Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой

I

Нгуен Динь Тхи

Нгуен Динь Тхи (род. в 1924 г.) — поэт, прозаик, драматург, критик. Общественный деятель, генеральный секретарь Союза писателей Вьетнама (с 1958 г.), генеральный секретарь Ассоциации литературы и искусства Вьетнама (с 1957 г.).

Нгуен Динь Тхи принимал участие в революционном движении, дважды был арестован и брошен в тюрьму. Непосредственный участник войны Сопротивления 1946—1954 годов — был политруком прославленного Столичного полка.

Нгуен Динь Тхи — один из пионеров новой, революционной литературы, его критические и литературоведческие работы закладывали основы метода социалистического реализма во Вьетнаме. Творчество Нгуен Динь Тхи многогранно, он широко популярен в народе, как автор многочисленных лирических стихов и песен, к которым сам написал музыку, а также как автор ряда романов, повестей, драм и книг рассказов. Основные произведения: удостоенная национальной премии повесть «Вперед, в атаку!» (1951), поэма «Песнь о Черном море» (1955), книга новелл «На берегу реки Ло» (1957), военные повести периода антиамериканского сопротивления «В огне» (1966) и «Линия фронта проходит в небе» (1967), роман-эпопея «Рушатся берега» (т. 1 — 1962; т. 2 — 1969), книга стихов «Прозрачная и зеленая река» (1974).

ТЫ ВИДЕЛА, МОЯ ЖИЗНЬ…

Ты видела, моя жизнь —

несколько следов на песке

и много крови, перемешанной с потом.

Блеснет луч солнца,

осветив пасмурное небо,

я вздохну,

грудь моя поднимется.

В твои обе ладони я кидаю все разом.

Темна дорога от густой пыли.

Ветер начинает кружить.

Так хрупки твои плечи,

ты стоишь под грозным небом.

Твои волосы перепутались

и рассыпались.

Твои глаза широко раскрыты.

На твоих маленьких ладонях

все, что я тебе дал.

Вот и ливень!

Ты все, что я тебе дал,

прижимаешь к груди.

Вместе с дождевой водой текут слезы.

Каждая слезинка

на твоих испачканных щеках —

это капля

трепетной теплоты

пространства.

1979

ВЕСНА

Студеный ветер навевает воспоминания,

обдувает крохотную пичужку,

которая над рекой испуганно хлопает

крыльями.

Весна явилась,

она пришла на разбежавшиеся во все стороны тропы.

Среди множества деревьев,

сверкающих от чистоты,

вымытых росой весны,

плещут в берег волны ручья,

белого от пены.

Все начинается вновь!

Все — и дни, и месяцы, и судьбы людей.

Посреди множества неурядиц —

вдруг радость!

Жизнь, любовь, уверенность —

все начинается вновь!

Нет, нам не позабыть,

сколько земли перемешано

со сталью осколков,

сколько заброшено сельских колодцев,

сколько щебня от разбитых домов

и сколько стреляных гильз!

Не забыть нам фонарных огоньков среди ночи,

слез в далекой разлуке.

Не забыть

тропинок и проселков

полночных и предрассветных,

не забыть, сколько было на фронте

ливней, тягот, окунанья в огонь.

Не забыть,

как мы ползли лугами,

не забыть павших,

их лиц, на которых грязь смешалась с кровью.

Нам ни за что не забыть,

ни за что не забыть.

Студеный ветер навевает воспоминания,

хризантемы у дороги

склонились долу.

Струи рек бегут послушно.

Молодая листва уже густозелена

Весна твердит нам о счастье!

Птицы парят над реками и горами,

несут на своих крыльях бесконечность духа

за безбрежность горизонта,

1977

ВЕЧЕР В УСТЬЕ РЕКИ

I

Я пишу тебе наспех сегодня вечером:

гремят пушки противника.

Над горизонтом

стайка черных головастиков.

Они несут смерть,

то взлетая вверх, то ныряя вниз

в каком-то безумии, круговерть.

Вечер, истекающий кровью.

Воронки от разрывов

зияют тут и там.

Видишь ли голубое сияние,

что среди звезд нашей родины

светит нам.

Я пишу тебе,

ветер вращает тени,

шумит тростник,

реки в сердитой пене.

Поле светит своей желтизною,

Троны не помнят тех,

кто прошел по ним.

Где села?

Колючая проволока в округе.

Обугленные пальмы задумались в испуге

Я смотрю,

а кругом плачут.

Все небо в звездах,

ночь обнимает землю.

II

Дорогая, здесь и горе, и страданье,

вдоль дорог нет на деревьях ни листочка.

Голые дороги, выжженные, сухие,

пыль обжигает лица людей.

Горе и страданье

безграничны, как Долина Тростников.

Больно глазам смотреть и на небо, и на землю

Там вздымаются пожары,

здесь дым клубится.

Горе и страдание,

словно густой колючий кустарник,

растут повсюду.

Всюду мины запрятаны.

Кто заложил вас, когда заложил — неизвестно

Когда вы взорветесь —

никто не знает!

Горе и страданье,

словно мерцающий алый огонь

свечей, зажженных, в углу заброшенного молчащего сада

Горе и страданье,

словно перезревшие плоды.

Сверкает молния, гремит гром.

Трясется небо.

Дрожит земля кругом…

III

Прошло тридцать лет.

Дорогая,

столько дорог позади.

Многое забыто.

Помним дни боев.

Ненависть. Помним любовь.

Сколько лет каждому из нас?

Наши годы как зерна риса,

что из горсти Революции

развеяны по ветру.

Они как зерна риса,

что упали на воды болот,

на угольную пыль, намокшую в крови,

на слезы, на пот.

Они умерли, наши годы,

но все равно

напитали землю.

Зерна риса дают ростки!

И урожай риса

поднимается.

На сожженной земле

зеленый цвет все гуще,

зеленый цвет свежести, молодости,

зеленый цвет священный,

цвет неумирающей жизни.

А горсть Революции

сеяла, сеяла, сеяла неустанно.

И зерна риса, твердые, золотистые,

по ветру летели неспроста…

Я пишу тебе,

глаза мои застилает

красота родной страны,

вечера любимого красота.

Митхо, 1974

На берегу Меконга

КРАСНЫЕ ЛИСТЬЯ

Я встретил тебя там, где ветер, средь гор.

Красные листья бушующий сбрасывал бор.

Стояла ты как обелиск в честь родной стороны, —

винтовка в руке, патронташ вдоль спины…

Солдаты шагали сквозь этот пылающий лес,

и пыль Чыонгшона вставала до самых небес.

Здравствуй, девушка фронта, скажи, как тебя я найду?

Назначим в Сайгоне свидание в этом году!

Ты машешь рукою, смеешься приветливо ты.

Глаза твои, словно родник, и ясны и чисты

1974

Контум

НА ТРОПЕ, ПО КОТОРОЙ ТЫ ПРОШЛА

Деревья, стоящие вдоль тропы,

по которой ты прошла,

хотят сегодня что-то сказать.

Прохладный ветер сегодня — твой,

твоя — земля, поросшая травой,

гудок машины, человеческий крик,

жизни моей любой миг, —

твои.

О сегодняшнее утро,

как мое детство, прозрачно ты,

из дальних лет плывут

облака, реки, леса, кусты.

На вершине холма конский силуэт,

все плывет ко мне из далеких лет.

Я смотрю в твои глаза, любя.

Все пришло сегодня сюда в поисках тебя.

Я люблю тебя —

и день мой как ручей,

ночь, как поле, в звездах,

чтоб мог набирать ее в горсть, как воду.

Горе стало утешеньем,

а слезы стали слезами, стекающими по небосводу.

Я люблю тебя, — это неслыханно! — я люблю тебя,

хоть наш путь усыпан

железными терниями, — я люблю тебя,

хоть вокруг кривые усмешки,

как ядовитые змеи, — я люблю тебя,

хоть идем закоулками, — я люблю тебя,

хоть мы связаны путами — я люблю тебя.

Я люблю тебя — за руку держу и веду за собой.

Зной палит, хлещет дождь, я рядом с тобой.

Ветер, туман, — я иду рядом с тобой.

Средь океана жизни — я иду рядом с тобой.

И на ощерившуюся смерть — я иду рядом с тобой.

И в дни удачи — я иду рядом с тобой,

и когда потеряем друг друга — я иду рядом с тобой.

И когда обуглится земля — я иду рядом с тобой.

И когда расцветет земля — я иду рядом с тобой.

Я люблю тебя, — всего лишь только! — в моей жизни

ты всегда была.

Нежная — ты мои крыла.

Любовь моя, ты тревога моя,

ты река моя беспокойная,

огонек — вдалеке.

Будем вместе на этой планете,

будем вместе: я и ты.

Даже когда нас не станет на свете,

будем всегда: я и ты.

Перевод с вьетнамского Евг. Винокурова

II

Современная сингапурская новелла

В шестом выпуске «Восточного альманаха» («Человек с гор», М., «Художественная литература», 1978) опубликована подборка стихотворений нескольких сингапурских поэтов, пишущих на английском языке. В предисловии к публикации говорится, что при свойственной Сингапуру причудливой смеси языков, культур и традиций литературное творчество на английском языке, позволяющее соединить в сложном конгломерате традиции американо-европейской литературы с традициями национальными: индийской, китайской, малайской и др., является одним из путей, избранных создателями новой сингапурской литературы.

Предлагаемая вниманию читателя подборка продолжает знакомство с молодой сингапурской литературой, на этот раз в жанре новеллы.

В. Нестеров

СОВРЕМЕННАЯ СИНГАПУРСКАЯ НОВЕЛЛА

Сингапур — государство и древнее, и молодое. 1100 год считается годом основания Сингапура, 1965 год — год провозглашения независимости государства, 1971 год ознаменовался выводом из Сингапура последних английских войск.

Британская крепость-колония, оккупация японскими войсками в годы второй мировой войны, вступление в Малайзийскую федерацию, выход из нее и провозглашение самостоятельного государства — все это на протяжении 20—40 лет. Население Сингапура — 2,3 млн. человек и состоит из китайцев, малайцев, индийцев и лиц европейской расы. В городе Сингапуре стоит памятник — символ четырех национальностей, населяющих страну, — четыре пирамиды, устремленные ввысь. Многонациональность города-государства откладывает свой отпечаток и на развитие культуры в стране. Как пойдет национальное, в том числе культурное развитие страны? Вопрос сложный, он горячо обсуждается в Сингапуре. До недавнего времени бытовало мнение о том, что культурное развитие не очень и обязательно для города-порта, города-торговца. Жизнь опровергает эту концепцию, но не упрощает решение задачи. Каждая из национальностей несет в себе глубокие корни своей древней культуры, которая не может не испытать влияние смежной, а также и опасное влияние «массовой» культуры Запада. Сохранение лучших традиций каждой культуры при их взаимном обогащении — таков, как известно, был исторический опыт развития советского многонационального государства, вызывающий огромный интерес у освободившихся от колониальной зависимости стран.

Несколько лет назад в Советском Союзе с большим успехом прошла выставка картин сингапурских художников. Советские зрители с удовольствием открыли для себя прекрасную школу мастеров, которые работают в реалистической манере, искусно используя традиционные стили той культуры, которая им ближе по духу. От выполненных маслом полотен, изображающих рабочих судоремонтного завода, до китайской гравюры, от искусного и древнего мастерства письма пальцем, от красочной техники батика до современной акварели — художники Сингапура находятся в непрерывном поиске, в борьбе за красоту, пластику, реалистичность.

Своими путями идет и молодая сингапурская новеллистика. Публикуемые ниже новеллы взяты из двухтомника сингапурских рассказов, выпущенного в 1978 году и охватывающего период 1960—1977 годов[1]. Это первая антология рассказов на английском языке писателей Сингапура, и многие рассказы, в него вошедшие, впервые увидели свет. Интересно может быть и то, что на обложках обоих томов сборника помещены выполненные в реалистичной манере картины Ли Буун Ванга «Рабочие на судоверфи», Чуа Миа Те «Рабочие в столовой». Авторы рассказов сборника — С. Кон, выпускница Сингапурского университета, автор нескольких рассказов и пьес; Катрин Лим, преподавательница колледжа, С. Раджаратнам, политический деятель Сингапура, Тереза Нг, преподавательница.

Сингапурская новелла пока молода, но уже обладает «лица необщим выраженьем». Она, как правило, остросоциальна, достоверно детализирована, психологически точна.

С. Кон

МУЧЕНИЧЕСТВО ЕЛЕНЫ РОДРИГЕС

Ранние христиане покорили древний мир своим мученичеством, однако навлекать на себя мучения им не полагалось. Восточный темперамент превратил осознанную жертвенность в виде поста или самосожжения в мощное психологическое оружие. Елена Родригес, жена моего брата, была католичкой с Цейлона и, унаследовав обе традиции, искуснейше использовала принципы христианского мученичества в делах житейских.

Христианское мученичество, в отличие от бесхитростного домашнего мученичества, должно сочетаться с нежным всепрощением и терпит муки под вуалью отрешенности. Здесь не применяется тактика: «Никто и не знает, что мне приходится выносить», или: «Я кровавые мозоли нажила, трудясь ради тебя». Сила Елены была в том, что она никогда не жаловалась и никогда не подавала вида, что имеет основания для жалоб. Однажды Алойсиус, счастливый муж с семимесячным стажем, пригласил меня к себе домой обедать, не предупредив заранее свою молодую жену. «Елена очаровательное существо, — уверял меня брат, — она будет счастлива, и для нее это не составит беспокойства».

Я не был в этом уверен. Мало зная Елену, я чувствовал за ее ласковостью, которая казалась всем искренней, что-то сковывающее, вязкое, от чего не отделаться. Дома Алойсиус с беспечностью новобрачного заявил жене, что я приглашен к обеду. Елена глянула на него. Мгновение — и я увидел блеск стали из-под длинных ресниц, которые затем опустились с неподдельным смирением, и она тепло меня приветствовала. Не стала Елена и изображать из себя жертву, подав мужу и гостю отбивные, в то время как ей самой пришлось довольствоваться лишь яичком всмятку. На обед всем подали вкусно поджаренный рис, который поглощался за тихим разговором, направляемым Еленой в течение всей трапезы. Конечно, неожиданный гость должен был отправиться после этого домой, убежденный, как и все остальные, что Елена Родригес очаровательная женщина.

В пятницу обеденный стол был накрыт уже на три прибора, а на кухне жарились три порции рыбы. «Просто на случай, если ты, дорогой, приведешь кого-нибудь». Так продолжалось всю неделю: лишний прибор исчезал спокойно и тихо, а три порции молча делились на двоих. В понедельник за обедом Елена обратилась к своему окончательно усмиренному супругу и покорно спросила, приведет ли он кого-нибудь к ужину, чтобы врасплох ее уже не застать. Больше Алойсиус не приводил гостей, не предупредив жену, по крайней мере, дня за три.

Раза два ей пришлось заново готовить ужин, поскольку разогретые бифштексы становятся несъедобными, — и муж научился садиться за стол в положенное время. А после нескольких сдержанно-встревоженных звонков мужу на службу, когда его там не оказывалось, она приучила его каждое утро подробно излагать распорядок предстоящего рабочего дня.

Вы можете спросить: почему Алойсиус ответил на этот шантаж покорностью? Дело в том, что за нежным, кротким лицом монахини в Елене таился дух императрицы Цыси[2]… Если вы не соглашались с Еленой, то взгляд ее, обращенный к вам, был подобен лепестку цветка, желавшего коснуться ваших губ и угадать сокровенное желание. Вас наполняло чувство раскаяния — лишить добродетельнейшее существо возможности доставить радость ближнему. И вы понимали: только бессердечные люди не могут пережить мелкие неудобства, дабы не огорчать дорогую Елену.

Через несколько лет Алойсиус скончался от прободной язвы двенадцатиперстной кишки, осложненной, по мнению докторов, «состоянием стресса и напряжения», которое, в свою очередь, явилось следствием легких неудобств и многочисленных обременительных поручений, возложенных на него Еленой. Вдова заявила, что посвятит остаток жизни маленькому Джорджу.

Я видел, как он рос в тисках материнской жертвенности и бескорыстия.

Система «Елена Родригес» подавляла людей мягких, совестливых. Я раскусил эту женщину и, лишь только речь заходила о ее «чувствах», становился толстокожим и непробиваемым. Это приводило ее в бешенство, но Елена умела сдерживать себя. Лишь иногда она шептала за моей спиной, что никто не ждет от меня внимания и сочувствия к бедному сироте, все знают, как я занят, хотя единственный дядя Джорджа и мог бы…

На самом деле, мне было искренне жаль Джорджа. Как я уже сказал, не всякий в силах был противостоять Елене. Джордж же стал настоящей жертвой материнского воспитания. Елена развила в нем сверхчувствительность, граничившую с патологией, и воспитала таким образом, что он считал оскорбление материнской преданности чуть ли не богохульством. Джордж был привязан к матери узами куда более крепкими, чем Алойсиус.

Когда мальчику исполнилось шестнадцать, мне показалось, что у него наконец появилась возможность освободиться. Только что он получил водительские права и ключи к семейному автомобилю, а это для многих ребят было хартией свободы. Джордж как-то заглянул ко мне, пока Елена причесывалась в парикмахерской, и я порадовался, что теперь он сможет появляться чаще, хотя ему, как обычно, надо будет отчитываться перед матерью в том, как он провел время. Я захотел познакомить его с молодыми девушками и пригласил на завтрашний ужин.

— Боюсь, что не смогу, — ответил он с видом крайней озабоченности. — Мама не выходит по вечерам, вдруг ей будет одиноко? Она никогда не жалуется, но я знаю, что без меня ей скучно. Нет, я не могу бросить ее одну.

Я же был уверен, что с Еленой ничего не случится, если один вечер она проведет в компании слуг.

Однако и эта надежда на избавление Джорджа вскоре умерла. Ему рассказали, что мама вынуждена совершать исключительно трудные и утомительные поездки на автобусе. Джордж узнал это спустя несколько дней после печального случая, когда он уехал на машине, забыв (а мама не напомнила), что в этот день она играет в бридж. Елена отправлялась к остановке автобуса, как только он уезжал в школу, и проскальзывала обратно в дом до его возвращения. Он и не догадывался, чего ей стоило «позволить Джорджу вволю пользоваться машиной». Конечно, вряд ли была необходимость пересекать Сингапур на автобусе, в самое пекло ради визита к болтливым и весьма строгим тетушкам Джорджа.

Он не мог допустить, чтобы мама испытывала такие лишения, и почти перестал пользоваться машиной. Джордж даже не знал, нужна ли ей машина: на все его вопросы Елена с присущей ей скромностью отвечала отрицательно. Все эти события окончательно сломили Джорджа (если это не случилось раньше). Теперь она уже могла не говорить сыну о своей заботливости, не напоминать, как легко он может причинить ей страдание. Налаженный механизм вины действовал в нем безотказно. Изо дня в день Джордж изводил себя бичеванием за несомненные обиды, которые он причинил матери, или мучился невротическими размышлениями о предотвращении новых обид.

Джордж сдал выпускные экзамены в школе. Воспитатели говорили, что ему не хватает самостоятельности, хотя учился он добросовестно. Он поступил на службу в фирму, которой владели его родственники, и там ему представился последний шанс на спасение.

Каролин Адамс была пухленькой жизнерадостной девушкой с огоньком в глазах и заразительным смехом. У нее было отличное чувство юмора — оно-то как раз и могло бы защитить Джорджа от самопожертвования Елены. Каролин с удивительной проницательностью умела посмеяться над глупостью и пыталась открыть Джорджу глаза на Елену — ее хорошенькое личико способно было подсластить любую пилюлю. Мне не удалось сделать это ни для брата, ни для племянника.

Джорджу пришлось нелегко. Несомненные факты, собственный здравый смысл и в определенной степени увлеченность девушкой убеждали, что его преданная матушка — это леди Дракула. Елена почувствовала, что над сыном ослабевает ее власть, и ринулась в атаку. Теперь уже редко когда она могла обходиться без сына, чье присутствие только и спасало ее от страха перед одиночеством. Детская радость матери, трогательная благодарность были настолько очевидны, что Джордж чувствовал угрызения совести, если проводил без нее хоть один вечер, и раскаяние глодало его — ведь в душе он уже мечтал о женитьбе.

До недавнего времени на здоровье Елена не жаловалась, она обходилась без этого оружия. Теперь же у нее возникли различные нервные симптомы, ознобы, сердцебиение. Она ни слова не говорила Джорджу, но доктор де Круз, ее старый друг, со всей серьезностью сообщил потрясенному Джорджу, что у матери не очень крепкое сердце.

Высмеивать щепетильность Джорджа и доказывать ему абсурдность его опасений стало повседневной обязанностью Каролин. Они сделали меня поверенным своих планов и встречались в моем доме, когда у Джорджа хватало силы уйти от Елены. В другие вечера Каролин навещала меня одна и рассказывала о своих намерениях.

Виделись они обычно на службе. Люди вокруг, постоянное оживление благодатно влияли на Джорджа, и шаг за шагом Каролин одерживала победы в битве за его душу. В один торжественный день они заявились ко мне, чтобы сообщить о своей скорой женитьбе: надо, чтобы Елена не успела повлиять на Джорджа, а то он еще передумает. Самое удивительное было то, что они уже сообщили об этом Елене. Каролин со всей мудростью и тактом любящей женщины убедила Джорджа, что он не убьет свою мать этой вестью.

День подошел, и имена вступающих в брак были оглашены в церкви. Молодожены намеревались отправиться в долгое свадебное путешествие в Пенанг, а после возвращения жить вместе с Еленой. Теперь Джордж часто находился в веселой компании братьев Каролин. «Их много, — сказала мне Каролин, — они будут Джорджу надежной защитой».

Сердцебиения у Елены участились, и однажды утром она едва не упала в обморок. Конечно, она ничего не сказала Джорджу, а я в свое время посоветовал доктору де Крузу не омрачать настроение жениха страшными предупреждениями, если только здоровью Елены и в самом деле не угрожает опасность.

Только постоянная поддержка и увещевания невесты помогли Джорджу выстоять против мучивших его угрызений совести вплоть до дня, на который была назначена свадьба. В последний раз отправился он домой один.

Последователи учения госпожи Эдди считают, что дух обладает властью над физическим состоянием тела. Не могу уверять, что Елена знала об этом, но ночью Джорджа разбудили ее задыхающиеся крики. Призванный доктор де Круз установил «сердечный приступ», самый настоящий приступ, который привел Елену на грань смерти, но вернул ей беглеца, теперь уже навсегда. Я пришел в дом и был свидетелем его отчаянной истерики. Конечно, свадьба была отложена. Елена не хотела этого, но Джордж понимал, что явилось причиной приступа. Источнику несчастья, Каролин, он запретил даже приближаться к дому: всю тяжесть вины Джордж взвалил на себя, но и Каролин была причастна к этому, и он не мог заставить себя даже говорить с ней.

Юноша искал пути, чтобы наказать себя.

— Доктор сказал, — сообщил он мне с тяжелым вздохом, — что матери необходим постоянный медицинский уход и полный покой. Я уволился со службы и буду при ней день и ночь. Потом я постараюсь найти такое место, которое давало бы мне возможность чаще бывать дома.

— Джордж такой хороший мальчик, — шептала Елена, устремив на него большие благодарные глаза. — Если бы его не было рядом, я чувствовала бы себя грустной и подавленной. Он успокаивает мою боль и делает меня счастливой. Мне так повезло, что мой сын столь предан мне.

Эти нежные слова как разъедающая кислота жгли кровоточащую дрожащую массу, в которую превратилась совесть Джорджа.

Он заикался, протестовал, и тогда Елена снова применяла свою тактику.

— Нет, Джордж, ты не должен тратить на меня так много времени. Женись на этой славной Каролин и устраивай свой дом. Не бойся оставить меня одну, я не стану преградой на пути счастья моего мальчика.

Это окончательно добило Джорджа, он разрыдался и дал торжественную клятву, что никогда не покинет мать и проведет с ней весь остаток жизни. Я попытался протестовать и даже возвысил голос:

— Джордж, не поддавайся! Ты должен выстоять! Сейчас или никогда! Если ты останешься в ее комнате, то уже никогда из нее не выйдешь!

Конечно, все это было без толку. Елена лишь нежно вздохнула, а разозленный Джордж выставил меня за дверь. Уже выходя, чтобы не слышала Елена, я сказал ему:

— Приходи ко мне завтра или послезавтра.

Он покачал головой.

— Нет, я буду здесь, с матерью, — сказал он упрямым, скучным голосом.

И последнее, что я увидел, — Джордж готовился бодрствовать еще одну ночь у постели матери. Когда он закрывал за мной дверь, я прочитал в его глазах стыд собственного поражения.

Через несколько дней ко мне в полной панике прибежала служанка Елены. Доктор де Круз, видимо, снабдил Джорджа препаратами, которые помогали ему не спать во время ночных бдений. Джордж принял больше, чем это предписывалось, и его нашли мертвым на полу ванной.

Елена переехала в удобный дом для престарелых, где ее все очень быстро полюбили и ухаживали за ней в соответствии с ее милыми и неэгоистичными просьбами. Иногда она мягко выражает удивление, что я так и не пришел навестить ее.

С. Кон

УТРЕННЯЯ ПОЕЗДКА

Худой, гибкий мальчуган с бамбуковой трещоткой в руке нарушает утреннюю тишину улицы. Из окна выглядывает мадам Чан, окликает его. Когда мадам Чан что-нибудь делает, она невольно разыгрывает целое представление. Вот и сейчас она ласково кивает и чарующе улыбается мальчишке, как будто он доводится ей, по крайней мере, любимым внуком.

Десять лет назад звук трещотки можно было услышать гораздо чаще, чем теперь. В одном международном иллюстрированном издании, где помещался общий обзор Сингапура, мальчугана с бамбуковой трещоткой называют прелестной деталью городского быта — там он весело приплясывает под трещотку, как посвистывают на бегу мальчишки-посыльные на Западе. На самом деле мальчик возвещает приближение уличного торговца лапшой. Чистый звук трещотки эхом разносится по тихой улице, вызывая в наш век пластики ностальгию по временам дерева и бамбука и знаменуя приход мальчика и торговца, которые проделывают много миль по улицам, чтобы продать несколько мисок лапши.

Мадам Чан покупает две миски лапши: для себя и для своей невестки — бледной молчаливой женщины, которая только что подъехала в своем «пежо», чтобы взять мадам Чан на утреннюю прогулку.

Рынок Танглин, около холодильников, всегда обслуживал иностранцев. Здесь можно купить первосортную баранину и говядину, которыми не торгуют на китайском рынке, и мадам Чан заезжает сюда взять три фунта филейной вырезки.

Рынок расположен в огромном квадратном здании: крепко сколоченные деревянные стойки и прилавки разделены широкими чистыми проходами.

Мадам Чан делает закупки в мясном ряду. Она выражает мяснику свои пожелания с мягкой снисходительностью и одновременно с достоинством раскланивается с женой французского консула. Мадам Чан, истинная гранд-дама, величественно плывет по рынку, оставляя идущей за ней невестке право покачиваться на расходящихся от нее волнах. Рыбу мадам покупает в углу рынка, где на квадратах белого кафеля свалены черные и серебряные груды. Рынок похож в этом месте на черно-белую фотографию. А тот угол, где торгуют птицей и поставлены клетки в рост человека, переполненные живыми темно-коричневыми существами, где воздух напоен зловонием, похож на выцветшее коричневое фото юных лет мадам. Фруктовые ряды — блестящая цветная фотография, освещенная желтыми, как на пленке «кодака», рядами апельсинов «санкист». Мадам Чан покупает австралийский виноград, яблоки из Южной Африки, малайскую корамболу или звездный плод, который при разрезе образует пятиконечную звезду.

В Тионг Бару живет маленькая старушка, которая помогает сыну сводить концы с концами, готовя традиционные сладости на продажу. Невестка везет мадам Чан к маленькому домику, мадам чрезвычайно дружелюбно здоровается со старушкой, и они обмениваются любезностями. В сумку плотно укладываются четырехугольные пакеты из листьев к празднику Девятой Луны, в пакетах клейкий рис и мясо. Мадам Чан сердечно прощается со старушкой, велит невестке отнести сумку в машину, а сама устремляется на рынок Тионг Бару.

Она говорит, что должна купить ниток и длинную «молнию» для нового платья племянницы. На самом же деле она не может отказать себе в удовольствии окунуться в суету этого многолюдного рынка с политым водой полом, втиснутого в узкое пространство на задах оживленной улицы. Шаткие деревянные стойки лепятся здесь одна к другой. Мадам Чан закупает все необходимое, и вдруг внимание ее привлекает мягкая фланель — розовая, с очень красивым рисунком из бутонов розы. Торговцы тканями расположились вдоль забора, отделяющего рынок от улицы. На земле на циновках разложены дешевые хлопчатобумажные и синтетические ткани. Мадам Чан рассматривает облюбованную ткань, щупает, насмешливо улыбается, называет свою цену и в конце концов соглашается на разумный компромисс. Она кладет пакет в свою объемистую сумку, надо сделать подарок младенцу, недавно родившемуся у соседей, и вот она уже снова на улице Тионг Бару.

Напоследок мадам с невесткой заезжают на Старый рынок на Робинсон-роуд. Утро на исходе, рыночная суета постепенно улеглась, и половина стоек уже пустует. Люди небольшими группами спокойно расхаживают под огромным, похожим на кафедральный, куполом, который в начале века венчал Великую выставку, а затем был отправлен морем в этот удаленный аванпост империи. У стойки, украшенной бутафорскими черепашьими панцирями, мадам Чан покупает черепаший суп — прозрачный, ароматный бульон с волокнистыми кусочками мяса. Она переливает его в судок и везет в близлежащую больницу.

В это время дня даже в палаты первого класса посетителей не пускают. Но персонал, который без особого труда запугивает пациентов из палат третьего класса, поддается обаянию красивого голоса и властного тона мадам Чан. Она беспрепятственно проходит в больницу, чтобы навестить своего старого друга, майора Джексона, который выздоравливает после операции.

По установившемуся ритуалу майор Джексон галантно уверяет мадам Чан, что ее приход есть залог его полного выздоровления. Мадам Чан очень довольна и скромно преподносит принесенный суп. Общение с майором отвечает ее глубокому чувству социального и расового снобизма, она разговаривает с ним самым изысканным образом, по-светски кокетничает.

По дороге домой мадам думает о том, что ей нужно сделать после обеда и вечером, при условии, конечно, что друзья предоставят в ее распоряжение машину. Еще ей надо дать указания невестке на завтра.

— Завтра мне нужно к врачу, — многозначительно говорит невестка.

Ты себя плохо чувствуешь? — допытывается мадам.

— Нет. Просто нужно провериться, — еще многозначительнее отвечает невестка.

— Сколько времени? — спрашивает мадам.

— Пожалуй, около двух месяцев.

Мадам Чан велит невестке немедленно ехать домой и отдыхать. Молодой Ронни сейчас в отпуске и вполне может заменить мадам шофера. Невестке больше нельзя садиться за руль. Мадам Чан скажет сыну, чтобы побольше заботился о жене, и каждый раз, когда это будет нужно, отвозил ее к врачу.

Поток мыслей проносится в голове мадам Чан. Невестка больше не кажется ей ни на что не способной — ведь это будущая мать ее внука. Отношение мадам к невестке резко меняется.

Откинувшись на сиденье, мадам размышляет о том, как она приготовит цыпленка с имбирем на кунжутном масле, это очень полезное блюдо. А розовой фланели как раз хватит, чтобы выстлать детскую кроватку. Мадам Чан с удовольствием думает о том, как станет бабушкой.

Катерина Лим

РАССКАЗ ТАКСИСТА

Очень хорошо, мадам. Конечно, мадам, довезу вас вовремя, не опоздаете. Этот путь лучше: меньше движения, меньше заторов. Управимся за полчаса, мадам, не беспокойтесь.

Что вы, мадам? Да, да, уже двадцать лет на такси, мадам. Раньше Сингапур был совсем не тот, что сейчас, — сейчас народу полно, все куда-то спешат. А раньше спокойнее было, не так много такси, машин и автобусов тоже поменьше.

Да, мадам, свожу концы с концами… Так себе… А что делать! Надо много работать, если хочешь пробиться в Сингапуре. Люди, вроде нас, без образования, без денег для бизнеса, должны потеть, чтобы прокормить жену и детей.

Да, мадам, большая: восемь человек — шестеро сыновей, две дочки. Большая семья! Ха-ха! Что хорошего, мадам? Раньше кто думал о сокращении рождаемости? Детей рождалось много, очень много, каждый год по ребенку. Нехорошо. Сейчас лучше. Двое детей, ну, трое — и хватит, и стоп. Наше правительство говорит — стоп!

Мне хорошо, мои уже выросли. Один сын бизнесмен, двое служат в конторе, четвертый учитель в начальной школе, пятый в армии, а самый младший еще школьник. Старшая дочь, ей за двадцать, помогает матери по дому. Нет, не замужем — она у нас стеснительная, и здоровье хлипкое, но девочка хорошая, послушная. Другая дочь — о, мадам! Очень больно отцу, когда дочь непутевая и делает все против воли родителей. Очень тяжело, прямо наказание господне. Сейчас молодежь не та, что была в наше время. Мы родителей слушались, скажут — не делай, не делаем. А сделаем — отведаем палки. Вот и меня отец бил, я уже был взрослый, жениться пора, а он все уму-разуму меня учил. Палкой. Строгий был отец. Это хорошо, когда родители строгие. Иначе толку от детей никакого не будет. Учиться не хотят, им бы только вон из дома, шляться по ночным клубам, тянуть наркотики да любовь крутить. Согласны со мной, мадам? Сколько теперь с детьми хлопот! Видите, мадам, тех молодых людей, вон там, возле кафе? Поняли, о чем я говорю, мадам? Они еще в школе учатся, а замашки у них, как у больших боссов — деньгами швыряют, курят, модничают, любовь крутят. О, я знаю, мадам, знаю! Я таксист, я знаю их, знаю все их повадки. Вы говорите, вы учительница, мадам? А знаете ли вы, что школьницы лет по пятнадцать — по шестнадцать приходят в школу в форме, а в портфеле у них платья, в которые они переодеваются и после уроков не домой идут, а намажутся, накрасятся и бегают по улицам. А родителям говорят, что задержались на собрании в школе, или на занятиях спортом, или играли во что-нибудь. Вы удивлены, мадам, но я-то знаю. Знаю все их штучки. Я вожу их в своем такси. Они обычно собираются у кегельбана, у кафе или у гостиницы, а там туристов полно, кто из Европы, кто из Америки, так они и удовольствие получат, и деньжат подработают. Вы не поверите, мадам, если я вам скажу, сколько они зарабатывают! Я вам скажу! Вчера вечером, мадам, молодая девушка, очень хорошенькая, накрашенная, одета нахально так, говорит мне — в Орчид Мэншис — известное место, мадам, там квартиры на четвертом этаже, открывает она сумочку, чтобы расплатиться, и что я вижу. Американские деньги — каждая бумажка десять долларов. Она вытащила одну и говорит — сдачи не надо! Сопливая девчонка, а ей уже некогда! Я вам скажу, мадам, что на этих девицах и их заграничных дружках я зарабатываю больше, чем на всех остальных пассажирах, которые торгуются, не хотят платить по счетчику и даже десять центов сдачи берут. Тьфу! От таких с ума сойдешь. А эти девицы и их приятели не торгуются, они просто платят, платят и занимаются любовью в такси. Им нет дела, что ты их везешь по кругу и требуешь платы по счетчику. Скажу вам, мадам, им все равно, сколько они потратят на такси. Я как делаю: после часу ночи плата за такси двойная, и работать в это время выгодней. Так вот, я останавливаю машину около Элрой-отеля, или Тунг Корта, или Орчид Мэншис и уже знаю, мадам, что работа будет обязательно. Без шуток, мадам, в эту субботу я заработал почти сто пятьдесят долларов — за один день! Часть за услуги. Иногда туристы не знают что где, я им говорю, отвожу их туда, а за это платят сверх. Ах, мадам, если вам все рассказать, конца не будет. Но я вам скажу одно, мадам. Если у вас есть дочь и она говорит: мама, у меня сегодня в школе собрание и я приду домой попозже, — не торопитесь говорить «конечно, конечно!», а непременно спросите, где оно, это собрание, почему, словом, все хорошенько разузнайте. Сейчас молодежи нельзя доверять, раньше можно было, а теперь нельзя. О мадам, я говорю так, потому что у меня самого есть дочь — мадам, дочь, которую я очень люблю. Такая хорошая девочка и учится хорошо. Я просматриваю ее дневник с отметками, там одни «хорошо» и «отлично». Мадам, она, мое любимое дитя, говорит, что после школы хочет поступить в университет. Никто из моих детей не смог поступить в университет, а она такая умная, такая способная, правда, мадам, я не хвастаюсь — учится только на «хорошо» и «отлично». И дома матери помогает, а тут вдруг заленилась немножко, отстала по математике и сказала, что учитель велел ей приходить в школу на дополнительные занятия. Конечно, я ей разрешил, и она каждый день приходила домой позднее, готовила уроки и ложилась спать. Но однажды, мадам, я до сих пор в себя прийти не могу, однажды еду я в такси и вдруг вижу девушку, похожую на мою Лей Чо, вместе с другими девушками и европейцами возле кафе. Я подумал было, что обознался, ведь Лей Чо сейчас в школе, а эта — вся расфуфыренная, накрашенная, держится нахально, словом, не моя это дочь. Потом смотрю, они все заходят в кафе. Сердце у меня готово выпрыгнуть из груди. Я говорю себе: надо проследить за Лей Чо, вывести ее на чистую воду. На следующий день повторяется то же самое. Я останавливаю такси, мадам, бросаюсь к этой безнравственной девчонке, хватаю ее за шиворот, влепляю пощечину, она орет, но я не обращаю внимания, волоку ее в такси, везу домой, а дома как сумасшедший принимаюсь колотить ее. Насилу оттащили меня жена и соседи, а то убил бы ее На три дня запер ее дома, а в школе сказал, что она заболела, стыдно же было правду сказать. Представьте себя, мадам, на моем месте! Отец целыми днями гоняет на такси, чтобы скопить ей деньги на университет, а она, дрянь, что делает! Вы что-то сказали, мадам? Да, да, все в порядке, сейчас в порядке, спасибо. Мы не выпускаем ее из дома, только в школу, и я велю жене следить за каждым ее шагом, узнавать, что она делает, с кем дружит. О мадам, с детьми сейчас столько хлопот… Что, мадам? О нет, мадам, извините, не смогу подождать вас. Тороплюсь, мадам, к Элрой-отелю — там много клиентов. Так что очень извиняюсь, мадам, и большое спасибо.

Катерина Лим

ИЗБРАННИЦА

Раньше я знала многих из них — сейчас их стало гораздо меньше, — старух в обветшалых черных кофтах с длинными рукавами и широких брюках. Они терпеливо сидели за маленькими деревянными подставками, на которых размещался их незамысловатый товар — баночки со сладостями, пачки сушеного имбиря и слив, рассыпанные сигареты, по пять-шесть штук в жестяной банке. И конечно, неизменная дымящаяся курительная палочка, воткнутая в жестянку перед скудным товаром, — напоминание богам, чтобы они хорошо относились к старым женщинам и помогали им в торговле. Старухи сидели за своими подставками в стороне от проходов в магазины и дома, и люди, которые торопились делать покупки или стремились по своим делам, чаще всего их обходили. Эти женщины постепенно замкнулись в отдельном убогом мирке себе подобных. Лишь изредка их замечали — торопливый прохожий перехватывал у них сигарету или прибегал ребенок за конфетой или сушеными сливами. Но обычно о них не вспоминали в безжалостной толкотне городской жизни — кто в наше время станет смотреть на жалкие старушечьи товары, когда существуют современные магазины, где можно купить все что угодно!

Итак, она сидела в ожидании весь день, усталая и заброшенная. В большом внутреннем кармане ее кофты не было тех монеток, которыми она мечтала его заполнить. Она находилась в том возрасте, когда глаза всегда на мокром месте, она плакала, что сладости и мелкое печенье становились мягкими и липкими и никто не хотел их покупать. Она воткнула в жестянку курительную палочку подлиннее, ее губы горестно зашевелились в молитве, умоляя великую богиню Куан Юн пожалеть старую, одинокую в этом мире шестидесятилетнюю женщину. Она никогда не была замужем, у нее не было детей, которые заботились бы о ней в старости, а после ее смерти за нее некому будет помолиться.

Смерть казалась ей самым желанным выходом из нищеты и горечи. «О милосерднейшая богиня Куан Юн, приди и возьми меня с собой на небеса».

Ее молитва была услышана. На следующую ночь она увидела во сне, как богиня Куан Юн — до чего же она прекрасна — медленно спустилась к ней с небес. Куан Юн сказала: «Дочь моя, твоя молитва услышана. Ты чистая душа. Готовься! На седьмой день я за тобой приду. На небесах ты станешь одной из четырнадцати моих служанок».

Когда старуха проснулась, на глазах у нее еще блестели слезы радости. Живо вспомнив свой сон во всех подробностях, она снова заплакала. И принялась готовиться к встрече с богиней, которая обещала через семь дней прийти. Прежде всего она отправилась в храм, чтобы очиститься, и возложила на алтарь фрукты и цветы. Затем она заглянула в жестяную банку из-под печенья, которую всегда держала при себе, подсчитала бумажки и монеты и поняла, что на покупку гроба ей хватит. Гроб поставили вертикально, прислонив к стене дома, в котором она делила комнату с другими старухами. Это сделали для того, чтобы ее тело в гробу устремлялось к небесам.

Слух о событии распространился очень быстро — сначала в доме, затем по соседству и, наконец, с помощью жадной до новостей прессы, по всей стране. Писали: у женщины шестидесяти лет по имени Чоу А Сам было видение всемилостивейшей богини Куан Юн, богиня обещала женщине в определенный день прийти и взять ее на небеса. Гроб готов, женщина сидит около него день и ночь, готовая ко встрече со смертью.

Приходили толпы людей — молодые из циничного любопытства, старые из желания увидеть трогательное примирение со смертью. Но непоколебимая вера женщины в подлинность ее сновидения заставила толпу благоговейно смолкнуть: даже молодые сорванцы в модной одежде, с татуированными руками глазели молча. На месте постоянно дежурили два репортера, очень довольные необычностью случая. Они делали заметки и фотографии. Но старая женщина сидела молча, бесстрастно, как будто вокруг никого не было, — она просто ждала, ждала первых знаков прихода богини Куан Юн.

Остался всего один день, и она наконец будет свободна и счастлива. Напряжение росло — люди с богатым воображением спрашивали: будет ли тело Чоу А Сам поднято богиней на небеса у всех на глазах? В долгожданный день телефоны в редакциях не умолкали — публика с нетерпением спрашивала: скончалась ли старуха?

Она не умерла, и вечером этого дня она заплакала от разочарования, горько жалуясь, что богиня Куан Юн не смогла сдержать своего обещания из-за грязных людей, осквернивших место, где стоял гроб и сидела старуха. Чоу А Сам умоляла оставить ее одну, дать ей возможность спокойно умереть.

Затем возникла новая сенсация. Нечто необычное произошло в тот самый день, когда должна была явиться богиня Куан Юн. На маленьком пустыре за домом неожиданно расцвело какое-то причудливое растение. Одни утверждали, будто цветок величиной с человеческую голову, другие — что он распространял чудесное благоухание. Конечно, никто не проявил интереса ни к ботаническому названию цветка, которое было помещено в газетах (молодой энергичный репортер быстро провел это исследование), ни к сообщению, что это редкий тропический цветок из Южной Америки, что он редко цветет, и, когда это случается, лепестки цветка становятся светло-багряными, а сам цветок принимает форму луковицы и т. д. Всех гораздо больше интересовало другое — старая женщина утверждала, будто цветок послан ей с небес в знак того, что богиня Куан Юн приказала ей остаться на земле и вершить добро. Добрые дела старухи были немедленно замечены, описаны, новость эта разошлась и вызвала лихорадочное возбуждение и удивление. Силой богини Куан Юн чудеса творила Чоу А Сам! Она врачевала больных — одна женщина заявила, что почувствовала себя гораздо лучше после того, как выпила воды, в которую Чоу А Сам всыпала пепел от сожженного листка бумаги с написанной на нем молитвой. Над другой женщиной Чоу А Сам прочитала молитву, и та заявила, что совершенно излечилась.

Люди валили толпами. Чоу А Сам сидела, скрестив ноги перед алтарем богини Куан Юн, в окружении многочисленных курительных палочек. Перед ней стоила ржавая жестянка из-под печенья, в которой благодарные верующие могли оставить знаки своего уважения. Жестянка наполнялась довольно быстро. Чоу А Сам сидела с закрытыми глазами, ее губы двигались в молитвенном экстазе. Впервые в жизни она чувствовала себя счастливой.

Тереза Нг

У КОЛОДЦА

Общественный колодец разваливается. Выпадают красные кирпичи — отличные красные кирпичи выпадают из своих ячеек, потому что их больше не держит цемент. Большой каменный прямоугольник, плотно замыкающий край колодца, растрескался немного, но это видно, лишь когда в трещинки затекает мыльная вода из корыт стирающих женщин, а потом утекает неведомо куда.

К колодцу ведет тропинка, вдоль которой растут дождевые деревья, дающие густую тень. Трава под ними не растет, и только древесная губка прижимается бесформенными пятнами к красной глиняной почве. После сезона дождей появляется уйма ядовитых грибов, которые через некоторое время исчезают бесследно.

Грибы эти вызывают восторг у детей. Они с изумлением смотрят на их опрокинутые белые цветообразные шляпки, круглые и совершенные, даже не верится, что вчера грибов еще не было. По утрам молодые женщины и старухи приходят к колодцу стирать. Колодец вырыт в низине под холмом, где начинается болото.

Здесь нет ни единого дома: во-первых, почва слишком сырая, а кроме того, китайцы хорошо знают, что не стоит строиться в глубокой низине, куда низвергаются потоки дождя и воды со всей округи. Это место не пригодно даже для могил — только для свалки или общественного колодца, где стирают белье.

Женщины подходят к колодцу со своими корытами, привычно прижатыми к бедру. Некоторые несут за спиной детей, либо привязанных, либо цепляющихся за материнскую шею.

Появляется красивая молодая женщина, кто-то подвигается, дает ей место на цементной площадке, все глаза устремляются на ее слегка выпуклый живот. Мать девятерых детей толкает в бок соседку:

— Глянь-ка, месяца четыре будет…

— Цыц ты, только об этом и думаешь!

Обе хохочут.

Молодая женщина знает, что все ее разглядывают, но она не застенчива. Она привыкла к более дерзким взглядам. Ее отец, странствующий лекарь, демонстрировал на ней свои методы лечения на улицах и площадях.

Правда, к деревне ей еще надо привыкнуть, чтобы понимать шуточки и намеки женщин. Муж у нее не очень удачный, да и собой неказист. Лицо какое-то перекошенное, вечно открытый рот — смотреть противно.

Дураком его, пожалуй, не назовешь, но что он тупица — так это уж точно.

Он служит сторожем в Вудбриджской больнице с жалованьем в сто двадцать пять долларов в месяц и получает две смены форменной одежды в год, не говоря уже о приличных чаевых от посетителей — друзей и родственников больных. А у самих больных можно нет-нет да и разжиться сигареткой. В общем, муж неплохо устроен, и жаловаться ей не на что.

Рядом с ней стирает старуха, которая никому житья не дает. Без умолку болтает и при этом плюется своим беззубым ртом.

— Знаете, кто возвращается домой?

Молодая женщина, оторвавшись от стирки, чтобы покормить ребенка, сразу же подхватывает:

— Знаем, знаем, старое трепло!

— Сама ты трепло! Не нравится, что я говорю, отойди, не слушай. И зачем приходить к колодцу тем, кому все равно: грязное белье или чистое.

— Я тебе покажу, старая пустозвонка!

— Заткнись!

— Подойди, подойди!

— Ребенком лучше бы занялась!

— Да замолчите вы обе!

Ссора никого не устраивает — ведь еще не узнали, кто возвращается, — и старухе приходится замолчать. Молодая женщина чувствует, что настала ее очередь говорить.

— Так кто, тетушка (все хихикают, потому что старуху никто не называл тетушкой), возвращается домой?

Старуха подозрительно смотрит на женщину, и с языка у нее едва не срывается «не твое дело», но она вовремя спохватывается, потому что лучше такая слушательница, чем никакая. И старуха сердито буркает:

— Что ж говорить, когда некоторые не верят!

— Да брось ты, как маленькая! — фыркает молодая.

Старуха вне себя от ярости.

— Маленькой меня обзываешь? Я тебя на руках носила, когда-ты с голой задницей бегала!

Все смеются, и ненадолго восстанавливается мир. Только одна женщина, не обращая внимания на перепалку, продолжает колотить грязное белье о цемент.

Но ее никто не задевает: решительное выражение точеного лица всех отпугивает. Вдруг в тишине раздается ее высокий, похожий на птичий, голос:

— Вы только посмотрите, что наделал этот старый бездельник!

Она выворачивает наизнанку штаны, которые держит в руках. Все сразу признают штаны ее тестя, престарелого калеки, и смачно смеются, сыплют едкими шуточками.

Но очень скоро веселье стихает, и только женщина с птичьим голосом продолжает приговаривать:

— Грязный старый козел!

Старуха замечает, что некоторые уже заканчивают стирку, и спешит снова привлечь внимание к себе.

— Так угадайте же, кто возвращается?

Все молчат.

Не обескураженная этим, старуха продолжает:

— Вы знаете А Лан? Вот она и возвращается.

Женщины впиваются глазами в старуху.

— Не может быть, А Лан не посмеет. Давно о ней ничего не слышно, говорят, муж выгнал ее. И правильно сделал!

— Ну, ты, змея! Разве можно винить женщину в том, что она родилась на свет с проказой?

— Родилась, кто сказал родилась? Я всегда говорила, что зеленщик не должен выдавать замуж дочь, когда всякому, у кого глаза больше булавочной головки, видно, что у нее пальцы скрючены. Ведь это первый признак болезни. А кто, скажите, может осуждать человека за то, что он не желает спать с прокаженной? Человек солидный, работает в велосипедной мастерской, при деньгах.

Старуха в восторге от того, как приняли ее новость.

— Я думаю, она хочет умереть среди родных, вот и возвращается. Ведь самое главное — умереть в родном доме.

При мысли об умирающей прекрасной молодой женщине старуха изо всех сил начинает колотить по белью.

— Что же с ней будет? Как ей жить?

— Ее мать ушла в монастырь, а монастырь тот не из богатых.

— Да не волнуйся ты за нее, дурочка! Она всегда может найти работу в баре.

— Или потребовать месячное пособие по социальному обеспечению. Вот Таны живут и жиреют на эти денежки. А у А Лан больше прав.

— Кстати о Танах, видели их младшую? Ходит в юбочке до самой этой самой, уже пошла по скользкой дорожке. Попомните мое слово, влипнет она в историю! Как говорится, подает мясо прямо на тарелке.

— Не язви, змея! Все знают, что твоей дочери нечего показывать, даже если бы она и захотела.

— Что мать, что дочь.

Это было уже чересчур. Старуха забрала свою скамейку и удалилась.

Вслед за ней стали расходиться и остальные женщины.

С. Раджаратнам

ТИГР

Фатима окунулась в прохладную мутно-желтую реку, и ей показалось, будто широкие золотые ленты воды, вспыхнувшие под лучами заходящего солнца, медленно обвились вокруг тела. Фатима пошла назад к берегу и остановилась в том месте, где вода доходила ей только до пояса. Под мокрым саронгом, прилипшим к полному коричневому телу, обрисовались налитые груди и округлый живот беременной женщины. Скуластое лицо утратило выражение мрачной чувственности, присущее лицам малайских женщин, а подернутые грустью непроницаемо черные глаза как бы смотрели внутрь самой Фатимы, где билась новая жизнь.

Фатима тряхнула головой, распустила черные блестящие волосы и подставила их шепчущему ветерку. С того места, где она стояла, деревня, скрытая кустарниками и высокими деревьями, не была видна. Ни единого звука не доносилось оттуда. Перед Фатимой расстилался ковер из густой высокой травы.

Вечер выдался тихий. Воздух застыл в неподвижности. Лишь изредка доносился крик одинокой водяной птицы или зловеще хлопали крыльями совы, пробуждающиеся ото сна. Или крыса с легким всплеском ныряла в воду, шелестели в высокой траве и кустарниках какие-то маленькие зверьки. Пахло луговыми цветами, травой и болотом. Фатима вдруг почувствовала себя очень одинокой и очень заброшенной, будто очутилась в первозданном хаосе, когда земля еще была топким болотом и кишела отвратительными чудищами.

Поэтому низкое вибрирующее рычание тигра, которое вдруг услышала Фатима, вначале лишь усилило иллюзию. Лишь когда тигр взревел, Фатима поняла, что это действительность. Массивная голова тигра, торчавшая из травы, прижатый к земле загривок были всего в каких-нибудь двадцати ярдах от женщины. Солнце высвечивало зловещий блеск пристальных желтых глаз, настороженные уши. Тигр повернул голову, зарычал, обнажив красный язык и желтые клыки, похожие на обрубленные сучки дерева.

Фатима застыла от ужаса перед устремленными на нее, сверкавшими глазами тигра, а внезапно воцарившаяся тишина лишила ее способности соображать. Она не осмеливалась ни двинуться с места, ни отвести глаза от уставившегося на нее зверя, он, в свою очередь, тоже замер, как бы от изумления, что увидел перед собой человека.

Фатима смотрела на тигра со страхом, тигр на Фатиму с подозрением. Рычание его становилось все менее грозным, и он не выказывал ни малейшего желания напасть на женщину. Напротив, через какое-то время он явно потерял к Фатиме всякий интерес. Его огромные вытянутые вперед лапы то и дело вонзали когти в сырую траву. Казалось, ничто не привлекает внимания тигра, лишь когда Фатима делала едва заметное движение, он настораживался. Глаза тигра больше не сверкали, в них появилось мрачное, скорее даже скучающее выражение. От Фатимы не ускользнула эта неожиданная смена его настроения.

С холмов наползали сумерки, краски утрачивали яркость, все погружалось в серую мглу, неприметно переходящую во мрак. Легкий туман поднялся над рекой и потянулся к земле. Резкий крик цикады и отдаленное гукание совы известили о наступлении ночи.

Теперь, когда Фатима немного опомнилась, ее охватило чувство полного изнеможения. Она дрожала от холода и совсем пала духом — тигр не собирался уходить. Женщина приложила руки к животу, и ощущение жизни, которая существовала внутри ее, вызвало неукротимую решимость искать спасения. Фатима непрерывно смотрела на тигра, едва различимого в темноте, и чувствовала, когда зверь отводил от нее глаза. Она ждала, тело ее напряглось и наполнилось небывалой силой. Вдруг, движимая отчаянием, она нырнула и поплыла под водой, касаясь руками дна. Фатима плыла к противоположному берегу, где стояла деревня, и выныривала, лишь когда чувствовала, что легкие ее разорвутся без воздуха. На середине реки она было потеряла направление, но, услышав рычание, испугалась больше, чем когда тигр был рядом. Неистово работая руками и ногами, она плыла к берегу, пока не увидела мерцающие огни масляных фонарей деревни.

После того как мать Фатимы в преувеличенно мрачных красках расписала рассказ дочери, деревню охватила паника. Женщины не отпускали от себя детей, как наседки при виде коршуна, и, заперев на задвижки легкие двери домов, кричали, что мужчины должны что-то сделать с убийцей-тигром. Мужчины озабоченно загоняли коров и коз, а старики жевали свой бетель и пытались взять в толк, из-за чего весь этот шум. Измученная Фатима лежала на соломенной циновке, когда к ней явился деревенский староста в сопровождении целой толпы, чтобы узнать, где именно она видела тигра. Мать Фатимы снова принялась увлеченно и шумно рассказывать о встрече дочери с «полосатым», но староста велел ей нетерпеливым жестом помолчать. Затем он стал расспрашивать Фатиму. Фатима отвечала на его вопросы без особой охоты. Ей почему-то не хотелось, чтобы тигра выследили и убили. Староста нахмурился.

— Аллах! — воскликнула старуха, чтобы обратить на себя внимание. — Сам аллах милостью своей вырвал мою дочь из пасти полосатого. — И она воздела морщинистые коричневые руки к небу.

Староста пожал плечами.

— Допустим, так оно и было, — сказал он, — но в следующий раз аллах может оказаться не таким милостивым. Не очень-то приятно знать, что вокруг деревни бродит тигр, наверняка уже отведавший человечьего мяса. Чтобы женщины и дети были в безопасности, его надо выследить и пристрелить, да побыстрее.

Он внимательно посмотрел на мужчин, безмолвных и настороженных. Каждый знал, как опасно выслеживать ночью тигра, особенно в густой, высокой траве, где у него полное преимущество быстрого и бесшумного нападения.

— Ну, — произнес староста.

Мужчины молча уставились в пол. Лицо старосты скривилось, и он был готов обругать их за трусость, но тут вошел Мамуд с ружьем на плече. Юношеское лицо его горело от возбуждения.

— Слышал я, — нетерпеливо произнес он, — что на Фатиму тигр напал. Это верно?

Пока староста коротко и четко излагал ему суть дела, Мамуд перебирал пальцами свою новенькую двустволку со всем нетерпением пробудившейся охотничьей страсти. Он очень любил охоту, особенно на тигра, и хоть сейчас готов был отправиться в путь.

— Староста дело говорит, — заявил Мамуд. — Надо подумать о наших женщинах и детях. Ведь они, бедные, на шаг не смогут отойти от дома, пока тигр жив. Долг мужчин — защитить их. Кто пойдет со мной? Не будь я сыном своей матери, если не притащу тушу тигра еще до рассвета, но мне нужны помощники.

После некоторых колебаний с десяток мужчин, ободренных словами Мамуда, а также его славой меткого стрелка, вызвались пойти на тигра.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Мамуд. — Я знал, что вы не подведете.

Мужчины ушли.

— Поверь мне, дочка, — сказала мать Фатиме, закрывая на засов дверь, — этот парень, Мамуд этот, сам как дикий тигр.

Фатима поднялась с циновки и посмотрела в узкое окошко на луну. Словно разрезанная на серебряные слитки слегка колышущимися пальмовыми ветвями, она заливала все вокруг своим мягким светом. Мужчины перекликались приглушенными взволнованными голосами, заканчивали последние приготовления к охоте. Фатима угрюмо смотрела им вслед. Затем мужчины исчезли, и остались лишь одетые в серое деревья и шепот листьев под порывами ветра. Только напрягая слух, Фатима смогла уловить отдаленное журчание реки.

Где-то сейчас, подумала Фатима, тот тигр, о котором она думает весь вечер. Хорошо, чтобы он успел уйти подальше, пока не подоспели охотники.

— О аллах, — запричитала мать, берясь толочь орехи в деревянной ступе, — эта ночь — ночь смерти. Подумай о людях, которые впотьмах ищут зверя, хитрого, как сто лисиц, который даже в темноте точно определяет расстояние. Увидишь, еще ночь не кончится, а в деревне будут плакать по покойнику.

— Не надо бы трогать тигра, — сказала Фатима, не отходя от окна.

— Что ты болтаешь! — возмутилась старуха. — Его надо убить, пока он не убил нас. Другого выхода нет.

— Может, он и сам ушел бы.

— Уж если тигр подобрался к деревне, он не уйдет, покуда своего не добьется, — ворчала старуха. — Всем известно, только тигры-людоеды бродят около деревень.

— Но этот тигр не был похож на людоеда, — возразила Фатима.

Старуха ничего не сказала, лишь презрительно фыркнула.

— Тигр был от меня ярдах в двадцати, не больше, и очень легко мог бы на меня прыгнуть, — заметила Фатима. — Но он мне ничего не сделал. Почему? Ты можешь это объяснить, мама? Он, правда, следил за мной, но и я следила за ним. Сначала у него загорелись глаза, а потом стали спокойными и скучными, и он смотрел на меня без всякой злобы…

— Ну вот, ты говоришь такие же глупости, как, бывало, твой отец. — Мать ожесточенно толкла орехи. — Он уверял, что ветер напевает ему песни. Пусть простит меня небо, что я так говорю о твоем умершем отце, но он бывал временами каким-то чокнутым.

Фатима хмуро выглянула в окно и прислушалась. Деревню окружала могильная тишина, а дома будто окутали саваном. Сжав отекшие руки, Фатима напряглась, вслушиваясь в тишину и стремясь уловить хоть какой-нибудь звук. Сердце ее билось в унисон с ударами песта по деревянной ступе. Вдруг тело ее пронзила острая боль. Она схватилась за живот.

— Что с тобой, Фатима? — спросила мать.

— Ничего, — процедила сквозь зубы Фатима.

— Уйди со сквозняка и ложись!

Фатима чувствовала, как боль то нарастает, то спадает. Она закрыла глаза и снова увидела перед собой тигра, притаившегося в зарослях высокой травы, увидела его глаза, вначале налитые кровью, сверкающие, а потом усталые, спокойные.

Вдруг вдали прозвучал выстрел. Следом еще один. Фатима вздрогнула, будто стреляли в нее. Затем раздался рев тигра, полный боли и ярости. Крик животного, долгий, предсмертный, на несколько секунд целиком завладел всем ее существом. Ей захотелось эхом отозваться на этот крик. Лицо Фатимы напряглось от боли, тело покрылось потом. Из груди вырвался стон.

— Боже мой! Боже мой! — запричитала старуха. — Тебе плохо? Что такое? Иди спать, ложись… началось?

— У меня схватки, мама, — задыхаясь, простонала Фатима.

Мать отвела ее к циновке и уложила.

— Ну и хорошенькое же время, чтобы рожать, — заплакала испуганная женщина. — Ты полежи, а я приготовлю тебе горячее питье. И за повитухой не сбегаешь, пока мужчины не вернулись. Ох, и ночка выдалась для бедной старухи.

Фатима лежала на циновке, плотно закрыв глаза, мать грела воду и что-то бормотала.

— Послушай, — вдруг сказала она, — по-моему, это мужчины возвращаются. Я слышу голоса.

Деревня так и звенела взволнованными голосами мужчин и женщин.

Старуха осторожно открыла дверь, кого-то позвала.

— Мамуд молодец, тетушка, — завопил влетевший в дом мальчишка. — Убил тигра, и они притащили его сюда! Здоровенный! И как отбивался. Даже после двух выстрелов был еще жив, копьями добивали. И знаете, что оказалось?

Фатима внимательно смотрела на мальчишку. Старуха с нетерпением повернула к нему свою маленькую иссохшую головку.

— Что?

— Как только убили тигра, кто-то с ним рядом не то запищал, не то замяукал. Посветили фонарями — а там трое тигрят, совсем маленьких! Еще и не смотрят! Мамуд сказал, им от роду несколько часов. Их-то тигрица и защищала! Мамуд сказал, что за тигрят хорошую цену дадут!

Фатима застонала от боли. На лбу выступил пот.

— Мама! — закричала она.

Старуха подтолкнула мальчишку к дверям.

— Беги за повитухой, скорее! За повитухой!

Мальчишка вытаращил глаза, ахнул от изумления и побежал за повитухой.

Перевод с английского В. Нестерова.

III

Юсуф аль-Куайид

Действие всех повестей и романов египетского прозаика Юсуфа аль-Куайида (род. в 1944 г.) происходит либо в деревне ад-Дахрийя, либо в соседних с ней деревнях и хуторах провинции аль-Бухейра, что в дельте Нила. Ад-Дахрийя — родина писателя. Его отец держал там мелочную лавку. Учился Юсуф сначала в духовной школе — куттабе, затем в учительском институте. Некоторое время преподавал в школе. С 1965 по 1972 год служил в армии. Находясь на военной службе, начал заниматься литературным творчеством. Сейчас он один из ведущих египетских прозаиков молодого поколения.

Произведения Куайида — своего рода история египетской деревни последних лет. И если в первой его повести «Траур» (1969) деревня ад-Дахрийя романтически изображена как патриархальный, замкнутый в самом себе, словно застывший в сказочном сне мир, то в последующих произведениях, повестях «На хуторе аль-Миниси» (1971)[3], «В неделе семь дней» (1975), в романе «Зимний сон» (1974) и особенно в последней повести «Это происходит в Египте в наши дни» (1977)[4], мы видим, как начинает пробуждаться египетская деревня, как исподволь расшатываются и распадаются патриархальные устои, новые, капиталистические отношения принимают уже осязаемые формы. Вместе с ними рождается и новый герой — лишенный всяких прав пария деревенского общества, сельскохозяйственный рабочий.

Оригинальная манера Юсуфа аль-Куайида, в которой сочетаются документальность и лиризм, а также глубокое знание им быта и душевного склада египетского крестьянства делают произведения этого писателя заметным явлением современной египетской прозы.

ЭТО ПРОИСХОДИТ В ЕГИПТЕ В НАШИ ДНИ

ЧАСТЬ I

ГОСПОДИН ОФИЦЕР, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ДЕРЕВЕНСКОГО СОВЕТА, ВРАЧ БОЛЬНИЦЫ И ДРУГИЕ

Странно, если тот, в чьем доме нет хлеба, не поднимет меч против людей.

Абу Зирр аль-Гафари

ВМЕСТО ИНТРИГУЮЩЕГО ПРОЛОГА

С момента, когда глаза твои, читатель, взглянут на начало этих строк, и до тех пор, пока не дойдешь ты до последних слов на последней странице, между нами будет существовать связь: мы вместе создадим повесть о том, что происходит сейчас в Египте. Я не знаю, как быстро ты читаешь, но уверен, что в то время, которое займет у тебя чтение повести, в Египте — не в том, в котором живешь ты, а в другом — в Египте деревень и феллахов — произойдет многое, и, чтобы записать его, потребуются тома, а чтобы пересказать — миллионы уст и языков.

Я сказал, что мы создадим повесть. А у каждой повести должно быть начало. Но я на страницах, отводимых обычно под пролог или, выражаясь языком наших беллетристов-новаторов, экспозицию, сразу начну свой рассказ.

Председатель совета деревни ад-Дахрийя, связавшись по телефону прямо с начальником полицейского участка в Тауфикийе, в обход деревенского омды[5], уведомил его, что некий сельскохозяйственный рабочий набросился на врача во время исполнения последним своих служебных обязанностей и публично, при свидетелях, оскорбил его. А причина в том, что этот сельскохозяйственный рабочий совершил мошенничество, и мошенничество было раскрыто.

Молодой офицер рассмеялся, уселся поудобней в кресле и упрекнул приятеля в том, что он даже не поинтересовался ни его здоровьем, ни делами. Расспросил о новостях, о кооперативном пчельнике, о строительстве птицефермы. А в заключение непринужденной беседы, в ходе которой друзья обменялись и маленькими личными тайнами, велел председателю прислать рабочего, при содействии омды и в сопровождении кого-нибудь из деревенских сторожей, к нему — а он возьмет на себя остальное.

Председатель деревенского совета возразил, что с омдой он не в ладах и не желал бы посвящать его в дело, чтобы он своим вмешательством не бросил тень на репутацию совета.

— К чему это? Ведь я пришлю к тебе рабочего не для того, чтобы принимать против него официальные меры. Парня следует просто хорошенько проучить.

Раздавшийся на другом конце провода звонкий смех офицера резанул слух председателя.

— Я тебя понял.

— Понял как следует?

— Присылай голубчика, я покажу ему звезды в солнечный день.

Рванулась с места машина деревенского совета — она же машина «скорой помощи» больницы, — увозя в Тауфикийю сельскохозяйственного рабочего и сопровождающего его посыльного из совета. Посыльный имел при себе казенный конверт с надписью «Только лично», а в нем любезное письмо от председателя совета офицеру. В дороге посыльный, боясь встретиться взглядом с глазами рабочего, в которых застыл немой вопрос, делал вид, что его страшно интересует полоска зелени, видневшаяся через окно машины. С поникшей на грудь головой предстал сельскохозяйственный рабочий перед офицером, и тот понял, что показывать ему звезды в солнечный день нет необходимости. Рабочий выглядел таким усталым, что даже не ответил на вопросы офицера о том, как его имя, откуда он и чем занимается. За него отвечал посыльный, упомянувший, что они с рабочим дальние родственники по материнской линии. Рабочий еле держался на ногах, и офицер сделал знак солдату увести сто. А машина «скорой помощи» вернулась в деревню, увозя посыльного с еще более любезным письмом от начальника полицейского участка председателю.

Офицер отправился домой — дом его находился как раз напротив участка, а кресло за письменным столом оккупировал солдат, предварительно повесив замок на дверь арестантской, где, кроме рабочего, было еще несколько человек. Участок погрузился в сонную тишину. Солнце в высоком господнем небе готовилось завершить дневной путь и склонялось уже к западу, тени удлинились. Близился вечер, его свежее дыхание прогнало жару.

Пробудившись от послеобеденного сна, офицер вышел на балкон с северной стороны дома и расположился там с газетой в руках. На столике перед ним стоял стакан чая. Невдалеке проходила «зеленая дорога» — шоссе Каир — Александрия[6]. Гудки стремительно мчащихся машин отвлекали офицера от чтения, они пробуждали в нем воспоминания о ночной жизни больших городов. Ему стало тоскливо при мысли о надвигающейся темноте, и он тяжело вздохнул.

А председатель деревенского совета сидел в это время в одном из уютных александрийских ресторанчиков со своей невестой. В прекрасно сшитом костюме, белой крахмальной рубашке, с выбритым до блеска подбородком он выглядел безукоризненно и мило беседовал с девушкой о погоде и о своей работе — у него под началом двадцать тысяч феллахов, — о будущем. Он горячо укорял ее за то, что она до сих пор не собралась посетить его владения. В разговоре упомянул и о сельскохозяйственном рабочем, напавшем на врача, и о том, что прежде, чем ехать в Александрию, ему пришлось принять серьезные меры. Полому он и опоздал на целый час против обычного времени. Невеста ничего не отвечала и председатель начал испытывать неловкость от ее молчания. А потом она выразила желание уйти, и он с неохотой был вынужден последовать за ней. Провожая девушку домой, он понял, что пятнадцать лет разницы в возрасте не пустяк, как он пытался уверить себя, когда влюбился в нее, а суровая истина.

Врач, на которого в полдень напал сельскохозяйственный рабочий, провел день в дурном настроении. Он не мог уснуть после обеда, а вечером пошел к ветеринару пожаловаться на жизнь. Он говорил о бессмысленности пребывания его и его коллег в деревне, критиковал правительство, ущемляющее их права, утверждал, что они заслуживают надбавки к зарплате за вредность работы, поскольку им приходится иметь дело с этими полулюдьми — феллахами. Впервые он говорил с такой горечью и дошел до того, что даже намекнул на возможность своего отъезда за границу. Ветеринар как мог успокаивал коллегу. Позднее в сопровождении четырех санитаров врач обошел нескольких пациентов из числа тех, кто не ходит в больницу, предпочитая видеть врача у себя дома и платя фунт за визит. Не преминул он зайти и в дом богатой семьи, которую навещал ежедневно после того, как хозяева намекнули, что не прочь с ним породниться. Переговоры велись в полной тайне. В один из недавних визитов врач дал понять, что хотел бы открыть в деревне частный кабинет и попытаться таким путем увеличить свои доходы. А сегодня утром к нему присылали сказать, что найден подходящий дом. Осмотрев дом, который ему понравился, врач снова вернулся к своим будущим родственникам, чтобы остаться у них, как всегда, до полуночи.

Вернувшись в отведенную ему казенную виллу, он переоделся в пижаму и вышел на балкон. В густой тьме деревенской ночи ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. В голове врача роились неясные мысли о будущем.

С наступлением ночи ад-Дахрийя забыла о сельскохозяйственном рабочем. Четыре семейства, у которых побывал врач, извинялись перед ним за происшедшее. Подробностей они не знали, но советовали ему не отступаться от своих прав. Говорили, что нынешние времена не для порядочных людей и что надо требовать к себе уважения.

В узких деревенских улочках, на скамьях перед домами, мнения разделились. Одни жалели рабочего. Другие говорили, что он заслужил того, что с ним случилось, и даже большего. Все равно, мол, воде в гору не подняться, и ни Адхаму аш-Шаркави, ни аз-Занати Халифе[7] не под силу затолкать мула в кувшин. Многое говорили. Сквозили в этих разговорах и боль, и страх, и смелость, которой хватает лишь до утра, а сошлись на том, что случившееся — дело обычное. Рабочий напал на доктора и получил по заслугам. И ни одна голова не попыталась понять, что же за всем этим стоит.

Ночь плотно окутала мир гнетущим молчанием и мраком. А в доме сельскохозяйственного рабочего его ждали жена и трое детей. Жена бегала в контору, расспрашивала о муже, но не получила вразумительного ответа. Вернулась домой в страхе, чувствуя, как мурашки ползают по телу. К ней заглянул посыльный, отвозивший мужа в участок, и, заставив ее поклясться самым святым и покоем умерших в том, что она не проговорится, рассказал все, как было. Она собралась было идти в Тауфикийю, но удержали соседи, советуя хотя бы дождаться утра, ведь до восхода солнца она не встретит на дороге ни одной живой души[8]. Всю ночь она напрасно пыталась уснуть, а едва из соседних домов донесся петушиный крик, была уже на ногах. Вышла во двор. Звезды на небе еще не побледнели. Она вернулась в единственную комнату, снова легла.

АВТОР РАСКРЫВАЕТ ПЕРЕД ЧИТАТЕЛЕМ ВСЕ СВОИ КАРТЫ

Итак, начало повести самое обычное. Будь на моем месте любой из нынешних коммерсантов от беллетристики, он именно теперь прибегнул бы к испытанным приемам — а их множество, — подогревающим интерес читателя и до конца держащим его в напряжении. Пойди я этим путем, мне следовало бы приберечь какую-нибудь сенсационную неожиданность и ошеломить ею читателя где-то на предпоследней странице. Но я — по многим причинам — отказываюсь пользоваться подобными излюбленными приемами как старых, так и новых беллетристов.

Мы расстались с героями, оставив сельскохозяйственного рабочего в полицейском участке, председателя деревенского совета — в Александрии, офицера — на балконе его дома, врача — на его вилле, жену и детей рабочего — вглядывающимися в ночное небо в ожидании рассвета.

Но день наступил нескоро.

В полночь дежурный полицейский, который в отсутствие начальства именовал себя офицером, дрожащей рукой постучал к начальнику участка. С трудом проснувшись, офицер недовольно спросил, в чем дело. Сбивчивый ответ солдата разбудил его окончательно. Последний поступивший арестант, этот сельскохозяйственный рабочий, ему плохо. Подходя к дверям арестантской, офицер услышал прерывистый стон. Он приказал немедленно отвезти рабочего в тауфикийскую больницу, отвезти как обычного больного, без охраны.

Под крики первых петухов рабочий умер в больнице. И тут каждый понял, что он влип: председатель деревенского совета, врач, офицер, дежурный санитар в приемном покое больницы, солдат, посыльный, водитель машины «скорой помощи». Тело без шума и не ставя никого в известность, перенесли в анатомичку. Вещи, бывшие при покойном, отдали офицеру: четыре с половиной пиастра, обручальное кольцо и выцветший, с обтрепанными краями бланк — доверенность жене на получение ежемесячного пособия по социальному обеспечению в размере одного фунта. Другой бланк с прошением о назначении подателя сего штатным сторожем на место одного из сторожей, вышедшего на пенсию. На прошении резолюция красными чернилами, гласящая, что, к сожалению, назначить просителя на место штатного сторожа не представляется возможным, поскольку он не состоит действительным членом Арабского социалистического союза, а это — непременное условие для занятия такого рода должности. Офицер забрал вещи без всякой расписки в их получении и запрятал подальше от глаз.

Началось состязание, в котором целью каждого участника было спихнуть вину на других. Правда, офицер, облачившись в форму, несколько воспрял духом и заявил, что немедленно примет нужные меры, и… написал рапорт о бегстве подследственного из участка. Тем самым молодой офицер, спасибо ему, дал в руки автору повести отличный сюжетный ход. Законы жанра требовали от меня скрыть факт смерти рабочего, ограничившись сообщением о том, что ночью он исчез, затем, вместе с офицером, вести его поиски и лишь в самом конце поведать, как и при каких обстоятельствах герой умер. Но я раскрыл все свои секреты и планы. Вместе с тем я не буду требовать от читателя, чтобы он забыл о смерти сельскохозяйственного рабочего. Напротив, я буду напоминать о ней на каждой странице.

Офицер вручил рапорт о побеге рабочего из-под стражи солдату и приказал ему действовать согласно имеющимся на этот счет инструкциям. Солдат пытался возражать, говоря, что в таком случае он оказывается ответственным за побег обвиняемого, который не убегал. Но офицер успокоил его:

— Все это для отвода глаз и к тому же неофициально. Я-то отвечаю больше тебя.

Офицер сел в «виллис» и поехал в ад-Дахрийю. Дождался, когда вышел из своей виллы врач и вернулся из Александрии председатель совета, сообщил им о случившемся. На лицах обоих выразилась тренога. «Ого, — рассмеялся офицер, — я поймал вас с поличным в момент вовсе не свойственной вам душевной слабости». И заверил приятелей, что плечи его способны выдержать тяжесть не только трех звездочек, но и всего земного шара. Чтобы поскорее вернуть себе спокойствие духа, договорились позавтракать втроем на вилле врача. Завтрак оказался вкусным, и за столом сидели целый час. Потом пили чай на балконе, с которого открывался чудесный вид на волнующееся море зелени. Курили. Снова заговорили о деле. В конце концов председатель совета и врач приняли план, предложенный офицером.

После завтрака врач отправился в больницу — впервые в его практике он явился туда в столь ранний час, вызвав настоящий переполох среди обслуживающего персонала и изумление больных. Председатель выбрал себе местечко возле увитой виноградом решетки, отделяющей контору от школы. Он уселся на плетеный стул, положив ноги на другой. Вокруг него столпились служащие деревенского совета, посыльные, рабочие, всего человек тридцать. Делать им всем было нечего. Они перешептывались друг с другом, удивляясь нетребовательности нынешних начальников и благодаря за это судьбу. Офицер же обосновался в кабинете председателя совета, чтобы оттуда руководить расследованием. Кабинет прельстил его тем, что был уютно обставлен и в нем имелся телефон. Входя в кабинет, он отметил про себя, что сторожа и все, кого он вызывал для разговора, уже ждали у двери. Офицер улыбнулся. Солдат разложил перед ним на письменном столе бумаги. Взяв в руки новенькое досье, офицер заколебался, не зная, какое имя и какой номер дела проставить на обложке. Но поскольку он был в прекрасном расположении духа, то колебался недолго, протянул руку и написал:

«Дело без номера, имя пока не установлено».

Следствие тянулось долго. Фактически расследовалось не одно дело, а два: инцидент с нападением рабочего на врача, которого он подверг оскорблениям и избил, и бегство задержанного из-под стражи и его розыски. Задачей следствия было, разумеется, установление истины. А справедливость — основа государства. Поэтому офицер дождался, когда принесут Коран, чтобы свидетели клялись на нем. Солдат напомнил ему, что все это совершается без ведома маамура[9], прокуратуры и даже омды ад-Дахрийи. На что офицер ответил, что всех их он уведомил устно.

Итак, началось следствие. Но все это еще не начало повести. Скорее ее середина. А сейчас будет начало.

ОФИЦЕР ОКАЗЫВАЕТСЯ В ЗАТРУДНИТЕЛЬНОМ ПОЛОЖЕНИИ. ЕГО ВЫЗВОЛЯЮТ ДВА ВЕРНЫХ ДРУГА

Повесть все еще не началась. Офицер стоял, заложив руки в карманы, и диктовал солдату преамбулу протокола следствия. Он запнулся, вспомнив, что начинать расследование надо было с врача. Не зная, как выйти из затруднения, пошел посоветоваться к председателю деревенского совета. Вдвоем они отправились в больницу, но врача там не застали, он уже покончил со всеми делами и ушел домой. Офицер не знал, как ему быть и на что решиться: вызвать врача к себе в кабинет и брать с него показания при свидетелях?

— Нет, конечно, нет.

Это ответил себе сам офицер. А врач подтвердил:

— Исключено. С врачами так не поступают.

Он напомнил, что является членом профсоюза не рабочих, а специалистов, то есть людей с высшим образованием, и закон требует, чтобы любое расследование его деятельности проводилось в присутствии юридического советника профсоюза, что еще больше осложнит дело и, пожалуй, приведет к раскрытию всех его обстоятельств.

— Быть может, — спросил офицер, — вопросы врачу следует изложить на отдельном листе бумаги и он ответит на них письменно? Это избавит его от необходимости являться в кабинет, где проходит расследование.

Но врач в корне отверг это предложение, сказав, что вопросы на следствиях задают лишь обвиняемым или потерпевшим, а также свидетелям обвинения и защиты. Он не принадлежит ни к одной из этих четырех категорий. То, что произошло с сельскохозяйственным рабочим, не имеет к нему ни малейшего отношения. Если тот умер, значит, так ему было суждено, нельзя рассматривать его смерть как чрезвычайное происшествие, каждый человек рождается, чтобы умереть. Если же он сбежал из участка, то это недосмотр охраны. Признать себя потерпевшим врач также категорически отказался, сочтя это за оскорбление, поскольку сельскохозяйственный рабочий не ровня ему. Голос врача дрожал от возбуждения.

— Я протестую, — кричал он, — против того, чтобы меня считали свидетелем обвинения или защиты. Не желаю, чтобы меня ставили на одну доску с полулюдьми-полуживотными, населяющими эту деревню.

Кровь не вода, гласит пословица. То, что связывало этих троих, было сильнее уз родства, происхождения, общих интересов и единства взглядов на все мировые проблемы. Поэтому они легко договорились и порешили на том, что обратятся к врачу как ответственному за здравоохранение в деревне с просьбой соблаговолить написать отчет о случившемся и что просьба должна исходить не от офицера, а от председателя деревенского совета. Просьба должна быть составлена в самых учтивых выражениях. Врач напишет отчет и представит его председателю, который, в свою очередь, передаст его офицеру, а тот приобщит к делу в качестве важного для следствия документа.

Врач сделал лишь одну оговорку, а именно, что председатель совета также должен написать отчет. Председатель как глава деревни выше его, врача, лишь по административной линии. Во всем остальном врач не уступает ему, а по размерам зарплаты и уровню образования даже превосходит. Председатель не возражал. Таким образом согласие было достигнуто. Офицер выразил неподдельное восхищение тем, как тонко врач разбирается в законах, а председатель в шутку пригрозил жестоко отомстить врачу. Осталось договориться о мелочах. Врач спросил:

— Как мне писать отчет, своей рукой или продиктовать секретарю?

Офицер разъяснил:

— Не исключено, что расследование примет официальный оборот. Поэтому предпочтительнее, чтобы ты написал своей рукой.

Председатель со смехом прокомментировал:

— Все врачи, конечно, гении, и почерк их понять труднее, чем иероглифы.

Врач со всей серьезностью предупредил:

— Если я буду писать отчет от руки, это займет у меня не менее двух дней. И напишу я его по-английски, это единственный язык, на котором я могу думать. А господин офицер потом переведет.

Офицер отказался, заявив, что у него нет на это времени. В конце концов сошлись на том, что врач продиктует отчет одному из служащих деревенского совета. И приступит к делу немедленно. Не беда, если прием больных сегодня не состоится ввиду занятости врача важными, не терпящими отлагательства делами.

Пришел служащий со стопкой бумаги. Уселся на балконе за маленький столик, с удовольствием разглядывая ветви растущего рядом с домом тутового дерева, вдыхая воздух, напоенный запахами зелени и недавно политой земли. Врач стоял, облокотившись на балконную решетку, в пижаме, открывавшей его безукоризненное нижнее белье, и диктовал свой отчет очарованному всей этой обстановкой писарю. А председатель отправился писать свой отчет в помещение деревенского совета. В душе он не желал примириться с мыслью о равенстве его и врача. Если отвлечься от некоторых общих обстоятельств, то врач, конечно, согласен он с этим или нет, прямо причастен к делу. К тому же он только член деревенского совета и равенство его с председателем сомнительно.

Председатель сел и стал быстро писать. Оба отчета должны быть как можно скорее в руках офицера, чтобы на их основании он мог строить расследование.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ДЕРЕВЕНСКОГО СОВЕТА ИЗЛАГАЕТ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ДЕЛА, СОБЛЮДАЯ АБСОЛЮТНУЮ ТОЧНОСТЬ

Вечером в пятницу 7 июня 1974 года в деревенский совет был доставлен груз муки, сыра, жира и сухого молока из фондов помощи Соединенных Штатов Америки отсталым и бедным народам, или, выражаясь точнее, из фондов борьбы с голодом в мире. К грузу были приложены накладные, в которых помощь именовалась даром и содержалось предписание закончить распределение продуктов до вечера следующего дня. Я лично занялся этим вопросом, чтобы доложить об исполнении не позже пяти часов пополудни в понедельник. Чиновник, сопровождавший машину с грузом, передал мне устные инструкции довести до сведения каждого получающего помощь, что она является даром дружественного американского народа, а решение о предоставлении помощи приняло лично защитником мира во всем мире президентом Никсоном. Причины поспешности чиновник объяснил предстоящим визитом Никсона в Египет, добавив, что таково его личное разумение.

Времени было в обрез*. Необходимо было продумать порядок распределения помощи. Я решил созвать для этой цели совместное заседание деревенского совета и комитета АСС. Заседание началось в полночь, а закончилось под звуки азана[10], на рассвете, так и не приняв никакого решения. Собравшиеся яростно спорили, каждый отстаивал свою точку зрения и считал ее единственно правильной. Разошлись, договорившись собраться вновь на следующий день. Основные разногласия вызывал вопрос о том, кто из жителей деревни имеет право на получение помощи. Второй спорный вопрос: кто будет контролировать раздачу продуктов. Меня неприятно поразило то, с какой неприязнью некоторые выступавшие говорили о бедняках. Кто-то предложил раздать помощь на основании списков социального обеспечения, аргументируя это предложение тем, что люди, внесенные в списки, не имеют другого источника дохода, а пособие составляет всего фунт в месяц. Предложение было отвергнуто потому, что, как заявили его противники, таких людей слишком много. Еще кто-то настаивал на раздаче помощи членам семей военнослужащих и погибших на фронте. И это предложение было отвергнуто. Во-первых, потому, что таких людей опять-таки слишком много. А во-вторых, как утверждали возражавшие, все эти люди добились получения соответствующего пособия хитростью, на самом же деле они ни в чем не нуждаются. Дело дошло до того, что раздались угрозы обратиться к вышестоящим властям. Я понял, что это собрание никогда не придет ни к какому решению.

Прогуливаясь несколько позже по садику с врачом, который участвовал в заседании как член деревенского совета, я услышал от него мысль, которая мне сразу же понравилась и которую я решил привести в исполнение. Но на всякий случай спросил, разрешают ли мне мои полномочия действовать подобным образом. Секретарь совета, который прогуливался вместе с нами, подтвердил, что мой пост дает мне право принимать любые решения в масштабах деревни при условии, что осуществляться они будут через подведомственные мне учреждения — школу, больницу, социальный центр. Он заметил также, что собрание, которое длится более четырех часов и не может прийти ни к какому решению — независимо от того, какими причинами это объясняется, — с юридической точки зрения может рассматриваться как не имевшее места. Я согласился. Согласился не только потому, что в словах секретаря был резон, но в первую очередь памятуя об очень малых количествах полученных продуктов и очень большом числе нуждающихся. И о том, что все нуждающиеся — неимущие бедняки, ни один из которых не может быть членом ни деревенского совета, ни комитета АСС, а следовательно, не имеет права голоса при решении этого вопроса. Они вообще ничего не знали о состоявшемся заседании и полученной помощи и поэтому ничего не требовали. Странно то, что богатые землевладельцы, торговцы и чиновники намекали мне, что доставленные в деревню продукты не помощь, а дар. Помощь оказывают народам бедным, голодающим. Египет же, хотя и принадлежит к числу развивающихся стран, не является страной бедной, отсталой или голодающей. Поэтому каждый имеет право получить свою долю дареных продуктов, даже если он владеет пятьюдесятью федданами[11] земли. Пророк, да пребудет с ним мир и молитва, завещал нам принимать дары. В нашем отказе от дара или в передаче его беднякам даритель может усмотреть обиду для себя. Мы рискуем вызвать кризис в отношениях между двумя странами, и трудно предсказать, каковы будут его последствия, особенно на том этапе, который переживает сейчас Египет. Я попросил доктора дать мне время подумать. А утром договорился с секретарем совета, что вместо расширенного заседания, которое было решено созвать в полдень, устроим, учитывая общую ситуацию и необходимость действовать срочно, закрытое совещание, в котором примут участие я и секретарь комитета АСС в ад-Дахрийе. На этом совещании я познакомил секретаря с предложением врача, мы оба его одобрили, и я немедленно приступил к делу**.

Председатель совета деревни.

Подпись.

* П р и м е ч а н и е  а в т о р а. (Здесь и далее отмечены звездочками.) Председатель не упомянул в отчете о том, что его самого в момент прибытия груза в ад-Дахрийю не было по той простой причине, что он там не проживает. Положение о сотрудниках местных органов власти предусматривает необходимость их проживания по месту работы и запрещает отлучаться без официального разрешения. Но председатель был в это время в Александрии и прогуливался по набережной с владычицей своего сердца. Когда прибыла помощь, в совете не было никого, кроме дежурного рассыльного. Тот действовал расторопно. Послал машину «скорой помощи» в деревню, где жил секретарь совета ад-Дахрийи. Секретарь, приехав и осознав всю ответственность, послал ту же машину в Александрию, расстояние до которой составляет, ни много ни мало, сто десять километров. Председателя не оказалось и в его александрийском доме, равно как и в доме невесты. К счастью, младший брат возлюбленной председателя добровольно вызвался показать гнездышко, в котором укрываются влюбленные. Едва завидев водителя машины «скорой помощи», приближающегося к ним с лицом, залитым краской смущения, председатель заговорил о трудностях своей работы и шепнул невесте, что его вызывают, несомненно, в связи с визитом президента Никсона, путь которого проляжет через деревню ад-Дахрийя. Вызывают, разумеется, высокие инстанции, которые ни в одном деле без него обойтись не могут. И, смеясь, заключил, что таким образом он вхож в правительственные сферы и должен готовить себя к занятию высоких государственных постов. Сел в машину вместе с невестой и проводил ее до дома. И лишь после этого вернулся в деревню.

** Председатель деревенского совета отказался приобщить к делу протокол предыдущего заседания под тем предлогом, что на нем не было принято никакого решения. А ведь заседание было официальным и правомочным. Он не упомянул и о том, что закрытое совещание между ним и секретарем комитета АСС имело место лишь на бумаге. Он самолично составил протокол, подписал его и оставил место для подписи секретаря. А секретарь деревенского совета обязался эту подпись получить, что было совсем нетрудно, поскольку секретарем АСС числился один из мелких служащих деревенского совета. Он попал на этот пост случайно и не был освобожденным, продолжал исполнять свои обязанности в совете деревни.

Для прояснения общей картины событий в ад-Дахрийе требуются еще некоторые комментарии. Прежде всего следует сказать о возбуждении, которое вызвала в деревне весть о предстоящем проезде мимо нее кортежа президента Никсона. Говорили, что появление именитого гостя все равно что разлив реки: превращает сухие стебли в сочную зелень, бедность в богатство, голод в изобилие. Приезжие из городов рассказывали, что в портах стоят американские корабли, доверху груженные добром, пачками денег и оборудованием для заводов, которые немедленно будут собраны и пущены в ход. Американское благоденствие стоит на пороге страны и просит разрешения войти. Так рассказывали люди. Говорили также, что кортеж остановится в ад-Дахрийе и что десятифунтовые денежные билеты будут разбрасывать, как рисовые зерна. А та деревня, которая окажет президенту самый лучший прием, будет награждена особо. Передавали рассказ о том, что председатель одной деревни собирался переименовать ее в деревню Никсона (по странной случайности еще год тому назад жители той же деревни намеревались назвать ее деревней жертв Никсона — уж очень много жителей ее погибло на войне). Председатель той деревни поделился своим намерением с одним другом, и друг забраковал идею, посоветовав председателю забыть ее и ни с кем больше не делиться. Тем не менее история стала известна многим. Председатель совета ад-Дахрийи не избежал соблазна поддаться пустопорожним мечтаниям. Как-никак, его деревня самая большая на пути президентского кортежа. И если организовать встречу с размахом, то страшно подумать, на какие недосягаемые высоты можно взлететь; пост губернатора или министра покажется по сравнению с ними ничем. Конвейер надежд, связанных с Америкой, работал в те дни на полную мощность. Жителям городов мерещились импортные сигареты, виски, нарядные тряпки и прочая роскошь сороковых годов[12]. Ад-Дахрийя на свой манер пыталась урвать долю от этой новой жизни, жизни после визита Никсона. Споры на состоявшемся заседании шли не столько о дележе полученной помощи, сколько о должностях и акциях в той новой жизни, которая наступала в Египте. Разговоров ходило много, и самых невероятных. В такого рода случаях трудно установить источники слухов. Тем, кто ждал чуда святого шейха Абд Раббу, покровителя слепых, сообщали, что на американских кораблях — глаза для незрячих. Председателя деревенского совета очень тревожила неумолимо увеличивающаяся в размерах лысина. Его успокаивали тем, что в Америке есть мазь, одного втирания которой достаточно, чтобы через день волосы выросли снова. У Ситт Нафусы нет детей. К каким только врачам она ни обращалась, так и не родила. Ничего, говорили ей, на кораблях есть такое лекарство, от которого она родит семерых мальчиков и трех луноликих девочек. Все зашевелились, и хромые, и чахоточные, и те, кто уже дошел до последнего предела отчаяния. Американская мечта всех вернула к жизни. Каждый жаждал своей доли — и студент, и торговец, и бывший феодал, и феллах, и рабочий, и поденщик. Спрашивали друг друга: когда же мы увидим все это? И слышали в ответ: сразу же после проезда президентского кортежа, конечно, если встреча будет радушной и гостеприимной. И все-таки находились многие, кто говорил нет. Не всегда мечта способна была осушить моря крови, старой и новой, исцелить свежие еще раны, стереть память о погибших — из жителей ад-Дахрийи в последней войне погибло тринадцать человек, а после нее не прошло и года.

