда я решил во что бы то ни стало досрочно выйти из заключения, я почти не спал. По сроку мне оставалось еще целых пять лет. Столько сидеть я уже не мог, не хотел. «Как поступить?» — мучительно размышлял я. Путь был один — добросовестная ударная работа. Сосед почувствовал, что я не сплю и шепотом спросил:

— Чего не спишь-то, Жамбал? Не смыться ли отсюда замыслил? Или на охоту собираешься?

Противными показались мне его расспросы и тон, которым он говорил. Ничего я не ответил ему. Несколько дней усердно ворочал и таскал камни, проверяя свои силы, испытывая, на что гожусь. Видя, как я вкалываю, не только заключенные, даже охранники удивлялись. И вот обратился я к начальнику лагеря:

— Гражданин начальник, хочу за день тысячу процентов нормы осилить.

Тот посмотрел на меня испытующе и спрашивает:

— Тысячу, значит?

— Точно так, тысячу, — твердо ответил я.

— Уж не выйти ли ты поскорее решил?

— Угадали, решил! Не могу так больше! — чуть ли не прокричал я.

— О чем же ты раньше думал? Помнишь, как тебе советовали: работай, мол, хорошо, быстрее свободу увидишь? Что ты тогда отвечал: «Ищите падаль, которая на дармовщинку согласится пот проливать». Не забыл?

Я молчал и старался не смотреть ему в глаза. А начальник, видимо, прикидывал, всерьез ли я говорю или какую-нибудь пакость готовлю.

— Значит, рекорд намерен поставить? Ну, а справишься? Тысяча процентов — это как-никак десять норм.

— Если на заготовку камня поставите, то справлюсь, не сомневайтесь. Только фронт работы мне подготовьте.

— Это-то проще простого, но смотри, если дурака валяешь!

— Нет, нет, гражданин начальник, честное слово! — заверил я его, а голос мой дрожал. Боялся я, что зарываюсь и начальство не примет мои слова всерьез.

— Ну, дело доброе. Иди, отдыхай.

Я вышел радостный. Вечером в карьере, где заготавливали камень, взорвали целую скалу. Получилась такая груда, что подумать было страшно, как все это я на себе перетаскаю. Однако настроен я был твердо. Ровно в восемь утра дали сигнал к началу работы. На меня посматривали с явным интересом. Я начал в ровном размеренном темпе, чтобы не выдохнуться до срока. Блинке к обеденному перерыву, когда на моем счету было уже процентов триста, на карьер заглянул начальник лагеря. Он подошел ко мне.

— Молодец, парень! Даже если тысячу процентов не потянешь, все равно молодец. Ну, держись, время у тебя еще есть, — сказал и протянул мне руку — редкая честь для заключенного. А тут еще жена одного охранника принесла чай с молоком, бозы и, к великому моему удивлению, начала меня угощать.

— Устал небось, парень? Подкрепись хорошенько!

Подошел охранник, ее муж.

— Ешь, Жамбал, не стесняйся. После обеда будет труднее, не то что с утра.

Не скрою, было и необычно, и радостно слышать одобрительные слова, видеть, что на тебя посматривают с уважением те, для кого ты до сего дня был неисправимым, отпетым. «Значит, и безнадежный Жамбал может оказаться достойным человеком, иметь какую-то цену», — подумал я и очень был доволен этим своим заключением. Только в тот день я понял, что уважение человек может заслужить одним трудом. Впервые до меня дошло, что надо было не валять дурака все эти годы, а честно работать. Я выпил чай, съел все принесенные мне бозы, передохнул как следует и тогда вновь накинулся на камни. Первые два часа после обеда дело шло хорошо. К тому же я оттаскивал камин с ближнего края груды. Но с третьего часа работы путь мой заметно удлинился, остававшиеся камни приходилось таскать на спине все дальше. Но я не сдавался, выдерживал заданный самому себе ритм. К концу дня я уже шатался под тяжестью крупных камней. Некоторые мне просто уже не поддавались, выскальзывали из рук. В пять объявили, что рабочий день кончился. Выяснилось, что до тысячи процентов я недобрал не так уж много. Меня окружили сочувствием и дружелюбием, а вечером в красном уголке состоялось собрание. Много говорили о моей работе, вручили свидетельство об ударном труде. С того самого дня, как я попал в казенный дом, впервые услышал я похвалу себе. Да и заключенные отнеслись с одобрением. Даже тот, у кого я отнял шубу, подошел пожать руку. Раньше, слыша слова, что «труд есть дело чести каждого человека», я криво усмехался — ищут простаков на место ишаков. Теперь радовался тому, что именно трудом заслужил доброе к себе отношение. Вот так дезертир Жамбал стал примерным заключенным, простился с дурной своей славой. В память о той тысяче процентов до сих пор как святыню храню изодранный на плечах ватник. Он для меня — символ труда, несущего освобождение и радость.

За трудовую мою доблесть начальник лагеря предоставил мне трехдневную увольнительную. Я вернулся через день.

— Почему до срока? — спросил он.

— Чтоб себя самого не искушать, да вас не тревожить, — ответил я, как бы признаваясь в сомнениях, которые не до конца еще оставили меня.

— Что за глупость? Я тебе верю, значит, дело только в тебе, — улыбнулся начальник.

— Вы меня только с карьера не снимайте, — попросил я.

Полгода я работал, как вол в ярме, за пятерых, сделал за это время четырехлетнюю норму и этим загладил свою вину перед людьми и государством. Как скорлупа с ореха, отскочила от меня привычная кличка Сачок. Теперь уже не тыкали в меня пальцем, когда надо было привести дурной пример. Уважать начали. Я сильно изменился, но характер мой, неуживчивый, порой даже вздорный, остался прежним. Я ничего не мог сделать с собой: чуть что не по мне, дерзил, лез, как говорится, в бутылку, не желал прислушиваться к чужому мнению… И на свободе нет-нет да и взбрыкну. Но только теперь я усвоил, что самое плохое — это оторваться от товарищей, от коллектива. Вот и стараюсь сдерживаться, самого себя в узде держать.

7

Утром проснулся — в голове тяжесть, с трудом оторвался от подушки. Внутренности выворачивало, к горлу подкатывала тошнота, на сердце камнем лежала тоска. Посмотрел на часы — десять. Наверно, на стройке уже хватились, куда это я запропастился. Через силу сполз с кровати. В бутылке оставалось немного водки. Морщась, выпил и поплелся на работу. По дороге меня прошиб пот, стало чуть легче.

— А вот и наш Жамбал, — встретили меня товарищи по бригаде, словно обрадованные, что я цел и невредим. Наверное, уже строили догадки, что со мной приключилось.

— Ты из дома, Жамбал? — спросил меня один из них.

— А откуда же мне быть?

Услышав мой вызывающий тон, ребята оторопели. А я уже казнился, что опять дал волю своей несдержанности. Хотя мелькнула и подлая мыслишка: вот, стоит мне рявкнуть, они и умолкают со своими вопросами. Но на сей раз молчание продолжалось недолго.

— А мы уже справлялись о тебе в милиции, — сказала Цэрэнцоо, словно не замечая моей злости.

— По-вашему, кроме милиции да тюрьмы, о Жамбале и узнавать негде, — огрызнулся я.

— А в милиции легче всего найти пьяного, — отпарировала наш бригадир.

В первый раз она говорила со мной так резко. Я даже вздрогнул от ее слов. Недавно был уже случай, когда я, в самом деле пьяный, попал в милицию. Проспался там, а утром за мной пришли начальник стройки и вся бригада во главе с Цэрэнцоо. Рассказали про меня и взяли на поруки. Потом на собрании мне, конечно, здорово досталось. Я тогда напугался — что, если исключат из бригады? Выпивать перестал совсем, вовсю старался загладить свою вину перед товарищами.

— Надо на работу вовремя приходить, тогда и в милицию не за чем будет обращаться, — продолжала Цэрэнцоо.

— Да я же иду на три дня впереди вашего графика, — не сдержался я. — Неужели двумя часами меня попрекать нужно? Или так вы меня воспитываете?

Все нутро мое горело, и я не вполне соображал, куда меня заносит.

— Значит, коллектив не вправе интересоваться твоей жизнью? Мы все должны потакать тебе одному, дрожать под твоим грозным взором. А ты станешь своевольничать: хочу — выйду на работу вовремя, захочу — не выйду. Так, что ли? Если будешь разгильдяйничать, нарушать трудовой ритм нашего коллектива, придется нам расстаться — живи как знаешь, — отчеканила Цэрэнцоо.

Такого я не ожидал. «Я же хочу быть человеком, почему она так говорит?» — пронеслась в мозгу негодующая мысль. В руках я держал лопату. Я чуть было не швырнул ее к ногам Цэрэнцоо, но что-то меня остановило, и лопата полетела к бетономешалке.

— Если вам мало того, что я работаю не хуже других, то и… нечего мне с вами делать. Матери у меня теперь нет, так что мне все равно, где жить и как жить…

Сказав про мать, я почувствовал, как во мне словно оборвалась тугая струна, и плечи мои затряслись от рыданий.

Это было, наверное, так неожиданно, что на строительной площадке воцарилась мертвая тишина. Потихоньку все сдвинулись ко мне.

— Да что с тобой, Жамбал, скажи, — попросила Цэрэнцоо.

— Чтобы ты меня еще раз укусила? — зло выкрикнул я.

— Жамбал, братишка, да успокойся ты!

А меня понесло:

— Досадуете, что взяли меня в бригаду? Не дождетесь, когда избавитесь? Уйду я, уйду. Вам бы только свое звание да удостоверение получить, а на одинокого человека всем вам наплевать, — выпалил я и повернулся, чтобы уйти.

Но товарищи стояли вокруг меня плотным кольцом.

— Ребята, он пьян, давайте проводим его домой, а завтра поговорим спокойно, — предложил кто-то.

Бригада посовещалась. Решено было послать со мной Цэрэнцоо, заменить нас на нашем участке работы. Дома у меня был полный кавардак: кровать не убрана, на столе пустая бутылка, на полу мусор. Мне стало стыдно перед девушкой.

— Мучаешься после вчерашнего? — участливо спросила Цэрэнцоо, словно не она говорила мне недавно резкие слова.

Я кивнул. Она посоветовала мне полежать немного, а сама принялась за уборку.

— Неряшливо живешь, Жамбал. Разве не лучше, когда в твоем доме чисто и уютно? — укорила она меня.

Я уже вовсю ругал себя за дурацкое поведение на стройке, но выдавить из себя хоть что-нибудь, похожее на извинение, был не в силах. Поэтому лежал на кровати и молчал. «Кто я ей такой, что она за меня комнату подметает да еще в рабочее время?» — подумал я, а вслух сказал:

— Цэрэнцоо, шла бы ты на стройку, а то получается, что вместо одного сразу двое от работы отлынивают.

— Ты в самом деле хочешь, чтобы я ушла?

Я не ответил. Тем временем Цэрэнцоо вскипятила чай, сварила крепкий бульон без соли.

— Ты же перестал вроде выпивать? Чего вдруг на тебя нашло?

— Мать у меня умерла. Когда я из тюрьмы вышел, то решил не сразу к ней поехать, а заслужить сначала уважение людей честной работой. Теперь вот подумал наконец, что время пришло, и отправился в воскресенье. А ее уже нет в живых. — Неудержимые слезы опять навернулись мне на глаза.

— Ну, не надо, Жамбал. Мы же все не целую жизнь возле матери живем. А я и вовсе потеряла мать в детстве, — заговорила Цэрэнцоо.

Я прервал ее:

— Свою мать я десять лет мучил, ничем не радовал. Это меня терзает сейчас больше всего. А когда право получил посмотреть ей в глаза, оказалось, что уже поздно. Так мне и надо, дураку, поделом мне!

— А мать знала, что ты освободился?

— Да, я написал ей.

— И то хорошо! Наверняка этим письмом ты успокоил мать. Представляю, как она радовалась, узнав, что сын ее встал на правильный путь.

— Может, ты и права…

— Иначе и быть не может!

— Да что толку от этой радости, если ее уже нет!

— Послушай, Жамбал, ты ведь хотел быть среди хороших людей, верно? А хороший коллектив, как, например, наша бригада, он может человеку и мать и отца заменить.

— Все равно простить себе не могу, что опоздал к матери.

— А ты думай вот как: тебе хотелось порадовать мать честным трудом. Но этим же самым ты радуешь и нас, своих товарищей. Мы же радуемся твоим достижениям, и нас огорчают неблаговидные поступки. Постарайся же не огорчать друзей, как старался все последнее время не огорчать свою мать!

— Да я и так стараюсь, но иногда и рад бы, да не получается идти прямо, заносит меня куда-то. Сам не знаю, что на меня находит в такие минуты.

— А ты больше прислушивайся к нам, близким тебе людям: мы только добра тебе желаем. Ты вот сейчас головой киваешь, соглашаешься, а если по правде говорить, то временами мы тебя боимся — так ты резок иногда да озлоблен. Против воли приходит в голову, что и задушить можешь. Ты что, от рожденья такой?

— Нет, конечно.

— Так задумайся. Появится у тебя подруга жизни — каково ей будет с тобой необузданным? Она же сбежит от тебя, не выдержит…

Цэрэнцоо говорила мне отнюдь не приятные вещи, но говорила откровенно, и на душе у меня вдруг стало легче. «Почему я не веду себя как другие? Неужели тюрьма меня совсем сломала? Относятся ко мне хорошо, нянчатся, как с родным, попавшим в беду, а чем я отвечаю людям? Все ли делаю, чтобы добром платить за добро?» И я начал рассказывать Цэрэнцоо о своей жизни. Говорил так же открыто, ничего не утаивая.

— Был я когда-то парень как парень, и душа у меня светилась, как у тебя, к примеру, — начал я со вздохом. — Однажды защитил девушку от двух прохожих. Так защитил, что угодил за жестокое избиение одного из них в тюрьму. Силы было во мне невпроворот. А в казенном доме всех поначалу жалел. Еду, что с собой принес, другим раздал. Оставил себе самую малость, завязал в узелок и сунул под матрац. Утром пошел на работу, а когда вернулся в барак вечером, ничего не нашел — все мое добро исчезло, даже сменная одежда.

— Кто вещички-то мои спрятал, ребята? — простодушно допытывался я.

— А он дурачок! Он, кажется, думает, что домой с работы вернулся, — сказал кто-то язвительно.

— Да бросьте шутить, братишки.

— Ух ты, маленький, сопельки тебе не утереть?

— Ничего, скоро попривыкнет к нашим порядкам, не будет глупых вопросов задавать, — смеялись на нарах. Тут до меня дошло, в чем дело. Я был возмущен до крайности: еще бы — сам им все роздал, а они последнее у меня стащили. Я пожаловался охраннику. Тот обыскал всех, ничего, конечно, не нашел. Стоило ему уйти из барака, как они заговорили по-другому:

— За что, братцы, страдаем?

— Пощупайте его как следует. Гляньте, вор-то жирный!

— Да никакой он не вор, просто лягавый!

Дюжий мужик подошел ко мне, дал затрещину и сказал:

— Помни, паренек, что доносить плохо. Если жизнь тебя этому не научила, мы поможем.

Барачные стали в круг и начали «учить» меня, толкая от одного к другому. Я был сломлен. Поняв это, они стали издеваться надо мной по любому случаю: били, если я не успевал утром одеться в одно время с ними, били, когда я задерживался над миской с едой.