ВРАЧ ПРОДИКТОВАЛ СВОЙ ОТЧЕТ НА ЛИТЕРАТУРНОМ АРАБСКОМ ЯЗЫКЕ

После заседания, на котором мы не сумели прийти к решению, я долго обдумывал вопрос об американской помощи. Даже не мог уснуть. После мучительных размышлений пришел к выводу, что самым справедливым будет распределить продукты между беременными женщинами. Сделать это можно либо на основании регистрационных записей, имеющихся в больнице, либо проведя новое освидетельствование, которое подтвердит беременность. Эту мысль я высказал председателю деревенского совета, но сначала он воспринял ее без энтузиазма. Я разъяснил ему, что выбор женщин, ждущих ребенка, сам по себе символичен. Женщина родит, ребенок станет юношей, потом мужчиной, гражданином Египта. И когда-нибудь мать скажет ему: если бы не американская помощь, которую я получила в трудные дни беременности, у меня неминуемо развилось бы малокровие и я не смогла бы родить тебя таким крепким и здоровым. И в этом лучший залог прочной дружбы между египетским народом и благородным американским народом. Я спросил председателя совета, понимает ли он, что если эта мысль дойдет до слуха ответственных лиц и они поймут ее символический смысл, то вполне возможно, что его решено будет наградить. А может быть, она дойдет и до американского народа, до самого президента Никсона, кто знает! Тогда уж последствия может предвидеть один Аллах. Известно, что, воздействуя на честолюбие людей, легче всего подчинить их своей воле. Я напомнил председателю о пророчестве цыганки и о сне, который он недавно видел, — и то, и другое подтверждало, что после визита Никсона жизнь его должна круто перемениться. Председатель тотчас же согласился, высказав лишь несколько второстепенных замечаний. Прежде всего о числе беременных. Официальная численность населения ад-Дахрийи двадцать тысяч душ. Женщин больше, чем мужчин. Это означает, что женщин по меньшей мере десять тысяч. А кто может знать, сколько среди них беременных? Может быть, все пять тысяч. Ведь мы в деревне, и девяносто процентов ее жителей — бедняки. В такой отсталой среде человек обладает лишь одной свободой — произвести любое количество детей, какое ему заблагорассудится. Я успокоил председателя, сказав, что число беременных не так уж и велико. Он предложил установить такой порядок, чтобы первыми помощь получили женщины, беременность которых официально зарегистрирована в больничных документах. Если таких окажется слишком много, то следует оказать предпочтение женщинам, находящимся на последних месяцах беременности. То есть начать с тех, которые дохаживают девятый месяц, потом восьмой и так далее, насколько хватит продуктов. Если же больничные списки будут исчерпаны, а продукты еще останутся, то следует провести освидетельствование женщин, которые заявят о своей беременности, и на этом основании предоставить им помощь. Я забыл упомянуть, что впервые участвовал в решении вопроса, имеющего общественное значение. Со времени приезда в деревню основная моя работа заключалась в том, чтобы осматривать больных. Я согласился помочь председателю, потому что распределение помощи требовало участия специалиста. Обсудив план в общих чертах с председателем, я пошел в больницу и взял тетрадь регистрации будущих матерей, решив, что она должна храниться у меня как главный в настоящее время для всей деревни документ. Никто не должен знать заранее, кому будет, а кому не будет выдана помощь. Я спрятал тетрадь в надежном месте, у себя в спальне*. Председатель деревенского совета удивился моему решению взять на себя распределение продуктов и обещал выразить мне письменную благодарность. По его словам, он впервые в жизни встретил врача, понимающего толк в административных делах**.

* Врач не упомянул о том, что сразу же после разговора с председателем он внес в списки тысячи изменений: одни имена вычеркнул, другие добавил, переправил даты с более поздних на более ранние и наоборот. Работа по вписыванию и вычеркиванию могла бы продолжаться очень долго, если бы одна страница тетради от множества помарок и исправлений не разорвалась на самой середине. Врач пытался склеить страницу и порвал еще больше. Пришлось заводить новую тетрадь. Но на складе больницы нужной тетради не нашлось. Он отправил машину «скорой помощи», которая ни разу еще не использовалась для оказания помощи кому бы то ни было, на поиски тетради в другие деревенские учреждения. Тетрадь была доставлена. Врач заполнил ее, внеся в списки беременных исключительно представительниц тех семей, которые он посещал на дому, в частном порядке, и которые при родах пользовались услугами врача, а не старой деревенской повитухи.

** Жители ад-Дахрийи до наших дней сохранили старинную веру в то, что сильные мира сего не лгут и что порок сей свойствен лишь людям низкого происхождения. Доктор принадлежит к благородному сословию, но половина слов его — ложь. Он говорит, что председателя удивил проявленный им энтузиазм. Но не поясняет, что взялся за дело с единственной целью — приблизить срок открытия частного врачебного кабинета. Закон со всей ясностью и определенностью запрещает сельским врачам заниматься частной практикой, они получают за это солидную ежемесячную компенсацию. Будущие родственники врача уже подыскали ему помещение, а он составил список необходимой мебели, которую родители невесты должны были преподнести ему в качестве задатка при заключении брачного контракта. Прибытие помощи врач воспринял как удобный случай показать жителям деревни, чего он стоит и какой властью обладает.

Всю следующую ночь я не спал, составляя списки беременных женщин в порядке очередности. Первыми записал дохаживающих девятый месяц с указанием точных дат ожидаемых родов, затем женщин на восьмом, на седьмом месяце и т. д. Во избежание малейшей несправедливости я старался соблюсти величайшую точность. Затем я переписал списки начисто, оставив место для женщин, не зарегистрированных в больничных документах. Проверил, как хранятся продукты на складе, соблюдены ли санитарные нормы. Поставил у склада охрану, чтобы не допустить воровства и не дать повода даже для слухов о недостаче продуктов. Слухи бывают часто опаснее самого воровства, они бросают тень на нашу деятельность и сводят на нет огромные усилия, которые мы прилагаем, служа родине в столь ответственный момент ее истории. Председатель деревни обсуждал со мной вопрос о возможном участии в процедуре раздачи продуктов одного из членов комитета АСС, деревенского совета или омды. С дружеской откровенностью я ему сказал, что их присутствие и ознакомление с подготовленными мною списками принесет больше вреда, чем пользы, поскольку они не сумеют по достоинству оценить мой научный подход к делу распределения продуктов. Председатель заметил, что он просто хотел придать церемонии более законный характер и преградить путь любым попыткам опротестовать наш образ действий или усомниться в наших справедливости и бескорыстии. Я дал ему понять, что смогу продолжить работу при условии, если будет составлен протокол, фиксирующий каждый мой шаг. Протокол должны подписать все те, чья подпись, по мнению председателя, имеет силу. Председатель согласился, что подписи собрать нетрудно. Я послал за глашатаем и велел ему обойти на закате все улицы деревни и объявить, что в отдел здравоохранения прибыла помощь, посланная человеком, преданным делу мира, болеющим за бедняков, американским президентом Никсоном; что огромные количества сухого молока, жира, сыру и прекрасной муки будут распределены среди беременных женщин, в первую очередь среди тех, которые зарегистрированы в больнице. Раздача продуктов начнется в десять часов утра. Каждый слышавший объявление должен сообщить о нем неслышавшим.

В воскресенье 9 июня 1974 года с восьми часов утра в деревне творилось нечто невероятное. Я услышал гул голосов под окном своей виллы. Выглянул из окна и увидел людские толпы, Послал за санитаром, который, явившись, сообщил, что возле больницы также полно народу.

— Это все беременные?

— Нет, не только. Каждая беременная привела с собой мужа и детей.

Из слов санитара я понял, что собралась добрая половина деревни и мне следует действовать быстро и решительно, чтобы удержать толпу в рамках и не выпустить из рук контроля над положением. Я не знал, как быть. Восемь часов утра — время раннее. Если я выйду, не позавтракав и не выпив даже стакана чаю, у меня на целый день разболится голова. Все же я превозмог себя и вышел. При моем появлении толпа заволновалась. Я почувствовал, что все мускулы мои напряглись. Быстрым шагом прошел в свой кабинет, сел за письменный стол. Число собравшихся женщин, конечно, намного превышало и зарегистрированных, и незарегистрированных в больничных списках. И все они каким-то чудом были на последнем месяце. Мне пришла в голову смешная мысль, что все женщины ад-Дахрийи понесли прошедшей ночью специально ради получения помощи. Я призвал санитара.

— Все присутствующие из ад-Дахрийи?

— Разумеется.

— Из деревни ад-Дахрийя?

Санитар попросил разрешения объяснить мне ситуацию.

— Есть разница между деревенским советом ад-Дахрийи и деревней ад-Дахрийя. Деревенскому совету подчиняется как сама деревня, так и прилегающие к ней маленькие деревушки и-хутора.

В замешательстве я спросил:

— Но ведь глашатай обходил только саму деревню, откуда же узнали все остальные?

— Времена нынче трудные, — улыбнулся санитар, — кусок хлеба дается нелегко. Ад-Дахрийя и все, что вокруг, — одна семья. Здесь много родственников, и в поле работают все вместе. Беднякам нужно быть заодно.

Я понял, что имею дело со странным переплетением человеческих отношений. Хотел было раздавать продукты только жителям деревни ад-Дахрийя, но секретарь отдела здравоохранения напомнил мне, что деревенский совет несет ответственность за все соседние деревни и хутора, и если исключить их жителей из раздачи, не имея на это точных инструкций от председателя совета, то последствия могут быть самыми неприятными. Председатель совета еще отсутствовал, а собравшиеся настойчиво требовали получения своей доли. Я приступил к раздаче. Поскольку толпа напирала и могла разнести мой кабинет в щепы, я позвонил омде, и он прислал мне четырех сторожей для наведения порядка. Легче всего выдать продукты тем, кто числился в моих списках. Списки — официальный документ. Но, кроме внесенных в списки, явилось множество других. Я был обязан проводить медицинское освидетельствование, но решил ограничиться наружным осмотром, ничего другого я в этой давке предпринять не мог. Единственным симптомом для меня служили размеры живота и характерное изменение черт лица. Вскоре после полудня пришел один из санитаров и прошептал мне на ухо:

— Вы неправильно выдали продукты одной крестьянке.

— Что это значит?

— Она не беременная.

— Как это возможно?! — воскликнул я.

— Очень просто. Мне сказал об этом один человек. Боюсь, у вас могут быть неприятности. А там смотрите сами, но думаю, что промолчать было бы неправильно. Ведь и другие могут последовать ее примеру. А там, глядишь, кто-нибудь жалобу напишет. Тогда уж вас никто не защитит.

Санитар замолчал с таким видом, что больше ему сказать нечего. Но самое важное было то, чего он не сказал. Действительно, может быть, при раздаче были допущены и другие ошибки? Я взглянул через дверь кабинета на толпу ожидающих и почувствовал, что имею дело со странным, на все способным существом. Трудно было сразу на что-то решиться, и я продолжал раздачу. А спустя некоторое время решил раздачу прекратить и пойти домой к крестьянке, которой продукты были выданы неправильно, и забрать у нее то, что по праву принадлежало другим. Взяв с собой сторожа, санитара и служащего деревенского совета, я отправился в деревню. По дороге все старался выяснить, как же это произошло. Полусонный сторож на мои вопросы ответствовал:

— А чего там! Бабенка мужа подговорила, и все тут.

Я не понял. Санитар разъяснил мне:

— Это все муж ее подстроил.

Продолжая не понимать, я чуть не закричал на него с досады. Тут вмешался служащий деревенского совета.

— Вы сами виноваты, вы объявили, что получат только беременные. Вот муж и придумал хитрость, чтоб выдать жену за беременную.

В узкой улочке мы разыскали дом. Дверь была открыта. Посреди двора стояла крестьянка без всяких признаков беременности. Вокруг нее трое детей, каждый держал в руках по куску сыра. Сторож, санитар и служащий совета разом протянули руки, чтобы отобрать полученное незаконным путем. Как говорят юристы, преступница была схвачена с поличным: тут же валялся сверток тряпья, перевязанный бечевкой. Секретарь совета приказал сторожу взять его в качестве вещественного доказательства. Сторож не сразу сообразил, что к чему, зато крестьянка моментально все поняла, опрометью кинулась к свертку и схватила его. Троим мужчинам пришлось приложить немало сил, чтобы вырвать сверток из ее рук. Странно, что эта женщина, выглядевшая такой слабой, с явными признаками малокровия и недоедания, оказала столь упорное сопротивление. Все же мы с ней справились. Она боролась молча, а лишившись свертка, открыла рот, словно от удивления, и из груди ее вырвался какой-то странный звук, похожий на хрип. Сторож спросил ее, где муж. Женщина сказала, что не знает. Сторож угрожающе занес руку. Она поклялась Кораном и всеми святыми Аллаха, что муж ушел и не сказал куда. Когда мы вышли из дома, сторож осведомился у меня, не следовало ли предупредить ее, чтобы муж, как вернется, явился в контору. Но я решил, что лучше дождаться приезда председателя совета из Александрии и посоветоваться с ним. Возле дома собралась толпа любопытствующих узнать, что в действительности произошло, и сторожу, чтобы пробить нам дорогу, пришлось раздать немало пинков. В больнице я не стал возобновлять раздачу, решив пообедать и отдохнуть. Но народ не расходился, и сразу же после обеда я был вынужден вновь приступить к делу. Впервые в жизни мне пришлось нарушить привычный распорядок дня. Вообще-то я обязательно должен поспать после обеда. Не успел я начать работу, как в кабинет ворвался крестьянин среднего роста и дрожащим от возбуждения голосом крикнул:

— Ты зачем забрал продукты из дома?

Стоявший рядом санитар прошептал мне на ухо, что это тот самый крестьянин. Я уже забыл и думать об этой истории, посчитав ее одной из нелепостей, обычных в том странном мире, в который забросила меня судьба. Когда-нибудь в будущем я собирался рассказать ее в качестве анекдота друзьям в своем родном городе. Я ничего не ответил крестьянину. Председатель совета еще не приехал, а именно он должен был разобраться в обстоятельствах дела. Крестьянин еще повысил голос:

— Ты почему не отвечаешь?

Среди присутствующих воцарилось странное молчание, поглощавшее, казалось и те голоса, которые доносились из самых дальних рядов толпы. Положение было напряженным, надо было действовать решительно.

Тихим голосом я сказал:

— Я попрошу председателя, омду и начальника полицейского участка, чтобы они отнеслись к тебе снисходительно.

Не расслышав, он переспросил:

— Чего?

— То, что ты совершил, называется подлог и воровство, кража государственного имущества и посягательство на права других. Тебя следует судить, но я попрошу их быть снисходительными.

Все, что я говорил, не имело другой цели, кроме как разрядить обстановку. Но крестьянин сделал шаг ко мне, протянул руку и схватил меня за рубашку. Я не думал, что дело дойдет до прямого нападения. В страшном возбуждении он изрыгал потоки ругательств — подобного я никогда раньше не слышал. Он называл нас жуликами, говорил, что мы крадем то, что обязаны стеречь, что волкам доверили охранять ягнят, что он выведет нас на чистую воду.

— Клянусь Аллахом, я напьюсь вашей кровушки. Близок день. Сейчас я слаб перед тобой, но придет день, который будет для тебя чернее ночи, скоро придет, недолго ждать!

Я пришел в себя только на вилле. Рядом со мной находился врач из соседней деревни Накля аль-Ынаб и служащие больницы. Врач написал отчет о случившемся. Все поздравляли меня с благополучным исходом. Я узнал, что феллаха они задержали и что машина «скорой помощи» послана в Александрию за председателем совета, чтобы он лично разобрался в этом опасном инциденте, впервые случившемся в египетской деревне. Мой коллега врач с грустью говорил о том, что мы учимся, прилагаем все старания, чтобы получить диплом, а потом оказываемся вот в такой ужасной обстановке. Губим лучшие годы жизни, и ради чего? Чтобы подвергнуться нападению со стороны этих полулюдей, не желающих признавать никаких рамок и никаких различий между собой и нами.

Приехал испуганный председатель. Он принял необходимые меры и отослал феллаха, о котором стало известно, что он никакой не феллах, а сельскохозяйственный рабочий и не владеет ни киратом[13] земли, в полицейский участок, в Тауфикийю. После этого председатель вернулся в Александрию, а я весь вечер просидел на балконе, чтобы успокоиться. Договорились, что раздачу продуктов мы завершим на следующее утро. Все прошло благополучно, о чем и был составлен соответствующий протокол, подписанный членами деревенского совета*.

* Автор просит прощения за то, что привел отчет врача полностью в ущерб художественной стороне повести. Но несмотря на длину отчета, врач многое в нем упустил, причем сделал это не по забывчивости, не потому, что слаб памятью, а преднамеренно. Все упущенное врачом будет восполнено на последующих страницах повести, но здесь необходимо отметить два момента. Во-первых, нападение сельскохозяйственного рабочего на врача превратилось в грандиозную битву, в ходе которой была растеряна половина продуктов. Завершение раздачи так и не состоялось. Было сказано, что вся помощь пропала и что украли ее жители деревни, которые, следовательно, получили-таки свою долю. Когда народ зашумел, ему обещали, что впредь при поступлении новых партий продовольствия такие ошибки повторяться не будут. Народ стал ждать и успокоился. Во-вторых, в день раздачи группа деревенской молодежи из числа учащихся разыскивала председателя совета и, по обыкновению, не нашла. Тогда молодые люди встретились с врачом и заявили ему протест против установленного им порядка распределения помощи, указав, что такой порядок прямой и недвусмысленный призыв к увеличению рождаемости. Тем более что, по слухам, это лишь первая партия, а за ней последуют многие другие. Следовательно, действия врача идут вразрез с усилиями государства, направленными на ограничение рождаемости. Они предложили раздавать продукты бездетным или семьям, в которых меньше троих детей. Тем самым помощь превратилась бы в средство повышения уровня жизни. Врач возмутился и наорал на ребят — так он их назвал, — велев им не мешаться не в свое дело. Всякая задержка, вызванная изменением порядка, заявил он, нанесет вред интересам государства. А их приход не что иное, как злой умысел против него и председателя деревенского совета. Ничего плохого в принятом порядке раздачи нет. Они образованные, им легко ограничивать рождаемость, и ни в какой помощи они не нуждаются, они уже свое получили. Спор превратился в перепалку, которая закончилась тем, что молодые люди потребовали зафиксировать в протоколе факт их прихода, сделанные ими предложения и отказ врача. Врач с насмешкой ответил, что он отвечает лишь за научную и техническую сторону дела, а их требование относится к компетенции административных органов, и направил их в деревенский совет, где, как всегда, никого не оказалось. Таким образом, никаких добавлений к протоколу до сих пор не сделано.

ЧАСТЬ II

АД-ДАБИШ АРАИС

Выслушайте, господин офицер

Запишите, господин писарь!

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Положив перед собой отчеты председателя деревенского совета и врача, офицер решил, что проблемы его кончились. Но он ошибся. Возникла новая проблема и еще более сложная. Она поставила офицера в такое затруднительное положение, что пришлось ему держать новый совет со своими закадычными друзьями, председателем и врачом, и ни один из них не мог подсказать выхода. Проблема в том, что офицер приехал в ад-Дахрийю утром в понедельник десятого июня, а кортеж президента Никсона должен был проследовать через Тауфикийю в среду, в полдень. Как начальник полицейского участка Тауфикийи, он нес ответственность за порядок и безопасность в районе с данного момента и вплоть до проезда кортежа. Правда, в таких случаях из других районов прибывают дополнительные силы полиции, но вся полнота ответственности остается на нем. В подобных сложных условиях он не имеет права просить об отпуске, как не может уведомить начальство о случае с ад-Дабишем и о следствии, которое по нему ведется.

— Что же делать?

Закадычные друзья в один голос ответили:

— Делать чудеса!

— К сожалению, я не фокусник, — засмеялся офицер.

Офицер был вынужден неоднократно приостанавливать следствие, садиться в «виллис» и ехать в Тауфикийю, а потом снова возвращаться и продолжать начатое. Эти перемещения, а также поспешность, с которой велось дело, вызвали удивление и недоуменные вопросы жителей деревни. У офицера было очень мало времени — понедельник и утро вторника. За двадцать четыре часа до проезда кортежа он обязан был быть в Тауфикийе. Люди не знали всей этой подоплеки, и единственное объяснение быстроты расследования видели в важности дела, в его политическом характере. Говорили, что офицер ездит в Тауфикийю, потому что там находится какое-то высокое начальство, контролирующее ход следствия, с которым он и согласовывает каждый шаг. Поспешность вызвана тем, что правительство заинтересовано в установлении местонахождения ад-Дабиша заблаговременно, до проезда президента Никсона.

Следствие велось по двум направлениям: первое — нападение сельскохозяйственного рабочего на врача, второе — факт побега обвиняемого из участка прошлой ночью. По возвращении офицера из Тауфикийи писарь подал ему заготовленные списки с именами свидетелей, вызванных для дачи показаний. Свидетелей было множество. Выйдя к ожидающим, офицер прикинул, что если каждому дать по десять минут, то, чтобы опросить всех, потребуется три дня. Заметив растерянность начальника, писарь смекнул, в чем дело, и скромно попросил разрешения дать ему маленький совет.

— Почему бы вам, господин офицер, не заслушать всех свидетелей разом?

Офицер удивился.

— Это же не по правилам!

— Время дорого. И все они будут говорить одно и то же.

Офицеру эта мысль начинала нравиться.

— Ты думаешь, особых разноречий не будет? — спросил он.

— Если и будут, то лишь в частностях.

Кажется, начальник не возражает. Писарь шагнул в дверь, спросил ожидающих:

— Помните, ребята?

Ему дружно ответили:

— Помним, конечно.

Писарь разложил бумагу, взял перо, записал имена свидетелей и их коллективные показания по делу о нападении ад-Дабиша на доктора и его бегстве из-под стражи.

Взглянув на бумагу, офицер засмеялся и сказал:

— Так не пойдет.

— В протоколе все будет иначе, — успокоил писарь. — Показания каждого будут записаны отдельно.

Он по очереди вызывал свидетелей в кабинет и каждого заставлял ставить отпечаток пальца на отдельном листе бумаги, внизу. Выше оставалось место для показаний. Когда все было готово, офицер просмотрел записанное писарем со слов крестьян. Там было сказано примерно следующее.

Плакать хочется, когда вспоминаешь старые, добрые времена. Куда все девалось! Странные наступили дни. Глаза на лоб лезут от удивления. Бедняки не желают больше жить в бедности, тянут свои грубые, мозолистые руки к лицам благородных господ, у которых такая нежная кожа. Что случилось? Случилось то, что ад-Дабиш Араис пожелал получить помощь хитростью, в нарушение всех установленных на земле порядков. А когда доктор ему отказал, набросился на него, стал бить, угрожать. Угрозы его затрагивают всю страну и ее будущее. Ад-Дабиша схватили и в тот же день отвезли в участок. Потом, смотрим, он вернулся. Мы думали, его освободили под залог или еще как. А ночью все нам стало ясно. Мы видели, как ад-Дабиш шел с ружьем на плече. От него пахло порохом, а в руке он держал кинжал и всем угрожал. Потом скрылся в полях, и больше его не видели. Бродит где-то там. По ночам доносится его голос издалека, такой страшный, что кровь стынет в жилах. Все в деревне боятся. Он грозил нам, что если кто выйдет встречать великого гостя, смерти ему не избежать. А каждому богатому, который получил помощь, велел ночью принести ее и положить у порога мечети, а нет, так он сожжет его дом. Он их всех знает и знает даже, где продукты хранятся. Все знает как свои пять пальцев. Прошлой ночью слышали, как он бродил по деревне, обходил дома своих дружков Гульбана, Абдаллы, Мустафы, ас-Сувейси. Раздает им винтовки и кинжалы, подстрекает на такие дела, о каких мы раньше и не слыхивали. Намечает планы, чертит карты, снабжает сообщников листовками, передатчиками. В законах это называется антигосударственная деятельность. И все это он делает накануне важнейшего для страны, исторического визита. Цель его — отравить дружественную атмосферу. И поэтому все мы, двадцать тысяч египетских граждан, преданных своей родине и отвергающих импортированные идеи, как восточные, так и западные, южные и северные, требуем суда над ад-Дабишем Араисом и чтобы ему была предоставлена возможность защищать себя, как положено по закону. Еще нужно выяснить, кто за ним стоит, кто его слушает и кто читает его листовки.

Водя пальцем, офицер отыскивал строчки, в которых указывались должности свидетелей. В большинстве своем это были служащие больницы, деревенского совета, школы, а также люди, числившиеся в списках социального обеспечения и, значит, зависевшие от совета. Необходимо было вызвать кого-то из них дать дополнительные показания. Но офицер не успел этого сделать, так как в комнату вошел председатель совета и прошептал ему на ухо так, чтобы не слышали писарь и солдат:

— Этих свидетелей недостаточно. Придется вызывать его жену, соседей и тех, кто работал с ним вместе. Ты же видишь, все опрошенные никакого отношения к ад-Дабишу не имеют. Некоторые, наверное, в жизни его не видели.

Так же шепотом офицер ответил:

— Вы сами их насобирали, досточтимый председатель.

— Ничего не поделаешь.

— Значит, нужно вести следствие по всей форме?!

— Не забудь про розыск подследственного.

В груди офицера шевельнулась давняя страсть к приключениям и разгадыванию тайн. Он весело рассмеялся, заражая своим смехом и председателя:

— Ты в детстве никогда не мечтал стать сыщиком?

— Нет, — сказал председатель и, показывая рукой на свою голову, добавил: — Просто здесь мозги, а не солома. — И оба снова расхохотались.

Офицер протянул ладонью вверх свою полную белую руку. Председатель с размаху положил на нее свою. Раздавшийся при этом шлепок заставил присутствующих вздрогнуть. Еще храня следы улыбки на лице, председатель вышел и приказал немедленно доставить остальных свидетелей и приготовить господам следователям кофе и чай. Офицер, насмеявшись, вытер губы тыльной стороной ладони и взглянул на писаря.

— Вся эта история, — сказал он, — сплошная комедия.

Писарю здесь следовало также засмеяться, что он и сделал. Отсмеявшись, наставительно проговорил:

— Худшее из несчастий то, которое вызывает смех.

— Из несчастий? — непонимающе переспросил офицер.

— Конечно, — серьезно подтвердил писарь. — Разве не несчастье, когда умным и благородным людям приходится так обременять себя заботами из-за какой-то букашки ад-Дабиша?!

— Нет худа без добра. Мы проводим здесь время, спрашиваем, выслушиваем, беседуем, решаем судьбы рабов Аллаха.

— Это верно, эфендим[14].

Офицер выпил чашечку сладкого кофе, выкурил импортную сигарету невероятной длины. Писарь никогда раньше таких не видел, и ему показалось, что она длиной сантиметров пятьдесят, не меньше. «Чего только не придумают», — вздохнул он про себя. Снаружи собрались свидетели. Офицер заявил, что он поведет расследование новым методом, ни в Египте и нигде и мире еще не применявшимся: восстановит всю картину того злосчастного дня с помощью людей, с которыми встречался ад-Дабиш. Писарь попросил напомнить ему, в какой день все это случилось.

— В воскресенье, — ответил офицер, — недаром говорят, что в воскресном дне есть злосчастный час.

Писарь осторожно поправил господина офицера, напомнив, что таким днем считается пятница. Но, заметив выражение недовольства на лице начальника, поспешил добавить, что в каждой деревне свои поверья. Жители ад-Дахрийи называют злосчастным днем пятницу, но они, безусловно, ошибаются, так как истинно злосчастный день — воскресенье.

СВИДЕТЕЛЬСТВО ГЛАШАТАЯ

Первым вошел высокий человек со следами кохля[15] вокруг глаз, с ухоженной, аккуратно подстриженной бородой. Писарь представил его офицеру как деревенского глашатая. Свидетель показал, что, когда он проходил по улочке, где находится дом ад-Дабиша Араиса, объявляя о прибытии помощи, времени и условиях ее распределения, навстречу ему выбежала маленькая дочь ад-Дабиша Нурситту. Расставив ручонки, она преградила ему дорогу и закричала:

— Ты что объявляешь, дяденька?

Сочтя ее поступок детской шалостью, глашатай не ответил на вопрос. Из дома вышла жена ад-Дабиша и спросила:

— Только беременным?

— Да, ситти[16], — автоматически ответил глашатай.

Женщина взяла девочку за руку и, уводя ее в дом, вздохнула:

— Что за несправедливость такая!

Глашатай упомянул, что это был первый раз, когда он видел жену ад-Дабиша «порожней». Он подумал, что ад-Дабишу здорово не повезло.

— Я пошел дальше, обошел много улиц и все думал об ад-Дабише. А потом забыл, сказал себе, что Аллаху виднее.

— Еще кто-нибудь переспрашивал тебя об этом условии, о том, что помощь получат только беременные? — спросил офицер.

— Да, почитай, вся деревня.

ОФИЦЕР ДОПРАШИВАЕТ ЖЕНУ АД-ДАБИША, И ОНА РАССКАЗЫВАЕТ ВСЕ НАЧИСТОТУ

Ее позвали. Она вошла. Справа, ухватившись за материнский подол, шел мальчик. Слева, также держась за мать, — девочка. На руках — грудной младенец. Медленно переставляя ноги — быстрее двигаться ей не давали дети, — подошла к столу. Картина удручающая. Офицер спросил:

— Как тебя зовут?

— Судфа.

— Как?!

— Судфа[17].

Голос у нее глухой. В простых словах звучит невысказанная мольба.

— Сколько тебе лет?

— …

— Лет сколько?

Офицер повторил вопрос несколько раз в разных выражениях. Писарь, со своей стороны, также пытался растолковать ей, чего от нее хотят. Все напрасно. Офицер махнул рукой, прикинул на глаз, продиктовал:

— Пиши, двадцать лет.

Она переводила глаза с одного на другого, потом уставилась в окно, где виднелся краешек темно-голубого неба. У нее не было счастливых воспоминаний, но в тот момент голубая полоска неба казалась ей единственной надежной вещью на свете. Взгляд ее упал на сверток старого тряпья, брошенный в угол комнаты. Офицер спросил о детях. Указав на мальчика, Судфа сказала, что его имя Араис. Имя девочки — Нурситту. А малыша, спящего на ее руках, зовут Габаши. Офицеру пришлось переспросить имена, только пояснения писаря помогли ему уразуметь их значения. Он поднялся с места и прошелся по комнате, как делал всякий раз, прежде, чем приступить к допросу.

— Послушай, Судфа.

Его пугал настойчивый вопрос, который он читал в ее глазах. Мягко предложил ей рассказать, что произошло вчера утром, начиная с того момента, когда они проснулись, и до возвращения мужа с поля, когда он отправился к больнице за продуктами. Судфа заговорила, неожиданно легко находя слова. Офицер выстраивал ее слова в правильные фразы, диктовал их писарю:

— Позавчера, на закате, пришел подрядчик. Велел ад-Дабишу с утра выходить в поле — одному землевладельцу понадобились люди. За работу уплатил вперед — двадцать пять пиастров. Дал настоящую бумажку в четверть фунта. Есть в доме было нечего. Ад-Дабиш пошел в лавку, купил тахинной халвы, чаю, сахару и табаку. Потом послали мальчонку Араиса, и он принес три куска сыра кариш[18]. Все, что купили, тут же съели на ужин. У нас было много долгов, всю жизнь они на нас висят. Всякий раз, как мы о них вспоминали, ад-Дабиш говорил:

— Ладно, бог даст, выкрутимся.

Дожевал последний кусок, протянул руку, зажег огонь, чтобы вскипятить чай. Набил трубку табаком. Это были самые счастливые его минуты. Тут мы и услышали голос глашатая:

— О рабы Аллаха! Слышащий да оповестит отсутствующего…

Я вышла на порог послушать объявление. Одна из соседок сказала, что будут давать прекрасную муку, искусственный жир, желтый сыр и молочный порошок. А насчет количества все соседки говорили разное. Голодному всегда горы хлеба снятся, как пословица гласит. Нурситту сказала:

— По мешку всего дадут.

Ад-Дабиш, выпуская дым изо рта, спросил меня:

— Только беременным?

Ответ мой потерялся в гомоне соседей, которые как раз входили в наш дом. Объявление глашатая всех обрадовало, вот они и собрались к нам потолковать. Ад-Дабиш встал и вышел. Вернулся поздно. Капли пота на его лбу и складки на лице говорили о том, как он устал.

— Ничего странного в нем ты не заметила?

— От усталости он еле на ногах держался.

— А утром?

Бывают дни, которые уже рождаются насупленными, хмурыми. Тот день с рассвета был как нежеланный гость, все сулило недоброе. Ад-Дабиш никак не мог очнуться ото сна. Я принесла немного воды, чтобы промыть детям глаза, — кувшин опрокинулся. Мальчонка Араис стакан с остатками чая разбил на мелкие кусочки. Поднялась я на крышу, смотрю — в небе самолет, черный такой. У меня сердце сжалось от предчувствия. А ад-Дабиш хлопнул ладонью об ладонь, говорит:

— Бог даст, все будет хорошо.

Я сказала:

— Взял все зло и улетел.

Злополучный, день — воскресенье. В такой день даже из уст невинных детей истины не услышишь. Ад-Дабиш выглядел очень усталым. Прислонился спиной к закопченной стене, стал жевать сухую лепешку. Ничего больше у нас не осталось, ни чаю, ни сахару. Один кусок прожевал, а на второй слюны не хватило. Проглотил с трудом. Третий и откусить не смог, скулы свело. Я поняла, что лепешкой он горло себе оцарапал. Бросил жевать, встал, собрал остатки табаку, набил трубку, затянулся так, что жилы на шее вздулись. Из ноздрей густой дым пошел. Видно, дымом хотел пустой желудок обмануть. А уходя, уже с порога спросил меня:

— Значит, если бы ты была на сносях?..

Я ничего не ответила, а про себя подумала: на все воля Аллаха. Он сказал:

— Сколько мы женаты, ты всегда на сносях, хоть нам это и ни к чему. Я ведь не чиновник, надбавки за каждого ребенка не получаю. Правда, нынешнее правительство перестало надбавку за детей платить. Единственный раз понадобилось, чтоб ты беременной была, так вот на тебе! Что делать? Не судьба!

Эти слова очень обрадовали офицера. Он велел писарю подчеркнуть их как главное признание. Отложив перо, писарь стал вслух восхищаться необыкновенным умением своего начальника вести расследование. Сказал, что он работал со многими следователями, но ни один из них не сравнится с господином офицером, — он готов поклясться в этом здоровьем отца и матери. Офицер поблагодарил подчиненного за пришедшийся очень к месту панегирик. Сказал, что всегда относится к делу с величайшей серьезностью, и если бы не обстоятельства, которые заставляют его торопиться, то он провел бы образцовое расследование, такое, что оно вошло бы в историю, и его изучали бы в полицейских колледжах и на юридических факультетах, а также на отделении истории филологического факультета в качестве примера для будущих поколений. Офицер махнул рукой, делая знак жене сельскохозяйственного рабочего подойти поближе. Теперь их разделял только стол. Следователь предупредил женщину, что хочет задать ей самый важный вопрос. Но она не дала ему окончить фразу, заявила, что пришла ее очередь говорить, что она явилась сюда из дома не для того, чтобы отвечать на его вопросы, а чтобы услышать его ответ на простой вопрос: где ад-Дабиш? В тюрьме, в больнице? Как она может его навестить? Офицер возмутился: она не имеет права спрашивать! Никто не отрицает, что он ее муж, но он находится под следствием. Пусть она не волнуется, он в надежном месте, и его хорошо охраняют. Во всяком случае, ему гарантированы кусок хлеба и место для сна. Что же касается ее вопроса, то он заставил его, следователя, вспомнить об одном моменте, без выяснения которого следствие не может считаться законченным, а именно — как ад-Дабиш додумался подложить ей живот, кто подсказал ему эту мысль, какие силы за ним стояли и кто финансировал эту операцию? Женщина ничего не отвечала. Глаза ее наполнились слезами. Как сквозь сон, услышала она голос дочери. Сомкнула веки, слезы выкатились из глаз, потекли по щекам. Губами Судфа ощутила их соленый вкус. Офицер немного растерялся, не зная, как ему быть. Потом приказал солдату вывести свидетельницу, чтобы она успокоилась. Солдат крикнул стоящим за дверью:

— Следующий.

ЧАСТЬ РАЗГОВОРА, ИМЕВШЕГО МЕСТО МЕЖДУ АД-ДАБИШЕМ И АЛЬ-ГУЛЬБАНОМ. ОФИЦЕР СЧИТАЕТ НЕОБХОДИМЫМ ВНЕСТИ ЕЕ В ПРОТОКОЛ

Вошел человек со следами сильной усталости на лице.

— Имя?

— Аль-Гульбан Абдалла.

— Профессия?

— Сельскохозяйственный рабочий, товарищ ад-Дабиша.

— В котором часу ты встретил ад-Дабиша в прошлое воскресенье?

— Я встретил его утром перед мечетью святого Абдаллы ан-Нишаби. У него в руках не было пестрого платка, в котором он носит свой обед, и я понял, что ад-Дабиш или собирается вернуться в полдень поесть дома, или ему нечего было положить в платок, и он ушел с пустыми руками. Значит, в полдень он просто ляжет спать. Гордость не позволяла ему есть принесенное другими. Мы отправились в поле. Оба были босиком и шагали осторожно, обходя овечий помет, колючки от кактусов и кучи кирпича и щебня, сваленные перед домами богатых людей, которые намеревались делать ремонт или строиться заново. Я хотел спросить его насчет обеда, но не стал, чтобы не портить ему настроение с утра, и шел молча. Ад-Дабиш тоже молчал. Только когда мы оставили за собой дома и вышли в открытое поле, он неожиданно спросил:

— Твоя жена беременна?

— Конечно, — усмехнулся я.

— Везет тебе!

— В чем везет?

— По крайней мере, ты получишь сегодня продукты.

— А ты?

— А я невезучий. Что поделаешь!

Я не ответил, и мы снова замолчали. Я знал, что теперь ад-Дабиш будет молчать до вечера, он скуп на слова. Мне было не по себе. Я сказал:

— Ты ведь знаешь мое положение. Но если я смогу, я поделюсь с тобой.

— Я ничего не прошу, — отрезал он.

— Будь у нас деньги, можно было бы купить продуктов у тех, кто получит помощь несколько раз, или у тех, кто получит для себя, но не скормит своим ребятишкам, а продаст, чтобы получить деньги.

Ад-Дабиш остановился и шепотом спросил:

— Ты сказал, у тех, кто получит помощь несколько раз?

— Для точности, у тех, кто получит десять раз.

— Как это может быть?

Я обрадовался, что мне удалось его разговорить.

— Ты, что, брат, слепой? Жизни не знаешь? Думаешь, среди богатеев останется хоть один, кто не получит помощи? И не важно, беременная у него жена или нет. Ей даже не придется идти к больнице.

— Объясни-ка мне получше.

— Наши отцы говорили: кто не повинуется тебе, тому повинуешься ты. Конечно, ни одна из тех, чьи руки-ноги окрашены хной, не пойдет получать продукты. Продукты сами придут в дом. Сегодня я узнал, что начальник деревенских сторожей возьмет свою служанку, которую он выдал замуж за своего слугу — а она беременная и к тому же больная и из-за болезни про помощь ничего не слышала, — возьмет ее и поведет к доктору. Ей скажет, что на осмотр, а сам получит за нее помощь. Инспектор школы приведет уборщицу, она тоже беременная.

— Ловко… ловко, — пробормотал ад-Дабиш.

— Кому нужно, придумает ход. Люди на все идут.

— Совести у них нет.

— При чем здесь совесть! Всякий порядок устанавливается не для того, чтобы его соблюдать, а для того, чтобы его обходить. И для этого существует тысяча способов. Есть хитрецы почище Абу Зейда[19].

— Значит, нужно действовать.

— Шевели мозгами.

По всему было видно, что ад-Дабиш приободрился. Он зашагал быстрее, перекинул мотыгу с одного плеча на другое, изо всех сил размахивал свободной рукой. Работали мы в тот день далеко, но всю оставшуюся до поля дорогу больше не разговаривали. Ты спрашиваешь меня, о чем думал ад-Дабиш? Если бы я сказал, что знаю, то соврал бы. Помню только, что, придя на место, он вздохнул и обратился не то ко мне, не то к самому себе:

— Ждать нечего.

В глазах его был какой-то странный блеск. Но блеск исчез, как только мы увидели владельца поля. Офицер прервал свидетеля:

— Он ничего не говорил о том, что замыслил подложить жене живот?

— Нет.

— Врешь!

— Не вру.

— Все люди говорят, что ты лучший друг ад-Дабиша.

— А кто из них знает ад-Дабиша? Он не любит говорить. Он считает, что мужчина тот, кто хранит слова про себя, а не тратит их даром.

— Он когда-нибудь ругал председателя совета, доктора или омду?

— Никогда.

— Высказывался о визите американского гостя?

— А что мы знаем об этих делах, господин офицер? Мы рады, что гость будет проезжать через нашу деревню, потому что нас всех соберут и поставят вдоль дороги, освободят от работы. И мы будем кричать то, что нам прикажут. А потом каждый получит целых полфунта. Когда проезжают важные гости, случается, раздают и еду, и чай, и сигареты.

— Ад-Дабиш не говорил, что он против визита?

— Аллах с вами, господин офицер.

Офицер отпустил свидетеля, взглянул на писаря, многозначительно сказал, что показания Гульбана подтверждают преднамеренность преступления и то, что сам Гульбан был главным подстрекателем. Затем он хлопнул в ладоши, и солдат вызвал следующего свидетеля.

ФЕОДАЛ ОБРАЗЦА 1974 ГОДА ЗАДАЕТСЯ ВОПРОСОМ: ПОЧЕМУ БЕДНЯК ЗАРИТСЯ НА СОБСТВЕННОСТЬ БОГАТОГО?

Вошедший представился: владелец земли, на которой работал ад-Дабиш. Писарь хотел что-то шепнуть на ухо офицеру, но свидетель стоял рядом и мог услышать. Поэтому он поступил иначе — написал на клочке бумаги, что стоящий перед ними — самый богатый человек в деревне, владелец более чем ста федданов, которые он разными хитростями уберег от конфискации по закону об ограничении земельной собственности. Да еще арендует около двухсот федданов. Денег у него — не сосчитать. В минуты откровенности он признается друзьям, что если бы был уверен в завтрашнем дне, то купил бы весь Египет. Офицер взглянул на вошедшего с удивлением, придвинул ему стул, угостил сигаретой, велел принести чаю с мятой. Потом задал вопрос, откуда он родом и к какой семье принадлежит. Свидетель ответил, что очень рад знакомству, хотя оно и состоялось при таких нелепых обстоятельствах. Узнав, что офицер живет в Тауфикийе, попросил после следствия прислать к нему солдата, с которым он мог бы передать господину офицеру маленький подарок по случаю знакомства. Пригласил его провести летний отпуск на вилле, на берегу Нила. Предложил без стеснения обращаться к нему, если возникнет нужда в помощи со стороны любого ответственного лица в провинции. Офицер попросил свидетеля извинить его за то, что он оказался вынужденным вызвать его; если бы не срочные обстоятельства, он, безусловно, сам бы приехал к нему. Упаси боже, возразил свидетель, он с великой готовностью отозвался на вызов, дело очень важное, связано с безопасностью государства.

— Ведь это касается нашей страны, а она нам дороже жизни.

Такими трогательными словами заключил свидетель свою речь.

Офицер приказал писарю не записывать их разговор, более похожий на беседу двух друзей. Из уважения к общественному положению свидетеля они составят протокол позже. И попросил землевладельца рассказать, что ему известно об обстоятельствах дела.

— В тот день у меня на земле работало двадцать три с половиной рабочих.

Офицер выразил удивление по поводу половины.

— Это значит, что было двадцать мужчин, двое стариков и пятеро ребятишек. Старик и ребенок получают половинную плату. Значит, всего двадцать три с половиной. Ад-Дабиш и Гульбан пришли на поле последними. Я уже думал отослать их назад, поскольку солнце поднялось высоко и лучшие часы для работы были потеряны. Но что поделаешь, нужда! Они самые молодые из рабочих и приятели. Ад-Дабиш мне показался рассеянным, словно что-то было у него на уме. Когда другие рабочие заговаривали с ним, он не отвечал, а если начинали расспрашивать, в чем дело, только хмурил брови. Во время перекура зашел в сарайчик для овец и вышел лишь к началу работы. А в обеденный перерыв сказал, что забыл принести с собой еду и сходит пообедать домой. Я возразил, что он не успеет, но он обещал обернуться мигом и ушел. Кто-то из рабочих вслух заметил, что это хитрость со стороны ад-Дабиша. А Гульбан в ответ сказал: «Хитрость! А ты попробуй пройдись сейчас до деревни! По раскаленной земле босиком! Все равно что в кипятке купаться!» Все примолкли. После обеда он не вернулся. Гульбан сказал мне, что сделает свою работу и работу ад-Дабиша. Я рассердился и заявил, что это обман и воровство, что такие вещи преследуются законом. Ближе к вечеру ад-Дабиш наконец явился. Он был сам на себя не похож, словно подменили человека. Сказал, что он сегодня же доделает работу и наверстает потерянное время. Но я отказался. Он не стал клянчить и пререкаться со мной, как обычно делают другие. В деревню возвращаться тоже не стал. Сгреб в кучу мягкую землю возле сакии, сделал из нее изголовье, лег и спал, пока не пришла его жена. Она его разбудила и что-то сказала ему. Он тут же вскочил и побежал в сторону деревни, жена за ним. Зовет его, а он не останавливается. Она устала бежать, пошла шагом. Дойдя до нас, остановилась возле Гульбана, стала просить, чтобы он удержал ад-Дабиша от необдуманного шага. Гульбан взглянул на меня. Я заявил, что, если он тронется с места, весь день ему не зачтется. Он нервно сжал мотыгу и растерянно крутил головой во все стороны. Несколько раз порывался уйти, но так и не решился. Когда Судфа поняла, что Гульбан с ней не пойдет, она ушла одна. Странно, что через некоторое время Гульбан все же, ни слова не говоря, бросил работу, взвалил мотыгу на плечо и ушел.

Офицер горячо благодарил свидетеля за его рассказ, принесший следствию неоценимую пользу, потом спросил:

— Вы знаете, что ад-Дабиш сбежал из тюрьмы?

— Конечно. Все эти дни мы живем в страхе. Вообразите только, ведь сельскохозяйственный рабочий получает фунт в день! Разве это справедливо? Мой сторож видел ад-Дабиша в ночь после его ареста. Сторож очень испугался, потому что на плече ад-Дабиша висела винтовка, а в руке он нес пулемет. Карманы же его были набиты пулями и порохом.

— Зачем ему столько оружия?

— Аллах ведает. Люди говорят, что он собирается воевать с правительством.

— Почему?

— У него все разговоры только о бедных, богатых и положении в стране. Говорят, что всю эту историю он затеял с одной целью: попасть в полицейский участок и унести оттуда оружие.

— Есть доказательства?

— Несколько дней назад я вычел у него половину дневного заработка. Он заскрежетал зубами и полным ненависти голосом воскликнул: «Где ты, Адхам?!» А на следующий день говорил Гульбану: «Почему тебя зовут Гульбан, а меня ад-Дабиш? В наши дни нужно называться Адхамом аш-Шаркави[20] и Абу Зейдом аль-Хиляли, они брали у богатых и отдавали бедным. А если не могли забрать, сжигали имение.

— Наверное, я вас утомил, — предупредительно вымолвил офицер.

Свидетель рассмеялся:

— Я еще ничего не сказал. Самое главное впереди.

Взглянув на писаря, добавил:

— У меня просьба к господину писарю: то, что я сейчас скажу, следует записать и как можно скорее довести до сведения самых высоких властей. Это касается нас, затрагивает интересы правительства и всех порядочных людей. Причина всего случившегося одна — алчность. Бедняки алчут. Тот, кто ничем не владеет, смотрит на принадлежащее другим так, словно имеет на него право. Но ведь богатство этого мира преходяще. Богатство бедняков в их терпении, смирении и честном труде. И тогда им воздастся в иной жизни. А тот, кто зарится на добро своего брата, единоверца, соотечественника, последний из людей. Разве смерть делает различие между имущим и неимущим? Неимущему будет легче в Судный день.

Свидетель снова рассмеялся, трясясь всем жирным телом. Офицер подтвердил:

— Все зло от бедняков. Это прописная истина криминалистики.

— Погодите, господин офицер. История ад-Дабиша так не окончится. Его арест — вопрос жизни или смерти. Его необходимо допросить и выяснить, кто стоит за ним. Если мы промолчим, то следующая очередь — моя. Потом — председателя деревни, секретаря АСС, омды, ваша и так далее. Мы должны раздавить яйцо прежде, чем из него вылупится цыпленок. Неизвестно, что в нем, курица или петух. Я предостерегаю. Предостерегаю правительство, при котором почувствовал себя спокойным и которое готов защищать своей кровью.

Прощание было трогательным донельзя. Офицер так расчувствовался, что, забыв всякую гордость, кинулся в объятия толстяка и от души его расцеловал. В глазах у обоих стояли слезы умиления. Офицер непременно хотел проводить свидетеля до выхода, вновь и вновь извинялся, что побеспокоил его, обещал наказать того, кто, не разобравшись, послал ему повестку с вызовом. Толстяк успокаивал офицера, заверял его, что он патриот и бывший партийный активист, что ради Египта он готов на все. Они долго жали друг другу руки, и глаза их сияли. Офицер даже назвал феодала батюшкой, а тот его — сынком. Вошедший как раз в эту минуту председатель совета удивленно заметил, что, надо полагать, чистота и свежесть деревенского воздуха очень способствуют быстрому сближению людей.

КОГДА ВСЕ ТОНУТ

Офицер приказал солдату снова вызвать Судфу. Она вошла одна, дети остались, на улице. От слез глаза ее потемнели и казались еще больше. Пытаясь разрядить обстановку, писарь пошутил, что, мол, слезы для глаз что кохль. Офицер резко спросил:

— Ты признаешься или нет?

— В чем? — спокойно ответила женщина.

— В том, что подкладывала живот. Доказательство — вот оно! — Он указал на ком тряпья в углу.

— Какая разница, признаюсь я или нет?

Не спросив разрешения у господина офицера, писарь выпалил:

— Признание — главное доказательство. Так считает закон.

— Если не признаешься здесь, придется признаться в другом месте, — пригрозил офицер.

— Ну что ж, по крайней мере, увижу ад-Дабиша, успокоюсь за него. Ад-Дабиш у вас. Он мужчина, спросите его. А свидетели, которых вы понавели, говорят только то, что вам нужно. Двадцать пять человек, и все твердят одно и то же. Разве вам не достаточно? А живот, вон он, валяется позади тебя. Что ты еще от меня хочешь? Я скажу. Открою двери, впущу в дом всех, кто пожелает. Пусть видят то, что они и так знают. Позор вам!

Гульбан, стоявший за дверью, услышал ее крик, вошел, не спросясь.

— Не бойся, Судфа. Расскажи все от начала до конца. Хуже не будет. Если они тебя захотят утопить, все пойдут на дно.

Офицер возмутился неожиданным вторжением Гульбана, решил про себя, что накажет солдата, стоящего у дверей следственной комнаты. Хотел было арестовать Гульбана, но в последний момент заколебался. А вдруг Гульбан тоже умрет? Тогда будет не одно дело, а два. Приказал солдату вывести нарушителя. Сам выглянул в дверь, бросил взгляд на ожидающих своей очереди свидетелей. Все это были соседи ад-Дабиша — бакалейщик, цирюльник, жестянщик, портной, сапожник. Офицер понял, что ничего нового он от них не услышит, и велел всем расходиться; когда потребуется, их вызовут. Послал солдата за полицейскими, которым поручен розыск ад-Дабиша Араиса. Пусть явятся к нему немедленно.

СВИДЕТЕЛЬ ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ ВТОРИЧНО

В дверь заглянул санитар, попросил разрешения войти, сказав, что председатель деревни прислал его для дачи показаний. Писарь запротестовал. Ведь санитар, сказал он, уже участвовал в коллективном свидетельстве. Запрещается дважды давать показания по одному и тому же делу. Офицер заметил, что закон в данном случае можно толковать по-разному.

— Если повторное свидетельство одного лица может помочь установлению истины, то к чему ограничивать число показаний.

И стал диктовать писарю начало протокола:

— В ходе следствия представилось необходимым вторично заслушать показания санитара больницы на предмет уточнения некоторых оставшихся не выясненными обстоятельств.

— Давай, брат, рассказывай, — бросил писарь санитару.

— В день раздачи помощи я стоял у дверей больницы. В середине дня появился ад-Дабиш. Он сказал мне, что пришел с поля в обеденный перерыв. У жены его еще утром начались родовые схватки, и она может родить с минуты на минуту. Поэтому он хочет, чтобы я пропустил его без очереди. Я спросил, где жена. Он тут же привел ее и показал господину доктору. Было видно, что она дохаживает последние дни, еще час, другой — и родит. Женщина с ног до головы была закутана в черное покрывало, и по этому поводу я пошутил, что бедняки тоже хотят соблюдать господские приличия. Доктор, едва взглянув на нее, определил, что здесь дело пахнет двойней, а то и тройней, и когда кто-то из стоявших рядом усомнился в его словах, предложил заключить пари на полдюжины пива. Он сказал, что ничем не рискует, потому что она родит не сегодня-завтра.

— А нападение?

— Когда доктор вернулся из деревни со всем украденным, мы стали поздравлять его. Тут же следом прибежал ад-Дабиш, а с ним еще десять человек. Я узнал среди них Гульбана. В руках у них были палки, ножи и топоры. А ад-Дабиш держал маленький револьвер.

— И все это из-за продуктов?

— Конечно, нет. Если бы дело было только в продуктах, он мог бы забрать, сколько хочет, и все тут. У ад-Дабиша и его приятелей была другая цель — они хотели устроить побоище, чтобы переколотить человек сто. Представляете, если бы это произошло накануне визита, какие были бы последствия?! Доктор вел себя героически. Ад-Дабиш подбежал к нему, стал ругать, ударил. Но доктор сохранил спокойствие и тем самым не дал ад-Дабишу затеять свалку.

АД-ДАБИШ АРАИС: ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ СЦЕНА

Последним, кого заслушал офицер, был посыльный, отвозивший ад-Дабиша в Тауфикийю.

— В воскресенье после полудня меня вызвал председатель деревенского совета и поручил срочное дело: отвезти ад-Дабиша Араиса в Тауфикийю и сдать начальнику полицейского участка. Он дал мне письмо к начальнику участка и приказал и ад-Дабиша, и письмо вручить только ему лично, желательно без присутствия других лиц. После нападения на господина доктора ад-Дабиша заперли в помещении склада медикаментов при больнице. Когда машина «скорой помощи» подъехала к двери склада и мы вошли туда, ад-Дабиш лежал ничком на полу среди разбросанных лекарств. Он не пошевелился. Мы подняли его и поставили на ноги. Он решил, что его освобождают, и двинулся было в сторону деревни. Но его схватили и затолкали в машину. Рядом с водителем мог поместиться только один человек. Я решил, что не стоит мне садиться вперед и оставлять его одного сзади. Я за него отвечаю, и, если он сбежит, меня посадят вместо него, поскольку дело политическое и затрагивает высшие интересы государства, как сказал мне председатель совета. Я сел на койку, в кузов машины, а его посадил на другую, напротив себя. Конечно, было бы приятнее сидеть рядом с водителем, оттуда все видно. Когда машина тронулась, ад-Дабиш обернулся и стал смотреть в маленькое круглое окошечко в борту машины. Через него он мог видеть дома, поля, людей. Мне показалось даже, что он щурит глаза, чтобы лучше все рассмотреть. Когда мы выехали за деревню, водитель набавил скорость. Ад-Дабиш устал смотреть в окно и растянулся на койке. Подложил руки под голову и сказал мне:

— Посплю немного.

На середине пути проснулся, спросил:

— Куда мы едем?

Я посмотрел на него. Глаза у него были спокойные и глубокие, как небо в летний день. Я сказал, что мы едем в Тауфикийю, отдадим письмо начальнику участка и вместе вернемся. Спокойствие в его глазах сменилось тревогой, черты лица исказились, словно от боли. Я отвел взгляд. В Тауфикийе он не пытался бежать. Когда, выйдя из машины, я взял его за руку, он ударил меня по руке и сказал, что бегут только трусы, а он бежать не собирается. Я пропустил его вперед. Он остановился, обернулся, поднял руку. Я подумал, что он сейчас ударит меня. На лице его отразилось колебание. Потом он опустил руку и сказал:

— Не хочу мараться.

Когда я привел его к офицеру, офицер взглянул на нас обоих и спросил:

— Кто из вас смутьян?

Я воспринял это как оскорбление. Ткнул пальцем в ад-Дабиша, отдал офицеру письмо.

— Можешь возвращаться, — кинул он мне.

Я напомнил ему про ответ, он быстро написал письмо и отдал мне, сказал, что если понадобится, переговорит с председателем по телефону. На той же машине «скорой помощи» я один вернулся в ад-Дахрийю.

ЧТО РАССКАЗАЛИ ЛЮДИ ОБ АД-ДАБИШЕ АРАИСЕ. ВСТРЕЧА АВТОРА С ЖЕНОЙ АД-ДАБИША

Вслед за известными романистами скажу, что лишь случай свел меня с женой ад-Дабиша. Я живу вдали от родной деревни. Однажды утром навестили меня трое деревенских парней, приехавших в Каир по неотложным делам. После приветствий, объятий и обычных расспросов зашел разговор о том, что привело их в Каир. Старший из посетителей, преподаватель основ агрономии в начальной школе, сказал, что они — комиссия, а он — он указал на себя длинным пальцем — ее председатель. Приехали в столицу купить кое-что необходимое, учитывая особые обстоятельства. Эти слова возбудили мое любопытство. На мои настойчивые вопросы парень ответил, что послезавтра через их деревню должен проехать кортеж президента Никсона. Вот они и прибыли, чтобы получить в министерстве информации портреты Никсона и американские и египетские флажки, по триста штук. Флажки развесят на телефонных и электрических столбах и украсят ими здание железнодорожной станции в Тауфикийе. Он показал мне официальные письма за подписью председателя деревенского совета, в которых излагались эти просьбы. Они должны также купить магнитофонные кассеты с записями народных песен и национальных гимнов и магнитофон марки «Филиппс» или «Нейшнл». На обратном пути заедут в Кяфр аз-Зайят, где возьмут напрокат шатер, который должен быть установлен на станции, чтобы придать ей нарядный вид и заслонить собой убогие крестьянские домишки, и триста стульев, на которых будут сидеть встречающие, пока не покажется кортеж*. Возьмут они также два микрофона, один установят на железнодорожной станции, второй — на машине «скорой помощи», и некоторое количество голубей. К голубям привяжут флажки двух стран и в момент приближения кортежа выпустят их в воздух. Купят цветной материи на платья двум девочкам, которые будут приветствовать президента, стоя на видном месте, возле железной дороги. На одной девочке платье должно быть цветов египетского флага, на другой — американского**.

* Я так и не понял странного пристрастия к цифре 300. Почему все приобреталось в количестве трехсот штук? Быть может, в этом есть какой-то тайный смысл, известный лишь председателю деревенского совета.

** Позднее я узнал, что девочка, на которой было платье такой расцветки, как американский флаг, сирота. Отец ее погиб во время октябрьской войны. Ни девочка, ни ее мать, молодая вдова, не понимали, что ласково улыбающийся американский гость — виновник смерти их единственного кормильца.

— Но ведь ад-Дахрийя, — сказал я недоуменно, — находится в пяти километрах от железной дороги и президент в нее не заглянет. Все эти приготовления должны бы делаться в Тауфикийе.

Председатель комиссии сказал, что все это верно, но дело в том, что председатель деревенского совета — человек, обладающий непомерным честолюбием. Ему приснилось, что он пожимает руку президенту Никсону в качестве губернатора провинции аль-Бухейра, а президент Никсон благодарит его за исключительно радушный прием и дарит ему белую розу. Сон этот все комментировали по-разному, но сходились в одном — председателю деревенского совета визит сулит неисчислимые блага: возможно, он станет председателем совета города Этай аль-Баруд или Даманхура, а то и Александрии. А один служащий деревенского совета, человек набожный, длиннобородый и не выпускающий из рук четок, клялся, что видел во сне председателя губернатором аль-Бухейры в ранге министра — поскольку провинция очень обширная — и сам лично участвовал в его встрече, среди восторженных масс народа, при его въезде в Даманхур. Председатель совета пригласил к себе набожного служащего и — чего никогда не бывало раньше — предложил ему сесть, угостил чаем с мятой и дорогой сигаретой. Потом попросил его рассказать свой сон и истолковать его. После этого случая преобразился не только сам председатель, но и все служащие деревенского совета. Все, как один, стали мечтать о том, как после исторического визита их начальник вознесется на небывалую высоту. По очереди входили они в его кабинет и рассказывали свои сны. Председатель созвал срочное заседание деревенского совета, на котором заявил, что поскольку Тауфикийя входит в состав ад-Дахрийи (что абсолютно неверно), им следует достойно подготовиться к встрече президентского поезда. Присутствующие согласились со всеми предложениями председателя. А после заседания в кабинет председателя, со счастливым видом сидевшего у своего стола, заглянула цыганка-гадальщица. Он попросил ее предсказать ему будущее. Цыганка спросила имя его отца и матери, раскинула камешки, что-то пошептала и объявила:

— Счастье твое привезет черный и масляный.

Председатель не понял и переспросил. Цыганка повторила те же слова. Вмешавшийся посыльный совета объяснил, что черный и масляный — это поезд. Глаза председателя полезли на лоб, тело свело судорогой, он громко закричал и грохнулся на пол. Прибежавший врач еле вывел его из обморочного состояния. Но председатель долго еще не мог успокоиться, руки его дрожали, зубы стучали, а один глаз косил. С той поры ни о чем, кроме визита и будущего поста, он говорить не мог. Развил бешеную деятельность и даже хотел некоторое время пожить в ад-Дахрийе, но испугался, что невеста от него отвыкнет. Кроме того, в Александрию необходимо было ездить уже затем, чтобы информировать владычицу сердца — ее в первую очередь — о перспективах получения высокого поста.

Незадолго до того, как гости мои собрались уходить, я задал им традиционный вопрос:

— А какие новости в деревне?

И вот вместо обычных новостей о смертях, ссорах и раздорах, о бедняках, которые все больше разоряются, и о богачах, которые наживаются, они рассказали мне историю ад-Дабиша Араиса и никак ее не прокомментировали. Ни один не высказал своего мнения. Я стал расспрашивать о подробностях. Подробностей они почти не знали, сама история их мало трогала, и воспринимали они ее как ад-дахрийский курьез. В тот же день я выехал в деревню. К этому побудили меня многие и сложные причины. Через три часа я уже был в ад-Дахрийе. Там все казалось спокойным, словно ничего и не произошло. Я встретил многих знакомых, они рассказали мне об ад-Дабише. Я отобрал из их рассказов все, что раскрывает правду об этом человеке. И чем больше нового я узнавал о нем, тем больше мне хотелось встретиться с его женой. Пока я обдумывал, как это сделать, встреча произошла случайно. Я стоял с другом на центральной улице деревни, когда мимо прошла Судфа. Друг знал о том, какой интерес я питаю к истории ее мужа, и указал мне на нее: вон Судфа.

Она остановилась, подошла к нам: худенькая — кожа да кости — женщина. На руках — грудной ребенок, да еще двое держатся за подол. Старая, выгоревшая галабея, казалось, вот-вот расползется под их пальцами на куски. Лицо такое бледное, какое бывает лишь у мертвых, ожидающих погребения. Переложив младенца на левую руку, она обернула правую краешком покрывала, протянула мне. Я подал ей свою — и не успел отдернуть, как она наклонилась и поцеловала ее. Я спросил о детях. Судфа сказала, что это дети ад-Дабиша. Мой друг потрепал каждого по щеке. Малыш рассмеялся, потянулся за его рукой, и оказалось, что голова у него непропорционально большая по сравнению с тельцем. Мы замолчали, испытывая чувство ужасной неловкости. Чтобы как-то рассеять ее, я спросил:

— Что делаешь?

Как ни печальна она была, усмехнулась. Мне в ее усмешке почудилась горькая ирония. Поскольку она молчала, я подумал, что она не поняла моего вопроса, и, озираясь по сторонам, пытался найти нужные слова. Но тут услышал ее глухой, словно из пересохшего колодца выходящий голос:

— Нам лишь бы прокормиться, ты же знаешь. Богатые говорят, что деньги греют руки и карманы. Наши деньги — одна мелочь, и та в ссоре с карманом. И рук не греют, потому что никогда подолгу в них не задерживаются. Ад-Дабиш давно уж свой кошелек за печку забросил. Я его малышу вместо игрушки даю, чтоб не плакал.

— А живете как? — спросил я.

На этот раз ответа не пришлось долго ждать, словно он уже висел у нее на кончике языка:

— Зачем спрашиваешь? Я и сама не знаю, как мы живем. И никто во всей деревне не знает, как он проживет день. Заботы сердце иссушили. Трудно сердцу такую тяжесть вынести.

Глаза ее наполнились слезами. Я слушал ее и думал о многих вещах, а сам смотрел на четыре прекрасных дома, окруженных забором, который отделял их от бедняцких лачуг. Это были дома богатых семейств. Они так красиво выделялись на фоне спокойного голубого неба. Прямо за спиной Судфы вздымался ввысь минарет мечети, а рядом стоял старый, полуразвалившийся домишко.

— Скажи, — спросил я, — ад-Дабиш молился?

— Только когда бывал в настроении. Иногда ходил в мечеть. Нес туда свои заботы, а приносил оттуда слова. Говорил нам о рае, о реках, полных чистого меда, о садах, в которых яблоки и ангелы.

Мы стояли уже долго. Судфа начала переминаться с ноги на ногу. Я понял причину, только когда сам ощутил нестерпимую жару. Взглянул на землю, на босые ноги женщины. Сказал, что хочу задать ей еще несколько вопросов и мне очень важно, чтобы она на них ответила. Она согласилась, заметив, что ведь я не чужой, из этой же деревни, а кровь — не вода.

— Пойдемте к нам, — пригласила она.

Мой друг сразу ответил согласием. Я предлагал пойти в наш дом, но мне хотелось посмотреть, как живет Судфа, и я тоже принял приглашение. Она пошла впереди нас. Свернула с главной улицы в более узкую, потом в совсем узенькую. Дома по бокам ее напоминали вороньи гнезда. До крыш можно было дотянуться рукой, на крышах — вороха сучьев и сухой травы. Некоторые дома не имели дверей. Улочка заканчивалась тупиком. Судфа остановилась у последнего дома:

— Пожалуйста.

Входя в дом, я как-то растерял все слова и, пожалуй, не смогу описать то, что там увидел. Со двора открывалась дверь в единственную комнату, к которой примыкал пустой хлев. Рухлядь, находившуюся в комнате, невозможно было назвать мебелью. У стены — жаровня и кучка сухих кукурузных кочерыжек, наргиле, чайник и несколько стаканов. Нурситту расстелила на земле старый мешок вместо циновки. Здесь же печь и возле нее циновка, служащая постелью, с подушкой, давно утратившей первоначальный цвет. От стены к стене протянута веревка с развешанной на ней одеждой всех членов семьи. За печкой — таз и несколько медных блюд. На печи — все остальное имущество. Хлев они использовали как отхожее место. На крыше хранилось все, что могло служить топливом. Как сказала Судфа, собирали на полях, если хозяева разрешали. При этих ее словах, сопровождавшихся горьким смешком, я почувствовал себя одним из тех, кто живет за счет страданий других людей. Идя к дому ад-Дабиша, я готовил в уме слова, которыми опишу обстановку деревенского жилища. В памяти всплывали образы далекого детства: сундук для одежды, таблийя[21], кувшин на блюде, кровать из желтой меди, примус. Но действительность разрушила образы: ничего этого в доме ад-Дабиша я не увидел.

Усевшись на старый мешок, я стал расспрашивать Судфу о событиях того вечера, когда по улицам проходил глашатай.

— Он вышел вскоре после прохода глашатая и вернулся к полуночи, очень усталый. Всю ночь не сомкнул глаз. Я тоже спала урывками. Он без конца будил меня и задавал один и тот же вопрос: значит, если бы ты была беременная?.. А один раз спросил, может быть, я все же беременная. Я повернулась к нему спиной и уснула. Но он снова разбудил меня и спросил:

— Если б ты сейчас забеременела, завтра было бы видно?

От стыда я ничего не ответила, а он откинулся на спину и тихим голосом сказал:

— Да все равно, разве я сейчас могу?

Мне стало страшно, а он продолжал:

— Сломался я, кончилось все.

Судфа смотрела в землю и чертила полосы на земляном полу обломком спички.

— Вы уж извините, я от всего этого стала словно не в своем уме.

Я попытался переменить тему:

— А почему ад-Дабиш на следующий день вернулся с поля днем?

— Из-за помощи.

— И что он сделал?

Судфа заговорила. Видно, что рассказывала об этом впервые. Говорила подробно, иногда останавливаясь и поправляя сама себя. Вернувшись днем с поля, ад-Дабиш первый раз в жизни громко позвал ее с порога. Она сидела в комнате с младенцем на руках. Нурситту и Араис спали рядом с ней, по лицам их ползали мухи. Ад-Дабиш стоял перед ними со странным выражением на лице. Грудь его тяжело вздымалась. Дрожащими руками он взял с колен жены младшего сына, положил его на циновку. Потом помог Судфе встать. Сердце ее при этом затрепетало от радости, она вообразила, что вернулись первые дни их брака, что муж ее опять молод и здоров. Кровь быстрее побежала по жилам, шевельнулось в груди угасшее было чувство. Но он, держа ее за руку, сказал, что решил получить свою долю помощи во что бы то ни стало. Она смотрела на него непонимающе. Он поднял подол ее галабеи. Ей стало стыдно. Отойдя от жены, ад-Дабиш собрал валявшееся по углам старое тряпье, скомкал, обмотал мешком и стал обвязывать веревкой. Проснувшиеся дети с любопытством наблюдали за отцом. Ад-Дабиш выставил их во двор и закрыл дверь, сказав, чтоб не мешали. Он привязал сверток к животу Судфы. Старые, заскорузлые тряпки царапали ей кожу. Закрыв глаза, она покорно терпела, пока он обматывал ее веревкой. Кончив, проверил, прочно ли все держится, завязал узел покрепче. От боли в спине Судфа вскрикнула. Тяжело дыша, муж спросил:

— Больно? Ничего, терпи.

Он был похож в этот момент на старика, утратившего всякие чувства. Открыл дверь комнаты, отступил назад, оценивая результаты своей работы, отер пот со лба. Жена выглядела точь-в-точь, как беременная — живот торчал вперед, поднимая подол галабеи и обнажая худые ноги. Ад-Дабиш отряхнул свои ноги от пыли, сменил рабочую одежду на галабею, надел башмаки, накинул на голову жены покрывало.

— Пошли.

Теперь Судфа уже хорошо понимала его план и молча повиновалась. Если б она осмелилась возразить, он растерзал бы ее на месте. Они быстро шагали по опустевшим улицам, боясь встреч и недоуменных расспросов. К больнице подошли не через ворота — ад-Дабиш поднял проволоку, служившую забором, и помог Судфе подлезть под нее. В больнице он усадил ее в вестибюле, перед кабинетом, где принимают анализы, подальше от толпы, ожидающей получения продуктов. Аккуратно прикрыл ее лицо покрывалом и ушел, потом вернулся и повел ее к доктору. Доктор спросил у Судфы ее имя и имя мужа, записал в книгу и, взяв ее за палец, приложил его сначала к подушке для печати, а затем к листу бумаги, в нескольких местах. Зачем все это, она не знала, но была счастлива, что получит помощь.

Она говорила, а я не решался ее прервать. Наконец улучил момент, чтобы спросить, много ли продуктов она получила. Судфа положила спящего ребенка на плечо и начала считать при помощи пальцев обеих рук. Выходило, что они принесли домой четырехкилограммовую банку растительного масла, двадцать пять килограммов муки, четыре килограмма искусственного жира и мешок сухого молока, а также кусок сыра в блестящем целлофане.

Ад-Дабиш сразу вырос в ее глазах. Судфа поняла, что он кое-чего смыслит в жизни и она без него не стоит выеденного яйца. Разложив принесенное добро посреди комнаты, она любовалась им и не знала, за что взяться. Никогда за время ее замужества в их доме не было такого количества еды. Ад-Дабиш тут же ушел в поле дорабатывать остаток дня, плату за который они уже получили и проели. «Пусть лучше на мне будет долг за полдня, — сказал он, — чем за целый день». Судфа, оставшись одна, раздумывала, что бы ей приготовить на ужин. Она решила пустить в ход все: и муку, и сыр, и жир, и сухое молоко. Разожгла в печке огонь, приготовила посуду, и вскоре соседи учуяли доносящиеся из ее дома дразнящие запахи растапливаемого жира и кипящей воды, увидели над крышей голубой дымок, услышали потрескивание огня в печи и шипение масла на сковороде. Но тут явился врач со своей свитой.

Прошло не больше часа с тех пор, как они принесли домой продукты. Судфа мешала в тазу муку с горячей водой. Поднимавшийся пар окрасил ее лицо в розовый цвет, придав ей совсем юный вид. Дети полукругом сидели возле большой миски с горячим молоком, в которое были накрошены остатки сухой лепешки, и махали над ней ручонками, чтобы молоко скорей остыло. Судфа отрезала каждому по куску сыра. Она целиком ушла в работу, думая о том, что когда ад-Дабиш вернется вечером с поля, его ожидает настоящее пиршество.

Они вошли, не постучав. Судфа даже не сразу их заметила. Забрали все: муку в тазу, жир, сухое молоко, миску, стоявшую перед детьми. Судфа пыталась спрятать сверток тряпья, но не успела. Даже кусочек сыра, приготовленный Судфой для себя, они тоже углядели и забрали.

— Ничего, ничего не оставили? — спросил я.

Она развела руками. Потом вытащила из складок головного платка небольшую бумажку. Она не знала, что в ней написано, думала, что-нибудь важное. На бумажке английские слова: от американского народа беднякам мира. Прочитав надпись, я вернул ей листок, который она молча свернула и засунула снова в складки головного платка. Она выглядела очень усталой и тяжело дышала.

Сказала:

— Богатые получили помощь без всяких хитростей.

— Почему богатые получили помощь? Разве они в ней нуждаются?

— Море любит воду.

— А почему же отобрали у вас?

— У кого же еще отбирать? Разве кто-нибудь может затолкать мула в кувшин? Кто осмелится встать поперек дороги доктору, омде и богатым людям? Такой человек еще не родился на свет. Говори, что хочешь, все впустую, а враги торжествуют.

— Какие враги, Судфа?

— А к чему ты все это спрашиваешь?

Я промолчал. Друг мой объяснил ей, что я писатель, но она не знала, что это такое. Обернувшись ко мне, сказала, что ад-Дабиш не совершил никакого преступления. Вся деревня так делала. Доктор внес в списки имена всех, кого он посещает на дому, в частном порядке. Это богатые люди, и, конечно, они ни в чем не нуждаются. Одна богатая семья привязала животы пяти служанкам и послала их получать продукты. Ад-Дабиш не сам это придумал. Видно, кто-то надоумил его. От волнения голос Судфы зазвучал громче:

— Ты сам деревенский. Можешь обойти все дома и убедиться, сколько женщин и вправду беременны и сколько числится в списках у доктора. Таким путем ты узнаешь, кто еще поступил, как и мы с ад-Дабишем.

Сердце мое сжалось от тоски. Я спросил:

— Ад-Дабиш плохо себя чувствовал?

— Что?

— Я говорю, он до этого болел?

— Здоровье у него было слабое, грудь болела, и желудок, и ноги. По ночам стонал и охал. А днями работал, от восхода до заката не выпускал мотыги из рук. Болеть ему было нельзя, ведь он наемный рабочий, руки — его единственный капитал. Чтобы его нанимали, он должен был скрывать свою болезнь. Заработки маленькие. Если хоть день в неделю не поработает, значит, и есть нечего — бакалейщики не отпускают в долг беднякам.

— А плату за день вперед, которую он получил, вы всю потратили?

— Вечером потратили пятнадцать с половиной пиастров: купили еды, чаю, сахару и табака. Да долг соседке отдали — пять с половиной пиастров. Оставшиеся четыре ад-Дабиш утром с собой взял.

ВСТРЕЧАЛСЯ ЛИ АВТОР С АД-ДАБИШЕМ АРАИСОМ?

— Ад-Дабиш Араис? — вскинул брови мой собеседник. — Не знаю такого.

Я попросил его вспомнить — сын Заннубы.

— Кто такая Заннуба?

— Она торговала горохом возле мельницы.

Я долгими часами могу рассказывать вам об ад-Дабише. О его детстве и юности. О том, что он ел и что его заботило. О его несбывшихся мечтах. Но сейчас это ни к чему. Быть может, я напишу об этом рассказ, и даже не один. А сейчас не стоит отвлекаться от основной темы моего повествования, чтобы не утомлять читателя. Продолжим и закончим историю ад-Дабиша. Из множества расспросов и рассказов постепенно встал передо мной ад-Дабиш, прояснился его облик, стали известны все обстоятельства его жизни. Вечно согнутая спина, с восхода до заката мотыга в руках. Сторож мельницы, принадлежавшей одной из богатых ад-дахрийских семей, женился на торговке горохом, каждый день сидевшей со своим товаром у въезда на мельницу и ставшей как бы ее неотъемлемой частью. Сам сторож не был жителем ад-Дахрийи и появился здесь вместе с машиной для мельницы. Он поселился в хибарке, которой владела его супруга, и дни их потекли, однообразные и неотличимые один от другого. Уже на склоне лет Заннуба родила сына. Преимуществом ад-Дабиша с момента его рождения было то, что он не владел ни дюймом земли. В детстве он не ходил в школу. Юность провел возле мельничного колеса. Он не захотел стать сторожем, как отец, и пошел в поденщики, чтобы работать на чужой земле и мечтать о клочке своей. Женился на Судфе. Жили, перебиваясь с хлеба на воду. В деревне его называли человек-колодец: очень был несловоохотлив. Многие землевладельцы, на которых он работал, не любили его и побаивались. Жена его рассказала мне, что последнее время он редко ее ласкал — работа и заботы надломили его. По словам же Гульбана, он часто задавал вопросы, ответа на которые Гульбан не знал: они были выше его разумения.

Чем же он владел в жизни?

Только силой рук.

АД-ДАБИШ АРАИС: СЦЕНА, КОТОРОЙ НИКТО НЕ ВИДЕЛ

Посторонний в деревне словно обладает особым запахом, который заставляет все носы, а заодно и глаза, оборачиваться в его сторону. Однажды вечером в деревне появился высокий, крупный человек с обвислыми щеками и опущенными на глаза веками, придававшими ему сонный вид. На нем была белая галабея и такия[22] из той же материи. Поверх галабеи желтое пальто, в руке длинная бамбуковая трость. Тут же по деревне пошел слух: полицейский сыщик. А когда он спросил дорогу к дому ад-Дабиша Араиса, догадки превратились в уверенность и заспорили уже о другом: кто первый догадался, что он сыщик. А один бывалый человек сказал, что, скорее всего, это переодетый офицер. Незнакомец подошел к дому ад-Дабиша в сопровождении целой толпы жителей деревни, остановился в отдалении. Доброжелатели, которым очень хотелось быть в курсе событий, наперебой приглашали его войти и подняли такой шум, что Судфа выглянула на улицу. И тут же скрылась, потому что была в старом платье, одетом на голое тело. Потом показалась снова, пригласила всех входить. Расстелила для гостя во дворе старую циновку. Соседи притащили относительно приличную на вид подушку и подложили ее под спину незнакомца. Сами стояли вокруг него. Судфа сказала:

— Приезд твой осветил деревню.

— Свет деревни — ее жители, — ответил, как положено, гость.

Наступило молчание. Судфа понятия не имела, что это за человек. Он также не был знаком ни с одним из деревенских. Весть, которую он принес, невозможно было объявить в подобной обстановке. Тягостно тянулись минуты. Один из соседей пошел приготовить чай у себя дома, принес гостю. Все поняли, что Судфе нечем угостить посетителя. Другой пошел в бакалейную лавку, вернулся с маленькой пачкой сигарет, обнес ею всех присутствующих. Воздух наполнился табачным дымом, запах его отличался от запаха наргиле, которое курил ад-Дабиш.

Судфа стояла у стены, впившись глазами в незнакомца. С того мгновения, как она открыла дверь и увидела собравшуюся у дома толпу, сердце ее колотилось неудержимо, она чувствовала, что приход гостя связан с ад-Дабишем. После первых затяжек один из деревенских набрался смелости поинтересоваться у гостя, откуда он.

— Я из ваших мест, — ответил незнакомец, — из деревни аль-Хавалид, что неподалеку отсюда, за каналом Маркоса. А работаю в Тауфикийе, санитаром в больнице. Семья живет в аль-Хавалид, и я каждый день хожу оттуда в Тауфикийю.

При этих словах сердце Судфы чуть не выпрыгнуло из груди. А в обычных любезностях, которыми присутствующие ответили на признание гостя, прозвучала искренняя симпатия. Ему сказали, что жители аль-Хавалид — лучшие люди в округе. Некоторые утверждали, что где-то уже видели пришельца, только не могут вспомнить, где и когда. Все заволновались, всем пришла в голову одна и та же мысль, но никто ее не высказал. Имя ад-Дабиша вертелось у каждого на кончике языка, но ни один его не произнес. Двор дома, где они сидели, не имел крыши, и с наступлением темноты на небе показались звезды. Незнакомцу пора было возвращаться. А ему необходимо было остаться наедине с Судфой. Он был вынужден сказать об этом присутствующим, попросив у них извинения.

— Пожалуйста, ты не чужой, — ответили ему.

Судфа стояла объятая страхом. Оставив детей во дворе, вошла в комнату. Незнакомец остановился на пороге, ждал, пока она зажжет лампу. Собравшиеся во дворе начали понемногу расходиться. Судфа поставила лампу на печь, обернулась к гостю, в нерешительности задержавшемуся на пороге, не знавшему, что сказать и с чего начать. Он опустил глаза, постучал тростью по башмакам, поднял глаза на Судфу, спросил:

— Ты, конечно, жена ад-Дабиша?

Судфа в смятении кивнула головой. Чего тут спрашивать! Он знал об этом, когда пришел в дом.

— И дети его, — сказала она отчетливым, ясным голосом.

Взглянув на потолок, незнакомец медленно и тихо заговорил:

— Послушай, дочка, я пришел сослужить тебе службу перед лицом Аллаха. Если хоть один человек узнает, что я это сделал, я лишусь работы, а может, и жизни. Поэтому я не назову свое имя. Про деревню я сказал людям неправду. Я не из аль-Хавалид, а из Бухейры. И все это дело — дело совести.

Судфа затаила дыхание, сердце в груди почти остановилось, во рту пересохло, у корней волос выступили капельки пота.

— Что случилось?

В словах ее сквозила такая тоска, словно она прощалась с жизнью и с детьми. Соседи, оставшиеся во дворе, вздрогнули от звука ее голоса. Ни один из них не мог потом описать всю степень ужаса, который вселил в них этот голос. Они поспешили в комнату и застали там Судфу, вцепившуюся в ворот галабеи незнакомца. На мгновение все растерялись, потом кинулись высвобождать гостя из рук Судфы. Дети громко заплакали, вторя матери. Оставаться в доме было невозможно. Вышедшие на улицу встретили у двери Гульбана. Привели его, представили гостю как самого близкого друга ад-Дабиша. Гульбан пригласил гостя к себе в дом, но тот отказался, сославшись на позднее время и на долгий путь. Тогда Гульбан предложил проводить его до шоссе. По дороге незнакомец просто и коротко, без всяких околичностей рассказал ему о смерти ад-Дабиша. Рассказывая, почувствовал, что Гульбану уже все известно. Добавил, что хотел поговорить с Судфой, но она набросилась на него, крича, что от него пахнет кровью ад-Дабиша, она, мол, хорошо знает запах его крови. Спасибо, люди выручили. На шоссе незнакомец не стал дожидаться попутной машины, ночью они ходят редко. Пошел пешком. Гульбан предложил проводить его до Тауфикийи и пытался узнать его имя — вдруг понадобится. Но незнакомец имя назвать отказался, сказал, что это может ему повредить, провожать себя не позволил и, оставив Гульбана, зашагал прочь.

Гульбан вернулся в деревню, ощущая в душе страшную пустоту. Ему ничего не хотелось. Он еще не ужинал и не получил поденную плату за завтрашний день, не был в мечети, не заходил в бакалейную лавку. Проводив гостя, он было ускорил шаг в надежде успеть управиться с делами, но ему стало не по себе, и он побрел, еле передвигая ноги, как пьяный. Потом надумал пойти к приятелю, такому же молодому парню, как он, рассказать о смерти ад-Дабиша, посоветоваться о том, как быть. В деревне такой разговор вести было опасно. Поэтому Гульбан с приятелем не раз прошли расстояние, отделяющее ад-Дахрийю от «зеленой дороги», уподобившись тем самым влюбленным или ад-дахрийским богачам, которые совершают на закате моцион, дабы разогнать кровь, застоявшуюся от ничегонеделания. Они шли бок о бок, взявшись за руки. Глухим, сдавленным голосом Гульбан пересказывал услышанное от незнакомца.

«В ночь с воскресенья на понедельник я дежурил в приемном покое больницы. Вскоре после полуночи к нам привезли странного пациента: солдат из полицейского участка внес на спине молодого крестьянина. Я помог ему уложить больного на кровать. Солдат прошептал на ухо дежурному врачу несколько слов. Доктор кивнул головой в знак того, что он все понял или что все сделает, — Аллах его знает. Я взял, как обычно, перо, попросил у солдата документы больного, чтобы записать данные в книгу приема. Но доктор велел мне ничего не записывать. Солдат торопился уйти, потому что в участке, по его словам, никого не оставалось. Доктор занялся больным и, осмотрев его, сказал: «Он сильно избит, не выживет».

Потом попросил дать ему лист бумаги без штампа больницы, быстро и сердито написал отчет. Я не спрашивал его о положении пациента — ведь я мало понимаю в медицине. Но думаю, его можно было спасти. Правда, в больнице нет дежурного хирурга, но вызвать хирурга из дома не составляло труда. Очевидно, этого не сделали из-за того, что больной поступил в больницу не обычным путем. А человек он был сильный, я таких раньше и не видел. У него было множество переломов, он истекал кровью, даже из глаз сочилась кровь. Но за все время, что он провел в приемном покое, он не сказал ни слова, только стонал.

Написанный отчет доктор сунул в карман, хотя по правилам его полагалось подшить в регистрационную книгу. Прежде чем уйти домой, сказал мне, что ему, возможно, потребуется мое свидетельство по поводу этого крестьянина. Когда мы остались одни, ад-Дабиш высказал мне свою единственную просьбу — навестить вас и рассказать все, как было, чтобы судьба его не осталась безвестной. Он несколько раз повторил это слово и делал руками знаки, опасаясь, что я не пойму его как следует. На заре, когда муэдзин вознес к господу призыв о милосердии, умер ад-Дабиш. Я закрыл ему глаза и подвязал челюсть, сложил на груди руки и позвонил по телефону доктору. Доктор приказал тихонько, чтобы никто не знал, перенести тело в морг и ничего нигде не записывать ни о поступлении, ни о смерти больного. В ответ на высказанные мной опасения он успокоил меня, сказав, что утром сам во всем разберется».

«Значит, умер ад-Дабиш».

«Он перешел в другой мир. Будем молить Аллаха быть к нему милосердным».

«Милосердие нужно только живым. Неужели нельзя было его спасти?»

Незнакомец объяснил, что вся больница жила ожиданием визита президента Никсона. Конечно, они занимались ад-Дабишем, но не так, как следовало. Врач, который его осматривал, уже четыре дня работал, не имея ни минуты отдыха. Кроме того, он терапевт, а не хирург. И вообще, в больнице было чрезвычайное положение.

«Почему чрезвычайное?»

«Из-за визита».

«Разве тауфикийская больница, — удивился Гульбан, — имеет какое-нибудь отношение к визиту президента Никсона?» Незнакомец засмеялся и объяснил, что Гульбан многого не понимает: больнице пришлось освободить несколько палат, выписав из них всех больных, в каком бы состоянии они ни находились. Ведь не исключено, что во время встречи из-за безграничного энтузиазма встречающих, которые будут кричать во все горло и бежать за кортежем, кто-то из гостей может получить повреждения. Два дня назад на этот счет были получены совершенно ясные и недвусмысленные указания. Три больничные машины: «скорой помощи», для перевозки трупов и грузовая, должны быть переданы комиссии по организации встречи. А сестры и санитарки должны влиться в толпу встречающих женщин.

«Значит, если бы врачи оказали ад-Дабишу больше внимания?..» — снова переспросил Гульбан.

«Все судьбы людские в руках Аллаха, — напомнил его собеседник, — значит, ад-Дабишу суждено было умереть».

Но Гульбан не согласился.

«Это еще как сказать!» — воскликнул он.

И снова стал расспрашивать о вещах, которые он недопонял: солдат, принесший ад-Дабиша в больницу, что-то прошептал на ухо врачу. Что он прошептал? Когда ад-Дабиша посадили в камеру в полицейском участке, кто в ней находился? Говорят, что за неделю до визита были арестованы все общественно опасные элементы. Где их содержат? Повреждения, которые были нанесены ад-Дабишу и повлекли за собой его смерть, не случились сами собой. Кто их нанес?

«Я сказал все, что знал».

Так и осталось неясным, когда был убит ад-Дабиш. Начальник участка в это время сладко спал у себя дома и видел во сне визит президента Никсона в Египет. В больнице и ночью продолжали готовиться к визиту. Как раз в тот момент, когда ад-Дабиш навеки закрыл глаза, на железнодорожной станции вешали плакат, на белом поле зелеными буквами (зеленый — господствующий цвет в египетской деревне) — надпись: «Привет борцу за мир во всем мире, другу египтян!» Комнатка портнихи с заднего фасада больничного здания освещена, здесь шьются новые платья для сестер и санитарок. Они наденут их в момент проезда кортежа, а потом платья сдадут на склад, где они будут храниться для других подобных же случаев. В полосе света, выходящего из окна комнаты портнихи, швейцар больницы, сторож и дежурный по моргу еще с вечера покуривают гашиш. Электрик налаживает микрофон на крыше машины «скорой помощи». Через него будут провозглашаться приветствия по-английски и по-арабски. Еще не решено, кто из врачей будет вещать по-английски, и борьба между претендентами разгорается с каждым днем. Последнее их требование: предоставить каждому возможность приветствовать гостя в течение одной минуты. Хаджи Абд аль-Фаттах Абдалла, купец, внезапно разбогатевший за последние четыре года, этой ночью раскладывал на кучки денежные банкноты и думал о расширении своей торговли. Для него предстоящий визит — золотой случай. Мать молодого солдата, не вернувшегося с войны и числившегося «пропавшим без вести», днем просила милостыню, но не набрала и нескольких миллимов на ужин, а ночью не могла уснуть, думая свою грустную думу. Прошло больше десяти месяцев с тех пор, как пропал сын. От тоски разболелось у нее сердце. Собрала все, что могла, дала взятку, поместили ее в больницу. Она очень радовалась: по крайней мере, теперь ей были гарантированы кусок хлеба и крыша над головой. А вчера на листке, что висит в ногах ее больничной кровати, врач написал: выписать. Она заплакала. Врач объяснил ей, что, конечно, она еще не здорова и ей бы не следовало покидать больницу, но они получили указание освободить сроком на неделю несколько палат, учитывая особые обстоятельства. «А через неделю?» — «Через неделю придешь, мы тебя осмотрим… Там будет видно».

Чутьем она поняла, что второй раз ей в больницу уже не попасть. На взятку она никогда не наберет денег.

В ад-Дахрийе медсестра пришла на виллу врача. Хотя она вошла с заднего входа, ее заметил ночной сторож, но отвернулся, чтобы не смущать женщину. Внутри быстро скинула одежду и приступила к исполнению своей еженощной обязанности, о которой врач говорил:

— Гигиеническая процедура.

В Александрии председатель деревенского совета вышел со своей невестой из кино, где было очень душно из-за поломки кондиционера. Владычица сердца выразила желание поужинать легкими сандвичами, и они уплетали их, прогуливаясь по набережной, вдыхая пронизанный мельчайшими брызгами воздух и любуясь набегающими на берег волнами. Председатель чувствовал себя счастливым, и сердце его рвалось из груди.

Ад-Дабиш умирал, а Судфа, с полными слез глазами, в их ветхой хибаре молила судьбу дать ей силы вынести все, что на нее обрушилось.

Вечером во вторник ад-Дабиша похоронили. Где, никто не знает. Пришел какой-то человек, забрал тело и унес. Так сказал Гульбану незнакомец. И еще сказал, что это не имеет значения, главное то, что они теперь знают, кто истинный убийца.

«Кто же?» — спросил Гульбан.

Незнакомец обвел рукой вокруг, охватив своим жестом и виллу врача, и контору председателя деревенского совета, и двор омды, и дома богачей, и помещение ячейки АСС, и бюро по делам наемных сельскохозяйственных рабочих, и гробницу бывшего паши, приготовленную им себе на случай смерти. Но умирать он, как видно, не собирался. Еще бы, вновь возвращались золотые денечки, жилось привольнее, чем в сороковые годы. Поглядел незнакомец по сторонам, в сторону Этай аль-Баруд, Тауфикийи, Каира, на все, что было вокруг, указала его протянутая рука. Зашагал и растворился в густой темноте деревенской ночи.

ДОКУМЕНТЫ, СОДЕРЖАЩИЕ НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ О ЖИЗНИ АД-ДАБИША АРАИСА

В полицейском участке Тауфикийи не было специалиста, которому начальник участка мог бы поручить сбор сведений об ад-Дабише. Не мог он в данном случае обратиться за помощью и в полицейский участок Этай аль-Баруда. После долгого размышления офицер решил, что единственно возможный выход — найти подходящего человека на месте. По совету своих закадычных друзей он остановил выбор на солдате, недавно прибывшем для прохождения службы в участке. Никто в округе его не знал, и он имел вполне приличный гражданский костюм. Производил впечатление человека бывалого и утверждал, что окончил среднюю школу, а в солдаты попал случайно. Он подал документы в полицейскую школу, но не прошел по возрасту. Вызвав солдата к себе в кабинет, офицер положил руку ему на плечо и заявил, что считает его единственным, на кого он может положиться, и хочет дать ему возможность проявить себя. Задание, которое он ему дает, по плечу лишь опытному офицеру, хотя и не содержит ничего сложного: ему надлежит провести дознание об ад-Дабише Араисе. Офицер не стал посвящать подчиненного во все детали, сформулировав лишь два обвинения, предъявленные ад-Дабишу. Солдат с готовностью согласился, сказав, что он самый подходящий человек для этого дела, поскольку в ад-Дахрийе у него есть родственники, — он назвал несколько известных богатых семей из числа бывших феодалов, крупных землевладельцев и торговцев. Офицер подтвердил, что все эти родовитые семьи ему хорошо известны, хотя он и не имел счастья познакомиться с ними лично. От этих почтенных людей можно узнать все, что требуется, об ад-Дабише, начиная с момента его рождения и до нападения на доктора. Богатые люди, как известно, не лгут, поэтому сведения будут абсолютно точными.

Прошел всего один день, и солдат явился к офицеру с довольным видом. Он принес два варианта, — один, как он выразился, ставит на деле точку, а второй обтекает его, как волна камень. Офицер удивился и попросил объяснить ему, что это значит.

— Первый вариант доказывает, что человека по имени ад-Дабиш Араис на свете не было, второй — что ад-Дабиш — опасная личность, смутьян и государственный преступник.

Офицеру показалось, что солдат шутит с ним и тем самым позволяет себе недопустимую в их отношениях фамильярность.

— Где доказательства? — спросил он строго.

Солдат достал из кармана два варианта доклада, к каждому из них было подколото множество бумаг. С первого взгляда офицер определил, что бумаги написаны не рукой солдата — почерк был слишком красив, а бумага — слишком хорошего сорта, листки из блокнота-календаря за 1974 год западногерманского производства. Вопрос офицера о том, сам ли он писал доклады, заставил солдата покраснеть. Доклады написаны, сказал он, под его диктовку сыном владельца хутора аль-Бахрийя, добровольно вызвавшимся помочь ему в этом патриотическом деле. А бумага принадлежит его дяде.

ПЕРВЫЙ ДОКЛАД

К настоящему докладу прилагаются официальные свидетельства, подтверждающие, что человека по имени ад-Дабиш Араис вообще не существовало. Посему продолжение следствия теряет всякий смысл. Никогда не было выдано свидетельства о рождении человека с таким именем, как не было выдано и свидетельства о его смерти. Трудно предположить, чтобы соответствующие компетентные органы могли вступить между собой в сговор в данном вопросе. Сколь ни невероятным это может кое-кому показаться, но вся история с ад-Дабишем не что иное, как хитроумная выдумка, направленная на то, чтобы отвлечь внимание правительства и местных властей от выполнения своего патриотического долга в момент, когда страна особенно в этом нуждается. Имеются ли хоть какие-нибудь доказательства существования ад-Дабиша? Осталась ли его фотография? Если он сбежал, то почему? Разве есть какие-либо причины, могущие побудить египтянина к бегству? Если же он мертв, то где захоронено тело? И было ли выдано официальное разрешение на погребение? Остается проблема жены и детей. Они действительно существуют и известны всем. Но никакой проблемы здесь нет, дело это весьма обычное в египетской деревне. Судфа — жена. Но чья? Никто этого не знает. Почтенные люди утверждают, что ее настоящий муж умер несколько лет назад. А когда произошла история с ад-Дабишем, кое-кто решил поживиться и извлечь для себя немалую выгоду. С этой целью Судфе и подсказали выдать себя за жену ад-Дабиша. Никакими документами, подтверждающими их брак, она не владеет. У нее нет даже свадебной фотографии, какие имеются обычно у всех порядочных людей, желающих увековечить минуты своего счастья. Ни один человек в ад-Дахрийе не помнит свадебного торжества, которое устраивалось бы для кого-то по имени ад-Дабиш. Известно, что свадьба и похороны членов уважаемых семей надолго остаются в памяти односельчан, служат своего рода вехами в истории деревни. Но помнит ли кто-нибудь о связанном с именем ад-Дабиша приезде из города труппы музыкантов, о продолжавшемся всю ночь веселье? Равно никто не помнит и о рождении тех, кого называют его детьми. И сам собой возникает простой вопрос: а был ли такой ад-Дабиш в ад-Дахрийе в течение последних двадцати лет? Кто видел, чтобы он отдавал свой голос на выборах? Ходил к школьному инспектору с просьбой освободить его детей от обязательного посещения школы ввиду отсутствия у него возможности нести связанные с этим расходы? Кто видел его хоть раз на базаре или на празднике в окружении детей, одетых в новое нарядное платье? Кто видел, чтобы хоть один из почтенных людей деревни входил в его дом? Поддерживал ли он какие-нибудь отношения с официальными органами? Получал ли когда-нибудь письмо по почте? Приносили ли ему из Тауфикийи телеграмму с радостным или печальным известием? Где портной, который ему шил? Цирюльник, который брил его и стриг волосы его детям? Бакалейщик и мясник, у которых он пользовался кредитом? Наконец, такой важный вопрос, как дом. Земля, на которой стоит дом, не является собственностью лица по имени ад-Дабиш. Нет и документов, которые подтверждали бы принадлежность ад-Дабишу или еще кому-то самого дома. В таком случае местные власти обязаны разобраться с вопросом, и если никто не подтвердит свои права на дом и на землю, они должны перейти в собственность государства, представителем которого является деревенский совет.

Мы проверили также все документы сельскохозяйственного кооператива, списки наемных сельскохозяйственных рабочих, но не обнаружили в них имени ад-Дабиш. Все это снова возвращает нас к вопросу: а существовал ли ад-Дабиш? Или взять его имя. Ад-Дабиш — производное от «дабш», а дабш[23] — это камень, из которого мамлюки строили свои дома. Поскольку из истории известно, что после резни в цитадели[24] мамлюков в Египте не осталось, то и камень вышел из употребления, а вместе с ним и имя. Все это свидетельствует о том, что ад-Дабиш не существовал. Любой, кто усомнится в сделанном мною выводе, может — наша новая жизнь дает ему такое право — обратиться в следственные органы и предъявить им доказательства существования человека по имени ад-Дабиш Араис. Но я утверждаю, что такого человека не было ни в ад-Дахрийе, ни в Бухейре, ни в дельте Нила, короче говоря, во всем Египте, равно как и на всем земном шаре.

П р и м е ч а н и е. Тот, кто станет утверждать, что легенда об ад-Дабише истинная правда, обязан предъявить доказательства в виде документов, фотографий и фонозаписей, а не ограничиваться словесными утверждениями.

ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

1) Бюро регистрации актов гражданского состояния в Этай аль-Баруде провинции Бухейра свидетельствует о том, что им не выдавалось удостоверение личности или семейное удостоверение на имя ад-Дабиша Араиса. Военно-призывной пункт подтверждает, что он не имел никаких дел с гражданином по имени ад-Дабиш Араис: не призывал его в армию, не давал ему отсрочки или освобождения, не заносил в списки резервистов. Паспортно-эмиграционное управление провинции подтверждает, что лицо по имени ад-Дабиш Араис никогда не подавало заявления с просьбой о выдаче паспорта.

2) Проверкой книги регистрации рождений деревни ад-Дахрийя установлено:

За всю историю ад-Дахрийи в графы регистрации на букву «алиф» не было внесено человека по имени ад-Дабиш. Не обнаружено также регистрационной записи о рождении ребенка с именем Араис ад-Дабиш Араис.

В графах регистрации на букву «нун» числится много девочек, носящих имя Нурситту, но нет ни одной Нурситту ад-Дабиш, а на букву «гайн» нет мальчика по имени Габаши ад-Дабиш Араис.

Женское имя Судфа также не обнаружено. Был сделан официальный запрос маазуну[25] о том, заключал ли он брак между мужчиной по имени ад-Дабиш Араис и женщиной по имени Судфа. Маазун засвидетельствовал, что такого брака он не заключал, и поклялся перед лицом мечети, что Судфа — имя не египетское, и называть им женщину не разрешается. А присвоение мужчине имени ад-Дабиш — это богохульство, ибо человек — творение Аллаха, а дабш — сорт камня. Как же можно называть подобным именем живое существо!

ВТОРОЙ ДОКЛАД

В результате упорных — розысков, проведенных во имя служения справедливости; на основании бесед со многими людьми, выразившими полную готовность явиться к господину офицеру и подтвердить все ими сказанное; в сотрудничестве с ответственными лицами, в числе которых председатель деревенского совета, врач, заведующий бюро по делам наемных сельскохозяйственных рабочих, инспектор школы, омда, председатель конфликтной комиссии АСС, собиравшимися пять раз для согласования многих вопросов, в первую очередь вопроса о политическом аспекте деятельности ад-Дабиша, установлено следующее.

Материальное положение. Ад-Дабиш получал большие доходы. Из-за нехватки рабочих рук в египетской деревне — многие уехали в город, другие ушли в армию, не годные к строевой службе заняты в вооруженных силах в качестве вольнонаемных — поденная плата возросла с десяти пиастров до фунта. Раньше ад-Дабиш работал в поле от восхода до заката. Потом наемным рабочим были установлены определенные часы работы, точно государственным служащим. Раньше девяти ад-Дабиша в поле не увидишь, и участки работы он выбирал поближе к дороге, чтобы спрашивать у прохожих время. В два часа дня уже заявляет, что пора отдохнуть, и до четырех прохлаждается. А в шесть часов вечера рабочий день кончается. Если так будет продолжаться и дальше, интересы государства могут серьезно пострадать. Трудно даже вообразить, какие требования начнут выставлять ад-Дабиш и его приятели. Не исключено, что потребуют пятичасовой чай на английский манер. Следовательно, деньги буквально текли в руки ад-Дабиша. Его часто видели у бакалейщика, мясника, портного, торговца тканями, словом, в таких местах, где подобные ему бывают редко. Он совершал также поездки в Этай аль-Баруд, Кяфр аз-Зайят и Даманхур. Иногда отсутствовал по два дня. К нему также приезжали гости из города, жили сутками, вели тихими голосами какие-то разговоры. На вопросы о том, кто эти незнакомые гости, он отвечал, что это родственники по материнской линии. По мере приближения визита высокого гостя посещения участились; если раньше они имели место приблизительно раз в два месяца, то теперь «родственники» появлялись каждые две недели. Говорят — правда ли это, Аллах знает, — что ад-Дабишу привозили деньги, которые он распределял между своими коллегами — сельскохозяйственными рабочими. Некоторые даже утверждают, что он ездил в Джанаклис и в провинцию ат-Тахрир, где встречался с наемными рабочими из числа жителей ад-Дахрийи, причем делал это с великими предосторожностями. Чтобы не привлекать к себе внимания, денег не тратил и продолжал работать на полях других как ни в чем не бывало. А когда была получена американская помощь, специально предпринял свою акцию с целью настроить людей против визита президента Никсона. Но какие бы антипатриотические поступки он ни совершал, встреча президента пройдет на самом высоком уровне. Все состоятельные люди в деревне, родовитые семьи, крупные землевладельцы — а они люди образованные, многие учились за границей — хорошо понимают, в чем заключаются интересы страны. Что же до ад-Дабиша и ему подобных полулюдей, то они понимают лишь прямую материальную выгоду. Здесь следует остановиться на главном событии — нападении ад-Дабиша на врача, который был занят распределением даров дружеского американского народа героическому египетскому народу. Нападение на врача, да еще в такой ответственный момент — факт далеко не случайный и должен рассматриваться как покушение на политику государства, на его суверенитет, на самые высшие национальные ценности. Это нападение отражает настроения, распространившиеся среди части жителей ад-Дахрийи накануне визита американского гостя: визит вызывает недовольство и даже протесты. В оправдание своей позиции недовольные приводят тысячи доводов, начиная от национальных интересов и кончая идеологическими разногласиями, и пытаются бередить старые, давно затянувшиеся раны, вспоминая погибших в четырех войнах и указывая на безруких, безногих и безглазых инвалидов, бродящих по улицам ад-Дахрийи. При этом все время напоминают, что именно Америка снабжала Израиль оружием. Мы, конечно, знаем их побуждения и цели — их позиция целиком и полностью враждебна Египту. Она на руку лишь тем, кто стоит за их спиной. Мы не исключаем возможности того, что сельскохозяйственный рабочий выполнял чье-то задание и его нападение на господина врача есть попытка скомпрометировать американскую помощь и визит, тем более что произошло оно за сорок восемь часов до проезда президентского кортежа и моментально стало известно всей деревне. Трудно предположить, чтобы ад-Дабиш действовал в одиночку. Наверняка существует организация, которая подготовила и финансировала мероприятие. Иначе как бы осмелился сельскохозяйственный рабочий поднять руку на врача, совершить поступок, не имеющий прецедента в истории египетской деревни. Врач — государственный чиновник, человек особой категории. В глазах крестьян он единственный, кто может спасти от болезни, принести исцеление. Тем самым он уподобляется существу высшего порядка и получает право на уважение, граничащее с богопочитанием. Это доказывается хотя бы тем, что ни один человек в деревне не называет его словом «доктор», обращаясь к нему, все говорят «господин» или «бей». Да и сам замысел операции вряд ли мог прийти в голову простому сельскохозяйственному рабочему. В этом месте врач потребовал вставить следующую научную фразу: «Уровень мышления крестьянина не позволяет ему оперировать отвлеченными понятиями, он способен постичь лишь вещи, имеющие конкретный материальный смысл. Идея имитации живота с целью получения помощи могла принадлежать лишь человеку, не являющемуся жителем деревни».

Ясно, что за всем этим стоят какие-то тайные силы. Мы подчеркиваем это, заботясь об интересах страны и считая своим долгом правильно сориентировать ответственных лиц в отношении принятия должных мер, а именно — примерного наказания сельскохозяйственного рабочего. Этого требуют интересы дорогой родины, переживающей сложный момент своей истории.

О б щ и е  з а м е ч а н и я.

Египетский гражданин ад-Дабиш Араис уклоняется от военной службы и не признает официальные правительственные органы, несмотря на то, что проживает на земле Египта с момента своего рождения. Он не зарегистрировал рождение ни одного из своих троих детей. Не получил ни удостоверение личности, ни семейное удостоверение. Не имеет ни карточки избирателя, ни билета члена Арабского социалистического союза — единственной политической организации в стране. Не является владельцем продуктовой карточки, что свидетельствует о его материальной обеспеченности. Продукты стремятся получить лишь те, кто в них действительно нуждается. И в то время как даже зажиточные люди заинтересованы в получении продовольственных карточек, ад-Дабиш, как мы видим, пренебрегает ими. В ад-Дахрийе существуют официальные списки сезонных рабочих. Однако ад-Дабиш отказался от того, чтобы его имя было внесено в списки. Заведующему бюро по делам наемных сельскохозяйственных рабочих, который уговаривал ад-Дабиша зарегистрироваться, с тем чтобы бюро защищало его права, он ответил, что бюро только грабит сезонных рабочих.

Ад-Дабиш не молится. Редко посещает мечеть. А в те редкие разы, что его видели молящимся, он был похож на пьяного, который бессмысленно, без души, повторяет слово божье. Он курит на похоронах во время чтения Корана, нарушая тем самым установления ислама. А когда родину постигают беды и суровые испытания, не высказывает, как другие, честные, граждане, никаких чувств, не печалится и не горюет. Поддерживает дружеские отношения только с такими же, как он, поденными и сезонными рабочими. К уважаемым в деревне людям относится враждебно. Если с кем-либо из них случается несчастье, не скрывает своего злорадства. Курит наргиле — а это непомерная претензия для такого, как он.

За самое меньшее из перечисленных преступлений он заслуживает пожизненных каторжных работ, если не смертной казни. Как может коренной египтянин уклоняться от призыва в армию в то время, когда Египет при жизни одного поколения пережил четыре войны! Как может рядовой гражданин, ничего не смыслящий в серьезных делах, высказывать недовольство политикой государства! Как смеет получеловек поднимать руку на человека в полном смысле этого слова!

ПОСЛЕДНЕЕ СОВЕЩАНИЕ ЗАКАДЫЧНЫХ ДРУЗЕЙ

Офицер завершил следствие во вторник, в полдень. Но прежде, чем принять решение по делу, хотел посоветоваться с председателем деревенского совета и врачом и с этой целью пригласил друзей на маленькое деловое совещание. Оно состоялось на балконе виллы врача. Настроение у всех было хорошее, друзья улыбались друг другу. Председатель заметил, что нет худа без добра, раньше они опасались, что смерть этого парня повлечет за собой крупные неприятности, каждый боялся за свое место, за будущее. Но благодаря умелым действиям господина офицера все окончилось благополучно и еще более укрепило их дружбу, редкую в наше время между людьми. Дружба поможет им выжить в этом аду, именуемом деревней, куда забросили их безденежье, отсутствие влиятельных знакомых и жен из состоятельных семейств.

Счастливое настроение навело доктора на мысль превратить деловое совещание в дружеский обед и доставить тем самым маленькое, невинное удовольствие двум людям, которые были ему дороже братьев. Офицер стал было отказываться, ссылаясь на отсутствие времени, председатель напомнил о расписании поездов в Александрию, но врач настаивал на своем приглашении. И вот машина «скорой помощи» двинулась в Даманхур и вернулась, груженная бутылками пива и вина и толстым куском льда, а сверх того шофер привез каких-то необыкновенных, ранее никем не виданных в ад-Дахрийе сигарет. Из дома, где проживала семья, мечтавшая породниться с врачом, явилась служанка с огромным старинным медным блюдом, накрытым белой салфеткой. Из-под салфетки виднелись тарелки и миски, а также торчали две огромные ноги, по поводу которых между деревенскими жителями, сидевшими на скамьях у домов, разгорелись настоящие прения. Одни утверждали, что ноги принадлежат огромной курице, другие клялись, что это индюк, а кто-то поклялся священным Кораном, что ноги не иначе, как гусиные. Нашелся и такой, кто заверял, что ноги принадлежат маленькому барашку и что он сам видел утром, как мясник резал его, а потом жарил в жаровне, на тихом огне.

Повеяло свежим дыханием вечера. Но это не остудило разгоряченного воображения трех друзей, мысли и сердца которых были далеко от ад-Дахрийи. Прошел вечер, приближалась полночь, а они все говорили. О политике и деньгах, о мечтах юности. Полицейский уже давно сделался начальником службы государственной безопасности, врач — министром здравоохранения, а самый скромный, председатель деревенского совета, удовлетворился постом губернатора Александрии. Говорили громко, смеялись. Возле виллы на земле сидели сторож, солдат и санитар, ожидая, когда господа их начальники отобедают и завершат свой трудовой день. Удивлялись громкому хохоту, рисовали в своем воображении картины остатков обеда, недопитые бутылки вина и пива. Наконец офицер прокашлялся и напомнил закадычным друзьям, что самая важная тема, которую они еще не обсудили, это история с ад-Дабишем Араисом. По результатам следствия, сказал офицер, должно быть принято какое-то решение. Ситуация весьма щекотливая. Перед нами только два выхода: либо признать, что ад-Дабиш существовал; в этом случае обвинению будет дан ход. Легко подтвердить, что ад-Дабиш был связан с какой-то группой или организацией, занимающейся антигосударственной деятельностью. Если мы изберем этот план, который для краткости назовем ДС — Дабиш существует, — то необходимо подготовить свидетелей, документы и доказательства. Следствие будет продолжено, и дело не закроют, пока ад-Дабиш не будет арестован. Поскольку мы знаем, что этого не произойдет, значит, дело никогда не будет закрыто. А это опасно. Если меня в скором времени переведут на другое место, скажем, после успешной встречи американского президента, как мне намекали в вышестоящих инстанциях, то начальником участка станет другой офицер, который, возможно, примется ворошить старые дела и, чего доброго, потребует проведения нового следствия. Тогда все может открыться, и мы рискуем влипнуть в историю с политической окраской. Единственный выход, следовательно, принять второй план — ДН, базирующийся на том, что ад-Дабиш никогда не существовал.

— Мыслимо ли это?! — воскликнул председатель, у которого при последних словах офицера подкосились ноги и кровь отхлынула от лица.

— Мыслимо, и даже очень.

— А люди?

Офицер рассмеялся, засовывая при этом в рот огромный кусок индюшачьей ноги и запивая ее пивом.

— Какие люди? Ад-Дабиш родился, чтобы умереть. Он мертв со дня своего рождения. Он мог умереть не в больнице, а дома, какая разница? Мог умереть несколько лет тому назад. Кто в ад-Дахрийе посмеет возразить против этого?

— А его дети?

Офицер чуть не задохнулся от смеха. Сказал, что это чистый анекдот и что малая толика муки, сбереженной доктором при раздаче продуктов, способна заткнуть рты всей деревне. Ведь мы в деревне, а не в Каире. Но это, конечно, не значит, что мы можем преуменьшать степень риска. Следует предусмотреть самые неприятные последствия и продумать до мелочей, как мы должны себя вести в случае, если дело откроется. Кто в вашей деревне революционные элементы?

На сей раз пришла очередь хохотать врачу и председателю. В один голос они воскликнули:

— Ты не в Каире, а в деревне, господин офицер!

— Я спрашиваю, кто у вас революционные элементы? — рассердился офицер.

Врач разъяснил:

— Ты находишься в египетской деревне тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. Политическая работа здесь отсутствует, объективное понимание действительности — также. Никаких организаций и объединений не существует, коллективных выступлений не бывает. Общественное сознание равно нулю. Правительство есть правительство, а народ — народ. У двадцати тысяч местных жителей единый лозунг: сказал великий Аллах в своей священной книге, а он — правдивейший из говорящих: повинуйтесь Аллаху, и пророку его, и опекунам вашим. А мы и есть те самые опекуны, о которых говорится в Коране. Да что там, словно ты сам не знаешь, какова сила религиозных чувств крестьянства.

Офицер уточнил, что, говоря о революционных элементах, он имел в виду всех, кто может в будущем навлечь на них какие-либо неприятности.

— Я понял тебя, — вступил в разговор председатель, — ты прав. Но доктор нарисовал истинную картину деревни. Здесь правит деревенский совет, а я его председатель. Секретарь комитета АСС — мой служащий. Он же отвечает за работу бюро по делам наемных сельскохозяйственных рабочих и хочет лишь одного — чтобы его не трогали. У него дети учатся, кто в школе, кто в университете, в городе. Здесь-то, слава Аллаху, самая высшая школа — подготовительная. У нуворишей и новых феодалов девиз один: давай, давай! Мелкие и безземельные крестьяне, сельскохозяйственные рабочие живут трудно. Но каждый решает свои проблемы в одиночку. Устают они до смерти.

— Не забывай, — предостерег врач, — есть еще этот парень из нашей деревни, который пишет романы и работает в журнале, как, бишь, его зовут?..

— Зовут его Юсуф аль-Куайид, — ответил председатель. — Крестьянин из безземельных. Думаю, он не опасен. В деревне бывает редко, наезжает туристом, в очках, в костюме, строит из себя эфенди. И потом, что он может сделать? Даже, если б был редактором газеты. Писать о смерти ад-Дабиша — значит касаться темы визита Никсона, а это не понравится никому в Каире. На это не осмелится ни один писатель, ни большой, ни маленький. Кроме того, его отец работает у меня в совете. Требовал, чтобы помощь была распределена между семьями мобилизованных в армию. Он в нашей власти.

Подумав немного, доктор принес бумагу и перо, стал записывать имена тех, кто посвящен во все обстоятельства истории ад-Дабиша: председатель деревенского совета, офицер, врач, шофер машины «скорой помощи», посыльный деревенского совета, дежурный солдат в полицейском участке, дежурный врач в больнице Тауфикийи, санитар, шофер машины, которая перевозила тело, могильщик. Из всех этих ни один не проговорится по той простой причине, что сам замешан в преступлении и, проговорившись, первым будет отвечать.

Председатель потребовал, чтобы его имя было исключено из списка участников. Он лишь выполнял свой долг как председатель и роль его ограничилась тем, что он отправил посыльного в Тауфикийю.

— Потом, ведь вероятнее всего парня избили в участке.

Офицер подскочил с места, заявив, что он, уходя из участка, оставил сельскохозяйственного рабочего целым и невредимым, как золотая монета, а что с ним случилось ночью, не знает. Тут вмешался доктор, сказав, что как специалист он считает решающим моментом в деле медицинское заключение о смерти ад-Дабиша. Офицер поспешил сообщить, что заключение составлено не было. На что врач возразил, что, к сожалению, должен опровергнуть слова друга: заключение есть и в нем сказано, что сельскохозяйственный рабочий подвергся сильному избиению, что и стало причиной смерти. В заключение упомянуто также, что у рабочего был перелом позвоночника и лопнул правый глаз. Найти это заключение нетрудно: у него лично имеется один экземпляр. Конечно, заявил он, господин офицер в этой истории не повинен. Очевидно, это дело рук дежурного полицейского, возможно, между заключенным и охранником ночью произошла ссора.

— Кто может гарантировать молчание полицейского, если все дело незаконное? — спросил офицер.

Председатель совета никак не мог справиться со своими нервами. Он ухватился за край стола, чтобы скрыть дрожь в руках. Когда врач и офицер замолчали, еле слышным голосом произнес:

— Феллахи, эти полулюди, которых вы так не любите, придумали пословицу: не видели, как они воровали, но видели, как делили добычу. Не будем же уподобляться тем, о ком идет речь в пословице. Враг у нас один, и опасность всем грозит одна, мы должны быть заодно, другого выхода у нас нет. Так ни к чему ссориться. Все остальные должны молчать. Надеюсь, господин офицер найдет средство заткнуть любой рот угрозой, либо штрафом, либо арестом на крайний случай.

Друзья успокоились. Подняли рюмки, чокнулись.

— За здоровье…

Остановились, ища имя, и, не сговариваясь, разом воскликнули:

— Живого покойника ад-Дабиша Араиса.

И пьяными голосами затянули песню.

— Итак, решено, осуществляем план ДН — никакого ад-Дабиша на свете не было. Все случившееся — кошмарный сон или один из анекдотов Гохи[26], страшная сказка, которую рассказывают долгим зимним вечером. — Это сказал офицер.

Но следующее же мгновение снова чуть не расстроило достигнутое согласие. Председатель задал вопрос о судьбе следствия. Офицер со смехом ответил, что наложит на него резолюцию о прекращении дела по причине отсутствия лица, носящего имя ад-Дабиш Араис, и укажет, что дело было начато по ложному доносу, виновные в коем должны понести наказание. Дело будет сдано в архив. Врач воспротивился, сказав, что хранить дело опасно, его следует уничтожить. Тут запротестовал офицер, сославшись на то, что, если когда-нибудь дело откроется, эти бумаги будут единственным доказательством их невиновности. Снова разгорелся спор. Но решение было найдено неожиданно быстро: договорились хранить дело в личном сейфе председателя деревенского совета до тех пор, пока он останется председателем.

Прощание было трогательным. Все упились. Тем не менее офицер твердо помнил, что ему надлежит вернуться в Тауфикийю, чтобы не опоздать к проезду американского президента, а председатель не мог и дня прожить вдали от владычицы своего сердца, поскольку хорошо усвоил пословицу: с глаз долой, из сердца вон. Постоянно находиться рядом с объектом любви так же необходимо, как необходимо ежедневно поливать посаженное дерево. Они прощались, стоя перед виллой, и каждый ощущал себя счастливым от того, что им удалось выпутаться из этой проклятой истории. Им хотелось петь и танцевать. Они искренне обнимали друг друга, и до сторожа, солдата и санитара донеслись звуки смачных поцелуев. В момент расставания друзей появился посыльный деревенского совета, подошел к председателю, шепнул ему на ухо несколько слов. Тот сделал ему знак обождать, пока уйдут офицер и врач. Офицер уселся в «виллис», поднял руку с фуражкой, помахал ею друзьям. Врач направился в деревню, к дому своих будущих родственников, чтобы лично поблагодарить их за присланный обед и договориться окончательно о сумме, которую они согласны потратить на оборудование врачебного кабинета. Он полностью отдавал себе отчет в том, что никогда не станет зятем этих людей, и бормотал под нос:

— Нужда — мать всех открытий.

Председатель совета не поехал сразу, как он намеревался, в Александрию, его задержал странный полуночный гость. Он было хотел взять его с собой, чтобы в дороге, в машине, поговорить — у них было бы больше часа времени. Но спохватился, что шофер непременно все услышит, и отказался от этого намерения. Распорядился, чтобы открыли зал заседаний, находившийся рядом с его кабинетом, и принесли бы крепкого, до черноты, чаю. Оглянулся на стоявшего рядом с ним человека, в облике которого сочетались черты горожанина и сельского жителя. На голове такия, обмотанная шелковой повязкой, костюм военного образца, а под мундиром — деревенская жилетка. Председатель прошел в зал, усадил гостя напротив себя. В стекле, которое покрывало большой стол для заседаний, отразились две фигуры.

Ночное совещание было окружено строжайшей тайной — знал о нем лишь посыльный совета. А ночной гость был человеком, готовым, как он сам себя рекомендовал, оказать любые, даже самые опасные услуги вплоть до дачи взятки машинисту поезда, на котором будет следовать американский президент, чтобы тот остановил состав в Тауфикийе на три минуты.

— Не будете ли вы добры вначале назвать себя?

Гость ответил решительным отказом, с опаской оглядываясь по сторонам. Председатель заверил его в полной секретности их встречи. Понизив голос до шепота, незнакомец объяснил, что дело гораздо сложнее, чем можно себе представить, и что он хотел бы сохранить инкогнито и не называть ни исполнителей, ни лицо, которому будет передана сумма. После успеха операции он явится к председателю, который уже займет к тому времени новый высокий пост, и тогда сообщит свое имя. Пароль, которым он через привратника оповестит о своем приходе: «Я полуночный гость».

Председатель уверился в том, что дело поставлено на серьезную ногу, а слова незнакомца о будущем высоком посте просто осчастливили его. Гость взглянул на часы, сказал, что должен идти.

— Сколько же требуется?

— Задаток — сто фунтов. Без всякой расписки, чтобы не было никаких улик.

— А вся сумма?

— Это ведомо лишь Аллаху. Сумма точно не установлена, она будет зависеть от того, что за пост вы получите. Может быть, тысяча фунтов, а может, и все пять.

Незнакомец встал и сказал, что покинет деревню в семь часов утра. Если председатель согласен на его условия, он должен оставить требуемую сумму у рассыльного совета. Перед уходом он зайдет за деньгами, остальное — его дело. Председатель пожал незнакомцу руку и задержал его немного, попросив объяснить, каким образом остановка поезда будет способствовать осуществлению его надежд.

— Но это же понятно. Остановка поезда — золотой шанс. Вы поздороваетесь с гостями, преподнесете им подарок. Все сопровождающие визитеров лица запомнят вас как человека, поднесшего подарок иностранному гостю. После этого все пойдет как по маслу. Не забывайте, что это подарок самому важному лицу в мире. Местные власти сразу станут относиться к вам совершенно иначе: вы вырастете в их глазах. А чтобы добиться остального, вам придется действовать тонко и с умом, создавать впечатление, что вы обладаете связями на самом высшем уровне.

— Подарок от председателя совета деревни ад-Дахрийя провинции Бухейра самому важному и значительному человеку в мире! — воскликнул про себя председатель и распрощался с гостем. Необходимо было приготовить требуемую сумму и подумать о подарке, который, естественно, должен представлять собой нечто из ряда вон выходящее. Прежде чем председатель покинул зал заседаний, посыльный принес ему срочные бумаги, которые секретарь совета приготовил еще днем. Председатель пробегал их глазами и подписывал. Первая бумага была административным решением о том, что среда 13 июня 1974 года будет нерабочим днем во всех учреждениях, подведомственных деревенскому совету. Безо всякого на то основания в документе утверждалось, что служащие этих учреждений потребовали освободить их в этот день от работы и отказались от оплаты, с тем чтобы выполнить свой национальный долг, приняв участие во встрече высокого американского гостя. Остальные документы касались ассигнований различных сумм Фондом развития сельского общества на организацию встречи. Проезд президентского кортежа в среду 13 июня был главным событием*.

* Сейчас я расскажу нечто такое, от чего председателю придется краснеть. Возможно, он тем или иным образом отыграется на моей семье, но рассказать все же следует. Это касается ночного гостя. Он явился утром в назначенный час и получил задаток в казенном конверте со штампом деревенского совета, его адресом и телефоном. Осторожный незнакомец пришел в ярость, порвал конверт в клочья, пересчитал деньги и исчез. Но далее случилось то, что привело председателя в состояние прострации. В восемь часов утра в среду в административном центре провинции Бухейра состоялось расширенное заседание с участием председателей советов всех деревень и городов, через которые проследует президентский поезд. Перед началом заседания все собравшиеся вели себя странно, каждый держался так, словно скрывал какую-то тайну, и поглядывал на остальных с некоторым высокомерием. Но нашлись такие, кто не удержался и поделился с коллегами своей тайной. К их числу принадлежал и председатель совета ад-Дахрийи. Он отозвал в угол одного приятеля и рассказал ему на ухо историю полуночного гостя. Каково же было его изумление, когда выяснилось, что приятель только что собирался рассказать то же самое о себе. После шептаний в углах все начали всплескивать руками и качать головами. От изумления глаза полезли на лоб. Господа председатели советов городов и деревень обнаружили, что полуночный гость посетил каждого из них и всем обещал пост не нитке губернаторского. Каждого он заверял, что именно в его городе или деревне, и больше нигде, остановит президентский поезд. Совпадали и приметы незнакомца. Все чувствовали себя героями глупого анекдота, не знали, плакать им или смеяться. Но самое удивительное, что, возвратясь в свою деревню или город, каждый почему-то вновь поверил, что полуночный гость сдержит обещание, данное именно ему, и в душах у всех вновь затеплилась надежда.

ЧАСТЬ III

СУДФА, НУРСИТТУ, ГАБАШИ, АРАИС, ГУЛЬБАН И ДРУГИЕ

Кто сказал, что меч заменяет смелое сердце?!

Поговорка времен Адхама аш-Шаркави

ТЕМ, КОГО ВОЛНУЕТ УБИЙСТВО АД-ДАБИША

В нашей деревне существует пословица: если конец лучше начала, то и горевать не о чем. Но поговорка, как видно, далека от жизни. Начало было горьким. Упорно и настойчиво ждали люди, что конец окажется слаще меда. Но конец так и не наступил. Мне представлялось, что, когда пишешь о каком-то событии по горячим следам, очень просто увидеть, в чем каждая из сторон неправа, хотя каждый считает себя правым и утверждает, что поступить так, а не иначе его вынудили обстоятельства. Начав же писать об убийстве ад-Дабиша, я убедился, что здесь все не так и нельзя делить вину между обеими сторонами: есть сторона виновная и сторона страдающая.

Уехал офицер. Благополучно проследовал президентский поезд. В деревне много смеялись над председателем совета, который, как утверждали, чудом избег смерти. Когда поезд подошел к станции и замедлил скорость, председатель вообразил, что он останавливается. Подошел к самому краю перрона и чуть не свалился на рельсы. Спасибо, стоявшие рядом удержали его в последний момент. Поезд не остановился, а-председатель от стыда взял длительный отпуск и уехал в Александрию. Правда, организованная им встреча американского гостя превосходила по размаху даже ту, которую власти Бухейры устроили на вокзале Даманхура, столицы провинции. Все даманхурские начальники, говорят, завидовали ад-Дахрийе. Поэтому председатель на всякий случай оставил, уезжая, свой точный адрес и номера десяти телефонов, по которым с ним можно было связаться в любой момент, если его вызовут наверх.

Никто в деревне не знал, чем закончилось расследование. Но через несколько дней после проезда американского президента появился санитар из тауфикийской больницы, и весть о кончине ад-Дабиша разнеслась по ад-Дахрийе. Разговоров об этом ходило много, и каждый добавлял от себя какие-нибудь подробности. О причинах смерти говорили, что начальник полицейского участка, исполняя указания начальства, посадил под арест всех лиц, представляющих угрозу общественному порядку. А чтобы арестованные не скучали, он каждую ночь устраивал им развлечение — знакомство с каким-нибудь вновь прибывшим. Знакомство это весьма напоминало известный в деревне обряд изгнания злых духов и называлось «война всех против всех». Если побоище грозило перерасти в смертоубийство, вмешивался стражник и прекращал забаву. Когда в арестантской появился ад-Дабиш, его испугались, было странное противоречие между внешней неказистостью его облика и спокойно-строгой манерой держаться. Знакомство при помощи слов не состоялось: на первый же заданный ему вопрос, почему он арестован, ад-Дабиш — поскольку он сам не знал причины — ответил лишь невнятным бормотанием. Тогда соседи по камере прибегли к другим способам знакомства.

По другой версии, ад-Дабишу приказали вымыть уборную рядом с кабинетом офицера. Он наотрез отказался, и дежурный солдат избил его до смерти.

Каждый день в ад-Дахрийе происходят стычки и побоища на почве мести. Меньше года тому назад среди бела дня произошла драка, в которой погибло пять человек. Зачинщиком ее был парень-школьник, насмотревшийся ковбойских фильмов и бредящий Гарри Купером с двумя револьверами за поясом. Все это не в диковинку. Но на смерть ад-Дабиша реагировали совсем иначе. Гульбан, первым узнавший печальную новость, рассказывал всем встреченным на улице, как убили ад-Дабиша. Многие говорили традиционные слова о том, что нет ни силы, ни мощи, кроме как от Аллаха. У тех, кто посмелее, от гнева вздувались жилы на шее. «Аллах отомстит обидчикам», — говорили они. А кто-то даже сказал: «Скоро и на них придет день». Но большинство все же склонялось к тому, что такова уж судьба ад-Дабиша и так ему было написано на роду. На все воля Аллаха.

СИДИ ТИХО, НЕ БУДЕТ ТЕБЕ ЛИХА

У каждого времени свои герои. В наши дни, чтобы стать героем, человек должен обладать двумя важнейшими качествами — терпением и хитростью. Не упорством и не смелостью. Это не значит, что времена наши бедны мужчинами. Наоборот. В словаре бедняков появилось много новых слов. Когда Гульбан спросил: «Что же теперь делать?» — один из его товарищей сельскохозяйственных рабочих ответил:

— Сто слабых равны одному сильному, а нас много.

Другой сказал:

— Слабый всегда останется слабым, у него одна возможность уцелеть — держаться за сильных.

Но первый возразил ему:

— Неверно это. Слабые должны объединяться.

После того как история ад-Дабиша стала достоянием гласности, некоторые, не скажу, что все, зашевелились. Стали говорить, что нужно что-то делать, ведь то, что случилось с ад-Дабишем, может случиться с любым из нас.

Пошли в бюро по охране прав сезонных и наемных рабочих, встретились с заведующим, тем самым, что служит в деревенском совете и одновременно занимает пост секретаря комитета АСС. Поскольку считается, что в бюро по делам наемных рабочих он работает на общественных началах и тратит на это дополнительное время, ему выплачивается солидная компенсация. Пошли к нему. Он встретил всех с улыбкой, пожал каждому руку.

— Мы пришли по поводу ад-Дабиша, — сказал кто-то.

Заведующий указал на многочисленные бумаги и папки, разложенные перед ним на столе, извинился, что не может отложить срочную работу, и назначил встречу у себя дома, после вечерней молитвы.

При встрече рабочие сказали, что не могут молчать о том, что произошло с ад-Дабишем, потому что следующим может стать любой из них. Кто-то уточнил, что убийство ад-Дабиша заставляет их опасаться за собственную жизнь. Услышав эти слова, заведующий возмутился и потребовал, чтобы рабочий взял их назад. Но рабочий не понимал, как это можно взять слово назад. Заведующий объяснил ему, что он повторяет кем-то подсказанные слова, единственный смысл которых тот, что в стране отсутствует безопасность. А это неверно. В Египте сейчас все пользуются безопасностью и свободой. Жизнь каждого гарантирована тысячами гарантий. И он, и все другие представители власти в ад-Дахрийе только и делают, что проявляют заботу о ее жителях и стремятся уберечь их от любого зла. Государство несет ответственность за своих граждан. Что же касается ад-Дабиша…

Все насторожились, заведующий подошел к главному вопросу. Помолчав немного, он спокойно проговорил:

— В этом деле есть юридические трудности.

Рабочие напряженно слушали, стараясь ухватить смысл речи заведующего, который разъяснял, что бюро, которое он возглавляет, осуществляет свою деятельность согласно определенному порядку. Мы живем во время, когда порядок, законность и конституционные положения строго соблюдаются. Первый пункт устава кооператива сельскохозяйственных рабочих гласит, что он создан во имя соблюдения и охраны прав сезонных и поденных сельскохозяйственных рабочих. Во втором пункте дается определение поденному и сезонному рабочему. Чтобы кооператив охранял его права, рабочий должен обязательно быть в нем зарегистрирован и платить членские взносы. Непременное условие также — рабочий должен быть членом АСС. Я могу защищать лишь того, кто числится в моих списках и получает работу только при моем посредничестве. Ад-Дабиш Араис не член АСС (секретарь поклялся, что он провел целую ночь, проверяя списки местной ячейки, но не нашел в них имени ад-Дабиша). Ад-Дабиш не зарегистрирован и в бюро. Заведующий напомнил, как он пытался убедить ад-Дабиша вступить в кооператив сезонных рабочих, а тот отказался, да еще в насмешливой форме. Один из присутствующих рабочих пытался возразить, сказав, что по существу ад-Дабиш все равно был наемным рабочим, он каждый день работал на полях других, каждое утро выходил на работу с мотыгой на плече и скудным обедом в пестром платке. Зарегистрирован он или не зарегистрирован, это еще ничего не доказывает. Заведующий рассердился, обвинил рабочих, что они ничего не смыслят в юридических вопросах, а он, заведующий, слава Аллаху, вырос на политической работе и знает законы. Он ничего не может сделать ради ад-Дабиша ни как секретарь комитета АСС, ни как заведующий бюро, ни как просто односельчанин, феллах, живущий в скромном сельском доме и отказывающийся переселиться в виллу, хотя и принадлежит к одной из родовитейших в округе семей. Если бы он мог что-то сделать в качестве служащего деревенского совета, он сделал бы безотлагательно, но…

Рабочие почувствовали, что тема исчерпана.

— Значит, кровь его пролилась даром?

— Чья кровь пролилась?! — вскипел заведующий. Велел всем сесть. Начал говорить сначала. Судьба ад-Дабиша до сих пор неизвестна. Либо он в бегах. В этом случае перво-наперво требуется его поймать и сдать в руки властей. Либо он, как утверждают некоторые, убит. Но это не доказано. А чтобы доказать, необходимо найти тело ад-Дабиша. Принесите его мне, и я переверну весь мир. Тогда вы увидите, что я сделаю!

Заведующий зажег свет в комнате, где они сидели. Окрашенные масляной краской стены зеленовато заблестели. Босые ноги рабочих ощущали приятную прохладу выложенного плиткой пола. Прощаясь, заведующий громким, так, чтобы вся улица слышала, голосом говорил, что дело ад-Дабиша должно послужить уроком всем рабочим: участие в АСС и в общественных организациях гарантирует охрану прав граждан. Если бы ад-Дабиш состоял членом одной из организаций, были бы сделаны чудеса, чтобы найти его, а он, конечно, жив.

Распрощались, пошли своей дорогой. Но заведующий снова их позвал, побежал следом, нагнал, спросил:

— А что вам-то до этого дела?

— Как это, что нам? — крикнул Гульбан.

Остальные зашумели. Заведующий поднял руку, прося всех успокоиться, зашептал:

— Я хочу сказать, что делом этим занимается полиция. И не путайтесь вы в него, ребята. Как говорили наши деды, сиди тихо — не будет тебе лиха. Только головную боль наживете. Пусть полиция разбирается. Думайте о себе, о своей жизни, о своей работе. А об ад-Дабиш е Аллах позаботится.

— У него же дети остались.

— О детях мы помним. Я завтра же поговорю с председателем совета, чтобы им дали пособие. Я-то не могу выделить для них ни миллима, это было бы нарушением финансовых правил, раз ад-Дабиш не был зарегистрирован в бюро. Но я о них не забуду. Надейтесь на меня.

ПОСЛЕДНИЕ ПОДРОБНОСТИ О РОЗЫСКАХ ТОГО, ЧЬЕ ИМЯ НИКТО НЕ ХОЧЕТ СЛЫШАТЬ

После свидания с секретарем комитета АСС рабочие чувствовали себя растерянными. Энтузиазм их угас, на усталых лицах резче обозначились складки. Кое-кто предлагал разойтись по домам и завалиться спать, а один даже высказал желание совсем уехать из деревни. Но Гульбан осудил его, заявив, чтобы он не позорил ад-Дахрийю, в которой все мужчины словно кипарисы весной. Решили идти к знающим людям, в деревенский совет, к омде. Проходя одной из улиц, столкнулись с владельцем поля, у которого ад-Дабиш работал в день происшествия. Всех неприятно поразил громкий, насмешливый хохот этого человека, раздавшийся за их спиной.

Те, с кем они встречались, говорили разное, требовали доказательств того, что ад-Дабиш убит и похоронен в неизвестном месте. Один член деревенского совета — из рабочих, — который всегда и всюду твердил, что он отдает все силы на служение своему классу, сказал им:

— Вопрос очень трудный и запутанный. Полицейский участок утверждает, что ад-Дабиш никогда не существовал, и официальные документы это подтверждают, нашлись даже нужные свидетели, и есть люди, которые уже поверили в эту ложь. Те, кто знал и любил ад-Дабиша, должны ее опровергнуть. Разве его вдова и дети, в которых живет частица его самого, не самое убедительное доказательство того, что ад-Дабиш существовал?

Есть и другая версия, согласно которой история ад-Дабиша — провокация города против деревни с целью замутить нашу деревенскую чистоту. По этой версии, ад-Дабиш жив и ходит по деревням, ночью тайком посещает свой дом и готовит какую-то гигантскую подрывную акцию. Ждет, когда поспеют хлеба на полях, чтобы сжечь весь урожай или взорвать плотину и затопить поля. Пресечь эти слухи может только или арест ад-Дабиша, если он жив, или обнаружение его тела. Но даже если найти тело, будут еще трудности с опознанием. Сохранилась ли какая-нибудь фотография ад-Дабиша?

Вопрос одновременно смешной и грустный. Ведь фотографируются только богатые люди. Такие, как ад-Дабиш, позируют перед фотоаппаратом один раз в жизни — при получении удостоверения личности или семейного удостоверения.

Горький смех был ответом на вопрос члена совета, руки которого еще хранили следы работы мотыгой много лет тому назад. Рабочие точно знали, что у ад-Дабиша не было фотографии ни свадебной, ни любой другой. Даже удостоверения личности он не получал.

Не надо отчаиваться, сказал их собеседник, нам важно доказать, что среди нас жил человек по имени ад-Дабиш Араис. Для этого потребуется время, придется поднимать все документы. Возможно, где-нибудь обнаружим его имя, а тогда уже легче будет ставить вопрос о розысках. Я же говорю, вопрос очень и очень трудный.

— А как же дети?

Член совета воздел руки к небу. При свете первых звезд блеснули часы на запястье и золотые кольца на пальцах.

— Аллах милостив, — вздохнул он.

Пошли к омде. Прежде чем Гульбан кончил объяснять, зачем они явились, омда, которому тема разговора была явно неприятна, сказал как отрезал:

— Напиши мне жалобу, и я разберусь в ней официальным порядком.

— Жалобу на кого? — не понял Гульбан.

— Не важно, на кого угодно, а я ею займусь.

Побывали они и у начальника полицейского участка. Тот подпер щеку ладонью, прикрыл глаза, положил вытянутые ноги на соседний стул и заверил рабочих, что им не следует волноваться: Египет переживает золотой век свободы и безопасности. Потом спросил Гульбана:

— Ты умеешь читать?

— Нет, бей, умею только писать свое имя.

— Жаль.

— Почему, бей?

— Из тебя вышел бы хороший сочинитель. Все, что ты рассказываешь, сказка. И никакого ад-Дабиша не было.

— Но вы же, бей, сами приезжали к нам в деревню расследовать историю ад-Дабиша!

— Я действительно приезжал. Но откуда ты знаешь, для чего? Если каждый будет совать свой нос в государственные дела, то как же поддерживать порядок?

И, обращаясь ко всем, заключил:

— Идите по домам. А тот, кто хочет говорить об ад-Дабише, сначала должен доказать, что на свете когда-нибудь существовал человек с таким именем.

ДЕЛО АД-ДАБИША МОЖЕТ СТАТЬ ВЫГОДНЫМ ПОМЕЩЕНИЕМ КАПИТАЛА

Мы приближаемся к концу нашей повести, который так и не стал счастливым. Но она еще не завершена. Разыгрываются последние акты. Вопрос, который все еще остается без ответа: кто убил ад-Дабиша? Врач? Офицер? Председатель деревенского совета? Свидетели, показания которых не стоят и горсти пыли? Американская мечта, пришедшая из-за океана? Рай, который привезет с собой на поезде высокий гость, единственный в мире человек, способный решить проблему Ближнего Востока! После его визита Египет целое столетие не будет знать войн, не будет иметь нужды в армии. Каир превратится в город голубой мечты, в Александрии вырастут горы муки высшего качества, Порт-Саид будет завален телевизорами, автомашинами, магнитофонами, холодильниками и стиральными машинами. В центре Исмаилии встанет лес из радио- и радарных установок, обеспечивающих прямую связь с Иерусалимом и Тель-Авивом, а по европейским кварталам будут бродить солдаты в зеленых мундирах. Живые арабские короли нахлынут в Суэц и в другие города.

Рабочие долго думали, кому подать жалобу. Пошли к деревенскому писцу, который составлял все прошения и жалобы. Положили перед ним на стол пять шиллингов[27].

— Чего вы хотите, ребята?

Не поверил своим ушам, переспросил удивленно:

— Коллективная жалоба? На кого?

Они сначала смешались, потом заговорили все разом, путаясь в словах. Писец с трудом понимал их бестолковую, горячую речь.

Ад-Дабиш не существовал! Анекдот! Только нас он не смешит. У него не было свидетельства о рождении! Да разве мать ад-Дабиша, торговка горохом на мельнице, могла дать взятку санитару, сторожу в доме омды, писарю или сама пойти в Этай аль-Баруд, чтобы выправить свидетельство о рождении? А когда он женился на Судфе, той было едва десять лет. Брак был заключен устно, маазун не зарегистрировал его в своих книгах, удовлетворился присутствием свидетелей. А кто может это доказать? И когда появились трое детей, их тоже не зарегистрировали. Все равно, у ад-Дабиша не было продовольственной карточки, и даже имей дети свидетельство о рождении, он не смог бы получать на них ни сахар, ни чай, ни масло. А в армию ад-Дабиша не призывали потому, что у него не было удостоверения личности. Он пошел его получать и узнал, что для этого требуется свидетельство о рождении, а где он его возьмет? Он несколько раз ходил в социальный центр, но все без толку. Сам над собой смеялся, говорил, анекдот какой-то, у правительства нигде не записано мое имя. Считал, что ему не повезло, оттого что его не могут призвать: если бы ушел в армию, выбрался бы из ад-Дахрийи. Ему предлагали ехать в Каир, в комитет по мобилизации и там подтвердить свою личность. Но у него только и было, что медное обручальное кольцо, которое он носил в нагрудном кармане. А то, что о нем говорят, — выдумки и неправда.

Теперь о помощи. Спрашивается, почему схватили одного ад-Дабиша? У богачей дома ломятся от продуктов, некоторые получали их по десять раз, и ничего. А тот, который донес на ад-Дабиша, сам получил семь раз и хвастался, что только скромность не позволяет ему взять больше. Рассказывают, что в доме ад-Дабиша нашли оружие, револьверы, кинжалы и ножи. Но всякий знает, что если бы у него было оружие, он перерезал бы тех, кто его схватил. А вернее всего, продал бы его, чтобы накормить детей. И по какому праву его арестовали? Говорят, в стране существует ясный закон: никто, даже офицер полиции, не имеет права арестовывать человека без письменного разрешения прокуратуры. Самое большее, что могут сделать, — посадить на несколько часов под замок. Когда в ад-Дахрийе узнали, что ад-Дабиша отправили в участок, люди даже не поняли, что это арест. Он и сам этого не понял. Кто знает, что на свете существует прокуратура? Просто все боятся полиции.

В этом месте их прервал незнакомый голос, повернувший весь разговор в неожиданную сторону. В лицо все знали говорившего, это был юноша из их деревни, учившийся в Александрии. Но сейчас смотрели на него так, словно видели в первый раз.

— Надо возбудить судебное дело.

Рабочие согласно закивали головами. Юноша рассказал им об эре справедливости и законности, о ликвидации нищеты и наступлении всеобщего благоденствия и настоятельно посоветовал обратиться к помощи судебных органов. Гульбан горячо поддержал идею.

— Только для этого требуются деньги, — заметил юноша.

— Сколько?

— Фунтов пятьдесят на первый случай: гербовый сбор, оформление документов, залог.

Гульбан решил, что образованный юноша шутит. Соглашаясь на его предложение, он воображал, что требуемая сумма будет исчисляться в пиастрах — расходы на поездку в Этай аль-Баруд и обратно.

— Пятьдесят фунтов?!

— А потом потребуется еще сто.

— Что за слова ты говоришь? Детям ад-Дабиша нечего есть, в доме ни миллима, и мы все чистехоньки…

Образованный юноша, энергично взмахнув рукой, ответил:

— Глупость, недальновидность и невежество! Что важнее, допустить, чтобы дети ад-Дабиша умерли с голоду, но пресечь несправедливость или накормить детей, но допустить, чтобы завтра пришел черед детей Гульбана?

Он заявил, что изучает юридические науки и готовится стать работником прокуратуры, а если это не удастся, то будет работать в суде адвокатом, защищать обиженных.

— В смысле денег это дело выгодное, и нельзя упускать случай.

— Какое дело?

— Дело ад-Дабиша.

Юноша пояснил свою мысль: жена и дети ад-Дабиша имеют право подать иск в суд и потребовать денежной компенсации в сумме не менее десяти тысяч фунтов. Можно заявить, что в момент ареста он имел при себе деньги. Конечно, у правительства день — что год, и процесс будет тянуться бесконечно долго, но когда-нибудь жена ад-Дабиша все-таки получит десять тысяч фунтов.

— А кому предъявлять иск?

— Президенту Ричарду Никсону лично. Ведь он виноват во всей истории от начала до конца. Представляете, если подать в суд на самого богатого человека в мире?! На президента великой державы! Что для него десять тысяч фунтов? В Америке деньги считают на миллионы. Потом, это привлечет внимание мировой общественности к Судфе и ее детям. Пресса, радио, телевидение. Может быть, о них даже фильм снимут.

— Да при чем же здесь Никсон?

— Его визит в Египет — вот причина всему. В связи с визитом была прислана помощь. При распределении помощи были нарушены правила, что привело к конфликту между доктором и ад-Дабишем. Остальное известно. Никсон — главный виновник, а все прочие — соучастники преступления. Поэтому иск надо предъявлять Никсону.

Гульбан спросил:

— А куда предъявлять?

— В суд, в Этай аль-Баруд.

— И долго там ждать?

— Придется подождать. Возможно, больше года.

— Ну, парень, уволь нас…

Юноша объяснил, что он все понимает, знает, что они бедняки и неимущие. Но это не значит, что они должны молчать. Ведь Аллах наделил их разумом, и следует этот разум использовать. Почему бы не договориться с каким-нибудь богатым человеком, чтобы он финансировал проект?

— Какой проект?

— Судебное дело. А заодно содержал бы детей ад-Дабиша. Пусть ему достанутся три четверти выплаченной суммы. Успех гарантирован на сто процентов. Надо убедить Судфу. Что толку плакать? Мужа она все равно не вернет. А ей надо подумать о будущем. Появись у нее сто фунтов, и сто мужчин будут бегать за ней.

Юноша поведал, что каждое лето он ездит в Америку и там усвоил практический взгляд на вещи. Он готов заняться поисками человека, который согласится финансировать проект. А если не найдет, можно будет объявить всеобщую подписку, продавать самые дешевые акции — для привлечения публики — по пяти пиастров, создать административный совет. Учреждение будет называться: Всеегипетская ассоциация памяти мученика ад-Дабиша Араиса. Административный совет возьмет на себя реализацию проекта, а все доходы пойдут на благоустройство ад-Дахрийи. Если подумать, ад-Дахрийя — золотое дно. Можно превратить ее в туристическую деревню, настроить на берегу Нила коттеджей для иностранцев, которые захотят провести отпуск на берегу великой реки. Можно начать поиски нефти или источников минеральной воды. Построить ковровую фабрику, которая будет изготовлять ковры получше персидских, и экспортировать их в Европу.

Юноша говорил долго, перебирая все возможные варианты прибыльного использования дела ад-Дабиша Араиса. Главный вывод, который слушатели сделали из его речи, был таков:

— Сначала надо узнать, где ад-Дабиш — в тюрьме, бежал или убит.

Гульбан ушел, не дослушав образованного юношу. По дороге к дому спрашивал себя: что стряслось с нашей деревней?

НЕМНОГО О ЖИЗНИ СЕМЬИ АД-ДАБИША БЕЗ НЕГО

Я снова должен вернуться к тому моменту, когда Судфа узнала об убийстве ад-Дабиша, хотя и не знаю, как его передать. Подобные моменты неоднократно описаны в романах, но избитость ситуации делает ее тем более трудной для описания. Боюсь, в душе читателя она не возбудит чувства, которое соответствовало бы трагизму реальности. Сказать, что Судфа плакала? Кричала? Рвала на себе единственное свое платье? Или что она застыла, потрясенная, и ни одна слеза не выкатилась из ее глаз? Жизнь здорово переменилась. Точные приборы регистрируют сейчас даже удары человеческого сердца. Наука все подвергает беспристрастному анализу. Так к чему же пытаться описывать страдания Судфы? И все же душа человеческая по-прежнему, как и во все времена, тоскует по другой душе, тянется к ней и страдает. Поэтому короткая фраза «Сердце Судфы сжималось от горя» будет верным отражением того, что происходило в ее душе.

В тот день, когда ад-Дабиша увезли в полицейский участок, Судфе пришлось отвечать на вопросы детей о том, где их отец. Ад-Дабиш не возвращался по вечерам домой с карманами, полными сластей, не играл в свободные минуты с детьми, не носил их на плечах. Но они спросили о нем, и она ответила, что отец заночует в поле, занят, дескать, на поливке посевов. Когда утром ад-Дабиш также не вернулся, вопросы повторились, и ей опять пришлось придумать какую-то ложь. В дом их тяжелым гостем вошел голод.

Вечером их навестил Гульбан. Встал на пороге, прислонился спиной к стене, сказал:

— Ад-Дабиш приказал долго жить, Умм Араис[28].

Судфа подошла к нему, утерла слезы рукавом галабеи и сказала — эту фразу она когда-то давно слышала от своей матери: «Рукав мой затвердел оттого, что я утираю им слезы глаз, но кто утрет слезы сердца?» Никогда не забудет Гульбан, как она это проговорила и какими огромными темными впадинами казались в полутьме комнаты ее глаза.

Гульбан рассказал Судфе все, что знал. Мысль о том, чтобы устроить поминки по ад-Дабишу, не пришла ей в голову по той простой причине, что в доме ничего не было. Некоторые считали, что даже если бы Судфа могла, ей не следовало устраивать поминок, чтобы не раздражать власти, которые утверждали, что ад-Дабиш вовсе не мертв, а бежал из тюрьмы. Но Гульбан стоял на том, что по ад-Дабишу необходимо устроить поминки. А расходы возьмут на себя его товарищи. Но ад-Дабиш убит, и поминки могут иметь место только после того, как он будет отмщен.

Жители ад-Дахрийи делятся на два сорта людей. Те, которые изнемогают под бременем своего добра, не подали Судфе и сухой корки. А те, кто говорит о себе, что они чище только что вымытого блюда, товарищи ад-Дабиша, первые дни после его смерти разламывали пополам свою лепешку, чтобы отдать половину детям. Но долго это продолжаться не могло, их самих заедала бедность.

Пришлось Судфе пойти в прислуги, не за деньги, за еду. Сама она ее не ела, несла вечером детям, делила на всех. Принесенного едва хватало на то, чтобы заглушить чувство голода в пустых желудках. Чтобы дети не плакали ночью, Судфа отдавала им почти все. Сама завязывала кушак потуже и пораньше ложилась спать. Думала и о том, чтобы просить милостыню, но не решилась, зная, что ад-Дабиш был бы недоволен. В ад-Дахрийе нет нищих. Не потому, что все жители ее сыты, а потому, что, обойдя всю деревню, просящий милостыню разживется не больше чем краюшкой хлеба величиной в ладонь.

Ее вызвали в социальный центр. Там служащий принял ее ласково, предложил сесть на мягкий стул. От удивления и страха Судфа чуть не бросилась наутек. Служащий успокоил ее, сказал, что председатель деревенского совета — человек добросердечный. И хотя он сейчас в отпуске, в Александрии, он вспомнил о ней и прислал письмо, чтобы ей выдали пособие. Но поскольку вопрос финансовый, она должна представить документы.

— Какие документы?

Служащий объяснил, что от нее требуется свидетельство о том, что она вдова. На лице Судфы появилось слабое подобие улыбки. Служащий запнулся перед этой бессмысленной улыбкой, но, овладев собой, добавил, что еще требуется свидетельство о бедности.

— О бедности?

— Простая бумажка из любого учреждения, подтверждающая, что у тебя нет другого источника дохода. Возьми ее в АСС или у омды, лишь бы на ней стояла круглая государственная печать. Да еще свидетельства о рождении на всех детей и семейное удостоверение. А обследование я сам проведу во имя Аллаха.

Далее служащий объяснил, что, когда все документы будут представлены, ей придется обождать своей очереди на получение пособия. В списках очередников числится около трехсот человек, а бюджет предусматривает выплату пособия двум или трем лицам в год. Следовательно, ждать придется сто пятьдесят лет. Но он поговорит о ней в деревенском совете, на следующем его заседании, которое состоится по возвращении председателя из отпуска. Если совет согласится сделать для нее исключение, документы будут посланы в управление социальных дел, в Даманхур, и, возможно, пособие будет выплачено из бюджета следующего года, то есть всего через шесть месяцев.

— Тогда считай, что тебе повезло.

Судфа чувствовала себя так, как если бы она проваливалась в глубокий колодец.

— А какое пособие? — спросила она.

— Один фунт и один пиастр ежемесячно.

Выйдя из кабинета, Судфа начала прикидывать, какие же документы от нее требуются и сколько понадобится денег, чтобы их выправить. И в результате всего она будет получать фунт в месяц, а что такое фунт для семьи из четырех человек? Судфа вспомнила своих родных, переехавших в провинцию ат-Тахрир. Их запертый на ключ дом стоял пустым. Отец, мать, трое братьев и две сестры — все нанялись сезонными рабочими в провинцию ат-Тахрир, да так там и осели, слабая надежда на что-то лучшее удерживала их от возвращения домой. Приезжавшие от них говорили, что и там трудно, очень много народу понаехало со всех сторон. Прошли годы. За это время умер отец и один из братьев. Две сестры вышли замуж. А приходившие из провинции ат-Тахрир вести по-прежнему говорили, что живется там трудно.

Эх, если бы поехать туда, но как? Судфа почувствовала себя бесконечно одинокой. Вернувшись домой, крепко прижала к себе маленького Араиса и двух других детей. По вечерам до них доносились с улицы голоса людей, обрывки слов. Человеческое тепло по-прежнему существовало в мире, только их дом был лишен тепла.

Все же, читатель, я потревожу тебя вопросом, на который сам не могу найти ответа: что ждет Судфу? Женщину, которая вышла замуж за несуществующего призрака и прижила от него троих детей в то время, как все официальные документы решительно это отрицают.

Не думаю, чтобы и ты, читатель, мог ответить на этот неприятный, царапающий душу вопрос. А если ты к тому же начал читать мою повесть в надежде получить удовольствие, развеяться и забыть о грубой прозе повседневности, я не стану докучать тебе вопросами, на которые у тебя нет ответа. И предоставим Судфу ее собственной судьбе.

Каир, март 1977 г.

Перевела с арабского В. Кирпиченко.

IV

Зохир Райхан

Зохир Райхан (1933—1972) вошел в литературу как поэт и автор рассказов, романов и киносценариев и был один из тех писателей, кто способствовал расцвету жанра бенгальского короткого рассказа в 50-е годы. Зохир Райхан считал себя пролетарием и включился в рабоче-крестьянское движение. В своих произведениях он выступал против устоев феодального общества, против капитализма и бюрократии, выражая надежды и чаяния простых людей.

Рассказы «Бойня» («Месакар»), «Гордец» («Демак»), «Лозунги» («Постар») взяты из сборника «Зохир Райханер чолпо шомогро» («Сборник рассказов Зохира Райхана»), январь, 1979. © Шондхани прокашони. Дакка.

БОЙНЯ

Кто были они мне? Друзья, близкие, знакомые? Никто. Но почему же тогда память о них не дает мне покоя, умерщвляя каждое мгновение моей жизни?

Смерть. Она неотвратима от начала бытия. Но она же делает необходимым новое рождение, созидание. Этот процесс вечного обновления во все времена вдохновлял человека, давал ему веру и силы.

И все же отчего так гнетет меня их кончина? Казалось, уже ничто на свете не может тронуть меня. Сколько я видел погибших от голода и эпидемий людей, чьи трупы гнили прямо на дорогах и улицах. На моих глазах умирали медленной смертью люди, не имея и горстки риса. Опаляя меня жарким дыханием и высушивая слезы, прежде чем они успеют скатиться по щекам, уходили в небытие родные, близкие, соседи. Но в извечной схватке жизни и смерти я всегда старался поддержать жизнь и не раз отводил человека от роковой черты. Почему же теперь я так обессилел? На фронте, на этом омерзительном побоище, солдата обуревает жажда крови врага, горяча его собственную кровь. У меня же пусто в душе.

С превеликим трудом удалось мне достать несколько саженцев. Я посажу их у изголовья могил рядом с крестами. Со временем из саженцев вырастут кусты, на них расцветут цветы, и их лепестки один за другим будут тихо падать на могилы. Нежный аромат разбудит спящих, донесет до них благую весть о том, что настал мир, утешит их мятущиеся души, они обретут покой.

Как сейчас помню, та ночь тоже выдалась студеной, вроде сегодняшней. Я родился и вырос в жарких краях и, лежа на койке, стучал зубами от холода, хотя набросил на себя несколько одеял.

Служил я врачом в госпитале в нескольких милях от передовой. Дел было невпроворот, на сон оставалось всего четыре часа, и, едва повалившись на койку, я тотчас же засыпал. Но в ту ночь я не мог глаз сомкнуть от нахлынувших на меня дум. Светящиеся стрелки часов показывали, что прошел целый час, оставалось всего три, а сон все не шел ко мне. «Сон!» — я вздрогнул невольно. Я знал, наверняка знал, что один из солдат, шестнадцатилетний парень, уснет сегодня еще до рассвета и никогда не проснется, хоть взорви одновременно все боеприпасы мира.

При первом же осмотре мне стало ясно, что парень этот обречен. Он жалобно посмотрел на меня и с тоскою в голосе спросил:

— Доктор, неужели нет никакой надежды?

Я знал, что если пуля пробивает ребро, надежды на спасение нет. И все же принялся утешать его:

— Ничего страшного, ты непременно выздоровеешь.

На миг его искаженное страданием лицо просветлело, но тут же снова стало серым, губы задрожали: он почувствовал нестерпимую боль в груди.

— Пить!

Сестра принесла воды, но раненый не смог сделать и глотка: изо рта в стакан потекла кровь, началась кровавая рвота. В глазах у паренька застыл страх, по щекам текли слезы. Никакие утешения не помогали.

— Не плачь, Джордж, — сказал я, — от слез тебе еще хуже будет.

— Не надо утешать меня, доктор, — сказал он с горькой обидой в голосе, едва сдерживая готовый вырваться стон. — Я знаю, моя песенка спета.

Шестнадцать лет. Впереди полное радужных надежд будущее. Но едва распустившись, цветок уронил лепестки на землю. Бедный Джордж!

Разговор с ним я запомнил на всю жизнь, сказанные им тогда слова до сих пор острой болью отзываются в сердце.

— Знаете, доктор, — жаловался Джордж, — они насильно привезли меня на фронт, оторвали от матери.

— Не разговаривай! Разговаривать тебе вредно.

Но Джордж не мог остановиться. Я видел, что каждое слово стоит ему труда, и все же он продолжал, словно разговаривал с самим собой.

— Да, мне конец. Наверняка. И никого больше я не увижу — ни матери, ни младшего брата, ни сестры, никого.

Джордж разрыдался.

…Я чувствовал, что сегодня мне не уснуть. В какую-то минуту начал было дремать, но снова нахлынули мысли, и сон как рукой сняло. Вдруг прозвучал выстрел, от которого внутри у меня все оборвалось. Я прибежал к стрелявшему… Камень бесчувственный и тот содрогнулся бы при виде такой картины.

В нашем госпитале находился на излечении солдат по имени Эдуард. Видно, когда-то он был красавцем, но сейчас страшно на него было смотреть, так изуродовало ему лицо. К тому же он ослеп на оба глаза. Эдуард не скрывал своего намерения покончить с собой.

— Для чего, доктор, влачить бессмысленное существование? — с отчаянием говорил он. — Кому нужна жизнь, в которой не может быть и капли радости?

У Эдуарда была невеста.

— Мэриана! — Голос его дрожал, когда он произнес это имя. Скромная, застенчивая Мэриана.

— Мы вместе росли, — рассказывал Эдуард, глядя в окно невидящими глазами. — Мы так любили друг друга! Наши родители очень хотели, чтобы мы поженились. Был назначен день свадьбы. — Эдуард судорожно глотнул несколько раз. — Ты понимаешь, доктор, как были мы счастливы! И вот, и вот… — Он смолк, стиснув зубы. — Что же это такое, доктор? Куда сгинула та моя жизнь? Я знаю, та жизнь больше не вернется, никогда не вернется.

Эдуард не плакал, он был постарше Джорджа.

— Зачем же ты пошел на войну? — невольно вырвалось у меня.

— В самом деле, зачем я пошел на войну, — словно эхо повторил Эдуард, покачав головой. — Ты, доктор, сказал то же самое, что говорила Мэриана. Она тоже говорила: «Зачем ты идешь на войну?» В тот день я впервые увидел в глазах Мэрианы слезы. Она плакала безутешно и без конца повторяла: «Не ходи на войну, Эдуард! Нам не нужна война». Мэриана не знала, что у нас введена обязательная воинская повинность. Хочешь не хочешь, а вот тебе автомат, и отправляйся на фронт. Теперь я понял, как права была Мэриана, когда говорила, что нам не нужна война. В самом деле, погибнуть как собака от пули, потерять от взрыва снаряда руки или ноги, навсегда стать слепым — что еще может дать нам война?

Эдуард снова умолк, а затем сказал:

— Я знаю, Мэриана не примет меня.

— Обязательно примет! — горячо возразил я.

— Нет, нет, нет.

Эдуард впал в раздумье, а потом тихо произнес:

— Впрочем, может быть, она и примет меня, но счастлива со мной не будет. О дьявол! Я все потерял, все!

В тот день мне как-то не верилось, что Эдуард может покончить с собой, и поверил я в это, лишь увидев его лежащим на залитом кровью полу с револьвером в руке. Ему разворотило череп.

Санитар собирал с пола еще теплые ошметки мозга и замывал тряпкой кровь. У Джорджа тем временем начался бред:

— Они убили моего отца, погнали под пушки четырех братьев. Они и меня убили, не дали мне жить. Они никому не дадут жить, всех убьют. Всех!

…Легкий стук в дверь прервал течение моих мыслей. Часы показывали три. От четырех положенных мне часов оставался только один. В дверь постучали сильнее.

— Скорее, господин Чоудхури, — услышал я голос дежурного по палате. — Сороковой в критическом состоянии. Он зовет вас.

Под сороковым номером значился Джордж. Зачем я ему понадобился? Как бы там ни было, нужно торопиться. Я набросил шинель и поспешил в палату.

Джордж агонизировал, жизнь едва теплилась в нем. Я встал у изголовья. Джордж через силу открыл глаза и повел ими вокруг. Вот он встретился со мной взглядом, слабо улыбнулся и знаком велел мне сесть рядом. Затем привлек меня к себе и, собрав остатки сил, прохрипел в самое ухо:

— Благослови, доктор. Пусть я снова появлюсь на свет в той стране, где детей не приносят в жертву. Благослови, доктор, бла…

Губы его сомкнулись навеки. Он хотел сказать еще что-то, но не успел. «Неужели, — с удивлением подумал я, — он так долго боролся со смертью ради того лишь, чтобы прошептать эти несколько слов?» Впрочем, то были не просто слова, то была последняя страстная воля умирающего, последняя надежда.

Души Эдуарда и Джорджа улетели далеко, за тридевять земель, в их родные края, откуда в трюме огромного корабля их обоих привезли сюда, на бойню, как пушечное мясо.

Вспомнился старый Луи, его широкий лоб, испещренный морщинами гнева, когда он разразился страстной тирадой:

— О господи! Если ты действительно существуешь, не прощай и не щади тех, кто в неуемной жажде империй убивает сотни тысяч беззащитных, ни в чем не повинных людей. Не прощай и не щади тех, кто, обрекая на вдовство миллионы женщин, заставляет их гореть в огне страданий.

Я слушал старика, изумленный до крайности.

— Тем же, кто сражается за освобождение родины от кровопийц-империалистов, — продолжал Луи, — им, о владыка небесный, пошли еще больше сил, еще больше отваги.

…Время на исходе. Ночь кончается, скоро рассвет. Уставшие после боя солдаты спят: через несколько часов их снова погонят в атаку, еще более яростную, чем накануне.

Я собираю саженцы и выхожу из госпиталя. Какой простор вокруг! Если пойти налево, чуть поодаль начинается солдатское кладбище. Там захоронены Джордж, Эдуард, Луи.

Я подхожу к кладбищу. Иду дальше через ворота. Кто это?! Кто там отпрянул от могил, к которым я приближаюсь? Никакого жилья поблизости нет, откуда же взялась здесь эта юная девушка, почти подросток? Не дав мне опомниться, она манит меня рукой и жестом велит следовать за нею. Но я остаюсь на месте. С какой стати я должен идти за какой-то незнакомой девушкой? Она оборачивается, смотрит на меня. Какая притягательная сила в ее глазах. «Иду, иду», — бормочу я и послушно бреду вслед за нею. Девушка идет молча. Мне становится не по себе. Куда она ведет меня? Зачем?

Вдруг откуда-то потянуло гнилью. Я достаю из кармана платок, затыкаю нос. Запах все острее и острее. Меня начинает тошнить, но я продолжаю идти, словно заведенный.

Девушка останавливается, поворачивается ко мне. Удивительно! Глаза ее, в которых только что пылал огонь, сейчас смотрят на меня спокойно, ласково.

— Ты кто? — спрашивает девушка.

Голос ее мелодичен, как звуки ситары. Я изумлен. Передо мной простая смертная или богиня?

— Я врач, — отвечаю я.

— Если врач, — говорит она недоверчиво, — то скажи, чем здесь пахнет?

Я отнимаю от носа платок, принюхиваюсь и говорю:

— Пахнет разложившимся трупом животного.

— Ха-ха-ха!

Я невольно вздрагиваю от ее резкого смеха. Уж не издевается ли она надо мной? Она больше не кажется мне небесным созданием, скорее клыкастой дьяволицей из страшной сказки.

— Да, ты верно сказал. Именно животного. — Девушка хмурится, и в то же время на губах ее какая-то странная улыбка. — Животные, животные, — повторила она несколько раз, стиснув зубы.

Я в недоумении. Девушку словно подменили. Куда девался ее спокойный и ласковый взгляд?

— Да, конечно, животные! Иначе они не погибли бы такой смертью.

Я с трудом сдерживаю досаду. Куда мы, в самом деле, идем? За каким чертом гонимся? Я поворачиваюсь и хочу идти назад, но не могу и шагу ступить.

— Доктор, — умоляюще зовет меня незнакомка, — я знаю, тебе противно все это. Но ты мне очень нужен, очень!

Мы идем дальше и дальше.

— Взгляни, доктор. Посмотри, что это за животные.

У меня забегали по телу мурашки. Все пространство впереди усеяно мертвыми телами, которые до неузнаваемости обезображены штыками и пулями.

И вдруг мне вспоминается хохот, отвратительный хохот майора Коллинса, хищный оскал его зубов. «Ха-ха-ха! — заливался майор, грохнув кулаком по столу. — Это борьба за существование! Мы хотим выжить. И сколько хватит сил, будем убивать врагов. Люди нам не нужны. Зачем они нам? Нам нужна ближневосточная нефть, тучные нивы и большие заводы, колонии вроде Китая и Индии, куда мы сможем сбывать непотребные нам товары. На тех же, кто станет нам поперек дороги, мы напустим смертоносные бактерии, сотрем их с лица земли атомной бомбой, а их голубя мира разнесем в клочья из пулемета!»

— Какие же душегубы учинили подобное злодеяние? — невольно срывается у меня с языка.

— Как ты сказал, доктор? — мгновенно поворачивается ко мне девушка. — Душегубы? Вот услышат, что ты про них говоришь, и сделают с тобой то же самое. Эти, что здесь лежат, ничего такого не говорили, просто обмолвились, что им не нужна война. И поплатились за это жизнью. Их схватили, притащили сюда и всех до единого расстреляли из пулемета.

Девушка умолкает, прилетевший с далекого побережья ветер треплет ее волосы. Прикусив губу, она смотрит под ноги на орошенную кровью землю и о чем-то напряженно думает. Потом говорит:

— Но почему, доктор, почему мы должны воевать? Ведь те, кого мы считаем врагами, такие же люди, как мы, как наши матери, братья, сестры. У них тоже есть дети, есть прекрасные невесты, есть родные и близкие. У них есть надежды, мечты — как и у нас. Неужели мы потому лишь враги, что находимся по разные стороны выдуманной кем-то границы? Подумай, доктор, что за жестокая ирония! И все это от цивилизации! Она натравливает людей друг на друга.

Девушка снова умолкает. На востоке появляется утренняя звезда. Девушка смотрит на нее и тяжело вздыхает.

— Почему, доктор, жизнь превратилась в сущий ад? У меня была мечта! Извечная мечта женщины. Красивый, статный муж, здоровые милые дети, залитый радостью и счастьем дом. Но до чего мы дожили, доктор? Война все сокрушила.

По щекам девушки катятся слезы. Мне хочется утешить ее, но я не нахожу нужных слов.

— Взгляни, доктор, на этого малыша! Ему не больше двух лет. Чем он провинился перед ними, что они его изрешетили пулями?

Я закрываю глаза ладонями, чтобы не видеть этого ужаса.

И тут передо мной встает еще одна картина многолетней давности. Дороги, улицы, переулки завалены мертвыми телами. Их не десятки, не сотни — тысячи! К сточным канавам на великое пиршество сбегаются бездомные собаки, слетаются стервятники. Раздирают полусгнившую плоть. Есть можно вволю! Идет вторая мировая война. Стонет от голода золотая Бенгалия. Нечего есть! Не во что одеться! Ничего нет! Есть только голод, есть мор, есть нужда. За какие-то считанные дни на рынке исчез рис, стремительно подскочили цены. Если еще вчера булка стоила две пайсы, то к утру она подорожала до двух ан. Затем до четырех. До войны ман риса можно было купить за пять рупий, теперь же цена на него возросла в десять раз.

В деревнях на плодородной земле пылают кремационные костры. Нет больше сил рыть могилы. Быстротечные реки устали тащить на себе груз мертвых тел. Жителей сковал страх. Они в панике. Вот-вот снова завоют сирены и пойдет гулять по городу смерть. И город в мгновение ока превратится в развалины, прекрасный город, воздвигнутый трудом многих поколений. Рухнет уникальный музей, бесценная сокровищница знаний — библиотека. Того и гляди, вспыхнет и развеется пеплом джут, политый потом и кровью земледельца; сровняется с землей убогое жилище — единственное пристанище труженика.

Видения одно за другим мелькают в памяти, словно кадры из кинофильма.

А какие надругательства терпят женщины! Им невозможно сберечь свою честь. Словно охотничьи псы, поджидают свою жертву в засаде белые солдаты. Молодые крестьянки, дрожа от страха, запираются в домах. Материнские чувства теперь ни во что не ставятся. Сколько рождается нежеланных детей! Они везде: на помойке, в сточных канавах, в ямах с гнилой водой, роются, копошатся, ползают.

За кусок материи да за горсть риса матери продают детей, выношенных под сердцем. Мужья продают жен.

Война отбросила людей на сотни лет назад, в первобытный век каннибальства.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю, доктор? — прерывает мои воспоминания девушка. — Нет на земле справедливости. Иначе виноватых в этом варварском злодеянии засудили бы. Они выдумали закон: смерть за смерть, и, прикрываясь им, каждый день отправляют на виселицу множество ни в чем не повинных людей. Но почему закон этот на них самих не распространяется? Скажи, доктор, было ли когда-нибудь еще в истории мира такое опустошительное уничтожение? А ведь этих убийц, преступников из преступников, возвеличивают, чествуют, надевают им гирлянды на шею, они-де беспримерные герои, выдающиеся личности!

Наступает молчание. Тишина. Лишь ветер слегка посвистывает.

— Я отняла у тебя много времени, доктор. Не обижайся. Скоро взойдет солнце. Одна за другой гаснут звезды в небе.

Я не отвечаю девушке, а она снова ко мне обращается:

— Скажи, доктор, какая самая страшная болезнь на свете?

Почему вдруг она спросила об этом?

— Должно быть, чума. От нее человек гибнет за сутки.

— Неужели чума? — Девушка удивленно вскидывает брови. — Чума! Да, я знаю, это страшная болезнь, и вы, медики, не щадя сил, стараетесь найти от нее лекарство. Но существует болезнь и пострашнее — война, которая за какой-то час уносит тысячи и тысячи человеческих жизней. Как лечить эту болезнь, доктор? Ради спасения одного человека врачи себя не щадят, почему же они равнодушны к гибели сотен тысяч людей?

Я слушаю озадаченный, а девушка продолжает:

— Я хочу, доктор, чтобы ты сделал доброе дело.

Я по-прежнему молчу, но глаза мои выражают готовность выполнить просьбу девушки, если, конечно, это в моих силах.

— Не бойся, доктор. С этим делом ты справишься. Я не стану просить тебя остановить войну или спасти мирное население. Одному человеку это не по плечу. — Девушка мечтательно смотрит на небо. — А знаешь, доктор, рано или поздно все люди земли воспрянут и сорвут маски с этих дьяволов. Неудержимый поток великого пробуждения смоет и поджигателей войны, и кровопийц-толстосумов. Настанет новая жизнь, в которой не будет ни горя, ни нужды, ни несчастий. Исчезнет пропасть между людьми, исчезнут злоба и ненависть. И воцарится повсюду рай земной. Ты веришь в это, доктор?

— Ты не сказала про дело, — прерываю я девушку, заражаясь ее воодушевлением, — а времени у меня в обрез.

— Да, да, сейчас.

Девушка поворачивается направо и указывает на растущее впереди дерево.

— Видишь, доктор, за тем деревом дом со сломанным карнизом?

— Да, да, вижу, хотя и смутно, — отвечаю я.

— Ты должен пойти туда, доктор.

— Зачем?

Она не отвечает, лишь как-то странно усмехается. Могу поклясться, что никогда в жизни не видел я такой горькой усмешки.

— Иди, доктор. Сам увидишь.

Я стою в нерешительности.

— О чем думаешь, доктор?

— Да так, ни о чем.

— Я же вижу.

— О тебе думаю.

— Обо мне?

— Да. Если бы все на свете были такими, как ты, какой прекрасной стала бы жизнь на нашей планете.

— О!

Девушка отворачивается.

На востоке занимается заря. Я иду к дому со сломанным карнизом. Делаю несколько шагов и оборачиваюсь. Девушка неподвижно стоит на прежнем месте. Я прохожу еще шагов пятьдесят и снова оборачиваюсь. Девушка исчезла, будто ее там и не было.

Вдруг раздается тяжелый топот ботинок. Кто это? Идет не один человек, не два — много людей. Укрывшись за деревом, я вижу, как в дом со сломанным карнизом входят солдаты. Я напряженно жду. Время тянется медленно. Наконец солдаты выходят из дома. Растрепанные, с всклокоченными волосами. Они идут вразвалку, будто пьяные, сбивая друг друга с ног и грязно ругаясь.

Еще несколько минут я стою, затаив дыхание, пока солдаты не исчезают в утренней дымке.

Затем подхожу к дому. Старое, обветшалое здание с облупившейся штукатуркой, окна и двери кое-как держатся на ржавых петлях, в углах паутина. На стене запылившаяся фотография. Чья она? Я взбираюсь на шаткий туалетный столик, осторожно снимаю фотографию, смахиваю с нее пыль платком и принимаюсь рассматривать. С фотографии на меня смотрит красивое девичье лицо, губы чуть тронуты нежной улыбкой. Под фотографией надпись: «Луиза».

Я выдвигаю ящик стола, там — уложенные стопками бумаги, тетради, тоже покрытые пылью. Беру одну из тетрадей. В ней — стихи. На первой странице красными чернилами выведено несколько строк. Почерк крупный, отчетливый.

«Мне не нужна война, ибо война — это такая болезнь, которая косит не только слабых и изнуренных, она убивает здоровых, сильных, энергичных. Мне нужен мир, ибо мир дает человеку…»

Я листаю страницу за страницей. Последнее стихотворение читаю едва ли не вслух.

О, боязливая душа моя!

Если мне на пути

Встретится

Бурное море

Или голодный тигр,

Не дай мне отступить,

Но дай мне сил, дай смелости

Переплыть море,

Убить зверя.

Не дай мне склонить голову,

Когда я

Пойду вперед, требуя

Хлеба, работы, прав,

И увижу

На меня направленную винтовку.

Мне, помнящему больную мать,

Помнящему безумный взгляд

Поруганной жены моей,

Помнящему

Лютую смерть

Моего несчастного ребенка,

Сил выстоять дай.

Дай сил!

Если они будут стрелять — пусть стреляют.

А ты не бойся! Сколько народа убьют они?

Сто человек? Тысячу? Сто тысяч? Миллион?

Или еще больше?

Так нет же, нет, на всех у них

Не хватит пуль.

И ценою жизни миллионов

Сотни миллионов избавятся

От оков

Эксплуатации.

Я прочитываю все до конца, прячу тетрадь обратно в ящик, смотрю на часы: какой ужас! Стрелки показывают одиннадцать! Где-то совсем рядом слышится покашливание, вслед за ним жалобный стон: «О ма, не могу больше, не могу!» Вхожу в соседнюю комнату. Там валяется множество битых бутылок. Пол мокрый, ослизлый. От прокисшего вина идет такое зловонье, что приходится зажать нос платком.

Следующая комната, в которую я вхожу, представляет собой длинный зал. Окажись передо мной живой тигр, я, пожалуй, не был бы поражен так, как в тот миг. Я буквально в оцепенении, меня бьет дрожь, ноги будто одеревенели. На полу лежат донага раздетые женщины. Их худые руки привязаны крепко-накрепко цепями к кольцам, вделанным в стену.

— О ма, не могу больше, не могу! — стонут несчастные.

Я стою в полной растерянности, голова идет кругом. О дьявол! Неужели можно дойти до такого скотства? Потерять человеческий облик?

Чуть-чуть сдвинулся с места и вижу, какой ужас охватил женщин, словно они увидели перед собой голодного льва.

— О ма! — вопят женщины. — Конец нам пришел, конец!

Сколько ненависти в запавших, устремленных на меня глазах! Сколько проклятий тем, кто растоптал их юность, их жизнь своей звериной жестокостью!

И снова в ушах у меня звучит циничный хохот майора Коллинса, вспоминаются его пьяные речи. «Ха-ха-ха! — заливается он. — Податливые как воск, тела иранок, турчанок, египтянок станут нашей добычей. Мы отучим их от стыдливости, они голенькие затанцуют у нас! Мы сорвем покрывала с индийских скромниц и будем целовать их. Они станут служить нам для удовлетворения наших потребностей, как служат ботинки или носки».

Словно подгоняемый кем-то, я приближаюсь к несчастным жертвам и освобождаю их. Тут страх в женщинах уступает место стыду, и они, прикрывая руками грудь, убегают в соседнюю комнату. Только одна продолжает неподвижно лежать на полу. Я касаюсь ее рук — они совсем холодные.

— Она умерла, — говорю я дрогнувшим голосом.

В тот же миг из соседней комнаты доносится отчаянный вопль: «Сестра! Сестрица!» В зал вбегает девушка, бросается к покойнице и, прильнув лицом к ее груди, горько плачет.

— Ее звали Луиза, — говорит кто-то громко. — Бедняжка так мучалась последние два дня.

Луиза?! Да, это она, та самая девушка, портретом которой я любовался.

— Накануне вечером она все кричала: «Воды! Воды!» — вспоминает кто-то из девушек.

Я снимаю шинель, накрываю Луизу и в смятении смотрю на ее лицо. Рот чуть-чуть приоткрыт, виднеется кончик языка, словно она продолжает просить: «Воды! Воды!» Несмотря на холод, лоб мой покрыла испарина. Младшая сестра Луизы рыдает все громче и громче. Мне хочется хоть как-то ее утешить. Я пытаюсь погладить ее по голове, но девушка отскакивает от меня, как от ядовитой змеи. О, как люто ненавидят они человека в военной форме!

В это время раздаются чьи-то шаги. Не то двух человек, не то трех. Воцаряется мертвая тишина. Девушки в соседней комнате затаили дыхание. Сестра Луизы буквально выползает из зала. Почуяв приближение своих мучителей, девушки пытаются спастись бегством.

Я оборачиваюсь — передо мной майор Коллинс.

— Ха-ха-ха! — смеется майор. — И ты пришел поразвлечься, доктор? Веселись, веселись, есть повод. Наши парни славно поработали, спалили десятка три деревень. Камня на камне не оставили. Так что веселись, доктор, веселись!

Я стою, растерянно моргая глазами. И мне кажется, что рядом стоят души Джорджа, Эдуарда, Луи, а Луиза будто шепчет мне на ухо: «Неужели ты забыл о тысячах, сотнях тысяч растерзанных людей?»

Набравшись духу, я даю майору звонкую пощечину.

Это мой первый шаг на пути к борьбе за мир.

ГОРДЕЦ

Стоит Рохмоту увидеть этого человека, как в нем закипает злость. Человек ног под собой не чует от гордости. Он статный, высокий, косая сажень в плечах, широченная грудь. Твердые как сталь, мускулистые руки. Большие, умные, живые глаза, белки с розоватым отливом, словно кровь в них играет. Кожа гладкая, блестящая и черная, как крыло у ворона. От гордости человек этот ног под собой не чует. Он встает на рассвете и идет на работу. Домой возвращается в десять вечера, умывается, ужинает. Затем выносит на веранду кресло, собственноручно им изготовленное из мангового дерева, усаживается поудобней, раскинув руки и ноги и попыхивая сигаретой «Кингсторк».

Стоит Рохмоту увидеть этого человека, как в нем закипает злость. Рохмот завидует ему, и не только ему, а всему его семейству.

В тот вечер он, как обычно, сидел после ужина на веранде и курил сигарету, а Рохмот наблюдал за ним через приоткрытое окно, сгорая от злобы. Он даже позвал свою жену Мехерун.

— Смотри, какой барин. Расселся, ногу на ногу закинул, курит, — шипел Рохмот. — Ну, прямо отпрыск набоба.

— До чего чванлив, — скорчила гримасу Мехерун. — Так его и распирает от чванства. Не доведет гордыня до добра, не доведет! И всего-то водитель автобуса, а нос задирает, будто невесть кто.

Рохмот не произнес больше ни слова, лишь скрежетал зубами и посылал проклятья этому человеку и всему роду его.