Однажды нас направили в горы на заготовку леса. Моим напарником был сухопарый, жилистый заключенный по имени Жав. Он пилил, не зная усталости. Я с ним тягаться не мог — после каждого сваленного дерева просил о передышке. Скотина, он словно ждал, когда я начну унижаться перед ним: хватал что под руку подвернется и отхаживал меня почем зря. Я пытался задобрить его, отдавал из своего пайка табак, хлеб, — все напрасно. «Умел в тюрьму попасть — умей и преступление свое отработать. Вставай, паршивец, пили!» — неумолимо говорил он и снова замахивался. Я мечтал поскорее выйти из тюрьмы, снова быть возле моей Оюун — так звали девушку, которую я защищал в роковой вечер. Поэтому я терпел, пока хватало сил терпеть. Никому до поры не перечил, сжав зубы, сносил унижения, достававшиеся на мою долю. Говорят, смирного верблюда бьют охотнее. Жав чем дальше, тем становился наглее. Он отнимал у меня вещи, продукты, которые приносила Оюун. Все уходило к нему. «Зачем все это мелкой шпане, которой и сидеть-то здесь всего ничего», — приговаривал он, обирая меня. Больше всего меня злило, когда он начинал похваляться: «Это я взял вон у того болвана, ему хорошие вещи ни к чему!» Злоба во мне кипела так, что левой рукой я до боли сжимал правую, чтобы не броситься на негодяя. Начались зимние холода. Как-то Оюун принесла мне теплую шапку. Я положил ее возле себя и начал читать записку. Жав подошел ко мне, вырвал письмо, скомкал и бросил на пол. «Такому дураку, как наш Жамбал, женщина без надобности, — сказал он и, схватив шапку, пошел к своей койке, прибавив: — Я человек немолодой, как бы голову в зимние холода не застудить». «С волками жить — по-волчьи выть», — вспомнилось мне, и гнев мой, так долго сдерживаемый, прорвался наружу. Схватив лежавшее у печи полено, я кинулся на Жава, словно раненый медведь. Мы дрались яростно, и в конце концов одолел я. Соседи наблюдали с коек за нашей дракой и ликовали, когда я свалил его на пол. На шум пришел охранник и принялся меня отчитывать. Заключенные вступились: «Жамбал не виноват. Жав отнял у него теплую шапку». Охранник увел Жава к врачу, а я передвинул его койку с теплого места возле печи к самой двери и занял его место. Жав вернулся с забинтованной головой. «Твоя койка теперь у двери будет, гад!» — так встретил я его и сунул руку под подушку, где у меня лежало полено. Я был уверен, что драка повторится, и точно — он бросился на меня. Я ударил раз, другой, третий — и враг мой тяжело повалился на свою койку. Победа моя была полной и окончательной.

— И у что, сволочь, кончилась твоя власть?! Если у меня или кого другого посмеешь что взять, я позабочусь, чтобы ты от лекаря не вылезал! — пригрозил я ему.

В ответ он только косо посмотрел в мою сторону. Почти все барачные были на моей стороне, радовались моей победе. С того дня Жав присмирел, и скоро все его бывшие дружки отвернулись от него. На первых порах мне нравилась роль покровителя обиженных, и вел я себя по тюремным понятиям чересчур даже благородно. Но со временем безраздельно принадлежавшая мне власть превратила меня в такого же подонка, как Жав. Соседи по нарам шарахались от меня и возненавидели не меньше, чем прежде Жава. Видно, в те дни характер у меня испортился…

Цэрэнцоо сочувственно посмотрела на меня.

— Потерять себя в самом деле можно за один день… Вернуть уважение людей гораздо труднее, но возможно. Постарайся, как это ни трудно, вычеркнуть из памяти свое прошлое, больше доверять друзьям, бережно взращивать в себе добрые побуждения.

— Тебе я всегда доверял, Цэрэнцоо, с первого дня, как с тобой познакомился, а вот в себя верю гораздо меньше. Так и кажется, что меня в любой момент может занести невесть куда.

— Нет, Жамбал, так нельзя. От неверия в себя ты, возможно, и распускаешься порой, даешь выход застрявшему глубоко в тебе озлоблению. Но это не жизнь, а жалкое существование.

— Почему это?

— Потому что для тебя оно означает возможность вернуться на старый путь. А подталкивает тебя туда неверие в самого себя.

— Это ты слишком, Цэрэнцоо.

— Напрасно сомневаешься. Ты человек и должен оправдать свое человеческое предназначение. Не разрешай себе обижать друзей. Они заботятся о тебе, как мать, которую ты не успел убедить, что исправился. Я уверена, что ты достигнешь любой самой высокой цели, если будешь тверд в своих делах и намерениях… Мне пора, а то опоздаю ребенка забрать из сада.

Цэрэнцоо ушла, а я, взволнованный, думал о ней, о товарищах из бригады, о том, какие они все хорошие люди, и как я бываю неправ по отношению к ним. Взять хоть Цэрэнцоо. Сколько было у нее из-за меня неприятностей. Возится со мной как с маленьким, а на ее плечах и работа ответственная, и дом, и семья. Да и другие относятся ко мне, как к человеку, помогают забыть проклятое прошлое. А чем я отвечаю на их внимание? Чуть стал работать получше — уж и зазнался! Начал в нос всем тыкать, что иду впереди. А упрекнут меня — тут же в бутылку лезу. Надо быть к себе строже, использовать для себя те же мерки, которые сам к другим людям прикладываю… Я оделся и вышел на улицу. Короткий зимний день уже кончался. Солнце село, покалывал морозец. Мысли мои приняли другое направление. Почему не сообразил пойти с Цэрэнцоо, трудно же ей одной тащить ребенка в такой холод. Надо было помочь. Интересно, где ее муж? Несколько раз был у нее дома и никогда не заставал. Может, он тоже гусь вроде меня. Ударился в бега, скрывается, а Цэрэнцоо мучайся одна… Но почему одна? Разве я не хотел бы быть с нею вдвоем? Очень хотел бы! На седьмом небе оказался бы, согласись она стать моей женой. Ведь она такая умная, обходительная, понимающая!.. Да только разве пойдет она за меня? Разве такие, как я, могут быть надежной опорой? Стану мужем — и начну самодурствовать, норов свой дурацкий показывать. А что — не так?.. Но до чего же хороша она, Цэрэнцоо!

8

Наступила весна. С крыш потекло, в воздухе запахло талым снегом. Люди шли, расстегнув пуговицы пальто, словно подставляя свои сердца весеннему солнцу. Не знаю почему, но точно так, как слабело дыхание суровой зимы и оседали под натиском тепла снежные сугробы, смягчалась и моя жесткость, оттаивала моя душа. Может быть, причиной были горячие сердца моих друзей. Может быть, мои трудовые успехи, уважение, которое я постепенно завоевывал. Премии и поощрения поднимали мое настроение, похвала друзей заставляла поверить в свои силы. Я чувствовал, как наполняюсь щедростью и добротой, становлюсь отзывчивым и внимательным к людям. Все чаще я мечтал о подруге, с которой мог бы идти по жизни, растить детей. И все чаще героиней моей мечты оказывалась Цэрэнцоо. Скоро уже и представить не мог, чтобы какая-то другая женщина могла подарить мне счастье. Цэрэнцоо являлась мне во сне, ее одну я желал видеть все время, рядом с ней ощущал, как жгучая волна радости захлестывает мое сердце. Меня вдруг стало беспокоить, не замечают ли люди вокруг этой моей привязанности. Мой бывший напарник однажды многозначительно улыбнулся и сказал:

— Жамбалу теперь не до друзей, у него другие интересы.

— Ты на что намекаешь? — тревожно спросил я, невольно краснея.

Он дружелюбно похлопал меня по плечу, мол, шучу, парень, не сердись. Я на него вообще давно уже не сердился: мы помирились, когда каждый признал свою вину в той давней истории.

— Умный сам поймет, а дураку и знать незачем, — ответил он, подмигнув, и мы весело рассмеялись…

Настал день, я запомню его на всю жизнь. Было тепло и безветренно. Ближе к вечеру я вышел на улицу. Дома не сиделось, потому что душа моя пела по-весеннему. Я сам не заметил, как мысли мои потекли по привычному руслу — опять размечтался о Цэрэнцоо. «Разве любить по-настоящему можно только однажды в жизни?» — в который уже раз задавал я себе вопрос и уверенно отвечал: «Конечно, нет! Я сильно любил Оюун, а теперь… так же сильно, по-настоящему люблю Цэрэнцоо. И сомнений в том, что люблю, у меня нет!» Ноги сами понесли меня к ней.

Во дворе ее дома грелись на солнцепеке старухи, весело галдели ребятишки — предмет моих сокровенных желаний. «Как было бы хорошо, как я радовался бы, если бы среди этих детей бегал и мой ребенок, а среди старух мог бы я отыскать глазами мою мать», — с грустью подумал я, и тут ко мне подбежала дочурка Цэрэнцоо с радостным криком: «Дядя Жамбал пришел!» Я поднял ее на руки, поцеловал, вытащил из кармана конфету с изображением медведя на обертке и спросил:

— Хочешь быть моей дочкой?

— Хочу, если будешь приносить мне такие конфетки.

Как растрогала меня эта детская непосредственность. «А ведь у меня давно уже могла быть такая дочурка и, кто знает, может, и не одна. Но сейчас я мечтаю стать отцом для этой девчушки… Только бы согласилась на это ее мать…»

Цэрэнцоо встретила меня радостно.

— Как дела, Жамбал? — спросила участливо, поставила на плиту мясо и села рядом со мной. Не было в эту минуту на свете человека счастливее меня. Одного я не мог пока понять: она со мной приветлива, потому что вообще характер у нее такой дружелюбный или все-таки есть у нее ко мне хоть капелька теплого чувства. Может быть, из-за этой неопределенности я не решался сказать ей о своих чувствах. Ждал полной ясности, — боялся услышать ответ, который разрушил бы все мои мечты о счастье.

— Пойдем в театр, — предложил я.

Цэрэнцоо охотно согласилась, но с лукавой улыбкой прибавила:

— Что-то мы с тобой все больше отдаляемся от друзей. А вдруг они что подумают?

Ее улыбка, ласковый взгляд больших красивых глаз лучились обещанием такого счастья, что я даже онемел. Долго молчал и только смотрел на нее с обожанием. Потом, стараясь говорить не прямо, а намеком, неуверенно начал:

— Как был бы я счастлив Цэрэнцоо, если бы со мной рядом была подруга, похожая на тебя…

— Так за чем же дело стало, — улыбнулась она. — Разве мало кругом хороших девушек? От тебя все зависит, Жамбал. Характер у тебя неплохой, только немного вспыльчивый, работаешь хорошо. Неужели тебе трудно найти жену? Главное, чтобы она тебя любила, а все остальное не имеет значения, даже твое прошлое…

Тут вбежала дочь Цэрэнцоо, протянула матери конфетку.

— Кто дал тебе конфетку?

— Дядя Жамбал подарил.

— Хороший он дядя, правда?

— Да, очень хороший! Мама!

— Что, дочка?

— Дядя Жамбал спросил, хочу я быть его дочкой. Я сказала, хочу.

Я густо покраснел.

— Значит, хочешь?

— Если будет приносить мне такие конфеты, очень хочу.

Цэрэнцоо засмеялась и поцеловала дочку, уже успевшую влезть к ней на колени. Я ждал в тревоге, но, видя, что Цэрэнцоо ни капельки на меня не рассердилась, повеселел и сам засмеялся. Однако неизвестность оставалась. Поэтому неуверенным голосом я выдавил из себя:

— У этого дяди Жамбала такая чудная манера шутить…

Цэрэнцоо продолжала негромко смеяться.

— Зато у моей проныры и нос и рот все правильно понимают, — проговорила она, сжимая дочь в объятиях.

9

Начальник стройки перечислял все мои прежние грехи. Когда-то они были предметом моей гордости, а теперь лицо мое горело, я сидел, уставясь в пол. В зале стояла напряженная томительная тишина, только изредка поскрипывали стулья. Если бы можно было, я удрал бы отсюда куда глаза глядят. Но рядом сидела Цэрэнцоо, и я покорно сидел и слушал.

— Я вспоминаю об этом для того, чтобы всем стало понятно, каким был Жамбал и каким он стал. Теперь он сидит среди нас, а на груди у него значок члена бригады социалистического труда. Ни одного темного пятна не осталось на совести Жамбала, поэтому давайте забудем о его прошлом. Жамбал наш товарищ, уважаемый рабочий человек. Мы дорожим им, как собственным именем, любим его и верим в него, честного гражданина родины…

Я не поднимал головы от смущения. Вот когда стало мне ясно, что смутить человека могут не только порицание, но и похвала! Цэрэнцоо время от времени пожимала мою руку, и в этом пожатии была ее гордость за меня, чудилось даже, будто я слышу, что ее сердце бьется в такт с моим. Я взглянул на нее украдкой и увидел счастливую улыбку, свет радости в глазах моей Цэрэнцоо.

— Ну как? — взволнованно шепнула она, наклонившись ко мне.

Я улыбнулся, не поднимая глаз, и в этот момент меня попросили выступить. Шел к трибуне, а сердце с неистовой силой колотилось в груди — вот-вот выскочит. Повернулся лицом к залу и почувствовал, как противно дрожат колени.

— Товарищи!.. — хрипло начал я и тут же замолчал — комок в горле не давал говорить.

На меня смотрели сотни глаз, но среди них я видел только влажные глаза Цэрэнцоо. В их уголках стояли слезы. Я прокашлялся и начал снова:

— Спасибо вам, друзья, огромное спасибо за доброту и заботу. Это вы помогли мне стать на ноги, дали возможность трудиться — и вот я среди надежных товарищей. Своим трудом постараюсь поддержать вашу веру в меня… — Едва сдерживая слезы, я пошел к своему месту, слыша со всех сторон сочувственный шепот.

— Разволновался наш Жамбал.

— Конечно, каково ему сегодня!

— Да, нелегкая выпала ему доля.

— Ну, теперь-то у него все в порядке…

Я хотел еще только одного — до конца открыть свое сердце Цэрэнцоо. Твердо решил, что сделаю это сегодня. Пригласил зайти ко мне в гости. Дома выпили по рюмке вина и потом долго молчали. Наверное, слишком много пережили в этот вечер и она и я. Внезапно я вспомнил про свой рваный ватник, достал его из-под кровати и показал Цэрэнцоо.

— Зачем ты хранишь его, он же ни на что не годится?

— Это память о том дне, когда я решил стать человеком. В этом ватнике я впервые работал честно, не щадя себя.

— А, тогда понятно…

— Ценою пота, пролитого за работой в этом самом ватнике, я осознал великое значение труда, впервые почувствовал подлинное уважение к трудящемуся человеку.

— Ты хорошо говоришь, Жамбал.

— Да, труд сделал меня личностью. Теперь я знаю: нельзя быть человеком, если не работать на благо общества. — Я положил руку на плечо Цэрэнцоо и посмотрел ей в глаза.

— Я тоже так считаю. Если человек не может сказать, что сделал что-то своими руками или участвовал в создании чего-то, так это и не человек, а сорная трава в человеческом облике.

Она замолчала и тоже подняла глаза, и теперь взгляды наши встретились. Я с трудом удержался, чтобы не обнять, не поцеловать и не крикнуть: «Я люблю тебя, Цэрэнцоо! Будь со мной!» Но все то же проклятое сомнение остановило слова, готовые сорваться с языка. Я грустно вздохнул. Цэрэнцоо сидела притихшая и задумчивая.

— Тебе, наверное, пора, — вымолвил я наконец.

Она молча встала. «Если сейчас не скажешь, то когда же?» — требовательно вопросил меня кто-то невидимый, когда я уже взялся за ручку двери. Я повернулся к Цэрэнцоо, взял ее мягкую, теплую руку.

— Ты что-то хочешь сказать мне? — тихо спросила Цэрэнцоо.

— Нет… Да… Я просто так… — промямлил я, совсем растерялся и вышел на лестничную клетку.

Дул прохладный ночной ветерок. Со стороны сада он нес с собой запах деревьев и цветов. Город притих, и тиха была ночь, посеребренная лунным сиянием.

— Когда тебя определили в нашу бригаду, — заговорила Цэрэнцоо, — взгляд у тебя был какой-то колючий, неприязненный, даже жутко становилось. А сейчас мне приятно смотреть тебе в глаза. Я привыкла к тебе или ты мягче смотришь?

Я не открывал рта и думал про себя: «Хорош, видно, я был — словно пес цепной в облике человека…» Мы приближались к дому Цэрэнцоо, а я не говорил ни слова. Большие глаза любимой смотрели на меня с ожиданием и надеждой, они были прекрасны и выразительны, а я молчал. Наконец собрался с духом, остановил Цэрэнцоо, но язык снова подвел меня. Я смог только пробормотать бессвязно:

— Я все время думаю о том, что пора сказать тебе, как… — и опять смолк, словно испугавшись собственных слов. А скорее не слов, а мыслей: «А что, если она рассердится и уйдет от меня навсегда? Что, если мое признание будет для нее оскорбительным? Что, если я тороплюсь?..»

— Мне кажется, когда человек полюбит, он начинает рассказывать о себе другому. Из таких рассказов возникает основа для душевной близости. Это очень важно — рассказать о своей жизни человеку, которому интересно тебя слушать. Может быть, поэтому, пока душа не до конца раскрыта, и не идут с языка другие слова. Получается так, будто человек только учится говорить, — как-то загадочно произнесла Цэрэнцоо и взяла меня под руку.

Какое счастье! Она не рассердилась на меня. В ее словах послышалось мне пусть недостаточно четкое, но все-таки обещание.

Расставшись с Цэрэнцоо, я шел по улице. В голову, как запоздалый голос совести, пришла неожиданная мысль: «Я глубоко обидел Оюун, не сумел оценить чистую слезу любимой. Я был недостоин ее и платил за причиненную ей боль долгим и трудным одиночеством… И когда я был страшно одинок, другом стал мне труд. Он помог мне пройти через все испытания. Пусть же теперь со мной в ногу пойдет моя любимая Цэрэнцоо, согреет меня своей щедрой и бескорыстной любовью, как солнце согревает своими лучами холодную степь весной! И больше мне нечего желать!»

Перевод Н. Очирова.

БЯМБЫН РИНЧЕН

Бямбын Ринчен (1905—1977) — поэт, прозаик, ученый-филолог, фольклорист, этнограф, переводчик. Родился вблизи города Кяхта. Рано обучился грамоте, служил писарем. В середине двадцатых годов слушал лекции советских востоковедов в Ленинграде. Автор первого в Монголии романа на историко-революционную тему «Заря над степью» (1951—1955, русский перевод 1972), ряда новелл на сюжеты из прошлого Монголии (в русском переводе — «Принцесса» и другие новеллы», 1972). Поэтические произведения, собранные в сборнике «Цветок невесты» (1956), отличаются богатством языка, отточенностью стиля и формы. В 1946 году был удостоен Государственной премии МНР за сценарий фильма «Цогт-тайж».

Литературную деятельность Б. Ринчен сочетал с большой исследовательской работой ученого. Действительный член АН МНР (1961). Был знатоком многих иностранных языков; с русского на монгольский переводил произведения А. М. Горького, В. В. Маяковского, И. Г. Эренбурга, Н. С. Тихонова, М. А. Шолохова.

На русском языке опубликованы, кроме указанных произведений прозы, статьи Б. Ринчена «К истории перевода в Монголии» (1971), «На север шли мы за знаньями» (1973), а также ряд его стихотворений.

МУЖЕСТВЕННАЯ АНУ{43}

Как ни копи сокровища — истратятся,

Как высоко ни возносись — низвергнешься;

За встречей вечно следует разлука,

За появленьем на земле — уход!..[9]

«Море притч»{44}

I

С самого раннего утра жители Пекина — столицы Энх-Амгалан-хана{45} сновали, как муравьи, по улицам и вдоль тракта, по которому должен был проехать командующий хэйлунцзянскими войсками{46}. Народу все прибавлялось. Среди одетых в темное китайцев выделялись в своих ярких нарядах монголы и тангуты{47}. Далеко окрест разносился гомон людской толпы, образовавшей две шеренги по обочинам дороги. Маньчжурские и солонские воины{48} и китайские пехотинцы «зеленого знамени»{49}, гордо вышагивая посредине, зычно покрикивали на горожан:

— Куда прете? Ровнее стройтесь! — а затем командовали водоносам, поливавшим дорогу: — Сюда лейте! Там смочите получше! — и шествовали дальше, преисполненные важности.

Отчего же в то утро пекинцы высыпали на улицу и с таким нетерпением теснились в шеренгах? А дело было вот в чем: неподалеку от земель дагуров{50}, плативших дань Цинской династии, построил русский казак Хабаров{51} военное поселение Албазин; маньчжуры направили туда пять тысяч солдат при сорока пушках, осадили Албазин и вынудили уйти оттуда русского воеводу Толбузина, который жил в небольшом остроге со своими казаками. Однако не успели маньчжуры вернуться восвояси, как русские снова заняли Албазин. Тогда сражаться с ними отправили хэйлунцзянские войска в семь тысяч солдат при ста пятидесяти пушках. Поселение было захвачено, крепостца разрушена, часть казаков вместе с женами, детьми, стариками и даже священником взята в плен. И вот сейчас эти самые войска возвращались в столицу. Торжественная встреча, устроенная командующему, должна была показать могущество Цинского государства.

Несметное число горожан сгрудилось по сторонам тракта, когда вдруг послышалось передаваемое из уст в уста:

— Едут! Едут!

Все головы повернулись в ту сторону, откуда ожидали войска. В это время от императорского дворца рысью промчался на скакуне чиновник с пером и шариком на шапке{52}, в последний раз проверяя дорогу.

Толпа зашумела:

— Император соблаговолил пожаловать! Удостоил нас своим появлением!

И в самом деле, Энх-Амгалан-хан лично участвовал в походах, делал смотр войскам на учениях, охотился со свитой приближенных, — словом, весьма отличался от своих предков; «сыны неба» никогда не выезжали за пределы императорского дворца-крепости, так что простой черноголовый люд их и в глаза не видел.

Затрубили трубы, загрохотали барабаны, люди, как только могли, стали вытягивать шеи, показалось знамя полководца с желтым драконом; оно словно бы плыло по дороге в сопровождении всадников, закованных с ног до головы в латы. За знаменем следовал сам командующий, а позади — величавые гвардейские чины; следом на крепких мулах ехали надменные, облаченные в диковинные, совсем другие, чем на китайских и маньчжурских воинах, одежды католические священники{53}; с любопытством смотрела толпа, как блестят у них на груди украшенные драгоценными камнями серебряные кресты с изображением распятого Христа.

Затем проехали конники, вооруженные луками, копьями и мечами; вслед им шли пушкари. Верблюды тянули за собой большие пушки, а средние и малые навьючены были на верблюжьих спинах, между горбов. Далее в затылок друг другу следовали шеренги стрелков, которые шагали, положив дула кремневых и фитильных ружей на плечи идущих впереди. Всеобщее любопытство вызвала еще одна группа военных: верхом на мулах, высоко вскинув голову, ехали иноземные мастера пушечного дела — итальянцы, французы, одетые в форму китайских военачальников с непременными перьями и шариками на шапках.

— Ну и черти заморские! — удивленно восклицали в толпе. Уж очень непривычно было смотреть на людей с голубыми, глубоко запавшими глазами и крупным носом, да еще в китайской одежде и шапках, из-под которых выбивались светло-рыжие волосы.

Пристально разглядывали и пленных казаков; эти тоже были в длиннополых одеждах, но выглядели совсем иначе: рослые здоровяки с густыми светлыми бородами, женщины в длинных юбках, надетых одна на другую. У некоторых из-под платка виднелись какие-то необычные головные украшения. Шли старики, старухи, дети… Конные стражники свирепого вида вооружены были копьями и мечами. Первым среди пленников спокойно шагал рослый, широкоплечий человек в черном одеянии с широкими рукавами. На груди у него висел на цепочке серебряный крест. Седые волосы свисали до плеч, густая борода, тоже с проседью, обрамляла невозмутимое, строгое лицо.

— Русский лама идет! — говорили в толпе, указывая на него пальцами.

— Что делать, батюшка? Ноги не держат, — тихонько сказала шедшая за ним старушка.

— Терпи, старая! Нечего в чужой земле свою слабость показывать. Будь стойкой. Господь терпел и нам велел. — Бородач, не оборачиваясь, взял ее за руку.

— Уши глохнут от окаянных труб да барабанов! — снова заскулила старуха, но священник промолчал, думая о своем. Вспомнилось ему, как, словно муравьи, пододвинулись к Албазинскому острогу вплотную маньчжурские солдаты, как палили день и ночь полторы сотни пушек, заглушая редкие выстрелы русских ружей. Кажется, и сейчас все еще свербит в носу от запаха серы и пороха. В ушах и по сю пору стоит грохот выстрелов и воинственное улюлюканье осаждавших… Одно из ядер угодило в православный храм, и он рухнул; тут и там в тесных улочках крепости вспыхивали пожары, ночью в пламени суетились старики и старухи, стараясь спасти горящие избы… И сейчас, когда победители гнали его по улицам своей столицы, ему припоминалось, как гибли раненые казаки и умирали старики и дети. Единственный в крепости священник не успевал тогда соборовать умирающих, от одного спешил к другому, чтобы проникновенными словами молитвы облегчить предсмертные муки, внушить мужество отчаявшейся семье, потерявшей кормильца. Принято у христиан считать паству божьим стадом, пастырей — пастухами, призирающими это стадо, поэтому он, пастырь, считал, как велит Священное писание, своим долгом следовать за паствой, куда бы ее ни отправили, охранять ее, защищать и поддерживать, утоляя страждущие души нектаром веры. Весь долгий путь от Албазина до Пекина старый священник держался стойко, подбадривал павших духом, но некому было рассеять его собственную печаль; он страдал со всеми вместе и, может быть, больше других, но молча, виду не подавал.

Среди столпившихся вдоль тракта горожан кучками выделялись нищие в лохмотьях, бледные, иссохшие. Тут же прохаживался толстый китаец с лоснящимся лицом, в парадном наряде. Когда мимо проходили знаменосцы командующего, толстяк делал знак головой и нищие выкрикивали:

— Да здравствует десять тысяч лет император, властвующий волею неба. Да здравствует десять тысяч лет небесная гвардия императора!

Когда шли русские пленные, по тому же знаку нищие, потрясая кулаками, вопили:

— Смерть рыжебородым собакам!

У подмостков, где восседал Энх-Амгалан-хан, собрались вельможи и сановники. Тут же были иезуиты, посланцы французского Луи Четырнадцатого, которого подданные угодливо величали королем-солнце. Как только европейские мастера пушечного дела поравнялись с подмостками, иезуиты замахали руками, приветствуя собратьев.

Император с высоты помоста взирал на торжественное шествие своих солдат-победителей. Благосклонно глядел он и на чужеземцев — на тех, что стояли внизу, и на тех, что ехали с войском, — толмачей, советников да ученых пушкарей, и спесивые думы обуяли его. Эти иезуиты по всему западу разнесут весть о победе маньчжуров над войсками могущественной и богатой России, прославят на всем пространстве между четырьмя океанами имя правителя Китая — Энх-Амгалан-хана.

Разве не надлежит ему расширять свои владения в Азии. Надежно прибрав к рукам южных монголов{54}, император замыслил присоединить к своим землям и обширные кочевья северных{55}. Вот только у западных ойрат-монголов в Джунгарии сильное войско. Нечего и думать о том, чтобы захватить великое Джунгарское ханство на западе и земли северных монголов. Нет!.. Чтобы сломить хребет ойратским князьям, надобно посеять раздор между западными и восточными монголами{56}. Пусть истощат друг друга, пусть поослабнут. Вот тогда он и вмешается, окажет помощь и покровительство какой-либо из сторон, а потом покорит и тех и других.

Не впервые подумал сегодня император об этом. Давно стал он жаловать богатые дары монгольским князьям и ханам и заодно натравливал их друг на друга. А высшее ламство использовал в распрях между западными и восточными монголами. За каких-нибудь несколько лет на это ушли огромные средства…

…Иезуиты, приняв участие в сражении за Албазин, стремятся, конечно, помочь западным монархам — им надо принудить русского царя Петра быть посговорчивее. Что ж, и ему, Энх-Амгалан-хану, надобно привлечь этих католиков на свою сторону. Пусть проповедуют христианство в Китае, ему это даже выгодно: ведь их учение можно в любое время запретить, иезуитов прогнать, а того, что сделано их руками, не в силах отнять ни глава римско-католической церкви в Ватикане, ни короли западных держав… Вот о чем думал император, глядя на проходящие войска, на иезуитов, выстроившихся перед помостом вместе с его вельможами, на французских толмачей и мастеров пушечного дела, шагавших вместе с войском. Смотрел, прятал в усы хитрую улыбку и продолжал перебирать в памяти недавние события.

…Войска Тушету-хана{57} отправлены сражаться на южную окраину Байкала; самое время сейчас припугнуть казацких воевод. Столкновения с русскими в Сибири были ожесточенные… Когда готовишься к войне, приходится облагать народ мучительными поборами. Что делать! — война денег требует. Крестьянам, видно, совсем невмоготу стало — уж очень много нищих и бродяг развелось. Толпы голодных потянулись сюда, в столицу, за пропитанием. Тут и пришлось идти воевать русскую крепость. По городу идут пленные — это ли не замечательное свидетельство прочного положения династии внутри страны! И не только здесь — за рубежом все станут восхищаться нашим могуществом. Словом, я доволен, что вступление победоносных войск в столицу проходит столь торжественно. Весьма внушительная картина. И не зря отдан приказ всему столичному купечеству — по случаю парада бесплатно накормить нищих. Все, кажется, внесли свою лепту и вечером, после торжественного шествия, будут раздавать даровую пищу на базарных площадях, там и фокусники народ потешат.

Да, Энх-Амгалан-хан и в самом деле был доволен. Шеренга за шеренгой проходили перед ним солдаты, и он с удовольствием прислушивался к гомону толпы, среди которого слышались возгласы: «Да здравствует десять тысяч лет император!»

В Пекине пленных казаков решено было поселить в «Русской роте»; специально подобранным для этого случая чиновникам велели тотчас же, как закончится шествие, отвести пленных на место и накормить. Но пленные ничего об этом не знали, равно как и о своей дальнейшей судьбе; усталые, они брели в самом конце торжественного шествия, посматривая то на многочисленных сановников в парадных шелковых одеждах с перьями и блестящими шариками на шапках, расположившихся под императорскими подмостками, то на самого владыку китайцев, который стоял на подмостках в окружении своих приближенных.

После парада глашатаи стали сзывать бедняков на базары, где им предстояло вкусить даровую пищу, восхваляя при этом сановное сословие и богатое купечество, которое в честь великой победы не поскупилось на подаяния; голодные и бездомные с радостными воплями устремились в указанные места; кто в силах был идти — тот шел, совсем немощные ползли на четвереньках.

Среди базарной толпы то и дело появлялись какие-то странного вида люди, которые время от времени громко выкрикивали:

— Да здравствует десять тысяч лет император! Три года терпенья дадут нам десять тысяч лет блаженства! Отрубим элётам{58} их собачьи головы, слава могуществу Цинского государства!

По указу Энх-Амгалан-хана все ламаистские монастыри Пекина кормили в этот вечер нищих из собственных припасов, в том числе и пекинский храм Махакалы{59}, известный еще со времен Ликдан-хана, где богослужение велось на монгольском языке. Юноши и старики, женщины и дети с жадностью поглощали пищу лам, рассыпчатую пшенную кашу с мясом, которую черпали из котла большим латунным ковшом монастырский повар и его помощники. Тут к повару подошел китаец, одетый опрятнее других, судя по виду, предводитель нищей братии, и обернувшись к толкавшимся у котла оборванцам с глиняными чашками в руках, скомандовал:

— Вставайте гуськом, в затылок друг другу. — После этого он продолжал: — Надлежит нам покорить на западе новые земли и сделать их нашей провинцией. Кто не трус, пусть вступает в императорские войска и рубит собачьи головы элётов! Вступайте в императорские войска! Расширяйте владения Китая! Грядут великие дела, все подтяните животы, ешьте раз в день, и вы обретете новые земли! Три года терпения принесут нам десять тысяч лет блаженства!

Последние слова китаец прокричал истошным голосом. Меж тем главный повар обратился к стоявшему рядом повару-чахару.

— Ты только послушай, что мелет этот осел! Будто у элётов собачьи головы и рубить их надо! А я ведь элёт, родня четырем-ойратам{60}. Благословлю-ка я его сейчас ковшом по башке!

— Храни вас небо! И не думайте! — ответил повар. — А то сгоряча наделаете дел. Это вам не какой-нибудь торговец, а переодетый стражник. Я его сразу признал. Прошу вас, брат мой по вере, успокойтесь. Ведь оброненное ненароком слово может большую беду накликать. Науськает нищих этот баламут, и разнесут они в щепки храм Ликдан-хана Счастливого… Пусть болтает. Нам до него нет дела. Какой элёт вот так просто голову под нож подставит? Да я сам вперед всех их порублю, если дело до этого дойдет. Так что не связывайтесь лучше. — И чахар обратился к толпе:

— Эй! Кому каши? Подходи!

Множество исхудалых грязных рук с ногтями, будто вороньи когти, протянули ему битые глиняные чашки, и, когда китайский стражник прокричал: «Да здравствует десять тысяч лет император!» — все, как один, загалдели:

— Да здравствует десять тысяч лет император! Три года терпения принесут нам десять тысяч лет блаженства!