Человека этого знает вся округа. Водитель автобуса Рохим-шейх. Он водит частный автобус по городскому маршруту. У Рохима-шейха нет твердого жалованья. Он получает свою долю из выручки от продажи билетов. Часть выручки идет на бензин и комиссионные владельцу автобуса, остальное делят между собой водитель, кондуктор и парнишка, который выкрикивает маршрут: «Нобабпур» — «Вокзал» — «Верховный суд». Рохим-шейх зарабатывает не так уж много, но, когда он приносит домой в матерчатой сумке заработанные за день несколько така, он испытывает огромную радость. Труд — его гордость. Он живет своим трудом, ни к кому не протягивает руку и никому в рот не смотрит, он не похож на владельца автобуса, который пускает капитал в оборот и гребет деньги, ничего не делая. Он живет своим трудом. Труд — его гордость.

У него есть жена, Амена. В свободное время она плетет корзины, кошелки, циновки, которые он относит на продажу на рынок. У них куча детей — три дочери и два сына. Старшей дочери, Мунни, четырнадцатый год. Ее страсть — голуби. Года три тому назад Рохим-шейх, уступая настояниям дочери, купил ей на рынке пару палевых. Они расплодились, и теперь их стало двенадцать пар. Мунни целыми днями занята птицами, кормит их, чистит клетки, ухаживает за птенцами. Каждое утро и после обеда она устраивает гон, а когда наступают сумерки, внимательно осматривает и запирает каждую клетку. Вот чем все время занята Мунни.

Следует, однако, заметить, что ее голуби большие нахалы. Они при случае стаей забираются в дом к Мехерун, чтобы поклевать там риса, гороха. Соседка из себя выходит. Сначала она вовсю поносит голубей, желая им скорейшей погибели, потом набрасывается на их хозяйку, а под конец на все семейство Рохима. Это вошло у нее в привычку. Вот и на днях она снова разразилась яростной бранью. Был полдень. Мунни только что вымылась и, сидя на солнце, сушила волосы. Вдруг она встала и крикнула:

— Попридержи язык, тетка, не то худо будет. Рис голуби поклевали, мы-то чем виноваты?

— Чем виноваты? Держать их на привязи надо!

— На привязи? Да что они, козы или коровы?

— А нельзя на привязи, так и нечего вообще заводить. Ведь они без конца в чужой дом лезут, клюют зерно, безобразничают! А за зерно деньги плачены, даром нигде не возьмешь.

Долго еще длилась перепалка между Мунни и соседкой. Дело кончилось тем, что Мехерун поклялась, призвав Аллаха в свидетели:

— Так и знай, Мунни, если твои поганые голуби еще хоть раз поклюют мое зерно, я им шею сверну!

— Подумаешь! — скривила губы Мунни. — Не свернешь, руки коротки!

Однако в том, что это была не пустая угроза, девочке в тот же вечер пришлось убедиться.

Пропала пара пегих. Где только Мунни их ни искала, все напрасно. Даже Амена, бросив дела, помогала дочери в поисках. Уже стало темно, а голуби так и не нашлись. Мунни почуяла недоброе. Она несколько раз подкрадывалась к комнате Мехерун, заглядывала в окно, но там ничего не было видно.

Когда Рохим-шейх вернулся с работы, Амена рассказала ему о случившемся. Мунни сидела на веранде и горько плакала. Выслушав все, Рохим подошел к дочери. Им овладела ярость, мощное тело его затряслось. Стоя на темной веранде, он обрушил свой гнев на Рохмота и Мехерун, выложил все, что накопилось у него на душе. Когда Рохим немного отошел, он добавил, тяжело дыша:

— Им плюй в глаза, они — все божья роса. Здоровый такой мужик, работать должен, настоящим делом заниматься, а не мошенничеством, не надувать честный народ. В аду вас ждут не дождутся.

— Ну хватит, хватит, довольно, — сказала Амена, чуть не силой уводя мужа в дом. — Иди, поужинай с дочерью.

Поздно вечером, закрыв в кухне окна и заперев двери, Рохмот и Мехерун уписывали за обе щеки рис с подливой из голубятины.

— А все-таки я правильно сделала, правда? — спросила Мехерун, набив рот.

— Правильно, правильно, — поддакнул Рохмот. — А сосед-то каков мерзавец! Он, видите ли, автобусный водитель, а мы, выходит, дармоеды. Ты, негодяй, зарабатываешь на жизнь, крутя баранку, а я — гадая людям по руке. Если ты праведник, то мы не обязательно грешники.

— Верно, верно, — поддержала мужа Мехерун. — До чего же спесив! Вчера стоит на веранде и говорит дочери, я, мол, не милостыню прошу, собственным горбом зарабатываю. Пайса дырявая и та мне трудом достается.

— Задрал нос, подлюга, — скорчил гримасу Рохмот.

Разговор становился все злее и злее. Долго еще в ту ночь Мехерун и Рохмот перемывали косточки соседям.

Вот так за неделей неделя, за месяцем месяц жили эти два семейства. И вдруг однажды произошла катастрофа, которая искалечила дальнейшую жизнь Рохима-шейха.

Рохим и другие водители несколько дней бастовали. Они требовали уменьшения размера комиссионных. Дня через четыре после окончания забастовки Рохим, как обычно, выводил утром автобус на линию. Высокий, статный Рохим. Твердые как сталь, мускулистые руки. Большие глаза с розоватым отливом, похожие на лепестки роз. Рохим-шейх уверенно вел машину, но, когда стал обгонять идущий впереди грузовик, автобус вдруг занесло, и он на полном ходу врезался в фонарный столб. Раздался звон разбитого стекла кабины. Рохим-шейх со стоном схватился руками за залитые кровью глаза.

Дома узнали о случившемся только за полдень. Амена взяла с собой Мунни и отправилась в больницу, которую нашла после долгих поисков и расспросов. Рохим лежал неподвижно с забинтованным лицом.

— Кто это? — жалобно спросил он, когда Амена и Мунни приблизились к его койке.

— Я, — только и могла произнести Амена.

Рохим шевельнулся.

— С тобой еще кто-нибудь?

— Да.

— Кто?

— Я, папа.

Мунни подошла к отцу, взяла его руку в свои ладони. В глазах у нее стояли слезы. Наступило долгое тягостное молчание.

— Я все потерял, все! — вдруг простонал Рохим, прижав ладони к забинтованным глазам. — Как я теперь жить буду?

— Что ты, что ты, — встрепенулась Амена, вытирая слезы краем сари. — Не приведи господь, беду накличешь. Не расстраивайся. Я как-нибудь на пропитание добуду.

Слова Амены не очень утешили Рохима. Он в сомнении покачал головой.

Услышав о несчастье Рохима, его навестил даже Рохмот.

— Как бы мы ни враждовали с ним, он наш сосед, следует его проведать, — напутствовала мужа Мехерун.

— Да, да, ты права, — поддакнул ей Рохмот.

Теперь при виде Рохима-шейха Рохмот уже не чувствовал ненависти к нему и больше его не боялся. Наоборот, он сострадал ему, жалел его. И было отчего. Этот человек уже не важничал, как прежде. Рохим ослеп на оба глаза, а у слепого много ли чего осталось в жизни? Работу он, естественно, потерял. Теперь ему только милостыню собирать, теперь он обуза для всех. Когда Рохмот размышлял обо всем этом, ему становилось очень жаль Рохима, даже больно было за него. Его могучее статное тело словно иссохло, стало маленьким и сморщенным, как у дождевого червя. Он уже не ходил с высоко поднятой головой, а чаще сидел на веранде и дремал.

С некоторых пор, однако, Рохмот стал замечать, что Рохим-шейх рано утром отправляется куда-то, положив руку на плечо младшего сына, а возвращается домой поздно вечером. Затем он садится на скудно освещенной веранде, достает из сумки мелкую мелочь, отдает ее Мунни, и та считает деньги.

— Что бы это могло значить? — спросил однажды жену Рохмот.

— Аллах ведает, — ответила Мехерун, подперев в удивлении ладонью щеку, — а мне откуда знать? — И, помолчав немного, добавила: — Должно, побираться ходит.

По губам Мехерун пробежала злорадная улыбка. Рохмот тоже чуть-чуть улыбнулся.

Пришло воскресенье. Конторы, суды и прочие учреждения закрыты. У Рохмота же в выходные дни нет отбоя от желающих узнать свою судьбу. Клерки, бабу и всякий иной люд к нему валом валит. Одному нужно узнать, выйдет ли ему продвижение по службе, другому — сладится ли свадьба, третьему — сколько у него будет детей.

Рохмот никогда не гадал на одном и том же месте. В то воскресенье он решил обосноваться на углу улицы, выходящей на центральную набережную. Бойкое местечко. Здесь и в буднее дни людно, а в воскресенье собирается толпа не меньше, чем на базаре. Итак, Рохмот облюбовал себе местечко и сел. Рядом расположилась нищенка, хромая изможденная девочка с жестянкой в руках.

— Подайте убогой, бабу! — жалобно просила она. — Я два дня не ела, бабу! Подайте убогой, бабу!

Невдалеке кричали продавцы газет:

— «Иттефак»! «Азад»! «Морнинг ньюс»!

Вдруг Рохмот услышал знакомый голос. Он с удивлением посмотрел в ту сторону и увидел Рохмота-шейха, стоящего на противоположной стороне улицы возле фонарного столба. В руке у него была пачка газет. Он размахивал над головой одной из них и зычным голосом кричал:

— Последние новости! Последние новости! «Иттефак»! «Азад»! «Морнинг ньюс»! Последние новости! Последние новости!

От гордости он словно ног под собой не чуял.

ЛОЗУНГИ

По пути с рынка сахеб Амзад еще издали заметил этот лозунг. В золотистых лучах утреннего солнца отчетливо виднелись нарисованные красной и черной краской слова — «Долой империализм!»

Схлестнувшись на рынке с торговкой рыбой, сахеб Амзад и без того был в прескверном расположении духа, а увидев лозунг на недавно побеленной стене дома, задрожал от ярости.

— Ану-у-у! — позвал он своего сына, когда вошел на террасу.

Ответа не последовало. Воспользовавшись тем, что отца нет дома, Ану еще спозаранку ушел играть куда-то, захватив с собой волчок и мраморные шарики. На зов отца прибежал другой сын, Кану.

— Что, папа?

У Амзада от злости глаза налились кровью.

— Я тебя, что ли, звал? — прорычал он. — Где Ану? Не видите, что у вас под носом творится! Каких трудов стоило в прошлый раз отмыть стену, как пришлось унижаться перед домовладельцем! И ведь написано же: «Объявлений не приклеивать». А эти мерзавцы ни черта понять не хотят. Сволочи проклятые!

— А меня за что ругаешь? — насупился Кану. — Я его не приклеивал!

Слова Кану лишь подлили масла в огонь.

— Кто тебя ругает, свинья ты этакая?! Просто я хочу знать, куда ты смотрел? Неужели не мог схватить обезьян, которые этим занимаются, и надавать им пинков? — бушевал Амзад.

Из соседнего дома на шум вышел сахеб Афзал.

— В чем дело, сахеб Амзад? Что это вы с самого утра…

— И не говорите, сахеб Афзал. Не хочешь, а закричишь. Вот, полюбуйтесь.

И Амзад указал пальцем на лозунг.

— О, только и всего? Так это везде наклеивают. Весь город пестрит лозунгами, сахеб. Молодцы ребята!

— А? Что вы такое говорите? — выпучил глаза Амзад. — Вы их еще и хвалите?!

— А как же! Если у нас и есть стоящие люди, так это они. Кто еще борется за интересы народа.

— А министры, стало быть, ничего не делают. Вы это хотите сказать?

— Кто говорит, что не делают? Конечно, делают. Почитайте газеты. Сегодня чай здесь, завтра обед там, послезавтра отбытие в Нью-Йорк. Кто говорит, что они ничего не делают? Очень даже много делают.

— А-а, что с вами толковать, от вас другого и не услышишь. У вас односторонний взгляд на вещи.

Сахеб Амзад толкнул дверь и вошел в дом. Жена его, Халима-биби, словно только и ждала этого.

— Одно знаешь: на улице торчать да лясы точить? — напустилась она на мужа. — Ведь в контору пора. Сам же будешь орать на весь дом: «Есть давай, есть давай!»

У сахеба Амзада не было ни малейшего желанья ругаться с женой перед уходом на работу, тем не менее он, раздеваясь, огрызнулся:

— Хорошо командовать, когда сидишь дома. А как работать, так некому.

Халима-биби, вынимавшая овощи из принесенной мужем сумки, так и взвилась.

— Это я, по-твоему, не работаю, да? А кто, интересно знать, встал сегодня ни свет ни заря, застелил все постели, прибрал в доме, перемыл и перечистил посуду, растопил плиту — ты или я? Кто, скажи!

На языке у сахеба вертелось крепкое словцо, однако он сдержал себя. Куда это годится каждый день устраивать скандалы при детях. Они уже большие. Амзад свирепо глянул на жену, взял полотенце и набедренную повязку и отправился к колонке.

Но горькие сетования жены преследовали его и там.

— Работаешь, работаешь, а никто не ценит, никто спасибо не скажет, — причитала Халима-биби. — В двенадцать лет меня, стыдливую невесту с закрытым лицом, привели к нему. И с тех пор я работаю, работаю, работаю. Кожа да кости остались, а все равно попрекают. — Халима-биби расплакалась. — О боже, хоть бы ты прибрал меня поскорее. Окривел, что ли, Азраил, никак не узреет меня?

Наскоро помывшись, с колонки вернулся Амзад.

— Слугу нанять не может, — продолжала жаловаться на несчастную свою долю Халима-биби, — заставляет меня работать, как рабыню какую. Не оденет как следует, в обносках хожу. А все попрекают, все…

— Цыц, молчать! — взорвался сахеб. — Задушу!

— На, души, души! — наступала на мужа Халима.

Метнув в жену испепеляющий взгляд, сахеб сдернул с вешалки рубашку, поспешно оделся и выскочил на улицу. Что-то заставило его обернуться и посмотреть на злосчастную стену. Там красовался еще один лозунг. Он был приклеен рядом с первым, на нем огромными буквами было написано: «Повысить зарплату!»

На Амзада словно выплеснули целую канистру горящего бензина.

— Ану-у-у! — пылая гневом, закричал сахеб. Ану еще не вернулся.

— Что, папа, что, папа-а-а? — оцепенев от страха, спросил примчавшийся Кану.

— Опять ты, — поморщился Амзад. — А где Ану?

— В школу ушел, — соврал Кану.

— Он в школу ушел, а ты дома сидишь, в носу ковыряешь, да? — отчитывал сына сахеб. — Ну что стоишь, рот разинул? Беги, добудь где-нибудь бамбуковый шест и сдери эти чертовы лозунги. Да смотри, весь день карауль здесь, чтобы никто ничего не наклеивал, ясно?

— Я-ясно.

— Ну, гляди у меня!

И сахеб Амзад направился в контору.

— Папа, папа! — окликнула отца выбежавшая из дома средняя дочь Туни. — Иди есть. Мама велит тебе завтракать.

Сахеб только оглянулся и зашагал дальше. Сегодня он пойдет на службу голодный. Впрочем, не только сегодня. В общей сложности месяца три в году он выходит утром из дома, так и не позавтракав. В иные дни, когда уж очень сосет под ложечкой, он забегает в дешевую бихарскую харчевню на углу, проглатывает Два чебурека с гороховой начинкой и запивает их несколькими стаканами воды. А в первых числах месяца, если не позавтракает, идет в ресторан «Дели», который рядом с конторой, и заказывает шашлык и лепешки. Но сегодня Амзад очень торопился и, голодный, чуть не бегом примчался в контору. Новый управляющий был очень строгим. Опоздаешь на пять минут — плати штраф пять така. Скотина, чтоб ему сдохнуть.

Амзад взбежал по деревянной лестнице, помчался по узкому коридору и тут нос к носу столкнулся с управляющим.

— Опять опаздываете, сахеб Амзад! — строго заметил управляющий. — На целых пятнадцать минут.

«Не на пятнадцать, сэр, всего на пять», — хотел было уточнить Амзад, но слова застряли в горле. Он жалобно смотрел на управляющего, потирая от волнения руки. Управляющий ледяным взглядом смерил сахеба и, поскрипывая новыми ботинками, отправился в свой кабинет.

Войдя в рабочую комнату, сахеб обвел глазами всех в ней сидящих, прошел к своему стулу, сел.

Младший клерк Хашмот-мия несколько раз взглянул на сахеба и ехидно заметил:

— А что это у вас глаза такие красные, сахеб Амзад? Должно быть, дома поскандалили?

Сахеб слегка смутился, но не показал вида.

— Ну что вы такое говорите? Как можно скандалить с женщиной из благородного семейства? Фу! Разве вы не знаете, что мой дед с материнской стороны был чистокровным шейхом, а старший брат…

— Знаю, знаю, конечно, знаю. Я просто так, пошутил, — пошел на попятную Хашмот-мия.

Сахеб почувствовал в душе прилив гордости.

— Я так и понял, что вы пошутили, — с важностью ответил он. — А насчет глаз могу пояснить: они у меня сегодня красные неспроста.

И Амзад рассказал Хашмоту про лозунги.

— А почему, собственно, вы кипятитесь? — удивился Хашмот-мия.

— Как почему? — тряхнул головой сахеб. — Это же хулиганье отъявленное, сахеб Хашмот. Делать им нечего, шляются целыми днями по городу. Если уж на то пошло, они враги отечества, иностранные агенты. Разве вы не слушали позавчера выступление премьер-министра?

Сахеба Амзада словно прорвало, но Хашмот-мия его остановил:

— Тсс, управляющий идет!

Управляющий, однако, не вошел в комнату. Он только заглянул в дверь и отправился дальше.

Пора бы заняться бумагами, но у сахеба Амзада душа сегодня почему-то не лежала к работе. Его одолевали разные мысли. Он задолжал бакалейщику, не расплатился с молочником, дочь на выданье — сколько забот! Голова пухнет!

За соседним столом сосредоточенно скрипел пером Хашмот-мия.

Сидевший впереди сахеба младший клерк Ромеш-бабу искал в карманах табакерку и хмурился.

Недавно справивший свадьбу экспедитор Мулукут-мия шептался с соседом делопроизводителем Акбором Али о своей молодой жене.

Сахеб Амзад окинул всех взглядом и уткнулся наконец в свою папку.

Под потолком вращался с легким гудением электрический вентилятор.

На стенных часах было что-то около часа.

Сидевший по другую руку кассир Хурмот Али вдруг повернулся к сахебу и спросил приглушенным голосом:

— Вы слышали, сахеб Амзад?

— Что?

— Ожидается сокращение.

— Сокращение? — подскочил сахеб, словно его ударило током.

— Да, сокращение, — мрачно подтвердил Хурмот Али.

Тревожная новость во мгновение ока распространилась по всей конторе, по всем ее уголкам и закуткам. Быстро двигавшиеся перья замедлили свой бег, а потом и вовсе остановились, а у некоторых даже выпали из рук. Побледневшие сослуживцы растерянно смотрели друг на друга.

У Хашмота дрожали губы.

— Сокращение? — в отчаянии пробормотал он. — Это что же такое?

— О господи, спаси меня! Спаси меня, господи! — глухо простонал переписчик на машинке, англо-индиец.

Сахеб Амзад сидел молча и не двигался. Ни единое слово не слетело с его губ. В голове неотступно вертелось: «Задолжал бакалейщику, не расплатился с молочником, дочь на выданье». В висках стучало.

— Везде сейчас сокращение, сахеб, — хриплым голосом сообщил Хурмот Али. — Никого не берут, только увольняют.

— Я слышал, — поделился страшной новостью Ромеш-бабу, обхватив голову руками, — вчера в секретариате семерых рассчитали.

— О господи, спаси меня! Спаси меня, господи! — снова простонал переписчик на машинке, англо-индиец.

Молчавший до этого Акбор Али вдруг вскочил, хватив изо всех сил по столу кулаком.

— Что значит сокращение? — взревел он. — Шутки они шутить вздумали, что ли?

— Вот именно, шутки они шутить вздумали, что ли? — поддержал его Мулукут-мия. — Это им не Аракан[29], где можно творить что угодно. А как же наши семьи, наши братья и сестры? Что они есть-пить будут? Шутки шутить вздумали, увольнять!

— Тише, сахеб Мулукут, тише! — замахал на него руками старый кассир Хурмот Али. — Зачем так орать?

Сахеб Амзад по-прежнему сидел не шелохнувшись, не произнося ни слова.

К вечеру, за несколько минут до окончания рабочего дня, в коридоре на доске приказов вывесили отпечатанный на машинке список уволенных. В нем значилось много имен. Первое, второе, третье. Дойдя до четвертого, сахеб Амзад схватился за голову и присел тут же в коридоре.

— О Аллах, что же ты наделал!

— О господи, о господи!

— О всевышний, ведь теперь дети с голоду помрут!

Сахеб Амзад шатаясь вышел из конторы, забрел в безлюдный уголок в парке и плюхнулся на покосившуюся скамью. Надо побыть одному и собраться с мыслями. А мыслей этих, самых разных и мучительных, сразу налетело столько, что сахеб задышал тяжело, как астматик. Поодаль, в доме с желтыми стенами, у окна стояла какая-то девица и знаками переговаривалась с парнем из соседнего дома. Амзад бессмысленными глазами наблюдал за их разговором. Безмолвные послания так и летали от окна к окну. Сахеб смотрел в ту сторону, а думал совсем о другом. Значит, он уволен.

— А, Амзад! Что ты тут делаешь? — раздался за спиной знакомый голос.

Сахеб обернулся. Перед ним стоял сахеб Абид, бывший однокашник, а ныне служащий Национального банка.

— Ну что, как поживаешь? — с печальной улыбкой приветствовал его Амзад. — Все в порядке?

— Какое там в порядке! Жена болеет.

— Болеет?

— Да, старая хворь опять разыгралась.

— Врачу показывал?

— Врач говорит, кровь у нее ни к черту. — Абид смолк ненадолго. — Послушай, брат, не сосватаешь ли мне хоть какое-нибудь место. На мели сижу.

— Но ведь ты служил. Что случилось? — удивился Амзад.

— Уволен с позавчерашнего дня, — мрачно улыбнулся сахеб Абид. — У нас семерых уволили. Не слышал?

Увольнение! Увольнение! Увольнение! Куда катится этот несчастный мир, в какие тартарары?

Сахеб Амзад прижал руку ко лбу и почувствовал вздувшиеся вены.

Когда сахеб подошел к дому, он увидел нечто такое, от чего у него мгновенно злым огнем вспыхнули глаза. Он весь затрясся в гневе и возмущении. На стену, на недавно побеленную стену наклеивал новый лозунг худощавый парень лет двадцати в грязных штанах и рваной рубахе. «Ну, погоди, мерзавец! — в ярости проревел сахеб. — Ты у меня живым не уйдешь! Весь твой род поганый под корень!» Руки у сахеба так и чесались. Наконец-то ему попался этот парень. «Хулиганье проклятое! Я на тебе места живого не оставлю, ногами растопчу!»

Парень тем временем приклеил лозунг и медленно приближался к сахебу. Тот смотрел на парня, как удав на кролика. Но вдруг глаза сахеба скользнули по лозунгу, намалеванному красными чернилами на старой газете, и сахеб замер. Там аршинными буквами было написано: «Прекратить увольнения!»

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

V

Прамудья Ананта Тур

А. Юрьев

К ЧИТАТЕЛЯМ РОМАНА «СЕМЬЯ ПАРТИЗАНОВ»

Роман крупнейшего современного индонезийского писателя Прамудья Ананта Тура «Семья партизанов», строго говоря, нельзя отнести к жанру исторического романа — в нем не действуют реальные лица, вымышленными являются и герои, и конкретные ситуации, и события. Но реально главное — война индонезийцев за свободу своей страны, частицей которой стала борьба героев Тура. Чрезвычайно близки к действительным, типичны характеры участников этой борьбы, их помыслы, их духовный мир, образ мышления. Поэтому роман Тура позволяет глубже, как бы изнутри увидеть накаленную атмосферу подлинной Индонезии второй половины 1940-х годов, лучше понять сущность происходивших событий. С другой стороны, чтобы полностью оценить художественные достоинства романа и достоверность созданных писателем образов, необходимо хотя бы вкратце ознакомиться с историческим фоном описываемых Туром событий, которые автор относит к январю 1949 года.

* * *

«Мы, индонезийская нация, настоящим провозглашаем независимость Индонезии. Вопросы, касающиеся перехода власти, и другие будут решены тщательным образом и в кратчайший срок. Джакарта, 17 августа 1945 года».

Этот лаконичный документ, вошедший в историю Индонезии как Декларация независимости, был призван символизировать конец почти трехсотпятидесятилетнего кровавого и хищнического владычества Голландии над прекрасной и многострадальной страной, которую колонизаторы лишили даже права называться собственным именем, назвав ее Нидерландской Индией.

Будущий президент страны Сукарно, огласивший Декларацию независимости утром 17 августа во дворе небольшого дома на одной из улиц Батавии (так называлась при голландцах столица Индонезии Джакарта), и его соратники верили, что сбылась вековая мечта народа: независимость, завоеванная в долгой и тяжелой борьбе против голландского колониализма и японского милитаризма, оккупировавшего страну в 1942—1945 годах, стала реальностью. Никто не представлял себе тогда, что впереди еще четыре года испытаний, кровопролитных сражений, прежде чем голландцы смирятся с мыслью о том, что Индонезия, которую они считали своей вечной и неисчерпаемой сокровищницей, стала суверенным государством.

Через полтора месяца на Яве высадились первые отряды английских войск. Предлогом для их прибытия было разоружение капитулировавшей японской армии, хотя к тому времени на острове уже начали эффективно действовать республиканские органы власти, успешно справлявшиеся и с этой задачей. Подлинная же цель англичан состояла в том, чтобы подготовить почву для возвращения той самой голландской колониальной администрации, которая тремя годами раньше бежала из страны без попытки оказать хоть сколько-нибудь серьезное сопротивление японским агрессорам. Английское правительство действовало отнюдь не бескорыстно: Нидерландская Индия была одной из самых первых колоний, вступивших на путь независимого развития после второй мировой войны, и ее пример мог оказаться привлекательным для народов близлежащих колоний Британской империи — Малайи, Сингапура, Северного Борнео.

Английские войска, к которым через некоторое время присоединились голландские контингенты, стали занимать основные центры Явы. Очень скоро население острова убедилось, что главным своим противником англичане считают не японцев, но индонезийских республиканцев. Началась фактическая война, которую вели колониальные армии Англии и Голландии против индонезийского народа, против наскоро сформированных и почти не обученных военных отрядов республики.

С 10 по 25 ноября продолжались ожесточенные бои в Сурабайе — население этого крупнейшего портового города оказывало упорное сопротивление английским интервентам, высадившимся в Сурабайе и начавшим ликвидацию республиканских органов власти. Лишь после двух недель непрерывного артиллерийского обстрела и воздушных бомбардировок города англичанам удалось установить над ним контроль. В память о борцах, павших в те дни, 10 ноября отмечается ныне ежегодно по всей Индонезии как День героев.

Со стороны индонезийского народа это была национально-освободительная война в защиту своей независимости, суверенитета, права на самостоятельное развитие. Через двадцать лет, вспоминая о тех днях, президент республики Сукарно писал: «Мы не могли дать нашим солдатам ни оружия, ни форменной одежды, ни жалованья, и тем не менее наша армия непрерывно росла». В нее шли и те, кто с самого начала избрал путь борьбы против колонизаторов, вдохновляемый идеалами свободы, и люди, чьи родные и близкие стали жертвами бесчинств чужеземной солдатни, и разоренные и ограбленные крестьяне. Их объединяла ненависть к угнетателям, стремление покончить с колониальным гнетом. Военные действия достигли такого размаха и вызвали столь широкое осуждение мировой общественности, что правительство Англии почло за благо в ноябре 1946 года вывести свои войска из Индонезии. Голландские власти вынуждены были вступить в переговоры с республиканцами. В марте 1947 года было подписано соглашение, названное Лингаджатским по месту, где велись переговоры. Голландцы признавали де-факто власть республики на Яве, Суматре и Мадуре. Взамен Индонезии был навязан ряд условий — прежде всего федеративное устройство, что давало колонизаторам возможность окружить республику — бастион борьбы за независимость — кольцом марионеточных государств, поставив там у власти коллаборационистов, всемерно поощряя и разжигая сепаратистские настроения в стране в целом и, в частности, на республиканской территории.

21 июля 1947 года — всего через четыре месяца после подписания Лингаджатского соглашения — голландцы, подтянув новые силы, возобновили агрессию против индонезийского народа, лицемерно именуя ее «полицейской акцией». В качестве повода для этой акции голландское командование выдвинуло то обстоятельство, что правительство республики якобы не осуществляет контроль на своей территории, где сохранились вооруженные отряды, продолжающие борьбу против голландских войск. На деле же колонизаторы сочли момент достаточно удобным, чтобы нанести еще один — как они надеялись, решающий — удар по силам освобождения. Военные действия голландских войск сопровождались жестокостями, насилиями и бесчинствами по отношению к мирному населению. Бомбардировки, облавы, обстрелы городов и деревень уносили тысячи жизней. Тем не менее сопротивление народа продолжалось. Партизаны действовали преимущественно в сельской местности, где им легче было противостоять вооруженному современной техникой противнику, использовавшему против них танки, самолеты, тяжелую артиллерию, минометы. В городах развивалось подпольное сопротивление, рабочие и служащие отказывались сотрудничать с голландцами. И все же силы были неравны. Агрессорам удалось глубоко вклиниться в территорию республики. Тяжелые бои продолжались до начала 1948 года.

17 января на борту американского военного корабля «Ренвил» было подписано новое соглашение на еще более жестких для патриотов условиях. Власть республики ограничивалась теперь лишь центральной частью Явы и некоторыми районами Суматры. На Центральную Яву в город Джокьякарту еще в январе 1946 года по соображениям безопасности была перенесена столица республики из Батавии, находившейся до самого конца войны под контролем колониальной армии.

Но действительное политическое значение республики, этого молодого и, казалось бы, еще очень слабого государственного образования, было несоизмеримо с небольшими размерами территории, находившейся под его юрисдикцией. Для индонезийских патриотов в других частях страны, в марионеточных государствах, созданных проголландскими квислингами и фактически управлявшихся колониальной администрацией, республика оставалась символом национальной независимости, символом сопротивления угнетению и колониальной агрессии, символом достоинства нации. Соглашение о прекращении военных действий между республиканцами и голландским командованием не означало прекращения борьбы партизан на территориях, занятых войсками колонизаторов и управлявшихся коллаборационистами.

В республике в это время находился у власти коалиционный кабинет во главе с коммунистом Амиром Шарифуддином. Представители левых сил занимали в правительстве и ряд других важнейших постов. Несмотря на чрезвычайно тяжелую обстановку, кабинет Шарифуддина сумел провести ряд прогрессивных мероприятий: на предприятиях были установлены семичасовой рабочий день, ежегодные отпуска, было решено передать крестьянам брошенные голландскими плантаторами земли, принят закон о трудовой инспекции.

Спекулируя на тех вынужденных уступках, которые республике пришлось сделать голландцам по Ренвилскому соглашению 1948 года, лидеры правого крыла националистического движения и правомусульманских партий добились отставки кабинета Шарифуддина. Им, однако, не удалось сколько-нибудь серьезно подорвать влияние коммунистов в массах. Компартия была известна в стране как наиболее последовательная антифашистская сила, боровшаяся против японской оккупации. Коммунисты Индонезии на протяжении всей истории существования своей партии, то есть с 1920 года, находились в первых рядах антиколониальной борьбы, представляли собой значительную силу, входившую в единый фронт сопротивления голландской агрессии после провозглашения независимости. Консервативные круги в Индонезии не могли не понимать, что дальнейший рост авторитета коммунистов может радикально воздействовать на пути дальнейшего развития страны.

В середине сентября 1948 года в городе Мадиуне на Восточной Яве правые спровоцировали столкновения между армейскими частями республиканских вооруженных сил. Использовав тот факт, что среди личного состава некоторых из этих частей влияние коммунистов было весьма значительным, правительство, возглавлявшееся правым националистом М. Хаттой, изобразило эти столкновения как попытку коммунистической партии захватить власть в стране и обрушило на КПИ жестокие репрессии. Были арестованы и убиты многие лидеры партии, тысячи рядовых коммунистов. Официальная пропаганда повела против партии широкую кампанию, возведя на КПИ тяжелое обвинение в попытке государственного переворота в условиях, когда империалистический агрессор угрожал самому существованию независимой республики. На какое-то время реакции удалось возбудить в определенных слоях населения, далеко еще не искушенного в перипетиях классовой и политической борьбы, в том числе и в солдатской массе, антикоммунистические настроения, подозрения в отношении действительных целей и политики компартии. Отголоски этих настроений мы находим и в некоторых высказываниях и воспоминаниях персонажей романа, особенно Чанимина и Картимана, участвовавших в мадиунских событиях на стороне правительственных отрядов. Можно предположить, что в чем-то их подозрения соприкасаются со взглядами самого Тура в период создания романа. Заметим здесь, однако, что уже очень скоро, в начале 1950-х годов, коммунистическая партия не только восстановила, но и значительно укрепила свои позиции, превратившись в одну из наиболее влиятельных политических сил общенационального масштаба.

Воспользовавшись внутренними трудностями, которые переживала республика, голландские войска 18 декабря 1948 года возобновили открытые военные действия, захватили Джокьякарту, арестовали президента Сукарно и членов кабинета министров. Но и эта вероломная акция не сломила сопротивления патриотов. Национальные вооруженные силы продолжали сражаться. В то же время голландское правительство испытывало растущую международную изоляцию в связи с агрессией Нидерландов против индонезийского народа. Решительную поддержку Индонезии оказывали социалистические страны. Представитель СССР в Организации Объединенных Наций потребовал немедленного и безоговорочного освобождения арестованных политических деятелей республики и возвращения их в Джокьякарту. В защиту Индонезии выступили многие страны Азии и Африки, организовавшие в Дели специальную конференцию по индонезийскому вопросу. Выступления солидарности с борьбой индонезийского народа проходили в самой Голландии. Начало маневрировать правительство США, не желавшее более слишком жестко привязывать себя к бесперспективной политике Нидерландов и собираясь обеспечить себе возможно более благоприятные отношения с будущей независимой Индонезией. В этих условиях голландцы вынуждены были в августе 1949 года согласиться на возобновление переговоров с республикой. Эти переговоры завершились подписанием соглашения, по которому Нидерланды признали суверенитет Индонезии и вывели с ее территории свои войска.

Таковы в самом кратком и по необходимости схематическом изложении исторические события, создавшие фон, на котором разворачивается действие романа Прамудья Ананта Тура «Семья партизанов», увидевшего свет в Джакарте в 1950 году. Этот роман, ныне по праву считающийся одним из классических произведений литературы независимой Индонезии, создавался, когда на индонезийской земле еще шли бои. Он во многом впитал в себя непосредственные впечатления и переживания самого автора.

К августу 1945 года Туру едва исполнилось двадцать лет. Перед ним не стоял вопрос — принимать освободительную революцию или нет: услышав о провозглашении республики, молодой Тур поспешил в столицу и вступил добровольцем в республиканские вооруженные силы. Он принимает самое непосредственное участие в первых же боях против английских войск. Вот почему Прамудья Ананта Тура как революционера и писателя относят в Индонезии к «поколению 1945 года», то есть к тому поколению борцов за национальное освобождение, которое вступило в бой против колонизаторов с первых же дней после провозглашения республики. Декларация независимости пробудила в будущем писателе гражданина, поставившего свой литературный талант на службу делу свободы и счастья своего народа.

Именно в это время он впервые ощущает в себе призвание писателя и отдается ему, насколько только это было возможно в те горячие дни. В 1947 году П.-А. Тур был схвачен голландцами и более двух лет, то есть до самого конца войны, провел за тюремной решеткой. Описания тюрьмы, ее мрачной, безысходной атмосферы с тех пор будут часто встречаться в его произведениях. Находясь в заключении, писатель создал несколько рассказов, которые затем были нелегально вывезены с оккупированной голландцами территории и напечатаны за границей. Но только после освобождения Тур получает возможность опубликовать самые значительные свои произведения, созданные в тюремной камере. Среди них — увидевший свет уже в 1950 году роман «Семья партизанов», в известном смысле ставший для писателя программным произведением.

Не все и не сразу приняли этот роман, да и сейчас еще он служит предметом дискуссий литературоведов, которые не без известного основания указывают на то, что молодому прозаику недоставало литературного опыта, стиль его был не всегда ровным, а повествование иногда кажется излишне растянутым. И тем не менее никто не берет на себя смелость отрицать искренность и талант автора, достоверность ситуаций и характеров, им описанных, монументальность всего произведения.

Последнее обстоятельство особенно интересно. На первый взгляд сюжетные рамки романа делают его скорее камерным произведением — писатель чрезвычайно скрупулезно рассказывает о событиях в жизни одной семьи в течение трех дней в январе 1949 года. В «Семье партизанов» сравнительно немного описаний боевых действий патриотов, персонажи романа, кажется, больше заняты своими собственными переживаниями, чем размышлениями о судьбах родины и смысле происходящих исторических событий. Об общем положении в охваченной войной республике говорится мало и как бы мимоходом — короче, в произведении Тура отсутствуют многие общепринятые атрибуты, которые позволили бы охарактеризовать его как широкое полотно, запечатлевшее борьбу индонезийского народа против колонизаторов. И все же роман «Семья партизанов» в определенном смысле является именно таким полотном, ибо писателю удалось показать главное — всенародный характер развернувшейся борьбы. Вдумаемся в значение этого слова. Конечно, оно означает прежде всего, что в войне против колонизаторов участвовал весь индонезийский народ, и это самое главное. Но из этого следует, по крайней мере, два вывода. Первый — линия фронта в этой войне проходила через семьи, зачастую оставляя по разные стороны баррикад родных по крови людей. Три с половиной столетия владычествовали голландцы в Индонезии. За это время среди коренного населения страны не могла не сформироваться отнюдь не малочисленная группа людей, чье благополучие прямо зависело от подачек угнетателей. Поэтому элемент гражданской войны с ее непримиримостью (а в индонезийском языке ее называют весьма точным и драматичным термином — война между братьями), который всегда присутствует в национально-освободительной борьбе, в полной мере проявлялся и в Индонезии.

Второй вывод заключается в том, что в подлинно массовое движение за национальное освобождение люди нередко, может быть даже в большинстве случаев, приходят, привлеченные поначалу лишь генеральной идеей этого движения — свободой от угнетения, не имея ни политического опыта, ни достаточно ясного понимания всех целей борьбы и ее сущности, и обретая этот опыт, это понимание, сознательную уверенность в правоте своего дела уже в процессе самой борьбы. Несмотря на самое глубокое и принципиальное различие политических и исторических условий двух стран, в памяти советского читателя вполне могут возникнуть в этой связи некоторые литературные персонажи «Разгрома» А. А. Фадеева или «Конармии» И. Э. Бабеля.

Похоже, что писатель решил в судьбе одной семьи, как в капле воды, отразить все многообразие человеческих судеб, вовлеченных в горнило войны. Весьма примечателен и даже символичен состав семьи — автор объединил в ней фигуры и трех братьев, борцов за независимость, и их отца, коллаборациониста, их полубезумную мать, чья жизнь растоптана и исковеркана на потеху чужеземцам, младших детей с их необыкновенной душевной чистотой, мечтами о будущем, преклонением перед старшими братьями, трогательной и терпеливой заботой о больной матери, и Дарсоно, близкого семье человека, — несколько идеализированный образ молодого индонезийского интеллигента-демократа 1940-х годов. Можно с уверенностью сказать, что мысли, чувства, страдания и сомнения, сам образ мышления героев Тура в той или иной мере характерны для многих простых индонезийцев того времени, в значительной мере и для самого автора.

У читателя 1970-х годов может вызвать недоумение, например, что действующие лица романа практически не говорят о том, какой будет независимая Индонезия, какое общество они хотят в ней создать. Но в тот момент нация была объединена единым желанием — покончить с колониальной интервенцией, не допустить возвращения голландцев, отстоять провозглашенную независимость. Для подавляющего большинства индонезийцев будущее после победы над врагом представлялось счастливым и безоблачным. Эта же мысль лежала и в основе идеологии националистического движения. Еще в 1933 году в работе «За свободную Индонезию» Сукарно писал, что целью борьбы должно быть построение «общества без капитализма и империализма», а «мостом к этому обществу является независимость Индонезии»[30]. Капитализм, капиталистическая эксплуатация рассматривались как зло чужеземного происхождения, могущее расти только на иностранной почве и привнесенное в Индонезию колонизаторами. Стоит изгнать голландцев, и нация вернется к своей самобытности, под которой идиллически понимался образ жизни сельских общин, состоящих из свободных землепашцев, покоящийся на непоколебимых устоях равноправия, братства и взаимопомощи. Правда, у Сукарно и его соратников порой проскальзывали предупреждения о том, что горька будет участь простого народа Индонезии, если колесница его истории поедет по пути, «ведущему в мир индонезийского капитализма, в мир индонезийской буржуазности»[31], но все же в ту пору лишь немногие, и среди них коммунисты Индонезии, отчетливо понимали, сколь велика вероятность произрастания в стране собственной эксплуататорской элиты, не менее безжалостной и своекорыстной, чем изгнанные иностранцы. Не думали об этом и три сына старой Амилы, жертвуя жизнью во имя свободы своей земли.

Духовный мир героев романа в известной мере отражает раздумья и искания самого писателя в период, когда он работал над «Семьей партизанов». Вспомним, что, когда он закончил роман, ему шел всего двадцать шестой год, из них два года были проведены за тюремной решеткой. Размышляя над судьбами персонажей своей книги, молодой писатель ищет и для себя ответы на многие вопросы о морали, о смысле жизни, о правомерности революционного насилия в борьбе за свободу и счастье людей. Впоследствии Прамудья Ананта Тура литературная критика не раз, и не без оснований, будет упрекать за проявившийся в его произведениях на первом этапе творчества абстрактный гуманизм, за попытки подойти с позиций понимания и всепрощения как к друзьям, так и к врагам. Вместе с тем общепризнано, что именно в «Семье партизанов» писателю удалось дальше всего отойти от позиций пресловутого абстрактного гуманизма и занять вполне определенную позицию по отношению к сторонам, принимающим участие в борьбе.

Это отчетливо отражается в мыслях и поступках его героев и в авторском отношении к ним. Сааман, старший из братьев, — несомненно наиболее яркая и художественно достоверная фигура в романе, и авторская позиция в наибольшей мере выражается в отношении к нему. Участвовавший вместе с братьями в убийстве отца-предателя, своими руками уничтоживший свыше полусотни врагов за время работы в подполье, он перед казнью просит своего соседа по тюремной камере передать привет землякам от того, кто «заставил себя позабыть о сострадании и добре и лишил жизни полсотни с лишком человек, одетых в голландскую форму», от того, кто «пожертвовал своей свободой ради их свободы, ради того, чтобы они стали истинными людьми». Он вовсе не раскаивается в том, что пролил кровь, ибо был поставлен перед этой трагической необходимостью, ему не дано было права выбора способов борьбы за свободу. Тур тонко и чрезвычайно точно передает психологию своего героя — для Саамана самое большое самопожертвование заключается не в том, чтобы отдать свою жизнь во имя долга, но в том, чтобы преступить через привитые ему с детства представления о добре и зле, отнять жизнь у людей, ставших врагами его и его народа. Именно это воспринимается им как жертва, приносимая родине. Грозящую же ему казнь Сааман ожидает скорее как искупление. Случайность? Пожалуй, нет, потому что за десятки километров от него примерно те же чувства испытывает его брат Картиман. Писатель как бы вместе со своими героями проходит через ломку взглядов, психологии, традиционных понятий и представлений, сопереживает им в тех тяжелых физических и, в особенности, моральных жертвах, которых от них потребовало то трудное время.

В некоторых более поздних произведениях Тур вновь проявит все ту же противоречивость: страстно отстаивая право народа на свободную и счастливую жизнь, он по-прежнему будет болезненно воспринимать проявления революционного насилия в борьбе, выдвигая гуманизм как единственное средство, способное радикально разрешить стоящие перед людьми проблемы. Но, как это случается только с действительно одаренными и искренними художниками, у Тура герои порой выходят за рамки той идейной схемы, в которую он намеревался их поставить, и ведут автора за собой, ведут по тому пути, что определяется жизненной правдой, реальностями действительной освободительной борьбы. Как раз это и произошло с романом «Семья партизанов».

Особо следует остановиться на религиозных мотивах в романе «Семья партизанов». Это нужно прежде всего для того, чтобы лучше понять психологию основных героев романа. Но, на наш взгляд, наблюдения писателя, нашедшие отражение в романе, позволяют сделать некоторые интересные выводы о месте и роли религии в освободительном движении Индонезии в целом. В этой стране, где, по официальным данным, сейчас более 90 процентов населения исповедуют ислам, воздействие мусульманских концепций, моральных и этических норм и традиций на общественную мысль и формирование национальной психологии всегда было весьма значительным. Религиозная окраска была придана на первых порах созданному в начале века «Союзу ислама» («Сарекат ислам»), ставшему одной из первых национальных организаций. Не случайно В. И. Ленин в статье «Пробуждение Азии» в 1913 году приветствовал демократическое движение в Голландской Индии и указывал, что носителем этого движения являются народные массы, «среди которых пробудилось националистическое движение под знаменем ислама»[32]. Очень скоро «Сарекат ислам» превратился в массовую антиимпериалистическую организацию, строго говоря, вовсе не носившую религиозного характера. Деятельности «Сарекат ислама» уже в 1920-х годах придавалось большое значение со стороны Коммунистического Интернационала.

В условиях империалистического колониального угнетения Индонезии религия туземного населения — ислам — приобрела особую функцию: она ощущалась индонезийцами как своеобразный символ духовного суверенитета, как та, может быть единственная, сфера, в которую чужеземец не мог вторгнуться. Действительно, колонизаторы были полновластными хозяевами над собственностью, землей, трудом, самой жизнью индонезийца, во всем могли навязать ему свою волю, но заставить его сменить веру — это им было не по силам. Если к этому добавить, что исламу больше, чем другим религиям, свойственны нетерпимость к «неверным», к любому иностранному влиянию, можно понять, почему религиозный момент играл, да и теперь еще часто играет значительную роль в освободительном движении в Индонезии, и на Зарубежном Востоке в целом. Не будем преувеличивать, однако, позитивный аспект этой роли — как показывает опыт, мусульманский национализм нередко обращается и против прогрессивной идеологии и политики, отвергая их как атеистические, «чужеземные» и т. п.

Но заслуга Тура в том и состоит, что он не ограничивается простой констатацией религиозности своих героев, гораздо глубже проникая в суть вещей. Среди мотивов, побуждающих его героев на те или иные поступки, писатель отводит религии точно принадлежащее ей место, отнюдь не преувеличивая ее значения. В конечном итоге действующие лица романа Тура, например партизан Картиман, ощущают свою моральную ответственность не столько перед небесами, перед богом, сколько перед своей совестью, перед народом, перед родиной. Любимый герой автора Сааман в последние минуты перед казнью задает себе вопрос: «Истинна ли моя религия? Истинна или ложна?» Неизбежность насилия, к которому он вынужден был прибегать в борьбе против колонизаторов, вступает в противоречие с его религиозным чувством, и побеждает чувство долга перед людьми. Он тщетно пытается обрести твердость духа в мусульманском кличе «Аллаху-акбар!» — «Аллах велик!» и, собрав последние силы, идет на смерть с возгласом «Мердека!» — «Свобода!».

Роман «Семья партизанов» интересен еще в одном отношении — автору удалось показать, как традиционный жизненный уклад, национальный характер индонезийцев приходят в соприкосновение с тем крутым изломом национальной истории, каким стали революция 1945 года и последовавшая за ней освободительная война. Колонизаторам пришлось немало «потрудиться», чтобы вызвать к себе столь глубокую и непримиримую ненависть в народе, отличительной чертой которого всегда были изысканная вежливость, мягкость, дружелюбие и почтительность в обращении. (Советским читателям небезынтересно будет узнать, например, что индонезийцы обычно не применяют местоимений «ты» и даже «вы». Это допустимо лишь между закадычными приятелями, в противном случае воспринимается как проявление грубости и высокомерия. Персонажи романа Тура, как это и полагается в Индонезии, обращаются друг к другу в третьем лице: «братец», «сестрица», «старший брат», «господин». Этот колорит по возможности сохранен и в переводе.) Трудно даже представить себе, какие чувства ярости и стыда должны были бушевать в сердцах детей капрала Паиджана, чтобы, воспитанные в условиях патриархальнейшего образа жизни, глубочайшего почтения к старшим, тем более к родителям, они подняли руку на отца за то, что он продался врагу.

Поведение Саамана в тюрьме исполнено холодного и сдержанно-вежливого презрения к своим тюремщикам: он может дружелюбно беседовать с уголовником, но отвергает помощь со стороны начальника тюрьмы ван Керлинга, готового даже спасти ему жизнь. И так себя ведет не только Сааман, прошедший суровую школу партизанской борьбы, — его юные сестры, влачащие полуголодное существование, отказываются от денег, которые им предлагает ван Керлинг. Они делают это без громких слов, без проклятий, но с той мягкостью и вежливостью, за которыми у индонезийцев часто скрываются непоколебимость и глубокое чувство собственного достоинства.

С течением времени взгляды писателя, его идейные концепции претерпевали определенные изменения, которые сам П.-А. Тур охарактеризовал следующим образом:

«До 1951 года я считал, что искусство создается лишь индивидуумом. Сейчас я понимаю, что человек, индивид — продукт своей эпохи, продукт жизни внутренней и международной. Содержание и форму искусству дает народ, который трудится и борется. Индивидуализм в искусстве ведет в болото пустых мыслей и домыслов»[33].

Это находит отражение в его сближении в середине 1950-х годов с Обществом народной культуры (Лекра), объединявшим деятелей литературы и искусства, придерживавшихся леводемократических взглядов. В составе общества было много коммунистов. Прамудья Ананта Тур вскоре стал одним из признанных руководителей Лекры.

Туру принадлежит большая заслуга в ознакомлении индонезийского читателя с классической русской и советской литературой, Он перевел на индонезийский язык ряд произведений Л. Толстого, Чехова, Куприна. Определенный интерес с точки зрения развития взглядов самого Тура представляет то, что из произведений советских авторов он выбрал для перевода «Мать» и «Детство» Горького, «Повесть о настоящем человеке» Полевого, «Судьбу человека» Шолохова.

В свою очередь, ряд произведений писателя был переведен на русский язык и издан в Советском Союзе. Среди них роман «На берегу реки Бекаси»[34], в основе которого лежат события начального этапа войны сопротивления индонезийского народа иностранной агрессии в 1945 году (Тур сам принимал участие в этих событиях еще молодым офицером республиканской армии), повесть «Это было в Южном Бантене» о борьбе индонезийских крестьян против банд мусульманских фанатиков, выступавших против правительства молодой республики, а также многие рассказы писателя.

Творческий путь Прамудья Ананта Тура отнюдь нельзя назвать прямым и легким. Горячо любя свою родину и свой народ, Тур вместе со всеми прогрессивными людьми Индонезии мечтает о счастье для всех индонезийцев, мучительно размышляет о том, как преодолеть темноту и нищету, унаследованные от колониального прошлого, паразитическую буржуазность, которой заражает общество нарождающаяся эксплуататорская элита. Определенное время он, как и некоторые другие представители индонезийской леводемократической интеллигенции, под влиянием успехов Китайской Народной Республики в первые годы после освобождения питал известные иллюзии в отношении всего «китайского опыта» развития отсталой страны, не замечая, что Мао и его группа давно уже отбросили идеалы китайской революции, нанесли колоссальный ущерб ее завоеваниям.

Индонезийские патриоты дорого заплатили за эти ошибки — ослабленные маоистским влиянием левые силы оказались не способны эффективно противостоять наступлению классового противника. Во время внутриполитического кризиса 1965 года П.-А. Тур был среди первых, на кого обрушились репрессии в трагические дни октября 1965 года. Его арестовали, бросили в тюрьму, где он провел четыре года, а затем в числе десяти с лишним тысяч узников перевели на отдаленный остров Буру, в концлагерь, еще на десять лет. За ним не было никакой вины — поэтому власти не сумели организовать даже инсценированный судебный процесс и Тур оказался среди тех, кого держали за решеткой без суда, следствия, без официально предъявленного обвинения и без объявленного срока заключения. «Меня лишили всего — свободы, семьи, моего архива, моих книг», — сказал он иностранному корреспонденту, добившемуся свидания со всемирно известным узником.

Со всего мира в Индонезию шли протесты против ареста Прамудья Ананта Тура. В его защиту выступила советская творческая интеллигенция.

В условиях изнурительной работы в поле, несмотря на унижения, на беспросветную жизнь в неволе, П.-А. Тур оставался писателем, — он приступил к созданию четырехтомной эпопеи, посвященной пробуждению национального самосознания, зарождению демократического движения коренного населения колониальной Индонезии в конце XIX века. Первый том эпопеи, роман «Земля людей», вышел в свет в середине 1980 года, всего лишь через считанные месяцы после освобождения писателя из заключения.

В 1980 году народ Индонезии отметил 35-ю годовщину провозглашения независимого государства Республики Индонезии. Более тридцати лет минуло с той поры, как в четырехлетней народной войне индонезийцы отстояли свою независимость. Те трагические и прекрасные годы, наверно, всегда будут заветной темой для индонезийских писателей. И первым в ряду их произведений, запечатлевших тот трудный и славный период истории Индонезии, будет стоять роман Прамудья Ананта Тура «Семья партизанов», сокращенный перевод которого ныне предлагается читателю.

Прамудья Ананта Тур

СЕМЬЯ ПАРТИЗАНОВ

Роман

Моему отцу М. Туру

1. СТАРАЯ АМИЛА И ЕЕ ДЕТИ

Люди называли между собой этот район города свободным, и не без оснований, хотя вряд ли такое могло понравиться властям. С тех пор как англичане и НИКА[35] высадились в Индонезии, район, о котором пойдет речь, превратился в крепость, отказавшуюся подчиниться чужеземцам.

Все осталось по-прежнему и тогда, когда англичане убрались с Явы, отдав бразды правления голландцам. Перемены, резкие и неожиданные, наступили лишь через несколько месяцев после появления белых ассигнаций Республики Индонезии[36]. Стоило упасть в цене республиканским деньгам, как сразу приуныли многие из тех, которые еще вчера называли себя борцами за свободу. И все же боевые группы, ни разу не появлявшиеся при свете дня, упорно продолжали сопротивление, как они сами называли свои действия. Даже Первая военная акция[37] не умерила их пыла.

«Свободным районом» называют улицу Тенгах в Джакарте.

В одном из переулков, пересекающих эту улицу, стоит хижина, в которой живет семья Амилы — потому что старшая в семье именно Амила, — или семья Саамана, поскольку кормилец в доме не кто иной, как Сааман. Они переехали в «свободный район» неделю спустя после окончания «первой акции». Новоселы еще только обживались, а все соседи уже в один голос расхваливали Саамана — такого в целом свете не найдешь, — зато его мать, Амилу, звали не иначе, как старой солдатской подстилкой, и, может быть, не зря, раз уж все были так единодушны на этот счет. Одно несомненно: мать с сыном совсем не походили друг на друга.

Стемнело.

Очертания хижины, где живет семья Амилы, теряются во мраке. Лишь слабый свет пробивается сквозь плетеные стены, напоминая случайным прохожим, что рядом живут люди.

Нынешняя ночь так же темна, как и вчерашняя, — ведь скоро новолуние. И как все предыдущие ночи последних трех месяцев, эта ночь не несет облегчения Амиле. Да что Амиле — миллионы людей сейчас мучатся от растерянности и страха!

Но Амиле кажется, будто несчастней ее нет на свете. Никто не поможет ей выдержать последнее испытание. А что оно последнее — в этом Амила не сомневается.

Когда она осознала это впервые? Амила не может сказать. Сейчас уже 1949 год, но говорят, будто она живет вне времени. Будто ничуть не изменилась за последние двадцать лет и в душе своей осталась, как и была, казарменной потаскухой, распутницей. Только постарела заметно и стала похожа на истрепанную метлу. И единственное, чем еще она может принести людям пользу, это удобрить собой землю.

Амила никогда не вела дневника, потому что не умеет ни читать, ни писать. Трудно даже вообразить ее склоненной над тетрадью и записывающей свои мысли и переживания. Так что она понятия не имеет, когда именно ей пришло в голову, что выпавшее на ее долю новое испытание — последнее.

Все три прошедших месяца, как только смолкает уличный шум и в наступившей тишине слышно лишь, как дышат, скрипят зубами или похрапывают дети, Амила садится за стол напротив светильника. Так она долго сидит, мечтает, грезит наяву и даже размышляет. Однако все то, о чем она мечтает, фантазирует, думает, не вселяет в нее никакой уверенности.

Когда-то Амила славилась своим ростом и осанкой. Если внимательно приглядеться, еще и сейчас можно представить себе, какой красоткой она была в молодости. А теперь походка у нее стала неуверенной, спина сгорбилась, и нынешняя Амила похожа на вопросительный знак. Военные годы состарили ее и разорили. День ото дня Амила глупеет, это замечают все окружающие, зато сама она по-прежнему очень высокого мнения о собственной персоне, что зачастую раздражает людей, особенно ближайших соседей.

Если добавить еще, что она отличается необычайным упрямством — хоть кол на голове теши, то не удивительно, что все обходят ее стороной. Именно из-за своей глупости и упрямства Амила часто оказывается зачинщицей разного рода стычек и перепалок. Поэтому, где бы она ни поселилась, она всегда становится такой же знаменитостью в масштабе своего околотка, как, скажем, Сталин или Рузвельт в масштабе всей нашей планеты, которая, словно одержимая, вертится в мировом пространстве.

Амилу редко можно увидеть довольной. Стоит ей выйти за порог, и вы можете быть уверены, что она непременно затеет с кем-нибудь ссору. Если же она появляется на улице с благостным выражением на лице, всем ясно: Амила решила обратиться к кому-то с просьбой. Скрывать своих чувств она не умеет.

Тихая безлунная ночь. На душе у Амилы тоже темным-темно. Не на что больше надеяться, но женщина все же надеется, эту надежду поддерживает слепая жажда жизни. Уже три месяца не возвращается домой Сааман — опора и утешение семьи. Вестей от него тоже нет. Ни хороших, ни плохих — никаких.

На столе мигает светильник, точно такой, какой можно увидеть в любом бедном доме. Когда его оранжевое пламя колеблется от ветра, по дому начинают метаться тени.

Посмотрите! Амила сидит в кресле, единственном уцелевшем от всей фамильной мебели, и смотрит на дверь. Сколько раз воображение рисовало ей, как эта дверь открывается и входит Сааман. Своими подслеповатыми глазами она уставилась на дверь, словно собака на луну.

Городской шум замирает. Прошло минут десять. Амила сидит, не меняя позы. Что-то зашуршало у нее за спиной, но она даже не шелохнулась.

— Мамочка! — Это Амилу окликает Салама, ее девятнадцатилетняя дочь.

Амила по-прежнему безучастна. Подойдя к ней почти вплотную, Салама еще раз окликает ее.

Наконец Амила приходит в себя и неласково смотрит на дочь.

— Опять ты не спишь?! — резко бросает она.

— У меня снова пропала кофточка, — говорит Салама. Лампа наводит румянец на лицо девушки и освещает ее печальные глаза.

— Ну и рохля же ты… — ворчит Амила, перебегая глазами с лица дочери на дверь. — Вон какая вымахала, а за своими тряпками приглядеть не можешь. Вспомни, сколько тебе лет! Небось на мужиков уже заглядываешься…

— Я никогда не позволяла себе ничего такого с мужчинами, — пытается оправдаться Салама.

Но Амила ее не слушает:

— Кофту положить на место не можешь. Если так дальше пойдет, — она повышает голос, — тебе скоро нечем будет прикрыть свои титьки!

Девушка задета за живое, но старается взять себя в руки. Она вздрагивает, щеки ее, и без того подцвеченные огоньком светильника, становятся пунцовыми, на глаза набегают слезы. Салама любит поплакать, когда ей взгрустнется, с трудом переносит обиды и на этот раз тоже не может сдержать слез.

— Я никогда не позволяла себе ничего такого, — тихонько повторяет она.

— У меня глаз нет на затылке — за всем смотреть, — не слушает ее мать, — а ты уже девка, старая девка, обсевок в поле, залежалый товар. Может, потому у тебя и пропадают кофты.

Салама молча проглатывает еще одну обиду. Она знает — с матерью лучше не спорить, а будешь спорить, кроме проклятий и ругани, ничего не услышишь.

— Да знаешь ли ты, сколько потов сошло с твоего брата, пока он заработал на эту кофту, развозя пассажиров по Джакарте? Хвостом вертеть научилась, а ума не набралась! Мне, что ли, следить за твоим барахлом? — уже вяло говорит Амила, и вдруг голос ее становится снова пронзительным: — Вижу, что у тебя на уме! Ах ты дрянь, дрянь, паршивая дрянь!

Она нападает на Саламу с новой яростью:

— Продала, продала кофту! Куда ей деваться?! Продала, а деньги какому-нибудь кобелю сплавила!

— В доме завелся вор, матушка! — успевает крикнуть Салама, пытаясь отвести от себя новые обвинения.

— Вор? — Амила пристально смотрит в лицо дочери. — Ну-ка повтори, что ты сказала! — Но Салама молчит, и тогда Амила вдруг разражается хохотом: — Нет, вы послушайте, что она говорит! Вор в нашем доме! Да только сумасшедший придет к нам воровать.

— Вчера у Хасана пропала рубашка. Позавчера я собралась переодеть Мими[38] — гляжу, нет ее платьица.

Не говоря ни слова, Амила встает и опять садится, словно поостыв немного, останавливает взгляд на двери, потом переводит его на девушку, и в глазах ее вспыхивают злоба и отвращение.

— Выросла? А все в девках сидишь! С каких уже пор! Одни мужики в голове, где уж тебе за детьми присмотреть! — Амила говорит захлебываясь, словно боится, что ее прервут. — Господи, кто теперь купит нам новую одежду? Ох, Аман, сынок мой, сыночка мой, почему ты забыл свой дом?! Хоть бы узнать, где ты сейчас. Кто теперь будет семью кормить? А тут еще с тобой возись, — снова свирепеет Амила. — Ведь никакого прока от тебя — один убыток! Вон нас сколько: Хасан, Мими, Има, ты, я. Пять ртов, а ни одного работника. Что ты умеешь делать? Ничего! Ни разу в жизни гроша в дом не принесла! Только и знаешь, что барахло свое терять.

Амила устала и говорит уже не так быстро, будто обращаясь к самой себе:

— Почему я не научилась работать смолоду! И зачем меня понесло в эти проклятые казармы? Прежде я думала, что самое приятное — это быть женой военного. А что теперь? Кому нужна старуха в военном городке?

Она долго о чем-то думает, потом снова начинает говорить, и голос ее напоминает сейчас мяуканье рассерженной кошки.

— Почему я вдолбила себе в голову, что жить счастливо — значит не пачкать рук черной работой? Почему я так быстро состарилась? Недаром говорят, что ничего нет хуже старости — у стариков уже все позади.

Амила закрывает глаза, чтобы не встретиться взглядом с дочерью, и вдруг чувствует, как в ней шевельнулась зависть к молодости Саламы.

— Мама, — с опаской говорит дочь, — я знаю, что у нас совсем нет денег. Что, если с завтрашнего дня я начну ходить на работу?

Амила открывает глаза и в упор смотрит на дочь.

— Что? На работу? — угрожающе восклицает она.

— Да, на работу, — повторяет Салама.

— На какую еще работу?

— В китайскую типографию…

— Какая из тебя работница, — презрительно бросает Амила.

— Может быть, я справлюсь, матушка. Там кормят обедом и еще выдают одежду и рис. А каждую неделю платят жалованье. Пусть в начале немного, но это не важно. Так можно я завтра пойду на работу?

На какой-то миг Амила обрадовалась, но тотчас же радость сменилась подозрением, и Амила стала неумолима, как хозяин магазина, которому доверено распределение товаров по карточкам.

— Я знаю, зачем ты собралась на работу, — кричит она. — Тебе не работа нужна…

— Матушка, может, нам стало бы легче…

— …тебе мужики нужны! Погулять захотелось! — твердит свое Амила.

— Купим что-нибудь из одежды, а Хасан, Мими и Има смогут опять ходить в школу.

— Погуляй, погуляй, только не деньги ты нагуляешь…

— Матушка, вот и братец Аман говорил: «Хасан, Мими и Има должны учиться, как бы трудно нам ни жилось. Я давно подался бы к партизанам, но малыши должны набираться ума, поэтому я и торчу в Джакарте вместе с вами». А значит, матушка…

Но Амила не слушает дочери: последнее слово должно остаться за ней:

— Ты нагуляешь еще одного сопляка! Поняла?

Амила сверлит взглядом дочь, а та потупилась и переминается с ноги на ногу.

— Поняла? — выходит из себя Амила. — Поняла или нет? Чего молчишь?

Для кроткой Саламы это уже чересчур — по ее щекам медленно ползут слезы. Сааман, старший брат, относился ко всем с уважением: и к ней, и к Мими, и к Име, и даже к восьмилетнему Хасану… О чем бы ни говорил Сааман, его всегда было приятно слушать. Мать и та при нем как-то оттаивала, смягчалась.

Вздыхая, Салама бросает взгляд на низкий бамбуковый лежак, где они обычно спят всей семьей. Вот шестнадцатилетняя Патима — Има. Салама очень любит сестру, хотя та моложе ее всего на три года, а в этих случаях сестры часто оказываются соперницами. Сааман тоже души не чаял в Име. Салама помнит, как он сказал однажды, что Патима когда-нибудь заткнет за пояс всех женщин, потому что наделена не только умом и сметливостью, но и великодушием, твердым характером и добротой.

Вот ее, Саламы, место, а вот младшая сестра, десятилетняя Мими, и, наконец, самый младший — Хасан.

Пока Салама смотрит на младших сестер и братишку, мать с пристрастием приглядывается к ней самой и в глубине души завидует привлекательности Саламы — разве это не ее красоту украла дочь? Она не выдерживает и снова взрывается:

— Все ревешь? Тьфу, бесстыжая! Чтобы в твои годы я хоть слезинку проронила?! Ты слушаешь меня? Отвечай? Слушаешь?

Распухшими от слез глазами Салама испуганно смотрит на мать.

Переведя дух, Амила опять готова ринуться в атаку, но не может вымолвить ни слова, до того хороша Салама! Амила словно впервые видит серо-голубые глаза, прозрачные даже при тусклом свете ночника, ее полные, красиво очерченные губы, слегка рыжеватые волосы.

«А ведь волосы и глаза у нее не мои, — думает Амила. — Да и не мужа — на Паиджана она ничуть не похожа. Муж тут ни при чем».

Ей сразу вспоминается ее веселая, безвозвратно ушедшая жизнь. С тех пор минуло почти двадцать лет…

Словно живого видит она перед собой лейтенанта, которого прозвала Гедергедер[39], потому что никак не могла запомнить его имени. Да и не в имени было дело, а в нем самом, принесшем ей столько плотских утех. До чего же белое у него было тело! Паиджана как раз откомандировали в то время на два месяца в Парепаре[40], она же оставалась в расположении полка. А теперь лейтенант Гедергедер живет в ее дочери Саламе. Вот она перед ней — уже женщина, красивая, чистая, молодая.

Улыбка мгновенно сбегает с ее лица. Его искажает злоба. Радостных воспоминаний как не бывало. Сердце снова обжигает зависть, и оно постепенно наполняется ненавистью к дочери.

— Да знаешь ли ты, что в твои годы я уже родила Амана? — снова закипает она. — Мой Аман… — Стоит ей произнести имя любимого сына, как у нее пропадает всякая охота ругаться.

Наступает молчание. Спокойно и вразнобой дышат спящие дети. Улица затихла. Тишина наступила такая, какой, кажется, не бывало в Джакарте с прошлого столетия.

Слезы у Саламы высохли. Она не могла не почувствовать охватившего Амилу смятения, но откуда ей было знать, что мать растревожили воспоминания о лейтенанте Гедергедере, ее, Саламы, молодость и красота, мысли о собственной старости. Салама иногда спрашивала себя, почему кожа у нее светлее, чем у ее братьев и сестер, но не находила на этот вопрос ответа. Она слышала, как ее мать обзывали казарменной потаскушкой, и в такие дни чувствовала себя несчастной, а свою жизнь считала бессмысленной. Но стоило ей вспомнить слова Саамана: «Дети рождаются не по воле родителей. Каждый новорожденный — творение божие», и ей становилось легче.

— Мама! — с тяжелым вздохом произносит девушка.

Амила молчит. Она не отрывает взгляда от двери. Слышно, как вдалеке стучат по столбу колотушкой. Двенадцать ударов. Полночь. Кончился еще один день, только нет конца человеческим страданиям. Они как ветер, как полуденный жар, от них никуда не спрячешься.

— Мама, — снова окликает Амилу дочь.

Амила оборачивается, лицо ее мрачнее тучи.

— Трещотка проклятая! Чего тебе от меня надо?!

— Матушка, — голос у Саламы становится ласковым, — почему ты все время сердишься на меня?

Мать по-прежнему молчит.

— Если бы ты не ругалась, я, может быть, нашла бы работу сразу, как только забрали Амана, и нам не было бы так трудно, как сейчас.

От волнения у Саламы перехватило дыхание.

— Я с тобой по-хорошему, а ты все равно ругаешься, и так каждый день, каждый день, — продолжает она после паузы.

Взгляд Амилы прикован по-прежнему к двери. Пусть говорят, что хотят, никого она слушать не станет, а уж дочь и подавно. Давно ли эта девчонка пешком под стол ходила… Другое дело Сааман. Он особенный, совсем не похож на других. Почему — одному богу известно. Амила знает, — только она, больше никто, — отец Саамана был ее единственной настоящей любовью. Ему отдала она свою девственность в военном лагере под Кутараджей[41]. Так что Сааман — дитя казармы. Таким, как он, и море по колено. А ефрейтор Бенни, ее Бенни, был убит там же, в Ачехе, пошел в патруль и не вернулся.

Салама между тем продолжает говорить:

— Мама, братец Аман наказывал мне помнить, что ты старшая в семье и что мы, твои дети, должны почитать тебя, заботиться о тебе. Да и кто станет это делать, если не мы! А ты все ругаешь нас — доброго слова от тебя не услышишь. Приятно, думаешь, слушать твои попреки? Другие тебе этого не прощают! И чего ты со всеми ссоришься! Куда бы мы ни приехали, везде одно и то же!

Салама вдыхает полной грудью прохладный ночной воздух и продолжает, стараясь говорить как можно мягче:

— Знала бы ты, как я хочу, чтобы брат и сестры ходили в школу, как при брате Амане. Я все для этого сделаю, вот увидишь! Начальную школу я кончила. Читать-писать умею. По-голландски говорить тоже могу. Помнишь, сколько со мной занимался братец Аман? Так разве мне не под силу прокормить всю семью? Правда, у меня нет приличной одежды, но в цехе, где наклеивают этикетки, наряды не нужны. Джаджа, моя подружка, обещала устроить меня в этот цех. А можно и на мыловаренной фабрике работать. Только бы ты разрешила. Разрешишь, да?

Амила словно оглохла. Она не сводит глаз с двери. В своей кофте из маскировочной сетки она выглядит совсем старой. А ей всего сорок один год. Эта война состарила ее лет на пятнадцать — двадцать.

И снова, в который раз, девушка пытается привлечь к себе ее внимание.

— Ты должна меня выслушать, матушка! Ведь я твоя дочь и хочу, чтобы у нас дома все было по-хорошему. Завтра я непременно пойду на работу. Джаджа сейчас за старшую в фальцовочном цехе, и она сказала, что поручится за меня перед хозяином.

Салама настороженно ждет, что скажет мать, но Амила продолжает хранить молчание.

— Мама, — Салама не собирается отступать, — пожалуйста, будь подобрее к людям, тебе самой тогда станет легче. Я всегда поддерживала тебя в ссорах с соседями, а потом поняла, что ты во всем виновата. И брат Аман то же самое говорил. И еще он говорил, что семья наша потеряла свое доброе имя из-за отца и из-за тебя, матушка. Но это не значит, что мы должны ненавидеть вас, нет! Мы только хотим вернуть наше доброе имя.

Салама умолкает и о чем-то сосредоточенно думает, уставившись в пол. Мать не отвечает, она лишь сверлит дочь злобным взглядом.

— Мамочка, не давай волю своему нраву. Все мы просим тебя об этом. Все твои дети — Има, Мими, Хасан.

Снова наступает молчание.

— Позволь мне завтра пойти на работу.

— Что?! — не выдерживает Амила. — Ты учить меня хочешь? Ты? Ты?! Сопливая девчонка!

Она вскакивает, тычет негнущимся пальцем в сторону бамбукового лежака и кричит:

— А ну, на место! Спать, живо!

Салама медленно идет к лежаку. Младшие сестры и братишка, разбуженные окриком матери, уставились на нее сверкающими в полумраке глазенками. Едва Салама ложится, как Амила снова усаживается в кресло и, словно завороженная, продолжает смотреть на дверь…

Патима тихонько придвигается к сестре. Она долго не решается заговорить с Саламой, лишь прислушивается к ее неровному, стесненному дыханию. Потом шепчет:

— Сестрица, из-за чего так рассердилась матушка?

Салама не может сказать сестре, что гнев матери вызвало ее, Саламы, желание позаботиться о судьбе семьи. Мысли у Саламы путаются. Сладить с матерью невозможно — хоть из дому беги. Только бы снова не заплакать. Она крепко прижимает к себе Патиму — никого нет для нее сейчас дороже на свете. Настроение Саламы передается сестре, и та начинает всхлипывать.

— Сестрица, — шепчет Има сквозь слезы.

Салама молчит, только еще крепче прижимается щекой к щеке сестры.

— Сестрица, как было бы хорошо, будь с нами сейчас братец Аман!

— Еще бы… — отрывисто отвечает Салама. — Только забрали его, и неизвестно, когда он вернется…

— А почему они не хотят сказать, где он? — спрашивает Патима.

— Поди у них спроси! Вон Дарсоно хотел разузнать что-нибудь про Амана, так его целый день гоняли из канцелярии в канцелярию — тем дело и кончилось! Все разное говорят. Бедный братец Аман! Видишь, каковы люди, сестрица Има?! Поняла ты теперь, в каком мы мире живем? Никогда не забывай об этом! Ох, дай-то бог, чтобы с братцем Аманом ничего не стряслось. Дай-то бог!

— И от братца Мимина до сих пор нет вестей, — шепчет Патима.

— Это ничего. Братцу Мимину не нужно у нас показываться. Только бы он не погиб! В душе нашей мира нет, но мы живем в мирном городе и нам грех жаловаться. А братца Мимина пусть бог сохранит в бою!

— И братца Мамана[42] тоже, — добавляет Патима.

— Пусть бог сохранит их, — печально шепчет Салама, — на него одна надежда.

— А что, сестрица, матушка не пускает нас на работу? Не велит, да?

— Ой, Има, не знаю, о чем думает матушка. Правду сказать — я боюсь ее. С каждым днем ей все хуже и хуже. Жаль ее очень. Я должна что-то делать, Има. — Салама еще крепче обнимает сестру.

— Но не умирать же нам с голоду, правда, сестрица? У нас есть еще Мими и Хасан — они совсем маленькие…

— Утро вечера мудреней, Има.

— Как ты думаешь, когда вернутся братец Маман и братец Мимин?

— Когда вернутся? Лучше не спрашивай, Има, сейчас нельзя и мечтать об этом! — шепчет Салама. — Только бы они остались живы — больше ничего не надо. Братец Аман ничего такого не сделал — и то его схватили. А ведь Мимин и Маман в партизанах, и об этом все знают. Слава богу, что они держатся от нас подальше.

— Сестрица Ама, но ведь сейчас самое время помочь нам.

— Кто же это нам поможет, глупенькая? Мы одни, Има, никому нет до нас дела! Каждый заботится о себе. Один только Дарсоно делится с нами своим заработком.

— Какой он добрый, Дарсоно. Вот было бы хорошо, если бы он стал твоим мужем!

— Нам остается только молиться, Има, только молиться — больше ничего!

Сестры умолкают, подавленные одиночеством, захлестнувшим их, словно огромная волна. Рядом сидит их мать, Амила. Она будто окаменела — ушла в себя и не сводит глаз с двери. Она так ничего и не решила, да и вряд ли решит.

За окном глухая ночь. Лишь изредка тишину нарушает шум моторов — по улице Тенгах проходят военные грузовики. Ничего не поделаешь — военное время. Сейчас ценится только то, что работает на войну. Человек, человечность — по нынешним временам пустые слова.

Оранжевый язычок пламени то разгорается, то гаснет. Отчаяние понемногу покидает девушек. Салама освобождает сестру из своих объятий и негромко говорит:

— Знаешь, Ами и другие мои подружки мечтают о том, как будут нянчить своих детей. Интересно, мечтала ли наша мама об этом? Когда родители любят своих детей, хорошо и детям, и самим родителям.

Патима внимательно слушает сестру и тихо говорит, словно давая торжественный обет:

— Я никогда не буду обижать своих детей, вот увидишь. Я буду их любить — любить больше всего на свете. И буду учить их только хорошему, пусть они не знают, что такое горе.

Салама снова обнимает сестру и ласково говорит:

— Ты будешь прекрасной матерью, Има. И бог даст — станешь хорошей женой своему мужу. И муж у тебя будет отличный. Говорят, бог создал добрых для добрых, а злых — для злых.

Она умолкает на минуту, гладит сестру по голове, потом продолжает:

— Завтра мы пойдем на работу, Има. Но по вечерам, в свободное время, тебе еще придется ходить в школу. Помнишь, как говорил братец Аман: «Кто не нажил ума и не сберег здоровья, тот не найдет себе места в жизни».

Салама невольно смотрит в угол, туда, где спал Сааман. Но там его нет. Нет и его раскладушки — эмпи[43] ее тоже забрали. Вздохнув, Салама возвращается к разговору с сестрой.

— Если тебе повезет в жизни, ты ведь не забудешь про Мими и Хасана? Не забудешь, нет?

— Ну, что ты, сестрица, конечно, не забуду.

— Правильно, Има. Нельзя забывать младших братьев и сестер. Кто их пожалеет, если не мы. Братца Амана все нет. На Мимина и Мамана надеяться нечего. У них своя судьба, их дело воевать. Никак в толк не возьму, чем помешал голландцам наш Аман. Однажды я даже удивилась: он вдруг говорит: «Знаешь, Ама, может случиться, что я вас покину. Не стану тебе говорить — почему. Тогда вам с Имой придется заботиться о маленьких…»

— А еще братец Аман сказал, — снова шепчет Салама, — я знаю, трудно вам будет жить с матерью. Но ты не робей, Ама, ведь, кроме тебя, некому взять на себя заботы о семье. Только ты да Има можете это сделать. И помни — наша мать стала старой — ее нужно беречь и обращаться с ней почтительно. Не огорчай ее. Ты поняла, что он сказал, Има?

— Да, — кротко отвечает сестра.

— Ну, слава богу. И вот еще что, Има: я знаю — по тебе вздыхает Мустафа. Он не обманщик, и сердце у него доброе. Но тебе только-только исполнилось шестнадцать. Ты ведь не собираешься пока обзаводиться семьей?

— Нет, — покачав головой, одними губами отвечает Патима.

— Мустафа еще учится. Да и тебе надо учиться. Будете оба учеными. И жизнь у вас пойдет — лучше не надо!

— Добрая ты, сестрица. А тебя очень любит Дарсоно, и нас всех тоже. Бог даст — он заменит в нашем доме братца Амана, — шепчет Патима с таким видом, словно молится.

— Знаешь, Има, братец Аман разрешил мне выйти за него замуж. Ведь мне уже девятнадцать, я совершеннолетняя. Дай-то бог, чтобы все наши желания исполнились, сестренка. Ну, хватит болтать, уже ночь на дворе. Завтра пойдем устраиваться на работу. А сейчас давай спать.

Патима немного отодвигается от сестры. Какое-то время она еще смотрит на мать, но постепенно глаза ее тускнеют, веки тяжелеют и смыкаются — Патиму одолевает сон…

Салама закрывает глаза и дает волю воображению. Она хорошо помнит тот вечер, когда арестовали Саамана. Раскрасневшийся, усталый, в мокрой от пота рубашке вошел он в дом.

— Ну, как, братец, хорошо заработал сегодня? — спросила Салама.

— Не очень-то, — печально ответил Сааман. — Ладно, может, завтра повезет больше. — В свои двадцать четыре года он выглядел в этот момент каким-то состарившимся.

Сааман лег на свою раскладушку. Никто не подошел к нему — все знали, что в это время его не положено беспокоить. Он встал, как обычно, через четверть часа и вымылся теплой водой, которую Салама для него приготовила. После этого с Сааманом можно было разговаривать о чем угодно. Прежде всего он подошел к столу, за которым сидели Патима, Салами и Хасан.

— Ну, Има, — обратился он к Патиме, — как дела в школе?

— По-голландскому — семь, по английскому — девять, а по алгебре — восемь[44]. Ты доволен мною, братец?

— Ого! — радостно воскликнул Сааман. — Если так и дальше пойдет, тебя сразу примут в муло[45].

Он ласково посмотрел на девочку и спросил:

— Кем бы ты хотела стать, когда вырастешь, Има? Ведь ты думала об этом, правда?

Застеснявшись, Има ответила:

— У нас в классе каждый о чем-то мечтает: кто собирается стать офицером, кто летчиком, кто журналистом, музыкантом, профессором, доктором или адвокатом, кто…

— Ну, а ты? — прервал ее Сааман.

Патима еще больше смутилась.

— Не знаю, братец. Я даже не представляю себе, кем буду. Постараюсь только всегда быть доброй и всем делать добро.

В эту минуту, Салама помнит, глаза Амана словно бы повлажнели, он подошел к Патиме, провел рукой по ее волосам и сказал, словно священник, благословляющий прихожанку:

— Так оно и будет, Патима: ты станешь доброй и будешь делать людям добро. Только не забывай — тебе придется много учиться, чтобы познать этот мир, где так много зла и жестокости.

— Да. Я понимаю, братец, — почтительно ответила Патима.

Сааман подошел к Салами, весело спросил:

— Ну, а у тебя, Мими, опять тройка по счету?

Салами, запинаясь, ответила:

— Нет, братец, сегодня я… я получила двойку!

Сааман рассмеялся, а потом мягко спросил:

— Что же с тобой стряслось?

— Не знаю, братец. Наверное… наверное, я неспособная. Вот ничего и не получается.

— Э, нет, ты не должна падать духом! Падать духом — последнее дело. Послушай, может быть, у тебя болят глаза и кружится голова, когда ты читаешь?

— Точно, точно, братец! — обрадованно воскликнула Салами. — Я давно говорила об этом учителю, только он сказал, что все это выдумки.

— Наверное, у тебя что-то не в порядке с глазами. Завтра утром не пойдешь на первый урок. Поедем в больницу — пусть проверят у тебя зрение. Тебе, наверное, нужны очки.

— Очки, очки, — в восторге кричит Салами.

Воспоминания обрываются, образы, возникшие в сознании, гаснут. Салама слышит, как скрипнуло кресло, на котором сидит мать. Девушка приподнимает голову, смотрит, что делает Амила.

Амила раскачивается из стороны в сторону. Редкие волосы расплелись и мотаются за спиной, она уперлась локтями в стол, закрыла лицо ладонями и скрипучим голосом причитает:

— Аман, где ты? Куда подевался? Когда вернешься домой?..

Голос ее звучит все тише, замирает… Салама опускает голову на подушку и одними губами произносит:

— Господи, только бы ничего не случилось с нашим добрым братом Аманом! Братец Аман, — говорит она так, будто брат находится рядом, — ты столько сделал для нас, мы никогда тебя не забудем, будем ждать твоего возвращения. И пусть всемогущий бог убережет тебя от напастей.

Она умолкает, и в наступившей тишине снова оживают ее воспоминания.

Она видит, как Сааман подходит к Хасану. Видит в точности так, как это было три месяца назад, в тот вечер, когда Саамана увели эмпи.

— Эй, Хасан, петушок ты мой милый, — сказал он, улыбаясь, — что у тебя с глазом? Не иначе, как ты с кем-то подрался.

Хасан оробел, стал оправдываться:

— Я не виноват. Это все они. Ей-богу, провалиться мне на этом месте…

— Нет-нет-нет, — остановил его Сааман, — божиться нехорошо, особенно маленьким мальчикам. Больше не делай этого. Ладно?

— Ладно, братец, — послушно ответил Хасан…

— Не будешь больше божиться?

— Нет, братец. Честное слово, не буду.

Сааман умолк и принялся листать тетради Хасана. Потом улыбнулся.

— Ты молодчина, Хасан!

— Ну что ты, братец, — ответил мальчик и снова стал оправдываться: — Ни в чем я не виноват. Позвали меня играть в войну. Десять против десяти. Они хотели, чтобы я был командиром НИКА, а я не захотел. Очень нужно! Я хотел быть командиром у партизанов. Так и сказал им.

Сааман одобрительно усмехнулся.

— А почему я должен быть командиром у НИКА? Скажи, почему? Братец Мимин партизан, братец Маман тоже. С какой это стати мне быть командиром НИКА? Ведь это несправедливо, правда, братец? — Но Сааман лишь посмеивался в ответ. — Но они все сами хотели быть командирами у партизанов. Только один мальчик согласился быть командиром НИКА — сын эмпи с линии Трифелли. Я не стал играть с ними и ушел. Они побежали за мной и принялись дразнить: «Трус! Трус!» Тогда я подрался с ними. Знаешь, какая была драка?! Если бы не учитель, не знаю, что бы было!

Сааман ущипнул Хасана за щеку и сказал:

— Ты, наверное, хочешь стать генералом, Хасан, да?

— Хочу, очень хочу, братец. Только не у НИКА, а у партизанов. Тогда у меня будут большой конь рыжей масти, коричневая форма и высокие сапоги. Вот здорово! На каждом боку по пистолету! Я ведь могу стать генералом, братец?

— Почему же нет? Но для этого надо быть умным, смелым, здоровым и настойчивым. Тогда, как только ты вырастешь, ты сможешь стать генералом. Будешь командовать огромной армией, тысячами, нет, десятками тысяч солдат и офицеров. Только всегда будь честным!

— А это обязательно?

— Конечно. У нечестных на совести много грехов. А у кого много грехов, тот все время боится, что его убьют или ранят. Какой же из него воин?!

Хасан задумался, потом спросил:

— А сам ты не хочешь стать генералом, братец?

— Нет, лучше я останусь как был, бечаком[46], только бы все вы были сыты, могли учиться и не болели. Я не боюсь тяжелой работы. Лишь бы ты, Мими и Има не ленились в школе. Понятно?

Хасан снова задумался, наморщил лоб, потом сказал:

— Понятно. Еще я хотел спросить тебя, братец…

— Что?

— Братец Мимин теперь, наверное, уже генерал?

Сааман от души рассмеялся.

— Пока нет.

— Но ведь он уже взрослый?!

— Ему всего двадцать два, он чересчур молод для генерала. Придется ему повременить. К тому же генералом может стать только тот, кто умеет защитить от врагов свой народ.

— Но ведь братец Мимин и братец Маман сумеют это сделать?

— Сумеют, но им надо стать старше. Воюют-то они всего четыре года. А чтобы стать генералом, нужно пройти не одну войну. И не разорять чужие страны, а защищать свою.

Хасан между тем уже представил себя во всем блеске: на рыжем длинноногом коне, справа и слева по пистолету, коричневая форма, сверкающие сапоги, тысячи солдат и офицеров. А во главе — он, генерал Хасан.

— Долго же мне ждать, пока я стану генералом, — печально сказал мальчик.

— Долго, лет двадцать, а то и тридцать.

— А мне только восемь.

— Возьмешься всерьез за учебу — не заметишь, как вырастешь. Вот тогда и решишь: можешь ты быть генералом или нет. А пока учись хорошенько.

Поговорив с Хасаном, Сааман подошел к лежаку, чтобы посидеть с ней, с Саламой, и с матерью. Протянул, как обычно, матери деньги:

— Матушка, это тебе на завтра, на расходы.

Голос Амилы вновь прерывает ее воспоминания. Салама приподнимает голову и смотрит на мать.

Та откинулась на спинку кресла. Глаза ее устремлены вверх, на почерневшую от дыма черепичную кровлю. В который раз слышны ее причитания:

— Аман, ох Аман, знал бы ты, как плохо мне без тебя. Что же ты не приходишь, Аман?!

В вечер ареста брат дал матери всего десять рупий. Но она и виду не подала, что недовольна. На долю Саламы пришлось пять рупий — как всегда, половина того, что причиталось матери. Деньги эти шли на младших сестер и братишку — школьникам вечно нужно то одно, то другое.

Ох, до чего же отчетливо помнит Салама, как выглядел в тот вечер Сааман, молодой, мускулистый, он так и стоит у нее перед глазами. Он подошел к своей раскладушке, лег, оставшись в трусах и майке. Его лицо было в тени. Он сразу уснул — попробуйте шесть часов колесить по Джакарте, изо всех сил нажимая на педали. Но спал он, как всегда, беспокойно, лицо было напряженным, словно и во сне тревожные мысли не покидали его.

Сторож девять раз ударил колотушкой по столбу — девять часов. Хасан, Салами и Патима отправились спать. Мать тоже пошла к своему лежаку, который стоял отдельно — у противоположной стены хижины. В доме воцарились мир и тишина. Но не надолго. Неожиданно кто-то стал изо всех сил колотить ногами в переднюю дверь. Сааман подскочил к двери, потом отпрянул назад, будто вспомнив о чем-то.

Салама поднялась и сидела на лежаке, растерянная и беспомощная. Сааман крепко прижал ее к себе и быстро зашептал:

— Они окружили дом — убежать не удастся. Я попался, сестричка, все кончено! Смотри береги малышей! — Он поцеловал ее и пошел открывать.

В дверях стояли трое эмпи. Сааман встретил их спокойным взглядом.

— Это тебя зовут Сааман? — спросил один из ночных гостей.

— Да, меня, — невозмутимо ответил Сааман.

— Сааман бин Паиджан?

— Да.

— Говори, где твой младший брат… — полицейский открыл записную книжку и посветил электрическим фонариком, — Чанимин бин Паиджан?

— Не знаю.

— Не знаешь?! — полицейский подошел вплотную к Сааману. — Скотина! Убийца проклятый! Бандитская морда! Попался наконец?! Где брат? Ты знаешь, где он!

— В партизанах, — ответил Сааман.

— В партизанах? Ты мог бы быть поразговорчивее, пес!

— А Картиджан где… а, черт, — Картиман… Картиман бин Паиджан?

— Не знаю. Еще четыре года назад он ушел к партизанам.

— У-у, подонок! «К партизанам!» Ничего себе — точный адрес! Ладно, скоро мы доберемся и до твоего младшего братца!

Двое полицейских принялись производить обыск — похоже, они собрались перевернуть все вверх дном.

— Эй, ты, чья это кровать? — крикнул один из них.

— Моя, — ответил Сааман.

— Где ты украл ее, бандит?

— Украл? Будьте повежливее, господин!

— Мы и так чересчур много с тобой возимся, бродяга! Говори — где украл кровать? Это армейская кровать, казенное имущество!

— Мне подарил ее один индийский солдат, — сказал Сааман.

— У тебя, видно, на все готов ответ. Сложить!

Сааман сложил походную кровать. Полицейские продолжали перерывать их жалкий скарб. Салама, мать, младшие сестры и Хасан с недоумением смотрели на происходящее.

— Эй, душегуб, где твое оружие?

— У меня нет оружия.

— Я спрашиваю, где оружие, ты, чертов атаман?

— Ищите — может, найдете.

— Скот! А ну пошли! И койку бери с собой!

Сааман повиновался приказу. Тут Салама подбежала к полицейскому, тому, который стоял поближе к Сааману, и закричала:

— Господин, куда вы уводите моего брата?!

— На виселицу, — ответил полицейский, и Салама ни о чем больше не спрашивала. Она видела, как пнули брата, и он, едва устояв на ногах, отлетел к двери, сильно ударившись об нее.

«Салама, позаботься о детях!» Это был не наказ, а мольба человека, быть может навсегда покидавшего свой дом. Он получил зуботычину и умолк. Ночь, полная неизвестности, поглотила его. Лишь через несколько минут домашние Амана начали тихо плакать — одновременно, не сговариваясь, как плачут испокон веков простые люди, терпящие зло от своих правителей. В эту ночь их слезы струились еще обильнее — это были слезы военного времени, которые так горьки на вкус и так тихо падают на землю, впитываясь в нее. Но так уж повелось на свете, и никому не пришло в голову сетовать на подобный порядок вещей. Ведь источники человеческих слез скуднее, чем ключи, берущие начало на горных склонах. Дело кончилось тем, что все снова легли на свои места, каждый думая о покинувшем их Саамане.

Разумеется, к ним никто не заглянул: кто же вздумает показываться в доме, где только что побывала с обыском военная полиция. Хочешь не хочешь, а приходится заботиться в первую очередь о безопасности собственной семьи — особенно если чувствуешь себя беззащитным. Известное дело — война! Теперь военные что хотят, то и вершат, у них вся сила в руках.

Салама утирает слезы, но они снова и снова навертываются на ее невидимые в темноте глаза с их необычным голубоватым оттенком. Она тихонько вздыхает, потом сама себе дает обет выполнить наказ Саамана.

— Братец, — шепчет она, — я не пожалею сил, все сделаю, как ты велел.

Потом она поворачивается к Патиме. Губы ее шевелятся — она молится о благополучии семьи и трех старших братьев, оторванных от домашнего очага войной. В доме снова воцаряется тишина. Все уснули.