II

Дочитав последнюю страницу книги, написанной каллиграфическим почерком, Энх-Амгалан-хан аккуратно вложил ее в желтый шелковый футляр, поставил на полку и снова опустился в кресло у письменного стола.

— Разделяй и властвуй! Разделяй и властвуй! — пробормотал он себе под нос и надолго погрузился в раздумье.

Манускрипт, который он только что держал в руках, представлял собою перевод на китайский язык последней части известного сочинения «О военном искусстве» итальянца Никколо Макиавелли. Вот это был государственный деятель, настоящая личность!.. Едва переступив свое двадцатилетие, юный император повелел иезуитам при своем дворе перевести трактат Макиавелли на китайский язык и охотно выслушивал все их пояснения. Нечто подобное слышал он и от своих седовласых сановников, членов государственного совета, когда они толковали ему изречения Конфуция о добре и зле. Самодержавному императору, говорили они, надобно иметь добрые побуждения, но и злом не гнушаться, если оно идет на пользу власти. Вот он и приблизил к себе самых образованных ученых иезуитов, даже признал их своими наставниками.

«Разделяй и властвуй!» Эти слова были исполнены для Энх-Амгалан-хана глубокого смысла и как нельзя более соответствовали его политике в отношении северных монголов. Старцы-вельможи из императорского рода Айсинь Гиоро, старцы-советники из знатного рода Иехенара, обсудив вместе с иезуитами положение в Европе и соотношение сил соперничающих монархов, единодушно порешили, что день ото дня растет в Европе слава Цинского государства, равно как и его великого правителя, и доложили об этом императору на государственном совете. Все эти новости для маньчжурского владыки столь же важны, сколь и приятны. Вот перед ним лежат на столе в толстых папках атласы с картами многочисленных государств. Их составили для владыки европейские ученые. Они и в астрономии и в математике знают толк, не то что китайцы. И сколько интересных сведений сообщают они императору каждый день, уточняют на карте местонахождение той или иной страны, показывают, с кем она граничит… А вот карту цинских владений как ни рассматривай, все равно не поймешь, где именно проходит северная граница империи. И северо-западная тоже. Кому, например, должны принадлежать кочевья северных монголов и ойратов? На этот вопрос можно ответить, однако, вполне определенно: кочевья Джунгарии должны стать китайской провинцией! Когда девять лет назад маньчжурские войска вели осаду Албазина, они стреляли из пушек, сделанных западными мастерами, а это чего-нибудь да стоит, — император, как всегда, улыбался собственным мыслям. «С послом России Головиным пограничную линию мы уточнили{61}; Россия обязалась не оказывать Джунгарии вооруженной помощи, таким образом никто не будет вмешиваться в дела Джунгарии и Китая, что тоже нам на руку. Кроме того, войска северных монголов — Тушету-хана и Цецен-хана — совершали набеги на русские земли к югу от Байкала… А кто предложил разобщать силы русских в Сибири? Конечно, иезуиты!.. Монгольские правители-засаки и князья, которые замыслили было покориться царю русскому, трепещут сейчас перед нашим могуществом; западных и восточных монголов мы перессорили, так что Тушету-хану Чихунь-Доржи, разбитому элётскими воинами в Джунгарии, ничего другого не оставалось, как просить у меня помощи. Тушету-хан тогда в отчаянии воскликнул: «Придется, видно, идти на поклон либо к Китаю, либо к России, другого выхода нет!» И покорился, разумеется, Цинской династии. Да иначе и быть не могло. Ведь еще с года синей овцы{62} мой царственный отец Эебэр-засагчи{63}, человек дальновидный, стал проявлять сердечность к ханам и князьям северных монголов; милостиво принимал у них «девять белых»{64}, порой жаловал дары и в конце концов приручил их. А тут случилось, что маньчжуры совершили удачный набег на Албазин, после чего все эти ханы и князья совсем охладели к своему северному соседу. Пора мне завершить дела, начатые отцом. С года красной змеи{65} идут бесконечные сражения между монголами, а я вот уже лет двенадцать трачу на это немалые деньги… Джунгарский Галдан{66} — могучий противник Цинской династии. Он завоевал Восточный Туркестан, покорил Самарканд, Бухару, Сайрам, Яркенд, Турфан и еще тысячу двести городов, захватил земли казахов-бурутов, и все это благодаря ратному мастерству и отваге ойратских воинов. Цецен-хан и Тушету-хан по немощи своей были им сокрушены, а Долоннор сам отдался под нашу защиту{67}. Разве не подошли ойраты пять лет назад к Великой стене всего в трехстах верстах от столицы, однако воины мои обратили их в бегство. Военачальники мои доложили тогда, что тридцатитысячная армия ойратов понесла большой урон, а Галдан без оглядки бежал в Гоби{68}. Недавно прошел он с войском до кочевий Цецен-хановского аймака и вернулся с большой добычей. В нынешнем году он снова, конечно, нападет на аймак Цецен-хана… Мы поведем своих воинов. Одно войско возглавлю я сам, о чем объявил сегодня на аудиенции министрам. И выступлю в поход не мешкая, как только будет определен благоприятный день».

Император долго еще сидел в задумчивости, скользя взглядом по кабинету, которому суждено было несколько месяцев пустовать без хозяина. Вдоль стен стояли массивные шкафы с сандаловыми полками. Среди рукописных и печатных книг, сутр в синих и желтых футлярах или обернутых в шелк выделялись книги в кожаных переплетах. Это были иллюстрированные издания по математике и географии европейских стран, на латинском языке, поднесенные в дар иезуитами. В углу на трех подставках-драконах, вырезанных из красного дерева, укреплено было изображение небесного свода, по которому император вместе со своими европейскими наставниками изучал расположение планет; в другом углу стоял глобус, размером по оси в половину сажени; опять-таки иезуиты старательно нанесли на него контуры Цинской империи, причем вновь завоеванные земли обозначили алым цветом.

Тихое покашливание за дверью вывело императора из задумчивости:

— Входи же! — сказал хан, зная, что это его старый слуга. Неслышно ступая, старик вошел и доложил:

— Явился учитель Же.

— Пусть войдет!

— Слушаюсь. Лицо у него веселое. Сразу видно, приятные вести принес.

— Скажи, пусть идет побыстрее!

Слуга так же неслышно вышел. Энх-Амгалан встал с кресла и направился к двери, когда в ней показался иезуит Жербильон{69}, обучавший императора математике. Он и в самом деле весь сиял.

— Прошу милостиво извинить! — произнес иезуит, кланяясь в пояс. — Никак не мог утерпеть до завтра и вот дерзнул докучать великому и бесстрашному императору. Прибыл с радостной вестью: мастера отлили две пушки, редкостные получились орудия. Это доброе предзнаменование, враг будет повергнут!

— Орудия завтра же испытаем, а мастеров-умельцев я щедро награжу! Теперь же, в свою очередь, хочу кое-что сообщить учителю. Поход на Галдана я возглавлю лично, а вас, учитель, прошу сопровождать меня, в пути вам придется составить топографическую карту.

— Почту за счастье сопровождать прославленного императора! — снова кланяясь, ответил Жербильон.

— В таком случае, уважаемый учитель, пора вам собираться в путь, — промолвил император, дав понять, что аудиенция окончена.

III

Многочисленная маньчжуро-китайская армия, потеснив северных монголов, наступала теперь на десятитысячный конный отряд главы четырех-ойратов Галдана-Бошокту.

Маньчжуры, расточая восточномонгольским ханам в князьям свои ласки и не скупясь на дары, мало-помалу перессорили их с джунгарскими ойрат-монголами; затем свыше десяти лет они вели скрытую войну с ойратами, а теперь, в последний период противоборства, заставили северных монголов подойти вплотную к ойратским войскам, подчинили себе Долоннорские земли… Давно был побежден южномонгольский Ликдан-хан Счастливый, и Цинская империя забрала власть над всеми его хошунами; в царствование Энх-Амгалана покорились три хана и девять хошунов Северной Монголии, и одни только ойрат-монголы сражались за свою независимость. Но подошла к концу и последняя глава скорбной повести об их изнурительной борьбе. Галдан-Бошокту не мог устоять перед конницей маньчжуров и покорившихся им монгольских ханов и князей, китайской пехотой «зеленого знамени» и пушкарями, сопровождаемыми европейскими мастерами пушечного дела, — они гнались буквально по пятам за ойратами, вооруженными лишь луками, копьями да саблями.

Итак, одной армией командовал сам Энх-Амгалан, во главе другой — армии отборных ударных войск — встал опытный полководец; сражаясь на просторах монгольских кочевий, военачальники императорской армии не переставали дивиться выносливости и непоколебимой отваге ойратских воинов. Несмотря на голод, жажду и большие потери, ойраты мужественно сражались с небесной армией императора за свободу и независимость своего народа, предпочитая гибель порабощению. Теснимые врагом, они отступали в родные им Джунгарские степи былинного Алтая. Так, уходя в заснеженные горы, отбивается от яростной своры борзых раненый лев…

Отряд Галдана-Бошокту расположился лагерем в урочище Зун-мод на реке Толе{70}. Пока арьергардные части сдерживали натиск врага, а воины основного войска занимались устройством лагеря, разведчики доложили, что тридцать с лишним тысяч вражеских солдат сидит на хвосте у ойратов, а сам Энх-Амгалан-хан во главе тридцати тысяч воинов, имея при себе большое количество пушок, быстро продвигается вперед, видимо, спеша воспользоваться превосходством своих сил.

Заходящее солнце озарило красновато-желтым светом военный лагерь, снующих группами верховых. Мирная степь наполнилась движением и глухим шумом. В центре лагеря расположилась ставка Галдана-Бошокту: к северной стороне его большой юрты тесно примыкала другая — поменьше; перед ставкой высился грозный черный бунчук четырех-ойратов{71}, а вокруг него восемь малых бунчуков, тоже черных. Все они стояли на ножках, а возле них застыла в молчании почетная стража.

По традиции, ставку Галдана окружали шатры восьми полководцев. За ними, как было положено, ставили свои шатры тысяцкие и сотники; рядовые воины разбили десятиместные палатки, в раз и навсегда установленном удалении; оружейники, воины обозной службы, которым при разбивке лагеря надлежало находиться справа и слева от центра основной группы войск, давно уже расположились на отдых. Каждая войсковая тысяча имела тут свою строго очерченную территорию, и каждая сотня внутри тысячи знала свое место. Шатры для раненых, палатки лекарей и костоправов примыкали к обозным. Словом, в лагере царил незыблемый порядок.

Прошло совсем немного времени, и те, кому положен был отдых, спали в палатках, дежурные табунщики и верблюжатники уже угнали на пастбище лошадей и верблюдов, водовозы выгрузили бурдюки с водой, баклаги и глиняные кувшины, а сборщики топлива запасли аргал и хворост. Перед палатками воинских десятков чернели воткнутые в землю копья, составленные вместе луки и колчаны; кашевары варили мясо, готовили чай, каждый своему десятку; раздавался звон молотов о кувалды, один из шатров светился изнутри: там искусные мастера чинили оружие, раздувая кузнечным мехом горн, ковали наконечники для стрел. Каждый знал свое дело, везде и всюду царил порядок, не было и следа смятения. И таким величественным и спокойным выглядел лагерь, что просто не верилось, будто здесь расположились изнемогающие от усталости люди, отступающие под натиском врага воины, которым оставалось только одно: во имя справедливости направить копья и стрелы против численно превосходящих сил неприятеля, вооруженного кремневыми и фитильными ружьями да еще пушками.

Распространившийся среди ойратов ламаизм{72} тогда еще не уничтожил древних шаманских традиций, и к прежним верованиям прибавилось пока лишь почитание духов-хранителей. Ойрат-монгольские мудрецы, постигшие к тому времени учения философов Страны снегов — Тибета — и жаркой Индии, искренне верили, что заклинания, начертанные древнеиндийскими знаками ланджа{73}, которыми написаны священные книги будды Шигемуни{74}, и выгравированные искусными оружейниками Галдана на мечах, шлемах и панцирях ойратов, принесут удачу и счастье, приумножат силу и выносливость, устрашат и ослабят врагов.

В памяти народа, еще не воспринявшего веру в прошлые и будущие рождения человека, продолжали жить древние легенды и сказы о том, что воинственные ойратские витязи рождаются в юрте, а умирают, сражаясь в степи; что души павших на поле боя помогают живым побеждать, являя собой грозную опасность для врага; что добро непременно одержит верх над злом, а честность — над плутовством. Бывает ведь и так, что побежденный нынче — завтра торжествует победу! Ойраты верили, что души погибших в сражениях за правое дело обратятся в духов-хранителей и вместе со своими предками-духами станут помогать потомкам бороться за народное счастье. Ойраты сражались неустрашимо, чем немало удивляли своих врагов — военачальников и вельмож Энх-Амгалан-хана, последователя Конфуция, и иезуитов с далекого Запада, которым непонятны были стойкость и отвага монголов.

В ставке Галдана-Бошокту, которому вверили свою жизнь почти десять тысяч воинов, собрался военный совет. Тысяцкие долго совещались о том, как дать бой неприятелю, подробно все обсудили и разошлись, а Галдан-Бошокту остался один в своей пустой юрте, где не было никакой утвари.

Предводитель ойратов был статей, силен и собой хорош. Из-под густых черных бровей сверкали огнем зоркие, как у беркута, глаза, длинные усы свисали вниз, лицо отражало решимость и волю. Отличаясь удивительной храбростью, Галдан был в то же время человеком образованным и мыслящим. На военном совете он держался с присущим ему достоинством, не обнаруживая и тени усталости, и его бодрость передалась военачальникам. Но стоило Галдану остаться в одиночестве, как он переменился до неузнаваемости — ослабла воля, закаленная постоянными думами о неисчислимых людских страданиях, дало себя знать напряжение последних дней, он почувствовал тяжесть во всем теле, и от горделивой осанки не осталось и следа.

Некоторое время он сидел неподвижно, окруженный тишиной и безмолвием. Ничто не мешало ходу его мыслей. Но вот неслышно, будто тень, вошел оруженосец и поставил на складной столик масляный светильник. Галдан сделал знак оруженосцу удалиться, взял светильник и пошел к Ану — своей возлюбленной, верной спутнице его трудной боевой жизни. Она спала за занавеской из плотного индийского шелка, давно потерявшей свой первоначальный цвет. В ночном прохладном воздухе сильно пахло богородской травой{75}, тишину шатра нарушало лишь ровное дыхание женщины. Положив под голову свернутый потник, она прикорнула на походном тюфяке с замысловатым орнаментом, вышитым нитками, свитыми из верблюжьего пуха; черная коса и тонкие брови придавали особую прелесть ее лицу, осунувшемуся в изнурительных походах последних лет. Была в нем юная свежесть и та одухотворенность, какой светятся лица людей одаренных. Глядя при тусклом свете светильника на стройную фигуру разметавшейся во сне Ану, Галдан вдруг заметил, как сильно она исхудала, и со смешанным чувством любви и сострадания предался воспоминаниям…

Вот они с Ану, совсем еще дети, учатся грамоте у прославленного охотника, воина и истинного книжника. Какой замечательный это был старик! Стоило ему взять и руки камышовое перо, как он сразу же становился писателем, брался за лук — и тут же обретал силы воина-богатыря. Книги, которые он читал им вслух, навсегда остались в памяти Галдана.

Этот старец, близкий друг отца Галдана — хана четырех-ойратов, обучал сыновей хана и детей его родовичей не только грамоте, которую создал Зая-Пандита{76}; он учил их стрелять из лука с земли и с коня, рубить мечом, ловить лошадей арканом. Ану ни в чем не отставала от мальчиков, а в искусстве верховой езды, в стрельбе из лука шла вровень с лучшими учениками старика. Однажды детям разрешили участвовать в облавной охоте, и Ану первой же стрелой сразила кулана. По старинному монгольскому обычаю, полагалось награждать стрелка, отличившегося на своей первой охоте. Хан остался доволен и громко, так, чтобы слышали все ловкие наездники и меткие стрелки, первой вызвал девочку по имени Ану, смазал в честь праздника большой палец ее правой руки жиром убитого кулана, произнес благопожелание. Потом, улыбаясь в седые усы, сказал:

— Да будет она волею судьбы доброй подругой моему славному сыну — преемнику ханской власти!