Примерно через час просыпается Хасан. С минуту он сидит, почесывая голову, потом сползает с лежака, подходит к Саламе, легонько тянет ее за ногу. Салама просыпается, смотрит на брата.

— Ты что, Хасан?

— Сестрица, я хочу писать, — сонно отвечает Хасан.

Салама соскальзывает на пол, вместе с братом выходит через заднюю дверь, и оба исчезают в темноте. Вскоре они возвращаются в дом, ложатся каждый на свое место, и все опять погружаются в ночное безмолвие.

2. КРАСНАЯ ЗАРЯ

Пока Салама, Салами, Патима и Хасан крепко спят в большой комнате, а Амила, измучив себя бесплодными думами, дремлет на своем кресле, капрал Чанимин и рядовой Картиман стоят в дозоре. В сущности, они совсем недалеко от того дома, где спят их сестры и младший брат, где прикорнула за столом их старая мать. В каких-нибудь сорока километрах на юго-восток. Разве это расстояние для взрослого мужчины?! И все же они давно уже ничего не знают о своих близких, да и о себе не могут послать весточку.

Братья находятся на одном из передовых постов, в укрытии под развесистым деревом, возле шоссе. При них старый ручной пулемет с водяным охлаждением. Ночь надежно маскирует обоих партизанов, и, только внимательно присмотревшись, можно при свете высоких звезд разглядеть очертания их фигур.

Оба они отлично знают окрестности, хотя заняли свой пост всего два часа назад. Прежде они дневали и ночевали в этих местах. Прежде — когда еще никто не слышал слов «военная акция». Но после того как «военная акция» стала поистине притчей во языцех, оба брата вместе со своим поредевшим отрядом отступили на несколько километров. Лишь иногда они возвращались на старые позиции, чтобы напасть из засады на идущий по шоссе вражеский конвой. Когда завершились индонезийско-голландские переговоры, у них появилось новое имя. Их стали называть «мешочниками»[47]. Трудно было придумать что-нибудь более оскорбительное. Но что поделаешь, если этой кличкой ты обязан собственному правительству? И так как Чанимин и Картиман оба попали в разряд «мешочников», волей-неволей им пришлось передислоцироваться вместе со своей частью.

Братья уже вдосталь нанюхались пороху. Обоим пришлось поначалу сражаться в Мадиуне, когда там подняли восстание коммунисты, и они вышли из боя победителями. После этого начался долгий марш к их давнишнему месту расположения. И вот они снова здесь, в своем «мешке», или, как прежде говорили, в своем старом секторе.

Вокруг тишина, нарушаемая лишь неумолчным стрекотом ночных насекомых. Впереди, в сотне метров от них, залегли еще несколько десятков бойцов. Позади расположился в дозоре целый взвод в полной выкладке. А за два километра от них, в тылу, под охраной полка переправляются в голландский тыл три-четыре тысячи людей — родные партизанов. Справа и слева от обоих бойцов еще два полувзвода — два охранения. То же самое и в хвосте колонны, растянувшейся из-за беженцев на несколько километров. И ведь как тихо все кругом. Хотя в тыл к голландцам перебирается еще и штаб полка со всем хозяйством, продовольствием, матчастью — вплоть до динамо, радиопередатчика и всевозможных лекарств.

Чанимин обращается к младшему брату:

— Подумать только, сколько хлопот из-за этих семей, — вздыхает он.

— Подлость какая! — закипает от негодования Картиман, — вот уж наградили нас так наградили — ни встать, ни сесть! Нет, ты подумай, что нам теперь с ними делать?! Ведь мы же еле тащимся из-за этой обузы. Бабки, старики столетние, младенцы, которых невесть зачем нарожали, — кого только на нас не навьючили! Теперь нянчись с ними! Подумать только — от Джокьи[48] или от Пурвакарты до этих мест не будет и девятисот километров, а мы приплелись сюда без малого за два месяца! Паразиты! Другого слова и не придумаешь!

— Ты чего сегодня такой сердитый? — мягко спрашивает Чанимин.

— Сам не знаю, — пожимает плечами младший брат. — На душе тоскливо, и зло берет на всех, а почему — черт его знает! Объелся я за ужином. Живот болит. Впрочем, не в этом дело! Совсем не в этом! Может быть, просто пришел мой час…

— Слушай, Ман, выкинь ты из головы эту чепуху!

— Чепуха это или не чепуха — тебе виднее. Только мне все равно, что ты об этом думаешь, понял? — резко говорит Картиман.

Потом голос его смягчается, в нем уже слышится жалоба:

— Чувствую я: не протянуть мне этой ночи, а может, и часа не протянуть. Ты уж лучше со мной не спорь! Знаешь, как у меня сердце колотится! Так и скачет! И ничего с ним не сделаешь! Подлость какая! Выходит, мне суждено умереть совсем молодым.

— Умереть молодым… Да ты просто повторяешь то, что сказал братец Аман.

— Да-да, повторяю, это точно. Потому что я только теперь понял смысл этих слов…

— Ты, наверное, просто болен, Картиман. Тебе еще долго жить, вот увидишь — лет пятьдесят, шестьдесят, а то и больше! Вон ты какой крепкий, и все у тебя в порядке! — утешает брата Чанимин.

Но Картиман стоит на своем.

— Знаешь, братец, — медленно говорит он, — я не боюсь смерти. Молодым так молодым — все равно. Не знаю, как тебе сказать, но я тоскую, что ли, по смерти. Ох, и боялся я ее раньше! А теперь жду не дождусь. Тяжко мне носить на душе мой грех, может, скостится он мне после смерти. Пускай уж сразу убьют, пускай с милой моей, Ратни, не придется попрощаться — один ответ! Если уж суждено мне на этом самом месте кровью истечь, я об этом не пожалею.

— Понимаю, все понимаю, братец, только гони ты от себя эти мысли, а то заведут они тебя невесть куда. Ты лучше на меня посмотри: вон что со мной сделал Мадиун — всю рожу зажигательной бутылкой изуродовало, слюнную железу разворотило — по справедливости первому мне умирать, а не тебе. Ты здоров, руки-ноги на месте, выкинь ты дурные мысли из головы. Кто ждет хорошего урожая, тот хороший урожай и снимет, верно?

— Мысли сами в голову лезут, как их прогонишь, — грустно произносит Картиман. — Прости меня, но я все-таки скажу: ты всегда был против этого, и вот теперь именно это не дает мне ни минуты покоя.

— Что — это?

— Ну, это. Это. Я все время вижу это, как будто все было вчера. Отец! — восклицает вдруг Картиман со страхом и мукой в голосе.

Чанимину становится не по себе.

— Отец, — растерянно повторяет он. Наступает молчание, слышен лишь долгий, тяжелый вздох.

— Да, отец, — еле слышно говорит Картиман. — Не могу забыть, до чего дурацкое тогда было у него лицо. Правда ведь, он напился до полусмерти? Валялся на полу — ну прямо печеный банан на сковородке. Еще бы — не пропадать же виски, раз тебе его выдала от своих щедрот НИКА.

— Твоя правда, только помолчал бы ты лучше об этом.

— До сих пор помню, как все произошло. Может, мне совсем недолго осталось жить, так что не перебивай меня, лучше послушай. Как сейчас помню тот мост, а под ним Чиливунг[49]. Проклятие! Ведь это я выстрелил ему в голову. Не ты, не брат Сааман, а я! Почему?! И я же столкнул его в реку. Почему я? А теперь вот мучаюсь! Будь оно все проклято!

— Все так, но разве мы не почтили после этого его память?

— Ну почтили, почтили мы его память! Но ведь это я застрелил его, я столкнул в воду! Вот он и не дает мне покоя, преследует по пятам. А уж сейчас совсем невмоготу стало! Скорее бы смерть пришла, ох, скорее бы.

— Говорю тебе — не поддавайся этому наваждению, — уговаривает его Чанимин. — Ты хороший солдат, и не мне тебя учить дисциплине. Раз твой отец примкнул к врагам, а враги хотят уничтожить нас всех до единого, ты обязан сделать так, чтобы отец твой умер достойно. Представь себе, что бы с ним сделали, попади он к бойцам из другого отряда!

— Братец, — едва слышно говорит Картиман, — да будь он какой ни на есть враг, ведь он нам отец! Мой отец! Твой отец! Отец Амана! Куда от этого денешься?

— Твоя правда…

— Ну, и что же это получается?! Он отец, мы его сыновья… Отец — понимаешь ты это?! О господи, прости меня, если можешь, коли я совершил самый тяжкий из грехов.

— Бог всегда прощает своих грешных детей. Все грешны…

— Я знаю, знаю, братец Мимин, — отвечает Картиман и вдруг, будто пораженный током, судорожно впивается брату в плечо. — Но пойми, чувствую я всем сердцем, душой чувствую, что страшнее моего греха нет! Я убил родного отца, родного отца! Может быть, оно и к лучшему — ведь его могли насадить на копья или сделать с ним что-нибудь похуже. Может быть, я не погрешил против нашего дела — ведь отец служил капралом у НИКА. Но ведь грех все равно остается на мне, на мне! Отцеубийца, о-о!

— Но послушай, Маман, ведь этот старый служака и холуй НИКА — совсем не твой отец. Я над этим долго ломал голову, и для меня это дело решенное. Если кому из нас он и отец, так это мне — ты погляди на меня! А ты на него ничуть не похож. Ты вылитый амбонец[50]. Теперь смотри — братец Аман смахивает на минахасца[51] — кожа у него желтая и глаза малость раскосые. Ама и вовсе не похожа на отца, да и на мать тоже. Она евразийка — вспомни, какого цвета у нее кожа. А ты черный, как закопченный котел. — Он переводит дух. — Сам подумай обо всем этом. Вон у Амы волосы волнистые и каштанового цвета, а ты? Ты курчавый, как баран. А носы! У Амы носик тоненький, а у тебя вон какой — как ствол у самопала. Да нет, не отец он тебе.

— Может, это и так, — охрипнув от волнения, говорит Картиман, — но я-то его все время считал отцом. С самого детства. А что человек считает, то и есть правда, хотя бы отчасти.

— Ты говоришь точь-в-точь как Аман.

— Что же, у меня своего ума нет?

— Мудрить не надо, вот что я тебе скажу. Подумать только — кого хочет, того и называет отцом. Разве это дело?

— До чего же давно мы не виделись с братцем Аманом… — тихо произносит Картиман. — Что за чертовщина! Опять мне мерещится, что мы стоим с ним на берегу Чиливунга и я сталкиваю отца в воду. Послушай, тогда было полнолуние?

— Хватит, довольно! Нечего так распускаться! Один бог властен над нами. Раз мы живы, значит, он почему-то нуждается в нас. Помяни мое слово — ты проживешь еще добрых полсотни лет.

На этом разговор обрывается. Снова тишина. Одна лишь трескотня насекомых наполняет собой воздух. На темном безоблачном небе мерцают звезды. Тишина. Даже трудно поверить, что совсем близко пробираются через лес тысячи людей. Раз-другой, правда, ветер доносит до братьев команду. Каждый из них сейчас думает о своем.

А в эту самую минуту в том районе, который вполголоса называют свободным, мирно спят брат, сестры и мать обоих партизанов. Над их хижиной тоже мерцают звезды.

Все слышнее и отчетливее доносятся команды, потом из самой глубины охраняемого района раздается несколько выстрелов.

— Наверное, какой-нибудь пленный сбежал, — говорит Чанимин. — Зазевались конвойные.

— Попадись он мне, я бы ему показал, вздернул бы на дереве вверх ногами, пусть болтается, пока не сдохнет. Раз пленные так обнаглели, что только и думают, как смазать пятки, значит, мы слишком близко подошли к Джакарте.

— Сколько раз я твердил тебе: не будь ты таким жестоким!

— Я отца прикончил, так что мне этих жалеть? Ведь они бегут, чтобы потом опять охотиться на нас, — с жаром произносит Картиман. — Я долго не протяну, вот увидишь, но пока жив, мне бы очень хотелось… — Он умолкает, потом выпаливает: — Накрошить их как можно больше! Любым путем! Не чикаться с ними ни минуты лишней!

— Говорить так пристало злодею, но не сатрии[52].

— Да мне все равно — сатрия я или еще кто-нибудь! К тому же не очень-то я верю в этих самых сатрий! Вспомни-ка, что говорил Аман: «Мать родила нас в помойной яме — в бараках колониальной армии. Все мы — отбросы с одной помойки, и единственный у нас долг — уничтожить эту помойку, навсегда уничтожить. Чтобы она удобрила собой почву, на которой вырастут новые люди, настоящая человечность.

— Да в тебе-то самом где человечность? Разве пленный не вправе бежать?! Да и конвойный может уснуть, он человек. А пленного ты берешь, словно на поруки, ведь он безоружный, защищаться не может. Нельзя отыгрываться на пленном!

— Бывает и так, что ради человечности на земле приходится идти на жестокость, — твердит свое Картиман.

— Ты говоришь точь-в-точь как Аман.

Картиману не хочется спорить с братом. И он переводит разговор на другую тему:

— Знаешь, вот, как тебя, всех их вижу — братца Амана, Аму, Иму, Мими, Хасана. Ама стала уже совсем взрослая. Когда мы уходили из дому, ей только что исполнилось шестнадцать, а сейчас уже двадцатый год пошел. Может, уже и замуж вышла. Девятнадцать лет — самое время.

Помолчав, он произносит:

— Пусть бог пошлет ей хорошего мужа, такого, как она сама.

— Да, — откликается Чанимин. — Салама славная девчонка. Вот уж кого бог красотой не обидел — так это ее! Взгляну на нее, бывало, и удивляюсь — неужели это моя сестра такая красивая! Одна беда — глаза у нее вечно на мокром месте. А уж если расплачется, ни одному мужчине не устоять перед ней. И в чем тут секрет — не пойму.

— Однажды я отхлестал ее по лицу.

— Какая же ты скотина, Маман!

— Твоя правда. Это я здесь стал скотиной, — говорит Картиман и продолжает упавшим голосом: — Братец Мимин, вот я опять словно живого увидел Амана: будто смотрит он на меня, да так спокойно, внимательно. А может, он и в самом деле думает сейчас обо мне? И опять все, что было, вижу. Не разобраться, не разобраться мне во всем этом. Хоть бы смерть скорее пришла!

— Опять ты за свое?! Прислушайся-ка лучше!

— А что мне слушать?

— Тихо как на шоссе. Ни грузовиков, ни танков, ни танкеток. И конвоя нет! Слышишь, как тихо? Неоткуда прийти твоей смерти, неоткуда, и все тут. И будешь ты жить шестьдесят лет. Что было, то было — забудь об этом. Лучше о женушке своей подумай. Ведь она доброго слова от тебя не дождется. Подобрал сироту в Мадиуне, потащил с собой в самое пекло, так уж будь с ней поласковее, что ли…

— Не знаю, Мимин, ничего не знаю. Не до жены мне сейчас. Видения вконец замучили, никак от них не избавлюсь. А видения, говорят, перед смертью бывают. То одно примерещится, то другое: будто кто рисует передо мной картину за картиной. Если меня убьют, ты позаботься о Ратни. Она женщина хорошая, верная. Одна на всем свете. Жаль ее очень! А не взял бы я ее с собой, ей сейчас еще хуже было бы.

— Ну, ладно, хватит тебе.

— Что ладно?! — опять закипает Картиман. — А если не могу я от этого избавиться?! Думаешь, приятно, когда тебе кажется, что ты сходишь с ума?! Вот увидишь — я умру до восхода солнца! Вот увидишь — помяни мое слово!

— Глупости все это!

— Для тебя — глупости! Бред сумасшедшего! А я знаю, что так все и будет! Вот скажи — почему меня гложет тоска? И отец из головы не идет. Только и думаю — как бы встретиться с ним и прощения у него попросить. Подумать только — прощения! Попросить прощения, и весь разговор! А знаешь, почему это? Я знаю! Это смерть мне знак подает. Рукой меня за сердце трогает.

Чанимин не мешает брату изливать душу.

— А тоска меня гложет, потому что смерть близко. Помнишь мыс Краванг[53], когда взошло солнце и паруса заблестели на лодках, словно серебряные, а волны не спеша перекатывались и сверкали на солнце — голубые, голубые, как небо! Стоит мне вспомнить этот мыс на заре — такая тоска одолевает! Мы с тобой там были в дозоре. Помнишь — голландцы хотели высадить свой десант, и нашу роту срочно отправили к тому мысу. Ну, не мог же ты такое забыть!

Картиман словно силится припомнить что-то и потом устало продолжает:

— До сих пор помню, как в тот день занялась заря, как заалело небо и зыбь на море тоже стала красного цвета. Только в то время мне было на все наплевать — и на море, и на зарю, и на солнце. А вдалеке на востоке виднелась еще полоска мыса и кокосовые пальмы можно было различить. Подваливающие к берегу лодки тоже были красными. Почти как кровь. Только теперь я понял, как это было красиво! Почему так поздно? Почему, братец Мимин?

Он примолкает, дожидаясь ответа, но Чанимин словно воды в рот набрал, и Картиман уже зло продолжает:

— А! Где тебе понять! Ты говоришь, что я скот — я и есть скот, но я понимаю красоту! Вон когда это было, а я все помню! А ты человек благородный, но красоты не можешь понять!

Чанимин по-прежнему молчит.

— Да, пока жив буду, не забуду этого мыса! И место ведь было гиблое — комары, крокодилы, а какая красота! Море, небо, паруса — все было красным в то утро. И кровь тоже красная. Только у клопов кровь белая. И вот теперь так хочется увидеть снова всю эту красоту: красное побережье, красное море, красное небо и красные паруса. И зарю, красную, как кровь.

— Может быть, ты болен, Маман?

— Болен? Нет, я здоров. Так же здоров, как и ты, а то и поздоровее тебя.

— Может, тебе надо отдохнуть?

— Может быть… — неожиданно соглашается Картиман.

— Я могу подать рапорт комвзвода, чтобы тебя откомандировали в бригаду в Пурвакарту. Там всегда хорошая погода, особенно если тебя пошлют в Плеред[54].

Картиман растроган.

— Смотри-ка, ты вдруг пожалел меня?! — прочувствованно говорит он.

— Что правда, то правда — я никогда не давал тебе спуску, Маман. Ни с кого так строго не спрашивал, как с тебя. Прости меня. Тебе, наверное, и в самом деле нужен отдых. Нельзя так долго воевать. Один Мадиун чего тебе стоил! И когда гнали коммунистов от Мадиуна на север, почти до самого Кудуса, ты тоже не щадил себя! Да и куда было деться, если нашему взводу приходилось отдуваться за всех? А пока мы добрались от Пурвакарты до здешних мест, ты был в деле чуть ли не двадцать раз.

Братья садятся, прислонившись к стволу огромного дерева; издали их теперь совсем не видно.

— Думаешь, мне позволят передохнуть? — с надеждой спрашивает Картиман.

— Не сомневайся. Комвзвода мне доверяет.

— Каким ты стал добрым вдруг, братец Мимин, словно тебя подменили.

— Да, все это время я держал тебя в черном теле, — печально говорит Чанимин. — Туго тебе из-за меня приходилось. Не попади ты в мое отделение, кто знает, может быть, получил бы уже нашивки капрала. Да что капрала! Разве ты не служил в хейхо[55], разве не сражался в чужих землях? Давно уже сержантом мог стать, а то и старшим сержантом. Я же нарочно не давал тебе ходу. И хочешь знать — почему?

Картиман что-то бормочет в ответ.

— Ты должен знать это, Маман. Просто я не хотел, чтобы остальные бойцы языками трепали про нас — вот и все.

Наступает молчание. Чанимин придвигается к брату.

— Ты ведь не обижаешься на меня, Маман? А?

Картиман будто не слышит, еще некоторое время молчит, а потом говорит, будто обращаясь к самому себе:

— Мне и в самом деле хотелось бы быть командиром взвода.

— Еще будешь, — утешает брата Чанимин.

— И если бы я погиб командиром взвода…

— Что бы было тогда?

— Кто-нибудь спорол бы мои знаки различия, и ты отвез бы их домой, в Джакарту.

— Конечно.

— И положил бы их в шкаф, под стекло, вместе с моей фотокарточкой. Ты пойми…

— Я понимаю, я все понимаю…

— Люди должны знать, что и наша семья не жалела себя, когда все поднялись, чтобы уничтожить проклятую помойную яму.

— Да-да, конечно.

— Только вот нет у меня никакого звания, — вздыхает Картиман, — я рядовой первого класса — кем был в хейхо, тем и остался. Эх, что об этом сейчас горевать! Не все ли равно, в каком чине умереть за свою страну?! Не в этом же дело!

— Если тебе и впрямь суждено погибнуть, ты умрешь достойной смертью.

На минуту воцаряется молчание. Вдруг Картиман взрывается:

— Ах ты, сволочь! Вот когда наконец я тебя раскусил! На крючок решил подцепить?! Думаешь: «Похвалю его, а он и уши развесит»? Да чего стоят твои красивые слова?! Грош им цена! Грош! Понял?!

— Вот те на! До чего же ты груб, братец! Хоть бы сдерживался немного!

— Не будь ты мне братом, я бы тебя давно пристрелил!

Чанимин хохочет в ответ.

— Винтовка, по-моему, при тебе! — подзуживает он брата. — За чем же дело стало? Да и мне будет приятно, если мою башку прострелит не кто-нибудь, а родной брат! Думаешь, это приятно — быть калекой?! Ни молодой, ни старик — что это за жизнь?! Ни одна баба теперь меня не захочет!

— Хочешь жалкими словами меня пронять? Надоело! По горло сыт — хватит!

— До чего же ты изящно выражаешься, братец!

— У-у, сволочь, — не унимается Картиман.

— Ладно, перестань злиться! Завтра же я попрошу для тебя отпуск. Бери Ратни и уезжай, куда хочешь. Только не обижай жену — кроме тебя, у нее на всем свете никого нет. А теперь хватит болтать. Как-никак мы с тобой в дозоре!

Но Картиман уже не слушает брата.

— Господи, — смиренно произносит он, — дай мне еще раз порадоваться красной заре. Господи, дошло до меня знамение твое. Много у меня грехов, сам знаю, но тебе ведомо больше, чем мне. Не с твоего ли благословения вершатся на земле все грехи. Не одну жизнь я загубил, не одну душу принес в жертву новому народу, который народился на нашей земле по воле твоей. На грехах воздвиг ты этот народ — на наших общих грехах и на грехах наших врагов. Знаю я, что близок мой смертный час…

— Картиман, прекрати! Пожалей себя!

— Может быть, все грехи мои и ничтожны в глазах твоих — ведь ты сам породил наш народ, сам призвал его к жизни. Ведомо тебе также, что в этой войне мы слабая сторона, что мы защищаемся от врагов. И все же никуда мне не деться от грехов моих. Грешен я перед самим собой. Грешен перед людьми. Грешен перед убитыми мною солдатами, которые не донесли до ближних свою любовь, чьи семьи осиротели.

— Хватит тебе, Маман! — умоляющим тоном говорит Чанимин.

Но тот не слушает.

— И когда я предстану перед тобой, — продолжает он, — и ты не соблаговолишь простить создание свое, пусть душа моя навсегда останется запятнана кровью убитых врагов. Но молю тебя — позаботься о Ратни, не оставь бедную сироту. Издалека пришла она сюда вслед за мной, и здесь ты послал мне знамение и предрек смертный час мой, а ведь у Ратни единственная опора — это я. И если грешен я в глазах твоих, пусть останутся заперты для меня врата твои и пусть злым духом стану я бродить по земле.

Он умолкает, потом обращается к Чанимину:

— Братец, не забывай Ратни!..

Ночь редеет. Иссиня-черное небо незаметно становится темно-голубым. И вокруг все тоже становится темно-голубым. Теперь уже можно разглядеть обоих братьев. За плечами у каждого ранец, не отстегивая ремешков, они скинули свои шлемы, и те висят у них за спиной, поверх ранцев. Перед ними стоит допотопный пулемет.

Чанимин поднимается, смотрит по сторонам. Куда подевались Ахмад и Косим, за это время можно было два раза сходить за водой! Ребята как будто надежные, не могли же они перебежать к неприятелю, заблудились, что ли?

Помолчав, он продолжает, словно возражая самому себе:

— Да нет — как они могли заблудиться?! Ахмад лучше меня знает здешние места, да и Косим тоже.

А тем временем Картиман в последний раз обращается к богу:

— Господи, пошли мне еще одну утреннюю зарю, такую, как та, возле мыса Краванг. Пусть не будет передо мною моря — не беда. Великую красоту явил ты мне тогда, но только сейчас я уразумел это!

Чанимин готов поручиться, что никогда еще Картиман не говорил так странно. Он берет брата за руку, усаживает рядом с собой, и вот они уже сидят бок о бок, не говоря ни слова, держась за руки. И тут перед глазами Чанимина встают события, которые произошли три с половиной года назад…

Не успели англичане высадиться на Яве, как повсюду заговорили о НИКА. НИКА, НИКА — это слово поминали все — дети, взрослые, старики, младенцы, еще не умевшие как следует говорить, оно слышалось так же часто, как слово «рис», которого не хватало в те годы. Месяц спустя по Джакарте уже нельзя было спокойно пройти — в любой точке города можно было попасть под обстрел. В то время как раз и вернулся домой их отец капрал Паиджан. Никогда не забыть им этого дня. Он прикатил на грузовике и сразу стал выгружать из кузова свои вещи.

«Эй, вы, — весело закричал он, еще не войдя в дом. — Вот и на нашей улице праздник!»

Они выскочили из дома, из которого за время японской оккупации выветрился чуть ли не весь достаток. Да и о каком достатке могла идти речь?! На опустевших базарах то и дело поднималась стрельба; едва кончились японские облавы, как появились гуркхи и сикхи[56], не дававшие прохода женщинам, а редкие продавцы и покупатели каждую минуту готовы были сцепиться и подозревали друг друга во всех смертных грехах, словно и не были никогда земляками. Потому-то все они — Сааман, Картиман, Салама, Патима, Салами, Хасан, сам Чанимин и мать — разинув рты смотрели на выгружавшееся добро.

— Понимаете вы или нет — я теперь снова капрал! — объявил им отец.

И тут же, к их изумлению, на белый свет один за другим были извлечены три комплекта форменной одежды, две пары ботинок, знаки различия — черные треугольные нашивки с латунной единичкой посредине, портупея, поясной ремень, фуражка и многое другое.

Он помнит, как потемнел вдруг лицом Картиман, как повернулся к Сааману и сказал громким шепотом:

— Ты посмотри, братец Аман! Каков гад! Знаешь, сколько убитых ачехцев[57] на его совести?!

— А на Бали — балийцев, — подхватил он тогда. — А Сулавеси? А Борнео? Гад и есть! За пролитую родную кровь нашивки свои получил! Знаешь, в кого ему сегодня прикажут стрелять? Или завтра. В нас же — в своих детей! А ему, выходит, все будет с рук сходить?!

Он опустил голову, задумался, опустили голову и Картиман с Сааманом. Потом вдруг Сааман зашептал:

— Лучше всего убрать его своими руками. Иначе нас всех заколют бамбуковыми копьями.

Сказав это, он быстро взглянул на Картимана. Картиман кивнул. И он, Чанимин, тоже кивнул. Теперь все трое уже новыми глазами посмотрели на отца.

А Паиджана все больше и больше распирала пьяная похвальба.

— Снова произвели! Вот, посмотрите! Даром, все даром выдали! А много вы получили от своих японцев? Да разве от этих коротышек дождешься чего путного?

Испытующе оглядев детей, отец указал на мундир:

— Подарок ее величества королевы — форма-то какая!

Но никто не разделял его восторга. Брезгливая улыбка кривила губы сыновей. И только самый младший — пятилетний Хасан с воодушевлением разглядывал новое обмундирование.

— Тридцать лет тянул лямку у Компании[58]. Думаете, за спасибо служил? Как бы не так! Скоро мне пенсию отвалят, а там хоть целый день сиди сложа руки! Ну и заживем мы тогда — лучше не надо!

— Смотрите-ка, он в форме хейхо. — Отец остановил взгляд на Картимане. — Ну и сколько тебе платили? А штаны-то, штаны какие! Форменные! Жаль только, коротковаты, да еще их корова жевала! Ах ты, японский поросенок, не очень ты что-то раздобрел от ихней кукурузы и улиток! А этот от большого ума в Пета[59] решил записаться. — Он перевел взгляд на него, Чанимина. — Господин бунданчо[60] — так, что ли? Жаль, жаль, что не пришлось тебе переведаться с ачехскими головорезами! Да таких солдат, как вы, на рупию сорок штук покупают! Посмотрел бы я на вас в ачехском лесу — с мечом в правой руке и с винтовкой в левой, да только где уж вам — рванули бы во все лопатки при одном виде ачехских собак! Да ты бы с первой бамбуковой кладки в ручей свалился, вояка!

— А ты, я вижу, выбился у японцев в чиновники?! Девяносто рупий в зубы — и подыхай себе с голоду вместе с другими нищими? — поддевает отец Саамана. — Ну, теперь все пойдет по-другому! Завтра же заберу вас с собой — всех троих в полк запишу! Оденут вас, обуют — все как положено солдатам ее величества. Будьте спокойны! Заживем не хуже людей! Королевская армия уже тут! Компания на старом месте! Чего же нам не жить, ребята?! А жалованье, между прочим, нам обещали выплатить за все время оккупации! Тут не одним десятком тысяч пахнет, поняли?! Считать умеете? То-то же!

Воспоминание угасает. Это вернулись Косим и Ахмад с бидоном, в котором плещется вода. Братья по очереди пьют, доверху наполняют фляги, оставшуюся воду выливают в кожух пулемета. Звезды еще дрожат у них над головами и тают в воздухе. А небо все светлеет, пока наконец не становится светло-голубым.

— Командир…

— Хотел бы я знать, где это вы пропадали, Мад!

— Нас задержали в батальоне, командир. Оповещение для всего первого эшелона. В батальоне есть свежие новости. — Ахмад понижает голос до шепота. — От разведки КПМ[61].

— От военной полиции? Что за новости?

— Получена радиограмма: примерно через полчаса из Джакарты проследует легкий конвой.

Ахмад замолкает, переводя дыхание, потом вдруг спохватывается:

— Рапорт окончен.

— Ладно. Здесь и будем их ждать.

— Хорошо бы они на этот раз догадались прихватить с собой лебедку, — вздыхает Косим.

— Маман, — окликает брата капрал Чанимин.

— Здесь!

— Извести о радиограмме передовое охранение. И скажи, что пулемет мы перенесли на тридцать метров правее дороги. Повтори…

— Слушаюсь. Через тридцать минут ожидается легкий конвой из Джакарты. Огневая точка капрала Чанимина перенесена на тридцать метров правее дороги. Рапорт окончен.

— Рапорт принят. Ступай.

Картиман поправляет винтовку и исчезает в редеющих сумерках.

— Эй, Косим, — окликает Чанимин ходившего за водой бойца. — Как ты думаешь… Чувствует человек, что его убьют? Есть тут какие-нибудь приметы?

— Бывают. Только редко очень.

— А как же Юсуф? — подхватывает Ахмад. — Помните Юсуфа, командир? Юсуф из Депока, тот, у которого отец был китайцем?

— Это которого Дулла подстрелил, когда ребята дурака валяли?

— Он самый, — подтверждает Ахмад, — косенький такой. Вот он точно сам был не свой перед этим. То задумается, то вдруг веселым таким станет, будто с любимой девушкой в первый раз миловался, а то почернеет, как ночь, и петь начнет: «Прощай, моя мать». И вот стали ребята в тот день баловаться — его и подстрелили.

— А еще было с Дираном, — говорит Косим.

— Знаю, знаю, он служил в батальоне Мустафы.

— Да, командир. Так вот перед смертью он будто онемел. Ни разу за весь день рта не раскрыл. Обедал вместе со всеми — и то словечка не вымолвил. Только умял целую пригоршню испанского перца. Подойдет к нему кто-нибудь, чтобы растормошить его или повозиться, он молчком в сторону отходит — и все. А потом под Чибарусой его и садануло осколком мины — всю грудь разворотило. Но не каждый смерть свою чует.

— А еще какие бывают приметы, не знаешь? Может, например, человек ни с того ни с сего из себя выйти? Сам я такого не видел, но ведь все может быть. Верно?

После некоторого молчания подает голос Ахмад:

— Это бывает. Карим перед смертью бросался на всех как собака.

— Карим? Полковой радиотелеграфист? Помню, помню. Отличный был парень! Только я не слышал что приключилось с ним перед смертью.

— Говорили, что он перед смертью злой был как черт. Все ругался, что в телеграммах ни слова нельзя понять, и последними словами честил капрала из шифровального отдела, а потом бросил свой аппарат и пошел спать в казарму. Тут заявился его приятель и стал чистить пистолет. Думал, что тот не заряжен, а в магазине, видно, оставался патрон. В общем, раздался выстрел, пуля пробила Кариму челюсть и застряла в затылке.

— Бедняга!

— Слова сказать не успел. Спал ведь… Только крикнул так: «А-а-а!» Наповал убило.

— Ну, а может все-таки человек чувствовать близкую смерть?

Вопрос остается без ответа. Снова наступает тишина. Всех одолела усталость — нет сил пошевелить языком. Порывами налетает свежий ветер и шумит в листве. Чанимин закрывает глаза. Сердце его рвется на части От дурных предчувствий. От запоздалой жалости к брату. От ненароком вспыхнувшей любви, которая не дает ему покоя. От стыда за невыполненные обещания. От чувства вины перед отцом, капралом колониальной армии Паиджаном, от страданий, которые причиняет ему обезображенное лицо, — дорого обошлась ему та бутылка с горючей смесью в Мадиуне. От тщетных попыток добиться взаимной любви — везде, куда бы ни бросала его судьба. От похоти, ищущей утоления. От всего на свете. Буквально от всего.

— Почему вы об этом спрашиваете, командир? — первым нарушает молчание Косим.

— Да просто так.

— Может, с кем другим, а с нами ничего не случится, командир, — говорит Ахмад. — Мы только тогда задаем им трепку, когда они зазеваются, а стоит им перейти в наступление — и нас будто ветром сдуло. Все мы целехонькими доберемся до самого Танджунгприока[62], вот увидите!

— Дай-то бог.

— А что это вы, командир, вдруг забеспокоились?

Разговор снова обрывается. И тогда молодому капралу становится страшно. Страшно при мысли о смерти. По телу пробегают мурашки, он снова закрывает глаза и так сидит неподвижно. Воображение рисует ему приметы конца — остановившееся дыхание, полуоткрытый рот, запекшаяся кровь, потускневший, мутный взгляд. И тут же возникает перед глазами младший брат Картиман.

Но вот Картиман вернулся, живой, и рапортует об исполнении приказа. Чанимин успокаивается было но тут до него доносится шепот Картимана:

— Братец, попрощайся при случае за меня с матушкой и с Аманом. Ну и, конечно с Амой, Имой, Мими и Хасаном. Что до Ратни, то об одном тебя прошу: береги ее. Если я в чем виноват перед тобой, прости меня, а я тебя прощаю. Можешь не верить мне, а только чую я, что близок мой конец.

Чанимин чувствует себя бессильным перед нахлынувшими на него чувствами. Он не может вымолвить ни слова и только сжимает руку Картимана. Как тяготит его сейчас армейский устав, которому нет никакого дела до кровного родства, как мешает и их уговор с Картиманом, — Чанимин всегда пользовался им, чтобы держать в узде младшего брата. Мысли одна за другой лезут в голову Чанимину, и кажется, им не будет конца.

Но вдруг мыслей как не бывало. Издалека доносится гулкий выстрел карабина.

— Бандиты, — говорит Ахмад.

— Это не наше дело, — отвечает Чанимин, выпуская руку младшего брата, — пусть этим занимается военная полиция.

Снова наступает тишина, но через несколько минут где-то в отдалении завязывается отчаянная перестрелка. Слышатся автоматные очереди и взрывы гранат. Бойцы Чанимина прислушиваются к бою, ничем не обнаруживая себя.

И Чанимин снова погружается в воспоминания.

— Вот ты… ты должен стать солдатом, — заявил отец Сааману, — Компании нужно много солдат.

Сааман промолчал.

— Только не придуривайся, ясно! И ты тоже запишешься в солдаты. — Теперь он ткнул пальцем в Чанимина, и Чанимин закивал в ответ.

Затем отец ткнул пальцем в Картимана:

— И ты!

Картиман, как и положено, не удержался и стукнул кулаком по столу, так что вся разложенная на нем амуниция подпрыгнула вверх.

— Хочешь, служи сам, пока тебе кишки не выпустили, — крикнул он, убежал в заднюю комнату и заперся.

Отец неверными шагами бросился за ним и принялся колотить в дверь сапогами, а они с Сааманом как могли старались успокоить вошедшего в раж капрала.

— Картиман! — ревел Паиджан. — Открывай, сукин сын! С бандитами решил спутаться? Отца родного зарезать?! Ну погоди, сынок! Прогуляемся с тобой до батальона, там из тебя жилы вытянут, слышишь?

Чанимин помнит, как вцепился тогда в отца обеими руками, как уговаривал:

— Отец, отец, не шуми! У наших ребят свои законы. Не забывай, куда ты приехал! Попридержи язык, а то хуже будет! Нагрянет летучий отряд, и всех нас переколют пиками!

Сааман, бледный как смерть, подскочил к Паиджану и зажал ему рукой рот: в любую минуту мог появиться отряд, и попробуй тогда оправдайся. Всех переколют, даже малышей!

В конце концов Паиджан утихомирился и сыновья увели его в переднюю комнату.

— Не волнуйся, отец, — старался Чанимин заговорить зубы отцу, — Картиман непременно подпишет контракт.

— Вы все должны записаться в армию. Я свой долг уже выполнил. Теперь твоя очередь, Аман! И твоя, Мимин! И Мамана! Мы все переберемся отсюда в казармы! — Лицо Паиджана налилось кровью от выпитого виски.

— Ну, конечно, отец! Будь спокоен! — поддакивал ему Сааман. — Мы только об этом и мечтаем. А ты, оказывается, давно уже служишь…

— Тридцать лет! Тридцать лет — не хвост собачий! Скоро на отдых! Будем жить припеваючи! Даешь компенсацию!

— Вот именно — припеваючи! — вторил отцу Сааман. — Даешь компенсацию! Выпьем!

— Ура! Пить так пить! Где бутылка?! Даешь пенсию! Ура! Ачехцам — капут! Япошкам — капут! В казармах одни дураки не пьют! Ура!

Чанимин помнит, что и Сааман, и сам он тоже кричали «ура».

— Ура! Даешь пенсию! Все на фронт! С капралом Паиджаном шутки плохи! — Паиджан все больше багровел.

Сестры и маленький Хасан забились в угол от страха и отвращения.

— Даешь пенсию! — словно заклинание, без конца повторял Паиджан. Вдруг его лихорадочно блестевшие глаза остановились на Саамане, который успел завоевать его доверие. — Ты тоже — в солдаты.

Сааман кивнул:

— Разумеется, это дело решенное.

Паиджан расхохотался, показав свои желтые зубы. «Голландцы нас не выдадут, ребята! Ура! Где виски? А ну-ка еще по глоточку!»

Сааман взял стакан, наполнил его до краев и стал вливать в рот отцу. Паиджан не зря прослужил тридцать лет — несколько жадных глотков — и в стакане не осталось ни капли.

Какое-то время он еще пошумел, потом голос его начал слабеть, движения становились все более вялыми, и он рухнул в конце концов на пол. Он лежал, не в силах пошевельнуться, но никто из домашних даже не подошел к нему: капрал Паиджан получил полную возможность насладиться высшим для него блаженством.

— Компенсация… Пора и отдохнуть… Ура… — еще бормотал он заплетающимся языком.

Воспоминания Чанимина прерывает возглас у него за спиной:

— Ах, дьявол! Я же вляпался в буйволиный помет!

Раздается взрыв смеха и снова замолкает. Через несколько минут взойдет солнце. Чанимин тяжело вздыхает…

Капрал Паиджан так и остался лежать на полу. Извергнув из себя поистине царский паек ее величества, он уснул, словно дитя, и не заметил, как наступила ночь. Не пришел он в себя и тогда, когда Сааман, осторожно приподняв голову верного слуги голландской короны, вливал ему в рот новые и новые порции виски. Потом они втроем отнесли его под мост, к реке Чиливунг. Месяц ярко светил, но на берегу не было ни души, и никто не видел, как Картиман выстрелил в голову мертвецки пьяному отцу из своего кольта с лошадиной головой на рукоятке. Затем они столкнули тело в воду. И Сааман прошептал:

— Теперь наш отец очистился. Его душа покинула тело. Давайте почтим его.

Они склонили головы и стояли не шевелясь, точь-в-точь как верноподданные японцы перед дворцом императора.

«В минуту смерти отец был пьян — ему было хорошо. Значит, нечего нам убиваться понапрасну».

Они вернулись домой. А потом…

Воспоминания снова угасают. Издали доносится урчание моторов.

— Приготовиться! — командует капрал Чанимин. — Конвой!

Отделение укладывается поудобнее. Картиман, в чьи обязанности входит охранять пулемет с его расчетом, спускает с предохранителя затвор винтовки. Капрал Чанимин залег у пулемета, Ахмад и Косим приготовились подавать ему патроны.

— Братец Мимин, не забудь пожелать от меня всем здоровья. И смотри не бросай Ратни. Не дождаться мне новой зари. Да оно и к лучшему…

Чанимин молчит. Предрассветную тишину нарушает лишь едва слышный шум моторов.

— Ман, — говорит капрал, — слышу по звуку — грузовики идут. Ты по бензобакам пали, а я возьму на себя моторы и кузова со всей начинкой!

— Есть.

Снова молчание. Все ближе рокот моторов. И вот в ста метрах от них, там, где залегло передовое охранение, поднимается отчаянная стрельба. Под обстрелом голова автоколонны. Судя по свету фар, только первый грузовик проскочил через огненную завесу и пошел напролом. Остальные машины тормозят и беспорядочно разворачиваются. Чанимин не мешкая открывает огонь, и почти одновременно Картиман нажимает на спусковой крючок своей винтовки. Одна за другой летят в неприятеля пули. Из первого грузовика, который мчится прямо на них, тоже начинают стрелять. Все это продолжается не больше пяти секунд. Вражеская машина, неожиданно свернув с шоссе, уперлась капотом в дамбу рисового поля и загорелась. Мотор сразу глохнет. Перестрелка не прекращается, хотя грузовик уже весь объят пламенем и вокруг стало светло, как днем.

Совсем рядом раздается выстрел. Винтовка Картимана вдруг умолкает.

— Братец, я ранен!

Капрал Чанимин прекращает стрельбу.

— Кончено — не увижу я больше зари…

С той стороны шоссе тоже перестают стрелять.

— Ахмад, — приказывает капрал Чанимин. — Косим! Скажите этим гадам, чтобы сдавались. А не захотят — размозжите им головы. Прихватите с собой винтовку Картимана.

Оба бойца исчезают. Чанимин склоняется над братом. В воздухе стоит резкий запах. У передового поста идет такая стрельба, словно настал конец света. Как факел пылает на другой стороне шоссе грузовик.

— Братец, куда тебя ранило?

Картиман молчит и только дышит часто, неровно. Братья смотрят друг на друга, но природа провела уже между ними роковую черту.

Впереди стрельба прекращается. С той стороны шоссе слышится резкий окрик:

— Руки вве-е-ерх!

В ответ раздается полный страха и безнадежности вопль голландского солдата:

— Мама!..

— Руки вве-е-ерх!

— Мамочка!

Капрал Чанимин, рупором сложив руки у рта, приказывает:

— Гоните их сюда-а-а!

— Свобода! Свобода! — доносится до него издалека чей-то предсмертный вздох.

Капрал отчетливо видит, как бредут по шоссе шесть человек с поднятыми над головой руками.

— Аллаху-акбар[63], — произносит Чанимин, склоняясь почти к самому лицу младшего брата. — Повторяй, Картиман, повторяй за мной: «Аллаху-акбар!»

Картиман не откликается. Только еще чаще дышит, словно запыхался от быстрой ходьбы.

— Давай-давай, пошевеливайся, — раздается знакомый голос с той стороны дороги. — Двигай ногами! А кто будет валять дурака — тому пулю в лоб!

Пленные прибавляют шаг. За ними шагает Ахмад с винтовкой на изготовку, а за Ахмадом — Косим, нагруженный трофейным оружием.

— Красная заря… больше нет… красной зари! — бормочет в забытьи Картиман.

— Повторяй же за мной, Маман: «Аллаху-акбар — господь велик!»

Снова молчание. Но Картиман еще жив. Чанимин рвет на куски свою рубашку и перевязывает брату грудь.

— Красная заря…

— Да-да, заря уже занялась.

— Ратни… Ты хорошая…

— Верно, Ман. Ратни никогда тебя не оставит.

— Мимин, где ты?

— Я здесь, брат, — откликается Чанимин и гладит потное лицо Картимана. — Повторяй за мной, повторяй, братец: «Аллаху-акбар — велик наш господь! Аллаху…»

— О-о, сволочь!

— Что ты?! — Чанимин обвивает рукой шею брата. — Да смилуется над тобой Аллах! Говори же, говори: «Аллаху-акбар — господь велик!» Говори, братец!

Но воля природы сильнее человеческих объятий.

— Лицо… где твое лицо?..

— Вот, вот, братец! Аллаху-акбар! Повтори, братец! Ты у меня герой. Повтори! И Ратни у нас молодчина! С ней будет все в порядке, — положись на меня! Чанимин не станет зря говорить. Скажи, братец, скажи: «Аллаху-акбар!»

— Ратни… красная заря… Мимин… Паиджан… простите… снова море…

Картиман умолкает, дыхание его учащается, а потом обрывается навсегда.

— Аллаху-акбар!.. — кричит Чанимин прямо в ухо умирающему. — Аллаху-акбар!..

Подтягиваются пленные.

— Что с Картиманом, командир?

— Пал смертью храбрых. Аллаху-акбар! — коротко бросает Чанимин и, повернувшись к пленным, говорит по-голландски: — Двое берут убитого, двое — пулемет! И чтоб не тащились, а бежали во весь дух!

Чанимин вооружается трофейным ручным пулеметом из арсенала Косима. И в ту минуту, когда они уже готовы выступить, на небе начинает медленно разгораться заря. В красный цвет окрашивается постепенно небо, верхушки деревьев, земля, лица людей. Петушиного пения не слышно, лишь шелестит в листве утренний ветер, торопясь приласкать все живое. Необычный оранжевый свет разливается на востоке, где над горизонтом обозначились облака, а выше — пронзительно-голубая небесная твердь, иссеченная красными полосами. По мере того как светает, кроваво-красные полосы становятся все бледнее, и наконец из-за горизонта появляется солнце.

— Красная заря, — шепчет капрал Чанимин.

И отдает команду:

— Бегом — марш!

Люди быстро пересекают шоссе, пробираются через рисовое поле к месту сбора, назначенному комвзвода, и еще до наступления утра их уже и след простыл.

Вокруг ни души. Только краснеют на земле пятна запекшейся крови да полыхает красное пламя по другую сторону шоссе — это догорает остов военного грузовика. И небо над ним тоже красное.

3. РАННИЙ ГОСТЬ

Салама и Хасан спят. В хижине, похожей на десятки других хижин «свободного района», наступила тишина. Но не прошло и четверти часа, как Амила проснулась. Ей приснился страшный сон — будто за ней гонится не то шайтан, не то какой-то страшный зверь. Она распрямляется и пристально смотрит на дверь. Уже третий месяц она ждет, что дверь откроется и в дом войдет Сааман. И принесет он на этот раз не какие-то жалкие двадцать рупий, а сразу четыре тысячи, а то и семь тысяч рупий. Но всем известно: чудес на свете не бывает.

Когда Амила грезит наяву, она улыбается или разговаривает сама с собой. Иногда смеется — то тихонько, то громко. Такое происходит с ней все чаще. То она сияет от радости, то становится мрачнее тучи, то вдруг разражается проклятиями.

Сейчас на лице у нее блаженная улыбка. На столе стоит светильник, так и не погашенный с вечера. Губы Амилы шевелятся, она бормочет себе под нос:

— Аман, сыночек! Ты, наверно, уже разбогател теперь, негодник! Знаю, скоро ты вернешься домой, Сколько можно шататься по чужим людям?!

Вдруг счастливой улыбки как не бывало, Амила подозрительно смотрит по сторонам. Она чем-то недовольна, даже скрипнула зубами от злости.

— Это уж чересчур, чересчур, — отчетливо произносит она.

Амила качает головой, замирает и вот уже снова сидит неподвижно, уставившись на дверь. Только мысли ее теперь не о Саамане. Глазам ее открылся мир, помолодевший на целых четверть века. О, какие это были славные времена, сколько парней — и военных, и шпаков — сходило по ней с ума. Пора счастья. Пора молодости. В ушах у нее звучит голос Бенни — того самого Бенни, которого она любила больше всех на свете.

— Ами, — окликает он ее. Он один зовет ее так До чего же приятно, когда он нежно произносит «Ами». — Ами, — говорит он, — у нас с тобой разная вера. Я верю в Христа, ты — в Аллаха. Может быть, нам лучше разойтись, пока не поздно? Подумай сама, Ами.

Она чувствует, как все в ней цепенеет при этих словах.

— Отец ни за что не согласится, Ами. И мать тоже.

Тут Амила дает волю гневу.

— Я так и знала, — кричит она, — так и знала! Будь они прокляты, твои родители!

— Нет, Ами, не говори так. (Как мягко он возражает ей!) Ты не права! Они хорошие люди. В нашей округе каждый тебе это скажет. Все дело в том, что у нас разная вера. Ты мусульманка, а я — нет. И отец с матерью не позволят мне на тебе жениться.

Амила презрительно выпячивает губу.

— Разная вера! Да при чем тут вера?! Нет, ты скажи мне, при чем? Скажи, скажи!

Бенни смотрит куда-то вверх, прижав руки к груди, и молчит с таким видом, будто молится.

— Ну, отвечай же, — настаивает Амила. Потом она разражается горьким смехом. — Хотелось бы знать, о чем ты раньше думал? Молчишь?

— Ами, тебе все равно — есть вера или нет!

— А-а-а! А ты что, не мужчина? Или, может быть, я не женщина?! Чего же нам еще надо — скажи!

— Значит, тебе больше ничего не надо?

— Ничего! Ничего мне больше не надо! А тебе этого мало?

Наступает молчанке. Каждый думает о своем. Лицо Бенни страдальчески морщится, словно от боли. Он молится своему богу. Амила смотрит на него и качает головой. Она никак не может понять, зачем люди молятся. Но вот терпению ее приходит конец. Она привлекает к себе парня и осыпает его нежными упреками:

— Трусишка! Ну какой же ты трусишка!

— Бог простит тебя, Ами.

— Трусишка! Слышишь — трусишка! Или ты не мужчина?!

— Ну зачем ты спрашиваешь…

— У-у! Заяц ты, и больше никто. — Амила прижимается к нему еще крепче, словно боится, что вот сейчас им придется расстаться.

Амила видит, как затуманились у Бенни глаза. Чувствует, как его бросило в дрожь, как затряслись его губы, участилось дыхание. Амила не может больше сдержать себя и набрасывается на него, позабыв обо всем на свете. И в конце концов происходит то, чему не раз бывали свидетелями стены казармы. Незаметно пролетели два месяца. Воистину это судьба свела их в казармах Кутараджи. Господи, как же они были тогда молоды!

А потом вышел приказ: Бенни перевели в охранение в дальний район. Перед его отъездом у них было еще одно свидание — ночью. Оно оказалось последним. Ачехские копья бьют без промаха, и Бенни пал смертью храбрых во славу Нидерландского королевства. Напрасно ждала его Амила. Тот, о ком она столько мечтала, навсегда покинул ее, превратился в прах. Его место занял Паиджан. И хотя он был намного старше Амилы, она смирилась со своей судьбой. Так началась для Амилы новая жизнь, которая тянулась вплоть до падения Нидерландской Индии.

В памяти ее мелькают бесчисленные любовные похождения, будто кто-то прокручивает перед ней стершуюся киноленту. И пока перед ее внутренним взором проносятся потускневшие кадры, она по-прежнему следит за входной дверью, той самой дверью, на которую беспрерывно смотрит вот уже целых три месяца.

Лента обрывается. Амила вздрагивает, в глазах у нее загорается огонек. Кто-то тихонько постучал в дверь. Женщина прислушивается, затаив дыхание. Стук повторяется.

— Я знаю, это Аман, — шепчет Амила.

Она подходит к двери. Молча стоит перед ней, пока снова не раздается осторожный стук.

— Это ты, Аман?

— Это его друг, — доносится из-за двери.

Амила сверлит взглядом дверь:

— В такое время не приходят в чужой дом!

— Прошу вас, откройте!

Амила не отвечает. Она колеблется. Потом рука ее сама отодвигает засов. За дверью — предрассветная мгла.

— Кто стучал? — спрашивает Амила, вглядываясь в темноту.

И тут перед ней вырастает мужская фигура.

— Это я стучал, мать, — откликается незнакомец.

При тусклом свете керосиновой лампы Амиле едва удается разглядеть крепко сбитого человека в форме сержанта королевской армии. С виду ему лет под тридцать. На форменной одежде не видно обозначений части, лишь на фуражке эмблема, изображающая поджарого льва. На боку у незнакомца пистолет в кожаной кобуре.

— Кто вы, господин?

Сержант отвешивает поклон, потом говорит почтительно и в то же время настойчиво:

— Я к вам по важному делу. Разрешите войти.

— По какому еще делу? — спрашивает Амила, глядя на ноги военного, а потом шепчет, словно отвечая самой себе: — Это насчет Амана, конечно же, насчет Амана, наверное, он скоро вернется домой! Вы насчет моего сына, господин? Вы что-то узнали о нем?

— Да, мать, я пришел поговорить насчет Амана.

Амила хватает гостя за руку, тащит в дом.

— Заходите же, — радостно шепчет она, — милости просим в наше убогое жилище!

Следуя за женщиной, гость не спеша входит в дом, усаживается на единственное кресло, внимательно все оглядывает и начинает тихо покашливать.

Амила пристраивается на большом лежаке и, не отрывая глаз, смотрит на сержанта. Тот вежливо опускает глаза, затем поднимает их на Амилу и доверительным тоном говорит:

— Так вот, мамаша, я пришел сюда потому, что я вашему сыну друг. — Он снова осматривает комнату. — Это ведь дом Саамана бин Паиджана?

— Да, господин, это его дом.

— Вот и хорошо, значит, я попал куда надо.

— Что вас привело к нам в такую пору, господин?

— Важное дело, мать. И знаете, кто пришел к вам с этим делом? Сержант Касдан.

— Сержант Касдан, — повторяет Амила, — сержант Касдан… У меня теперь с головой плохо…

— Как?! Неужели вы забыли меня, мамаша? А ведь мое имя должно быть вам известно, — говорит сержант, силясь разглядеть, кто спит на большом лежаке. — Я вижу, вы не помните меня?!

— Как это не помню? Я в первый раз слышу ваше имя, господин. Я никогда вас в глаза не видала. Где Аман? Где мой сын? — уже резким тоном спрашивает Амила.

Но человек, назвавшийся сержантом Касданом, как будто не слышит вопроса и продолжает:

— Нельзя забывать старых знакомых, мамаша. Мы с Аманом еще мальчишками вместе играли. Я потом пошел в армию, а Аман в вечернюю школу записался, в муло. Это-то вы хоть помните? Или тоже забыли?

— Нет-нет, — трясет головой Амила, — я вас в первый раз вижу, господин. В первый раз, это точно! Лучше скажите, где Аман?

— Об этом не беспокойтесь, мамаша. С ним все в порядке. Где Аман, что с ним — это одному мне известно. Больше никому. Потому что это государственная тайна. Поняли?

Амила не хочет больше слушать сержанта и снова спрашивает с надеждой в голосе:

— Так где же все-таки Аман?

Но сержант Касдан все говорит и говорит:

— Главное, что Аман здоров, мать. Он еще в Палембанге был здоровым парнишкой. Помните военный городок в Палембанге?

На губах сержанта появляется мечтательная улыбка.

— По мне, во всем мире не найдешь города лучше Палембанга, — говорит он. — Да-а! Но хочешь не хочешь, а перед самым приходом японцев, — он на минуту останавливается, — мне пришлось оттуда уехать. Останься я там, дал бы я жару япошкам. Но я был тогда простым солдатом. Приказ есть приказ. Так мне и не довелось увидеть ни одной японской рожи. Ну, отправили наш батальон на Яву, а когда пала Суматра, нас снова погрузили на пароход и повезли на Бали, потом в Холландию[64] — и так до самой Австралии.

Амила не слушает болтовни сержанта, она тихонько повторяет:

— Аман, Аман.

— Аман жив и здоров, мать. Только пока я не могу сказать вам, где он.

— Где вы познакомились с ним, господин? — спрашивает Амила.

— То есть как где? В Палембанге. Я ведь только что сказал вам об этом.

— В Палембанге? Как же, как же, я помню Палембанг…

— Ну а я что говорю?! Только потом вы с Аманом уехали на Яву, а меня отправили в Австралию. Не куда-нибудь, а в Австралию.

Время идет, а сержант, назвавшийся Касданом, все рассказывает о своих успехах.

— В Австралии я полгода проучился на разведчика. На войне это самое опасное дело, мать. Побывал почти на всех фронтах — и на Тиморе, и на Амбоне, даже на Таракане был. На чем только я не ездил! И на военных судах, и на подлодках, и на самолетах! А однажды меня доставили на место в простой лодке. С парашютом сколько раз прыгал. Пешком пробирался, на лошадях ездил — все перепробовал.

Он умолкает и испытующе смотрит на Амилу. Но лицо ее бесстрастно, взгляд, как обычно, устремлен на дверь, она думает о своем, предоставляя гостю болтать сколько угодно. Такое безразличие к его удивительной жизни не по душе сержанту, и он круто меняет тему разговора:

— Ну, а насчет Амана что вам сказать, в общем он чувствует себя неплохо.

Амила сразу же приходит в себя:

— Куда они дели моего сына?

— Главное — это не волноваться, мать. Ваш Аман жив и здоров. Вы лучше скажите: где Мимин?

Амила вдруг вспомнила, что у нее есть еще один взрослый сын.

— Мимин? — переспрашивает она.

— Да-да, он-то куда подевался?

Амила на мгновение задумывается, потом говорит:

— Не знаю я.

— Не знаете? — удивляется гость. — Чудеса! — И после минутного молчания спрашивает: — А где Маман?

— Маман? — вдруг Амила вспоминает, что у нее есть еще и Картиман. Она долго думает, а потом слабым голосом отвечает: — Не знаю.

— Тоже не знаете?! — поражается гость.

После этого он начинает говорить словно бы сам с собой, и в голосе его слышится угроза:

— Не знаю, где Мимин! И это родная мать! Чудеса, да и только! Куда же это он подевался! И про Мамана ничего не знает. Он тоже пропал?! Удивительно! Странное это военное время — люди пропадают из дому, как будто их и не было. А тут еще ни с того ни с сего забирают моего друга Амана.

Потом сержант обращается к Амиле уже совсем другим тоном:

— А что с Амой? Где она? — спрашивает он отчетливо и громко.

Вместо ответа Амила показывает на девичьи ноги, достающие почти до самого изножья лежака.

— Ама? Это она? Как выросла! — вежливо говорит сержант.

— Да, выросла, — повторяет за гостем Амила, — а это Патима, это Мими, а это, — она показывает пальцем себе за спину, — Хасан.

— Какие все большие стали! Подумать только! Время как бежит! Не угонишься! А ваш муж? Где он сейчас?

— Не знаю.

— И о нем ничего не знаете?! — Гость таращит на Амилу глаза. — Ну и ну!

— Сперва его снова произвели в капралы, а потом он пропал. И с тех пор о нем ничего не слышно. — Вот и Амиле есть кому пожаловаться на свою судьбу. — Ушел и будто в воду канул. А что здесь у него дети остались — до этого ему дела нет. Видите, сколько я их народила на свою голову! Посчитайте-ка: Сааман, Чанимин, Картиман, Салама, Патима, Салами, Хасан.

— Неужели так молчком и ушел?! Странно! Бывает же такое! Ничего не понимаю! — разводит руками гость.

Судя по его лицу, он доволен: Амилу все же удалось вызвать на разговор.

Но мысли Амилы снова вернулись к Сааману, и она перебивает сержанта:

— Вы говорили, господин, что знаете, где Аман. Скажите же мне об этом. Я должна знать — где мой сын!

— Опять вы за свое! Ох и нетерпеливая!

У Амилы сразу пропадает всякий интерес к незнакомцу, и она снова устремляет взгляд на дверь, в которую бог весть сколько времени не входил ее сын.

— Аман, — сокрушенно вздыхает женщина.

А сержант подливает масла в огонь.

— Да, мать, — говорит он. — Такого, как Аман, поискать надо! Я прямо обалдел, когда узнал, что его забрали эмпи. Такого парня! Вот уж кто, как говорится, мухи не обидит! Всю жизнь, можно сказать, жертвовал собой для других. Что нынче творится на белом свете!

Он понижает голос и говорит так, что Амиле становится не по себе:

— Я могу сделать так, что ваш Аман вернется домой.

Амила вздрагивает, сжимается в комок. Не веря собственным ушам, спрашивает:

— Это правда, господин сержант?

— Чистая правда, мать. Только на этом деле легко погореть, и надо действовать наверняка, сами знаете: тише едешь, дальше будешь. Иначе неприятностей не оберешься. Больших неприятностей, мать. Не мне одному — всем нам тогда несдобровать.

Амила горящими глазами смотрит на гостя и вдруг спрашивает прерывающимся голосом:

— Вы зачем явились к нам, господин? Добрые люди в такое время не стучатся в чужие дома.

— Служба, мать. Военная служба. Сегодня в ночь заступил, иду мимо вашего переулка и сразу вспомнил что наказывал мне Аман. Он и адрес мне дал. Как он просил, так я и сделал. Я когда только вошел сразу про это сказал, только вы не расслышали.

Не сводя взгляда с Амилы, он продолжает:

— Извините, конечно, мать, но сначала я посмотрел в замочную скважину. Вижу: вы уже на ногах. Ну, думаю, слава богу! Времени у меня в обрез, дел по самое горло. Вот и заявился я к вам ни свет ни заря. Неловко как-то, но что поделаешь? Жаль было упустить случай. Думаю: передам наказ Амана…

— Наказ, говоришь?! — выходит из себя Амила. — Наказ пришел передать?!

— Что с вами, мать?

— Пень ты, больше никто! Пустой, трухлявый пень! — Амилу понесло.

— Погодите, мать! Вы послушайте меня сначала, — старается урезонить ее сержант.

Но Амила слушать ничего не желает:

— Приперся ни свет ни заря, а толку что? Наказ принес! А что мне наказ, когда в доме нет ни гроша!

Сержант растерялся было, но тут же взял себя и руки. Он умел владеть собой.

— Денег, говорите, нет? Будут! Деньги — дело наживное. Сейчас главное — помочь Аману, и я взялся за это всерьез. А вы потерпите немного — все образуется.

— Потерпите! — Амила готова испепелить его взглядом. — Три месяца сидим без гроша! На улицу не и чем выйти! И снова, значит, терпеть?! Может, жалованье скоро будут платить тем, кто терпит?

Амила смеется — она довольна собственной шуткой.

— А кто заплатит за крысиное гнездо, в котором мы живем?!

Силы изменяют Амиле, но она не сдается:

— Сам терпи, если нравится, а мне советовать нечего!

Сержант снова сбит с толку, но снова берет себя в руки. Он знает: самое главное — это гнуть свою линию. Печальная улыбка появляется у него на губах — бывают же такие безмозглые старухи! И, дождавшись удобной минуты, он наносит ответный удар:

— Ну, ладно! Не хотите терпеть — не надо. Мое дело сторона!

Амила тревожно вздрагивает.

— Что он тебе говорил?

— Ох и нетерпеливая же вы, мамаша! Слыхали пословицу: кто умеет терпеть, будет песни петь, а кто сложа руки сидит да на всех кричит, тот ничего в жизни не увидит. Так и быть, скажу вам: вернется домой ваш Аман!

Амила впилась глазами в сержанта.

— Что ты сказал? — каким-то чужим голосом спрашивает она.

— Говорю — дайте срок, будет дома ваш Аман.

— Дайте срок, — переводит дух Амила. — Дайте срок! Какой еще срок? Почему ты с собой его не привел?

Глаза ее наливаются кровью и, кажется, готовы выскочить из орбит. В ней снова закипает гнев:

— А ну, выкладывай все, как есть! А не хочешь — бери ноги в руки и убирайся вон!

Сержант с трудом сдерживается и даже заставляет себя улыбнуться, от чего на лице у него проступают глубокие морщины. Потом как ни в чем не бывало закуривает.

— Прощелыга бессовестный! — кричит Амила.

Тут сержант теряет на какой-то миг самообладание, встает с места и обалдело смотрит на Амилу, издав при этом какой-то нечленораздельный звук, выражающий крайнюю степень негодования.

— Прощелыга! Прощелыга! По глазам вижу, что прощелыга! Получил?! Вокруг пальца задумал меня обвести? Меня? Старую Амилу?

Она поднимается с лежака и подходит вплотную к сержанту, отчаянно жестикулируя и чуть ли не тыча пальцем ему в лицо.

— И ты туда же? Где уж тебе! Повстречай ты меня молодую, ноги бы мне целовал! Понял? Что молчишь?! Язык проглотил?

Сержант выпускает изо рта струйку дыма, поворачивается и медленно идет к двери. У порога он оборачивается и кротко говорит Амиле:

— Хотел я тебе помочь, мамаша, оттого и пришел в такой час. Ну, а раз ты так меня принимаешь, то счастливо оставаться. — Он в упор смотрит на Амилу. — Спасибо за прием. Мне же легче. Пусть твой Аман подыхает, я пальцем не пошевельну! Не нужна, значит, тебе моя помощь, верно?

Амила молчит, но сержант понимает, что попал в самую точку.

— Ну я пошел, — говорит он и делает шаг к двери.

Амила в смятении. Она сломлена — так ломается вековое дерево под натиском бури. Выражение ее лица смягчается, глаза начинают быстро-быстро моргать, она подбегает к сержанту и хватает его за руку. Губы ее прыгают, словно безумные. Женщина вводит сержанта в круг света, падающего от лампы, и снова усаживает на кресло.

— Господин сержант, — умоляюще произносит она.

Но сержант Касдан, а может и не Касдан, остается глух к ее мольбам.

— Как угодно, — говорит он. — Мне же лучше. Не нужно будет стараться ради чужих людей — погуляю за милую душу в свободное время.

— Господин сержант, — повторяет Амила сладким, будто мед, голосом.

Сержант с видимым удовольствием делает затяжку и не обращает на Амилу никакого внимания. Он рассеянно смотрит в потолок и с шумом выпускает изо рта дым струйку за струйкой.

— Простите меня, господин сержант. Скажите только, где сейчас Аман.

Сержанта не проймешь. Он молчит и невозмутимо закуривает новую сигарету, не замечая заискивающих взглядов Амилы. А на дворе уже прочищают горло первые петухи. Еще немного, и запылает заря. По улице начали сновать машины. Некоторые сигналят вовсю, так что слышно на весь околоток.

И пока в «освобожденном районе» старая Амила выпрашивает прощение у незнакомца из той породы людей, которые охотятся за ее детьми, в сорока километрах на юго-восток от ее хижины капрал Чанимин и другие партизаны ведут прицельный огонь по движущейся цели.

— Знаешь, мать, — подает наконец голос сержант, — сколько лет живу на свете, никто еще со мной так не обходился. Ни от кого худого слова никогда не слышал. И вот дождался! И от кого! От пожилой женщины, которой хотел помочь в трудную минуту. Ну и дела! Как говорится, век живи…

— Простите старуху, господин сержант, — униженно просит Амила.

— Ладно, — говорит сержант, удостоив наконец Амилу взглядом. — Только в другой раз слушай, когда тебе говорят! Ну, так хочешь, чтобы я тебе помогал? Отвечай!

Амила кивает:

— Хочу!

— Вот это другой разговор! Поняла теперь наконец, почему я пришел сюда ночью? — Голос сержанта звучит громко, даже торжественно. — Потому, что о том, что я тебе сейчас скажу, не должна знать ни одна живая душа!

— Так где же он сейчас, господин сержант?

— Чересчур много ты хочешь знать! Этого я тебе пока сказать не могу. Слишком опасно! Лучше слушай меня! Завтра, в два часа дня, пусть Ама или Има подойдут к расположению нашей части. Знаешь, где стоит наша часть?

— Откуда мне знать, господин сержант, — кротко отвечает Амила.

— Это здесь, в городе, — объясняет сержант. — Неподалеку от Чиливунга, на улице Калибесар, знаешь как идти в Танджунгприоку…

— Теперь знаю, господин сержант, — отвечает Амила, с трудом сдерживая ярость.

— Вот и прекрасно! Значит, завтра, в четырнадцать ноль ноль, одна из девочек подойдет к казармам. Я встречу ее у ворот и провожу на территорию части. Обратно она выйдет вместе с Аманом. Только смотри — никому ни слова об этом. Иначе всем нам несдобровать. Упрячут в тюрьму, ясно?!

— Да, господин сержант. Но почему мне самой нельзя прийти за Аманом?

— А потому, что в казармах все тебя знают. Понятно?..

— Плевать мне на всех! — снова срывается на крик Амила. — Аман мой сын, глупая ты башка! А я его мать! Слышишь!

— Плевать, говоришь? — невозмутимо спрашивает сержант. — Нет, мать, так дело не пойдет. Я выхожу из игры.

Амила снова покоряется своей участи и произносит одними губами:

— Аман.

— В казармах тебя каждая собака знает. А дело это секретное, — твердит Амиле сержант. — Да и характер у тебя вредный. Заводишься из-за каждого пустяка! Придешь туда — наверняка поднимешь шум. Провалится все — эмпи в два счета до меня доберутся.

Амила молчит.

— Если ты ввяжешься в это дело, о нем через час будут толковать на всех перекрестках. А отдуваться придется мне. Я, а никто другой, буду болтаться на виселице!

— Как на виселице? — испуганно спрашивает Амила.

— А вот так — на виселице!

— И Амана могут на виселицу?

— А ты что думала — он особенный?

— Чтоб у тебя язык отсох! — вскрикивает Амила. — Кто посмеет вздернуть на виселицу моего сына?!

— А на это у нас есть правительство, мать!

— Пропади ты пропадом со своим правительством! Аман ни в чем не виноват!

— Еще как виноват, мать! По-твоему, убийства и бандитизм — это детские игрушки?

Амила вскакивает с места и машет кулаками перед самым носом сержанта.

— Ах ты, продажная шкура! — кричит она. — Сам ты бандит! Ну-ка выметайся отсюда! Чтоб ноги твоей здесь не было!

Но сержант уже изучил повадки Амилы и немедленно переходит в наступление:

— Имей в виду, мать, пойдешь против меня, я сам вздерну твоего Амана на виселицу!

И снова Амила сломлена, повергнута в прах. Она молит о милости того, кого только что готова была растерзать на куски:

— Пощадите моего сына, господин! Не отправляйте его на виселицу!

— Ну что, одумалась?

— Да, господин сержант, да!

— Вот и хорошо! А теперь помолчи и слушай меня внимательно. Значит, завтра, в два часа дня, я буду ждать Аму или Иму перед казармами. А не придут они, пеняй на себя.

Властным взглядом гость окидывает хозяйку дома, которая смотрит на него растерянно и недоуменно.

— Так не забудь — ровно в два часа дня.

— Да, господин. Только почему он не может прийти сам? Он нездоров?

Но гость словно не слышит вопроса. Решительными шагами он направляется к двери, и только у самого порога оборачивается к Амиле, кивает ей головой и тихо говорит:

— Прощай, мать.

Еще мгновение — и он исчезает за дверью.

Тут Амила, словно ужаленная змеей, срывается с места и бежит к двери с отчаянными воплями.

— Господин! Господин! Господин сержа-ант!

Она выбегает на крыльцо и мчится вдогонку за своим гостем.

Просыпаются дети. Первой вскакивает Салама.

— Матушке опять что-то померещилось, — шепчет она на ухо младшей сестре.

Патима тоже встает с лежака и протирает глаза, стараясь стряхнуть с себя сон.

Салама бежит из дому следом за матерью. Светильник по-прежнему мирно горит на столе.

Патима медленно подходит к двери, выглядывает на улицу, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. Затем возвращается и говорит малышам:

— Мамочке что-то почудилось. Она нездорова. А вы спите, рано еще.

Салами и Хасан послушно закрывают глаза, а Патима тем временем отправляется на задний двор — обливаться водой. Скоро пять часов. Небо еще темное, лишь на востоке занялась заря.

За сорок километров от родного дома уже испустил последний вздох Картиман. Несколько десятков партизанов собрались проститься с солдатом, павшим смертью храбрых, защищая женщин, стариков и детей. Пришла с ним проститься и сирота Ратни, единственная, кого Картиман любил всей душой. В честь погибшего не гремит положенный залп из восемнадцати карабинов — сейчас не до воинских почестей. Так и не дождался Картиман красной зари, о которой тосковал всю ночь.

Вернулась Салама. Она ведет за руку Амилу, а та безропотно следует за дочерью. И вот обе они в большой комнате.

— Мамочка, — говорит Салама, — куда ты отправилась в такую рань?

— Он хотел меня обмануть! Мерзавец! Бывают же на свете такие наглецы! — не может успокоиться Амила.

— Не сердись, мамочка! Объясни лучше, о ком ты говоришь.

— У-у, мерзавец! Такому только попадись в лапы! Я, говорит, сержант, сержант Касдан. Видала я таких сержантов! Да будь он хоть генералом, мне-то что! «Я к тебе, мамаша, с наказом. У меня для тебя новости!» А что мне от его новостей?! Ведь Амана как не было, так и нет! Господи! Где-то он теперь?!

— Видно, не пришло еще время ему вернуться домой, — пытается ее утешить Салама.

Она подводит мать к лежаку, на котором сладко спят малыши.

— Ты так и не поспала, матушка. Ляг, отдохни! Совсем из сил выбилась, мысли тебя замучили. Поспи хоть немного…

Она тихонько подталкивает Амилу к лежаку, и та покорно ложится рядом с Хасаном и Салами и, тяжело вздохнув, закрывает глаза.

— Успокойся, матушка, — ласково говорит Салама. — Я ополоснусь, а ты поспи, пока не закипел чай.

Она снимает кофточку и кладет ее возле матери. Некоторое время смотрит на засыпающую Амилу, а потом отправляется на кухню.

Едва Салама выходит из комнаты, как Амила снова встает.

— Надо сейчас же идти в казармы. Не то будет поздно. Я его из-под земли достану, этого сержанта Касдана.

От ворчанья Амилы просыпаются дети, но, увидев мать, тотчас испуганно зажмуривают глаза.

Амила оглядывается по сторонам, смотрит с опаской на Салами и Хасана, хватает кофточку Саламы и идет к двери.

— Может быть, скоро придет Аман, — бормочет она. — Продам кофту — будет на что купить луку, красного перца и уксуса для маринада. Уж что он любит, так это маринад!

Амила поспешно выходит на улицу, но едва успевает прикрыть за собой дверь, как Салами и Хасан спрыгивают с лежака и через другую дверь бегут на задний двор. Лишь всеми забытый светильник продолжает гореть своим тусклым красно-желтым пламенем.

4. ЛУЧЕЗАРНОЕ УТРО

Утренняя перекличка петухов идет к концу. Певуны понемногу умолкают, и только один, самый неугомонный, продолжает горланить на всю округу. Остальные уже соскочили с насестов и в сопровождении кур отправились искать пропитание кто на поле, кто по дворам.

По улицам с грохотом мчатся машины, некуда деваться от рева моторов, заполнившего Джакарту с первого дня голландской оккупации. От гудения клаксонов, от паровозных свистков, доносящихся с железной дороги, не спрячешься за плетеными стенами хибарок «освобожденного района».

Сейчас шесть часов утра — минута в минуту. С трудом пробивается сквозь городской шум звон с церковной колокольни. Колокол прощается со вчерашним днем и приветствует наступившее утро.

Скоро раздастся крик первого разносчика. Начинается новый день, как две капли воды похожий на вчерашний, новый день со старым, давно надоевшим расписанием. Вот послышались велосипедные звонки — это посыльные из магазинов отправились развозить по домам молоко и хлеб. Нечего терять время, пора вставать! Вчерашним ужином сыт не будешь, а ведь после завтрака захочется еще пообедать и снова поужинать, и на все это нужны деньги.

Вот и Салама, совсем как вчера, или позавчера, уселась на корточки перед огнем и кипятит воду. То и дело она поправляет сучья в очаге, чтобы огонь горел ровнее. Тем временем Патима, Салами и Хасан по очереди моются за домом возле колодца. Только вот завтрак у них сегодня подкачал. Пока старшего брата не увели эмпи, все было иначе. Но исчез Сааман, а вместе с ним исчезли и завтраки. И вот Салама кипятит воду, чтобы заварить чай. На завтрак каждый из них получит по кружке несладкого чая.

Наконец вода закипела и чай можно заваривать. Салама принимается наливать кипяток в фарфоровый чайник, стоящий на бамбуковой скамейке, но в эту самую минуту на кухню заходит с черного хода Хадиджа.

— Уже шесть часов. Ну как ты? — спрашивает она. — Идешь или нет?

— Сядь посиди, — отвечает подруге Салама и, продолжая заниматься своим делом, говорит: — Не выйдет у меня ничего с работой, Джаджа.

— Интересно, о чем ты думаешь, — присаживаясь, молвит Хадиджа. — Если в семье никто не работает, знаешь, чем это может кончиться? Хотела бы я знать, что будет с вашими малышами? Мать вам не подмога — сама видишь, какая она у вас.

— Ей все хуже и хуже, Джаджа. Ее нельзя оставлять одну… Спасибо тебе, конечно…

— Да что с ней такое, Ама?

— Не понимаешь, что ли?

— Умом тронулась?

Тяжело вздохнув, Салама кивает головой.

— Прямо не знаю, что делать. По ночам не спит, сядет в кресло и сидит… Бывает, за целый день слова от нее не добьешься. Ну ладно бы так день или два, а то ведь три месяца — представляешь? А сегодня на рассвете припадок с ней, что ли, случился? Как закричит и побежала куда-то. И ругает-ругает какого-то сержанта Касдана. Не слыхала о таком?

— Я знаю одного Касдана, только он не сержант.

— Многомилостивый Аллах, ниспошли выздоровление моей матери.

Настроение подруги передается Хадидже, она опускает глаза и старательно шевелит губами, повторяя молитву.

— Я должна что-то сделать, Джаджа. Должна, понимаешь? Не знаю только — что именно. Я совсем растерялась…

Хадиджа не поднимает глаз. Слова не идут у нее с языка. Она чувствует, как трудно сейчас подруге.

— Если я пойду на работу и не буду подолгу бывать дома, боюсь, она совсем пропадет…

Салама не может больше говорить — ее душат слезы.

— Я понимаю, как тебе тяжело… — говорит Хадиджа.

Глядя куда-то в угол, Салама быстро вытирает глаза и опускает голову. На кухне стоит тишина, в которой притаилось страдание — вечный спутник человеческой жизни, и только огонь мирно потрескивает в очаге. Потом снова раздается печальный голос Саламы:

— А ведь братец Аман наказал мне заботиться о матери, не огорчать ее. Бог свидетель — нельзя мне уходить из дому.

Девушки молча смотрят на пляшущее в очаге пламя.

— Хадиджа! — поворачивается к подруге Салама.

— Ты что-то придумала?

— Ведь в типографию может пойти Патима, — радуется Салама пришедшей ей в голову мысли, но тут же сникает: — Только мать запретила нам поступать на работу, говорит, что я буду там гоняться за парнями и вместо денег принесу ей ребенка!

— Ой, бедненькая ты моя! — восклицает Хадиджа. — Как же тебе тяжело. Но не обижайся на мать, ведь у нее голова не в порядке, ты сама мне сказала!

— Да разве я обижаюсь, — печально отзывается Салама.

— Пусть говорит, что хочет. Главное, что ты будешь с ней, а Патима пойдет на работу. Ничего лучшего придумать нельзя. Господи, сколько же вы натерпелись за эти три месяца.

Девушки умолкают, погруженные в свои мысли, но тут в кухню через заднюю дверь входит Патима.

— Има, — чуть ли не в один голос окликают ее девушки, потом Хадиджа продолжает:

— Има, хочешь работать вместе со мной?

Патима вопросительно смотрит на старшую сестру.

— Мы только что говорили о тебе с Джаджей. Я из дому уйти не могу, а вот ты — дело другое.

— Я бы хоть сейчас, — отвечает девушка, — только что мама скажет?

Салама задумывается, потом махнув рукой, говорит:

— Ступай! Если хочешь, ступай — я тебе разрешаю.

— А как же ты, сестрица?

— Мне нельзя покидать дом. За матерью нужно присматривать. А тебе с ней не сладить. Верно я говорю, Джаджа?

Хадиджа кивает.

— Пойди причешись, — говорит Салама сестре.

Патима выходит.

— Удивляюсь я тебе, Ама. Сколько на тебя горя свалилось, а ты все терпишь, даже не пожаловалась ни разу. Да я бы на твоем месте не знаю, что сделала.

— Я и сама не думала, что мне придется все это пережить, Джаджа. Главное, чтобы братья живыми остались. Да сохранит их господь.

— Дай-то бог, — вторит ей Хадиджа.

Возвращается Патима.

— Слушай меня внимательно, Има, — поднимаясь, торжественно говорит ей Салама, — с сегодняшнего дня ты начинаешь работать. Одна будешь кормить пять ртов. Ты у нас умница, смотри не теряй головы. К тебе будут приставать шалопаи, те, что слоняются без дела по тротуарам. Делай вид, что ты их не замечаешь. Иначе рано или поздно ты очутишься на панели и домом твоим станет улица.

— Я все понимаю, сестрица, — отвечает Патима.

— Фабрика — это не школа, сестренка. В школе учителя заботятся о том, чтобы дети были скромными, воспитанными, хорошо учились. А на фабрике никому ни до кого дела нет. Там каждый думает об одном — как бы не упустить своего. Там ты поймешь, почему люди становятся злыми. Братец Аман не хотел, чтобы ты шла работать, но другого выхода нет. Помни, изо всех нас он больше всех надеялся на тебя. Ну, а теперь ступай.

Хадиджа с Патимой выходят во двор и скрываются из виду. Салама принимается было за дело, но вдруг вскакивает и бежит к двери.

— Има! Има! — кричит она.

Но Патима уже далеко.

— Бедненькая, — вздыхает Салама, — так и не попила чаю. Господи, хоть бы ее не испортили там, на фабрике.

Она садится на скрипучую скамейку, задумывается. Салами, а следом за ней и Хасан через кухню проходят в комнату. Но Салама даже не смотрит на малышей: ей вдруг вспомнился почему-то ее брат Картиман и как живой стоит перед глазами.

В эту самую минуту в тридцати девяти километрах к юго-востоку от их хижины тело Картимана поручают заботам местных крестьян, которые должны предать его земле. Рядовой Картиман отжил свой век. Его не существует больше ни для людей, ни для родины, за которую он отдал жизнь. Мало ли их, рядовых первого класса, сложило головы в этой войне!

Сердце Саламы пронзает вдруг острая боль, и она снова начинает молиться:

— Господи! Убереги от пули братца Мамана. Сохрани тебя бог, братец!

Потом она быстро встает и, отогнав прочь мысли о прошлом, принимается за стряпню.

— Сестрица! — кричит в это время из комнаты маленькая Салами и бежит к старшей сестре.

Она хочет ей что-то сказать, заглядывает в лицо, но слова застревают в горле.

— Ну, что тебе, Мими? — тихо спрашивает старшая сестра.

— Ты плачешь, сестрица, — потупившись, отвечает Салами. — Тебя кто-нибудь обидел?

Салама молчит. Только всхлипывает и крепко прижимает к себе младшую сестру. Салами прильнула к ней своим тельцем, и так они молча стоят, быть может, минуту. Наконец Салама произносит:

— Смотри никогда не забывай, как милостив к тебе бог. К тебе, ко мне, к Име, к Хасану. Мы живем в мирном городе, мы горя не знаем. Поняла?

Но Салами молчит — она не понимает, о чем толкует ей сестра.

— Ну как же ты не поймешь — сейчас в джунглях, в непролазной чаще, на склонах гор и на вершинах голодают тысячи людей. И вместе с ними Мимин и Маман. Им в десять раз труднее, чем нам. Они бредут через горы, то вверх, то вниз, да еще тащат оружие. Им приходится сражаться с врагами, и многие из них погибают — кто от пули, кто от осколка. Ни один из них не знает, когда придет его смертный час. И братья наши тоже не знают. Не то что мы здесь — живем себе тихо-мирно, по горам не лазим, с врагами не воюем. Верно?

— Верно.

— Вот ты, например, встанешь утром, умоешься, попьешь горячего чаю. А пока ты чай пьешь, там, может быть, бой идет, стреляют пушки и минометы, может, умирает какой-нибудь партизан или лежит, искалеченный. Представляешь себе, что значит на всю жизнь остаться калекой? Бывает так, что человека убьют, а родным нельзя его похоронить. Да хорошо еще, если они не стали его врагами и не вступили в голландскую армию. Порою же о мертвом и вовсе некому позаботиться, он гниет под открытым небом либо становится добычей диких зверей. Бывает так, что, едва очнувшись ото сна, им приходится хвататься за винтовку. Ты плещешься у колодца, а по ним, может быть, палят из гаубиц, и они лежат все перебитые — кому руку оторвало, кому ногу. И среди них, может быть, наши братья. Дай-то бог, чтобы с ними ничего не случилось. Чтобы ни один волосок не упал с головы Мамана и Мимина. И чтобы все вы тоже были здоровы и невредимы — и ты сама, и Хасан, и мама, и братец Аман, — все-все. И все товарищи наших братьев тоже.

— Дай бог, сестрица.

— Так о чем ты хотела меня спросить, Мими?

— Ты больше не будешь давать мне денег на расходы, сестрица?

Салама молчит. Она тихо подходит к скамейке и опускается на нее. И так она сидит, не говоря ни слова и печально глядя на слабеющее в очаге пламя.

— Сестрица!..

— Может быть, после обеда зайдет Дарсоно. Не знаю, как бы мы прожили эти три месяца, если бы не он. Матушка ничего про это не знает, да и не надо ей знать.

— Какой он хороший, Дарсоно, — задумчиво говорит своим звонким голоском Салами.

— Скажи спасибо, что у нас еще есть рис, пусть без всяких приправ.

— Сестрица, а разве Дарсоно самому не нужны деньги? — вдруг спрашивает Садами.

Вопрос застает Саламу врасплох, но она тотчас же находит ответ:

— Конечно, нужны. Будто ты не знаешь. Вот ты вырастешь — захочешь обзавестись своим хозяйством. А для этого нужны деньги. Так же и Дарсоно — ему тоже нужны деньги на обзаведение. Ведь он совершеннолетний и скоро должен начать самостоятельную жизнь, должен жениться. И он уже обзавелся обстановкой — купил стулья, стол, шкаф, кровать, кухонную утварь и разные другие вещи.

Салами пристально смотрит в глаза сестре.

— Зачем же он отдает нам деньги?

— Знаешь, когда бывают счастливы имущие? Когда могут поделиться своим добром с теми, кто в нем очень, очень нуждается. Иначе они чувствуют себя несчастными и ни ночью, ни днем не находят покоя. Подумать только, — вздыхает Салама, меняя тему, — через четыре месяца наша Има уже кончила бы среднюю школу первой ступени. Бедняжка, не пришлось ей доучиться. А уж о вас с Хасаном и говорить нечего — вы еще только в начальной школе. Да, куда подевался Хасан?

— Он пошел на улицу.

— Пусть поиграет. А что мама — проснулась? Она ведь всю ночь не спала…

— Мама и не ложилась, — удивленно отвечает Салами. — Она ушла, когда мы еще не вставали.

— Ушла?! Неужели в пять часов?

— Да.

— Ох, горе мое! Что ни день, ей все хуже и хуже. Бродит вот уже больше часа, где мне теперь ее искать?! Господи, хоть бы скорее домой вернулась. А то начнет каждого встречного спрашивать про братца Амана — и все будут над ней смеяться и показывать на нее пальцами.

Выпалив все это единым духом, Салама печально опускает голову и погружается в раздумье, потом говорит:

— Сколько раз я старалась ей втолковать — не отпустят Амана, пока не закроют дела. Но она не понимает. Все-то она думает о братце Амане, а до Мимина и до Мамана ей словно и дела нет!

Салама умолкает, но губы ее продолжают шевелиться, она мысленно обращается к старшему брату:

— Братец Аман, ума не приложу, что делать, если матушке станет еще хуже. Хоть бы бог вернул ей рассудок!

— Знаешь, сестрица, — говорит вдруг Салами, — я все думаю: «Где сейчас братец Маман?»

— И я о нем думаю. Наверное, он вспоминает сейчас нас всех! Бедный Маман! Уже четыре года, как он ушел в лес! Представляю, как ему хочется вернуться домой! Пронеси господи мимо него все напасти.

— Пронеси, господи, напасти, — повторяет за сестрой Салами.

— Ну, а теперь берись за уроки. Может, в будущем году и тебе придется уйти из школы, — говорит Салама.

— У нас совсем не осталось денег, сестрица?

— Не думай об этом. Делай уроки.

— У меня нет бумаги.

— Готовь пока устные задания.

Салама подходит к очагу, начинает подправлять хворост, а когда Салами уходит в переднюю комнату, снова усаживается на кухонную скамейку.

«Она наверняка унесла с собой мою последнюю кофту, — думает Салама. — Матушка! Из всех своих детей ты любишь одного Саамана. Сколько наших вещей ты перетаскала на рынок! Продашь, а на вырученные деньги купишь лука, уксуса и красного перца — ведь Сааман больше всего любит маринад. Я даже знаю, где ты прячешь свои покупки — у себя под лежаком. Но Амана все нет, и припасы твои портятся, только ты этого не замечаешь, бедная моя мама! Скоро детям твоим не в чем будет выйти на улицу. — Салама вздыхает. — Ну и бери мою последнюю кофту, хорошо — бери. Глупая ты! Думаешь, Сааман похвалил бы тебя, знай он, что ты здесь вытворяешь!»

Салама презрительно выпячивает нижнюю губу, но тут же спохватывается и молит бога, чтобы он вернул матери здоровье.

Тишину на кухне нарушает лишь грохот заморских машин. Сколько их, этих машин, и все разных марок, разного вида и разного назначения. Машины которым нет никакого дела до человека, до его судьбы, у которых одна только цель — мчаться неведомо куда. А там, в партизанском крае, тысячи бойцов сопротивления отстаивают дело своей совести, и помогают им в этом деле тоже машины, которым они поклоняются. Странный, расколотый мир, и об этом-то мире размышляет Салама, сидя перед своим очагом.

Пламя добродушно лижет дно глиняного горшка, в котором закипает рис. И Салама пристально смотрит на это пламя — то желтое, то красноватое, то дымно-черное. Перед нею встают одно за другим лица братьев: Саамана, Чанимина, Картимана. Картиман дольше всех задерживается в памяти. Странно! Почему-то вся ее любовь сосредоточилась сейчас на Картимане. В ушах звучит его любимая амбонская песня: «Берег покину, в море уйду», его высокий, резкий голос. Салама начинает тихонько вторить брату, и его голос уже не кажется ей таким резким. Песня смолкла, и перед Саламой оживает картина не такого уж далекого прошлого.

Это случилось поздно вечером. В передней комнате было очень светло — у них тогда еще не отключили электричество. Во всем своем великолепии красовался стол с четырьмя креслами. Кто-то постучал в дверь Она открыла. В дом быстро вошел Картиман. Его темная кожа лоснилась от пота, толстые губы пересохли, курчавые волосы были всклокочены. Резким движением ноги он пододвинул к себе кресло, повалился на него и закрыл глаза.

— Устал, братец? — спросила она, подойдя к Картиману.

— Воды! — потребовав он.

Салама принесла кружку воды, и Картиман несколькими глотками с жадностью опорожнил ее.

— Тебе бы поспать, братец, — робко произнесла Салама.

Глаза Картимана вдруг налились кровью, он нахмурился, свирепо глянул на сестру.

— Еще воды, братец? — услужливо спросила Салама.

Картиман немного смягчился и повелительным тоном произнес:

— Быстро давай кетупаты![65]

— Кетупаты готовы, братец, — поспешно сказала Салама. — Сто восемьдесят порций…

Картиман снова нахмурился.

— Почему так мало?

— Девять штук съели дети…

— Глухая тетеря! Я говорил — сделать двести.

— Я не глухая, братец. Я помню, ты говорил — двести, но продуктов не хватило.

— «Я не глухая!» — передразнил ее Картиман. — Если не глухая, почему сделала меньше? «Продуктов не хватило», — снова передразнил ее брат. — Дура! С ума вы здесь, что ли, все посходили? Хотел бы я знать, мозги у тебя в голове или что другое?

Чувствуя себя кругом виноватой, Салама совсем растерялась, прикусила язык, потупилась.

— У-у, идиотка! Можешь ты где-нибудь раздобыть еще двадцать кетупатов?

Салама молчит и даже взглянуть боится на брата.

— Язык у тебя, что ли, отсох?

И без того смуглый, Картиман почернел, вскочил со стула, со всего размаху ударил сестру по лицу. Салама едва устояла на ногах. Во рту у нее стало солено. Она сплюнула и увидела, что слюна ее порозовела от крови. Слезы потекли у нее по лицу, но громко плакать она не посмела.