Смутилась тогда смуглолицая Ану, покраснела и глаза опустила. А позже Галдан и Ану рассказали друг другу о своей любви и решили соединить свои судьбы, делить пополам радость и горе.

Тем временем седой воитель, хан четырех-ойратов, скончался, ойратские князья и правители-зайсаны перессорились, стали враждовать, чем причинили немало страданий Ану и Галдану. Одни князья хотели возвести на ханский престол Галдана, любимого сына покойного хана, другие мечтали вручить бразды правления послушному им Сэнгэ, брату Галдана. Сильные были князья и своенравные, и каждый имел опору — влиятельную родню и могучих воинов, и каждый настаивал на своем, считая, что ханом должен стать наиболее сговорчивый да уступчивый из братьев. Наконец собрались князья и зайсаны на сейм… Навсегда запомнился Галдану день, принесший ему невыразимую горечь унижения. С самого утра князья препирались, бранились, говорили гневные речи, а к вечеру в шатер Галдана явились посланцы сейма и с ними лама.

— Тебя, Галдан, лишили права наследовать ханскую власть. Ханом избрали Сэнгэ. А чтобы ты не встревал в дела управления четырьмя-ойратами, сейм объявил тебя монахом. Нет у нас такого обычая, чтобы монах, покинувший свое кочевье, правил государством.

И вспомнил Галдан, как принудили его принять монашество и как в самый момент посвящения прославленный витязь зайсан Чимбай, обливаясь слезами, вскричал:

— О, князья и зайсаны четырех-ойратов! И впрямь, видно, пришла пора встать мне на колени и просить, чтобы соблаговолили вы, бесстыжие, вручить золотые поводья ойратского правления Галдану!..

Став монахом в столь юном возрасте, Галдан уединился, стараясь предать забвению все, что, казалось бы, неразрывно связывало его с родиной; единственное, что ему оставалось, это отправиться в Страну снегов — Тибет. Так он и сделал, чтобы подавить обиду, заглушить страдания оскорбленной души. Настойчиво, не жалея сил, стал он постигать философское учение Дзонкапы{77}, прочел великое множество священных книг… И вот седовласые мудрецы трех крупнейших монастырей Тибета — Сэра, Брайбун и Галдан, — известных под общим названием Сэмбрайгэсум, стали считать одним из лучших своих учеников юного ойратского монаха, до тонкостей изучившего очень редкие древнейшие рукописи. Но, как ни круто обошлась с Галданом судьба, он, читая номы{78} и сутры, все время видел меж строк милый образ Ану, поклявшейся ему в верности; его постоянно мучила тоска по далеким ойратским кочевьям, освещенным и согретым лучами яркого солнца. Разве мог он знать, что наступит время и не придется ему больше огромными усилиями воли гнать прочь думы о вынужденной разлуке со своим народом, со всем тем, что было ему мило и дорого с малых лет!

Шло время, и окончил свои дни на земле мудрейший из ученых людей — настоятель монастыря Галдан. И старые, всеми почитаемые монахи единодушно решили просить мудрейшего из мудрых — Галдана занять золотой престол настоятеля. Тысячи монахов стали готовиться к пышному обряду возведения в почетный сан представителя славного ойрат-монгольского рода. Ойратские юноши, постигавшие основы мудрости в монастырях Сэмбрайгэсум, радовались чрезвычайно и гордились своим земляком. Однако в канун торжественной церемонии, под вечер, из далекой Джунгарии прибыли посланцы четырех-ойратов, чтобы вернуть Галдана на родину и возвести на ханский престол. Они доложили Галдану, что брат его Сэнгэ скончался и некому принять золотые поводья… А управлять четырьмя-ойратами должны крепкие руки, сказали они, потому что маньчжурский хан с Дальнего Востока, покоривший Китай, стремится теперь, сочетая несметную военную силу с интригами, завоевать северных монголов, в то время как южные монгольские хошуны сами сдались на его милость.

Защемило сердце у Галдана от давней обиды, он вспомнил, как тяжко его оскорбили, и воскликнул:

— И не стыдно теперь князьям и зайсанам четырех-ойратов умолять и заискивать, когда сами они лишили меня права наследия!

Выслушав решительный отказ Галдана, надменные ойратские князья, некогда по прихоти своей отдавшие Галдана в монахи, не знали, что и сказать сейчас, и стали в замешательстве пятиться к дверям, прижав к груди сложенные ладони. Задержался лишь один пожилой воин Чимбай и громким голосом военачальника, привыкшего отдавать команды, произнес:

— Дорогой мой Галдан, пришел час, назначенный тебе судьбой! Склонили головы князья и зайсаны четырех-ойратов, чтобы на коленях вымолить прощение за свою вину. Твоя обида мне понятна, и я знаю, что послание ойратского сейма в твоих глазах теперь всего-навсего никчемный листок бумаги. Но есть у меня и другое послание. Прочти его, сынок, и завтра на рассвете дай ответ. — С этими словами пожилой воин, соратник и близкий друг отца Галдана, вынул из-за пазухи дорогой хадак, расправил его, насыпал горсточку богородской травы, пахнувшей джунгарскими степями, положил сверху письмо Ану и преподнес Галдану. Галдан вздрогнул, увидев, что лист бумаги из индийской магнолии исписан знакомым почерком, и, поспешно протянув руки, принял хадак и письмо. Воин же не прибавил больше ни слова и удалился.

«В далекой стране Вам, возможно, и не вспоминались речи о любви, но как позабыть аромат богородской травы?! Родина предков призывает Вас к себе, да и я жду не дождусь!»

Письмо внесло в душу Галдана смятение, и он заколебался, одолеваемый тревожными мыслями. Защемило от волнения сердце. Чувство любви, жившее все эти годы в Галдане, пришло в столкновение с его разумом. В нем теперь боролись два человека: монах-философ, отринувший суету бренного мира, вступивший на путь высшей святости, и верный сын своего народа, любивший прекрасную землю, на которой он родился. И вновь в памяти с удивительной яркостью ожило все то, что он так стремился предать забвению.

Проведя в размышлениях долгую ночь, он на заре принял твердое решение. В своих помыслах он больше не был монахом, постигшим учение Дзонкапы, не был ученым мудрецом, которому тысячи лам готовы были поклониться, как только возвысится он на престоле восьми львов{79}. И все монахи стояли сейчас будто громом пораженные, услыхав неожиданную весть, когда собрались на церемонию возведения в сан настоятеля. Только духовный наставник Галдана, мудрый из мудрых, понял, какая важная произошла перемена в судьбе его любимого ученика, перед лицом высшего духовенства снял с него обет пострижения и, к великой радости ойратских посланцев, благословил Галдана, вступившего на нелегкий путь управления государством.

— Сын мой, — молвил он, — ты был стойким в вере. Будь же стойким и впредь в достижении своей благородной цели. Да преумножит твои силы рашияна{80} учения мудрецов!

Уже потом, в тревожную для ойратского государства пору, Галдан часто вспоминал тихую монастырскую обитель и каждый раз чувствовал, как недостает ему старого наставника, всегда спокойного, невозмутимого, умевшего поддержать в нем бодрость духа. Особенно после того, как маньчжурский император где силой, а где хитростью привел в покорность южных монголов, а затем посеял раздор среди северных.

Верные слуги цинского двора не скупились на серебро и золото для восточномонгольских князей и, разжигая их ненависть к западным монголам, стали утверждать, будто от образованных людей в Джунгарии, да и от самой ойратской культуры — один вред. И высшее духовенство восточных монголов в благодарность за императорские милости стало ложно толковать сочинения мудрецов Индии и Тибета. Галдан поначалу удивлялся, а потом проникся отвращением к наглому обоснованию философскими догмами столь мерзких рассуждений. Он твердо был убежден в том, что, если бы «сорок и четыре»{81}, то есть все восточные и западные монголы, были едины в мыслях и поступках своих, они могли бы дать отпор цинским завоевателям. Недаром говорится, что дружным сорокам под силу и дракона одолеть. Галдан пытался установить связи с князьями южных и восточных монголов, вступить с ними в переговоры и достичь единства во взглядах. Но они были спесивы, эти князья, хотя гордиться могли разве что богатым убранством жилищ, потому что давно перестали быть полновластными правителями: одни из них превратились в «преданных рабов Богдо-хана Цинской империи» и почитали это за счастье, другие готовы были последовать их примеру — стать «сановными рабами Богдо-хана» и словно актеры повторяли чужие, заученные слова. Им невдомек было, этим монгольским воронам, украшенным перьями китайских павлинов, что они, в сущности, стали послушными слугами пекинского Богдо-хана; а простой люд жил в неведении, по-прежнему почитая своих владык… И Галдан, понимая все это, стал с горечью думать, что все его попытки к объединению, увы, тщетны.

И когда настал час дать отпор главным силам императора, так называемым «небесным войскам», независимые ойраты остались в одиночестве. Маньчжурам помогали войска монгольских князей и зайсанов, «сановных рабов Богдо-хана». …И зазвенели кривые ойратские сабли, ударились о латы наступающих маньчжуров; тайные провокаторы открыто призывали «рубить ойратам их собачьи головы, а заодно и их сообщникам!». Маньчжурские военачальники, посылая китайских земледельцев на смерть в монгольскую пустыню, вещали: «Три года усердно послужим Богдо-хану и будем пребывать в блаженстве десять тысяч лет!» Натиск завоевателей отражали теперь только ойраты; бледноликие средиземноморские иезуиты снабдили маньчжурского императора огнестрельным оружием, чем и приумножили его силы, ойратам же неоткуда было ждать помощи, потому что пути, связывавшие их с большим государством на севере{82}, оказались перекрытыми.

«Вот и дожили мы до того, что окружены врагом и, как говорится, нет у нас друзей, кроме собственной тени. Что ж, сами защищать себя будем», — размышлял Галдан, оглядывая свое походное пристанище. Просторное, но неприхотливое, оно своим убранством ничуть не отличалось от бедных ойратских жилищ; так издавна повелось у ойратов: им были чужды щегольство и парадность. Ану — жене правителя четырех-ойратов — ни разу не довелось пожить в богатом и красивом жилище, в каких жили ханы восточных и южных монголов. Из года в год, наравне с Галданом, переносила она трудности и ни разу не пожаловалась на усталость или неудобства. Вот и сейчас она уснула, не раздеваясь, прямо на тюфяке. «Сон сморил бедняжку», — с жалостью подумал Галдан.

Потянул ветерок, пламя светильника задрожало, и его отблеск пробежал по лицу спящей Ану. Вдруг Галдан повернул голову и увидел оруженосца; тот приблизился и чуть слышно прошептал:

— Умирает старый Чимбай, начальник торгутских войск{83}.

Галдан надел панцирь, прицепил к кожаному кушаку с серебряными бляхами саблю и поспешно вышел. У шатра его ждали хэвтулы — воины из ночной стражи, которые тотчас же подвели полководцу коня.

IV

Бесчисленными звездами сверкали в темноте ночи огни главного войскового лагеря. Между шатрами и юртами для раненых сновали лекари и костоправы. Когда Галдан вошел в шатер, где лежал старый Чимбай, раненые стали было подниматься, но Галдан жестом руки остановил их и пошел прямо к умирающему витязю.

Он любил и глубоко почитал этого мужественного военачальника, друга его отца, умного и осмотрительного советчика в государственных и военных делах. Чимбай лежал с закрытыми глазами, озаренные огнем светильника седые брови и усы как бы оттеняли величавое благородство и мудрую человечность его лица.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, Чимбай с трудом открыл глаза и зашептал:

— Хорошо, что ты пришел, дорогой мой Галдан, пока я не переселился из войлочной юрты к последнему прибежищу в скалах… Будь тверд душой и не дрогни в годину несчастья. Пусть мы не вечны, но вечен народ, и все наши деяния — и добрые и злые — будут жить в веках. Ликдан-хан не сумел объединить восточных монголов, наших братьев… Не удалось ему поднять их на врага, посеявшего рознь. Не смогли и мы объединиться со всеми монголами на борьбу с общим недругом. Жаль…

Обезлюдеет наша родина. Китайский владыка истребит лучших сыновей нашего народа — перебьет просветителей, распространяющих грамоту, уничтожит творения ученых и богословов. Погибнут драгоценные памятники культуры и искусства. И все же народ одолеет гибельное и злое безвременье! — Тут глаза старого воина заблестели и голос окреп: — Я ясно вижу: придет день, и народ станет хозяином своей прекрасной родины, начнет строить мирную, счастливую жизнь. Другие народы и страны будут с нами дружить. Различия в языке не нарушат единого стремления — сделать людей счастливыми…

Положение у нас безвыходное, Галдан, но ты держись и действуй решительно до последнего вздоха! Пусть потомки помнят о нас, веривших в грядущее и отдавших жизнь за свободу. Мертвые, но не сдавшиеся, побежденные, но не павшие духом, мы будем жить в сердцах наших далеких потомков, в сердцах борцов за народное сча… — Чимбай стал задыхаться, из груди его вырвался хрип, и, спустя короткое время, он затих навсегда.

Галдан опустил руку военачальника, которую держал в своей, скорбно вздохнул и поднялся. Подошел лекарь, пощупал пульс и, удостоверившись, что старый воин мертв, приказал стражнику, который ухаживал за больными, позаботиться о похоронах до начала сражения.

Будучи человеком образованным, широких философских взглядов, Галдан-Бошокту не запрещал ойратским воинам, все еще чтившим шаманские обычаи предков, хоронить павших на поле брани по древнему обряду. Заботясь о душах погибших и стремясь облегчить живым горечь утраты, полководец, наряду с шаманским обрядом, разрешал также и обряд последователей учения Дзонкапы.

Воины лекарской части соорудили носилки из деревянных рам, которыми пользовались, навьючивая верблюдов, и вынесли тело Чимбая из шатра. Затем, согласно древнему обычаю, посадили его верхом на коня — два адъютанта поддерживали мертвого Чимбая с обеих сторон. Впереди встал знаменосец с личным стягом покойного. За ним построились знаменосцы с личными стягами других умерших от ран воинов. В соответствии с порядком церемонии, несли сотенное знамя, если в последний путь провожали воина из сотни, если же стражника — несли штандарт десятки. Позади колонны знаменосцев вели в поводу коней с останками Чимбая и других погибших, также поддерживаемых с обеих сторон воинами одной с ними части. Замыкали похоронную процессию пушкари, захваченные Чимбаем в последнем сражении. По обычаю, пленных пушкарей предстояло сжечь на костре вместе с пленившим их военачальником.

Галдан с тысяцкими и сотниками ехал в конном строю в самом конце процессии. Когда до места совершения обряда осталась половина пути, зайсан вынул из колчана Чимбая стрелу, привязал к ней свитый фитилем трут, высек огнивом искру и, пока трут разгорался, пустил стрелу в сторону маньчжуров. Один из воинов поскакал вслед за стрелой, поднял ее и вернулся в строй.

На месте, где совершали обряд снаряжения душ умерших в полет, все спешились, сняли с коней тела усопших и положили их на приготовленные заранее поленья; когда у ног Чимбая закололи его коня, один из пленных пушкарей испугался, пал на колени и, кланяясь в ноги воинам, залепетал что-то на своем языке. На лице его при свете факелов сначала отразилась растерянность, а затем животный страх, и Галдан невольно ощутил жалость. Ему — человеку недюжинного ума, тонкому знатоку ламаистского вероучения, шаманский обряд явно претил, но разве мог он обидеть запретом своих воинов, которые постоянно, изо дня в день, видели вражеские сабли, слышали свист вражеских стрел!.. С глубоким состраданием смотрел он на несчастного пушкаря, который, словно угадав его мысли, кинулся было к Галдану молить о пощаде, но в это время стоявший подле пушкаря старый воин взмахнул саблей, голова пленника покатилась прочь, и, раскинув руки, пушкарь рухнул у ног Чимбая. Факельщики положили его на поленья, высекли огнивом искру и принесли жертву огню; брызгали жиром, маслом и вином, пока не запылал жарко костер. И тогда старейшие из воинов, призывая души павших в сражениях, забормотали, запели древнее шаманское призывание:

Белы ваши зубы, крепко стиснутые,

И сердца тверже стали закаленной,

Сияньем мужества окружены вы,

И бесстрашен взгляд очей ваших,

О мужи могучей и несгибаемой воли,

Доблестные сыны несгибаемого народа!

Жемчуга светлей ваши зубы сжатые;

И сердца богатырские тверже стали,

Сияньем доблести окружены вы,

О мужи, не знавшие страха и упрека,

Славные воины с сердцем неустрашимым,

Храбрые сыны сильного духом народа!

Сияньем славы окружены вы,

Мужи с сердцем крепче булата,

В веках будут жить ваши подвиги,

А честь и слава — в сердцах народа,

О мужи могучей и несгибаемой воли,

Доблестные сыны несгибаемого народа!

Сияньем храбрости окружены вы,

Унизившие гордыню врагов наших,

Мужи — воины нашего народа,

Его мудрость и разум, мужество и слава,

Мужи могучей и несгибаемой воли,

Славные воины с сердцем неустрашимым,

Храбрые сыны сильного духом народа!

Улетели вы, как улетают ястребы,

Вернулись на родину мирную и спокойную,

Стали добрыми духами очагов своих.

Отошли вы от нас, мужи-богатыри,

Стали в домах своих образами-иконами

На шелку цвета белой яшмы драгоценной,

Мужи могучей и несгибаемой воли!

Яств наших вкусите, воины славные,

Напитков наших отведайте, друзья!

Виноградные подносим вам вина

И просим: устрашите врагов злых.

Пусть трепещут их сердца хищные!

Крепкое вино мы подносим вам

И просим: пугните врагов коварных,

Пусть страх сожмет их сердца черные!

От крестцов с курдюками столы ломятся,

Напитки добрые ждут вас в ендовах!

Храбрейшие из храбрых, вы с нами,

И дух ваш могучий укрепляет наши сердца![10]

Старики пели и в то же время совершали жертвоприношение: подносили огню завернутый в хадак крестец и грудную кость барана, брызгали водкой.

После этого все участники церемонии трижды подняли вверх — кто факелы и сабли, кто луки и копья, затем девять раз поклонились огню, и на этом обряд кончился. Храня молчание, воины сели на коней и, не оглядываясь, поспешили в лагерь.

V

В лагере все еще стучали молоты. Кузнецы-умельцы ковали железные шипы, чтобы защищаться от наступающей конницы. Как ни кинь такой шип, он непременно упадет острием кверху. Шипы во множестве разбрасывали перед вражескими конниками, и они вонзались в ноги лошадей.

Когда Галдан проезжал мимо кузнечного шатра, из него вышел старый мастер, шагнул вперед и, поклонившись, сказал:

— Повеление выполнено — оленья маска готова. Прошу дозволения состоять завтра в свите ханши и участвовать в сражении. — В голосе мастера зазвучали просительные нотки. — В этой жизни не придется мне больше заниматься кузнечным ремеслом… Говорят, что мужчина рождается в юрте, а умирает в степи. Вот я и хочу сложить голову в схватке с врагом! Благоволите же выполнить мою последнюю волю.

Если человек, кем бы ни служил он в войске, изъявлял желание участвовать в решающем сражении и готовность погибнуть, удерживать его не полагалось.

— Дозволяю! — отрывисто бросил в ответ Галдан и направился к своему шатру. Когда он вошел внутрь, первое, что бросилось ему в глаза при слабом свете светильника, была маска, изображавшая голову оленя с посеребренными ветвистыми рогами; устрашающе чернели глазницы и ноздри. «Как она сюда попала?» — удивился было Галдан и тут же вспомнил разговор с кузнецом. Он огляделся: пусто и неуютно было его жилище!.. На дорожном складном столике медная тушечница, привезенная им еще из монастыря; потрепанная книга в матерчатой обертке, рядом — камышовое перо. У одной стены брошена дорожная переметная сума из кожи с тисненым узором, у другой — длинный колчан для стрел. Разостланный на земле стеганый тюфяк с пестрым орнаментом, отороченный по краям широкой каймой из тибетского сукна, едва не вылезает из-за занавески, за которой спит Ану. И снова Галдан остро осознал, как велика любовь и выдержка Ану, терпеливо разделяющей с ним тяготы походной жизни. За многие годы она ни жестом, ни словом не показала, как ей тяжко.

Стараясь не потревожить сон любимой, Галдан осторожно снял панцирь и шлем, тихонько приподнял занавеску. Ану тут же проснулась и с ужасом взглянула на Галдана широко раскрытыми глазами, но в следующее мгновенье радостно улыбнулась, вздохнула и вполголоса сказала:

— Слава богу, что это был только сон! Я от страха проснулась, но увидела рядом вас, и сразу отлегло от сердца!

Галдан сел на жесткий тюфяк, взял красивую маленькую руку Ану, нащупал на большом пальце мозоль, образовавшуюся от тугой тетивы, молча поднес этот палец ко лбу и, объятый глубокой жалостью, на миг перестал слышать и видеть. Потом до него донесся голос Ану — тихий, ласковый:

— Мне привиделось, будто сидим мы подле костра в безлюдной степи, и нет при вас никого из наших воинов, только зайсаны. Один из них пристально смотрит на вас холодными глазами предателя. У меня от этого взгляда сердце захолонуло, а вы спрашиваете: «Чей же это сын сидит здесь у костра и делит с нами пищу?» Тут зайсан вдруг вскочил и кинулся на вас с ножом, я бросилась на убийцу, чтобы отвести занесенный над вами нож, и почувствовала, как холодное лезвие входит мне в сердце… И проснулась. — Ану замолчала, стыдливо прижалась к Галдану. В это время взгляд ее упал на маску с оленьими рогами, и она заговорила взволнованно, страстно:

— Для меня огромное счастье прильнуть к вашей груди, обнять вас. Каждое такое мгновение приносит мне невыразимую радость. Но я чувствую, что не дождаться нам мира и благополучия, и не увижу я больше моей прекрасной Джунгарии. И не хочу я попасть в руки маньчжуров, стать их рабыней. Не хочу видеть, как здесь, в урочище Зун-мод на реке Толе, будет разгромлена ойратская армия. Вот и велела я старому кузнецу сделать для моего скакуна маску. Помните, старый учитель когда-то рассказывал нам об одном древнем обычае: если храбрый воин в давние времена изъявлял волю победить или погибнуть в бою, он думал лишь о том, чтобы, пав бездыханным на поверженного врага, побыстрее превратиться в духа-хранителя своих родичей; перед битвой он надевал на своего коня маску оленя с серебряными рогами. Вот и я… сосредоточила все свои помыслы… Взгляну утром на красное солнышко, пока бьется во мне пылающее сердце и бурлит кровь, а закат встречу, превратившись в бесплотного духа, и буду охранять вас, не отдаляясь дальше, чем на локоть. — Голос ее дрогнул. — Давно хотела я сказать вам об этом, да слова не шли с языка. И только сейчас отважилась. Не вините меня, будьте снисходительны! — добавила Ану и, опустив голову, прижалась к Галдану.

Не положено чинить помехи человеку, принявшему такое решение. И Галдан не мог огорчить искреннее сердце Ану, охваченное высоким порывом. Он горячо обнял любимую, целовал ее пальцы, ласкал. Так сидели они, обнявшись, позабыв обо всех тяготах ойратского войска, о завтрашнем сражении, сулящем страдания, несравнимые с теми, которые пришлось им испытать. Они были сейчас одни в целом свете и всеми мыслями своими и чувствами принадлежали друг другу.

VI

Едва проступили на посветлевшем небе темные очертания гор, а Галдан и Ану в сопровождении тысяцких уже объезжали военный лагерь. Разведчики привели языка, и пленный подтвердил полученные еще с вечера сведения: Энх-Амгалан-хан наступает всей своей ратью и с пушками… Для большей безопасности по наружной стороне ойратского военного лагеря положили верблюдов со связанными ногами, образовав из них двойное кольцо. Расстояние между этими живыми кольцами обороны было невелико, и вражеские конники, перемахнув одно такое кольцо, уже не имели разбега, чтобы преодолеть следующее. Такая самооборона давала возможность вести сражение за пределами лагеря.

Приветствуя Галдана и его свиту, многочисленные постовые выкликали каждый свой клич. То и дело слышалось: «Журавль!», «Сова!», «Олень!», «Лось!». Такие кличи существовали издавна, и это было удобно. Когда на охоте или в походе воины располагались лагерем, заблудившемуся легко было найти стоянку или костер своих сородичей, поскольку на клич полагалось отвечать. Если в сражении воин выкрикивал родовой клич, находившимся поблизости родовичам надлежало немедленно оказать ему помощь. В наступлении все воины — десяток, сотня, тысяча или тьма — выкрикивали свой родовой клич.

Во всех десятках воины уже позавтракали и сменили охрану. Все знали, что огромное войско маньчжуров наступает по двум направлениям и что врагов вшестеро больше, чем ойратов; каждый понимал — в этой яростной битве поражение неизбежно. Но ойратские воины не боялись смерти: ведь мужчина рождается в юрте, а погибает в степи. Все витязи имели единое стремление сразить как можно больше врагов и пасть бездыханными на трупы. Каждый безошибочно знал свое место в боевом построении, умудренные опытом предводители десятков и сотники строго следили за порядком, и все до единого верили, что в сражении им поможет дух-хранитель их полководца.

Вместе с тысяцкими Галдан и Ану вернулись в свой шатер. Теперь они знали, что ни один из воинов не пал духом, не пришел в смятение. Из так называемой «кухонной юрты» военачальникам принесли чай в высоких серебряных кувшинах домбо, на тарелках — мясо, сушеный творог арул, пластинки сушеного сыра хурут и муку из поджаренных ячменных зерен. Сняв панцири и шлемы, все принялись за еду. Во время трапезы явились гонцы от разведки и сообщили, что пешие войска противника подошли близко к лагерю. При них пушки, и продвигаются они с большой осторожностью. Вскоре прискакал десятский с известием, что подступает вражеская конница. Галдан и тысяцкие обсудили, как вести оборонительный бой, когда и в каком месте атаковать неприятеля.

И вот по правую и по левую сторону от грозного черного бунчука четырех-ойратов появились знамена правого и левого крыла ойратской армии; протрубили общее построение. Сотня за сотней, без спешки и суеты, становилась в боевые порядки. Показались верховые, рысью приближавшиеся к лагерю. То были воины разведывательной и охранной службы. Навстречу воинам поскакал вестовой тысяцкого, дабы указать им их место в строю; всадники тут же разделились — одна группа пополнила резерв, другая выстроилась во фронт.

Дугой, приняв форму изогнутого лука, прямо на лагерь летела маньчжуро-китайская конница. Оба крыла ойратских всадников, построенные клиньями, получили от тысяцких приказ флангами вклиниться, разрубить лавину врага на части сразу в нескольких местах. Но, прежде чем ринуться на неприятеля, ойратские воины громко запели древний гимн четырех-ойратов; величественный напев потряс прозрачный утренний воздух; в этом гимне, созданном безымянным поэтом древности, звучали отвага и решимость погибнуть, но не покориться, не стать рабами. Галдан и Ану пели вместе со всеми.

Едва смолк этот суровый, трогающий душу гимн, как загудела раковина, подавая сигнал к атаке{84}, прокатился боевой клич маньчжуро-китайского войска, и сразу же замелькали, заблестели панцири и шлемы вражеской конницы, зацокали тысячи копыт, вздымая облака пыли. Вместе с маньчжурами шли воины восточных монголов, подняв пики и сабли против родственного им ойратского народа.

Всадники Галдана ринулись в контратаку, разрезая на части вражескую лавину. Восходящее солнце, прорвавшееся сквозь пыльную пелену, казалось грозным багрово-красным щитом; в мутном мареве ойратские сотники подавали сигналы флагами, управляя завязавшейся схваткой, и воины неистово рубили врагов саблями, кололи копьями. Заметно было, что в искусстве верховой езды ойраты превосходили маньчжуров, исконных лесных охотников, привыкших лишь стрелять из луков. Врагов удалось остановить на расстоянии полета стрелы от лагеря, и атака неприятеля потеряла свою силу, лавина конников рассыпалась, и в облаках пыли то здесь, то там продолжались рукопашные стычки.

Наблюдатели снова донесли Галдану о приближении маньчжурской конницы; затрубила главная войсковая труба, ей откликнулись сигнальные трубы в сотнях, и тут же предводители десятков построили воинов в боевые порядки. Вновь перед лагерем началось ожесточенное сражение. Сотня левого ойратского крыла с быстротой стрелы врезалась во вражескую лавину, рубя направо и налево… Солнце стояло еще совсем низко, когда была отбита третья атака, для которой маньчжуры подтянули дополнительные силы. Степь наполнилась звоном оружия, ржанием раненых коней, надсадными криками сражающихся. И снова наблюдатели сообщали, что под прикрытием императорской кавалерии на лагерь надвигается пешее войско и пушки.

В ярости иные из ойратских воинов срывали с себя шлемы и панцири и сражались с обнаженной грудью в самом пекле. Страшно было смотреть на них, перемазанных кровью; таких бойцов монголы называли «нагими богатырями». В пылу битвы их ярость доходила до бешенства, и враги робели, отступали перед ними. Будучи шаманистами, маньчжуры верили, что в этих «нагих богатырей» вселялись свирепые, воинственные духи и сражаться с ними под силу лишь воинам белой кости да прославленным богатырям, а не рядовым ратникам. Всякий раз, как в атаку шли неукротимые и грозные, словно боги, «нагие богатыри», широкоплечие, с багрово-красными телами и налитыми кровью белками, маньчжуры в страхе бросались врассыпную.

Почти все воины из резерва ойратов уже вступили в бой, в критические моменты на подмогу шли малочисленные группы, в то время как маньчжуры посылали в битву все новые и новые части. Их пестрые войсковые знамена проглядывали в клубах пыли перед самым лагерем. Время от времени вражеские знаменосцы, сраженные ойратскими стрелами, падали, увлекая за собою укрепленные на древках полотнища. Появилась китайская пехота «зеленого знамени», перестроилась в каре и, ощетинившись бердышами и копьями, пошла в наступление. Ойратские конники встретили врага градом стрел, быстрее засверкали сабли и копья, ударяясь о шлемы и панцири. Внезапно, заглушая крики раненых и ржанье подбитых коней, раздался громоподобный грохот. Это пушки подали свой голос. Первыми же ядрами разорвало нескольких верблюдов в двойном оборонительном кольце ойратов. Воины внутри кольца метко поражали противника стрелами; пешие и конные враги, смертельно раненные, перепрыгивали и проваливались в пустое пространство между двумя рядами ревущих от страха животных. Местами трупы громоздились уже вровень со спинами верблюдов.

Вот вырвался вперед лихой всадник, по виду тунгус; разогнав коня, он попытался перемахнуть через оба ряда верблюдов, но конь, миновав первый ряд, врезался в верблюжий хомут, всадник вылетел из седла, как камень из пращи, сшиб с ног ойратского воина, растянулся, но мгновенно вскочил и, не поднимая свалившегося с головы шлема, принялся рубить саблей. Он владел ею так искусно, что долго никого к себе не подпускал, пока кто-то из ойратов не изловчился и не полоснул его саблей по лицу. Держась за щеку, тунгус, однако, не угомонился и вновь налетел на защитников лагеря, но тут шальное ядро из маньчжурской пушки снесло ему голову, и он рухнул к ногам ойратских воинов.

Бой вокруг ойратского лагеря становился все ожесточеннее. В сражение вступили китайские пехотинцы — «тяжелое войско» со своими мечами, бердышами и копьями с крюками и наконечниками. При завоевании Китая маньчжурами они приняли сторону захватчиков и помогли им поработить свою родину. Были здесь и тунгусские охотники — жители хинганской тайги, родственные маньчжурам по крови, языку и обычаям; увешанные луками, колчанами и ножами, они бились, держа в руках короткие дротики, скорее напоминавшие кинжалы. Кольцо пеших китайцев, тунгусов и маньчжуров все теснее смыкалось вокруг лагеря, одни падали, сраженные ойратскими копьями и стрелами, другие продолжали наступать, лезли, как исполинские муравьи, на трупы верблюдов — ведь сам император вел их в бой!

На одном из участков обороны приземистый ойрат могучего сложения — умелец по кузнечному делу — в пылу борьбы перескочил по трупам, как по мосту, за пределы верблюжьего кольца, выхватил из рук рослого темнолицего китайца копье с крюком, раскрутил его с такой силой, что засвистело в воздухе, и в мгновение ока раскидал по сторонам пехотинцев. Но воин с пером на шлеме — из маньчжурской знати — длинным мечом перерубил копье пополам.