Но Картиману и этого было мало:

— Чертовка проклятая! Говорил я тебе, что со всех дворов в нашем переулке надо собрать двести кетупатов! Двести, понимаешь?! Ну что мне с тобой делать?! Может, ты переметнулась к голландцам? Хочешь сорвать нам операцию? Ну, говори, говори! Думаешь, пятьдесят парней смогут трое суток блокировать дорогу на аэродром, если им нечего будет жрать?! Дура! Настоящая дура!

Вспоминать дальше не хочется, и Салама шепчет:

— Я не сержусь на тебя, братец. Конечно, под горячую руку тебе лучше не попадаться, но сердце у тебя доброе.

Она снимает горшок с очага, в это время в комнату входит Салами, держа раскрытую книгу в руке.

— Сестрица!

— Что, Мими, опять чего-нибудь не понимаешь?

Салами кивает головой.

— Ну, давай показывай!

Салами протягивает сестре книгу и говорит:

— Это по естествознанию.

— Ого, ты слишком далеко забежала вперед. Это проходят только в шестом или даже в седьмом классе, а ты только в пятом. Ну ладно, скажи, что тебе тут непонятно?

— Вот, — Салами тычет пальцем в середину страницы, — тут написано, что медь лучше проводит электричество, чем железо, а почему — не объясняется.

— Потому что у железа очень большое сопротивление.

— А почему у него такое сопротивление?

— Почему? Наверное… ну просто есть такой… закон природы. Люди могут узнавать эти законы, но только не всегда удается в них разобраться. Погоди, да разве это проходят в начальной школе?

— А я взяла учебник сестрицы Имы.

— Рано тебе еще читать учебники средней школы, Салами.

— А мне нравится естествознание, — морщит лоб Салами, продолжая думать о своем. — Только вот ты мне объяснила, а я все равно ничего не поняла.

— Говорю же тебе: есть такой закон.

Салами трясет головой.

— А откуда он взялся, этот закон?

— На многие вопросы, Салами, пока еще нет ответа. Может быть, атом железа сильнее, чем атом меди. Почем я знаю? Да и знает ли это кто-нибудь?

— Как же быть?

— Надо этому верить. Разве можно объяснить, почему дважды два — четыре. Нельзя. Просто ты это знаешь. И никто не может объяснить — почему. Хочешь не хочешь, а приходится этому верить. Поняла?

— Вот оно что! — радостно говорит Салами.

— А ты как думала, — вместе с ней радуется Салама. — Попробуй объясни, почему два, помноженное на два, — четыре. Многое невозможно объяснить. И не только в естествознании и арифметике. Поэтому есть вещи, которые приходится принимать на веру.

Наступившее молчание снова прерывает Салами:

— Я еще хочу спросить тебя, сестрица, — говорит Салами. — Это уже вопрос из арифметики.

— Вечно у тебя нелады с арифметикой, Мими.

— Ты лучше послушай, сестрица. На одном квадратном метре можно посадить шесть семян кукурузы. Сколько нужно семян, чтобы засадить поле длиной в один километр и шириной в три четверти километра, если посреди поля протекает река шириной в сорок метров?

— Зачем тебе это понадобилось, Салами? Таких задач не решают в пятом классе. А свои уроки ты сделала?

— Сделала, — виновато отвечает Салами.

— Ладно, вечером я посмотрю с тобой эту задачку. Или попросишь Иму…

— Сестрица, — доносится вдруг со двора, и на пороге появляется Хасан. Он растерян, испуган. Мальчик молча приближается к сестре, следом за ним в дверях показывается незнакомый мужчина, в котором нетрудно узнать торговца подержанными вещами. На плечах у него коромысло, к которому подвешены две корзины. Торговец ставит корзины на землю и заглядывает в кухню. Лицо у него красное и рассерженное.

— Здесь живет этот парень? — спрашивает он, тыча пальцем в Хасана.

Хасан, стараясь держаться подальше от торговца, садится на краешек скамейки.

— Сестрица, — говорит он, — я плохо поступил… Но я не нарочно. Честное слово.

— Заходите, отец, — приветливо обращается Салама к торговцу. — Только извините — нам нечего вам предложить.

Торговец, пропустив мимо ушей любезное приглашение и косясь на корзинку, где поверх всякого хлама лежит разбитый будильник, отвечает сердито:

— Мне не нужно ваших вещей.

— Заходите, пожалуйста, — повторяет Салама, — что вам угодно, отец?

Пожилой человек в черных шелковых брюках все еще не решается переступить порог. Он бегло осматривает кухню, скользит взглядом по обеим сестрам и наконец останавливает его на Хасане.

— Этот мальчик нанес мне убыток, — говорит он Сестры вопросительно смотрят на Хасана, у которого душа ушла в пятки от страха.

— Да, сестрица, — с трудом произносит он, — я, правда, виноват, но только сделал это нечаянно.

— Что ты натворил, Хасан? — спрашивает Салама.

— Я разбил его будильник, и теперь он хочет, чтобы мы за него заплатили.

— Заплатили? — спокойно спрашивает Салама, едва справляясь с охватившим ее отчаянием.

— А вы как думали, — глядя на нее в упор, говорит торговец, — этот будильник ходил, стрелки у него были целы, и стекло было без единой царапины. И вообще он был в полном порядке.

— Сколько же стоил ваш будильник?

— Пятнадцать рупий.

Сестры молча переглядываются, не веря собственным ушам.

— Пятнадцать рупий без запроса, — заявляет торговец. — Все видели — это он разбил. Вы его мать, да?

— Нет, что вы, это мой брат.

— Ну пусть брат. Кто-то должен вернуть мне пятнадцать рупий. Без денег я не уйду.

— Не сомневайтесь, отец, — говорит Салама. — Мы возместим вам убыток. Зайдите, пожалуйста, в дом и выберите, что вам годится из наших вещей.

Торговец заходит. Ему неловко, но на лице у него торжествующее выражение. Он внимательно осматривает переднюю комнату, в то время как Салама перечисляет ему их жалкую утварь.

— Вот все, что у нас есть, — говорит она. — Смотрите сами. Вот большой лежак, вот маленький, вот кухонная лавка. — Она показывает на стоящую рядом лавку, — стол, лампа…

— Нет, все это мне ни к чему, — разочарованно говорит мужчина, тщетно стараясь углядеть в комнате хоть что-нибудь стоящее.

— Больше у нас ничего нет.

— Может быть, вы дадите мне что-нибудь из платья…

Салама придирчиво осматривает одетую на ней нижнюю кофточку.

— То, что есть, все на нас. Берите, если у вас на это духу хватит. Мы спорить не станем. А денег у нас нет. Все наше имущество перед вами.

Выражение лица у торговца смягчается, и он спрашивает:

— Кто же у вас главный в семье?

— Был отец, да пропал без вести, когда была революция.

— Вот оно что…

Торговец больше не сердится и совсем тихо произносит:

— Но кто-нибудь присматривает за вами?

— Есть мать, только она, видно, умом тронулась.

— Ой-ой-ой! Умом тронулась! Правда?

Салама кивает головой.

— Кто же теперь за старшего в доме?

— Братец Аман был нам вместо отца. Но три месяца назад его увели эмпи, и с тех пор мы его больше не видали.

Мужчина грустно и понимающе смотрит на Саламу.

— Эмпи, говоришь. Видно, ваш брат крепко насолил чем-то голландцам. Ну, а еще кто-нибудь у вас есть?

— Есть еще один брат, Мимин, но одному богу известно, где он сейчас. Он служит капралом в народной армии.

— В народной армии? — удивляется торговец. — А я как раз только что вернулся из партизанских краев. И больше никого у вас нет?

— Есть Маман. Он простой солдат и тоже сражается в партизанском отряде.

— И этот туда же! Выходит, в доме не осталось ни одного мужчины?

— Только вот он, — показывает Салама на Хасана, — самый младший, Хасан. Вот и выходит, что сейчас за старшую в семье я. Больше некому.

— Значит, ты мне должна заплатить за будильник?

— Вы можете взять все, что хотите, отец. Только бы вещь подходила по цене.

Наступает молчание. Торговец задумывается и медленно садится на лавку, низко опустив голову. Потом тихо спрашивает:

— Ты, дочка, видать, еще не замужняя?

— Нет, отец. Время неподходящее, да и старшие братья все на войне…

— На какие же средства хозяйство ведешь?

— Оставались кое-какие вещи, продавали их понемногу… Еще жених дает по сорок пять рупий в месяц…

— Сорок пять рупий — не густо, — вздыхает старьевщик.

— Ладно, — наконец говорит он, — ничего мне от вас не надо. Бог с ним, с будильником.

Опять наступает молчание. Дрова в очаге давно прогорели, остались одни уголья.

— А что, и жених у тебя в партизанах? — немного погодя спрашивает торговец.

— Нет, отец. Он работает здесь, в Джакарте, в Пасар Икан[66], — отвечает Салама.

Торговец задумчиво смотрит вдаль, словно вспоминая что-то очень хорошее. Потом откидывает полы рубашки, так что становится виден широкий кожаный ремень. К ремню прикреплены два увесистых кошелька. Из одного торговец извлекает ассигнацию в десять рупий, бросает быстрый взгляд на книгу, которую держит в руках Салами, и кладет ассигнацию на скамейку. Все как завороженные следят за каждым его движением.

— Вот возьми. Пригодится тебе и твоей мелюзге. Купите риса или еще чего. Угораздило же меня явиться за деньгами в дом, где все мужчины ушли на войну.

Салама пытается было отказаться от денег, но торговец рта не дает ей раскрыть.

— Я сам натерпелся горя, дочка, — говорит он. — И понимаю, как тебе тяжело. Ты не из тех, кто позарится на легкий заработок. Молодец, дочка. Но эти деньги бери смело, не бойся. Сколько мог, столько дал. Считай, что их дал тебе твой отец, пропавший без вести в сорок пятом. Слава богу, мне не приходится голодать, а мой основной капитал как был, так и остался при мне, это деньги из сегодняшней выручки.

— Сегодня я продал большое зеркало и заработал на этом чистых пятнадцать рупий, — продолжает он. — Утром я хорошо позавтракал. Детей у меня нет, хозяйством заниматься не нужно, я вдовец. Еще несколько месяцев назад я был счастливым человеком. Да только что было, то прошло.

Он тяжело вздыхает и продолжает свой рассказ:

— Жена родила мне четверых сыновей, все четверо ушли в отряд и погибли. Так было угодно богу.

— Значит, вам еще хуже, чем нам, отец, — говорит Салама. — Наш дом пока не до конца опустел, хотя кто знает…

— Один сложил голову под Мадиуном. Я получил повестку из Министерства обороны. Остальные трое служили вместе, и все трое были убиты, едва только их отделение спустилось с гор неподалеку от Кунингана[67]. Мы жили раньше в Кунингане. Не в самом городе, а в окрестностях. Собственный дом — не дом, а дворец, ни у кого из соседей такого не было. Меня первым богачом считали в деревне: земли хватало, скота держал голов тридцать, не меньше. И знаешь, когда полыхал мой дом и все мое добро, я глазом не моргнул. Ни капельки не жаль мне всего этого. А как подумаю о сыновьях — жить не хочется. Всех троих в один день… Где-то они лежат теперь, где закопали их косточки? Ох, дочка, дай бог, чтобы брата твоего, того, что забрали эмпи, поскорее освободили. И остальные твои братья, которые в лес ушли, пусть останутся невредимыми, дай-то господи!

— Спасибо вам за добрые слова, отец, — откликается Салама.

— Если бы не предатель, все трое остались бы живы. Они пробирались в нашу деревню, чтобы повидаться с нами, и нарвались на предателя. Заночевали у него в доме, а он и прикончил их всех во сне. Воистину все в руках божьих, дочка, и неисповедимы пути его.

Он переводит дух и продолжает свой печальный рассказ:

— Потом в деревню нагрянула банда. Дело было ночью — я спал в шалаше на рисовом поле. Они подожгли дом, убили жену, забрали все, что могли унести, остальное сгорело. Так я стал самым горьким бедняком в деревне…

Он говорит все тише, все неразборчивее:

— Хорошо бы, жених твой не был партизаном…

— Да нет же, отец! Он служит в Пасар Икане.

— Ну и слава богу, слава богу! И отлично! Не всем же мужчинам лазать по горам с винтовкой на плече. Этого только не хватало! Погляди на меня! Ничего у меня нет — ни дома своего, ни родных. А старость не за горами. Придет время — Аллах призовет меня к себе…

Он умолкает и смотрит на Саламу так грустно, что она невольно отводит глаза.

— И когда он призовет меня, боюсь… боюсь, что умирать мне придется под открытым небом. Да, да, под открытым небом. Как умирает брошенный на произвол случая партизан. Это может случиться возле какой-нибудь лавки, где много народу. Ведь я один как перст, дочка. Кто захочет прочесть молитву над моим телом, кто омоет его? Не дай бог валяться в пыли, на дороге. Пока, правда, я не жалуюсь на здоровье, но ведь когда-нибудь болезнь и меня скрутит. И вот тогда, расставшись с жизнью, я перестану наконец жаловаться!

Торговец не замечает, как текут слезы по его изборожденному морщинами лицу.

— Может, дать вам воды, отец, — предлагает Салама.

Хасан тем временем подходит к торговцу и тихонько говорит:

— Это я во всем виноват. Если бы я не разбил ваш будильник, вы бы не вспомнили о своих несчастьях.

— Сколько прожил на свете, а вот никогда не думал, что можно быть счастливыми наперекор страданиям, сохранить доброту, когда видишь от людей только зло, — успокоившись, наконец сказал торговец. — Отец пропал в сорок пятом, брат арестован, еще два брата ушли в партизаны, мать умом тронулась. Да что же вы за народ?! Отроду таких не встречал! Провалиться мне на этом месте!

— Пусть земля будет пухом вашим сыновьям, отец, — говорит Салама.

— Если будет на то воля Аллаха, пусть им земля будет пухом, — говорит торговец и три раза подряд читает «Ясин»[68]. — Дети мои, — произносит он, окончив молитву, — до чего вы все молодые и дружные. Грех вам жаловаться на жизнь. Я знаю, — он оборачивается к Хасану, — ты вырастешь честным и прямым человеком. Других в вашей семье быть не может.

Затем он переводит взгляд на Салами, которая все еще держит учебник в руке:

— А ты вырастешь умницей. И ты набирайся ума-разума, — снова обращается он к Хасану. — Бог даст, станешь бойцом, как твои братья, и будешь сражаться за правое дело. А может, и президентом, как Сукарно. Это еще лучше. — Он делает паузу и произносит: — Да смилуется над нами Аллах!

— Почему вы так сказали, дедушка? — спрашивает Хасан.

— Почему?.. Да видишь ли, какое дело… — торговец мнется, потом объясняет: — Вам, пожалуй, этого не понять, здесь ведь не то что в партизанском краю, здесь другие порядки. А у нас в горах, перед тем как помянуть имя президента, всегда так говорят.

У Саламы холодок пробегает по спине. Она опять думает о братьях, ушедших на войну четыре года назад. Сердце у нее начинает учащенно биться, стоит ей вспомнить Картимана. Забыв все, о чем только что говорил торговец, она спрашивает:

— А что, отец, доводилось вам встречаться с партизанами?

— А как же. Ведь наши места партизанские. У нас сейчас партизанов сотни, а может быть, и тысячи. У каждого, кроме винтовки, есть еще и пистолет. Однажды я даже приходил к ним, вот как к тебе в дом. Было это на окраине Черибона. Дай, думаю, поговорю с командиром отряда, где служили мои сыновья. А то живу — только небо копчу, хозяйство мое развеяно по ветру, а и было бы хозяйство, так нет наследников. А партизаны мне говорят: «Годы у тебя не те, отец, чтобы партизанить». Оно и верно: какой из меня партизан! Стали мне показывать лафет от миномета: «Вот говорят, отец, сможешь ты эту штуку два часа на себе переть, и все бегом, через рисовые поля?» На том дело и кончилось. Подался я тогда на побережье, сел на первый парусник и приехал в Джакарту.

— А не знаете вы случайно партизана по имени Чанимин? Он капрал…

Торговец задумывается, потом качает головой.

— Нет, такого не знаю, — говорит он.

— А братца Мамана? Может, слышали когда-нибудь про рядового Картимана?

Торговец снова задумывается.

— И про такого не слыхал. Я и жил-то у них при штабе всего двое суток. Так толком ни с кем и не познакомился. Знаешь, их там сколько? Есть среди них совсем седые, только они любому парню не уступят. Видел я там и совсем зеленых ребят. Пушки видал: три штуки и снаряды к ним на специальных повозках. Ну, а капрала Чанимина и бойца Картимана, может, и видел, так ведь по имени их не знаю.

— Маман он с виду совсем как амбонец, темнокожий такой, кучерявенький.

— В партизанах много амбонцев…

Салама умолкает и шепотом молится о здравии старших братьев.

— Ну что же, — говорит торговец, — мне пора. Уже день на дворе. Часов десять, пожалуй. Совсем я один, дочка, — обращается он к Саламе. — Иной раз ночью такая берет тоска, особенно если вспомнишь о том, что будет дальше. И умру, думаю, как собака на улице, и помолиться за меня некому. С каких пор живу без семьи, а у вас отогрелся, как у родного очага. Буду молиться за ваших братьев, чтобы духи — хранители земли берегли их везде, где им придется сражаться. Не обижайтесь, что дал вам так мало. Вот выручу побольше и приду к вам снова. Ведь мои сыновья были партизанами, как и ваши старшие братья…

— Большое спасибо, отец. Приходите еще, если хотите, только… только нам ничего не надо. Мы счастливы, что наши братья ушли в горы воевать с голландцами. А вам, отец, хорошо бы начать жизнь с начала.

— Сначала! Ну нет, стар я для этого.

— Какой же вы старый! Вы вон еще работаете! А раз человек в силах работать, он не старик. И рядом с вами непременно должна быть женщина, которая о вас позаботится.

Торговец вскидывает голову и во все глаза смотрит на Саламу, жадно ловя каждое ее слово.

— Господи помилуй! — говорит он. — Да ты святая! Ведь ты мне глаза открыла! А что, может, послушаться мне тебя?! Бог свидетель — все бы отдал, только бы иметь такую дочку, как ты. Утешила ты меня, успокоила. Зарабатываю я для одного чересчур много. Иной раз одиннадцати нет, а у меня в руках уже двадцать рупий. Не знаю, как тебя и благодарить.

Торговец задумывается на минуту, говорит:

— Я послушаюсь твоего совета, дочка, — и направляется к двери, прилаживая на плечи свой груз. — До скорой встречи, — говорит он и исчезает за дверью.

Сестры и брат, все еще не веря своим глазам, смотрят на новенькую ассигнацию, которая лежит на лавке.

— Мими, — говорит наконец Салама, — беги скорее и купи шесть тетрадок, чернил, карандаш, ручку и бутылочку соевого соуса. А ты, Хасан, в другой раз будь осторожнее!

В семье партизанов снова воцаряется мир и спокойствие. Утро выдалось на редкость удачным.

5. В ПОИСКАХ ПРОПАВШЕГО СЫНА

Не было, пожалуй, и пяти часов утра, когда Амила вышла на улицу, прихватив с собой кофточку Саламы. Сейчас она уже на шоссе и торопится в центр города. Но разве так она ходила в молодости, когда ее называли не иначе, как Пальмовым Цветом или Королевой Казармы?!

Посмотрите, как шевелятся у нее губы: точь-в-точь как у арабского проповедника, когда он читает молитвы на своем гортанном птичьем языке, стараясь завоевать сердца крестьян. Но Амила не молится. Она то ворчит что-то себе под нос, то проклинает кого-то, то счастливо улыбается, то жалуется.

— Может, он просто поиздеваться хотел, — бормочет она. — Может, Аман давно ждет меня в казармах? А этому паразиту только бы страху нагнать на старуху. У-у, бесстыжая рожа!

Амила хитро улыбается и старается прибавить шагу, однако ноги ее не слушаются, они тяжелы как свинец.

— А вдруг все, что он мне сказал, вранье? Вдруг я попалась на удочку? Ох, негодяй! Я покажу тебе, как обманывать Амилу! Встретился бы ты со мной раньше, ох и поплясал бы ты у меня! Он должен быть там, — шепчет она потом и обращается к сыну, словно он и в самом деле находится перед нею: — Мы продадим эту кофту, да? Ведь это ты купил ее, ты заплатил за нее деньги, и Ама только носит ее. А потом мы пойдем в Сенен[69], да? Мы купим там красного луку[70], жгучего перца и уксусу. Ты ведь так любишь все острое… Правда, Аман?

Размышления ее прерывает резкий сигнал машины. Амила испуганно отскакивает в сторону и бросает злобный взгляд на проносящийся мимо автомобиль.

— Ух, крокодил! Чтоб тебе сдохнуть! — ругается она и снова становится мрачнее тучи, между тем как день разгорается все ярче и ярче. При дневном свете особенно заметно, как ввалились у нее щеки, как недовольно морщится ее и без того морщинистое лицо. Амилу несут вперед не столько ее старые ноги, сколько воля, мечта, надежда. Ноги — те двигаются словно автоматически, и идет она тяжелыми, неуверенными шагами.

Вот она выходит на шоссе. Начинается город. Железнодорожные пути. Трамвайные пути. Асфальт. Автомобили на резиновых шинах — черные, белые, коричневые, всех цветов. Шум, грохот. Рев военных самолетов — поблизости расположен аэродром. Вдоль улицы тянутся фабрики, наполненные лязгом машин, магазины. Дворец губернатора. Сотни полицейских. Слоняющиеся без дела военные. Эмпи, которые увели ее мальчика, ее Амана. Тюрьмы, где заключенных учат уважать законы. Кинотеатры, куда горожане несут лишние или взятые в долг деньги. И среди всей этой суеты, всего чудовищного многообразия форм, красок и звуков она, Амила, старая женщина, разыскивающая своего сына, единственное сокровище, оставшееся у нее на земле.

Солнце во всем своем великолепии уже поднялось над горизонтом. Амила останавливается на углу Пасар Глодок[71], жадно озирается по сторонам. Чего только здесь не продают! И все это ей очень нужно. Только у нее нет денег. Она еще не продала кофту Саламы. Да и продав эту несчастную кофту, она все равно ничего не купит для дома, ей ведь надо побаловать чем-нибудь остреньким Саамана, на это уйдут все деньги. До чего же ей опротивело все, в том числе и трамваи с их грохотом. Но даже появись у нее желание проехать трамваем, это оказалось бы ей не по карману.

Амила не обращает внимания на встречных прохожих, да и на нее тоже никто не обращает внимания. Таков город с его обычной суетой. Город, в котором нет места ни человеку, ни человечности. Город, вечно занятый делом, одним только делом.

Амила снова пускается в путь, семеня ногами. Идет под навесами бесконечных китайских лавчонок. Сжимается в комок, когда с лязгом проезжает мимо трамвай… Вот оно наконец, то самое место, куда она так стремилась, — казармы на берегу Чиливунга. Амила останавливается. Хотя она шла целых два часа, на лбу у нее выступило разве что несколько капелек пота.

Прямо напротив нее вход в казармы и ворота из сбитых крест-накрест досок, опутанных колючей проволокой. Грозно поглядывает из своей будки часовой. Но Амиле до него нет никакого дела. Главное сейчас — найти Саамана, и Амила, не раздумывая, идет к воротам.

— Эй, бабка! — кричит часовой.

Амила останавливается, смотрит на солдата, бормочет:

— Аман! Он должен быть здесь! — и снова идет вперед.

Часовой выскакивает из будки. Берет винтовку наперевес и решительно преграждает Амиле дорогу.

— Здесь хода нет! — сердито говорит он.

— Как это нет? Сержант Касдан велел мне сюда прийти за моим сыном Аманом.

— Какое мне дело до твоего сына! Ступай отсюда!

— Сержант Касдан сказал, что он здесь…

— Говорят тебе — ступай, — кричит часовой и вполголоса доверительно добавляет: — Мать, в казарме сейчас общая проверка. Ее проводит сам майор. Если я пропущу тебя, мне несдобровать. Поняла?

— Но если…

— Никаких «если». Слушай, мать, вчера вечером, во время вечерней переклички, дознались, что из казармы сбежали восемнадцать солдат. Понимаешь ты, что это значит?! Сбежали с оружием, да еще грузовик угнали в придачу.

Но Амиле нет никакого дела до происшествия в чиливунгских казармах.

— Аман не мог убежать, — тупо говорит она.

— Пока неизвестно, кто убежал, — сейчас как раз всех выкликают по именам.

В памяти Амилы всплывают те времена, когда она с Паиджаном жила в казармах, и женщина уверенно заявляет:

— На перекличке должен быть капрал Паиджан.

— Нет у нас такого капрала, — говорит часовой.

Амила озадачена, но тут же вспоминает, что капрал Паиджан погиб еще в самом начале революции.

— Я хочу войти, — раздраженно кричит она.

— Говорят тебе — нельзя!

— Мне нужен сержант Касдан! Мне нужен мой сын Аман!

— Вон отсюда! — орет часовой, потеряв терпенье.

Амила в страхе отступает и молча садится на обочину дороги, возле проволочной ограды. Ее душит гнев. О, если бы она могла отомстить этому грубияну, пожаловаться на него лейтенанту Гедергедеру! Она так и не научилась правильно выговаривать его имя! И воспоминания снова уносят ее в далекое прошлое.

«Хелло, Королева Казарм», — говорил лейтенант Гедергедер.

И не успевала она слово произнести в ответ, как он начинал ее целовать. Сколько радости приносили ей поцелуи этого белокожего лейтенанта! Никто ее не целовал так, как он.

Но сейчас она уже не Королева Казарм, не Пальмовый Цвет. И лейтенанта Гедергедера тоже нет. Может быть, его сразил самурайский меч. На мгновение она поднимает взор к ослепительному небу. Потом вздыхает.

— Вот-вот, подожди здесь, — говорит между тем часовой. — После проверки войдешь.

Но Амила его не слышит. Она не замечает машин на шоссе. Она смотрит перед собой невидящим взглядом.

Сейчас она вспоминает Бенни — единственного парня, которого она любила. Только и Бенни теперь нет в живых — ведь его закололи ачехцы.

— Аман, сынок мой, — снова шепчет Амила, словно прощается с жизнью. — Я совсем старая. Никто больше меня не полюбит. Бенни давно убит. Лейтенанта Гедергедера зарубили японцы…

Ее шепот становится все тише и тише, медленно тянется время. Амила сидит у ограды уже добрых тридцать минут. Восемь часов. Джакартское солнце начинает припекать не на шутку. Амила встает: надо поискать тень. Она забыла, зачем пришла сюда, забыла о Саамане, о сержанте Касдане. Пристроившись под навесом какой-то конторы, она перебирает в памяти все казармы, в которых ей доводилось когда-то жить И вот самое упоительное воспоминание вытесняет все остальные.

Она стояла перед большим зеркалом в макассарской[72] казарме. А сзади к ней медленно подходил Бенни — молодой минахасец. Он был всего лишь рядовым второго класса, но его самую малость раскосые глаза давно свели ее с ума. Она сделала вид, что не замечает его, и, потупившись, закалывала булавку на блузке. И вот наступил удивительный, ни с чем не сравнимый миг. Бенни крадучись подходил все ближе. И вдруг поцеловал ее в шею. Она испугалась, отскочила в сторону, увидела в зеркале, как вспыхнуло ее лицо. А сердце в эту минуту пело и ликовало. Она не могла понять, что с ней происходит чувствовала лишь, что свершилось чудо, и, не раздумывая, отдалась своему чувству.

Амила стыдливо обняла его, как никогда еще никого не обнимала. Ощутила на своих плечах его сильные руки… Потом у нее родился Сааман…

Женщина улыбается своим мыслям. На лице ее выражение безоблачного счастья.

— Бенни, почему же ты не пришел вчера? — шепчет она, озирается по сторонам, и ей вдруг становится страшно.

— Паразиты. Сукины дети! Гарнизонные крысы Мое время давно прошло… А Бенни убили ачехцы!..

Часовой снова выходит из своей будки, спрашивает:

— Кого, говоришь, убили?

— Бенни, — отвечает Амила.

— Знаю я тут одного Бенни. Но его послали сейчас в Сукабуми[73].

Амила с надеждой смотрит на часового:

— Ты не обманываешь меня? Бенни — у него такие раскосые глаза…

— Э, нет, у нашего Бенни глаза навыкате, он сунданец.

Амила возвращается к действительности и умолкает. Но тут же на ум ей опять приходит большое зеркало — свидетель ее первого поцелуя.

— Хотела бы я знать, куда девалось потом это зеркало? — задумчиво говорит она.

Разобрав, о чем она бормочет, часовой жалостливо улыбается, когда же появляется его подсменок, быстро, не оглядываясь, уходит.

— А какое было зеркало, — разговаривает между тем сама с собой Амила и вдруг вскрикивает как ужаленная: вспомнила! Как я могла забыть — его же забрали у нас японцы!

— В чем дело, мать? — спрашивает новый часовой.

Амила поднимается и подходит к самым воротам. Часовой с улыбкой смотрит на тощую старуху, похожую на вопросительный знак. Какое-то время Амила стоит в раздумье, потом вдруг кричит:

— Сааман! Сынок! — На лице ее смятение и страх.

— Сааман? Какой еще Сааман?

— Он здесь! Сержант Касдан сказал, что он здесь!

Амила умолкает, силясь припомнить все, как оно было.

— Или нет, он не так сказал. Сержант Касдан велел мне прийти сюда. Приходи прямо к казармам, так и сказал. Я ведь жила раньше в этих казармах…

— Ну и что тебе тут надо? — недоумевает часовой.

— Я за сыном пришла, за Аманом…

— Да нет здесь никакого Амана! Нет и в помине не было, ясно? — вызывающе отвечает солдат.

Амила мрачнеет. Брови ее сходятся на переносице Негодование ее перехлестывает через край:

— Ах ты, паразит! Ублюдок казарменный! И ты хочешь меня провести?

Часовой тоже выходит из себя.

— Вон отсюда, старая сука! — кричит он.

Словно не слыша его, Амила идет вперед. Она входит в ворота. Выскочив из будки, часовой преграждает ей путь. Глаза его нервно перебегают с Амилы на казарму.

Но Амила ничего не боится. Она идет и идет вперед. Ей надо попасть в казарму, и плевать ей теперь и на солдата, и на его винтовку.

— Пусти! — кричит она что есть мочи.

— Уходи отсюда!

— Я пришла за моим Аманом! Мне надо видеть сержанта Касдана!

— Сказали тебе — нет здесь никакого Амана! И сержанта Касдана тут нет!

— Он должен быть здесь! Должен!

Глаза у часового наливаются кровью, на лице такое ожесточение, словно он защищает от врага последний оборонительный рубеж.

— А пропуск у тебя есть?!

— Сейчас не японские времена! Какой тебе еще пропуск?!

— Без пропуска сюда вход воспрещен, понятно? — орет часовой.

— Значит, воспрещен?! Да ты знаешь, что я пожалуюсь на тебя лейтенанту Гедергедеру?!

— Да жалуйся хоть самому подполковнику! Чихать я хотел на твоего лейтенанта Гедергедера с капитаном Пидерпедером в придачу! Убирайся отсюда!

Но Амила словно с цепи сорвалась. Она уже забыла, зачем пришла сюда, и наседает и наседает на часового, пока тот не выставляет вперед свой штык.

— Сунься только, — угрожающе произносит он.

От злости его трясет, даже винтовка прыгает у него в руках.

— Иди, иди, если хочешь получить пулю в лоб, иди!

Прикосновение штыка возвращает Амилу к действительности, она отступает, понурив голову, выходит из ворот и снова садится под навес. Мысли ее путаются. Она машинально накидывает на себя кофточку Саламы и только тут вспоминает, что пришла сюда за Сааманом.

Скоро девять. Из ворот выезжает машина с майором, проводившим общую проверку. Амила вытягивает шею, пытаясь рассмотреть сидящего в машине человека.

— Это не Бенни, — шепчет она. — Не лейтенант Гедергедер. Не сержант Касдан. Не капрал Паиджан. Это не мой сын, не Аман.

И Амила утрачивает всякий интерес к окружающему. Между тем казарма начинает оживать. Слышно, как часовой заводит с кем-то разговор, и Амиле кажется, что она уже где-то слышала голос его собеседника.

— Ты чего шумел?

— Да тут какая-то чокнутая старуха! Лезет напролом через КПП… Сына, видите ли, ищет, какого-то Саамана…

Амила поднимает голову и, к своей великой радости, видит рядом с часовым сержанта Касдана. Сержант идет прямо к ней, и Амила быстро поднимается с земли.

— Господин сержант! — восклицает она. — Я вас совсем заждалась! Где же мой сын, господин сержант?

— Его здесь нет, — отвечает сержант и жестом велит Амиле следовать за ним.

— Ведь вы говорили, — чуть не плача, твердит Амила, с трудом поспевая за сержантом, — вы говорили, что за Аманом надо прийти именно сюда. Разве не говорили вы это сегодня утром?

Сержант как ни в чем не бывало закуривает.

— Все ясно, — говорит он. — Весь мир объездил, а такого человека, как ты, мать, нигде не встречал, ни в Лондоне, ни в Америке, ни в Австралии, ни в Испании. Тебе все сразу вынь да положь.

— Ах ты, пес шелудивый! И ты хочешь терпенью меня научить! Все одно и то же талдычат: успокойся, Амила, успокойся, потерпи!

Сержант улыбается: кому-кому, а ему спокойствия не занимать.

— Я и правда говорил тебе, что Амана можно будет забрать домой, но не утром, а в два часа дня. Вспомни, так я тебе говорил?

Амила молчит. Сержант смотрит на свои ручные часы.

— Сейчас всего пять минут десятого. А я сказал — ровно в два. Забыла, что ли? И еще я велел тебе прислать дочь, а самой не показывать здесь носа. Язык у тебя болтливый, а дело опасное! Пронюхают эмпи — нам всем несдобровать. И еще я говорил, если ты будешь соваться в это дело, я брошу вам помогать Так велел сам Аман, слышишь?

Совершенно сбитая с толку этим потоком слов, Амила бормочет:

— Но ведь Аман мне родной сын…

Сержант улыбается.

— Бесстыжая рожа! — взрывается Амила. — Поиздеваться надо мной решил, да?!

Сержант быстро прячет улыбку и говорит извиняющимся тоном:

— Что ты, мать, я сроду ни над кем не издевался. Просто я подумал, что дело вполне ясное — Сааман и вправду твой родной сын.

— Сын, мой родной сын! А я его мама! — радуется Амила, как ребенок.

— Совершенно верно, ты его мама!

— Но почему тогда мне нельзя самой увести его отсюда? — жалобно спрашивает Амила.

— Увести его можно. Только пусть за ним придет Салама.

— Я еще крепкая, господин сержант. Десять килограммов риса могу поднять. Вам не придется мне помогать. Покажите мне только, где он, и я заберу его, одна управлюсь, — взволнованно уговаривает сержанта Амила.

— Прекрасно! — говорит сержант. — Но на мою помощь тогда больше не рассчитывайте. Возвращайся домой, а я пойду пройдусь до Танджунгприока.

Амила сразу умолкает, сраженная угрозой сержанта. Она чувствует себя такой же беспомощной, как пленный голландский офицер, над которым как-то измывался у нее на глазах японский конвоир.

— Ну так как же, мать? — бархатным голосом говорит сержант.

— Аман, сыночек… Отдай мне моего сына.

— Не знаю, о чем мы толкуем. Я ведь сказал, что все будет в порядке. Только прийти за Сааманом должна Салама. В два часа дня. Ровно в два. Я буду ждать ее на конечной остановке трамвая. На этом же месте. Не придет твоя дочь, пеняйте на себя. Вот тебе деньги на трамвай, возвращайся быстрее домой. И чтобы больше никаких фокусов, слышишь?

Амила молча берет протянутую ей серебряную монетку.

— Ладно, до двух часов еще много времени, а я не спал всю ночь, — говорит сержант и быстрыми шагами направляется в сторону Пасар Икана.

Амила, сокрушенно вздыхая, глядит ему вслед.

— Так я и знала, — шепчет она, — что этот парень обведет меня вокруг пальца. Шакал! Настоящий шакал! Сынок мой! Сааман, сыночек мой! Почему тебя не отпускают домой?! Почему я не могу увести тебя отсюда?! Ведь ты мой первенец! Я родила тебя, когда мы жили в Кутарадже. Я, а не кто-нибудь другой! Провалиться мне на этом месте! Почему же за тобой должна прийти Салама?

Голос у Амилы дрожит, но глаза по-прежнему сухие — за все это время она не проронила ни единой слезинки. Амила остается Амилой.

К Амиле подходит тщедушный мальчуган — по-видимому, еще дошкольник. В руках он держит склянку с каким-то лекарством. У него бледное лицо и вялые движения.

— Почему ты плачешь, бабушка? — серьезно спрашивает он.

— Зачем тебе знать, карапуз?

— Я бойскаут, бабушка. А бойскауты должны помогать каждому, кто попал в беду.

Амила подносит руку к глазам.

— Сынок мой…

— Что с ним случилось, бабушка?

— Пропал мой сыночек — три месяца, как пропал.

— Пропал? — взволнованно говорит мальчик, сверкнув черными глазами. — Как же он пропал, бабушка?

— Его увели эмпи. Как в воду канул, — причитает Амила.

— Его увели эмпи? Понятно…

В ту же минуту Амила перестает всхлипывать. В глазах ее загорается надежда.

— Ты что, знаешь, где он?

— Нет, но я понимаю, почему он пропал… Те, кого уводят эмпи, обычно всегда пропадают. Но надо надеяться, что он вернется.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю… Ведь моего отца тоже забрали эмпи И он до сих пор не вернулся домой. Мама говорит, что он бы рад вернуться, но его не отпускают. Я вот болею, а его все равно не отпускают. Мы тоже часто плачем, когда думаем о нем.

— И давно его взяли? — нетерпеливо спрашивает Амила.

Мальчик кивает головой.

— Еще до Лингаджати[74] — так мама сказала. В следующем месяце будет ровно три года.

— Три года?! — восклицает Амила. — Три года?! Ах ты, поганец!

Она замахивается на ребенка кулаком.

Мальчик в страхе пускается бежать со всех ног Затем оборачивается и, убедившись, что Амила его не преследует, садится на землю — его душит кашель.

— Крысенок, — продолжает бушевать Амила. — И этот туда же — норовит меня одурачить! Мошенник! Змееныш паршивый! Куда ни плюнь, везде одни обманщики! Но только Амилу не провести!

Она срывает с головы кофточку Саламы и садится в трамвай. Возле Пасар Сенена сходит, быстро сбывает с рук кофточку и на вырученные деньги покупает красного лука и красного перца. Только уксуса ей не удается купить. Дома она тщательно прячет покупки под свой лежак, чтобы дети их не нашли. После чего велит Саламе тотчас же отправляться в город.

В то самое время, когда Салама подъезжает к конечной остановке трамвая — в первом часу пополудни, в судебной камере раздается удар молотка. Это вынесен смертный приговор Сааману бин Паиджану.

Бледный, с пересохшими губами, он покидает здание суда в сопровождении двух эмпи. На нем наручники. В арестантской машине его отвозят в тюрьму, мимо которой дважды проходила в этот день его старая мать.

6. ПРИЗНАНИЕ ЗА ПРИЗНАНИЕМ

Эту камеру трудно назвать просторной. Ее толстые железобетонные стены дышат холодом и не радуют глаз. Их нижняя половина, выкрашенная в темный цвет, у приобрела грязноватый оттенок, верхняя, некогда блиставшая белизной, потускнела. На потолке по углам темным-темно от клопов. На стенах — их многочисленные следы. С потолка бахромой свисают паутина и копоть, которые колышутся при малейшем дуновении ветерка, проникающего сюда с воли.

На зарешеченном окне тоже паутина, но ажурная, почти прозрачная. Каждое утро, на рассвете, пауки осматривают свои владения и заботливо ремонтируют участки, поврежденные ветром, комарами или мухами.

На бетонной койке, вделанной в стену, лежит молодой человек. Он лежит неподвижно — будто мертвый. Вся его одежда — майка и трусы, видимо, давно не стиранные. Это и есть Сааман бин Паиджан, сын старой Амилы. Глаза его полуприкрыты, и между веками видны две узкие черные щелочки.

В головах у Саамана стоит на железной подставке параша высотой примерно с полметра. На ней выведена белой краской цифра «99», этим же номером помечена крышка параши. Рядом с парашей — жестянка из-под маргарина, наполненная водой. Чуть дальше — две банки из-под сардин, которые служат мисками.

Каждое утро, в семь часов, надзиратель или сам начальник тюрьмы производят досмотр этого жалкого имущества. Досмотру не подлежит один лишь сверчок, живущий под нарами. Теперь это единственный друг Саамана. Заключенный уверен, что сверчок никогда его не предаст, — предать может только человек. После утренней проверки Сааман угощает своего друга вареным рисом и, пока тот путешествует по его ногам, ласково беседует с ним, изливая тоску по дому, который он столько времени согревал своей добротой.

Сааман заключен в одну из самых больших тюрем Джакарты. Здесь сидят самые разные люди — бандиты, которым ничего не стоит прикончить человека из-за десяти рупий, и карманные воры, настоящие борцы за независимость и просто болтуны, контрабандисты национального и международного класса — от американских граждан до китайцев и тех, кого не примут ни в какое подданство, солдаты, обратившие штыки против офицеров, насильники, покушавшиеся на невинность собственных или чужих дочерей. Словом, все здесь обстоит, как и в любой другой тюрьме.

Камера Саамана и еще восемь или девять ей подобных прозваны здесь «тигрятником». Так это название и укоренилось в тюремном обиходе. В «тигрятник» сажают обычно смертников, и заключенные, даже отпетые рецидивисты и бандиты, проходя мимо этих камер, отводят глаза в сторону, притихают, словно чья-то тяжелая рука опускается на их головы, заставляя склониться.

Среди смертников одни осуждены за вооруженную борьбу с голландцами, другие — за зверские преступления.

Уже три месяца сидит Сааман в «тигрятнике» и за все это время ни разу не видел солнечного света. Его стройная фигура ссутулилась, мускулистые ноги, привыкшие крутить педали бечака, похудели, стали дряблыми. Упругие мышцы обмякли, щеки ввалились, он оброс бородой.

И вот наконец вынесен приговор — как и следовало ожидать — высшая мера. Сааман не знает, сколько пуль ему достанется напоследок: двенадцать, шесть, а может, одна-единственная. Он знает лишь одно: его ждет смерть. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Он должен умереть, туда ему и дорога.

Сааману не хочется двигаться. Он и не прикоснулся к тюремной пайке, которая лежит на полу рядом с жестянкой для воды. Его одолевают тысячи мыслей. Холод бетонного ложа пробирается под одежду, кажется, будто он жжет изнутри. Сааман подкладывает под себя руки, но теплее от этого не становится.

Все его думы сейчас о семье. О старой Амиле. О Саламе — слава богу, она уже выросла и может теперь выйти замуж. О Патиме, так и не успевшей окончить средней школы, и это при ее способностях! А тут еще Салами и Хасан, который мечтает стать генералом. Им так нужен наставник. Но Сааман бессилен помочь брату и младшим сестрам. Он должен умереть. Этого требует справедливость.

Но в спокойные и светлые минуты душа его проясняется и раскаяние не мучает его. В эти минуты лицо его словно озаряет свет и ему хочется крикнуть всему миру:

«Я счастлив, что прожил свою жизнь так, как считал нужным!»

И тогда его нисколько не страшит неминуемый конец.

Когда его одолевают тягостные мысли, он встает, совершает омовение и молится. Или соскакиваете койки и играет со своим сверчком.

Вот он приподнялся на койке и сел, ссутулившись.

— Нет, я не сойду с ума, — говорит он самому себе и начинает расхаживать по камере.

— Значит, высшая мера! — восклицает он, топнув ногой. — Ну что же! Пуля так пуля! Я давно понял: пуля — лучшая боевая награда. Только знайте — скорее земля перевернется, чем я сверну со своего пути. Погибну я — останется младший брат. Бог даст — он и в самом деле станет генералом. Когда-нибудь нам будут открыты все дороги.

Он идет к дверям. Камеру отделяют от коридора внутренняя решетчатая дверь и наружная, сплошная, с деревянным полотном. Арестант распахивает волчок — окошечко, проделанное в наружной двери, и выглядывает наружу.

— Эй, брат, — окликает его заключенный из соседней камеры, — был у тебя суд?

— Был, — отвечает Сааман.

— Теперь домой собираешься?

— На тот свет собираюсь.

— Что ты сказал? — Голос у соседа дрогнул.

— Ты что, с луны свалился? Я получил вышку, понятно?

— Великий боже! Тебя приговорили к смерти? Не может быть! — глухо произносит сосед.

Сааман молчит, прислонившись лбом к холодной решетке. Неожиданно раздается стук, и в дверном окошке камеры напротив появляется широкое, бледное лицо.

— Что, командир, на самом деле вышка?

— Да, — отвечает Сааман.

— О Аллах, снова высшая мера! Тюрьмы переполнены, людей бьют смертным боем — до каких же пор это будет продолжаться, господи, до каких пор?! А потом избитых людей приговаривают к высшей мере и веселятся при виде их трупов!

— Послушай, друг, — не выдерживает Сааман. — Чего ты испугался? Смерти? Жизнь и смерть — все это одинаково бессмысленно. А значит, нечего вешать нос! Еще все впереди, понимаешь? Народ еще только начал расправлять плечи. Должен же кто-то погибнуть в первой перестрелке?! Я, ты — не все ли равно?

— Может, вы и правы, командир, а только надо бороться за жизнь. У вас есть еще время…

— Просить о пощаде?

— Да, подать на помилование.

— Ты, наверно, рехнулся. Это невозможно, я не буду просить о пощаде.

— Вы еще так молоды, командир.

После некоторого молчания в разговор снова вступает заключенный из соседней камеры.

— В самом деле, почему бы не подать прошение…

— Нет.

— Ведь если высшую меру заменят пожизненным заключением…

— Нет, нет!

— Вы сможете изловчиться…

— Говорю тебе — нет!

— Устроить побег…

— Вон как!

— И пробраться к партизанам.

— Нет, — твердо говорит Сааман. — Улики налицо. Я признал все предъявленные мне обвинения. На моем счету пятьдесят шесть ихних солдат, а может, и больше. С меня хватит пролитой крови. А главное, главное, что среди убитых мною был…

Сааман умолкает.

— Ну и пусть, — медленно выговаривает он наконец. — Теперь с этим покончено. Я отвечу за то, что сделал. Я готов умереть — все равно как: на виселице, от пули, под топором. Как угодно. Я ничего не боюсь.

Все трое умолкают. В наступившей тишине слышны обрывки политических споров, циничная болтовня, молитвы, брань, смех.

— Я больше не хочу творить зло, — говорит Сааман с горечью. — Довольно с меня — сыт по горло. А добро, которое я нес людям, пока не дает всходов. Разве что домашним моим перепало от меня немного тепла, да и то сколько я им недодал! От судьбы не уйдешь. Пусть я умру молодым. Без малого четверть века прожил на свете — пора и честь знать. Такова, видно, воля Аллаха. На совести моей много грехов, но ведь я совершил их ради нашей общей победы! Худо-бедно уничтожил почти полвзвода солдат. Душу и тело свои отдал в заклад революции.

Убедившись в том, что соседи хранят молчание, он продолжает:

— Когда меня не станет, обо мне будут горевать самое большее десять человек. Десять человек из сотен миллионов людей! Так какой же тогда смысл в моей жизни? И стоит ли о ней жалеть?

Голос его становится все печальней, все тише.

— Никто с самого рождения не возлагал на меня никаких надежд, даже мать с отцом. И когда, бездыханный, я сползу вниз, к подножию столба, самое большее, на что я могу надеяться, — это на чьи-нибудь слезы. Нет, нет, ребята, я не скорблю о своем приговоре. Честное слово, нет! Умирать так умирать — хоть сегодня, хоть завтра.

Но, господи, как мрачен его голос:

— Воистину мне не о чем жалеть! Только бы остались в живых мои товарищи по борьбе, которым предстоит избавить людей от тщетных страданий, навязанных им судьбой. Только бы храбрость их не иссякла, а сердца и помыслы оставались благородными. Господи, пошли им счастье и пошли счастье той земле, которая их носит. А что такое я?! Жалкая пылинка, букашка, — сегодня она летает, сидит на листке, а завтра ее уже нет. Родина не была для меня ласковой матерью — чересчур рано она отрывает меня от своей груди. Но я весь в ее власти и не стану роптать, если даже мне предстоит умереть сию же минуту.

Взор его невольно устремляется вверх, туда, Где под потолком покачивается на проводе пустой патрон без лампочки. Потом медленно опускается вниз. Голосом, полным смирения, он говорит:

— У меня есть господь, у меня есть вера. Мне дарована жизнь, и я вижу перед собою цель. Ничего больше у меня нет. Ровным счетом ничего. С какой же стати я должен бояться смерти? Я знаю: страх перед смертью — это удел богачей, толстосумов, которые знать не хотят ни бога, ни веры, ни жизненной цели и вечно трясутся над своим добром.

Он умолкает, справляется с охватившим его волнением и продолжает:

— Слава богу, я не богач. Я один из многих миллионов обездоленных, из тех, кто не был нужен никому на свете с самого своего рождения. Разве я не мучился вместе со всеми, разве не страдал?

Молчание.

— Эй, друзья, вы думаете, все это политика, — говорит Сааман. — Но я не агитатор и не какой-нибудь подстрекатель. Я испытал все на собственной шкуре. Хотите — верьте, хотите — нет. До «военных акций» я служил на приличном месте в Министерстве народного хозяйства. А в начале войны я стал бечаком!

— Бечаком?! — Арестанты ушам своим не верят.

— Да, бечаком.

— Зачем это вам было нужно? — спрашивает заключенный из соседней камеры.

— Я не хотел вместе с другими чиновниками заставлять народ приносить новые и новые никому не нужные жертвы. Вот и стал бечаком. И ни разу не пожалел об этом!

Снова наступает молчание. Сааман переминается с ноги на ногу, потом несколько раз нагибается, доставая руками до пола. Бросив взгляд на волчок противоположной камеры, он видит, что в нем все еще маячит бледная и округлая физиономия соседа.

— Может быть, лучше послать просьбу о помиловании, — говорит широколицый.

— Опять ты за свое?! Я же сказал — я ни о чем не жалею. Пусть все идет своим чередом.

— Послушайте, командир, если господь услышит мои молитвы и я окажусь на воле… — Широколицый делает паузу и продолжает: — Может быть, я смогу что-нибудь для вас сделать?

Сааман не отвечает.

— Может быть… как знать… у вас будут какие-нибудь поручения?

Сааман со вздохом качает головой.

— Какие еще поручения?

— Если надо что-то передать вашим товарищам…

— Ах, вот ты о чем…

— Мало ли что человеку нужно передать на волю…

— Ну что же, дай тебе бог выйти на свободу и вернуться к своей семье. А если ты в самом деле хочешь исполнить мое поручение, — голос Саамана срывается, — передай привет всем моим собратьям — знакомым и незнакомым. Поклонись всем бечакам, которые поливают своим потом городской асфальт. Ты только вообрази — что бы делали люди в Джакарте без бечаков. Попробовали бы они на своих на двоих побегать из конца в конец города! Да что тут объяснять?! Разве не остается в долгу у бечака всякий, кто хоть раз усаживался в его коляску? Ведь по справедливости это именно так. И поэтому, куда бы тебя не занесло, — в Кемайоран, в Танах Абанг, в Танах Ньонья, в Танах Тинги, в Джатинегару, в центр, в Танджунгприок, в Чикини, в Ментенг[75], — где бы ты ни брал бечака, поклонись ему от меня, а заодно передай привет всем добрым людям, которых знаешь. Скажи им, что Сааман бин Паиджан, сын безумной Амилы, кончил жизнь на тюремном дворе, что его расстреляли голландцы.

— Понятно, командир.

— Передай им поклон от того, кто заставил себя позабыть о сострадании и добре и лишил жизни полсотни с лишком человек, одетых в голландскую форму, поклонись нашим землякам от того, кто пожертвовал своей свободой ради их свободы, ради того, чтобы они стали истинными людьми. Ты слышишь меня?

— Да, командир.

— Вот и хорошо. Это единственный мой наказ.

Сааман грустно улыбается, задерживаясь взглядом на бетонной койке. В глазах его — презрение: он не верит широколицему, он никому не верит. За три месяца, проведенных здесь, он узнал цену тюремным обещаниям.

Он едко усмехается и еле слышно произносит:

— О люди, люди…

— Надо написать в апелляционный суд… — говорит арестант из соседней камеры.

— Нечего меня уговаривать, — выходит из себя Сааман, — ну, заменят мне вышку каторжными работами на ананасовых плантациях в Чилачапе или на каменных карьерах в Бламбангане[76], — ведь тогда мне придется бежать, понимаешь? А дальше что? Снова убивать? Нет, хватит с меня!

— Разве это грех — спасать свою жизнь? — стоит на своем арестант.

— Конечно, не грех. Просто я не хочу.

— Вы так еще молоды! На моей совести тоже немало загубленных душ, но я буду бороться за жизнь до последнего вздоха!

— Нет, такая жизнь мне не нужна.

— Вы говорите, как самоубийца.

— Если душа с телом в разладе, если своими поступками мы позорим самое светлое в нашей душе, значит, тело надо убить. Тогда возьмет верх душа, тогда лучшее в нас победит. Не можешь сам свести счеты с жизнью, пусть это сделают за тебя другие.

На Саамана нападает кашель. Откашлявшись, он спрашивает:

— А ты, значит, тоже запятнал себя кровью?

— Да, командир, только я не из ваших. Я просто бандит, я и в подметки вам не гожусь, совесть для меня — пустой звук. Но я совсем еще молод, господи! И мне так хочется жить!

— Вот как… Выходит, ты губил людей по злому умыслу и разбоем зарабатывал на жизнь. Да ты и в самом деле злодей. А к тому же еще и трус.

— Злодей — это уж точно. А вот трус… Может, и трус.

— Зачем тебе понадобилось убивать людей?

— Затем… затем, что я без памяти влюбился в Рамалу. Я был бедняком и не мог заплатить калыма — чересчур много запросила ее семья. В это время как раз началась революция и мне удалось пустить в расход кое-кого из богатеев и прибрать к рукам их добро. Так мы и поженились… — Арестант тяжело вздыхает. — С тех пор я и пошел по этой дорожке, — вполголоса добавляет он.

— А жена знала о твоих делах?

— Аллах свидетель — ничего не знала. И дай бог, чтобы не узнала до конца дней, а то не простит. Ох, и люблю же я ее!

— Какой же ты все-таки трус, — говорит Сааман.

— Ваша правда… И вот теперь меня сцапали. Всего четыре года мы с ней прожили. Четыре годика. И вот я попался, попался, попался… — повторяет арестант, словно испорченная пластинка. — А Рамала без меня с голландским воякой спуталась, даром что я ночей из-за нее не спал, душегубом сделался. Но ничего, рано еще меня хоронить, рано! Я ему покажу!

— Но надежды на спасение у тебя в общем-то мало. Ты ведь в тигрятнике.

— Знаю, можете не напоминать мне об этом. Но пока я еще жив, и я должен жить. Должен! Будь все они прокляты — я должен остаться в живых! Я не разменял еще и третьего десятка!

— Ну, а если тебя все же поставят к стенке?

— Пусть тогда на себя пеняют, — говорит арестант, леденея от ужаса. — Я стану бродячим призраком! Превращусь в злого духа! Я рассчитаюсь с ними за все!

Сааману тягостно слушать эти излияния, но арестант продолжает:

— Знали бы вы, командир, как рвусь я на волю! К жене, к моей жене, командир, даром что ее соблазнил этот прощелыга, — он еще получит свое! Я хочу увидеть своего сына — ему всего три месяца и два дня. Волосики у него, наверное, как у меня, курчавые, и щечки кругленькие, точно такие же, как у меня в детстве. Разве я не вправе увидеть своего ребенка? Скажите, командир?

Но Сааман молчит, и человек из соседней камеры продолжает свою исповедь:

— Бывает, начнут разные мысли в голову лезть, сам себе опротивеешь, и тогда хочется руки на себя наложить. Одним негодяем меньше будет на свете… Да только чересчур дорого далась мне моя жизнь! Даром, что ли, я ради нее чужие души губил?! А может, это бог меня покарал за то, что я хоть немножко хотел пожить в свое удовольствие? Но зачем тогда он сотворил вселенную, неужели чтобы мучить и искушать людей? Значит, я обязан был всю жизнь перебиваться из кулька в рогожку и отказывать себе в самом необходимом?!

— Возьми себя в руки, друг, — говорит арестанту Сааман. — Пойми, мы должны расплачиваться за свои грехи.

— Я понимаю. Я все понимаю. Я в праведники не лезу. Вы только скажите, почему одним дозволено жить в свое удовольствие, а другим — нет? Почему одни могут влюбляться, жениться и им не нужно перерезать ради этого кому-нибудь глотку? У них родятся здоровые дети, они их тетешкают, прогуливаются с ними вечерком, когда спадает жара, по воскресеньям водят их в городской сад. Я тоже хотел жить не хуже. Понимаете? Не хуже. Вот и решил стать счастливым за чужой счет. Только маловато мне было отпущено хорошей жизни — всего четыре года. Другие до старости живут припеваючи, внуков и правнуков успевают понянчить. И знаете: кажется мне…

— Что тебе кажется? — подает наконец голос Сааман.

— Кажется, что поставят они меня к стенке, и все!

— Выходит, ты не хочешь примириться со своей судьбой?

— Вы еще спрашиваете, командир?!

Сааман пренебрежительно усмехается.

— Ты еще хуже, оказывается, чем я думал. Вот тебе мой совет: выспись хорошенько и забудь обо всех своих бедах. Может, тогда наконец ты поймешь, что такое счастье в этой жизни.

Жалобы, доносившиеся из соседней камеры, сменяются глухими безнадежными вздохами, которые сливаются с тюремным гомоном. И тогда раздается голос широколицего из камеры напротив:

— Послушайте, — говорит он Сааману, — я чувствую, что вы человек благородный. Меня не проведешь. Я не могу и представить себе, что еще недавно мог нанять вас для того, чтобы добраться из дому на службу. Совесть меня совсем замучила. Хочу покаяться вам в своем смертном грехе…

— Ты ведь тоже был в партизанах, — усмехается Сааман.

— А-а, все это вранье! — восклицает широколицый. — Нет подлее меня человека на свете! Это так же верно, как то, что я сижу в тюрьме. Все самое скверное…

— За что ты клянешь себя так? — перебивает его Сааман.

— За что? Поверьте, на то есть причина. Сам не знаю, как мог я дойти до такой жизни! Я родился в состоятельной семье, получил приличное образование. При японцах так же, как и вы, стал средним служащим. Потом — офицером Пета, а когда наступило это наше проклятое время, перешел в военную полицию и уехал в сельскую местность. Вскоре после этого…

Широколицый умолкает.

— Я понимаю, как тебе тяжело, — сочувственно говорит Сааман.

— Бог тому свидетель.

— Значит, ты перешел в военную полицию…

— Да, а потом… потом стал предателем.

— Ну что ж, не ты первый, не ты последний…

— Что верно, то верно… Многие перешли на сторону врага. И почему-то среди них оказался я. Пристал к тем, кто повернул оружие против прежних боевых товарищей. Почему я так поступил?

— Наверное, потому, что легко сбиться с пути…

— Да, но почему именно я должен был сбиться с пути? Ведь вы, к примеру, не сбились? Почему я стал изменником? И почему осознал это только здесь, за решеткой. Когда голландцы наплевали на то, что ради них я предал товарищей.

— Все верно, но еще не поздно раскаяться. А раз человек раскаялся, значит, душа в нем жива.

— Теперь-то мне понятно — слишком многого я хотел. А о главном забыл…

— Ты правильно смотришь на вещи, друг. У тебя хорошо работает голова.

— Как-никак я окончил муло…

— И все же ты действительно забыл о главном…

— Да, видно, сам дьявол поселился в моей душе. Не знаю, есть ли на земле человек более грешный, чем я. Вы тоже согрешили, но ради того, чтобы земляки ваши познали добро и обрели свободу. Ради этого вы творили зло. А что говорить обо мне…

Волчок камеры напротив со стуком захлопывается.

Сааман вздыхает, потягивается и мысленно произносит:

«Вразуми их бог. Только здесь и начинаешь понимать настоящую цену свободы».

— Послушайте, командир, — снова подает голос широколицый, — только сейчас я осознал, что, в сущности, пренебрег наставлениями родителей и уроками учителей, как был, так и остался скотом. Видно, не каждого воспитание и учеба превращают в человека. Знали бы вы, сколько народу расстреляли по моим доносам. За кого только я себя не выдавал здесь! И за революционера, и за партизана, служившего по заданию в голландской военной разведке. Мерзость, командир, самая настоящая мерзость. Когда меня спрашивали…

Он переходит почти на шепот:

— Когда меня спрашивали, за что я сижу, я отвечал: за то, что тайно переправлял партизанам голландские боеприпасы. На самом же деле… на самом деле я занимался хищениями боеприпасов ради корысти. Скажи я хоть слово правды…

Широколицый говорит все быстрее и быстрее, словно боится, что ему помешают.

— …меня избили бы тут до потери сознания. Живого места на мне не оставили бы, если б узнали, что я просто-напросто бывший голландский агент, сотрудник вражеской разведки.

Широколицый на минуту умолкает, слышно только его тяжелое дыхание.

— Примерно три с половиной месяца назад, — продолжает он, — я выследил одного республиканца. Это был мой последний донос. Бог свидетель — я не сделаю этого больше никогда в жизни. Знаете, я видел здесь своими глазами: подпольщики слушают смертный приговор с улыбкой. А улыбка эта поражает в самое сердце, как удар самурайского меча.

— Понимаю, — говорит Сааман.

— Не знаю, в какую тюрьму попал тот республиканец. Он, конечно, понятия не имеет, кто его выдал.

Сааман настораживается.

— Как его имя?

— Что-то выскочило из памяти… Катамси… кажется, Катамси, если не ошибаюсь.

— Ка-там-си, — тихо повторяет Сааман, в нем шевельнулось подозрение. — Катамси — ты не перепутал?

— Да, да, кажется, так. Но все это было потом, а мне важно добраться до самого корня, понять, почему я стал негодяем и почему моими жертвами оказались те, кто до конца был предан своей родине. Почему из меня не вышло достойного человека, такого, как вы, например? Ведь мне не приходилось, как вам, крутить педали, чтобы заработать себе на хлеб. Но вы, кажется, тоже получили хорошее воспитание?

— Я родился и вырос в казармах. Не знаю, как звали моего родного отца. А законные родители не научили меня ничему хорошему, да и чему они могли меня научить?!

— Поистине удивительно… Но ведь вы кончили школу, не так ли?

— Вечерами я ходил в муло.

— О Аллах, и несмотря на аттестат муло, вынуждены были стать бечаком?

— Что же в этом позорного? Это лучше, чем стать изменником. Сам понимаешь — выбора у меня не было.

— Но, может быть, вас надоумили сделать это отец или мать?

— О нет, нет… Я сам себя надоумил…

— Боже ты мой, — восклицает широколицый, — какая же я жалкая тварь! Я сам виноват в своем падении, и никто другой. Винить больше некого.

— Для тебя еще не все кончено, друг, — пытается успокоить его Сааман.

— Я знаю — я еще жив. Но выйти на волю мне так же трудно, как верблюду пройти в игольное ушко.

— И все же еще не все потеряно. Твоего дела пока не слушали. Может быть, ты еще успеешь стать на праведный путь.

— Я слишком много натворил зла, — с отчаянием произносит широколицый. — Моих грехов мне не исправить и за двадцать лет.

Широколицый умолкает и заходится в приступе кашля. Сааману хочется лечь, и он отворачивается от волчка, но арестант из камеры напротив снова обращается к нему:

— Послушайте…

— Чего тебе?

— Вы вручили свою душу всевышнему, командир. А я всю жизнь только и думал о выгоде…

— Моли бога о прощении, друг. Вымаливай прощение и у тех, кого загубил.

— Но разве они меня простят? Стоит мне вспомнить о том, последнем, так сразу мороз подирает по коже. Он наверняка был порядочным человеком и в поте лица зарабатывал себе на пропитание. Но я точно знаю, что в то же время он был самым заядлым террористом. Уверен, что он получил вышку. Это была крупная диверсия, и парень попался с поличным. Я собственными глазами видел, как он метнул гранату. Улик было более чем достаточно.

— Улик, говоришь? А в чем его уличили?

— Говорю же вам — он бросил гранату в конвой, который направлялся в Чианджур[77]. Это случилось прямо здесь, в Джакарте. Не наткнись он тогда на меня…

— Так ты говоришь, его звали Катамси? — криво улыбаясь, спрашивает Сааман.

— Да-да, Катамси, именно так.

— А может, не Катамси, а Косаси?

— Косаси, — растерянно повторяет широколицый. — Вы правы, у меня, видно, все перепуталось в голове. Его звали Косаси. Такой, знаете, маленький, коротышка…

— Точно, — говорит Сааман, — это он.

— Вы его знали?

— Он был из моей группы…

— Боже, боже мой, — не верит своим ушам широколицый, — так, значит, вы Сааман бин Паиджан?

Но Сааман словно не слышит вопроса и говорит с нескрываемым отвращением:

— Так это ты предал Косаси? Ты толкнул его в руки убийц?

Широколицый молчит, слышно лишь, как у него стучат зубы, как при малярии.

— Косаси и меня, — с расстановкой мрачно говорит Сааман, снова испытывая горечь от того, что свершалось, свершается и будет свершаться на земле.

Из камеры напротив вдруг доносится отчаянный вопль:

— Прости-и-и, друг!

Широколицый тяжело дышит, потом затихает, затихает и вся тюрьма, все напряженно ждут. Из камеры снова доносится еще более громкий вопль, слышен стук падения тела, после чего тюрьму оглашает похожий на вой крик безумного:

— Окаянный пес! Сатана! Да будь я проклят! Проклят! Проклят!

Сааман медленно отходит от двери, но тут его окликает арестант из соседней камеры:

— Что с ним стряслось, командир?

— Он помешался, приятель.

— Вот бедняга!

— Да, жаль его…

— Не хотел бы я оказаться на его месте…

— Не выдержал тяжести собственных грехов, — говорит Сааман.

Разговор обрывается. Тюрьма какое-то время гудит, будто встревоженный улей, но понемногу шум утихает, сменяясь обычным нестройным гулом.

— Командир, — снова обращается к Сааману арестант из соседней камеры. — Мне повезло, что я встретился с вами, да еще в такую минуту. Даже в тюрьме вы не пали духом. И с собой я, можно сказать, только тут впервые повстречался и понял, кто я есть, — грабитель и душегуб. Не зря говорят: из черного не сделаешь белого. Сколько ни толкуй злодею о добре, он все равно останется злодеем. Вы пошли в бечаки, чтобы не превратиться в продажную шкуру Может, и из меня вышел бы человек, стань я моряком, а ведь я об этом еще мальчишкой мечтал…

— Все бывает, — говорит Сааман.

— Вы знали, для чего вы живете, командир. У вас была своя цель. Вот почему вы не боитесь смерти…

— Да, да, — через силу произносит Сааман.

— Теперь и я понимаю — лучше подохнуть, чем жить так, как я жил.

— Пожалуй, так…

— Других легко убивал, почему же сам боюсь получить пулю в лоб?

— Н-да…

— И вы, и я — оба мы преступники, командир. Но всех преступников мерить одной меркой не годится! Это я понял только теперь.

— Что еще ты понял? — через силу спрашивает Сааман.

— Я совершал преступления по своей тупости, командир. А такому, как вы, надо до земли поклониться.

— Ты все сказал?

— Позвольте мне исповедоваться перед вами, командир? — робко просит арестант из соседней камеры. — Я расскажу все как есть, без утайки.

— Брат мой, скоро меня расстреляют, — отвечает Сааман. — Я великий грешник. Я своими руками убил более чем полсотни человек, отнял кормильцев у их жен и детей. Я готов ответить за каждый свой грех, и пусть господь решает, достоин ли я хоть малейшего снисхождения. Но пока я жив, пока не истекли отведенные мне часы и минуты, пока я дышу, мой долг отчитаться перед богом за все содеянное.

— Понимаю, командир, — почтительно говорит арестант из соседней камеры.

— Тогда помолчи. Я буду молиться.

— Благослови тебя бог, командир.

Сааман направляется к койке. И вдруг к тюремным сводам взмывает чей-то высокий, звонкий голос.

— Братья, прошу тишины! Слушайте все! Внимание! Внимание! Прошу ти-ши-ны! Сегодня один из наших товарищей при-го-во-рен к смерти! Сейчас он будет молиться! Прошу тишины! Повторяю — ти-ши-ны!

В ту же минуту тюрьма замирает. Трудно поверить, что в ней заточено свыше пяти тысяч человек, такая наступает тишина. Тишина поистине мертвая, тишина смерти.

Сааман наклоняется и зачерпывает воды из консервной банки, чтобы совершить омовение, затем обращается лицом в ту сторону, где находится Мекка, и простирает в разные стороны руки. После этого он залезает на койку и начинает молиться.

Неожиданно тишину нарушает топот башмаков в коридоре — кто-то приближается к камере Саамана. Но вот шаги замолкают и в волчке появляется светлокожее лицо — худое и остроносое. На фуражке незнакомца — эмблема с изображением желтого льва. Минуту спустя лицо исчезает, и из коридора слышатся удаляющиеся шаги, теперь уже осторожные и тихие.

7. СТРАШНОЕ ИЗВЕСТИЕ

Солнце склоняется все ниже — пожалуй, уже шестой час. Опустели фабрики Джакарты. Вернулась домой и Патима. Едва войдя в дом, она бросилась на лежак. Старшей сестры нету дома, и Патиме некому рассказать о великом событии в ее жизни: с сегодняшнего дня она — работница китайской типографии. В доме тихо — только мать стонет и похрапывает на своей постели да слышно, как на заднем дворе окатывается водой Салами.

Ничто не мешает Патиме валяться на лежаке и перебирать в памяти новые впечатления. На лице у нее поистине детская радость, глаза так и сверкают, лишь временами в них появляется беспокойство.

Вскоре с улицы доносится легкий стук — к наружной стене кто-то прислонил велосипед. Звякнул велосипедный звонок. Патима быстро встает, направляется к двери и лицом к лицу сталкивается с Дарсоно.

— Мас[78], — торжественно объявляет Патима, — я поступила на работу!

Дарсоно входит в дом. В руках у него — папка для бумаг, темно-коричневая кожаная папка.

— Не может быть! — рассеянно говорит он. — Ну, слава богу. Выходит, ты перестала бояться матери?

Патима и Дарсоно садятся на лежак, с которого только что встала девушка.

— Матушка уснула, — торопится рассказать Патима. — Ты не поверишь, все эти три месяца она не спит. Сегодня ни свет ни заря ушла из дому. Я уж волноваться стала — думала, она не вернется. Сестрица Салама говорит, что ей день ото дня все хуже. Утром вдруг стала кричать про какого-то сержанта Касдана. Будто бы он ее обманул, и все в таком духе. А мы и понятия не имеем ни о каком сержанте Касдане. Я и вправду боюсь ее, мас, — помолчав, говорит Патима. — Но если все мы будем ее слушаться и сидеть сложа руки — знаешь, что с нами будет?

— Что же она сказала, когда ты пошла устраиваться?

— Да она еще не знает об этом. А узнает — ох и достанется мне!

— А Салама тоже пошла на работу?

— Она-то и собиралась пойти, но из этого ничего не вышло, и тогда она послала меня. Знаешь, мас, я так рада!

— Понимаю. Я тоже рад за тебя, сестренка.

— Спасибо тебе, мас. Мы с Джаджей сегодня ушли с самого утра. Знаешь Джаджу? Она такая хорошая, правда. Там у них в типографии есть цех, где приклеивают этикетки и занимаются фальцовкой, так вот она там за старшую. У них было свободное место, но хозяин велел мне работать в конторе, — гордо говорит Патима.

— Благодарение Аллаху, сестренка, только смотри не бросай школу!

— Ну что ты, мас, ни за что на свете! Я обязательно буду сдавать выпускные экзамены. А потом, когда отпустят Амана, я пойду учиться на лаборантку. Как ты думаешь, выйдет из меня лаборантка, мас?

— Бог даст, выйдет, — отвечает Дарсоно и неожиданно громко спрашивает: — А где твоя сестрица Салама? Куда она ушла на ночь глядя?

— Не знаю, мас. Мими видела, как она уходила, а куда — тоже не знает. Мими только слышала, что матушка посылала ее в центр.

— В центр? Это еще зачем?

— Мими говорит — за братцем Аманом.

— За Сааманом?! — восклицает Дарсоно и смотрит на Патиму так, что та невольно опускает глаза.

— Да, мас, — тихо отвечает девушка.

— Что за дичь?

Патима поражена. Она в изумлении глядит на Дарсоно и озадаченно повторяет:

— Дичь? О чем это ты, мас?

Но Дарсоно лишь качает головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Мы всегда делаем то, что нам велит матушка, мас, и сестрица Салама, и я, и Мими, и Хасан, — кротко говорит Патима.

— Все это так, но ведь ты видишь, и Салама тоже, что теперь стало с матерью…

— Это правда, мас. — Патима укоризненно смотрит на Дарсоно. — В нашем поселке все это знают. Но мы стараемся ни в чем ей не перечить…

— Все хорошо в меру, все хорошо в меру, сестренка, — говорит Дарсоно, печально глядя на свою будущую свояченицу, а потом спрашивает, повысив голос: — Ты что, не читала сегодняшних газет?!

Патима вздыхает:

— Нет, мас.

— Ну, разумеется! Разумеется! А ведь иногда не мешает читать газеты!

— Я знаю, мас. Но ведь я только сегодня устроилась на работу. Мне просто не на что было купить газету. Тебе-то известно, на что мы живем, правда?

Дарсоно, опомнившись, кивает головой и машинально окидывает взглядом такую знакомую ему комнату: земляной пол, единственное кресло, стол со светильником посередине, а немного поодаль узенький лежак, на котором крепко спит Амила.

— Ну ладно… Тебе не попадались газеты. Но, может быть, вам рассказали что-нибудь люди?

— А что они должны были рассказать, мас? Что-нибудь об Амане? — взволнованно спрашивает Патима. В глазах ее загорается отчаянная надежда.

— Да-да, о Саамане.

— Но к нам никто не приходил, мас, — пожимает плечами Патима.

— И Мими тоже ничего не знает?

— Она ничего не говорила.

— А эмпи? К вам не приходили эмпи?

— Мими ничего не говорила, — снова отвечает Патима. — Мас, почему у тебя такое печальное лицо? Что-нибудь случилось? Почему должны прийти эмпи? Кого еще они хотят забрать?

Дарсоно тяжело вздыхает.

— Пойди расспроси хорошенько Мими, — говорит он.

Патима уходит. Дарсоно встряхивает головой. На лице его смятение, он растерянно смотрит перед собой, не в силах разобраться в своих чувствах.

— Дурачье, какое же мы дурачье! — восклицает он, уставившись в обращенную к нему своим исподом черепичную кровлю. — Ничего-то мы не знаем! Словно слепые котята.

Он подходит к двери посмотреть, на месте ли его велосипед, и снова садится на лежак.

— Мне и в голову не могло прийти, что этот тихоня подпольщик, — вздыхает Дарсоно. — А потом на тебе — арест! Не знаю, чем он на самом деле занимался, но ведь у голландцев одно правило — если кто поднял голову, оторвать ее, и дело с концом. И вот теперь настала очередь Амана.

Дарсоно умолкает и удрученно качает головой.

В комнату входит Патима, садится рядом с ним.

— К нам никто не приходил, мас, — говорит она.

— Никто не приходил, — словно эхо повторяет Дарсоно. — Значит, вы ничего не знаете! Бог ты мой — и эти люди называют себя защитниками законности! Просто в голове не укладывается!

У Дарсоно начинается приступ кашля. Когда приступ проходит, Патима говорит:

— Знаешь, мас, мы всегда молимся о здоровье Амана.

— Бог наградит вас за это, сестренка.

— Мы молимся, чтобы с ним ничего не случилось.

— Понимаю.

— И мы верим, что все так и будет.

— Да-да, разумеется…

— Но только почему ты сегодня такой невеселый, мас? Ты узнал что-нибудь про Амана?

Дарсоно молчит. Тогда Патима принимается трясти его за плечо.

— Что с братцем Аманом? Скажи, что с ним случилось?

— Что случилось, — устало повторяет Дарсоно. — Если бы ты знала, если бы ты только знала, Патима, сколько раз я сам задавал этот вопрос. Где я только не был, каких только порогов не обивал, везде отвечали одно и то же: «Наберитесь терпения». И вот уже черным по белому обо всем напечатано в газетах, а власти даже не потрудились поставить в известность родных осужденного!

— Мас, я не возьму в толк, о чем ты…

— Сам не знаю, зачем я тебе говорю это, Има, — растерянно отвечает Дарсоно. Потом собирается с силами и продолжает твердо, торжественно и печально: — Слушай меня. Когда человек берется за оружие, когда он встает грудью на защиту родины, он дает клятву, ну как бы заключает договор со своей землей.

Подумав немного, Дарсоно продолжает:

— Тот, кто по настоящему решил сражаться, готов на все…

— О чем ты говоришь, мас? — перебивает его Патима.

— Я говорю, что такой человек готов голову сложить за народ. Все равно, кто это — твой друг или просто знакомый, твой учитель или братец Аман. Эти люди прекрасно знают, что их ждет, но не боятся и твердо ступают по земле.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Слушай, сестренка. Если в семье, к примеру сказать, десять или двенадцать человек и кто-то один, а то и двое или трое идут сражаться за народ, их не надо удерживать.

Дарсоно умолкает и испытующе смотрит на Патиму — девушка вся обратилась в слух.

— Их нужно отпустить с миром и помнить, что, может быть, кто-то из них не вернется домой. Понимаешь — тот, кто ушел на войну, уже не подвластен своей семье, он всего себя отдал родине. Да что я тебе объясняю, ты сама это прекрасно понимаешь.

— Да, мас, мне говорили об этом и братец Аман, и сестрица Ама. И сестрица Джаджа тоже.

— Значит, ты все это знаешь не хуже меня. И в школе вам рассказывали о нашей революции, верно? — Дарсоно медленно поднимает глаза на девочку, чтобы убедиться, в самом ли деле она понимает то, что он говорит.

— Ну, конечно, рассказывали, мас, — с жаром отвечает Патима.

— Тогда ты должна знать: тот, кто сражается за свободу своего народа, куда праведнее безгрешного святоши и, уж конечно, праведнее хаджи с его белым тюрбаном, на который пошло целых двадцать локтей батиста. Он угоднее богу, чем святой, проводящий все время в молитвах. Потому что те думают лишь о собственном спасении, а этот сражается ради счастья миллионов своих земляков.

Патима внимает Дарсоно, словно юный послушник, завороженный проповедью наставника о загробной жизни.

— Понимаю, мас, — говорит она.

— Ну вот, Патима, а теперь ты должна понять, что ваш Аман один из тех, кто взялся за оружие ради спасения своего народа. Он и тысячи других молодых людей поклялись служить своей родине душой и телом. Аман готов был…

Патима тихонько ойкает, по спине у нее пробегают мурашки. Она качает головой, боясь поверить собственной догадке, и быстро говорит:

— Я поняла, мас. Я знаю, что ты хотел сказать.

Она встает, устремляет на Дарсоно неподвижный взгляд. Прерывисто дышит.

— Ты сядь, сядь, сестренка, — успокаивает ее Дарсоно.

— Я знаю, что ты хотел сказать, — дрожащим голосом произносит Патима. — Братец Аман…

Вдруг ощутив смертельную усталость, Дарсоно коротко отвечает:

— Да.

Патиму начинает бить дрожь, губы ее дрожат. На мгновенье она замирает, потом из груди ее вырывается отчаянный крик:

— Мама-а-а-а!

Амила просыпается, силится встать с топчана, но в это время Патима бросается к ней.

— Мамочка-а-а-а!

Амила спросонья что-то бормочет, потом разражается бранью:

— Пошла прочь, прочь, тебе говорят!

Патима не в силах вымолвить ни слова, не в силах заплакать. У нее перехватило дыхание. И снова из груди у нее вырывается вопль:

— Мамочка-а-а-а!

Амила с недоумением смотрит на Дарсоно.

— Матушка! Я должен вам сообщить очень важную новость.

— Насчет Амана?

— Да, матушка.

— Я все уже знаю, — небрежно бросает Амила и, прикрикнув на Патиму, снова обращается к Дарсоно: — Когда он придет домой? Вечером, ночью? Утром? Или, может быть, прямо сейчас?

— Когда он придет? — растерянно произносит Дарсоно. — Я боюсь, что он больше не придет, матушка.

— Что это ты мелешь? — вспыхивает Амила.

Лицо ее багровеет от ярости, глаза наливаются кровью. Она никак не может оттолкнуть от себя Патиму, которая цепляется за нее, и кричит:

— Убирайся сейчас же!

Патима оставляет в покое мать, послушно бредет к своему лежаку и падает на него ничком. Плечи ее вздрагивают, и она разражается горькими слезами.

Тем временем Амила неверными шагами подходит к Дарсоно.

— Что, Ама пришла? — спрашивает она.

— Пока нет.

— Я всегда говорила, что эта девка совсем потеряла совесть.

Дарсоно густо краснеет при этих словах.

— И Амана еще нет? — спрашивает Амила.

— Аман не придет, матушка.

— Что?! — с негодованием восклицает Амила и, подбоченившись одной рукой, тычет пальцем чуть ли не в самое лицо молодого человека.

— Значит, ты тоже из тех, кто любит наводить тень на ясный день, мас? Поискал бы для этого более подходящее место. У нас и без тебя хватает хлопот. Или ты решил надо мной подшутить? Что молчишь? Отвечай!

Словно ничего не слыша, Дарсоно подходит к плачущей Патиме и утешает ее:

— Не плачь, сестрица, не плачь. У тебя есть мать. Есть сестра Ама. Есть Мими, есть Хасан. И еще я. Успокойся, девочка, не убивайся так, не надо. Ты должна гордиться тем, что ваша семья послала троих братьев в бой за правое дело.

На крик прибегает Салами в мокром еще после купания платье.

— Что случилось, мас? — спрашивает она.

Следом за ней на пороге появляется Хасан и застывает на месте, увидев плачущую Патиму, склонившегося над ней Дарсоно, оцепеневшую Салами и мать, которая с воинственным видом расхаживает по комнате. Начинают собираться соседи. Между тем Амила снова подступает к Дарсоно.

— Скажи, что с Аманом? Что с ним? — В голосе ее слышатся заискивающие нотки. — Когда он вернется? Сейчас, да?

— Матушка, — волнуясь, отвечает Дарсоно, — я думаю… в общем, Сааман не вернется. Революция потребовала, чтобы он отдал ей всю свою жизнь, всю без остатка.

Амила не может осмыслить слов Дарсоно — чересчур мудрено и быстро он говорит. Соседи тоже смотрят на него с недоумением.

— У-у, проклятый! — сбитая с толку, кричит Амила. — Вон отсюда! Убирайся! Аман мой, никто его у меня не отнимет! Он вот-вот будет дома. Я послала за ним Саламу в городские казармы на Чиливунге.

— Успокойтесь, матушка, сядьте и выслушайте меня, — умоляет ее Дарсоно.

Его дружно поддерживают соседи:

— Успокойся, Амила. Давай послушаем, что за вести принес твой будущий зять.

Амила садится, садятся и все соседи.

— Я знаю, — продолжает ворчать Амила, — Аман вернется. Они все хотят обмануть меня, и этот сержант Касдан, и Ама, и Мими с Хасаном, и мас Дарсоно, и мой миленький муженек, и Бенни, и лейтенант Гедергедер. И вы все тоже. — Она обводит пальцем соседей.

Потом голосом, исполненным нежности и материнской любви, она говорит:

— Только Аман ни разу в жизни не соврал своей маме. Аман вернется. Вот увидите…

— Замолчишь ты наконец или нет?! Послушай лучше, что скажет твой будущий зять, — увещевают соседи Амилу. — Вечно ты хочешь, чтобы все было по-твоему!

И вот Дарсоно садится. Он вынимает из папки сложенную вчетверо газету и мягко говорит:

— Позвольте мне прочитать вам, что написано в газете, матушка. Как только я пришел с работы, так сразу взялся за газету и вижу сообщение…

Дарсоно переводит дух и срывающимся голосом говорит:

— Страшное сообщение, матушка… Сообщение о масе Амане.

— Читай, сынок, читай, — просят соседи.

Мас Дарсоно разворачивает газету. К нему подходит вплотную Хасан, перестает плакать Патима — и ей хочется узнать, что же напечатано в газете.

— Ну вот, — с волнением говорит Дарсоно, — слушайте: «Еще один смертный приговор».

Он окидывает взглядом окружающих и снова склоняется над газетой:

— «Джакарта. Двадцать восьмого, первого, тысяча девятьсот сорок девятого», — читает он и, подняв голову от газеты, поясняет: — Это значит — сегодня.

— Читай дальше, Дарсоно.

— «От нашего городского корреспондента. После того как три с половиной месяца назад власти напали на след террористической группы (тут он опять останавливается и, глядя на Амилу, говорит: «Террористическая группа — это значит секретный отряд, которого все боятся, понятно?»), группы под номером икс-икс шесть ноль шесть, в городе Джакарте и в окрестностях были произведены аресты. Усилиями органов безопасности были задержаны семьдесят восемь человек, в том числе и главарь группы. Поскольку улики налицо и преступники признали свою вину, сегодня было вынесено судебное решение по делу группы икс-икс шесть ноль шесть. К высшей мере наказания — смертной казни приговорены…»

Дарсоно останавливается, обводит взглядом поочередно всех собравшихся, вздыхает и скорбно произносит:

— «Сааман бин Паиджан…»

— Ублюдки! — вне себя от ярости кричит Амила.

— «…и Косаси бин Харджавината».

В наступившей тишине раздается пронзительный крик Патимы, которая изо всех сил колотит кулаком по лежаку. Плачет Салами. Плачет Хасан. Соседи сидят понурившись.

— Сатанинское отродье! — ругается Амила.

Она встает с места, судорожно хватается за ворот кофты, ее душат гнев и ненависть.

— Подумаешь, газета! Врет она все, эта газета! Все хотят дуру из меня сделать! Никому не верю! Газеты и те врут! Подавились бы они своими газетами!

Она исступленно бьет себя в грудь:

— Вы еще не знаете меня! Я Амила — Пальмовый Цвет, Королева Казарм!

— О господи, бедный Аман! — переговариваются между собой соседи. — Как это могло случиться, мас? Такой был хороший парень! Что же он сделал? А ты, Амила, только и знаешь, что кричать и ругаться! Надо выслушать до конца, что они там пишут, в этой газете.

— Плевала я на все газеты! — бушует Амила. — Скажите — кто их сочиняет? Скажите, не бойтесь! Кто посмел трепать имя Саамана бин Паиджана, моего первенца? Кто посмел его осудить? Он ведь не чей-нибудь, а мой сын. Они и в глаза его не видали!

Дарсоно не слушает ругани и причитаний Амилы и продолжает читать:

— «К девятнадцати годам тюремного заключения приговариваются Халид бин Джендил и Сумантри бин Джаенгсентико. К двадцати пяти годам тюремного заключения — Арсиди бин Мукмин. К пяти годам — Сибин бин Халидин. Самый младший из преступников — Сухейми бин Карджан (восемнадцати лет) приговорен к двум годам тюремного заключения. Остальные арестованные, в том числе семеро девушек, освобождены из-под стражи».

Дарсоно делает паузу.

Все молчат. Амила, как всегда, смотрит на входную дверь. Только горбится она сейчас сильнее обычного и донельзя напоминает теперь старую заезженную клячу. Дарсоно между тем снова обращается к газете:

— «Главарем подпольной террористической организации был Сааман бин Паиджан, двадцати четырех лет, сын капрала королевской армии Паиджана бин Суто. Он сколотил свою банду вскоре после «первой военной акции» и все это время скрывался от органов безопасности под видом бечака. Почти все его сообщники были тоже бечаками. При республиканской администрации Сааман бин Паиджан занимал скромную должность в государственном аппарате и отличался общественной активностью. По установленным данным, террористы убили не менее пятидесяти человек. Среди прочих совершенных ими преступлений — хищения из военных складов, поджоги, взрывы, о чем неоднократно сообщала в последнее время наша печать».

Дарсоно останавливается, тяжело вздыхает и дочитывает сообщение:

— «Красноречивая деталь: в период безвластия Сааман бин Паиджан не остановился перед убийством родного отца — капрала Паиджана бин Суто. Достойно удивления, что при аресте террористов не удалось обнаружить какого бы то ни было оружия. С ликвидацией террористической банды навсегда исчез источник постоянного беспокойства мирного населения столицы».

Патима, Салами и Хасан принимаются дружно реветь, едва заканчивает чтение мас Дарсоно. Приходит китаец Гиок, потом Хадиджа и какие-то совсем дальние соседи. Незаметный домик в «свободном районе» заполняют взволнованные люди. И каждый из них, войдя в дом, проникается чувством только что свершившегося несчастья.

Неожиданно Амила вскакивает с места и кричит что было сил:

— Кто сочинил эту брехню? Скажете вы мне или нет — кто этот писака! Я прикончу его — видит бог, ему не жить больше на свете! Я распорю ему брюхо и выпущу наружу все его вонючие потроха!

Потом Амила подбегает к двери и протяжно зовет, словно пытаясь разжалобить весь мир:

— Аман! Сынок! Где ты? — Она выбегает на улицу, и постепенно ее жалобные возгласы стихают вдали.

Вслед за ней один за другим покидают хижину соседи, и в доме из посторонних остается лишь китаец Гиок. Он подходит к Дарсоно, хлопает его по плечу.

— Послушайте, господин. Господин Аман — хороший человек. Я давно его знаю.

Он внимательно смотрит Дарсоно в глаза и внушительно говорит:

— Во всем мире сейчас настали худые времена. У вас большое горе, только еще больше горе всех людей. Я друг господина Саамана и очень уважаю его потому, что он боролся за свой народ. Я один остался в живых изо всей нашей семьи, когда гражданская война пришла в Шаньдун. Поверьте, господин, в жизни иногда приходится жертвовать самым дорогим, если этого требует родина.

Он умолкает и после паузы говорит:

— Если вам что-нибудь понадобится, приходите ко мне. Я живу в конце этой улицы — вы знаете мой магазин?

— Спасибо вам…

— Я правду говорю, господин, — китаец кланяется и исчезает за дверью.

В доме остаются Дарсоно, Патима, Салами и Хасан. Дети перестают плакать, подсаживаются поближе к Дарсоно, словно ища у него защиты от постигшего их несчастья.

Дарсоно о чем-то задумался, сморщив лоб. Потом говорит:

— Лучше всего мне поселиться теперь у вас. Конечно, с согласия сестрицы Амы. В доме не осталось мужчин, а тут еще с мамой вон что делается.

— Оставайся у нас, мас, — всхлипывая, просит Хасан.

— Я останусь, останусь.

— Мас, — снова окликает его Хасан, — когда голландцы расстреляют братца Амана?

— Не знаю, Хасан.

— Но ведь пока он еще жив, правда?

— Жив.

— Значит, мы можем спасти его, правда, мас? — Хасан с надеждой смотрит на Дарсоно, но тот смущенно молчит. — Или ты боишься?

— Я не боюсь, Хасан. И ты, я вижу, не боишься. Но нас только двое. У нас нет оружия, нет солдат, и нам некому помочь в этом деле.

— Все равно его надо спасти, — сквозь слезы говорит мальчик. — Они не должны его расстрелять!

— Не в наших силах им запрещать или позволять, — обреченно отвечает Дарсоно.

Вслед за Хасаном начинает плакать Салами.

— Это больно, когда расстреливают, мас? — спрашивает она.

Дарсоно молча треплет девочку по щеке. У него тоже стоят в глазах слезы.

— А зачем они хотят его расстрелять, мас? — снова спрашивает Салами, во все глаза глядя на Дарсоно.

Стараясь избежать ее взгляда, Дарсоно смотрит куда-то в угол.

— Голландцы не смеют убивать братца Амана! — громко кричит Хасан.

— Тише, малыш, — урезонивает его Дарсоно. — Не кричи так! Кругом полно шпиков!

— Откуда они берутся, мас? — допытывается Хасан. — Это индонезийцы?

— Есть среди них и индонезийцы, есть и китайцы, и арабы, и голландцы — мало ли кто.

— Когда я вырасту… — с недетской серьезностью произносит Хасан и вдруг кричит изо всех сил: — Я уйду в партизаны к брату Маману и брату Мимину! И перестреляю всех этих шпиков, всех как есть! Пускай потом голландцы убьют меня за это!

— Сейчас же перестань кричать, Хасан! Пойми, ты им не судья. Им еще предстоит суд, помяни мое слово. Только бы победила республика…

— Не нужно мне никакого суда! Я сам с ними справлюсь, будут знать, как шпионить! Только бы поскорее вырасти! Когда я стану взрослым и смогу делать, что захочу, я поубиваю всех доносчиков, которые выдали голландцам брата Амана!

— Ну ладно, скорее расти, а там видно будет, — говорит Дарсоно.

— Ой, мас, почему мне только восемь лет? Мас, пойдем с тобой ночью выручать Амана? Пойдем, мас? Ты ведь храбрый, правда?

И снова Дарсоно отводит глаза. Тут его окликает Патима:

— Мас, а это правда, что братец Аман убил отца?