— Так вот ты, значит, как! — взревел кузнец, словно рысь прыгнул на маньчжура, вцепился ему в горло и стал колотить его обломком копья, пока не поверг на землю; затем выхватил саблю и ринулся в бой, но не заметил, как подкрался к нему ратник, сопровождавший поверженного. Кузнец ощутил сильный удар ниже затылка, быстро обернулся, напрочь отсек ратнику голову и только тогда схватился левой рукой за шею. Чувствуя, что смертельно ранен, он напряг последние силы и крикнул: «Да здравствует во веки вечные ойратский народ!» — и упал на труп сраженного им маньчжура.

Между тем вражеские знамена и штандарты развевались уже вокруг всего лагеря, в бой вступили теперь все ойратские воины. Резерва не было, лишь сотня стрелков Ану не вышла еще на поле брани, издали помогая воинам меткой стрельбой из луков.

Подходили все новые конные и пешие войска и уплотняли и без того уже плотную живую стену вокруг защищающихся храбрецов. Наблюдавшая за ходом сражения Ану стала замечать, что ее выносливые и отважные братья по оружию начинают сдавать позиции; сражаясь уже несколько часов кряду, некоторые устали до изнеможения; Ану с болью смотрела, как косят ойратов чугунные ядра, вылетающие из грохочущих пушек. Потом не выдержала и обратилась к Галдану и тысяцким:

— Нашим воинам не под силу вырваться из вражеского окружения. Я атакую пушкарей и проложу путь, чтобы можно было выйти отсюда. Да поможет вам великий дух-хранитель четырех-ойратов достигнуть границ прекрасной Джунгарии! — И она повелела: — Наденьте на моего скакуна маску!

Воин Бор, ревностный хранитель Ану, вынес из ставки маску оленя с ветвистыми рогами и водрузил ее на коня. Старейший из тысяцких совершил возлияние перед черным бунчужным знаменем четырех-ойратов, вручил Ану чашу с кумысом и произнес благопожелание:

Пусть черный и грозный ойратский бунчук

Врагов устрашит, раскидает вокруг.

Пусть силой могучею нас наделит,

Отваги придаст и мечи заострит.

Пусть тот, кто в борьбе за ойратский народ

Из этого мира в мир духов уйдет,

Лишившийся тела — да будет и там

Он преданным духом-хранителем нам!

Прославят нас люди грядущих времен,

Потомки бессмертных ойратских племен[11].

Завершая обряд прощания, взволнованный Галдан обнял Ану, поцеловал ее в правую щеку{85} и поднял руку, приветствуя сопровождавших ее богатырей. Ану села на своего скакуна, в последний раз с любовью посмотрела на Галдана и кивнула своим воинам. Всадники тронулись с места, объехали посолонь вокруг бунчука; оставшиеся в лагере в знак прощанья подняли вверх луки, сабли, копья. Кто-то запел ойратский гимн, его подхватила вся сотня, и всадники пустили коней навстречу врагу.

С боем прорвали смельчаки ряды вражеских пехотинцев, проложили широкую, как улица, дорогу и примчались на позицию пушкарей. Кроша маньчжуров саблями, воины Ану быстро и ловко заклепали запальники пушек прихваченными с собою гвоздями, мгновенно выводя их из строя; не успевших убежать пушкарей рубили на месте. Теперь продолжали палить только две самые большие пушки, сотрясая землю; их прикрывало множество пеших воинов. Какой-то европеец второпях подавал команды, но стрелять было поздно, насели ойратские богатыри; пушкари растерялись, и грохот смолк. Сабля Ану сверкала в гуще врагов — она пробивалась к европейцу; тот в страхе оттолкнул от пушки китайского воина, направил жерло на Ану, дрожащими руками поднес фитиль к пороховому отверстию. Полыхнуло пламя, взвился дымок и чугунное ядро попало прямо в серебряный нагрудный знак отважной ханши; словно срезанный косою полевой цветок, упала она на землю. С ликующими воплями бросились вражеские ратники на ойратов, но богатыри Ану сражались, не отступая ни на шаг. Путь для защитников лагеря был открыт.

Это произошло в урочище Зун-мод на реке Толе. Войско Галдана-Бошокту приняло бой с противником, вшестеро превосходившим его живой силой и оружием. Героически сражаясь, ойратские воины сломали железный обруч маньчжуро-китайских войск и пошли на запад, к границам кочевий четырех-ойратов. Документы об этом событии нередко преувеличивают успехи шестидесятитысячной армии, будто бы наголову разгромившей Галдана. Из устных же преданий явствует, что врагам удалось пленить не более сотни ойратских воинов, и то тяжелораненых, лишенных возможности оказать сопротивление маньчжурам. Нетрудно представить, как мужественно боролись ойраты!

Создавая эту новеллу, я по мере сил моих стремился воплотить в образах слышанные от старцев легенды, желая побудить современных монгольских писателей к воссозданию в литературе героических страниц из истории борьбы четырех-ойратов за свою свободу; показать героические подвиги предков, которые, не щадя жизни, сражались с чужеземными завоевателями и не покорились, хотя и потерпели поражение в неравном бою. Завершая свое повествование в лето года обезьяны{86}, обещаю осуществить свою давнюю мечту и написать когда-нибудь, если только хватит сил, исторический роман о мужественной Ану — решительной, отважной монгольской женщине, рассказать о ее светлой любви и благородной душе, чтобы добавить хоть каплю в море монгольской литературы.

Перевод Г. Матвеевой.

ОБЪЯСНЕНИЕ МОНГОЛЬСКИХ СЛОВ И НАЗВАНИЙ

Авгай — уважаемый; старая форма слова «гуай». См. ниже.

Аил — двор, хозяйство; кочевой поселок из нескольких юрт.

Аймак — крупная административно-территориальная единица (область) как в старой, так и в современной Монголии.

Айрак — хмельной напиток из перебродившего кумыса.

Арат — скотовод, трудящийся.

Аргал — высохший на солнце коровий навоз, издавна употребляемый как топливо.

Арул — сушеный творог.

Архи — водка, молочная водка.

Бавай — вежливое обращение к мужчине.

Баг — низшая административно-территориальная единица; подрайон, отдельное селение.

Багша (багш) — учитель, наставник.

Бадарчин — странствующий монах.

Банди — монастырский послушник, низшее ламское звание. Банди имели право жить вне стен монастыря, обзаводиться семьей и хозяйством.

Банз — орудие пытки.

Бариувч — дэл, сшитый на ребенка; детская одежда.

Богдо-гэгэн — святой, святейший; духовный сан главы ламаистской церкви в дореволюционной Монголии.

Бозы — крупные пельмени, приготовленные на пару.

Борцоки — печенье, приготовленное в кипящем бараньем жире.

Бурхан — божество; скульптурное изображение божества (Будды) в виде медной статуэтки.

Гавжи — ученое звание ламы-богослова.

Гамины — солдаты армии китайских милитаристов, оккупировавшие Монголию в 1919 г.

Ганжир — дословно: полный сокровищ, наполненный молитвами; шпиль (башенка), венчающий крышу буддийского храма. Деталь национальной культовой архитектуры.

Гуай — почтенный, уважаемый; вежливое обращение к старшему по возрасту или по положению.

Гун — феодальный титул в старой Монголии; третья степень княжеского достоинства.

Гутулы — высокие сапоги на войлочной подошве (часто с загнутыми вверх мысами).

Гэлэн — ученое звание ламаистского богослова.

Дарга — начальник, командир, руководитель.

Дэл — халат на теплой подкладке, национальная одежда монголов.

Зайсан — родоначальник.

Засак (дзасак) — князь, правитель феодального удела (например, хошуна).

Зурхайчи — гадатель, определяющий судьбу по звездам.

Лама — служитель ламаистской церкви; ламаизм — одно из ответвлений буддизма.

Ловуз — меховая шапка особого покроя; национальный головной убор (зимний).

Мангас — древнейший персонаж монгольского фольклора, многоголовое кровожадное чудовище.

Моринхур — двухструнный смычковый музыкальный инструмент, распространен в Монголии и Бурятии.

Мунгу — мелкая разменная монета; сто мунгу составляют ныне один тугрик.

Мэйрэн — чиновничья должность.

Надом — традиционный летний праздник у монголов, включающий национальные виды спортивных состязаний — борьбу, скачки, стрельбу из лука. Торжество, посвященное годовщине победы монгольской Народной революции (11 июля).

Нойон — феодал, господин; представитель сословной знати в дореволюционной Монголии.

Нэргуй — дословно: безымянный.

Обон (обо) — насыпь из камней, земли, веток на перекрестке дорог или на перевале; сооружалась в старину в честь духа гор или дороги. Путники, чтобы задобрить духа, бросали в обои камень, монетку, цветную ленточку и т. д.

Олбог — квадратная войлочная подушка.

Орхимжи — широкая полоса красной материи, принадлежность одеяния высокопоставленного ламы. Красный цвет, как и желтый, — священный цвет у ламаистов.

Сомон — административно-территориальная единица, район.

Тараг — кислое молоко, простокваша.

Тарбаган — степной суслик.

Ташур — кнут.

Тоно — верхний круг в каркасе юрты, дымовое отверстие.

Тугрик — основная денежная единица в МНР.

Туслагчи — советник хошунного князя по делам гражданского управления в дореволюционной Монголии.

Тэрлик — легкий летний халат без подкладки.

Укрюк — березовый шест с ременной петлей для ловли лошадей.

Унь — жердь, идущая от стены юрты к тоно, верхнему ее кругу.

Урга — длинный шест с петлей-арканом для ловли лошадей; то же, что и укрюк.

Уртон — перегонная почтовая станция; расстояние между двумя станциями, приблизительно равное 30 км.

Урэм (урум) — молочные пенки.

Хадак — узкая полоска чаще всего голубой шелковой ткани, подносится в знак уважения, дружбы.

Хайнак — помесь яка и коровы, монгольская порода тяглового скота.

Хашан — двор, загон для скота, навис.

Хоймор — почетное место в северной части юрты, у стены, расположенной напротив двери.

Хотон — стойбище, группа юрт, поставленных в круг.

Хошун — княжеский удел, военно-административная и территориальная единица в дореволюционной Монголии.

Хуврак — ученик ламы, послушник в старых халхасских и калмыцких монастырях и буддийских школах (дацанах).

Худон — степной район, провинция.

Хур — струнный музыкальный инструмент. См. моринхур.

Цагачин — бродяга, бедняк; так называли в Монголии аратов, не имевших скота и вынужденных скитаться в поисках работы и пропитания.

Цирики — воины, вооруженные всадники; бойцы монгольской Народно-революционной армии, изгнавшие в 1921 г. с территории Монголии китайских милитаристов и белогвардейские банды.

Цэрэн — дословно: долголетие.

Чий — ковыль.

Шахай — орудие пытки.

Янычан — денежная единица, в начале XX в. имевшая хождение в ряде стран Дальнего Востока, в том числе и в Монголии.

Примечания

1

Ц. Дамдинсурэн. Острее видеть жизнь. — «Вопросы литературы», 1973, № 12, с. 18—19.

2

Ринчен. «Принцесса» и другие новеллы. М., «Художественная литература», 1972, с. 8.

3

С. Удвал. Горизонты монгольской литературы. — «Вопросы литературы», 1973, № 12, с. 122—123.

4

Это были шесть-семь девушек, уехавших учиться в партийную школу в Москву. (Примеч. автора.)

5

Перевод Г. Ярославцева.

6

Перевод Н. Гребнева.

7

Здесь и далее в повести стихи в переводе В. Микушевича.

8

Перевод Г. Ярославцева.

9

Перевод Г. Ярославцева.

10

Перевод Б. Ринчена.

11

Перевод Г. Ярославцева.

Комментарии

1

Заколол плохонькую овцу… — Для рожениц принято было варить специальный бульон из нежирного мяса.

2

…созвездие Мичид уже клонилось к северо-западу. — Автор имеет в виду Плеяды, группу звезд в созвездии Тельца, которые клонятся к северо-западу во второй половине ночи.

3

Бурвабадарбад — две звезды из созвездия Пегас.

4

Мягмар — планета Марс.

5

Пурэв — планета Юпитер.

6

Бурхан-бакши — здесь имеется в виду Будда.

7

Муу-нохой — дословно: паршивая собака. Существовал обычай давать новорожденным ругательные прозвища, чтобы избавить их от злых духов.

8

Лан — китайская денежная единица; в старой Монголии лан был равен 37 г. серебра.

9

Гандан — крупнейший ламаистский монастырь в Урге (Улан-Баторе).

10

Цаган-сар (белый месяц) — первый весенний месяц, с которого начинается лунный год по старому календарю; Новый год у монголов.

11

…злой дух умершего к нему пристал. — Суеверное представление о том, что духи умерших родственников причиняют зло живым людям.

12

Тола — река, приток Орхона; имеет длину 819 км. На Толе стоит Улан-Батор.

13

Ямынь (кит.) — казенное учреждение, управа, палата.

14

Намсарай — бог богатства.

15

…на плечи нашили горбы. — У женского платья плечи набивались ватой.

16

Ревсомол — Монгольский революционный союз молодежи (МРСМ).

17

Дзимму-тэнно (яп. Дзимму — божественный воин, Тэнно — небесный правитель) — мифический правитель Японии, восшествие которого на престол официально считается началом создания японского государства (660 г. до н. э.).

18

…по случаю пострижения волос. — Старая традиция запрещала монголам стричь волосы детям в младенческом возрасте. День, когда ребенку (обычно трехлетнему) впервые подстригали волосы, отмечался как семейный праздник.

19

Кикути Хироси (1889—1948) — японский прозаик, драматург, автор произведений, разоблачающих фальшь феодальной морали.

20

…край правой полы сверху донизу не был обшит. — с тем, чтобы, по обычаю, закончить шитье в присутствии того, кто будет носить этот халат.

21

«Ай-нан-ай» — старинная народная песня о разлуке и одиночестве.

22

События 20 сентября 1939 года на Халхин-Голе. — Начало решающего наступления советско-монгольских войск, закончившегося полным разгромом японских агрессоров.

23

…стихотворение Нацагдоржа «Моя Родина». — одно из лучших произведений основоположника современной монгольской литературы Д. Нацагдоржа (1906—1937), торжественный гимн отчизне.

24

Кяхта — древний пограничный город, с начала XVIII в. служил главными воротами из России в Монголию и Китай, здесь начинался караванный путь Кяхта — Урга — Калган. Освобожден бойцами монгольской Народно-революционной армии от китайских милитаристов и белогвардейцев 18 марта 1921 г. Впоследствии город переименован в Алтан-Булак (Золотой ключ), то есть ключ к освобождению Монголии.

25

Урга — старое название столицы Монголии; в 1924 г. переименована в Улан-Батор.

26

Торгоуты — небольшая (5—6 тыс. человек) народность, проживающая на территории МНР в среднем и нижнем течении реки Булган-Гол.

27

«Ом мани падме хум» — дословно: «Благословен рожденный в цветке лотоса», то есть Будда. Так начинается известная буддийская молитва.

28

…лучше свежего мяса в середине лета. — В летнее время монголы, как правило, скот не забивали.

29

Сутры (санскр. изречение, нить) — древнеиндийские трактаты по философии, морали, политике, праву, грамматике и т. д.; составленные в назидательной форме сборники изречений.

30

Инжинаш Ванчинбали (1837—1892) — монгольский писатель, автор исторического романа «Синяя книга», а также бытовых романов «Одноэтажный павильон» и «Палата красных слез». В прозе Инжинаша имеются значительные по объему поэтические вставки.

31

…в год свиньи или в год мыши тридцатого круга шестидесятилетнего цикла. — То есть в 1720—1721 гг. В течение многих веков в Монголии, как и в других странах Дальнего Востока, был распространен 60-летний циклический «животный» календарь.

32

Созвездие Семи Старцев — Большая Медведица.

33

Гаруда — в древнеиндийской мифологии царь птиц, на котором ездил Вишну. Чистота сердца Нэргуй сравнивается здесь с сиянием, исходившим, согласно легенде, от тела Гаруды при его рождении.

34

Чахары — одна из национальных групп южных монголов.

35

Баяр-гун — предводитель одного из унгерновских отрядов. В июне 1921 г. отряд был разгромлен в районе Кяхты (Алтан-Булака) частями МНРА, а Баяр-гун захвачен в плен.