Дарсоно вздрагивает и после минутного молчания отвечает:

— Конечно же, нет!

— А почему так написано в газете?

— Они сделали это нарочно, чтобы люди возненавидели Амана…

— Бедный наш братец! Если все станут его ненавидеть…

— Если все станут его ненавидеть, — продолжает Дарсоно, — никто ни слова не скажет в его защиту.

— Так ведь это же подло! Подло!

— От них всего можно ждать, сестренка, — машет рукой Дарсоно.

Словно в тумане Дарсоно видит перед собой дверь, а за дверью — безоблачную, счастливую жизнь. Воображение уносит его далеко от печальной действительности. Но лишь на считанные секунды.

— Какой стыд! — мысленно говорит он себе. — Как мог я так жить?! Спокойно подшивать в дело никому не нужные бумаги и каждый месяц получать за это жалованье. После работы отдыхать дома, изредка почитывая газету. По часам есть, по часам спать, мечтать о женитьбе, в то время как мои ровесники рисковали жизнью, в любую минуту были готовы к аресту и к казни.

Дарсоно встряхивает головой:

— Да, но ведь я поклялся никогда не становиться военным. Никогда не брать в руки оружия. Что бы ни случилось, не запятнать себя человеческой кровью — пусть даже это будет стоить жизни мне самому. Почему же мне стыдно перед самим собой? Стыдно перед масом Аманом, перед его сестрами, даже перед его маленьким братом?

Он оборачивается к мальчику и устало говорит:

— Не плачь, не плачь. Ведь я же не плачу. — А сам думает: «Господи, как они его любят! Да меня за всю мою жизнь не любила так ни одна человеческая душа».

К горлу у него подступает ком, глаза наполняются слезами.

— Ты тоже плачешь, я вижу, — рыдая, возражает ему Хасан.

Дарсоно встает и направляется к двери. У порога останавливается, затем подходит к лежаку Амилы и садится, уставившись глазами в пол.

— Он поистине удивительный человек, — шепчет Дарсоно. — Одного не понимаю: как он мог во имя борьбы пожертвовать своей душой. Решиться на убийство родного отца. Мне, пожалуй, этого никогда не понять.

Успокоившись немного, Дарсоно подходит к Хасану и, с нежностью глядя на него, говорит:

— Держись, держись, малыш. Я уверен, что сам Аман не пролил ни слезинки, когда ему выносили приговор.

— Я ведь пока еще не партизан, мас, — отвечает Хасан, — а братец Аман всегда был так добр ко мне…

— Мас, — спрашивает вдруг Патима, — а что, братца Амана в самом деле приговорили к расстрелу?

— Да, девочка. Но, бог даст, мне удастся помешать этому.

— Ты можешь спасти Амана, мас?

— Могу.

— Когда?

— У нас еще есть время. Я обращусь к властям. Я буду просить о помиловании…

Патима вскакивает с места:

— Ты хочешь просить пощады у тех самых людей, которые приговорили его к смерти, да?

— Послушай, Има, — говорит Дарсоно, — сейчас главное — это спасти его.

— Но ведь это низко! — восклицает Патима, снова разражаясь отчаянным плачем.

— Да, низко. Но другого выхода у нас нет. Пойми, это единственный выход.

— Но ведь подло просить милости у палачей! — кричит Патима.

— Тише, сестренка! — говорит растерявшийся Дарсоно. — Еще какой-нибудь шпик услышит!

Но Патима еще громче кричит:

— Это все из-за них, из-за проклятых шпиков! Это кто-то из них, чтобы раздобыть денег и купить себе риса, выдал голландцам Амана. Бедный братец, несчастный мой братец! Газеты порочат тебя, чтобы все радовались твоей казни. Предатели торгуют твоей жизнью. А ты изо всех сил старался помочь своей семье. Своей родине! Своему народу! Господи, в каком подлом мире мы живем!

— Все это так, девочка, — соглашается с Патимой Дарсоно, — и все же я подам прошение о помиловании генерал-губернатору и в военную прокуратуру.

— Будь она проклята — эта военная прокуратура!

— Ну, хватит, сестренка. Тебе что ни скажи, все не по вкусу. И еще…

Дарсоно переводит дух и только после этого пускает в ход свой последний козырь:

— И еще мы пошлем петицию самой королеве…

— Ни за что! — изо всех сил кричит Патима.

Дарсоно подавлен. Ему нечего больше сказать. Осиротевший дом с плетеными стенами снова оглашают рыданья. Когда все стихает, Дарсоно почтительно обращается к Салами:

— А ты тоже не хочешь, чтобы я просил за братца Амана?

— Нет, — коротко отвечает девочка.

— А ты, Хасан?

— Я хочу освободить братца Амана. Если никто со мной не пойдет, я сам его освобожу. Вон сколько нас: сестрица Мими, сестрица Има, да еще братец Маман и братец Мимин, — бормочет в ответ Хасан. — Увидишь, я спасу его, мас!

— Ты еще чересчур мал для таких дел.

— Ничего. Еще немножко, и я совсем вырасту…

— А сестрица Ама тоже будет против — как ты думаешь, Патима?

— Еще бы. Она ни за что не согласится, — отвечает Патима. — Пусть они его казнят! Пусть! И пусть мы расстанемся с нашим любимым братом. У нас есть еще Хасан. У нас остается еще один брат.

Мас Дарсоно задумывается. Рыдания детей омрачили его ум и его сердце. Он пытается разобраться во всем, что произошло, но сознание его заполняют образы партизан: перед его мысленным взором проходят рядами сотни, тысячи, десятки тысяч вооруженных людей, закалившихся в своей беспощадной борьбе. Дарсоно пытается представить себе среди них Чанимина и Картимана, но у него это не выходит, потому что он ни разу не видел ни того, ни другого.

— Но ведь у вас есть еще два брата — Чанимин и Картиман, — тихо говорит он.

— Мы называем их братьями. И всегда будем помнить о них, — печально отвечает Патима, — но у них другая забота — воевать за родину, за народ. И мы не должны ждать от них помощи.

Дарсоно потрясен. Какое-то время он размышляет, избегая взгляда Патимы, потом тихо, но внятно говорит:

— В таком случае пусть я заменю вам Амана. Если хотите, готов хоть сейчас поклясться вам в этом!

Дети молчат, но все трое, как по команде, перестали плакать. Дарсоно с трудом подавляет в себе волнение и, подняв голову, виновато говорит:

— Хотя жалованье у меня совсем небольшое…

— Но ведь я теперь работаю, мас, — отвечает Патима.

— Если мы будем жить все вместе, — мечтательно продолжает Дарсоно, — тебе не нужно будет работать. Ты опять пойдешь в школу, а потом поступишь в педучилище или в химический техникум.

У Патимы пропало всякое желание возражать, а Салами с Хасаном смотрят на Дарсоно широко открытыми глазами.

— И Мими тоже пойдет в школу. Ведь ты хочешь учиться, правда, сестренка?

— Еще бы, мас, — не веря своему счастью, говорит Салами.

— И я хочу учиться, мас, — шепчет Хасан на ухо Дарсоно.

И тогда, гордо подняв голову, Дарсоно говорит всем троим:

— Так вот, зарабатывать на пропитание буду я. Жить мы будем все вместе, и вы будете учиться, как хотел Аман. А наберетесь ума, сумеете постоять за родину не хуже любого другого.

— Мас, а сам ты не хочешь? — спрашивает Хасан.

— Чего не хочу?

— Постоять за родину.

— Конечно, хочу. Но сейчас мне надо как следует поработать, чтобы нам было на что жить. А потом, когда вы выучитесь и будете в силах сражаться за родину, я от вас не отстану.

У Хасана радостно сверкают глаза. Салами и Патима молчат под впечатлением волшебных слов Дарсоно.

Шесть часов пополудни. В комнате становится все темнее. Но никто не торопится зажигать лампу. Дети больше не плачут. Они смирились с тем, что их старший брат будет расстрелян голландцами, и лелеют теперь новые надежды на будущее.

— Куда же подевалась сестрица Ама, почему ее до сих пор нет? — спрашивает вдруг Салами.

Вопрос остается без ответа. Никто не понимает, в чем дело.

(В это самое время человек, назвавшийся сержантом Касданом, везет Саламу, будущую жену Дарсоно, в Богор[79], чтобы там овладеть ею).

— И матушка все не возвращается, — говорит, ни к кому не обращаясь, Хасан.

Все молчат: никому и в голову не приходит, что в этот миг старая Амила сидит у ограды из колючей проволоки и ждет, когда из тюремных ворот выведут ее Саамана.

Исчезли последние отсветы вечерней зари. В комнате непроглядная темень. Салама не вернулась. Нет и Амилы. Нет Чанимина и Картимана. В дом заявилась непрошеная гостья — ночь. Единственное кресло пустует. И только четыре молодых сердца, четыре горячих головы переполнены мыслями и чувствами, о которых невозможно рассказать.

В «свободном районе» царит ночь.

8. ВЫ МНЕ НЕ ПРОТИВНЫ

Минут пятнадцать молился Сааман своему богу, и за это время в волчок несколько раз заглядывал светлокожий человек в форменной фуражке с медно-желтым львом. В тюрьме по-прежнему тихо. Сосед в камере напротив больше не подает голоса. В соседней камере узник тоже молчит.

Сааман заканчивает молитву, распрямляется, и в этот момент в волчок опять заглядывает светлокожий в фуражке со львом.

— Ну-с? — говорит он.

Сааман равнодушно смотрит на светлокожего. Ни единый мускул не дрогнул в его лице. Звенят ключи, открывается дверь, а за ней и металлическая решетка.

Перед Сааманом заманчивый путь к свободе. Но на пути стоят люди, которые держат Саамана в неволе. Следом за светлокожим входит охранник.

— Допрыгался, собачий сын? — говорит светлокожий. Это начальник тюрьмы.

— Допрыгался, начальник, — равнодушно отвечает Сааман, не двинувшись с места.

— Смертная казнь, — с явным удовольствием произносит начальник тюрьмы. — Нет-нет, а эти скоты все же попадаются. Не такие дураки голландцы, как ты думаешь. — Он злобно хихикает.

— И вот пришла моя очередь, — спокойно говорит Сааман.

— Будь ты проклят, — ругается начальник. — Не был бы мерзавцем, не стали бы тебя расстреливать. Наверное, сейчас раскаиваешься, только поздно.

— Раскаиваюсь?!

— Ну да, раскаиваешься. Я даже не сомневаюсь в этом. Тебе осталось жить всего лишь несколько часов. Раскаяние не поможет. Таких, как ты, надо быстрей приканчивать.

— Ты и брата моего готов прикончить, восьмилетнего мальчишку, хотел бы умыться его кровью.

Начальник меняется в лице, затем становится багровым, как петушиный гребень.

— Негодяй! Будь ты проклят! — Он подходит вплотную к Сааману, толстой волосатой рукой передвигает пистолет на поясе. — Как ты смеешь скалить зубы?!

Сааман невозмутимо улыбается.

— Не пристало начальнику тюрьмы затевать ссору с арестантом.

— Да я могу здесь делать все, что захочу. Понятно? Вот захочу — и пристрелю тебя! А уж потом найду, чем оправдаться.

Все с той же спокойной улыбкой Сааман встает с койки. Начальник тюрьмы невольно пятится назад и крепче сжимает рукоятку пистолета. Отступает и охранник.

— Вы что, подраться со мной захотели? Давайте!

Начальник еще отходит назад, стараясь держаться поближе к охраннику, и говорит с явной тревогой в голосе:

— А ты отчаянный!

— Хоть последний раз подерусь, перед смертью! — Сааман с трудом сдерживает ярость.

— А пистолета ты не боишься?

Сааман смеется:

— Мне ничего не стоит отнять у тебя пистолет.

— Ну, и негодяй же ты! — Начальник сделал еще шаг назад. Охранник тоже.

— Я? Да. Только таких негодяев, как я, законы королевства Нидерландов не защищают. Они защищают таких негодяев, как ты.

Начальник тюрьмы ошарашен. Смерив взглядом Саамана, он вдруг говорит вполне дружелюбно:

— Садитесь. — Он сдвигает пистолет набок, снимает его с пояса, отдает охраннику и говорит:

— Ты можешь идти.

Охранник уходит.

Сааман снова садится на свое бетонное ложе, начальник садится рядом.

— Ты прав, — говорит он, — я тоже негодяй, только негодяй, которого защищают королевские законы. Но где ты наслушался таких слов?

Сааман, смеясь, качает головой.

— Я знаю, вы хотите скрыть, кто вы такой, — вежливо продолжает начальник. — Не могу понять одного! Зачем было вам путаться в такие опасные дела? Вот видите, теперь ваша жизнь под угрозой.

Сааман в ответ смеется.

— Вы бечак? Да?

— Совершенно верно. Только вы забыли, что я был чиновником.

— Ах, вот как?.. Три года служу здесь и в первый раз вижу такого стойкого человека. Для меня не важно сейчас, какие преступления вы совершили. Важно то, что вы по-настоящему смелый. И при этом у вас хорошо работает голова.

Начальник кладет фуражку на койку и продолжает:

— Давайте говорить, как друзья, как человек с человеком. Я понимаю, вам ненавистна моя фуражка со львом, но поговорить со мной вы не откажетесь. Верно?

— Не откажусь, — с готовностью отвечает Сааман.

— Поймите, меня заинтересовал ваш характер. Вы не только смелый, вы добрый и благородный. В ваших глазах нет жестокости. Честное слово! — Он слегка наклоняет голову. — Я глубоко уважаю вашу борьбу, — борьбу вашего народа. Это правда. Я не чистокровный голландец. Я индо[80], по вашему определению, нянькин сын. Все эти насмешки я хорошо помню. Через два месяца после японской капитуляции я читал эти издевательские слова по всей Джакарте. И вот тогда-то я стал думать: а ведь моя мать и в самом деле была прислугой отца. До тех пор я всегда держал сторону отца. С самого детства. Вы, конечно, понимаете почему. — Он заглядывает в глаза Сааману, который сидит неподвижно. — Человеку свойственно выбирать то, что повыгоднее. Я полагаю, вы меня понимаете.

— Понимаю, — кивает Сааман. — Сразу понял.

— Спасибо.

— Вряд ли вы хотите меня на чем-то подловить. Это было бы бессмысленно! — Он смотрит начальнику прямо в глаза.

— Да нет, — возражает начальник. — Я с вами вполне откровенен, даже сам не пойму отчего. Может, оттого, что вы смелый, или оттого, что набожный. Или от того и от другого вместе. — Он умолкает, издает тяжелый вздох и снова начинает говорить, медленно произнося слова:

— Я в своей жизни повидал немало хороших людей. Повидал и плохих. И думаю я, что хорошим принято называть того, кто боится, а плохой — он ничего не боится, что хочет, то и делает. Я уже немолод, но впервые вижу человека, который бы спокойно ждал казни и оставался самим собой. Не один десяток лет служу я по тюрьмам, знал разных преступников. Но вы не преступник. В вас, кажется, есть минахасская кровь, не так ли?

— Это мне неизвестно. Спросите у моей матушки.

— У вашей матушки? Я слышу печаль в вашем голосе. Мне сейчас пришла на память пьеса Стриндберга.

— Я не читал Стриндберга. Я вообще ничего не читал.

— Мне трудно поверить в это.

Наступает молчанье. Оба забыли вдруг, какая между ними преграда: узник и начальник тюрьмы. Одного ждет казнь, второй его охраняет, чтоб не сбежал. Оба забыли, что их разделяют убеждения. В эту поистине страшную минуту они помнят лишь об одном — о человечности, и ощущают ее тепло.

— Если вам не хочется об этом говорить, давайте переменим тему. Можно, я расскажу вам о себе?

Сааман кивает.

— Я вам уже сказал, что я евразиец. Мне часто кажется, что, служа на стороне отца, я становлюсь невольным пособником тех, кто угнетает мою мать и ей подобных. Из-за таких, как я, они на всю жизнь остаются прислугами.

— Так оно и есть, — подтверждает Сааман.

— Но поступить иначе я не могу. Мне надо жить. Кормить семью. Вот я и пристроился к отцу. Ради собственного благополучия.

— Пристраиваются к кому-то ради личной выгоды лишь гнусные преступники.

— Не думаю, чтобы я был хуже других, — говорит начальник, — во всяком случае, жестокость допускал редко.

— Разумеется, — говорит Сааман, — кто приспосабливается ради собственного благополучия, тому приходится защищать его.

Сааман смеется, показывая свои давно не чищенные желтые зубы, и от этого лицо его становится безобразным.

— Вы служите, сеете жестокость и гнусность — и все ради своей выгоды.

Начальник опускает голову.

— Вся жестокость и идет от тех, кто печется лишь о собственном благополучии. О своем добре. Вы никогда не видели, как гибнет семья, которая встала на защиту родины. Так погибает горящий бамбук. Вы никогда не видели, как дряхлый старик берет на плечо винтовку и идет в бой. Вы не видели, как семилетний ребенок бросает гранату в английскую автоколонну, потому что его родителей заживо сожгли враги. А я все это видел в сорок пятом здесь, в Джакарте. Так что все ваши оправдания ничего не стоят.

Начальник еще ниже опускает голову.

— Вам хочется есть досыта… сегодня… завтра, всегда… Наслаждаться жизнью… Играть со своими детьми… Ласкать свою жену. Гулять по красивым улицам, где вам захочется… Эх, начальник, добрый человек, всякому хотелось бы такой свободы. Всем людям. Не вам одному.

Начальник о чем-то напряженно думает, уронив голову на ладони. Глаза его закрыты, как во время молитвы.

— Вот оно как, — говорит Сааман.

Начальник откашливается, распрямляет плечи, глубоко вздыхает и говорит:

— Все это совершенно справедливо. Я, пожалуй, тоже жесток. Может быть, очень жесток. Со стороны виднее. Не мне об этом судить. — Начальник умолкает, задумавшись. — Многие узники, не щадя жизни, беззаветно боролись за счастье своей страны. — Лицо его выражает страдание. Он с отвращением оглядывает камеру и говорит с виноватым видом: — Параша… банка для воды, железная дверь, бетонная койка. Какая холодная! — Он трясет койку рукой. — Толстые стены… тоже холодные. Словно лед. Здесь можно заболеть бери-бери. Ад кромешный. Почему я поместил вас сюда? Дома у меня прекрасная кровать. А здесь койка… холодная… без матраца. Не удивительно, что вы считаете меня жестоким, более того — настоящим зверем.

Сааман молчит, словно не замечает его взгляда.

— Нет одеяла, — продолжает начальник. — Нет матраца. Нет полога. Нет солнечного света. И за все это время вы ни разу не болели?

— Ни разу, — отвечает Сааман. — Только слабею с каждым днем. Три месяца без солнечного света, без витамина Д — подумайте-ка сами.

— Да… я понимаю. Но что поделаешь! Такой режим в тюрьме, и я обязан его строго соблюдать. И рис, красный рис низшего сорта. Еда всегда одна и та же. Соленая рыба. Гнилые листья канкунга[81]. Но я так ничего и не сделал, чтобы улучшить рацион.

Сааман удивленно спрашивает:

— Почему вдруг вы завели разговор с узником?

— Сам не знаю. Есть в вас какая-то притягательная сила. А я человек слабый. Что бы вы сказали, — он понижает голос, — если бы я присоединился к партизанам?

— Это меня не касается.

— Хотите бежать?

Сааман качает головой.

— Не бойтесь. Вместе со мной, — шепчет начальник.

Сааман снова качает головой. Губы его кривятся в улыбке.

— Нет, — говорит он. — Благодарю.

— В самом деле не хотите?

— Нет, не хочу.

— Вы, очевидно, мне не верите. Это прекрасная возможность. И я предлагаю вам ее использовать совершенно искренне. Значит, не хотите?

— Почему вы предлагаете мне побег?

— Потому что сам хочу бежать.

— Разве вам не нравится ваша должность?

— Сейчас уже нет.

— Куда же вы собираетесь бежать?

— К партизанам. У них мой младший брат. Вообще среди партизан много индо.

Сааман смеется.

— Нет, господин, у партизан вам нечего делать. Какой вы боец! Вы нужны только вашей жене и детям.

— Я, пожалуй, смогу уйти к партизанам и в другой раз; правда, это надо сделать, пока не поздно. Жаль, — после некоторого раздумья говорит начальник тюрьмы. — У вас, наверное, есть какие-то заботы? — Он смотрит на Саамана.

— Есть, — отвечает Сааман. — Хочу, чтобы мой младший брат и сестры продолжали ходить в школу.

— Сколько их у вас?

— Трое. Одна сестра кончает среднюю. Двое в начальной.

— Вы не станете возражать, если я на правах вашего друга возьму расходы по их обучению на себя?

— Об этом вы у них спросите.

— Вы не желаете принять от меня никакой помощи, — с обидой говорит начальник, — только потому, что я ношу кокарду со львом. Дело не в фуражке, а в человеке. Позаботиться о ваших близких мне не трудно. Жалованье у меня приличное. А на этой неделе мы с братом, тем самым, что у республиканцев-партизан, получили наследство от дяди, у него на Борнео плантация каучука и кокосовых пальм, автомастерская и золотой прииск.

— Позаботьтесь лучше о собственных детях.

— Я дело вам предлагаю, — помолчав, говорит начальник. — А вы отказываетесь. Знаете, что меня мучает? — Он заглядывает Сааману в глаза. — Одиночество. Со мной произошло то же, что с одним тюремщиком две тысячи четыреста лет назад. Вы, разумеется, знаете, о ком идет речь. — Начальник тюрьмы словно хочет проверить, насколько образован Сааман. — Речь идет о начальнике тюрьмы, куда был заточен Сократ. Сократ был единственным достойным человеком из всех, кто когда-либо переступал порог той тюрьмы. Да вы знаете все это лучше меня. Меня можно сравнить с Анитом, и в то же время я подобен Критону, который предлагал Сократу свободу, а тот отказался. История повторяется.

Взгляд Саамана прикован к двери, ведущей на волю. Но он уже погасил в себе желание выйти отсюда.

— Вам не интересно слушать меня? — спрашивает начальник.

— Ну что вы, говорите, пожалуйста! — отвечает Сааман.

— Поистине счастлив тот, кто идет на смерть и не боится смотреть ей в лицо, — продолжает начальник. — Вы счастливец, чего не скажешь обо мне. Разговор с вами причинил мне столько страданий, потому что… потому что… потому что я не решаюсь рисковать судьбой своей семьи. Вы женаты?

— Нет, — отвечает Сааман.

— Наверное, есть невеста?

— Была. Но когда я стал бечаком, она бросила меня.

— Понимаю. Вы пожертвовали всем. И любовью. И собственным счастьем. А молодость без любви, скажу я вам, это не молодость. Ваш брат и сестры будут учиться, я позабочусь об этом. А вам лично я могу оказать какую-нибудь услугу? Может, вам хочется поесть лапши или жареного риса?

Начальник вдруг умолкает и настороженно прислушивается. Тихонько встает, подходит к дверям. Выглядывает наружу. — Эй, кто тебя сюда прислал? — кричит он, закипая яростью.

— Проверка, господин начальник, — доносится из-за дверей.

Начальник смотрит на часы.

— Сейчас только три. Без особого приказа никакой проверки в это время не положено.

— Так точно, господин начальник.

— Пошел отсюда!

Гулко стучат тяжелые башмаки. Когда топот стихает, начальник снова садится рядом с арестантом.

— Вы только подумайте: это солдат из дежурного батальона. Он же служит в контрразведке. Какая мерзость! Ему все равно — что служащий, что арестант, — за всеми шпионит. А еще выменивает у заключенных одежду на сигареты, по пачкам и поштучно. Гнусность! — Затем он говорит уже совсем другим тоном: — Вы в самом деле не хотите есть? Возле тюрьмы продают шашлык, сото, равон, гуле, гадо-гадо[82].

— Благодарю вас.

— Может, закурите? — Начальник извлекает из кармана уже начатую пачку «Честерфилда».

Глаза у Саамана на миг загораются, но тут же снова тускнеют.

— Если бы вы предложили мне раньше, я бы охотно, а сейчас не хочу, спасибо.

Начальник прячет пачку в карман и продолжает свои расспросы:

— Не хотите ли что-нибудь написать? Ну, может, письмо?

Глаза Саамана опять загораются.

— Вы в самом деле добрый человек. Огромное вам спасибо.

— Я велю принести перо, бумагу и чернила.

— А теперь позвольте мне вас спросить, сударь.

— Да?

— Получали ли мои родные какие-нибудь известия обо мне?

— Как? Разве вы не имели связи с семьей? — не верит своим ушам начальник.

Сааман качает головой.

— Извините, но я ничего об этом не знал. Навестили вас ваши родные хоть раз?

— Навестили? Да я впервые получил возможность спросить о них.

— И посылок не получали? И писем? Это уже переходит всякие границы. Но увы, сударь, тюремная администрация здесь ни при чем.

— Понимаю.

— Можете писать длинное письмо. Я разыщу ваших близких и передам его. Поверьте, я не обману вас. Как только вы напишете, сразу и отнесу.

— Спасибо, — говорит Сааман.

— Не могу ли я вам быть еще чем-нибудь полезен? — спрашивает начальник с неподдельной искренностью.

— Нет, сударь, ничего мне не надо. Об одном лишь хочу попросить, чтобы обряд над моим телом совершил мулла из республиканцев.

Начальник тюрьмы взволнован.

— Извините, — говорит он, — но это дело властей. Я тут бессилен. И поскольку это противоречит политике голландцев, вряд ли ваша просьба будет удовлетворена.

— Жаль, — бесстрастно произносит Сааман.

— Да, очень жаль, — говорит начальник, — но, может быть, у вас есть еще какая-нибудь просьба?

— Можно просить сейчас?

— Если вам угодно.

— Я бы хотел, чтобы меня расстреляли завтра.

— Святая Мария! — в полном изумлении восклицает начальник.

Сааман молчит, лишь насмешливо улыбается. Он словно смеется над всем миром, над всем человечеством.

— О… — только и может произнести начальник, во все глаза глядя на Саамана: уж не рехнулся ли он? — У вас есть немалые шансы спасти себе жизнь, — говорит начальник. — Впереди еще полмесяца.

— Спасибо. Но мне не нужна жизнь.

— Вы не хотите подать прошение о помиловании?

— Нет.

— На пересмотр?

— Нет.

Начальник испытующе смотрит своими прозрачными глазами на Саамана:

— Вы понимаете, что вы говорите?!

— Я думаю, что я человек достаточно зрелый.

— Ваше желание ускорить казнь не изменится?

— Нет.

— Я должен вашу просьбу передать?

— Если будете так добры.

Начальник тюрьмы переводит дыхание. Затем дрогнувшим голосом переспрашивает:

— Так, значит, ваше решение не изменится?

— Нет.

— Подумайте хорошенько.

— Уже подумал.

— Прошу вас, подумайте еще. Военная прокуратура обладает огромной властью. От нее зависит, жить вам или умереть. Помните об этом. — Затем тюремный начальник бормочет про себя: — Раз он так хочет, я сейчас же позабочусь о том, чтобы выполнить его просьбу. Я буду ходатайствовать перед всеми этими высокопоставленными бездельниками… Перед всеми, кто за это отвечает. А если они не разрешат — что ж, у меня будет случай просить об отставке. — Он смотрит на Саамана. — Я вернусь через несколько часов и сообщу вам о решении.

— Спасибо.

— А может, я все-таки могу еще что-нибудь сделать для вас?

— Ничего. Не забудьте только приказать, чтобы мне принесли перо и все остальное.

— Да-да, непременно. Может, выпили бы чего-нибудь?

— Если можно — холодной воды из-под крана.

— Апельсиновый напиток, лимонад?

— Холодной воды, — вяло произносит Сааман.

— И все?

— И все.

Начальник осторожно подходит к двери и, выходя из камеры, кричит:

— Дежурный, дежурный!

В наступившей тишине слышится звяканье ключей и скрип башмаков. И когда эти звуки замирают у дверей камеры, раздается голос начальника:

— Принеси бумагу, чернила, перо и холодной воды.

— Слушаюсь, — отвечает дежурный.

— Не забудь конверт.

Начальник возвращается в камеру и снова садится рядом с Сааманом.

— Не хотите ли повидаться с родными? — спрашивает он.

Сааман мрачнеет, задумывается, потом с горечью шепчет:

— О господи, да проживут они свой век не напрасно, да станут во имя высшей добродетели людьми, полезными своему народу. Добрыми и умными. Да будут глупы, как буйволы, если станут вершить злое дело. Аминь. — Он медленно проводит руками по лицу. Потом, глядя начальнику в глаза, твердо говорит: — Нет. Я не хочу, чтобы они сюда приходили. Я верю, что жизнь они проживут не напрасно.

— Дай-то бог, — произносит начальник. — А мать тоже не хотите видеть?

Сааман качает головой.

— А отца?

И без того бледное лицо Саамана покрывает мертвенная бледность.

— Нет… Нет. Мой отец умер. Я сам его убил.

— Вы? — восклицает начальник, глядя во все глаза на Саамана. — Вы?! Такой благородный человек! Такой добрый, воспитанный, стойкий и смелый, преданный своим близким?!

— Революция не останавливается ни перед чем… Свои жертвы она выбирает сама.

— Допустим, но как рука у вас поднялась на родного отца?

— Сударь, — устало говорит Сааман, — такова революция. Я принес в жертву ей свое человеколюбие. А сейчас отдаю ей свою душу и тело. Поверьте, все это далось мне нелегко. Я заставлял себя быть жестоким, чтобы жестокость навсегда исчезла с моей земли, чтобы на моей земле восторжествовало человеколюбие и свобода.

Наступает молчание. В уголках глаз Саамана появляются две скупые слезы. Начальник пристально смотрит, как они катятся по щекам.

— Я уверен, — говорит начальник, — что вы жалеете о содеянном.

— Да, теперь жалею, — взволнованно отвечает Сааман, — потому что… потому что я — человек. А родина об этом жалеть не будет.

— Но раскаяние, как всегда, бесполезно.

— И все же счастлив тот, кто на него способен, — говорит Сааман, постепенно справляясь со своим волнением.

Входит дежурный, приносит бумагу, перо, чернила и воду.

Сааман тотчас берет стакан с водой и с жадностью осушает его.

— Еще хотите? — спрашивает начальник.

Сааман качает головой, затем вытирает бусинки пота, выступившие на лбу, и опускает голову.

— Почему вы убили отца? — мягко спрашивает начальник.

— Он был капралом колониальной армии, мы ведем с ней войну.

— Да, теперь понимаю, — говорит, кивая головой, начальник, а после паузы добавляет: — Это слишком большая жертва.

— Слишком большая, — словно эхо повторяет Сааман.

Снова молчание. Каждый думает о своем. Начальник тюрьмы расхаживает по камере. Сааман сидит на койке, уставясь в пол и созерцая коричневые блестящие штиблеты начальника.

— Пишите, сколько хотите, сударь, — говорит наконец начальник. — Сейчас я отправлюсь к начальству и передам вашу просьбу. А что, если ваши родные подадут прошение о помиловании?

Сааман качает головой.

— Не будет ли у вас еще какой-нибудь просьбы?

— Уходите, прошу вас… И спасибо вам за все.

Начальник чуть наклоняет голову, берет фуражку и строевым шагом идет к двери. Выходит, а потом оборачивается, бросает взгляд на Саамана и сдержанно произносит:

— И все же вы мне не противны.

— Вы мне тоже не противны, — отвечает Сааман.

— Я по-прежнему вас уважаю.

Словно попугай, Сааман повторяет:

— Я по-прежнему вас уважаю.

Появляется дежурный, ввертывает лампочку и вместе с начальником уходит. Какое-то время в камере звучат их шаги, потом замирают, и слышно лишь, как гудит, словно потревоженный улей, тюрьма. Сааман помрачнел. Нехотя слезает он на пол и долго стоит на коленях, затем роняет голову на койку. Торопливо бежит время. Секунды слагаются в минуты. Только Сааман неподвижен. Проходит, пожалуй, не меньше часа, пока наконец он берет перо и бумагу, открывает пузырек с чернилами и принимается писать. Пишет он долго…

9. РАТНИ

Ратни — жена рядового Картимана, погибшего в бою, — совсем молодая женщина с еще детским выражением лица. Ратни миловидна. У нее живые, черные как уголь глаза, зубы — как огуречные зернышки — мелкие, ровные и блестящие. Ратни получила из штаба полка известие о гибели мужа и собственными глазами видела, как передали его тело для погребения местным жителям. Сейчас у нее выдалось свободное время, и она целиком отдалась мыслям о своей горькой вдовьей судьбе.

Время — три часа дня, не меньше. Ратни сейчас в деревне, окруженной каучуковыми плантациями землевладельца Арнольда. Там стоит партизанский полк, в котором служит молодая вдова.

На Ратни светло-зеленые брюки и такая же кофта со знаком красного креста. Через плечо надета кожаная санитарная сумка. На голове — светло-зеленая бамбуковая шляпа, с широкими полями. Волосы свободно спадают на плечи.

Ратни входит в отведенную ей комнату не спеша, поглощенная своим горем. Пол в комнате выложен кафельной плиткой и примерно на четверть устлан двумя циновками — одна на другую. В углу, рядом с дверью, круглый мраморный столик, старомодный и очень грязный, и бамбуковое кресло. На столике зеркальце городской работы.

От жары и усталости лицо молодой женщины мокро от пота. Ратни, как была, в одежде, укладывается на циновку, снимает только сумку с плеча, шляпу и туфли. Потом, словно застыв, неподвижно лежит, глядя в черепичную крышу.

В комнате появляется капрал Чанимин. Женщина поднимается и предлагает ему сесть в кресло.

— Да, — устало говорит Чанимин, словно сам с собой разговаривая, — смерть в бою — удел солдата.

— Это верно, — несмело говорит Ратни. — Только доброта бессмертна.

— Ты совсем как Маман, любишь серьезные разговоры, — говорит Чанимин.

— Я много читала о героях ваянга[83]. Может, поэтому, братец Мимин. Но в моих рассуждениях нет ничего плохого. Правда?

— Конечно, нет.

Наступает молчание. И снова над ними витает мысль о смерти. С улицы доносится смех бойцов. Слышно, как вдалеке гудит движок.

— Ратни, — говорит Чанимин, — что ты теперь собираешься делать?

Вместо ответа Ратни тяжело вздыхает. Она сидит, опустив голову, одной рукой вытирает пот со лба, другой теребит край циновки.

Разговор происходит в доме старосты, в сельской местности, километрах в тридцати пяти на юго-восток от Джакарты, куда только что прибыл партизанский полк.

— Может, вернешься в Мадиун?

— Ма-ди-ун, — произносит Ратни задумчиво, потом переходит на шепот: — Думаю, никогда в жизни не вернусь в Мадиун.

— Ратни, ты сейчас не в себе.

— Родных у меня там нет. И на всей земле никого нет. Ни братьев, ни сестер. Зачем же мне ехать в Мадиун? — Она вопросительно смотрит на Чанимина. — Ты ведь знаешь, старшего учителя, который был так добр ко мне, нет в живых. Его зарубили во время мятежа.

— Знаю.

Ратни снова опускает голову.

— А какой хороший был человек.

— Я так и не успел с ним познакомиться, с твоим приемным отцом. Да будет легко его душе за гробом. А приди мы на несколько минут позже, тебя тоже убили бы «красные дьяволы»!

— Я от всей души тебе благодарна. А еще больше Маману. Если бы он не выстрелил сразу…

— Я знаю, ты добрая девочка, Ратни.

— Плохо мне. — Она умолкает и смотрит на Чанимина. — После его гибели я почувствовала себя осиротевшей, как в то время, когда бомбой союзников в Сурабае убило отца, мать, братьев и сестер.

— Я все это знаю, Ратни!

— Так я и не успела отблагодарить Мамана за его великую доброту. И отца с матерью я не успела отблагодарить. А главное — никогда не смогу отблагодарить моего доброго учителя, который пожертвовал жизнью, чтобы спасти мою честь. Как все в этом мире ужасно!

— Ты хорошая девочка, Ратни.

— Жизнь теперь утратила для меня всякий смысл.

— Утратила смысл, — с болью повторяет капрал Чанимин. — Но ты совсем еще молодая! А мир создан для молодых.

— Нет, братец Мимин, — устало говорит Ратни, — когда некому делать добро, жизнь не имеет смысла.

— Какая ты благородная!

— Совсем нет, братец Мимин, совсем нет! Поэтому на меня и валятся несчастья.

Чанимин не знает, что ответить, берет зеркало со стола и принимается себя рассматривать. Смуглое лицо его изуродовано ожогами и шрамами. Чанимин болезненно морщится и с ненавистью ставит зеркало обратно на столик. Но стоит ему взглянуть на Ратни, как глаза его загораются надеждой, и тоскливое выражение сменяется радостным. Но Ратни не замечает, как смотрит на нее деверь.

— Так легко овдоветь! — вздыхает Ратни.

— Ты очень много пережила, Ратни!

Снова молчание. Каждый занят своими мыслями. Смех на улице не стихает. И так же мирно гудит движок.

— Все это началось восемь лет назад, когда голландцы капитулировали и пришли японцы. А что ждет меня в будущем? — произносит Чанимин.

— Так рано овдоветь, — говорит Ратни.

— Ни о чем не беспокойся, Ратни!

— Как же мне не беспокоиться! Я ведь женщина.

— Ну и что, что женщина? — улыбается Чанимин.

— Ничего ты не понимаешь. Мужчина редко может понять женщину.

— Ты не была счастлива в замужестве? — испытующе глядя на нее, спрашивает Чанимин. Ратни не отвечает. — Ратни, прости моего брата, если он был виноват перед тобой.

— Знаешь, братец, — продолжает о своем Ратни, — я не раз замечала, что мир будто создан для одних лишь мужчин. Ты даже представить себе не можешь, какими одинокими порой чувствуют себя женщины. Словно они падчерицы божьи… Даже тогда, когда рядом единственный, самый любимый на земле человек.

Чанимин хмыкает в ответ.

— Я так и думала, что ты не поймешь меня, — с грустью говорит Ратни.

— В твоем голосе боль и горечь, — говорит Чанимин. — Почему же ты не плачешь? У тебя сухие глаза.

— Я уже выплакала все слезы, столько пришлось пережить. Несколько раз чудом спасалась от смерти.

— Я знаю все про тебя, Ратни. Но ты не должна поддаваться печали. Не должна отчаиваться. Ты совсем еще ребенок. Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Грусть и отчаяние — удел людей пожилых, умудренных опытом. А ты молодая, здоровая.

Ратни вскидывает голову, смело смотрит на Чанимина, глаза ее блестят. Теперь Чанимин смущается, но выдерживает взгляд Ратни.

— Я знаю, куда ты клонишь, братец Мимин, — быстро говорит Ратни. — Учитель однажды сказал: главные сокровища женщины — молодость, красота и здоровье и еще, пожалуй, душевная доброта. Но не надо больше говорить об этом. — Понурившись, Ратни снова принимается теребить край циновки.

Чанимина опять тянет к зеркальцу. Он опять в него смотрится и опять видит, насколько он безобразен. Это следы атаки в Мадиуне. Злоба искажает лицо Чанимина. Он никак не может примириться со своей судьбой.

«Ну и ну! — думает он. — Настоящий урод! Уж лучше бы тебя пришибло из миномета!»

— Сестрица, ты, вероятно, не веришь мне? — тихо обращается он к Ратни.

— Может, и не верю.

— Поверь мне, Ратни. У нас с тобой одно горе. Верно?

— Нет, неверно.

— Почему же?

Ратни с грустью качает головой.

— Потому что ты мужчина.

— Ну и что ж, что мужчина? Ты потеряла мужа, но у тебя есть молодость и красота. Тебя еще кто-нибудь полюбит. Приласкает. Да и ты полюбишь. А я? У меня обезображено лицо, оно вызывает только отвращение. Ведь это же сущая пытка, Ратни! И так будет всегда, до последнего моего вздоха.

— К чему ты это говоришь? — недоумевает Ратни.

Чанимин вздрагивает: «Она догадалась, что я ее ревную к погибшему мужу, что я ему завидую. Но откуда во мне эта зависть? Надо изжить ее в себе. Главное — быть добрым к людям».

— Тебе неприятны мои слова, Ратни?

— У меня же горе, братец Мимин.

— Да, горе.

Чанимину снова становится до слез жаль самого себя.

— Почему должно было со мной такое случиться? Кому нужен такой урод? Ты только представь, Ратни! Хочется, например, приласкать ребенка, а он в страхе бежит от тебя! И такое мне приходится переживать вновь и вновь.

Ратни внимательно смотрит на деверя.

— А я бы на твоем месте не стала так сильно переживать, — вдруг решительно заявляет она. — Достоинство мужчины не в его красоте. И ты это знаешь.

— От кого ты таких речей наслушалась?

— От покойной матери. Когда я была маленькой, она часто рассказывала мне о подвигах Амира Хамзы[84]. Благодари бога, что ты родился мужчиной. А ты так малодушен.

Чанимин задет за живое.

— Ты так думаешь? — спрашивает он неуверенно.

— Будь я мужчиной, я считала бы себя самой счастливой, — говорит Ратни. — Взяла бы винтовку и ушла на передовую. Не надо было бы бояться, что я останусь вдовой, молить бога, чтобы сохранил мужа в бою. Я могла бы в любую минуту пожертвовать своей жизнью.

— Ты совсем пала духом, — не без упрека говорит Чанимин.

— Да, ты прав.

— А падать духом нельзя.

— Знаю. Знаю, что господь создал мир для своих творений. Но человек не всегда способен все понять до конца…

— Я знаю, ты обиделась на меня, Ратни. Пожалуйста, прости.

— Как я могу не простить своего деверя?

— И Мамана прости, если он в чем-нибудь перед тобой виноват.

— Я уже простила его, — устало отвечает Ратни. — Хоть ему уже и не нужно мое прощение.

— Наверное, он бывал с тобой груб, Ратни, а может, и руку на тебя поднимал? Но душа у него была добрая. Да, он был грубый, но добрый. Верно ведь, он бывал груб с тобой?

— Будет тебе, братец. Помолимся лучше господу, чтобы упокоил его душу.

— Аминь.

Ратни бесстрастно смотрит на Чанимина и также бесстрастно говорит:

— Ты, вижу я, и в самом деле любил Мамана.

— Я понял это после его гибели. — Он ласково смотрит на свою юную невестку.

— А что он говорил, когда… — Лицо Ратни становится сосредоточенным.

— Он много говорил, Ратни. Очень много. Он хотел повидаться, он хотел… скучал по отцу и по матери. И по брату Аману и остальным братьям и сестрам. И еще он сказал: «Ратни хорошая девушка. Она пришла сюда со мною издалека. Позаботься о ней». — Чанимин внимательно смотрит на Ратни: как воспримет она эти слова? Лицо женщины по-прежнему сосредоточенно.

— Ратни, — говорит Чанимин, — он сказал, что тоскует по красной заре, по мысу Кравангу… Ты о нем наверняка не слыхала. Мы там с ним были в дозоре. Он тосковал по морю, омывающему Краванг, морю, усеянному серебряными парусами лодок. Он по всему тосковал. Даже по собственной смерти — никак не мог ее дождаться.

— Бедный Маман, — печально произносит Ратни, подняв глаза на Чанимина.

— Мне тоже его жаль. Но люди, покинувшие этот мир, обретают свое место в мире ином. А нам о живых надо думать.

— Верно, — отвечает Ратни со вздохом.

— У тебя сейчас никого нет, кроме меня. Позволь же мне кое о чем тебя спросить. Чем я могу тебе помочь?

— Помочь? — обиженно переспрашивает Ратни.

— По-моему, ты очень нуждаешься в помощи.

— Извини, братец, но в помощи я пока не нуждаюсь. И вообще поменьше обо мне думай. Думай лучше о себе.

Чанимин встает и испытующе смотрит на невестку.

— Гордая ты чересчур! Сама ведь говорила, что одна в целом свете. А человек не может жить в одиночестве, у него должен быть хотя бы друг.

Ратни молчит, только вздыхает.

— Подумай хорошенько, Ратни, и не обижай меня. Сейчас в голове у тебя все перепуталось. Ты сама не знаешь, чего хочешь. А помощь тебе нужна. И помни, пока жив твой деверь, ты не одинока. Может, не сейчас, так немного погодя я тебе понадоблюсь.

— Брат Мимин, если ты вправду хочешь мне помочь, — говорит Ратни, ласково глядя на капрала, отчего в глазах его появляется радостный блеск, — если ты вправду хочешь мне помочь — никогда не говори со мной так, как говорил сейчас. Очень прошу тебя об этом!

Глаза Чанимина тускнеют.

— Самое лучшее, что ты можешь для меня сделать, это предоставить меня самой себе. — Ратни опускает голову.

Чанимин снова садится в кресло.

— Ничего не понимаю, Ратни. Может быть, тебе противна моя обезображенная физиономия?

— Нет, нет, нет, — торопится ответить женщина.

— Я знаю, что противна. — Чанимин мрачнеет.

— Нет же, говорю тебе!

— Прости. Но моя рожа мне не дает покоя. Можешь ли ты это понять?

Ратни не отвечает. Наступившее молчание нарушают лишь слова команды, доносящиеся издалека, да еще электрогенератор.

Чанимин встает с кресла, подходит к Ратни, садится рядом с ней на циновку.

— Милая невестка! Моя окаянная рожа приносит мне одни несчастья. Но я заслужил их. Это расплата за все грехи, за все зло, которое я причинил людям. Мне так хочется сделать доброе дело, помочь тем, кто в этом нуждается. А ты отвергаешь мою помощь.

Ратни продолжает теребить край циновки, время от времени утирает пот со лба. Ей хочется остаться одной, собраться с мыслями.

— Я был несправедлив к Картиману, твоему мужу. Был чересчур с ним суров. Но не жестокость двигала мною. Просто я не хотел, чтоб болтали, будто я брату поблажки даю. Будь Картиман в другом отделении, он давно получил бы повышение в звании, возможно, был бы уже лейтенантом. А я только о себе думал, о своей репутации. И вот теперь мне хочется искупить свой грех, сделать что-нибудь для тебя. Ты веришь, Ратни, что я раскаялся? Веришь мне?

— Как я могу верить тебе, если самой себе не верю? — со вздохом отвечает женщина.

— И все же во всем виновна моя физиономия. Мой лейтенант говорил, что, не будь я таким уродом, я мог бы стать старшим сержантом. И может, у меня была бы верная жена и я нянчил бы своего ребенка! А так я растрачиваю свои чувства. О, какая это мука, Ратни, если бы ты знала! Сердце мое исполнено любви и нежности, но моя любовь никому не нужна.

— Эти шрамы ты получил в бою, брат Мимин, — пытается Ратни переменить тему.

— Да, в бою. Но когда я думаю, чем пожертвовал, мне хочется умереть. Здоровый человек хочет смерти. Тебе, вероятно, это кажется странным?

— Нет, не кажется. Просто это ты, а не я, совсем пал духом.

— Не совсем. Во мне еще теплится надежда.

— Это потому, что ты можешь сражаться еще долго, долго! А вот мне уже ничего не нужно. Единственная радость осталась: помогать раненым или больным беднякам. Мне так спокойно и хорошо, когда я делаю доброе дело. В эти минуты я даже забываю о том, что я сирота.

— Ты с Маманом не была счастлива, — говорит Чанимин, все еще движимый завистью к покойному брату. — Но он всегда говорил, что ты хорошая, и это в самом деле так.

— Дай бог, чтобы я не стала хуже, чем я есть.

— А что ты будешь делать после войны, Ратни? — вдруг спрашивает Чанимин.

— После войны? — Ратни запнулась и во все глаза смотрит на Чанимина. Потом говорит тихонько: — Я еще не думала об этом.

— Но ведь война когда-нибудь кончится, Ратни.

— Я, наверное, останусь в Красном Кресте. А может… я сама не знаю, что буду делать. Может, попрошу перевести меня на Суматру. Пока не хочется думать о будущем.

— Почему?

— Потому что впереди мрак. Потому что я совсем одна. Я ничего не умею делать.

— Но ты можешь стать хорошей женой и матерью.

Ратни не отвечает.

— Почему ты молчишь, Ратни? Ты не хочешь выходить замуж? Ты не хочешь, чтобы рядом был человек, который не будет тебе грубить и всегда будет относиться к тебе с уважением?

Глаза Ратни краснеют, краснеет и кончик носа. По щеке скатываются две прозрачных слезы.

— Пойми, Ратни: молодость дается человеку раз в жизни и очень быстро проходит, — пододвигаясь к невестке, говорит Чанимин. — Подумай об этом. С годами все труднее бороться за счастье.

— Но ведь у меня только что погиб муж, — недоумевая говорит Ратни.

Чанимин растерян и проклинает себя за нетерпение.

— Прости, Ратни. Но у нас с тобой общее горе.

Чанимин все ближе придвигается к невестке, а она все ниже опускает голову, продолжая хранить молчание.

— Маман был груб, это верно, — говорит Чанимин. — Но он был добрым, честным и великодушным. Несмотря на свою молодость, он не боялся смерти. И очень просил позаботиться о тебе. А ты этого не хочешь. Что же мне делать?

— Братец! Доброта, навязанная насильно, превращается в зло. — Ратни опускает голову, пытаясь скрыть хлынувшие из глаз слезы.

Ошеломленный, Чанимин бледнеет и, запинаясь, говорит:

— Я никогда не желал тебе зла, невесточка.

— А я никогда так не думала.

— Ты очень добрая, Ратни.

— Может, Маман просил мне еще что-нибудь передать?

Чанимин качает головой.

— Как мне жаль тебя, муж мой! — говорит Ратни. — Ты ничего не успел мне передать на прощанье.

— А не замечала ты каких-нибудь странностей за Маманом, когда вы жили вместе?

— Маман часто грезил во сне, неожиданно просыпался.

— А что он говорил в бреду?

— Говорил, что хочет умереть. А что, братец, у Мамана было много грехов?

— Как тебе сказать. Убийство, например, считается грехом. Но государство создает вооруженные силы, чтобы убивать. И в этом смысле ни я, ни Маман, ни остальные солдаты не могут быть причислены к грешникам. Да, Маман убил родного отца, — говорит Чанимин с таким видом, словно сбросил с плеч тяжелое бремя.

Ратни тихонько ойкает, не в силах произнести ни слова.

Чанимину становится не по себе. Глаза его блуждают по комнате, и он торопливо говорит:

— Борьба за свободу требует, чтобы мы отдали все без остатка, — и нашу безгрешность, и нашу жизнь, и этого не надо бояться.

— Какая нелепость, — вздыхает Ратни, — я оплакиваю своих родителей, сестер и братьев, погибших от бомб союзников, а тут сын убивает родного отца. И этот убийца — мой муж, моя единственная опора. О господи, прости ему его прегрешения.

— Когда бог создает человека, Ратни, он уже знает, что этот человек совершит в своей жизни, и потому должен его простить.

— Это только слова! Слова! Грех всегда грех.

— Богу все ведомо. Он создает и дурных людей, и хороших. И если человек действительно грешен, ему зачтутся те жертвы, которые он принес в борьбе за свободу.

— Грехи и подвиги не мерят одной меркой, добром не искупишь зла. За что он убил отца?

— За то, что отец пошел на службу к голландцам…

— Господи, как ужасна война. А я выхаживаю солдат, чтобы они потом возвращались на фронт и отвечали жестокостью на жестокость.

— Аллах всемогущий, что тебе в голову лезет, Ратни?

Ратни тяжело вздыхает и говорит, словно обращаясь к самой себе:

— Почему я так поздно узнала… что он убийца родного отца.

— Я вижу, тяжело тебе, Ратни, ох как тяжело!

— Тяжело, — отвечает Ратни. — Я не знала, что сплю в одной постели с убийцей. Что муж мой — злодей. Горько думать, что я дышала с ним одним воздухом.

— Порой я чувствую то же, что и ты. Но войны были во все времена и всегда требовали огромных жертв. — Чанимин вплотную придвигается к молодой женщине.

— Ты прав, брат Мимин, я в полной растерянности, в голове у меня неразбериха. Муж погиб, так и не сказав мне, чем я могла бы искупить его грехи. Все, что он мне оставил, — это полное смятение в мыслях. — Она умолкает, по щекам ее катятся слезы.

— Тебе надо опереться на мужское плечо?

— Нет, — отвечает Ратни, вытирает слезы, слегка отодвигается от Чанимина.

— Самое лучшее тебе сейчас взять отпуск и отдохнуть. Побудь пока здесь, а я уйду с отрядом. — Ратни по-прежнему хранит молчание. И Чанимин продолжает: — Я за тобой заеду, как только смогу. Отвезу тебя к нам, поживешь с родней мужа.

— Не знаю, — коротко отвечает Ратни и мягко говорит: — Можно, я побуду одна?

— Конечно, Ратни. Я сейчас уйду. Но если в чем-то у тебя будет нужда, скажи — я постараюсь помочь.

— Спасибо, — почтительно отвечает Ратни.

— Может быть, я нынешней ночью погибну. Прошу тебя, Ратни, почаще вспоминай мужа. Вспоминай по-хорошему. Не суди слишком строго.

Чанимин идет к двери. Ратни провожает его до порога.

— Если бы ты захотела выйти замуж, — шепчет Чанимин.

— Я ни от кого не жду помощи, и от тебя тоже.

Чанимин вздыхает и, шагнув за порог, исчезает за оградой.

Проводив деверя, Ратни устало опускается на циновку и закрывает глаза.

— Он не вернется, — тихонько всхлипывает женщина. — Он больше не придет. Никто больше ко мне не придет.

Неожиданно тишину разрывают выстрелы. Ратни вскакивает, набрасывает на плечо санитарную сумку и бросается к двери. Но тут же невольно втягивает голову в плечи и падает ничком возле двери. Вокруг дома идет яростная пальба. Смолк генератор. Смерть гоняется за своей добычей.

— Хоть бы наши спаслись, — молится Ратни. — Это наверняка дело рук шпионов.

Ратни с опаской выглядывает за дверь. Противник совсем близко. Выстрелы учащаются. Ратни приникает ухом к стене, прислушивается. В промежутках между выстрелами с улицы доносится чье-то прерывистое дыхание. Все слышней, все отчетливей. Кто-то ползет и вползает наконец в дверь. Это капрал Чанимин.

— Ратни, — вырывается у него едва слышный вздох.

Ратни подходит к распростертому на полу деверю. Раненый истекает кровью, и пол вокруг постепенно окрашивается в алый цвет.

— Брат Мимин! — окликает деверя Ратни.

— Я ранен, — с трудом произносит тот.

Ратни, не теряя времени, осматривает раненого.

— Не надо… не надо… Ты дала мне хороший урок… не надо мне помощи.

— Тише. Тише, шшш… — Ратни словно убаюкивает младенца.

— Лучше я умру, как брат умер. Я тоже грешник. Одной тебе признаюсь… — Он задыхается. — Наклонись… Поближе… — Голос его все слабеет.

Ратни наклоняется…

— Ратни… еще ближе…

На какой-то миг воцаряется мертвая тишина. И тут же стрельба возобновляется с новой силой. Пули пробивают тонкие стены хижины.

— Братец!

Молчание.

— Братец! — Снова молчание.

Ратни ждет, когда деверь подаст голос. Ждет долго, очень долго. Но напрасно. Капрал Чанимин скончался. Ратни поднимает глаза к небу, скрытому от нее кровлей. Пули свистят прямо над головой. Вдруг она с тревогой оборачивается к двери. За дверью слышен громкий треск сухих веток под башмаками. Беспрерывно грохочут миномет и гранатомет. На пороге появляется верзила голландец с багровой физиономией. Он испуганно обегает глазами комнату, останавливает взгляд на Ратни и направляет на нее автомат. Ратни поднимает руки. Вокруг продолжается бешеная стрельба. Вдруг голландец с жалобным воплем грохается на пол.

Еще одна жертва войны. Пуля пробила голландцу живот. На улице полыхает пожар, как в аду, слышны крики: «Огонь» и «В атаку». Оглушительно стреляет бронетранспортер. Ратни перевязывает голландцу рану, а он в бешеной злобе кричит:

— Разбойники! Убийцы! Будьте вы прокляты!

Потом, собрав последние силы, приподнимается, мутными глазами смотрит на Ратни. Его похожая на огромную клешню рука движется к горлу Ратни. Ратни испуганно вскрикивает, но крик обрывается. Рука прервала дыхание и остановила ток крови. Оба борются из последних сил. Но хрупкой восемнадцатилетней женщине не совладать с верзилой голландцем. Ратни становится все бледнее, и через несколько минут перестает дышать.

Ее враг тоже доживает последние минуты. Он падает навзничь.

— Мама! — срывается с его губ, и он больше не двигается.

10. ВЕСТИ ИЗ ТЮРЬМЫ

Половина девятого вечера. Стемнело. Стих городской шум. Царит тишина и в доме с плетеными стенками, который находится в «свободном районе». Четверо сидят в доме и бесцельно смотрят перед собой. Страшная весть разрушила прежние надежды детей на будущее. Новые надежды должны занять их место, надежды, покоящиеся на новой основе. Сааман не вернется. Его сразит голландская пуля. И они должны смириться с этим.

Спокойно, как всегда, горит светильник, этот символ нищеты. Струйка дыма пронзает воздух и пропадает в вышине. От рассеянного по комнате неясного света мрачные лица кажутся еще мрачнее, а убогая обстановка еще более жалкой.

Четверо — Дарсоно, Патима, Салами и Хасан — сидят на лежаке и прислушиваются к шуму и голосам, доносящимся снаружи.

Они не знают, что в этот самый миг Сааман томится в тюремной камере и что от тюрьмы до их дома меньше километра. И что если они сейчас думают о Саамане, то и Сааман думает о них. Но Саамана с его родными разлучила чужая власть.

С улицы доносится нарастающий шум стремительно несущегося «джипа», который останавливается затем на углу переулка. Громко стуча башмаками, кто-то подходит к двери.

— Эй, есть тут кто-нибудь?

Четыре пары глаз с тревогой устремляются к двери, затем все четверо молча переглядываются.

— Есть тут кто-нибудь? — уже более настойчиво доносится снаружи.

Дарсоно идет к двери, но Патима испуганно хватает его за рубашку и говорит дрожащим голосом:

— Тебя тоже заберут, мас.

Дарсоно делает еще шаг. Тут в него вцепляется и Салами. Юноша опять останавливается.

— Я попробую, — произносит он растерянно. — Попробую выйти к ним.

— Тебя уведут, — со слезами в голосе произносит Патима.

— Если не открыть, они взломают дверь, — быстро отвечает Дарсоно.

— Мас, не выходи, — шепчет Салами.

Теперь, еще и Хасан схватил Дарсоно за руки и повис на нем.

А из-за двери уже в который раз доносится:

— Есть кто-нибудь здесь?

Но стоит Дарсоно снова двинуться с места, как дети начинают вопить:

— Не ходи! Не ходи, не ходи! Тебя заберут! Заберут! Не ходи!

Вмиг ночной тишины как не бывало. Снова раздается стук в дверь. Потом слышится дружелюбный голос:

— Откройте! Не бойтесь! Я не собираюсь никого забирать.

— Он врет! Врет! Он все врет тебе, мас! — кричит Хасан. — По шагам слышно, что это эмпи.

Дарсоно стоит как вкопанный, не в силах сделать ни шага. Вся его фигура выражает скованность и страх.

— Никакой я не эмпи, — доносится из-за двери.

— Кто же вы? — спрашивает Дарсоно дрожащим голосом.

— Мое имя ван Керлинг.

— Это голландец, мас! — тихо произносит Салами.

— Голландец, — вздыхает Дарсоно.

— Голландец застрелил брата Амана. Он и тебя убьет. Не ходи! — громко плача, просит Хасан.

— Может быть, я и голландец, — доносится из-за двери, — но я никого не убивал. Я ваш друг.

— У нас нет друзей голландцев, — быстро говорит Патима.

— Я друг господина Саамана и пришел по его просьбе, письмо от него принес.

— Ну-ка, дети, пустите меня. Я с ним поговорю. Должно быть, он в самом деле принес письмо от Саамана, — уговаривает детей Дарсоно.

Они неохотно отпускают его и идут следом за ним. У самой двери дети вдруг опять вцепляются в юношу, но Дарсоно решительно отодвигает щеколду и открывает дверь. В заполненном ночным мраком проеме можно разглядеть высокого индо в военной форме и фуражке со львом.

Увидев незнакомца, Патима, Хасан и Салами отступают и становятся за масом Дарсоно и во все глаза молча рассматривают ночного посетителя.

Слегка поклонившись, индо говорит: «Добрый вечер», и Дарсоно, а за ним и дети отвечают на вежливое приветствие. Им уже не так страшно, но по-прежнему тревожно.

— Что вам угодно? — спрашивает Дарсоно. В голосе его слышится легкая дрожь.

— Я принес вам письмо.

— От маса Саамана?

— Да, сударь.

— Уже три месяца мы ждем от властей какого-нибудь сообщения о нашем родственнике, арестованном военной полицией.

При тусклом свете светильника видно, как удивлен индо.

— Как, вам до сих пор ничего не сообщили о господине Саамане?

— Ничего… Его забрали три месяца назад.

— Значит, вам неизвестно, где он сейчас?

— Неизвестно! Совершенно ничего неизвестно.

Индо виновато опускает голову.

— А вы сейчас разве не с повесткой пришли? — уже спокойно спрашивает Дарсоно.

— Нет, — пожимает плечами индо. — Я принес письмо от господина Саамана.

— От самого Амана? Вы знаете, где он?

Индо медлит с ответом. Хасан украдкой бросает взгляд на улицу, нет ли солдат, но солдат не видно.

— Он в тюрьме в переулке Тенгах, — словно извиняясь, отвечает ван Керлинг.

— В переулке Тенгах! — Дарсоно изумлен. Страх проходит, и Дарсоно внимательно оглядывает ночного посетителя, пришедшего без оружия и без охраны.

Патима тоже смелеет, делает шаг вперед и говорит:

— Вы сказали, что вы наш друг?

— Да, барышня, я ваш друг. — Индо ласково смотрит на девушку.

— Вы принесли письмо от брата Амана?

— Так точно.

— Проходите, пожалуйста, в дом.

Гостя усаживают на единственное бамбуковое кресло.

Хасан уже не боится индо и, движимый детским любопытством, подходит к нему.

— Меня зовут Хасан, — говорит малыш.

— А меня ван Керлинг.

— Вы правда не заберете маса Дарсоно?

Гость улыбается, чтобы рассеять недоверие.

— Не заберу. Я же сказал, что я ваш друг.

— Но ведь вы были у нас, когда увели брата Амана, — возражает Хасан.

— Нет. Не был. Я никогда никого не арестовывал.

— Правда никого?

— Нет, конечно. — Он снова улыбается.

Сомнений наконец у Хасана больше нет, и он подходит почти вплотную к гостю.

— Но вы ведь голландец?

— Не все голландцы занимаются арестами.

— А есть среди них хорошие?

— Есть. Ведь и у тебя есть плохие товарищи? Вот и голландцы бывают хорошие, бывают плохие.

Хасан улыбается, но тут же, спохватившись, спрашивает:

— Вы ведь военный?

— Да… Но твоего брата я не арестовывал.

— Где вы служите?

— Я начальник тюрьмы в переулке Тенгах.

Хасан в ужасе отступает назад и, приблизившись к Дарсоно, хватает его за руку, потом утыкается ему лицом в колени.

— Он наш враг! Враг! — шепчет мальчик в наступившей тишине и вдруг разражается плачем: — Мас! Он наш враг! Враг! Это он засудил брата Амана!

— Тише! Тише! — успокаивает малыша Дарсоно и обращается к начальнику тюрьмы: — Значит, вы нам не принесли никаких официальных сообщений? Помолчи, Хасан! — урезонивает Дарсоно мальчика.

— Нет, официальных сообщений я не принес.

— Странно. Почему же власти не сообщат семье, где содержится мас Сааман, на каком основании и все прочее как положено?

— Этого я не знаю. Это решают высшие инстанции, — виновато отвечает начальник тюрьмы.

— Очень странно. Сегодня, сударь, я прочел в газете, что Сааман приговорен к смертной казни Это верно?

— Да, — через силу отвечает ван Керлинг.

— Почему же семье не сообщили об этом?

— Не знаю, сударь, право, не знаю. Это деле администрации.

Тут в разговор вступает Патима:

— Будь вы в самом деле нам другом, вы давно пришли бы и рассказали нам всю правду.

— Да мы только сегодня с ним подружились, барышня, — отвечает начальник. — И то совершенно случайно. Я пошел узнать, почему один из заключенных поднял шум, и тут познакомился с господином Сааманом.

Начальник обводит взглядом комнату, достает из кармана два толстых конверта и бережно кладет на стол.

— По правилам арестантам не положено много писать, но я, как начальник тюрьмы, разрешил господину Сааману написать сколько он хочет и обещал собственноручно отнести его письма всем. Могу я узнать ваше имя? — обращается он к Дарсоно.

— И только-то? И после этого вы наш друг? — все еще недоверчиво спрашивает Хасан. Он отрывает голову, от колен Дарсоно и по-детски внимательно смотрит на посетителя.

— Выходит, что так, — смущенно отвечает тот.

— Только поэтому? — настаивает Хасан.

— Да.

— Только потому, что вы сделали такое маленькое хорошее дело? — продолжает Хасан с детской смелостью, переходящей в дерзость. Начальник молчит. — Я всегда отношу письма, когда меня кто-нибудь просит. А вот братец Аман — такой добрый, а его приговорили к смерти…

Ван Керлинг избегает отвечать ребенку. Он смотрит на маса Дарсоно и спрашивает:

— Могу я узнать ваше имя?

— Меня зовут Дарсоно, эту девушку — Патима, она сестра маса Саамана, это — Салами, тоже его сестра, а это — его брат Хасан, самый младший в семье.

— Меня зовут Карел ван Керлинг. А вы тоже доводитесь братом господину Сааману?

— Я его будущий зять.

— Вы здесь живете?

— В настоящее время — да.

— Кому же я должен вручить эти письма?

— Лучше всего, если их приму у вас я, — сдержанно говорит Дарсоно, подходя к начальнику.

Начальник тюрьмы вопросительно смотрит на Патиму. Она кивает головой.

— Это «Семье Амилы», — читает он подпись на конверте и передает его Дарсоно. — А это… это… «Дорогой Зайнаб».

— Зайнаб? — Дарсоно смотрит на Патиму. — Кто эта Зайнаб? Ты ее знаешь?

— Конечно, знаю. Это же невеста брата Амана, я хотела сказать, бывшая невеста.

— Может быть, мне самому передать письмо госпоже Зайнаб, — колеблется начальник.

— Не надо! — протестует Патима. — У Зайнаб сегодня свадьба. И письмо это ей ни к чему. Отдайте его лучше нам.

Карел ван Керлинг, не раздумывая, отдает письмо и говорит:

— Я не читал этих писем, сударь! — Все молчат. — И не показывал в контрразведке. — Снова молчание. — Узнай об этом какой-нибудь осведомитель, меня бы сразу же посадили.

— Спасибо вам, сударь, — отвечает Дарсоно. — А вы не спрашивали, Сааман не хочет ли подавать на помилование?

Ван Керлинг опускает голову и чуть слышно отвечает:

— Я советовал ему подать прошение.

— А он что?

— Отказался. Наотрез отказался.

— Почему? Вы не знаете?

— Он сказал, что на его совести много грехов и потому казнь он встретит с радостью.

— Я так и думала, — говорит Патима, глядя на Дарсоно. Тот кивает в ответ.

— Я тоже думал о помиловании, — говорит Дарсоно. — Но родные маса Саамана сказали, что это низость — просить пощады у врагов. И я не посмел нарушить их волю.

Начальник смотрит на Патиму, восхищенный выражением ее глаз, и говорит:

— Впервые слышу, чтобы родные отказались подать прошение о помиловании.

Молчание. Начальник тюрьмы смотрит на мигающее пламя коптилки, не зная, что сказать. А мас Дарсоно, Патима, Салами и Хасан, рассматривая его, гадают, что будет дальше.

Неожиданно Хасан поднимается с места и громко спрашивает:

— Голландцы пришли к нам затем, чтобы убить моего брата?

Ван Керлинг вскидывает голову и долго смотрит на мальчика. В глазах начальника смятение. Он долго думает, потом как-то неуверенно отвечает:

— Не знаю.

— Но вы ведь сами голландец?

— Я индо, всего лишь индо.

— Вы тоже считаете, что братца Амана надо расстрелять?

Начальник хмурится — он в замешательстве.

— Не знаю, ничего не знаю, — бормочет он. В голосе его звучит отчаяние.

— На когда назначена казнь? — спрашивает Патима, с замиранием сердца ожидая ответа.

Начальник молчит, не решаясь ответить. Мас Дарсоно на миг закрывает глаза, а открыв их, видит ужас, застывший в глазах Патимы и Салами с Хасаном, так же, как и он, ожидающих ответа.

— Когда казнь? — снова спрашивает Патима.

— Неужели я должен ответить вам на этот вопрос? — утратив остатки своих душевных сил, спрашивает начальник. — Власти вас известят. Подождите.

— Ваши власти, сударь, никаких извещений не присылают.

Ван Керлинг молчит. Все взгляды устремлены на него.

— Когда же? — в третий раз задает вопрос Патима.

Ван Керлинг трет ладонями щеки, и вдруг у него вырывается:

— Завтра!

— Завтра? — в один голос восклицают все четверо.

— Да, завтра, таково желание господина Саамана.

После наступившего тягостного молчания Дарсоно в смятении спрашивает:

— Значит, завтра я должен забрать из тюрьмы его тело? Но у нас еще ничего не подготовлено.

— Похороны казненных берет на себя государство, — говорит начальник. — А если вы хотите забрать тело, нужно заплатить пошлину.

— Это гнусно! — восклицает Патима.

Начальник растерялся. Безудержно плачет Хасан, следом за ним начинает плакать и Салами. Мас Дарсоно не выдерживает: поднявшись, он подходит к двери глотнуть ночного воздуха, затем снова садится на лежак и спрашивает:

— Сколько же надо платить?

— Двести рупий.

— Вот это да!

— О Аллах, — причитает Патима. — Мало того, что они расстреляют моего брата, так им еще надо нас ограбить. Чтоб им сгинуть, этим проклятым голландцам, на нашей земле!

— Не надо так говорить, барышня.

— Почему не надо? Я ведь у себя дома… на своей земле.

— Это опасно.

— Опасно? Арестовывайте меня, если хотите!

— Я ваш друг, барышня, — говорит начальник. — И очень хочу помочь вашей семье. Для этого я, собственно, и пришел. А насчет пошлины можете не беспокоиться, я сам выкуплю тело господина Саамана. Только оформить все должен господин Дарсоно. Мне этим заниматься рискованно. Выкупать тело положено родственникам…

— Трус, трус! — не переставая рыдать, выкрикивает Хасан.

— Эй, Хасан, нехорошо так говорить, — останавливает его мас Дарсоно. — Сейчас же извинись перед господином ван Керлингом.

Но Хасан и не думает просить извинения.

— Оставьте его, — говорит ван Керлинг. Потом он молча вытаскивает бумажник и обводит взглядом всех, кто находится в комнате. — Господин Дарсоно, — говорит он, — вот вам двести рупий для уплаты пошлины и еще двести на все остальное. Прошу вас, примите от меня эту скромную сумму.

На мгновение наступает тишина, и вдруг в нее врывается голос Патимы:

— Не кладите на наш стол эти деньги!

— Почему, барышня? — растерянно спрашивает начальник.

— Не кладите, — упрямо повторяет Патима.

— Это в знак дружбы, барышня! Я скорблю вместе с вами.

— Нас в нашем горе не утешить никакими деньгами, а уж тем более голландскими! — кричит Патима.

— Эти деньги — знак дружбы, и ничего больше.

— Вы нам не друг, вы враг, — не унимается Патима. — Враг! Враг! Вы служите у голландцев, а голландцы собираются расстрелять братца Амана. А поскольку вы тоже голландец, то являетесь соучастником преступления.

Начальнику нечего на это сказать, и он смотрит на Дарсоно, точно ожидая помощи. Но Дарсоно тихо произносит:

— Господин начальник, я ведь не член этой семьи. Я просто зашел, чтобы побыть с ними в трудную минуту. И как решить этот вопрос, не знаю.

Начальник растерянно смотрит на бумажник, который он еще держит в руке.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — говорит он, — но я ваш друг. Я пришел к вам, чтобы передать вам письмо от господина Саамана и предложить помощь. Других мыслей у меня не было.

Патима с сомнением качает головой. Начальник по очереди смотрит на каждого из детей, но не видит на их лицах и следа сочувствия.

— Но ведь вы взяли у меня письма, правда?

— Конечно. Но это были письма от брата, а не от вас.

— Но это же я их вам принес. И деньги принес тоже я. Почему же вы их не берете? Разве это не одно и то же?

Все смотрят на Патиму, но она молчит.

— Может, вы все-таки возьмете эти деньги? — спрашивает начальник, и его рука с кошельком начинает приближаться к столу.

— Нет! — снова говорит Патима. — Мне трудно объяснить почему, но только эти деньги вы на наш стол не кладите.

— Барышня, — умоляет ван Керлинг, — мне очень хочется вам чем-то помочь!

— Что, вам больше некому помогать? Мало на свете людей?

— Допустим, — тихим голосом продолжает начальник уговаривать Патиму, — вы хотите кому-то помочь, ну, скажем, соседу, которому зажало ногу в станке, а он отвергает вашу помощь и в то же время кричит от боли. Что бы вы при этом почувствовали?

Все слушают, затаив дыхание, даже Хасан.

— Какое вам дело до того, что бы я почувствовала? И не показывайте вы нам своих денег! Без них обойдемся!

— А я знаю, — говорит начальник, — что бы вы почувствовали. Сострадание к этому несчастному. Потому что вы добрая. А добрые люди не чужды сострадания. Вы наверняка мучились бы от того, что мучается другой. Так не заставляйте же мучиться меня!

Видно, что Патима заколебалась, но продолжает молчать, и, воспользовавшись этим, начальник кладет бумажник на стол.

Утратив прежнюю уверенность в голосе, Патима стоит на своем:

— Может быть, вы и правы, но лучше заберите свои деньги обратно.

Ван Керлинг пропускает эти слова мимо ушей и дружелюбно продолжает:

— Я еще хотел вам сказать кое-что, барышня! Господин Сааман мне признался, что больше всего он боится, как бы брату и сестрам не пришлось бросить школу.

— Это действительно так, сударь, — говорит Дарсоно, опережая Патиму. — Патима, например, хотела бы учиться дальше: либо в педучилище, либо в муло, либо в школе лаборантов. Но ей пришлось бросить занятия. И Салами, и Хасану тоже.

— Я говорил об этом с господином Сааманом, но он сказал, что дети должны решать все сами. Так согласны вы, чтобы я взял на себя расходы по вашему обучению? — спрашивает начальник, поочередно глядя на детей.

— Я, сударь, тоже могу это сделать, — говорит Дарсоно.

— Вы? — с сомнением спрашивает начальник, обводя взглядом нищенское убранство комнаты.

— Мы бедны, — говорит Дарсоно, заметив этот взгляд, — но мы будем трудиться, сударь.

— Я понимаю. Я понимаю! — неуверенно отвечает ван Керлинг. — Но вы можете принять от меня эту небольшую услугу. Что в этом плохого?

— Нет! — твердо отвечает Патима.

Начальник тюрьмы огорчен. Он медленно поднимается с кресла, которое скрипит и покачивается.

— Ну, а эти деньги возьмете?

— Положите их себе в карман, — жестко отвечает Патима.

— В таком случае позвольте откланяться.

Ван Керлинга провожают до дверей.

— Надеюсь, вы не отказываетесь от моей дружбы? — мягко спрашивает ван Керлинг, обводя всех взглядом.

Никто ему не отвечает. Лишь Дарсоно говорит:

— Мы все сердечно благодарим вас за вашу доброту!

— Да-да, — рассеянно откликается ван Керлинг, выходит и скрывается в ночной темноте.

Дарсоно и дети молча переглядываются, потом возвращаются к лежаку и садятся, как сидели до прихода ван Керлинга.

— Он голландец, — решительно произносит Хасан.

— Да, он голландец, — вторит ему Патима. — Натерпятся еще от него люди. — Помолчав минуту, девушка произносит: — Господи! Защити нас, защити! Исцели нашу матушку, упокой душу старшего брата, спаси братьев, которые ушли на войну.

— Может быть, прочитаем письмо, сестрица Има? — предлагает Дарсоно.

Патима соглашается. Дарсоно опускается в кресло, раскрывает конверт. Вокруг стоят дети.

— Сейчас прочтем, что пишет брат Аман.

«Шлю моим дорогим сестрам и брату сердечный привет. Вы, наверное, удивитесь, если узнаете, что все это время я находился в тюрьме.

Мои дорогие, я все сделал, чтобы вы узнали, где я нахожусь, но усилия мои прошли даром. Так ничего и не вышло! Здесь за все надо платить, даже за то, чтобы передали на волю письмо. Но мне платить нечем. А бывает и так, что деньги возьмут, а поручение не выполнят. Надуют, и все.

Всего несколько сот метров отделяют тюрьму от нашего дома. Но так и не пришлось нам увидеться. Они хотят уничтожить нас не только физически, но и духовно, — и нас, и всех наших близких. За все три месяца мне не дали в тюрьме ни клочка бумаги. Знали бы вы, где я, наверняка передали бы весточку мне. Да и вам обо мне ничего не сообщили.

Знайте, мои дорогие, что для важных начальников мы не люди, а так, что-то вроде мячиков для игры. Только игра эта дорого нам обходится. Мы расплачиваемся за нее слезами и болью, а нередко и жизнью. Учитесь же хорошенько, мои дорогие! Тогда вы станете сильными и свергнете тех, кто несет людям зло и войны.

Я здоров, родные мои. Надеюсь, что и вы в добром здравии. Обо мне не беспокойтесь. Пользы от этого никакой. А вам сейчас надо стремиться к определенной цели, прилагать все силы к тому, чтобы осуществились ваши мечты. Я в тюрьме и не могу о вас позаботиться. Вы должны заботиться о себе сами. Вы молоды, а молодость, мои родные, бесценный дар. Не растрачивайте ее понапрасну, чтобы в старости не пришлось каяться. Еще раз прошу вас забыть меня навсегда».

— Брат Аман! — вздыхает Патима, и на глаза ей навертываются слезы.

У Дарсоно глаза тоже влажнеют, но он справляется с собой и продолжает читать:

— «Забудьте меня и думайте только о вашем будущем.

Надеюсь, я не зря учил и воспитывал вас, хотя в жизни самое главное — воспитать самого себя. Пусть сейчас вам это трудно понять, поймете потом, когда станете старше. Поэтому повторяю, вам надо хорошенько учиться.

Я свой долг выполнил до конца. Так, по крайней мере, мне кажется. И потому вполне готов к тому тяжкому испытанию, которое мне предстоит. Я встречу его с радостью. Не думайте, что в тюрьме я чувствую себя несчастным. Нет! Я так же бодр, как всегда. Так что не грустите оттого, что я не возвращаюсь домой. Я не скоро вернусь, но вернусь непременно. Может, это будет лет через десять или двадцать, а может, через шестьдесят или семьдесят. Но я не горюю, и вы не горюйте.

Дорогие мои, на свете много добрых людей. И каждый из них может заменить вам брата или сестру. Братья и сестры бывают не только кровными. Вовсе нет!

Еще прошу вас заботиться о матери. Первые признаки болезни появились у нее в тот год, когда пала Голландская Индия. А тут еще история со мной. Уверен, что вы ее не бросите на произвол судьбы.

Ну, а теперь хочу поговорить с каждым из вас в отдельности.

Ама!

Ты совсем уже взрослая, тебе девятнадцать. Дарсоно будет тебе хорошим мужем. Жаль только, что я не смогу быть у тебя на свадьбе. Не смогу быть твоим вали[85]. Свадьба — великое событие в жизни каждого человека. Буду молиться, чтобы вы с масом Дарсоно были счастливы и чтобы ваше счастье ничем не омрачалось… Так что считай, что я тоже был у тебя на свадьбе…»

Дарсоно прерывает чтение, медленно проводит рукой по глазам, все ниже и ниже склоняет голову и наконец приникает лицом к столу. Патима, Салами и Хасан не сводят с него глаз.

— А почему так долго нет сестрицы Амы? — спрашивает Хасан, легонько касаясь плеча Патимы.

— Она ведь давно ушла, — подхватывает Салами.

В глазах Патимы тревога.

— Ама не сказала, куда идет? — спрашивает она у Салами.

— Матушка велела ей ехать на конечную остановку трамвая за братом Аманом, — тихо отвечает Салами.

— Но ведь сейчас уже ночь. — Патима вздыхает и смотрит на Дарсоно. Тот сидит, не меняя позы.

— И матушки нету, — еще тише произносит Хасан.

— Не пойму, что случилось, — говорит Патима, глядя на Дарсоно. — Куда она могла пойти?

Дарсоно поднимает голову. Глаза у него покраснели от слез. Никто не решается нарушить молчание.

Издалека доносится гудок паровоза, бегущего в депо на станцию Джатинегара, и снова все стихает. Лишь ветер шумит, пробиваясь в дом через плетеную стенку. От ветра колеблется пламя светильника — по стенам мечутся тени.

— Наверно, матушка и сестрица придут завтра, — вслух размышляет Хасан. — И завтра застрелят брата Амана. — Мальчику страшно, он прижимается к Патиме и начинает всхлипывать. — Я боюсь, — шепчет он.

— Чего ты боишься?

— Завтра! Завтра застрелят брата Амана.

Патима вздрагивает, но не произносит ни слова.

— Завтра маса Амана казнят и мы должны выкупить его тело, — словно в бреду говорит Дарсоно и, поднимая голову, продолжает читать:

— «Ама, ты будешь хорошей женой и матерью, а мас Дарсоно — хорошим мужем и отцом. Передай масу Дарсоно, когда вы поженитесь и ты разделишь с ним ложе, что одной доброты в жизни мало, что надо приносить людям пользу.

Пусть господь пошлет вам много детей, и пусть вырастут они настоящими людьми. Мать для детей — это целый мир…»

Дарсоно прерывает чтение и вздыхает.

— А мне братец Аман написал что-нибудь, мас? — спрашивает Хасан.

Дарсоно пробегает глазами письмо и говорит:

— Конечно, написал. Разве мог мас Аман забыть своего брата? Он всем написал — и Име, и Мими, и тебе. Но наберись терпения, я буду читать по порядку.

«Вот и все, дорогая Ама. Итак, я чересчур много тебе написал. Заботься хорошенько о матери, старайся радовать ее, как можешь. А сейчас я хочу поговорить с Имой».

Патима с почтительным видом подходит к Дарсоно.

— «Има, — читает Дарсоно, — ты самая способная в семье! Все мои надежды на тебя. Не растрачивай только понапрасну своих способностей, пусть они послужат тебе для достижения настоящей большой цели. Учись, но и о душе не забывай.

На свете много умных и образованных людей, которые используют свои способности в отвратительных целях. Смотри, Има, не стань такой! Как правило, становятся докторами, магистрами или инженерами дети богатых родителей. Но похвалы достоин лишь тот, кто сам выбился в люди, если нашел свое место в жизни. Женщина наравне с мужчиной должна следовать своим идеалам — высоким и благородным. Так что стремись к этому, сестричка!

Ученое звание не должно быть для тебя целью жизни, знание — лишь средство для достижения цели, оно все равно что нож, автомашина, мотыга — средство, которое помогает осуществить мечту.

Но если ты, девушка из бедной семьи, сможешь когда-нибудь получить ученое звание, это будет поистине замечательно! Ты докажешь тогда, что бедный ничуть не хуже богатого, что богатый отличается от бедного лишь туго набитой мошной.

С замужеством, сестрица, повремени. Рано еще тебе. И не поддавайся любовным соблазнам. Это повредит твоему будущему. Любовь сама к тебе придет в положенный час и озарит всю твою жизнь, если ты будешь вести себя разумно. Если же ты утратишь рассудок, любовь превратит твою жизнь в ад.

Побольше общайся с людьми! И учись. За ученье твое платить некому, поэтому постарайся поступить на работу, только не тяжелую, чтобы оставались силы для занятий.

И вот что я тебе скажу: ты должна достигнуть того у о чем мечтаешь. Желаю тебе успеха! И ты непременно его достигнешь. Только не стремись к нему любой ценой, не гоняйся за ним. Успех — дело случая. Те, что гонятся за успехом, — безумны. Они помешаны на славе.

Вот, пожалуй, и все, что я хотел тебе сказать. Если выдастся свободная минутка, напишу еще. Завтра меня переводят. Куда, не знаю. Может, на Нусакамбанган, или в Папуа, или в Банюванги[86]. Как только выяснится, я дам знать о себе.

А сейчас мне хочется поговорить с Салами».

Патима делает шаг назад и уступает место сестре. Улыбка, вызванная ободряющими словами брата, мгновенно исчезает с ее лица.

— Но ведь брата Амана завтра казнят? — в смятении произносит Патима.

Дарсоно лишь слегка кивает в ответ с видом дипломата, которому волей-неволей приходится дать ответ.

— Сейчас прочтем, что тебе, Мими, написал брат Аман.

«Что мне сказать тебе, сестренка. Хотя учеба нелегко тебе дается, учись. А главное — будь доброй. Ум без доброты ничего не стоит. Если не поймешь чего-то, спроси у Имы. Она всегда тебе поможет.

От матери не бегай, если далее она тебя ругает или бьет. Не перечь ей, не важно — права она или нет. Старые все такие. Надо терпеть, это единственное, чем мы можем порадовать мать. Будет ей хорошо, и тебе тоже будет приятно. Как будто я все сказал. А теперь мне хочется поговорить с Хасаном.

Не дерись с товарищами, это может плохо кончиться, тем более теперь, когда меня нет рядом с тобой. Если ты не прав, признайся в этом, как сатрия, не утаивай своей вины. Все будущие генералы должны признавать свои ошибки. А драться можно лишь в том случае, когда защищаешь правое дело.

Хасан, когда играешь с товарищами, не пускай в ход кулаки. Смотри, чтобы этого больше не было.

Ты должен учиться зарабатывать, Хасан, чтобы помочь семье. По вечерам можешь торговать сигаретами. Пойди к Гиоку. (Хоть он и китаец, а такой же человек, как и мы, и у него добрая душа. Среди китайцев много хороших и добрых людей, Хасан. Ты презираешь китайцев, говоришь, что они очень жадные. Нельзя так, Хасан! И среди китайцев много достойных людей. Так что сходи к Гиоку.) Передай ему, что я велел тебе занять у него несколько десятков рупий на торговлю сигаретами. Ты сделаешь это, правда?

Тот, кто хочет стать генералом, не должен бояться трудностей, он должен их преодолевать. Вот хоть сейчас: тебя ожидает трудное дело, и все же наберись храбрости и начни торговать сигаретами на улице, где проходят сотни людей. Заработок свой можешь потратить на свои нужды. Если будешь поступать, как я тебе советую, наверняка станешь генералом.

Многие дети торгуют на улице, подбегают к такси, предлагая пассажирам газеты. Бери с них пример, Хасан!

И еще раз прошу тебя, не дерись, надо по-братски относиться к товарищам, а не искать повсюду врагов. Видишь, что стало с нашей матушкой. И все потому, что всю жизнь она наживала себе врагов. У нее нет ни друзей, ни добрых знакомых. Хорошо, что есть дети. Иначе как бы она жила в старости?

Меня, братец, забудь. Не жди моего возвращения. Хорошенько учись, всю жизнь учись. Как ляжешь спать, говори себе: «Я должен учиться всю жизнь». Тогда ты вырастешь ученым и станешь генералом. Будешь ездить на гнедом коне в красивой военной форме, с саблей и пистолетом на поясе. Будешь командовать тысячами офицеров и солдат, и у тебя будут сотни танков, пушек и самолетов.

А не будешь учиться, до самой смерти останешься кули. Генерал непременно должен быть умным, а то потерпит поражение в бою и попадет в плен к врагам. А это так грустно! Как только станешь генералом, я приду к тебе с поздравлениями. Можешь в этом не сомневаться.

И еще мне хотелось бы, чтобы ты занимался физкультурой в школе, с ребятами, а по утрам делал зарядку. Вырастешь тогда большим и сильным. А сила очень нужна настоящему воину.

Вот все, Хасан, что я хотел тебе сказать. А сейчас я обращаюсь к нашей матушке.

Я здоров, матушка. Надеюсь, что и вы в добром здравии. Сижу в тюрьме, в переулке Тенгах, совсем близко от нашего дома. Только прошу вас не добиваться со мной свидания. Завтра меня переводят в другое место. Куда, не знаю. На Нусакамбанган, или в Бламбанган, или Чилачап, или на какой-нибудь остров. А может быть, в такую загонят даль, что ни по суше, ни по морю туда не добраться. Так что не беспокойтесь обо мне, матушка, у вас и без меня много детей — есть о ком позаботиться.

Если вам нужны деньги, мама, то знайте, что кое-какие сбережения я отдал одному своему товарищу, который живет в переулке Бантен. Возьмите их у него, если очень нужно. А если не очень, отдайте их Аме, это я специально на ее свадьбу копил…»

Дарсоно, взволнованный, умолкает на секунду.

— «Ама взрослая, — продолжает он, — пусть поскорее выходит замуж. Мас Дарсоно будет вам хорошим зятем. Мне всегда нравилась его скромность. Пусть они живут мирно и счастливо, как им хочется, не терзайте их, не вмешивайтесь в их жизнь.

У вас появятся внуки. Это так прекрасно, мама! Вы сами говорили, что люди, у которых есть внуки, после смерти попадают на небо.

Вот и все, мама.

До свидания. Счастливо оставаться, дорогие вы мои. Мои любимые. Мир поистине прекрасен! Но еще прекраснее высшая доброта! За каждой разлукой следует встреча. За каждой встречей — разлука. Придет час, и мы встретимся. Встретимся в наших помыслах, в нашей памяти.

До свидания, мои любимые. Мы непременно добьемся свободы. А те, кто погиб на войне, встретятся в воспоминаниях потомков. Те, что сгорели под огнем пушек и минометов, под английскими и голландскими бомбами, встретятся в воспоминаниях людей, когда страна обретет свободу.

Свобода! Свобода! До свидания. До встречи. Сааман. Тюрьма в переулке Тенгах, Джакарта… Тысяча девятьсот сорок девятый год».

Дарсоно дочитал письмо, сложил его. Все вздыхают, переглядываются. Уже перевалило за одиннадцать, но никто не знает, который час, для печали не существует ни времени, ни пространства.

— А вот письмо для Зайнаб, — говорит Дарсоно.

— Распечатай, мас, — просит Патима, и в глазах ее вспыхивает злой огонек. — Знаешь, мас, когда брат Аман стал бечаком, она сразу с ним порвала. Бедный братец Аман! Стерпеть такое оскорбление от любимой девушки!

Дарсоно рассеянно слушает, поглощенный какой-то мыслью.

— Она даже здороваться с ним перестала, — продолжает Патима, — делала вид, будто не замечает. И как только мог братец Аман полюбить такую! Не надо отдавать ей письмо, — решительно заявляет Патима и уже тише добавляет: — Не надо! Пусть не касаются ее грешные руки этого письма, хотя братец Аман по-прежнему ее любит. Лучше я перескажу ей то, что он написал, на словах. Тогда, по крайней мере, ее не будет всю жизнь мучить совесть.

— Но ведь это… последняя его воля, — говорит Дарсоно.

— Хасан, ложись спать, — командует Патима. — И ты, Мими, тоже. А мы с масом Дарсоно дождемся сестрицу Аму.

Когда дети ложатся на свой лежак, Дарсоно тихо повторяет:

— Ведь это его последняя воля.

— Послушай меня, братец. Зачем огорчать Зайнаб? Как раз сегодня у нее свадьба. Она выходит за моряка из голландского флота.

— А кто она, эта Зайнаб?

— Она была у Амана машинисткой в отделе Народного благосостояния во время республики.

Вдруг издалека доносятся крики. Патима и Дарсоно прислушиваются. Хасан соскакивает с постели и подбегает к ним.

— Я боюсь, — говорит он.

— Чего ты боишься? — ласково спрашивает Дарсоно.

Но Хасан молчит, лишь прижимается к Дарсоно. Крики все ближе и ближе.

— Это мама, — говорит Патима. — Бедная! С каждым днем ей все хуже.

— Аман! Сааман, сыночек! Где же ты? Все вруны! Все мошенники! Я им покажу! Пусть лучше не шутят со мной!

— Да, это матушка, — мрачно произносит Дарсоно.

— Мас, — робко спрашивает Патима, — а нет такого лекарства, чтобы ее вылечить?

Дарсоно с жалостью смотрит на Патиму.

— Не знаешь, мас?

— Знаю, только не скажу.

— Значит, ты хочешь, чтобы она навсегда осталась такой?

— Лекарства этого ни за какие деньги не купишь.

— Ну что же это за лекарство, скажи!

— Смерть. Вот что это за лекарство. Патима с ужасом смотрит на Дарсоно.

А с улицы между тем несутся отчаянные вопли Амилы. Все ближе, ближе. Угрозы, проклятья, ругательства врываются в ночное безмолвие.

— Это мама! — вскрикивает Хасан.

— Иди ложись, милый. И ничего не бойся!

Хасан бредет к своей постели, ложится и начинает плакать, тихо, жалобно — ведь он лишился главной опоры в жизни, потерял любимого старшего брата. Какое-то время Дарсоно и Патима прислушиваются к его всхлипываньям, затем Патима не выдерживает и тоже принимается плакать.

— Братик мой! Братик! — шепчет она сквозь слезы. Подбегает к Хасану и крепко его обнимает.

В этот момент распахивается дверь и в дом входит Амила с увесистой палкой в руке.