36

«Десять пунктов» — обширная политическая программа (платформа) Народной партии Монголии, принятая на I съезде партии, состоявшемся в Кяхте в марте 1921 г.

37

…песня стала… боевым гимном Народной армии. — Автор приводит начальные строки революционной партизанской песни «Шивэ Кяхта», в которой воспевается освобождение монгольскими частями города Кяхты от китайских милитаристов 18 марта 1921 г. Этот день стал днем рождения монгольской Народно-революционной армии.

38

Пунцаг Б. — участник национально-освободительного движения аратов на севере Монголии, командир первого революционного полка, успешно действовавшего против китайских милитаристов.

39

Сомонные власти. — Имеется в виду исполнительное управление Хурала депутатов трудящихся сомона (района).

40

…кропила им вслед молоком — старинный обычай, выражающий пожелание доброго пути и успеха в делах.

41

Богдо-Ула — самая высокая гора в окрестностях Улан-Батора.

42

Карагана — древовидное или кустарниковое растение семейства бобовых, разновидность желтой акации.

43

Новелла воскрешает яркие страницы борьбы западных монголов (ойратов), объединившихся к середине XVII века в Джунгарское ханство, против завоевателей маньчжуров. Взаимоотношения противоборствующих сил в конце XVII века, как о том свидетельствуют исторические хроники, были значительно сложнее тех, что нашли отражение в новелле. Но избранная автором форма поэтичной легенды, в которой действуют как исторически реальные, так и вымышленные лица, позволила ему, не нарушая в основном исторической достоверности, рассказать о главном: о мужестве народа, боровшегося за свою независимость. И если образы джунгарского хана-полководца или, скажем, ратника Чимбая силою художественного слова вырастают в образы национальных героев, то и такое представление о них вполне укладывается в рамки легенды, исполненной пафоса героической борьбы.

Действие первой главы новеллы происходит в 1686 году, второй — в 1695 году, третьей и всех последующих — в 1696 году.

Ану — реально существовавшая историческая личность, супруга джунгарского хана Галдана (см. примеч. 66).

44

«Море притч» («Улгорийн далай») — сборник, состоящий из пятидесяти двух произведений, написанных в форме сутр; самостоятельный раздел «Ганжуура», огромной буддийской энциклопедии канонического характера (сто десять томов), переведенной на монгольский язык в XVII в.

45

Энх-Амгалан — монгольское имя второго императора династии Цин (маньчжурской династии) в Китае (1644—1911), правившего под девизом Канси с 1662 по 1722 г.; известен в исторической литературе также под китайскими именами Сюань Е и Шэн-цзу; маньчжурское имя — Элхе Тайфань. Император продолжал начатый его отцом, основателем династии, курс на расширение границ маньчжурского государства, на дальнейшее порабощение китайского и других народов.

46

…командующий хэйлунцзянскими войсками — то есть войсками китайской провинции Хэйлунцзян, расположенной к югу от реки Амур; Хэйлунцзян — китайское название реки Амур.

47

Тангуты — древнее кочевое население Тибетского нагорья на территории нынешней провинции Цинхай (КНР).

48

…маньчжурские и солонские воины — названия войсковых частей императора Канси (Энх-Амгалан-хана) по признаку национального происхождения составляющих их воинов — маньчжуров и солонов, народностей тунгусо-маньчжурской (эвенкийской) этнической группы, проживавших на территории Внутренней Монголии.

49

…китайские пехотинцы «зеленого знамени». — Помимо так называемых «восьмизнаменных войск», организованных в начале XVII в. завоевателями маньчжурами, в каждой провинции Китая существовали также войска «зеленого знамени», солдаты которых обучались, вооружались в каждой провинции по-своему.

50

Дагуры (дауры) — народность на территории Внутренней Монголии; до середины XVII в. селились также по берегам Амура и Зеи; в 1659 г. переселены маньчжурами на территорию современного Дунбэя.

51

Хабаров Ерофей Павлович — русский землепроходец и промышленник XVII в.

52

…чиновник с пером и шариком на шапке. — Цвет пера и шарика на шапке маньчжурского чиновника указывали на один из девяти рангов чиновничьего сословия в империи.

53

…католические священники. — Маньчжурский двор охотно использовал у себя на службе иностранных миссионеров-иезуитов. Они стали самыми доверенными советниками второго цинского императора — Канси, оказывая ему услуги в артиллерийском деле, астрономии, математике, в переводах с иностранных языков и во внешних сношениях.

54

…прибрав к рукам южных монголов… — Используя феодальную раздробленность Монголии, подкупая одних монгольских князей и силой оружия сокрушая других, маньчжурские завоеватели постепенно подавляли сопротивление монгольского народа и подчиняли себе в первые десятилетия XVII в. одно княжество Южной Монголии за другим. Победой маньчжурского хана Абахая (1626—1643) над монгольским Ликдан-ханом (1604—1634) закончился первый этап завоевания Монголии маньчжурскими феодалами. В 1636 г. князья Южной Монголии провозгласили Абахая своим ханом.

55

…император замыслил присоединить к своим землям и обширные кочевья северных. — Маньчжурские завоеватели не могли в это время решить вопрос о Северной Монголии путем прямого военного вторжения. Их позиции были далеко не упрочены в самом Китае, где не прекращалась активная борьба китайских народных масс против захватчиков. Вынужденное направить свои главные силы на подавление сопротивления китайского народа, правительство маньчжуров временно задержало вторжение в Северную Монголию, рассчитывая овладеть страной «мирным» путем.

56

…посеять раздор между западными и восточными монголами — то есть между джунгарскими ойратами и разрозненными княжествами халхаских феодалов на севере Монголии. Сцена встречи войск-победителей в Пекине относится к 1686 г. Не далее как через два года, в 1688 г., началась новая, спровоцированная маньчжурами война между ойратскими и халхаскими феодалами. Последние, потерпев поражение, решили стать подданными Цинской династии. В 1691 г. на съезде всех князей Южной и Северной Монголии, в присутствии маньчжурского императора Канси, было оформлено включение халхаских феодальных княжеств в состав Маньчжурской империи. Так закончился второй этап завоевания Монголии маньчжурскими феодалами. На третьем, последнем этапе эта борьба была направлена против независимого Джунгарского ханства.

57

Тушету-хан — название одного из халхаских хошунов (аймаков), а также титул верховного феодала в этом хошуне. В 80-х гг. XVII в. Тушету-хан, подстрекаемый маньчжурами, дважды совершил вооруженное нападение на русский город Селенгинск, основанный в 1666 г. Но конфликты подобного рода были не типичны для русско-монгольских отношений. Основной их чертой было расширение мирной торговли в интересах обеих стран. Русско-монгольские добрососедские отношения были фактором, облегчавшим борьбу монгольского народа против маньчжурской агрессии (см. об этом: «История МНР». М., «Наука», 1967, с. 180).

58

Элёты — китайское произношение слова ойраты (народность на западе Монголии).

59

Махакала (дословно: великий черный) — буддийское божество, считавшееся покровителем ламаистского учения.

60

Четыре-ойрата, или союз четырех-ойратов (дэрбэн-ойрат) — название Джунгарского ханства по четырем основным племенам: чорос, хошоут, торгоут, дэрбэт, от которых предположительно происходят ойраты, или по четырем туменам, группам, на которые в свое время подразделялось все ойратское население.

61

С послом России Головиным пограничную линию мы уточнили… — Имеется в виду Нерчинский договор от 27 августа 1689 г., заключенный окольничим Ф. А. Головиным с послами маньчжурского императора Канси в Нерчинском остроге. Договор устанавливал русско-китайскую границу на незначительном отрезке огромной территории, основная часть которой не получила в то время разграничения. Неопределенность географических понятий и неидентичность текстов статей договора, составленных на маньчжурском, русском и латинском языках, неоднократно использовались цинами, гоминьдановским правительством и нынешними правителями КНР для искажения смысла всего договора, фальсификации важных его положений. (См.: В. С. Ясенев, А. Г. Кручинин. Правда о территориальном размежевании между Россией и Китаем. — «Проблемы Дальнего Востока», 1980, № 2).

62

…с года синей овцы — то есть с 1634 г.

63

…Эебэр-засагчи (дословно: мирно правящий, китайское Шуньчжи) — девиз царствования Ши-цзу (1644—1661), первого императора маньчжурской династии Цин в Китае.

64

…принимал у них «девять белых» — старый обычай подношения даров младшим старшему, низшим высшему, символизировавший преданность и покорность; в эту дань включались, например, девять белых верблюдов, баранов, лошадей, девять ямб (специально изготовленных слитков) серебра, золота, девять видов драгоценных камней и т. п.

65

С года красной змеи — то есть с 1677 г.

66

Джунгарский Галдан — Галдан-Бошокту-хан («Благословенный правитель»), родился в 1645 г.; правитель Джунгарского ханства с 1671 по 1697 г. Политическая и военная деятельность Галдана имела целью образование объединенного независимого монгольского феодально-теократического государства. Выиграв войну 1688 г. с халхаскими князьями, Галдан стал опасным противником Цинской империи, с которой вел многолетнюю борьбу, добиваясь нормальных торговых и дипломатических отношений. В 1696 г. предводительствуемые им ойраты потерпели крупное поражение от численно превосходящей и хорошо вооруженной маньчжурской армии.

67

…Долоннор сам отдался под нашу защиту. — Имеется в виду Долоннорский съезд халхаских князей в мае 1691 г., подготовленный дипломатами цинского двора. Съезд оформил превращении Халхи в составную часть империи Цин.

68

Галдан без оглядки бежал в Гоби. — Эти рассуждения маньчжурского императора не соответствуют исторической действительности. Галдан не «бежал без оглядки в Гоби» и не «нападет на аймак Цецен-хана». Опасаясь, чтобы могучий противник не оказался вне пределов досягаемости цинской армии, маньчжуры предприняли попытку задержать Галдана предложениями о мирных переговорах с тем, чтобы выиграть время и организовать его преследование и уничтожение.

69

…Жербильон (Жербийон, Гербилон) — католический миссионер, в течение ряда лет состоявший на службе при маньчжурском императорском дворе.

70

…в урочище Зун-мод на реке Толе — то есть вблизи нынешнего Улан-Батора.

71

…черный бунчук четырех-ойратов — древко с шаром или острием на конце, прядями конских волос и двумя серебряными кистями; символ ханского достоинства и власти.

72

Распространившийся среди ойратов ламаизм. — Официальное провозглашение ламаизма религией ойратских феодалов произошло около 1616 г.

73

Ланджа — название древнего алфавита, имевшего распространение в северной Индии; ряд священных книг в Тибете написан на этом алфавите.

74

Шигемуни — монгольское произношение имени Шакьямуни (Сакьямуни), легендарного принца Гаутамы, родившегося, по преданию, в середине VI в. до н. э. в семье индийского князя из племени Шакья (Сакья); впоследствии стал известен под именем Будды, Просветленного.

75

Богородская трава — полукустарник с пряным запахом, чабер.

76

Зая-Пандита (1599—1662) — видный деятель ламаистской церкви в Западной Монголии, сподвижник отца Галдана — хана Батура-хунтайджи (1635—1653), выдающийся переводчик и реформатор ойратской письменности; в первой и начале второй половины XVII в. играл важную роль в общественно-политической жизни Халхи и Джунгарии.

77

Дзонкапа (Дзонхава, Дзункаба, Зунхава; 1357—1420) — основатель буддийской «секты желтошапочников», а также монастыря Галдан в Тибете. Учение «желтошапочников» проникло к монголам во второй половине XVI в. Последователи учения Дзонкапы носили, по примеру своего учителя, желтые шапки в отличие от последователей иных сект, носивших красные шапки. Постепенно выражения «последователь желтой веры (религии)» и «последователь учения Дзонкапы» стали равнозначными.

78

Ном — книга религиозного содержания.

79

…как только возвысится он на престоле восьми львов — то есть воссядет на золотом престоле с резными ножками в виде львов.

80

Рашияна (санскр. рашаяна, монг. аршан) — божественный напиток, влага бессмертия.

81

«Сорок и четыре» — то есть сорок восточно- и южномонгольских, а также четырех ойратских племени; образное название всей Монголии в описываемое время.

82

Большое государство на севере. — Автор имеет в виду Россию.

83

…начальник торгутских войск. — В примечаниях к монгольскому изданию новелл (Улан-Батор, 1969) автор указывает, что издревле торгутами принято было называть отборных воинов, которые подразделениями по шестьдесят человек несли дневную караульную службу. Воины из ночной стражи назывались хэвтулами. Эти названия, упоминавшиеся еще в «Сокровенном сказании монголов» («Монголын нуцу товчоо», XIII в.), дошли до нашего времени как родовые названия потомков прежних воинов.

84

…загудела раковина, подавая сигнал к атаке. — Большие «певучие» раковины в средние века служили своеобразным колоколом, сзывающим лам на молитву; в войсках такие раковины употреблялись в качестве боевого рожка.

85

…поцеловал ее в правую щеку. — Таков был обычай при прощании, предполагавший встречу разлучавшихся и возможность поцеловать в левую щеку.

86

…в лето года обезьяны — то есть летом 1968 г.

Content

Повести монгольских писателей. Том первый

СОВРЕМЕННАЯ МОНГОЛЬСКАЯ ПОВЕСТЬ

ЦЭНДИЙН ДАМДИНСУРЭН

ОТВЕРГНУТАЯ ДЕВУШКА

1. БЕДНЯК И БОГАЧ

2. БОГАЧ БОЛОД

3. ТЕМНОЙ НОЧЬЮ НА ПОКИНУТОМ СТОЙБИЩЕ

4. НИКТО НЕ БЕРЕТ НОВОРОЖДЕННУЮ

5. КАМЕНЬ ВМЕСТО ВЗЯТКИ

6. ЯРКОЕ СОЛНЦЕ, ТЕМНАЯ НОЧЬ

7. ДУШЕВНЫЙ АД

8. СПЛЕТНИЦА ПРИЧИНЯЕТ ГОРЕ. БЕЗДОМНЫЕ

9. МУЖ ДЕЗЕРТИРОВАЛ ИЗ АРМИИ, А ЖЕНА ОКАЗАЛАСЬ В ТРУДНОМ ПОЛОЖЕНИИ

10. В ТУПИКЕ

11. СРЕДИ МРАКА И ПУРГИ

12. ДОЛИНГОР С МЕШКОМ НА СПИНЕ ЕДЕТ НА ЗАПАД

13. ОТВЕРГНУТАЯ ДЕВУШКА

14. НЕОПИСУЕМАЯ РАДОСТЬ

ДАШЗЭВЭГИЙН СЭНГЭ

АЮУШ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ЦЭРЭНЖАВЫН УЛАМБАЯР

НА СТРАЖЕ МИРА

ЧАДРААВАЛЫН ЛОДОЙДАМБА

ТЫ ЖИВЕШЬ ДЛЯ НАРОДА

ЗОН ПЭЙ-ЖИНГИЙН БАТТУЛГА

ЛЮБОВЬ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КТО ОН?

НАСТАВНИК НЭРЭН

НЭРЭН БЕСЕДУЕТ С СУВДОЙ

ВСТРЕЧА НА ДОРОГЕ

СВИДАНИЕ

СВАДЕБНОЕ ПИРШЕСТВО

ЗАБЛУДИЛАСЬ

ПОЖАР

ПРИСТАНИЩЕ

ПОИСКИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОХОТНИК

СТИХИ, СТИХИ

ПОД ЧУЖИМ КРОВОМ

ПРИЕМНАЯ ДОЧЬ

СУДЬБА ЛЮБВИ

ЛЮБОВЬ

НАМСАРАЙН БАНЗРАГЧ

ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ГОД

ДЭМБЭЭГИЙН МЯГМАР

МЕЛЬНИК

ДОРЖИЙН ГАРМА

ТЕНЬ ВОЙНЫ

СЭНГИЙН ЭРДЭНЭ

ДНЕВНАЯ ЗВЕЗДА

ЖАНЧИВЫН ШАГДАР

НЕВЕСТКА

ЖИГЖИДИЙН БЯМБА

ЦЕНОЮ ПОТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

БЯМБЫН РИНЧЕН

МУЖЕСТВЕННАЯ АНУ

I

II

III

IV

V

VI

ОБЪЯСНЕНИЕ МОНГОЛЬСКИХ СЛОВ И НАЗВАНИЙ

Примечания

Комментарии