— Будьте вы прокляты! — Она подбегает к столу и разбивает светильник.

Пламя перекидывается на стену и, вырвавшись на волю, начинает бушевать.

— Пожар! — пронзает ночную тишину тоскливый крик.

11. КАЗНЬ

Камера, обычно по ночам окутанная непроглядной тьмой, ярко освещена. Лампа в пятьдесят ватт горит с шести часов вечера, а сейчас уже около пяти утра. Сааман узнает время по ударам колокола, в который бьет часовой.

В тюрьме стоит необычная для этого часа тишина. Как правило, в пять утра распахиваются все двери, и арестанты — уголовники, политические и военнопленные — сражаются за право окатиться несколько раз грязной водой из бочки. Но сейчас пока камеры все закрыты. Тишина, мертвая тишина. Как в гробу.

Не слышно и караульного, который обычно будит пеньем заключенных. В воздухе витает смерть. Тюрьма погружена в молчание. Каждый думает о своей жизни и о жизни вообще. Тишина. Мертвая тишина. Не слышно даже призыва на утреннюю молитву.

Сааман совершенно спокоен. На лице его ни тревоги, ни раскаяния. Он пишет письмо и размышляет вслух:

— Об одном лишь я жалею, — что убил родного отца, хоть это и было моим долгом.

Сааман то и дело задумывается, и тогда его еще юный лоб бороздят морщины.

«Все люди смертны, — пишет Сааман. — И единственное, что я могу сделать, это достойно принять свою смерть.

Юлиати! Зайнаб Юлиати! Я помню, какое у тебя было лицо, когда мой бечак перевернулся, налетев на двуколку; ты побледнела, как воск. А потом сказала, что будешь моей женой. Я хорошо это помню. Но ты нарушила свое обещание, которое дала по собственной воле, о котором я совсем не просил».

Перо застывает у Саамана в руке.

— Да что это я душу себе растравляю, — произносит он вслух и долго сидит, впав в раздумье. Но тут принимается стрекотать его друг сверчок. Сааман заглядывает под койку и ласково произносит:

— Друг, ты мне желаешь счастливого пути? Спасибо тебе. — Сааман грустно улыбается.

Сверчок вылезает из-под койки, прямо на ногу Сааману. Сааман осторожно берет сверчка и подносит к щеке.

— Ты голоден, друг? Но рис принесут в семь. А сейчас еще только светает. Со вчерашнего дня ничего не осталось. Ни зернышка! Очень жаль мне тебя. Но погоди. Придет сюда на мое место другой человек и будет кормить тебя досыта.

Сааман сажает сверчка на койку и опять берется за перо. И опять словно само собой движется перо, как бы независимо от сознания Саамана, от его чувств.

«Я знаю, ты вышла замуж, и у тебя уютно на роскошной никелированной кровати с шелковыми подушками. А я сижу в камере, дрожа от холода. Ты наслаждаешься теплом и уютом, как будто этот мир всего лишь большая, нагретая солнцем лужа…»

Перо останавливается. На исписанном листке бумаги резвится сверчок. Сааман смотрит на него и всей грудью вдыхает прохладный утренний воздух. Вдруг он встает и начинает ходить по камере.

— Я скоро свалюсь под столбом, где расстреливают приговоренных. Как просто, в сущности, умереть! Да и отправить человека на тот свет не так уж трудно!

Сааман останавливается в углу камеры и хлопает рукой по стене.

— Помни, стена, — говорит он, — что однажды к тебе прижался человек по имени Сааман, которому суждено через два часа умереть. Молчишь? Ты всегда будешь молчать, до самого конца света. И все же я тебе благодарен, стена.

Сверчок призывно стрекочет. Сааман оборачивается и говорит:

— Не принесли риса, приятель, мне нечем тебя накормить. — Сааман подходит к двери, осторожно открывает волчок, прислушивается. Все тихо — как будто ночь еще не прошла. Сааман опускается на колени у койки, которая служит ему столом, и снова принимается за письмо.

«Я знаю: там, за гробом, — холод и безмолвие».

Сааман откладывает перо, ерошит волосы, топает ногой. Из коридора доносятся шаги дежурного надзирателя. И разом во всех камерах открываются волчки. В камере Саамана тоже. В волчке появляется голова дежурного-индонезийца.

— Проверка! — говорит дежурный и захлопывает волчок.

Слышно, как он останавливается перед камерой напротив. Открывается волчок. Потом доносится крик:

— Эй, где же он?

И снова тишина. Никто не откликается.

Теперь дежурный проверяет свои ключи.

— Все будто заперто как надо, — говорит он с подозрением.

И снова по всем, коридорам несется крик:

— Смотри не шути со мной! Шкуру спущу! Чикаться не буду! Эй ты, морда, выходи!

Ответа нет. Волчок захлопывается, и слышен тяжелый топот бегущих ног.

Саамана бьет дрожь. Он стоит неподвижно, не сводя глаз с волчка.

Не проходит и пяти минут, как в коридоре раздаются шаги уже нескольких человек. Шаги затихают перед камерой напротив. Звякают ключи. Кто-то толкает дверь камеры ногой, слышно, как охранники кричат: «Эй». Никто не откликается. Сааман в волнении хватается за грудь. Сердце бешено колотится.

— Эй! Выходи! Не то пристрелю прямо через волчок.

Молчание.

Наконец слышится скрип отворяемой двери. У Саамана схватывает живот, и он едва сдерживается.

— Где же он? — Сейчас голос доносится из глубины камеры. — Посвети по углам. Если спрятался — дай ему по башке. Под койкой! Под койкой смотри.

— Нету. Удрал, точно тебе говорю!

— Да куда он денется! Он же под замком! Наверх глянь. Нет ли пролома. Отсюда муравей и тот не вылезет. А ключи все при мне.

— А я тебе говорю, сбежал он!

— Свети! — Голос вдруг обрывается, и фонарь с грохотом падает на пол.

Охранники выбегают в коридор. Слышно чье-то прерывистое дыхание.

Сааман больше не может сдерживаться и бежит к параше.

— Я доложу начальнику, — говорит один из охранников.

— Не надо. Я сам, — отвечает другой. Шаги быстро удаляются.

— Сволочь! — доносится до Саамана. Один охранник, видно, остался у двери. — До смерти напугал. Вчера еще в волчок глядел, а сегодня болтается. Сволочь!

— Широколицый повесился, — шепчет Сааман, приводит себя в порядок и опять принимается писать.

«Мой товарищ по тюрьме повесился: он зашел в тупик! Запутался в сумятице собственных мыслей. Не вынес бремени собственных грехов».

— Все грешны, приятель… — говорит Сааман. — Так что зря ты повесился. А может, ты боялся посмотреть на мой труп? И из-за этого повесился? Ты думал, ты один грешник на свете? На любой вещи печать греха, если к ней прикасались руки грешника. И все люди грешны, каждый совершил в своей жизни какой-нибудь грех.

Из коридора снова доносится шум. Доносится топот военных ботинок. Кто-то заходит в камеру широколицего.

— Эй! Сообщи в военную полицию! Живо! — Это голос начальника тюрьмы.

Шум в коридоре стихает, и заключенный опять берется за письмо.

«Юлиати, я скоро умру, а «ты будешь жить еще тысячу лет»[87]. И это прекрасно. Прекрасно и для тебя, и для меня. Если же ты когда-нибудь прочтешь эти записки, я знаю — ты оцепенеешь и умрешь от раскаяния. Я знаю это, Инн.

Ты не могла нарушить волю родителей. И я уже ничего не могу, я над собой не властен. Мои чувства уже остывают. Скоро застыну и я сам. А мой мозг? Он уже не будет мне повиноваться. И мои руки и ноги уже не будут двигаться… Это и называют смертью, Юлиати!

Как хотелось бы, чтобы люди умирали, как деревья, — сохли, затем падали наземь. А если повезет, служили бы кому-то топливом».

Он перечитывает написанное, лицо его ожесточается, еще секунда — и он рвет бумагу в клочья и бросает их на пол.

— Сочинение безумного, — ругает он сам себя. Борение противоречивых мыслей и чувств искажает черты его лица. Именно в эту минуту камеру отпирают, и он слышит голос начальника тюрьмы:

— Сударь… доброе утро.

Сааман едва слышно отвечает на приветствие и медленно идет навстречу начальнику.

— Уже пора? — спрашивает Сааман устало.

Начальник смотрит на клочки бумаги, которыми усеян пол, переводит взгляд на Саамана и очень почтительно отвечает:

— Да, пора. Минут через пятнадцать за вами придут.

На какой-то миг лицо юноши омрачает страх.

— Как мало я пожил на свете, — говорит он со вздохом.

Начальник снова уставился в пол, спрашивает:

— Можно мне побыть с вами?

Сааман молча кивает.

— Ваши письма я передал, — чуть слышно произносит начальник. — Мне кажется… — Он умолкает, Сааман вопросительно на него смотрит.

— Благодарю вас за вашу доброту. Теперь вы знаете, как живет моя семья. В таком же положении и другие индонезийские семьи.

— Вашей семье надо непременно помочь.

Сааман усмехается.

— Если вы предлагали им помощь, я уверен, что они отказались.

— Да, — упавшим голосом отвечает начальник. — Я вижу, вам сейчас не до меня. Последние минуты вам не хочется говорить. Прошу вас, простите мне мои прегрешения, вольные и невольные.

Сааман молчит, грустно улыбается. Начальник тоже не произносит больше ни слова. Потом он поднимает руку, на которую надеты часы, и показывает Сааману. Пятнадцать минут почти истекли.

— Пора? — спрашивает Сааман.

— Пора.

Побледнев, Сааман выходит из своей клетки, где его продержали три месяца. За дверью его ожидает взвод солдат. Взвод перестраивается по два, и начальник протягивает Сааману руку.

— Прощайте, — тихо произносит он.

— Прощайте! Все прощайте! — еще тише отвечает Сааман.

Ван Керлинг опускает голову. Сааман идет между двумя шеренгами людей, словно новобрачный. Свет от ламп падает ему на лицо, обросшее бородой, исхудавшее и судорожно подергивающееся.

Начальник следует позади. Выйдя на двор, он останавливается и провожает процессию взглядом. Затем бегом возвращается к себе в кабинет, берет платок и быстро вытирает глаза.

В тюремном дворе необычно пустынно. Кроме надзирателей, ни души. Дует ветер, такой холодный, что кажется, будто он хочет сообщить миру о грядущей смерти. Как только Сааман, сопровождаемый солдатами, проходит первые ворота, тюрьма начинает гудеть — узники молятся за товарища по борьбе, уходящего в дальний путь. Им словно вторят вороны на огромном фикусе, который растет за тюремной стеной.

Расстреливать Саамана будут солдаты из военной полиции — совсем молодые голландцы. Многим из них явно не по себе. Они должны стрелять в безоружного человека, который не может сопротивляться. Даже в сумрачном свете утра видно, как сильно дрожат их пересохшие губы. А в глазах — голубых, карих и серых — застыл страх и еще отвращение к тому, что им предстоит сейчас делать. Приговоренных расстреливают на заднем дворе, обнесенном четырехметровыми каменными стенами. В углу навалены мешки с песком, среди мешков высится столб. Сюда и привели Саамана.

Командир взвода по-индонезийски обращается к приговоренному. Голос его дрожит.

— Извините… Мы выполняем приказ. А приказы обсуждению не подлежат.

— Да, — коротко отвечает Сааман.

— Мы такие же люди, как вы. Но эта обязанность… — Он не договаривает. — Вы ведь тоже выполняли свой долг, долг индонезийского патриота.

— Да.

— А теперь, сударь… — командир взвода указывает на мешки, — прошу вас подняться сюда.

Офицер помогает Сааману взобраться на мешки, холодные и влажные от росы. Сааман, хоть и босой, холода не ощущает. Он ощущает лишь, как в последний раз схватывает у него живот. Вдруг по всему телу разливается какое-то удивительное спокойствие. Он смотрит без малейшего волнения на стоящих внизу солдат. Потом устремляет глаза к небу, к его прозрачной голубизне. О небо, оно, как всегда, бескрайне. Небо было, когда Сааман родился, небо простирается над ним в его смертный час, небо будет существовать, когда он умрет.

Теперь на мешки взбирается офицер и учтиво просит Саамана прислониться к столбу.

Сааман прислоняется и потускневшим взором обводит влажную от росы землю, оробевших солдат, готовящихся к убийству, стены, огораживающие двор, синее небо над головой, красную черепицу тюремной крыши.

— Пожалуйста, заведите руки за спину, — говорит офицер и становится позади Саамана.

Сааман заводит руки за спину. Тогда офицер вынимает из кармана веревку из ананасного волокна, чтобы связать руки приговоренному, но вдруг спохватывается:

— Ох, совсем забыл. Не так надо.

— Вы, я вижу, очень волнуетесь? — говорит Сааман.

— Еще бы. Ведь я должен стрелять в безоружного человека. А у вас, наверное, есть семья, которую надо кормить. Может быть, грудной младенец… Эх, сударь, собачья у нас работа, собачья!

— Жаль мне вас.

— Я много занимался теософией, сударь. А мое правительство посылает меня расстреливать беззащитных людей. Нам говорят, что мы должны это делать во имя королевы и родины.

— Да, во имя королевы и родины вам велят убивать людей.

— Но ведь и вы убиваете во имя родины А стоит ли во имя родины убивать?

Сааман улыбается — его поразили рассуждения голландца.

— Я вижу, не вы один волнуетесь. Вашим солдатам тоже не по себе.

— Мы бедняки с городских окраин, — смиренно говорит командир взвода. — А беднякам, вы это знаете, всегда приходится выполнять чужую волю вопреки собственной. Иначе не прокормишь семью. И эта работа…

— Превращает человека в зверя, — договаривает за командира Сааман.

Он снова устремляет глаза к небу. По его синеве плывут белые облака.

Сааман делает все, как велит ему офицер: плотнее прислоняется к столбу, ставит ноги, приподнимает заведенные за спину руки. Офицер привязывает их толстой веревкой к столбу. Теперь Сааману ни за что не уйти. В душе у него какая-то странная пустота. Все окружающее он воспринимает не как обычно, а совсем по-другому.

— Зря вы меня привязали, — замечает Сааман.

— Я тоже так думаю.

— Боитесь, как бы не сбежал?

— Не боюсь. Просто положено так, привязывать.

— Зачем?

— Чтобы ваше тело потом не свалилось на землю.

Сааман живо представляет себе, как падает на землю, как никто не хочет прикасаться к нему, а у него самого уже нет сил встать. Он больше не человек, а труп. По телу Саамана пробегает дрожь.

— Ну и что, если оно свалится на землю?

— Я сам не знаю. Положено привязывать.

Сааман молча смотрит на небо. Теперь оно снова синее. Облака умчались неведомо куда. Вдруг Сааман вспоминает своего младшего брата Хасана, на глаза навертываются слезы.

— Пожалуйста, ноги, — говорит офицер.

Сааман придвигает ноги вплотную к столбу. Веревка впивается в кожу так, что кажется, будто кровь остановилась.

— Пожалуйста, спину.

Сааман прижимается к столбу. И вот и спина неподвижна, и больно, очень больно — слишком тугая веревка. И Сааман сразу перестает плакать.

— Долго еще? — спрашивает он.

— Все готово.

— Когда же?

— Еще врач не пришел.

— Зачем врач?

— Чтобы засвидетельствовать факт смерти.

— Голландцы, видно, и в самом деле боятся, как бы я не остался жив?

— Я лично не боюсь этого.

Сааману становится очень грустно при мысли о том, что бог отдал его в руки врагов. Сааман хочет собраться с мыслями, но не может сосредоточиться. Перед глазами, будто живой, возникает отец, капрал Паиджан. Потом младшие братья, которые ушли в партизаны: Картиман и Чанимин. Потом мать.

— Бедная мама! Не придется тебе ждать меня больше.

Он вспоминает сестер: Саламу и Патиму. В это время к нему подходит командир взвода.

— Когда придет врач? — спрашивает Сааман.

— Скоро. Никак не может расстаться с молодой женой.

— Выходит, мне надо ждать, пока они намилуются?

Офицер пристально смотрит на приговоренного и произносит:

— Смелый вы человек.

— В каком смысле?

— Я уже третий раз занимаюсь этим проклятым делом. Один раз я еще не скомандовал «огонь», а приговоренный уже потерял сознание от страха.

— Вот и врач, — прерывает его Сааман.

Офицер прикрепляет к груди Саамана в том месте, где сердце, лист бумаги с нарисованным посредине зеленым кружком.

— Зачем это? — спрашивает Сааман.

— Мишень, — отвечает офицер. — Чтобы видно было, куда целиться. Как вас зовут? — спрашивает командир взвода.

— Сааман бин Паиджан.

— Сааман бин Паиджан, — повторяет офицер. — До конца дней своих не забуду этого имени.

Врач взбирается на мешки, подходит к приговоренному и спрашивает с явной издевкой:

— Ну что, атаман?

Сааман смотрит на него в упор, но молчит.

— Много наших поубивал? — продолжает врач.

На лице Саамана отражается душевная боль. Он переводит взгляд на командира взвода.

— Я должен ответить на этот вопрос?

— Если желаете, — офицер опускает голову.

— А кого это «ваших»? — грубо спрашивает Сааман.

— Голландцев не узнаешь? — с досадой говорит врач.

— Для голландца ты чересчур черный. Посмотри на свой руки!

Врач невольно бросает взгляд на руки и словно в первый раз замечает, какая смуглая у него кожа. Ведь он евразиец. От злобы и от стыда врач становится красным. Встав позади Саамана, он пробует веревку, затем осматривает мишень.

— Все в порядке! Можно начинать! — обращается он к командиру взвода, и оба они спускаются с мешков на землю.

Теперь Сааман остается один на один со своей участью. Со своими воспоминаниями. Со своим мужеством. Он видит, как солдаты выстраиваются в шеренгу. Видит, как скачут по краю стены воробьи. Видит, как врач смотрит на часы.

— Глаза тебе завязать? — кричит врач Сааману.

Сааман качает головой. Воцаряется тишина. И в этой тишине слышно, как гудит тюрьма. Это товарищи Саамана читают молитвы, провожая его в последний путь. Сааман закрывает глаза, в голове сразу начинается путаница от множества разнообразных видений, и он снова открывает глаза.

— Вы хотите что-то сказать? У вас есть еще минута! — кричит врач, переходя вдруг с Сааманом на «вы».

И тут губы Саамана кривятся в презрительной усмешке. Глаза его тускнеют, а душа еще полна воспоминаний и надежд. Полна злобы, страсти, гнева.

В тюрьме между тем снова наступает тишина: это арестанты отдают последний долг патриоту, который должен уйти из жизни в самом начале борьбы за свободу.

Широко раскрытыми глазами Сааман смотрит на солдат. Винтовки прыгают в их дрожащих руках.

Раздается первая команда. Взвод делает шаг вперед. Вторая команда. Взвод берет оружие на изготовку. Дула винтовок направлены на приговоренного. Врач смотрит на часы.

— Еще минута!

Сааман собирает все силы, волю и мужество, лицо его и шея становятся красными от натуги. Глаза пылают.

— Аллаху-акбар! — восклицает он, потрясая тихий утренний воздух.

Этот возглас отдается эхом по всей тюрьме. И тюрьма отвечает ему хором голосов, подобным раскатам грома. Наступает тишина. Отвечает и кампунг, который находится возле тюрьмы.

И в этот миг тысячи сомнений смущают душу Саамана. «Истинна ли моя религия?» Но голос Саамана помимо его воли звучит с новой силой:

— Аллаху-акбар!

И хор голосов вторит ему. Вторят ему и голоса за стенами тюрьмы. И снова мозг пронзает мысль: «Истинно ли учение, завещанное нам твоим пророком? Истинно или ложно? Истинно или ложно?» И опять он восклицает:

— Аллаху-акбар!

И словно гром издалека доносятся приветствия. Солдаты застыли на месте. Врач обалдело смотрит на приговоренного, он потрясен этим мощным хором голосов. Потрясен и командир взвода.

— Свобода! — восклицает Сааман, собрав последние силы. На лбу у него вздуваются жилы.

— Свобода! Свобода! — несется отовсюду.

В наступившей тишине резко звучит голландская команда. Ружейный залп эхом прокатывается по тюрьме и разносится далеко за ее пределы. Голова Саамана свешивается на грудь. Зеленый кружок в том месте, где сердце, пробит пулями, и кровь беспрепятственно брызжет красным фонтаном, заливая мешки с песком. Тело Саамана повисает на веревке. Слегка покачивается столб.

Вновь раздается команда. Взвод опускает винтовки. Врач быстро подходит к расстрелянному. Опустившись на колено, смотрит в его лицо, в его потускневшие глаза. Эти глаза смотрят на него. Врач в ужасе вздрагивает, вытаскивает пистолет и стреляет Сааману в затылок. «Выстрел милосердия». Потом сует пистолет в кобуру, слезает с мешков и идет прочь, будто ничего не случилось. Уходят и солдаты.

Все ярче и ярче разгорается солнце. Кровь, вытекшая из простреленной головы, запеклась и потемнела. Сааман неподвижен. Впрочем, это уже не Сааман. Это труп. Он живет теперь только в памяти родных и друзей. Возвращаются вспугнутые ружейным залпом воробьи. Один садится Сааману на голову и улетает, другой садится Сааману на плечо.

Тюрьма безмолвствует. Потом снова раздаются голоса, творящие молитву, — это молятся товарищи Саамана. А воробей, недолго поскакав у мертвого на плече, срывается и улетает прочь.

12. АМИЛА

Пожар неистовствует. Объяты пламенем дома по соседству с домиком Амилы. Сделанные из бамбуковых щитов, они горят, словно дрова в печи. От оранжевого зарева светло на сотни метров вокруг. Люди как безумные выбегают на улицу и из-за деревьев и оград широко раскрытыми от ужаса глазами смотрят на свои дома, пожираемые огнем.

Время от времени слышен пронзительный крик А милы:

— Жги их! Жги! Чтобы одна зола от них осталась! Аман! Аман! Сааман, сынок!

Голос ее тонет в море самых разнообразных звуков и проклятий, вырывающихся из сотен обезумевших глоток. Кажется, что огненные языки лижут ночное небо, спящее в тишине, тянутся в поисках новой добычи. Мечутся люди с искаженными лицами.

Хасан, Патима, Салами, Дарсоно и Амила потеряли друг друга в охваченной паникой толпе, похожей на стадо. Среди сотен людей находятся и такие, которые, пользуясь суматохой, тащат чужие вещи.

— Мас! Мас Дарсоно! — зовет Хасан. Но его зов, как и все крики о помощи, остается без ответа.

Старухи и старики плачут в голос над своими узлами с пожитками, которые удалось спасти от огня. Дети истошно ревут, словно черти в театральной постановке. Глядя на оранжевое пламя, повизгивают собаки, а кошки бегут в поисках нового пристанища. Мыши и крысы, ища спасения, бросаются прямо под ноги.

Ветер крепчает. По земле стелются клубы дыма, окутывая тех, кто находится вблизи от пожара. Все трудней и трудней дышать. Люди отбегают подальше, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Один за одним попадают в орбиту пожара дома.

Через четверть часа прибывают пожарные. Они гасят пожар, и остаются теперь головешки, пепел, и угли, и люди, лишенные крова.

Амила сидит под раскидистым деревом и без конца повторяет:

— Жги их! Чтоб одна зола осталась! Аман! Аман! Где ты, сыночек?

Но никому до Амилы нет дела. Каждый занят своей бедой. Китаец Гиок словно помешанный. Сгорел дотла его магазин. А вместе с магазином и обещания, которые он дал Дарсоно.

Амила встает и приплясывает при мерцающем свете пожарища.

— Все наглецы! Все мошенники! Я им головы поразбиваю. Не бойся, сыночек! А газетчикам кишки выпущу. И сержанту Касдану тоже. Аман! Аман! Сейчас мы с тобой маринадцу поедим. Только не бойся! Кто посмел моего сыночка — к смертной казни? Ты? Думаешь, Амила Пальмовый Цвет уже ни на что не годится? У меня еще есть лейтенант Гедергедер. Есть Бенни. Не бойся, сыночек! Пойдем-ка домой! Пойдем.

Она вдруг устремляется вперед, быстро-быстро семеня ногами, и вскоре исчезает во тьме. Слышны лишь ее угрозы, проклятья, ругань и жалобные стоны. Вот она выбегает на освещенную улицу. Здесь тихо — действует комендантский час военного времени. Гудя мотором, проезжают назад пожарные машины. Пыль облаком поднимается вверх, а затем тихо опускается на землю. В глазах у Амилы безумие и ярость. Но силы покидают ее. Волосы у нее спутаны, глаза провалились. Ни на минуту не умолкая, она несет всякий вздор и то и дело озирается по сторонам.

Вот и тюрьма в переулке Тенгах. Амила останавливается. Оглядывает часовых. Затем устремляет взгляд в угловые ворота, возле которых укреплен прожектор.

— Хеддар?[88] — рявкает солдат из-за прожектора. Он скрыт темнотой.

Амила продолжает двигаться вдоль колючей проволоки.

Снова окрик:

— Кто идет?

Она останавливается под фонарем, вглядывается в неосвещенное пространство. Там кто-то грубо хохочет.

— Наглая рожа, — бормочет Амила, — смеяться надо мной вздумал.

Дойдя до ворот, Амила останавливается. Там стоит часовой с винтовкой наперевес. Он подбегает к Амиле, светит в лицо ей фонариком и по-арабски поминает пророка и господа его, чтобы отогнать беса, как его учил кьяи[89] в сельской мечети.

Но Амила не бесовское наваждение. Она входит в тюремный двор и пронзительно кричит:

— Жги их! Жги их! Где мой сын?

— Ведьма лесная! — ругается часовой. — Я тебя за черта принял.

— Где мой сын? — спрашивает Амила.

— Ты что шляешься в комендантский час?

— Мой сын здесь?

— Какое мне дело до твоего сына! Пошла прочь! Еще немного, и я пристрелил бы тебя, старая дура!

Но Амила не слышит угроз. Поглощенная мыслью о сыне, она бесстрашно идет вперед. Часовой бьет ее по плечу чехлом от штыка. Амила пронзительно кричит и садится от боли на землю. Но уходить не собирается.

— Сыночка моего убивают! — причитает она.

— Какого еще сыночка?

— Все мне врут, все обманывают меня, — не слушая часового, продолжает Амила. — Лейтенанта Гедергедера японцы убили. А сыночка моего единственного увели эмпи. Наглые твари! Я его день и ночь ищу, а меня бьют. Сыночек мой! Все они наглые твари! Сжечь их надо, всех до единого сжечь!

— Ты что, свихнулась? — равнодушно спрашивает часовой.

— Амила не свихнулась. Это они свихнулись. И ты тоже свихнулся.

Часовой пинает ее в зад.

— Ты куда меня бьешь?! — вопит Амила.

Часовой так и покатывается со смеху.

— Они сыночка забрали, — теперь уже тихонько говорит Амила. — К смерти приговорили. И никто не хочет помочь, ни один человек на свете.

— А как же зовут твоего сына? — потешается часовой.

— Сааманом зовут!

Часовой с минуту молчит, потом, злорадно усмехаясь, спрашивает:

— Сааман бин Паиджан?

— Сааман бин Паиджан. Моего мужа звали Паиджан.

— Есть тут такой.

— Сыночек! Сыночек! Ты здесь! — Амила поднимается с земли, безумными глазами пристально смотрит на часового.

— Все в порядке, — говорит часовой. — В полном порядке. Завтра его расстреляют. Главное, не волнуйся! Завтра ему крышка!

— Сволочь ты! Гад. Гиена казарменная! Это ты в него будешь стрелять?

— Хорошо бы всех ихних главарей вместе с ним к стенке поставить, — говорит часовой.

Теперь Амила не отвечает. Она снова садится на землю и с плачем взывает к небесам. Потом быстро встает и бежит через двор к тюремным дверям.

— Сынок! Сынок! — исступленно кричит несчастная мать.

Часовой гонится за нею. Амила хватается за глазок в тюремной двери.

— Я сыночка ищу! Сыночка!

Часовой дергает ее за волосы. Силы покидают старую женщину, пальцы ее разжимаются, и она валится на крыльцо. Часовой пытается оттащить ее от дверей, но она сопротивляется. Потеряв терпенье, часовой бьет Амилу носком сапога по ноге. Старуха вскрикивает от боли.

— Сыночек!

Тут часовой хватает Амилу за ногу и тащит за ворота. Она вся ободралась в кровь о булыжник и гравий.

— Простите, господин… простите… Я искала своего сыночка. Моего родного сыночка, — стонет Амила.

— Не смей больше соваться во двор. А то застрелю. Понятно?

— Так здесь же сынок мой!

— Да! И завтра его расстреляют!

Амила издает пронзительный вопль. Часовой дает ей пинка и оставляет лежать на дороге.

Ночь безмолвна. Тишину нарушают лишь рыданья Амилы, которые слышны далеко вокруг. Амила подползает к проволочному ограждению тюрьмы и садится прямо на землю.

Ночь постепенно светлеет. Затуманенными грустью глазами смотрит Амила на усыпанное звездами небо, потом веки ее тяжелеют, и она засыпает. В недоступном взору кружении движется Земля.

Утренний туман постепенно выпадает росой. Наступает холодное утро. Оно не принесет Амиле радости. Вот уже прокричали первые петухи — гордо, призывно. Заскрипели телеги. В тишину утра ворвались звонкие, как флейта, свистки паровозов. Уже начали с шумом сновать по дорогам автомашины.

Амила пробуждается от своего короткого сна. С трудом поднимается на ноги. Протирает глаза и озирается по сторонам. Затем бредет, едва волоча ноги, по переулку. Звонят церковные колокола. Эти звуки будят в женщине какие-то неясные воспоминания. Она бьет себя по голове, силясь что-то вспомнить.

— Я знаю, знаю, — бормочет Амила, — колокола издеваются надо мной. Все надо мной издеваются. Сынок мой! Сынок! — кричит, приплясывая, Амила, пробегает несколько десятков метров и возвращается к тюремным воротам, к тому месту, где стоит часовой.

Часовой безучастно смотрит на женщину, как смотрят на попрошайку.

— Эй, сюда нельзя!

— Аман? Аман! Сынок, — шепчет Амила.

— Говорят тебе, не подходи!

— Тут мой сын, Аман. Родной мой сынок.

— Ничего не знаю. Иди, бабка, иди!

Амила продолжает двигаться вперед. Тогда часовой поднимает ее и с силой швыряет на мостовую. И вот уже Амила снова сидит неподвижно у тюремных ворот.

Винтовочный залп. Амила вскакивает. Глаза ее блуждают по сторонам и наконец останавливаются на воротах. Воля покинула ее. Она стоит неподвижно, как изваянье. Затем направляется к часовому.

— Аман!.. Сааман, сынок! — собрав последние силы, громко кричит Амила.

Часовой грозно таращится на нее. В это время раздается выстрел из пистолета. Амила вздрагивает Часовой берет винтовку наперевес, преграждая старухе путь. Но Амила теперь ничего не боится.

— Тебя убили, сынок! — восклицает она. — Кто же посмел убить тебя, моего сыночка?

Часовой в полной растерянности. Собирается толпа. Часовой бьет в колокол — это сигнал тревоги. Амила на него наступает с упорством, свойственным только безумным. Глаза ее горят дикой злобой. В это время ворота открываются, и из них выходят солдаты. Воспользовавшись моментом, Амила подскакивает к воротам и кричит:

— Аман!

С неожиданной силой она вырывается от солдат. И вот она уже на тюремном дворе, возле канцелярии. За канцелярией начинается железная ограда, окружающая главный тюремный корпус.

— Где мой сын? Где Сааман? — без конца повторяет женщина.

Она с силой дергает дверь в железной ограде, и в этот момент появляется Карел ван Керлинг. Он идет прямо к Амиле. Солдаты тоже столпились вокруг нее.

Начальник тюрьмы внимательно наблюдает за действиями этой странной женщины. В глазах его, воспаленных после бессонной ночи, сострадание.

— Кто ты? — спрашивает начальник тюрьмы.

Амила пристально смотрит на ван Керлинга.

— Сынок мой здесь! — отвечает она. — Сааман.

Солдаты смотрят на начальника в ожидании приказа.

— Ты зачем сюда пришла, бабушка? — очень мягко спрашивает начальник.

Женщина затихает, лишь с мольбой смотрит на стоящего перед ней человека. Арестанты перестают молиться. Их внимание привлек шум возле тюремной канцелярии.

— Ты хочешь что-то сказать? — спрашивает начальник.

— Сынок мой! — выдыхает Амила.

— Твой сын? Что с ним?

— Аман… Сааман, мой сын, — жалобно произносит Амила.

Ван Керлинг бледнеет и, избегая взгляда женщины, качает головой.

— Моего сына приговорили к смерти, — объясняет Амила. — Я слышала, как в него стреляли. За что его убили? Я его мать. Родная мать. И ничего не знала! Увели его — и все. Даже не сказали — куда. Я сама видела, как его пинали ногами. Все меня обманывали. Все врут.

Люди молча слушают старуху. Изредка переглядываются.

— Ты в самом деле мать господина Саамана? — участливо спрашивает ван Керлинг, печально и сочувственно глядя на женщину. — Саамана бин Паиджана?

— Сааман — мой сынок, — слабым голосом отвечает Амила. — А Паиджан — муж, чтоб его разорвало. Он тоже пропал. Куда делся — не знаю.

— Где ты живешь, бабушка? — спрашивает Карел ван Керлинг.

— Там! Там! — Амила тычет пальцем в том направлении, где находился ее дом.

— Это у вас был ночью пожар?

Амила молчит, силится вспомнить, что было ночью, но тщетно.

— Все теперь наглые, — бормочет она. — Поняли, господин? Наглые! Гори они все огнем! Я рехнулась. Да вы тоже. Все рехнулись — будь они прокляты! Убили моего сыночка, моего единственного, кровиночку мою! А теперь надо мной измываются! Ты тоже наглый! — чуть ли не визжит она. — Такой же, как все! — Амилу душат рыдания.

— Хочешь, я отведу тебя домой? — спрашивает Карел ван Керлинг.

— Домой? Зачем? Ох-ох-ох. Я должна идти дальше.

— Куда, бабушка?

— Далеко… очень далеко. Искать моего сыночка. Его увели эмпи. Злые люди насмерть его засудили. Даже колокола и газеты над ним глумятся.

И в это самое время, когда они все стоят вокруг Амилы, не зная, что делать, тело Саамана относят в мертвецкую. И в это же самое время Дарсоно, Хасан, Салами и Патима сидят под деревом в переулке Тенгах, недалеко от тюрьмы. Они тоже слышали оружейный залп и «выстрел милосердия». Слышали голос Саамана далеко за тюремными стенами. Они тоже откликнулись на его призыв. А что делать дальше — не знают. Они никак не могут прийти в себя после пережитого. Им кажется, что пожар все еще бушует и во все стороны мечутся языки пламени. Так они и сидят, не двигаясь с места. Проходит четверть часа.

Амила по-прежнему стонет, кричит, рвет на себе одежду. Ван Керлинг не знает, как ему поступить. В это время за железной оградой появляются солдаты с носилками, на которых лежит мертвый Сааман, завернутый в саван и сверху прикрытый куском белой ткани.

— Сыночек! — пронзительно кричит Амила.

И снова слышны голоса, повторяющие слова из Корана. Солдаты проносят носилки в железную дверь, Амила, подпрыгивая, бежит рядом, ей явно хочется лечь рядом с сыном. Солдаты отгоняют ее.

Вот проступает на покрывале красное пятно, которое постепенно расплывается. Почуяв кровь, слетаются мухи. Вне себя от горя, Амила громко стонет. Материнское сердце подсказывает ей, что мертвец, завернутый в саван, — ее сын.

— Отведите эту женщину в канцелярию, — приказывает ван Керлинг.

Амила пытается вырваться от солдат, которые берут ее под руки, но они крепко держат бедную женщину. Начальник тоже идет в канцелярию. Там Амилу опускают на пол, продолжая держать за руки.

— Бабушка! Нельзя здесь шуметь!

Амила не слушает.

— Нет моего сыночка. Убили его, — причитает Амила. — Ни за что ни про что убили! Сожгите их всех! А сыночка не троньте!

Она колотит солдат своими немощными руками.

— Нельзя здесь шуметь, бабушка, — повторяет начальник тюрьмы. — Если хочешь, я прикажу отвести тебя ко мне домой.

Амила недоверчиво смотрит на евразийца, затем, тыча в него пальцем, вопит:

— Знаю… знаю… Это ты застрелил моего сыночка. Я слышала этот выстрел. Сволочь! Гад! Поганая свинья!

Обессилев, она затихает. Из широко распахнутого зарешеченного окна канцелярии видно, как солдаты с носилками выходят за ворота тюрьмы, где стоит автобус защитного цвета. Этот автобус сейчас увезет тело Саамана. Амиле наконец удается вырваться от солдат, и она бежит к воротам. Но ворота крепко-накрепко заперты, их не открыть. Собрав последние силы, Амила хватается за железные кольца, дергает их, но ворота лишь слегка колеблются.

Ван Керлинг и солдаты следуют за старухой.

— Открыть! — приказывает начальник.

— Сынка моего убили! Сыночка!

Солдаты отпирают ворота, и Амила выбегает на улицу. За ней выходят Карел ван Керлинг и солдаты. Амила семенит к носилкам, которые как раз в это время задвигают в машину.

— Не увозите, не увозите! — кричит Амила.

— Впустите ее в автобус! — приказывает начальник тюрьмы.

Амила влезает в автобус и бросается к носилкам.

— Аман! Сааман! Ты мертв, сыночек?! Кто убил тебя? Скажи! Я порасшибаю им головы!

Но Сааман молчит.

— Нельзя больше жить на этой земле! — неистовствует Амила. — Ее нужно сжечь. Всю, дотла! Ой, что это? Кровь? Да, это твоя кровь! Я чувствую. Тебя только что застрелили! Господи, до чего же озверели люди! — Амила рыдает, но глаза ее остаются сухими.

Шофер включает стартер, из выхлопной трубы вырывается облако газа. В автобус подсаживаются еще несколько солдат. Дверца захлопывается, машина трогается с места и постепенно набирает скорость. Ван Керлинг молча провожает ее взглядом. Солдаты стоят в ожидании приказа.

— Нельзя запретить матери проводить в последний путь сына, — произносит Ван Керлинг. Потом он идет к своему «джипу», и вот уже его машина выезжает из тюремных ворот следом за автобусом.

Амила обнимает бездыханное тело сына, гладит его по голове, из которой все еще сочится кровь.

— В голову тебе стреляли, да, сыночек? Я, твоя мать, никогда тебя не обижала. Не била, не щипала. А они застрелили тебя ни за что. Но я им отплачу. Они не знают Амилу! — Она окидывает взглядом сидящих вокруг солдат и опять склоняется над телом сына. — Так много на свете людей, и ни один не сказал мне, где ты. Я сама тебя нашла, а ты словечка мне не скажешь. Убили тебя, сыночек! Убили!

— Это твой сын? — спрашивает один из солдат.

— Единственный мой сынок.

— Твой сын — главарь террористов. Он людей убивал. Значит, и ему то же самое полагается.

Амила срывается с места и, шатаясь при каждом толчке машины, тычет в солдата пальцем.

— Это ты моего сына убил?

— Не я. Его эмпи расстреляли.

— Они говорят, — шепчет Амила, — что ты злой человек, людей убивал. Но ведь это неправда, сынок? Неправда! Почему ты молчишь? Я знаю: ты сердишься, что я тебя раньше не нашла. Но я ведь искала, все время искала, Аман!

— Послушай, мать, он ведь мертвый. А мертвый не может ответить, — говорит один из солдат с улыбкой и в то же время с жалостью глядя на Амилу.

— Он мой сынок, кровиночка моя, — говорит Амила, изливая душу. — Нет у меня больше детей. Ничего у меня нет. И дом мой вчера сгорел. Одна я осталась на белом свете! — Амила разражается рыданьями.

Солдаты ни о чем больше не спрашивают Амилу. Автобус мчится со скоростью пятьдесят километров в час. Изредка Амила смотрит за окно, а потом опять склоняется над сыном.

— Куда мне теперь деваться? Возьми меня, сыночек, с собой! Возьми!

Тарахтит мотор. Машину подбрасывает. Мертвый переваливается с боку на бок. Амила низко склонилась над сыном, почти касается его головы.

— Ой, как от тебя кровью пахнет! — восклицает Амила.

Амила срывает с мертвого покрывало и пытается разорвать саван. Но ей это не под силу, чересчур прочная ткань. Старуха воет, словно собака, которую избивают ротанговой плетью. Глаза ее блуждают, губы кривятся, будто от боли. Солдаты бездействуют. Они лишь смотрят на разыгравшуюся перед ними сцену. Постепенно Амилу покидают силы. Всхлипывая, она ложится рядом с мертвым и обнимает его.

Потом, медленно опираясь на руки, она встает и, вперив злобный, сверкающий взгляд в солдат, тычет в них пальцем:

— И вы тоже убивали моего сына! Разбойники! Разбойники проклятые! Вы тоже в него стреляли, кровь его проливали.

Солдаты молчат, словно язык проглотили. Автобус наконец останавливается, дверцу распахивают, но Амила не дает вынести носилки. Тогда один из солдат толкает Амилу, она падает, и носилки спускают на землю.

Амила, плача, вылезает из автобуса и следует за немногочисленной похоронной процессией, которая направляется к воротам с арабской надписью, выведенной золотом. Карел ван Керлинг тоже здесь — он идет последним. Им открывает ворота сторож. Вот и кладбище! Здесь сотни и сотни могил, в которых покоятся люди, некогда ходившие по земле.

Несколько человек, обнаженных по пояс, только что кончили копать могилу, возле нее куча свежевыкопанной глины. Дойдя до места, солдаты опускают носилки на землю.

— Не отдам его! Он один у меня! — кричит Амила, ухватившись за носилки.

К ней подходит ван Керлинг.

— Послушай меня, бабушка, я знаю, у тебя много детей. Дай нам похоронить его. А потом я отвезу тебя домой.

— Ты голландец! Ты тоже стрелял в моего сыночка!

Ван Керлинг качает головой, затем жестом велит солдатам оттащить Амилу. Она вырывается, плачет, потом теряет последние силы и утихает, лишь плечи ее содрогаются от рыданий. А в это время ее сына опускают в могилу. Амила порывается к яме, снова кричит, а тем временем тело исчезает из виду, надежно упрятанное в лахате[90].

— Я хочу туда! Вместе с моим сыночком! — уже охрипнув, кричит Амила.

Но никто ее не слушает. Яму быстро засыпают — кто кидает землю мотыгой, кто прямо руками. Амила больше не вырывается. Не произносит ни звука.

Наконец яма засыпана. На ее месте возвышается теперь холмик. В холмик втыкают два столбика в головах и в ногах. На головном перекладина с голландской надписью, выведенной смолой:

Сааман бин Паиджан,

казнен . . . . . .

1949 года

После погребения Ван Керлинг велит солдатам отпустить Амилу. Она с трудом взбирается на могильный холм, и в кладбищенскую тишину врываются ее крики:

— Сааман! Сыночек! Аман!

Люди смотрят на Амилу, не зная, что делать.

Наконец Карел ван Керлинг поворачивается и идет к воротам. За ним следуют солдаты. Уходят и могильщики. Они сделали свое дело.

Амила остается одна.

В безоблачном небе встает солнце. Лучи его беспощадно жгут землю. Жгут свежий могильный холм Скоро полдень. На кладбище ни души. Одна лишь Амила неподвижно сидит под открытым небом, обнимая могильный столб, поставленный на могиле сына. Она жалобно плачет, плачет тихо, почти беззвучно Солнце немилосердно жжет ее полуобнаженное тело, ее ноги, проглядывающие сквозь рваный кайн[91], ее шею, затылок. Она совсем ослабела. В ней едва теплится жизнь. Но вот исчезли и последние ее признаки. Изо рта у Амилы тоненькой струйкой течет слюна.

Амила больше не двигается. Примерно через час на кладбище появляются могильщики с обнаженными спинами, в широкополых шляпах. Они идут вразвалку, болтают. И вдруг натыкаются на распростертую на земле женщину.

— Спятила она, что ли? — говорит один из могильщиков.

— Наверное, тот парень, которого казнили, ее сын, — произносит другой.

— Вот она и свихнулась.

— Да.

— Бедняга…

Кто-то присаживается возле Амилы, щупает ее тело.

— Мертвая, — говорит он.

— Мертвая, — повторяют остальные.

— Жаль старуху!

— Война! Война!

— Надо бы сообщить куда следует, — говорит один из могильщиков и уходит.

Остальные отправляются на участок, где еще обмеряют землю, и начинают копать, готовя кому-то последнее пристанище. Они переговариваются, изредка бросая взгляд на мертвую Амилу. Пот льет с них ручьями.

Вскоре возвращается тот могильщик, который ходил докладывать об Амиле. Он с ходу прыгает в яму и принимается за работу.

Спустя немного появляются полицейские и поспешно направляются к бездыханной Амиле. Могильщики вылезают из ямы и плотным кольцом окружают мертвую.

— Вы ее не двигали с места? — спрашивает полицейский.

— Не двигали, — разом отвечают рабочие.

Полицейские приступают к осмотру тела, а рабочие снова принимаются за работу.

Минут через десять в ворота входит еще группа могильщиков. А полицейские тем временем подхватывают бездыханное тело Амилы и торопливо идут к воротам.

Работа на кладбище продолжается. Сегодня найдут здесь приют еще три человека, покончивших счеты с жизнью.

13. ОСТАВШИЕСЯ В ЖИВЫХ

На кладбище ни души. Солнце уже не жжет так нещадно, посылая на землю длинные косые лучи, разорванные кое-где кронами деревьев. Только сочная зеленая трава радует взгляд в этом исполненном скорби уголке.

Столбик на свежей могиле, к которому прибита дощечка с надписью, почему-то слегка накренился. Тени становятся все длиннее, слабый ветерок ласкает землю и деревья.

Вдруг в кладбищенские ворота входят несколько человек, усталых, с унылыми лицами. Они бесшумно идут к могиле Саамана. У каждого в руках сверток. Это Дарсоно, Патима, Салами и Хасан. Идут они молча. Волосы у них спутаны, видно, давно не видели гребенки.

Вот и могила. Все четверо опускаются на корточки, развертывают свои пакеты с цветами и рассыпают цветы по могиле. Дети плачут. Плачут молча, не произнося ни слова.

— Теперь помолимся, — спустя немного шепчет Дарсоно чуть слышно.

Дети все разом заученно произносят непонятные для них арабские слова, предписанные их верой. Дарсоно тоже шевелит губами. Их и без того усталые лица становятся еще сумрачней от этой молитвы, от тоски, навеваемой кладбищем, от свежей могилы, от всего, что их окружает.

— Помолитесь за упокой души почившего маса Амана, да не стеснит господь его могилы, — шепчет Дарсоно. — «Альфатеках…»[92]

Дети подхватывают молитву.

— Пусть каждый дает обещанье масу Аману, — снова шепчет Дарсоно.

— Братец Аман, — тихо говорит Патима, склонив голову. — Я сделаю все так, как ты хотел, не обману твоих надежд. Обещаю!

— Теперь ты, сестрица Мими! — шепчет Дарсоно.

Мими, с трудом сдерживая слезы, произносит:

— Братец Аман… прости, что я такая бестолковая. Ты так много работал, чтобы я могла ходить в школу… а я плохо училась… прости меня! Братец… я очень-очень старалась… но ничего не получилось… Ты так из-за меня волновался, братец, потому что я получала плохие отметки. — Тут Салами дает волю слезам. — Но я ничего не могу тебе обещать, потому что я глупая…

Она умолкает. У нее нет сил говорить дальше.

Несколько минут слышны только рыдания и шорох ветра. По небу плывет черная туча. Где-то далеко на западе рокочет гроза. Мими продолжает плакать.

— Мас Аман, — говорит Дарсоно, — твоя сестра не может больше говорить. Я знаю, ты понял ее. Она обещает впредь никогда не огорчать тебя. Ну, а учеба ей трудно дается. Прости ее!

— Братец, — запинаясь, шепчет Хасан. — Ты был таким добрым. Я никогда тебя не забуду. Я буду учиться и никогда больше не буду драться.

Он замолкает. Глубоко вздыхает. Затем шепчет снова:

— Братец, мне кажется… я не хочу больше быть генералом. Знаешь… я не хочу больше быть военным. Я не хочу воевать. Я не хочу убивать людей. Лучше я буду бечаком, как ты, братец.

Безмолвствует кладбище, могильные столбики, цветы, рассыпанные на могиле, свежие комья земли. В блестящих от слез глазах Хасана немой вопрос. Он тихо всхлипывает.

— Братец, — говорит Салами. — Не беспокойся обо мне, прошу тебя. Наш дом сгорел, и у нас нет пристанища. Но об этом мы не горюем. Самое большое несчастье — это что ты нас покинул, братец.

— Вы все сказали, что хотели? — спрашивает Дарсоно. — Тогда я поговорю с братом Аманом. Я обещаю заменить тебя, мас Аман, — проникновенным голосом произносит Дарсоно. — Это единственное, что я могу сделать. — Он умолкает.

Небо заволокло тучами. Порывами налетает ветер. Гаснут последние лучи солнца. Начинает моросить.

— Пора домой, — тихо говорит Дарсоно, всматриваясь в ставшие для него родными лица детей, и снова обращается к мертвому: — Мас Аман, с тобой прощаются твои сестры и брат. Благослови их, чтобы им хорошо жилось в этом мире, чтобы они всегда были здоровы и счастливы.

Дарсоно поднимается с земли. За ним встают Патима, Салами и Хасан. Какое-то время они стоят, низко опустив головы у могилы, затем уходят. Так же бесшумно, как и пришли. Так же молча.

Сгущаются сумерки. Небо потемнело и стало мутным. То и дело сверкает молния, гремит гром. Вдруг среди воя и свиста ветра слышится шум мотора. У кладбищенских ворот останавливается машина. Из нее выходит Карел ван Керлинг с женой. В руках у него большой венок из живых цветов. Они подходят к могиле Саамана, кладут у изголовья венок и, помолившись, какое-то время стоят, опустив голову и скрестив на груди руки. Затем переглядываются и уходят.

Половина седьмого. Тишину на кладбище нарушают лишь вспышки молний, раскаты грома да вой ветра. Смолкли птицы, попрятавшись на деревьях, и не порхают больше с ветки на ветку. Мечутся в мутном небе ласточки, беспомощно хлопая крыльями.

Но вот снова слышится шум мотора, и к воротам снова подъезжает машина. Из нее выходит молодая счастливая пара. Мужчина в морской форме, на женщине новые кайн и кебайя[93]. По обычаю новобрачных, у женщины спереди коротко подстрижены волосы, и лоб поэтому кажется высоким. Кладбищенский сторож провожает их к могиле Саамана, и там все трое останавливаются.

Муж и жена опускаются на корточки и, пока сторож читает заупокойную молитву, рассыпают на могиле цветы.

— От кого этот венок? — спрашивает моряк у сторожа.

— От одного голландца, сударь.

— Голландца? — удивляется моряк.

— Да, от начальника тюрьмы, — поясняет сторож. — Той самой тюрьмы, где сидел покойный.

Молодожены переглядываются.

— Подумать только — голландец! — тихо произносит моряк.

— А первый принес цветы, — со вздохом говорит женщина.

— Сюда уже до него приходили, — сообщает сторож.

— Кто приходил? — спрашивает моряк.

— Четверо, родственники покойного.

— Бедные, — вздыхает женщина. — Брата казнили. Дом сгорел…

— Ну, ладно, отец, вы идите, — говорит моряк, протягивая сторожу монету.

Сторож уходит. Пройдя немного, оборачивается, смотрит на счастливую парочку и вскоре исчезает за воротами.

Мгновение муж и жена ласково смотрят друг на друга. Затем слышится вздох, и ласкового выражения как не бывало.

— Братец Аман, — тихо произносит женщина, — это я пришла к тебе, я, Зайнаб Юлиати.

Молчание. Налетает порыв сильного ветра, который увлекает за собой мелкие капли дождя.

— Это я, братец, — нежно продолжает женщина, — и мой… мой муж.

Моряк смотрит искоса на жену, но молчит, устремив глаза на могильный холмик.

— Братец! Я нарушила свое обещание, и, когда привели в исполнение вынесенный тебе приговор, мы поженились. Но ни я, ни мой муж ничего не знали об этом.

Жена молча смотрит на мужа.

Он тяжело вздыхает.

— Сударь, — печально говорит моряк. — Я действительно ничего не знал. Не знал, что вы любили Зайнаб. Только сегодня Зайнаб рассказала, что вас казнили. Простите меня, ради бога!

Жена поправляет цветы на могиле, моряк помогает ей.

— Сударь, — продолжает моряк, — поначалу я и не думал о свадьбе. Знаете, как у моряков? В каждом порту у них по возлюбленной.

Тут Зайнаб с упреком смотрит на мужа и краснеет от злости.

— Но теперь я решил, что семейная жизнь поможет мне стать на правильный путь. — Моряк удивляется собственным словам и пристально смотрит на жену.

Взгляд его пугает Юлиати. Не сказав ни слова, она встает, лицо ее подергивается от гнева, и быстро идет к воротам.

Мужчина провожает ее взглядом, произносит молитву и догоняет жену. Теперь они идут рядом, но всякий раз, как он хочет приблизиться к ней, она отстраняется.

Он пытается поцеловать Зайнаб, но та с силой его отталкивает. То же самое происходит и при вторичной попытке. Тогда моряк со всего размаха бьет жену кулаком по лицу. Сбитая с ног, Юлиати падает и ударяется о могильный столб. Моряк выходит за ворота и исчезает во мраке. Через несколько минут слышен шум отъезжающей машины.

Зайнаб зовет на помощь. На лице ее боль и страх. Появляется сторож, он помогает женщине подняться и ведет ее, прихрамывающую, к воротам.

И снова на кладбище тишина. Дождь перестал. Но тяжелые тучи все еще заволакивают вечернее небо. Смолкли птицы. Даже вороны угомонились. Только неуемные ласточки весело носятся в небе, то и дело сбиваемые сильными порывами ветра.

На землю спускается ночь. Где-то вдали еще слышатся раскаты грома, нет-нет да и вспыхнет молния. И при каждой вспышке кажется, что могильные столбы вздрагивают и тянутся вверх, к самому небу.

В это время к могиле Саамана приближаются двое. При вспышке молнии можно узнать Дарсоно и Саламу. Они идут рука об руку. Подойдя к могиле, Дарсоно говорит:

— Теперь, сестрица Ама, настала твоя очередь поговорить с душой маса Амана.

Салама не отвечает. Налетает ветер.

— Говори же, — просит ее Дарсоно.

— Братец, — дрогнувшим голосом произносит Салама и умолкает. Ее душат рыданья.

— Ну что ты, успокойся! Излей душу! — уговаривает ее Дарсоно.

— Братец!.. Прости! Я не должна была ступать на землю, в которой тебя схоронили. Потому что… потому что я уже не та невинная девушка, которую ты знал, братец. Я презренная… Я хуже скотины. Сержант Касдан заманил меня в ловушку. Я жизни не знала, братец, хоть ты и учил меня уму-разуму. Я была как слепая. Глупой была. Поверила этому негодяю. А он сказал, что ты в Богоре, и я поехала с ним туда. А потом сказал, что тебя расстреляют и спасти тебя может он один. Он отвел меня в какой-то дом и обещал отпустить тебя, если…

Салама плачет навзрыд.

— Успокойся, сестрица, — утешает ее Дарсоно.

Ярко сверкает молния. При ее свете видно, как мас Дарсоно обнял Саламу.

— Успокойся, милая ты моя, — ласково шепчет он.

— Братец… и я стала плакать, когда он сказал это. И тогда он меня оставил одну в комнате. И велел мне выбирать: либо тебя казнят, либо я отдам ему свою честь. Братец!..

Рыданья Саламы тонут в беспрерывных раскатах грома. Беспрерывно сверкают молнии, озаряя кладбище с воткнутыми в могилы столбами.

— Мас Аман, — говорит Дарсоно, — пусть твою сестру опозорили, но я обещал тебя заменить. И не нарушу своего обещания.

Дарсоно и Салама умолкают. На землю падают крупные капли дождя.

— Пойдем домой, сестрица! — говорит наконец Дарсоно.

Салама не отвечает. Дарсоно берет ее за руку.

— Пойдем же, а то сейчас хлынет дождь. И темно уже стало. Вот-вот начнется комендантский час. Или ты хочешь побыть еще здесь?

— Мас, — произносит наконец Салама. — Иди домой.

— А ты?

— Мне незачем туда идти. Я не хочу губить твою жизнь. Не пристало порядочному человеку сидеть на свадебном возвышении рядом с невестой, потерявшей невинность. Иди же домой. А меня оставь здесь.

— Пойдем домой, сестрица! Не надо так говорить.

— Я не смею теперь прикоснуться к своим сестрам и брату. Стыжусь солнечного света. Всего на свете стыжусь.

Дождь теперь льет вовсю. Вой ветра заглушает тихие слова Саламы.

— Сестрица, в моем сердце по-прежнему одна только ты. Я по-прежнему тебя люблю. Ты принесла эту великую жертву, чтобы спасти брата. Как же я могу обречь тебя на новые муки и страданья?! Пойдем домой, а то простудишься. Видишь, какой льет дождь?..

Салама не произносит в ответ ни слова.

Сверкает молния, гремит гром с такой силой, что кажется, будто сейчас расколется небо. Салама медленно поднимается на ноги, берет за руку Дарсоно, и они направляются к кладбищенским воротам.

Тюрьма Букит Дури. Октябрь 1949 г.

Перевод с индонезийского Б. Парникеля и А. Оглоблина.

VI

Восточная новелла

Ваннадасан

ВОСПОМИНАНЬЕ

Ваннадасан (настоящее имя С. Кальянасундарам) — тамильский писатель. Родился в 1947 году.

Считается одним из наиболее талантливых прозаиков молодого поколения.

Рассказ «Воспоминанье» взят из сборника «Тамильские рассказы».

© «Tamil Short Stories». New Delhi, 1978 г.

Коробка для завтрака! Забытая на работе коробка! Вспоминать бы не стоило, будь она пустой. Завтрак можно завернуть и в утреннюю газету. Рука, привыкшая к гладкой круглой поверхности из нержавеющей стали, изведает новые ощущения. Благодарно ухватит податливый бумажный пакет. Можно взять старый номер «Хинду». Или плотную бумагу. Или страницу местной газеты, в которую бакалейщик завертывал асафетиду и тмин. Можно обвязать пакет бечевкой или скрепить резинкой, спрятанной среди шпилек, баллончиков с тушью и беззубых гребней.

Пакет вместо коробки. То-то будет смеха в автобусе и конторе. Доброго смеха от души. Кто из ее попутчиков и сослуживцев заметит перемену? Найдется, наверно, кто-нибудь, кто все время подглядывает: у кого изменился цвет лака на ногтях, у кого появились новые сандалии, у кого на часах ремешок другого цвета. Мигом заметят, что вместо коробки пакет. Так что есть повод для беспокойства. Но в коробке были еще и часы младшей сестры. Только что полученные из починки. Часы и немного денег.

Деньги в конторе по-прежнему пропадают. Кто-то на короткое время оставил в столе конверт с деньгами, и большая часть их исчезла. У другого пропала коробка для завтрака, которую он хранил в багажнике мотороллера. Ловкие руки у этого вора, ничего не скажешь!

— К черту! Обыскать, все перевернуть вверх дном! — взрывается начальство. От проклятий сотрясаются длинные лепестки потолочных вентиляторов, лампы фальшивого дневного света, стальные шкафы оливковой окраски, конторские книги в коленкоровых переплетах, но ловкие руки остаются неуловимыми. И теперь надо уберечь от них коробку. Сейчас же отправиться за ней. Но, пожалуй, поздно уже. Прошло больше двух часов.

Она и Ума ушли с работы в пять. Зашли на осмотр к врачу — врач нашла, что Ума держится просто молодцом для шестимесячной беременности, — полюбовались улыбающимися пухлыми младенцами на фотографиях и тепло попрощались с няней. Долго плутали по улочкам, заваленным ветошью, завернули в аптеку за лекарством, потом их окатил ливень, и они так и не купили фасоли, продававшейся по дешевке, потому что пришлось спасаться бегством, наконец удалось поймать для Умы моторикшу — а время шло.

Но совсем незаметно. Ума — одна из трех незамужних женщин, работающих вместе с ней в этой огромной конторе, с Умой можно говорить часами, и молчать с ней легко. Ума предложила ей журнал — не хочешь ли почитать? Нет, пока нет, но журнал пригодится. Он пах новостями и свежей типографской краской, его страниц еще никто не листал. Свернув журнал в трубку, вспомнила о коробке.

Обычно она прижимала коробку к журналам и несла их вместе, но сейчас у нее был только журнал, вот и появилось странное ощущение, будто чего-то не хватает. И мгновенно — мысль о коробке, деньгах, все сразу.

Почему, садясь в автобус, она не подумала об этом? Автобус с опущенными шторами возник среди дождя. Примчался, как будто за ним устроили погоню. Автобус, казалось, зарычал на нее: быстрей входи, не то до костей промокнешь! Она так и поступила. Вскочила в спешке, в такие минуты коробка ударялась о сияющие хромированные поручни, но сегодня этого не произошло, вот она и вспомнила.

— Я… — задыхаясь начала она. И прикусила язык, чтобы не говорить вслух.

Надо сойти на следующей остановке. Пока она раздумывала, автобус, расплескивая лужи, прокатил мимо остановки… Сойти на следующей. Она поискала глазами кондуктора. Он был далеко, у передней дверцы.

Автобус большой, пятьдесят восемь сидячих и двадцать пять стоячих мест, она уселась на заднее сиденье и окинула автобус взглядом. В проходе никого не было. Пассажиры казались то ли зрителями в кинотеатре, то ли гостями на свадебной церемонии, то ли просто знакомыми, отправившимися на прогулку. Несмотря на тусклый свет, она прочла про себя все буквы и имена на спинках сидений. Возможно, ее имя тоже кто-нибудь нацарапал на мягкой зеленой коже, когда она училась в колледже. Она фыркнула. Как можно быть уверенной, что все надписи оставили ученики? А может быть, они написаны взрослыми, солидными людьми? Я, к примеру, могла бы сделать это и сейчас, шпилькой для волос.

Рядом уселась женщина с огромным ворохом цветов в волосах. Благоухание, свойственное поре дождей, острое, сырое. Подошел кондуктор, оторвал билет для соседки, а ей самой билет был не нужен, и кондуктор, улыбаясь, отошел. Этот не будет требовать, чтобы все брали билеты, не будет понукать пассажиров: пройдите, мол, вперед. А зачем ей выходить на полдороге, не проехать ли до конца и вернуться тем же автобусом?

Пришлось попросить остановиться у конторы.

По утрам, когда, кажется, весь город куда-то едет, здесь сошло бы, по крайней мере, с десяток человек. Кондуктор объявил бы остановку и попросил не задерживаться с выходом. Водитель нетерпеливо сжимал бы руль, ожидая, когда сойдет последний пассажир. Но теперь автобус остановился только из-за нее. Какой-то мужчина, с виду фабричный рабочий, бросил сигарету и вошел в автобус. Окурок продолжал ярко тлеть на земле.

А теперь на ту сторону улицы. Туда, где сияет неоновая вывеска конторы. Иногда, возвращаясь домой из кино, она поглядывала на эту вывеску. Холодное голубоватое мерцанье, похожее на свет солнца из-за туч после дождя. Задыхаясь, она кинулась в контору. Было довольно поздно, полдевятого; неужели она напрасно так спешила?

Ворота еще не заперты. Легонько скрипнули, лязгнул стальной крюк. Прикусив кончик языка, она входит во двор. В большом вестибюле включены все лампы Перед ней — три высоких двери с сияющими медными украшениями, высокие и массивные. Обычно ей не до них, она лишь захлопывает эти двери, поплотней завертываясь в сари, перебрасывается шуткой с Умой или еще с кем-нибудь и торопливо расписывается в регистрационной книге.

Надо обойти зданье и войти с черного хода. Там слева — автомобильная стоянка, справа — стоянка для мотороллеров. Но сейчас чисто и пусто, как в храме. Повеяло слабым ароматом цветущего дерева. Должно быть, шелковое дерево. А вот цветы «Гюль Мохур», похожие на зонтики, не пахнут. Зато цвет у них необычный. Их аромат — это цвет. Днем ничего не замечаешь — ни запаха, ни цвета. Экспедиторская отдает сургучом, спиртовкой, клеем; архивное помещенье — плесенью, затхлостью, особенно когда старший клерк открывает ящик стола и откупоривает пузырек с чернилами, — теперь сюда примешивается благоуханье цветов.

Между конторой и столовой — двор. Виднеется небо, ясное, промытое ливнем. Точь-в-точь птица, отряхнувшая с перьев дождинки. Лишь бледная луна — меловое пятно на детской грифельной доске.

Девушке кажется, что она заключена в сердце небесной сферы, закутана в перья тьмы. Как давно она не смотрела на небо! Днем она никогда о нем не думает. Цифры, всегда одни цифры. Сложение, вычитание, кредит, дебет и так далее, а о голубизне неба и не вспоминается.

На веранде стоит велосипед сторожа. Видно, что ездили на нем очень аккуратно. Ни пылинки, ни брызг. Не то что отцовский велосипед, у которого из-под сиденья торчит грязная тряпка. Конечно, приятнее смотреть на стайку велосипедов, прикатывающих сюда без пятнадцати десять в поисках места для стоянки. Но и одинокий велосипед хорош по-своему. Как одинокий храмовый слон, вокруг ноги — цепь, перед хоботом — связка пальмовых листьев, голова украшена цветами и священным знаком.

У дверей сидит сторож. Рядом — фонарь и ружье, прислоненное к стене. Он встает, смотрит на девушку. Она здоровается, улыбается. В руке — книга. Она объясняет, зачем пришла.

— Вот оно что! — Это прозвучало как: «Боже мой, торопитесь!»

В левом ряду ее стол последний. Зал битком набит стульями и столами; когда понадобилось создать еще один отдел, его уместили в коридоре. Войди она с другой стороны, ее место оказалось бы спереди, но сейчас оно на самом дальнем конце. Она стоит посреди зала, ошеломленная. Днем горел свет и вращались вентиляторы, а сейчас мерцают лишь две неоновые трубки. Ни суетящихся людей. Ни возгласов. Ни скрипа архивной тележки, от которого ноют зубы. Ни глухого стука падающих гроссбухов. Ни обмена конторскими новостями поверх голов через столы. Сейчас здесь словно на берегу спокойно текущей реки.

Так вот, оказывается, в каком прекрасном месте она работает. Вокруг нее в молчанье выстроились длинные ряды стульев, столов, шкафов. Проходя мимо, она по очереди дотрагивается до них. Вот здесь сидит такой-то, а здесь — такой-то, вот стол начальника… И столы, и стулья кажутся ее пальцам освежающе прохладными. Будто пальцы живут собственной жизнью. Вещи холодные, но не настолько, чтобы мороз по коже, — нежно успокаивающая прохлада.

Она подходит к своему месту. Сует руку в ящик и нащупывает коробку. Впечатление такое, будто коробка сейчас ускользнет, но рука уверенно ее сжимает. По ладони растекается холодок. Контора, зал — все внушает ей доверие. Впечатление неложно — содержимое коробки позвякивает, подтверждая догадку. Мне повезло, думает она. Или это не ее, а чей-то чужой голос? Голос не страха, не сомненья. А красоты, радости, успеха.

Как зритель, восхищенный картинной галереей, она медленно, с коробкой в руках, идет обратно, внимательно все разглядывает по пути. И опять ее обволакивает ощущение покоя, света, простора. У дверей она останавливается, чтобы напиться из графина. Пьет мелкими глотками. Вода в стакане блестит. Вода — великая очистительница.

Вдруг она слышит, как скрипнул стул. Это в кабинете управляющего, прямо перед ней. Она замирает на месте.

Кто-то стучит на машинке. Очень торопливо. Как будто знает, что предстоит еще много работы. Звук обостряет чувство покоя и радости, которым светится ее лицо. Она испытывает благодарность к пальцам, бегающим по машинке. Почему бы тому, кто печатает, не остановиться, не выйти и не заглянуть в зал?

Тут сторож, будто отвечая на ее вопрос, говорит:

— Клерк из отдела «Ф». Как дорвется до работы, про все на свете забудет. — И смеется.

Она не отвечает, ей ясно лишь одно: клерк может забыть обо всем на свете, но не о доме. Так же, как она — о коробке для завтрака.

Перевод с английского Н. Тимофеевой.

С. Кандасами

ОХОТА

С. Кандасами — молодой тамильский писатель, автор двух сборников рассказов.

Рассказ «Охота» взят из сборника «Тамильские рассказы».

© «Tamil Short Stories». New Delhi, 1978 г.

Учитель Арпутарадж был всегда окружен восхищенными школьниками, куда бы ни шел — на площадку, к реке, особенно когда, отправлялся охотиться на птиц в леса Аваямбала. Это не были его ученики: Гопал учился в седьмом, Тангия и Кришнан — в шестом, а Арпутарадж преподавал в восьмом. Преподавателем Арпутарадж стал не так давно. Когда-то он здесь сам учился; нынешние коллеги прежде были его учителями.

Кроме того, Арпутарадж возглавлял школу. Степень он получил в Мадрасе и заменил Манавала Иенгара на посту директора.

Надолго запомнилась Тангия его первая встреча с Арпутараджем. Тангия разговаривал с сестрой, заглянувшей в школу, когда увидел в первый раз проходившего мимо нового директора. Полный почтительного страха, Тангия вцепился в руку сестры, ища у нее поддержки. После этого целых две недели сестра подшучивала над ним. Наконец Тангия заставил себя приблизиться к учителю.

Два дня он вертелся возле Арпутараджа, прежде чем набрался храбрости и произнес:

— День добрый, сэр.

Для него это стало неправдоподобным достижением, огромным событием — он первый шестиклассник, поздоровавшийся с директором. Арпутарадж медленно кивнул в ответ. Тангия прославился. Мальчики наперебой его спрашивали:

— Ты с ним знаком?

Тангия молчал, лишь торжествующе улыбался. Затем снисходил до ответа:

— Иногда вижу учителя в церкви.

В первое же воскресенье он решил отправиться в церковь вместе с учителем. Тангия вышел из дому с сестрой, но как только увидел учителя, присоединился к нему и пошел рядом. И сидел он с ним во время службы тоже рядом. Сестра помахала ему рукой, но Тангия не заметил.

С каждым днем учитель нравился ему все больше и больше. Нравилась его манера разговаривать со школьниками. В душе он считал учителя своим близким другом.

— Ты в шестом классе, твой классный руководитель — Дхана. — Арпутарадж знал всех.

Тангия вспоминал подслушанные разговоры: Арпутарадж, мол, гордец, ни с кем не общается. Как это несправедливо! Тангия вспомнил, что только на днях Раджакумари, учительница третьего класса, говорила учителю Велу:

— Наш новый директор замкнут, нелюдим.

Велу неприязненно возразил:

— Он просто заносчив, мой бывший ученик, а теперь господин директор.

«У Велу налитые кровью глаза и ревнивое сердце: он относится с неприязнью ко всем, — подумал Тангия. — Он — сплетник и клеветник». Тангия вспомнил, что разозлился на Велу. Хотел крикнуть: «Господин, вы лжете», — но промолчал. Боялся, что нападут, поволокут за ухо, словно куклу. Или станут по голове бить, пока не заплачет. Или исключат из школы. А это уже совсем страшно. Он правильно поступил, что сдержался.

Но, возвращаясь из церкви, Тангия неожиданно спросил:

— Вы в самом деле надменный, учитель?

Арпутарадж так и застыл на месте. Опешил. И взглянул вопросительно на Тангия.

Тангия не отрываясь смотрел на учителя и ответил вместо него:

— Господин совсем не высокомерный. Он так сконфузился от моего вопроса. Я рад, что он не такой, как о нем говорят. — Тангия был счастлив.

— Что ты сказал, мальчик?

— Высокомерный ли вы человек, сэр?

— О чем ты?

— Я слышал, как учитель Велу говорил учительнице Раджакумари, что вы заносчивы, высокомерны. Но я-то знаю, что он лжет. Хотел возразить ему, да не решился: я ведь простой школьник, а он господин учитель. Ну просто никак не мог, поймите меня.

Арпутарадж взял ладони Тангия в свои и крепко сжал. Ласково улыбнулся.

Тангия успокоился. Он был сердит и обижен на учителя Велу, но радовался тому, что Арпутарадж оказался не надменным. «Учитель — хороший человек, — подумал он, — а завистники на него наговаривают».

Арпутарадж знал, что нынешние коллеги, его бывшие учителя, его не любят. Но не удивительно, ведь он теперь их начальник. И спросил Тангия:

— А сам ты что думаешь? Ты-то каким меня считаешь?

— Вы очень хороший. Самый лучший.

Арпутарадж улыбнулся.

— А вот учитель я не очень хороший. Поступишь в мой класс, увидишь.

Тангия засмеялся.

Он не ошибся в Арпутарадже, тот лишь из скромности считал себя неумелым преподавателем. Несравненный Арпутарадж добрее всех, мастер говорить — оживленно, но не громко, слова западают в самую душу. Улыбка его полна света и радости, как у старшей сестры, нет, пожалуй, у сестры лучше. Только сестра была для Тангия дороже учителя.

Однажды Тангия запускал волчок под тамариндом. Вдруг поднял голову и увидел учителя, который с улыбкой смотрел на него. Мальчик был так взволнован, что даже перестал окружать волчок бечевкой, спрятал игрушку в карман и почтительно произнес:

— Господин.

Тот по-прежнему улыбался. На плече у него висело ружье.

— Добрый день, господин.

— Идешь?

— Конечно, сэр.

Арпутарадж был заядлым охотником на птиц. Любовь к охоте, а также ружье он унаследовал от деда. Старое ружье, пережившее много охот. Дед, великий охотник, научил его бить без промаха. Впервые выстрелил Арпутарадж два года назад, когда дед был в отлучке. Маникка Ачари увидел у себя кобру в кузнице и прибежал за помощью. Кобра раздувала капюшон и раскачивалась из стороны в сторону. Арпутарадж прицелился, но руки его дрожали, потому что рядом не было деда. Боялся промахнуться. Но нет, не промахнулся. Кобра была убита. Дед, узнав об удачном выстреле, до небес превозносил внука и, гладя седоватые усы, сказал:

— Ну, теперь можно и за птиц приниматься.

По окончании университета Арпутарадж все свое свободное время отдавал охоте. Несколько раз с ним отправлялся сосед, живший в доме напротив, но, когда тому надоело, Тангия занял его место.

— Я готов, сэр, — сказал Тангия.

Только сейчас он вспомнил, что обещал учителю отправиться вместе с ним. Арпутарадж подробно успел объяснить ему маршрут: через реку — к обмелевшей пристани, мимо плантации сахарного тростника, а дальше начинались места, где была превосходная охота. Поговаривали, что в лесах Аваямбала водятся фазаны, но наверняка никто не знал: слишком большими были эти леса. Непроходимая чаща, в которой перед закатом становилось совсем темно. Тогда-то и пригодился бы фонарь, но учитель забыл его взять. Он приехал на велосипеде, и Тангия предложил отвести велосипед в свой дом, — учитель возвращаться не хотел. Узнай дед о забытом фонаре, он только презрительно хмыкнул бы.

Мальчик еле справлялся с тяжелым велосипедом. Дома он поставил его у стены и стал искать большой отцовский фонарь; он бегал из прихожей в комнату, из комнаты — в прихожую, как вдруг сестра сказала ему:

— Господин учитель ждет тебя. Пригласи его в дом. Пусть он пока здесь посидит. — И она вытерла стул чистым полотенцем.

Тангия выбежал на улицу и попросил учителя зайти, пока не отыщется фонарь.

— Не так уж он нам нужен. Идем же.

— Нет, сэр, войдите и присядьте. Это займет минуту.

— Да нет, здесь подожду.

Мгновение Тангия смотрел на учителя, потом вернулся в дом.

— Господин отказался войти.

— Скажи, что он не должен стоять на улице, — настаивала сестра.

Арпутарадж услышал это и поднял голову. Она смотрела на него из окна и быстро отпрянула. Прелестное лицо и прелестная улыбка поразили его Неожиданно стемнело, как будто солнце скрылось за облаками. Арпутарадж взглянул на небо и увидел две стаи журавлей. Две огромные стаи. Раз они кружат здесь, значит, в лесах появился охотник, который вспугнул их. И если там, в небе, журавли услышат выстрелы, то могут совсем улететь из этих мест. Да и цапли тоже исчезнут. Деревенские детишки хором запели:

Журавль, журавль, кинь мне цветок.

Цветок от каждого крыла.

Я заострю серп.

Брось же цветок.

Журавли восхищали детей; малыши старательно выговаривали слова и вытирали ладошки о набедренные повязки и верили, что журавли сбросят им в руки по цветку.

Наконец Тангия отыскал фонарь и подошел к учителю. Вдруг появился семиклассник Гопал, длиннорукий, нескладный; сложив ладони, приветствовал Арпутараджа.

— Вот наш Гопалан, господин. Он учится в седьмом классе.

Учитель похлопал мальчика по плечу. И все трое двинулись в путь.

Подстрелив четырех куропаток в лесах Аваямбала, повернули к реке. Река вздулась. По течению неслись громадные деревья. Бамбуковый мост, ведущий к пристани, скрылся под водой. Пришлось отступить от задуманного маршрута. Пока разлив не спадет, им не перебраться на другой берег.

Арпутарадж задумчиво рассматривал реку:

— Придется нам вернуться.

Гопалан рассмеялся:

— Разлив не так уж велик. Мигом переправимся, сэр.

Учитель взглянул на него. Не боялся мальчик разливов.

— А ружье?

— Не замочу.

Но Тангия быстро сообразил, в чем дело, и наступил Гопалу на ногу. Тот смолк, устыдившись своей храбрости. Опустил голову и пробормотал:

— Переправиться через реку невозможно. Вернемся.

Они двинулись вдоль берега. И Гопалан все время рассказывал, где водятся фазаны, где можно увидеть цапель, — все это он отлично знал. В полях куркумы, в лесах Аваямбала, в рощах хлебных деревьев снуют фазаны: одни почти черные, как вороны, — самочки; пестрые, с бело-красным оперением — самцы. Когда поспевают манго, в сады прилетают журавли. За домом Гопалана — большая роща хлебных деревьев, принадлежащая Парасарати Иенгару. Он щедро раздает плоды всем, кто ни попросит, иначе те просто сгнивали бы. Гопалан решил, что на следующей неделе Арпутараджу надо здесь поохотиться.

Внезапно они услышали крик красноногой цапли. Арпутарадж отступил на два шага, застыл и оглядел верхушки деревьев. Птицы не было видно, но слышался ее прерывистый крик. Тангия с учителем стояли у многообхватного дерева и всматривались в гущу ветвей. Копье с тремя зубцами было воткнуто у комля. С них свисали увядшие цветочные гирлянды. Деревенские верили, что дерево это — обиталище Валь Муни, небесного духа. Никто не осмеливался и листка тронуть. Больше всех в округе о Валь Муни знал Гопалан: он даже видел, как бродит Валь Муни, заполняя небо и землю звоном блестящих браслетов. Мальчика поразило, что учитель собирается убить птицу в ветвях святыни.

Учитель наконец обнаружил цаплю и, бесшумно встав под деревом, поднял ружье.

— Господин, — прозвенел повелительный голос Гопалана, — не стреляйте.

— Почему?

— Это священное дерево Валь Муни. К нему не смеют даже приближаться.

Мальчик был взволнован. И приказывал без колебаний.

Арпутарадж пристально на него посмотрел. Тангия ошеломленно думал:

«Гопалан осмелился возразить учителю, которого знает только день. Не следовало мне брать его на охоту. Как это он осмелился запретить учителю стрелять?»

Но, как всегда, учитель оказался на высоте и, ничего не возразив Гопалану, принял его запрещение — в цаплю стрелять не стал.

Они отошли от дерева, и Гопалан объяснил:

— Валь Муни — могущественное божество, сэр. Недалеко отсюда есть пальма, листья ее как распущенные женские волосы. Дерево это — тоже обиталище неземного духа. Оба эти существа мстительны и злобны. Посмотрите под вечер на небо и увидите, как они несутся скачками среди облаков и тают в солнечном свете.

Арпутарадж выслушал рассказы мальчика внимательно. Это придало Гопалану смелости, и он пустился в рассуждения о других духах: Катавараяне, Аянаре. Говорил со знанием дела, серьезно, внушительно о том, во что твердо верил, и казалось, ему не было никакого дела до того, что другим его утверждения могли казаться предрассудками. Тангия никогда еще не видел Гопалана таким и сосредоточенно поглощал его слова. За разговорами Тангия забыл, что охота не удалась. Только когда они прощались, он спросил:

— Куда мы отправимся в следующий раз, учитель?

Ответил Гопалан:

— В рощу хлебных деревьев, куда же еще?

Учитель только улыбнулся.

Всю неделю Гопал трудился. Он выслеживал фазанов: заприметил одно гнездо на дереве пуннай, другое — в зарослях осоки на берегу реки, а третье — в ветвях дерева ашока, на которое он забрался, чтобы осмотреть окрестности, и наткнулся на это гнездо. Во время утренних прогулок он заприметил, что в зарослях акации фазаны кишели, как воробьи, — он запомнил несколько таких мест. И старался узнать все поточней, чтобы быть полезным учителю.

Однажды Гопалан взял с собой Тангия в рощу хлебных деревьев. Тангия удивился, как хорошо тот знал все тропинки в этой обширной роще — а в ней было легко заблудиться.

— Откуда ты все так хорошо знаешь?

Гопалан засмеялся и ответил:

— Я исходил эту рощу вдоль и поперек. Ноги сами несут.

В воскресенье они отправились прямо туда. Кричали фазаны. Арпутарадж подмигнул и улыбнулся Тангия, который шел рядом и сиял от радости.

Фазан сидел на дереве пуннай. Арпутарадж встал поодаль и прицелился. Резкий звук выстрела в чистом воздухе. Пестрая птица комом свалилась на землю. Подбежал Гопалан и поднял ее. Перья в крови. Несколько мелких перышек отнесло ветром…

Фазаны — глупые птицы. Их не слишком пугают выстрелы, а вот цапли и журавли снимаются с места при первом же звуке. Фазан улетает, но не слишком далеко, и снова слышится его голос, похожий на тихое всхлипывание. Глупая птица.

Они направились дальше, сбивая фазанов, и вскоре дошли до большого манго на берегу обширного пруда, заросшего лилиями. Отдыхавший журавль при их приближении взмахнул крыльями и взлетел на макушку дерева. Гопалан засмеялся:

— Ты обычная птица. На тебя поохотимся в другой раз. Сегодня мы стреляем фазанов.

Неожиданно в воду нырнул зимородок и взмыл в небо с рыбешкой в клюве. Учитель посмотрел на него и улыбнулся.

Тангия заметил фазана на дереве на том берегу пруда. И показал Арпутараджу. Фазан, который обычно взлетает невысоко, на этот раз взмыл кверху как свеча и беззвучно сел. Учитель прицелился и выстрелил. Тангия следил за падением птицы. Трепеща крыльями, она упала в пруд. Была еще жива и била крыльями о листья лилий. Трагический конец для прекрасной птицы; умирала она долго.

— Подождите. Я достану, — сказал Гопалан. Он снял рубашку и отдал ее Тангия. И вошел в воду, разрывая стебли лилий. Фазан подскакивал, как мяч в руках уличного мальчишки. Фазаны — нежные создания и обычно умирают сразу. Эта птица оказалась стойкой и мужественно продолжала борьбу со смертью.

Четыре дня спустя учитель застрелил фазана на прибрежном дереве ашока. Птица упала и запуталась в ветвях другого дерева, пониже. Верхние ветки тонкие и хрупкие, и никто не осмеливался взобраться. Учитель прицелился, надеясь, что вторым выстрелом собьет птицу, но Гопалан сказал:

— Не тратьте выстрела на мертвую птицу, учитель. Я достану. — И, подсмеиваясь над учителем, который хотел выстрелом сбить мертвого фазана, он ловко вскарабкался на дерево. Учитель кричал:

— Осторожней, а то соскользнешь или ветка обломится. Потряси хорошенько — фазан и свалится.

Под мальчиком была река, и, обломись ветка, он неминуемо свалился бы в воду. Но он знал эту реку с четырех лет. Ловко перепрыгивая с ветки на ветку, он добрался до развилки, в которой застряла птица, потянулся за ней и в это самое мгновение полетел вниз. Учитель, пораженный его головокружительными прыжками, замер, Тангия в ужасе закричал. Но через минуту Гопалан уже стоял рядом с ними, с него ручьями текла вода, в руке он сжимал птицу. Вечер холодный. Отдав фазана Тангия, Гопалан стоял в мягком свете желтеющего солнца и улыбался.

Арпутараджу Гопалан нравился все больше и больше. Он все время был рядом с учителем. Воскресные дни проводил у учителя в доме. Иногда вместе обедали. Гопалан никогда не ел рыбу. Если бы его спросили, почему он так поступает, он засмеялся бы. В его доме ели рыбу, но Гопалан был вегетарианцем, и мать готовила для него особую пищу. Сначала учитель этому не верил, но мать подтвердила.

«Противоречивая натура у мальчика», — подумал он.

Иногда Гопалан ночевал у учителя, но в полночь исчезал. Когда его спрашивали, нехотя отвечал:

— Забыл накормить коров. Ночью вспомнил.

У него была тайна. Он не раскрывал ее даже своему ближайшему дружку Тангия. А учителю рассказал — про двух больших летучих мышей, живущих на вершине невысокой пальмы. Вот откуда у него оказывалось столько масличных орехов. Он повел учителя к дереву и показал ему гнездо мышей.

Летучие мыши охотятся по ночам. Охота начинается в десять вечера и продолжается до трех утра: попискивая, они летают в темноте. Тангия с фонарем в руках шел впереди, освещая тропку и очищая ее от колючек. За ним шел учитель, а последним — Гопалан. Арпутарадж хорошо видел в темноте, и зрелище охотящихся летучих мышей было для него внове, а мальчиков интересовало, сможет ли учитель верно прицелиться.

Мышь, зашуршав, устроилась на вершине пальмы. Тангия направил туда свет фонаря. Гопалан возбужденно заговорил:

— Сидит, вот она.

— Не шумите, — прошептал Арпутарадж.

Огромные мыши. Они высасывали содержимое масличных орехов, а от скорлупы избавлялись. Скорлупа была источником дохода для Гопалана, но он решил поступиться своими интересами.

— Стреляйте, а то они улетят, — настаивал Гопалан и, взяв фонарь у Тангия, направил луч на мышей, но не светил прямо на них. Учитель объяснил, что мыши не выносят прямого света и немедленно улетают.

Арпутарадж прицелился и выстрелил. Упало две мыши. Но они были собственностью Гопалана. Ото всего, что учитель застрелил позднее, он тоже отказался. Отдал Гопалану. Мальчики умоляли учителя, но он был непреклонен.

На следующий день, когда Гопалан пришел к своему дереву за орехами, он не нашел ни одного — ведь мыши были убиты. Он сказал себе, что не следовало бы ему водить сюда учителя. Но потом ему показалось, что эта мысль неверна; он поступил неправильно по отношению к самому себе. Это его собственный просчет и потеря. Он перевернул корзину, которую принес, чтобы собирать орехи, вверх дном, уселся и глубоко задумался. И просидел так, пока Тангия не пришел за ним.

Через три дня Гопалан нашел еще одно дерево с летучими мышами. Но через восемь дней все они были убиты учителем. Гопалан сам отвел его к дереву. Последняя мышь еще была жива, когда упала на землю, — выстрелом ей снесло крыло.

В этот день Тангия сказал учителю:

— Моей сестре нужны два фазана, сэр.

Арпутарадж улыбнулся и кивнул. Время от времени он проходил мимо дома Тангия. Если сестра стояла на улице, то, увидев его, тут же скрывалась в доме. Но учитель и Тангия всего-навсего отправлялись на охоту.

В этот день они не увидели ни одного фазана. Они переправились через реку и добрались еще до одной реки. Фазаны исчезли. Им попадались цапли, журавли и дикие голуби.

Арпутарадж не стрелял. Он выслеживал фазанов. Прошли насквозь леса Аваямбала. Жирный суглинок. Редкие деревья. Но птиц не было.

— Для нас наступил черный день, — печально протянул Гопалан.

— Да и начался он с плохой приметы — моя сестра спросила, куда это мы идем, — подтвердил Тангия.

Арпутарадж, опередивший их, неожиданно остановился. Фазанов не было, и мальчики были подавлены. Внезапно прямо перед собой учитель увидел на дереве двух птиц — пестрого самца и черную самку. Гопалан тоже увидел птиц; увидел, как учитель вскинул ружье; был уверен, что сейчас упадет, по крайней мере, одна; и даже знал куда.

Но учитель промахнулся. Фазаны перелетели с нижних ветвей на верхние. Арпутарадж отступил, прислонился к дереву ашока и опустил ружье. Он слышал, как поет самец, и самка, приближаясь к нему по ветке, отвечает ему.

Он долго стоял, опустив ружье. Потом закинул его за спину. И в тот день больше не охотился. Вернулись с пустыми руками. Впервые за все время. Мальчики так и не поняли, почему учитель на выстрелил, раз птицы были совсем рядом. Гопалан долго раздумывал и, не найдя ответа, спросил учителя:

— Почему вы не убили фазана, сэр?

Арпутарадж только улыбнулся.

На следующей неделе он убил четырех фазанов и отдал их Тангия. Тангия был рад. Но сестрой он был недоволен. Позднее он сказал учителю:

— Сестра спрашивает, сами ли вы застрелили всех четырех фазанов. Неумная она девушка, сэр. Совсем ничего не понимает. Она спросила, сколько раз вы промахнулись. Как глупо, сэр.

Арпутарадж ничего не ответил. И опять улыбнулся.

В эти дни учитель улыбался чаще, чем когда-либо. Но Тангия запомнил случай, когда учитель отказался улыбнуться. Учительница Сарасвати сказала что-то и наклонила голову; он ожидал, что учитель засмеется или хотя бы улыбнется, правда, Тангия не понял ни слова, потому что разговор шел по-английски, но учитель, посуровев, отвернулся. После этого Тангия показалось, что учительница избегает Арпутараджа.

Когда же учитель приходил к Тангия домой, он все время смеялся и улыбался. И с надеждой смотрел на окно. И всегда торопился уйти, как будто были у него неотложные дела.

Однажды по пути в церковь Тангия сказал учителю:

— Моя сестра спрашивает, почему это учитель сразу же уходит из нашего дома. Она высмеивает вас каждый день, и я злюсь на нее. Сегодня она наговорила о вас такого, что я совсем рассердился. И ущипнул ее за руку и убежал, чтобы она не наказала.

Сестра шла поодаль, опустив глаза.

Арпутарадж спросил:

— И ты в самом деле ущипнул сестру? Ты поступил нехорошо.

— А пусть она не смеется над вами. Пусть только попробует.

— Да, не следовало бы ей надо мной смеяться, — согласился учитель. И забрал руку Тангия в свою и стиснул ее. Но ничего не сказал. Целых два дня не появлялся вблизи их дома.

Гопалан и Тангия шли по главной улице, и к ним присоединился Кришнан, он учился в шестом классе. Мальчики не хотели водиться с ним, но раз уж он к ним подошел, избавиться от него не могли. Мальчик-брамин на охоте был бы помехой. Кришнан ходил за ними, как приклеенный. Пришлось им принять его в товарищи. Он умел ловко бросать камни. Даже Гопалан был поражен его меткостью и силой.

Гопалан объяснил учителю:

— Никто не кидает камни так искусно, как Кришнан. Однажды он прицелился и сбил с пальмы два ореха.

Арпутарадж похлопал Кришнана по спине. Теперь спутников у него стало трое.

Они решили поохотиться к югу от деревни. Гопалан знал — в тех краях, где Сому Подеаччи раскидывает сети, гнездится много журавлей.

Дождь наконец перестал. Дороги оказались непроходимыми, залитыми водой, в которой кишели водяные змеи. Но наступила пора журавлей и цапель. Обычно в это время они кружат над реками, прудами, затопленными полями. Иногда над поверхностью воды выпрыгивала рыба, поблескивая в лучах тусклого солнца. Старые журавли учили молодняк охотиться на рыбу. Учитель застрелил двух рыбин, выпрыгнувших из воды, и мальчики несли их для приманки птиц.

На берегу реки, на вершине дерева пел фазан.

— Большая птица. Подстрелим? — спросил учитель.

Мальчики заметили, что вот уже несколько дней, как он не убил ни одного фазана. Обрадовались, что Арпутарадж решил выстрелить. Фазан упал на том берегу.

— На другой стороне, — огорченно протянул Кришнан.

— Что с того? — И Гопалан снял рубашку, отступил на десять шагов, разбежался и, перекувырнувшись, прыгнул. Он плыл под водой: спутники отмечали его путь по воздушным пузырькам.

Прошла минута. Две. Три. Гопалана не было видно. Бурная река образовывала много водоворотов.

Арпутарадж посмотрел на реку. Потом на мертвого фазана на другом берегу. Гопалан не показывался. Невероятное, немыслимое произошло. Сердце учителя отяжелело, в голове бродили мрачные мысли.

Не сняв рубашку, Арпутарадж вошел в реку, но мальчики еще не понимали, что произошло.

— Зачем, сэр? — только и спросили они.

Арпутарадж не ответил, но двинулся дальше, глубже; руки, ноги, глаза искали Гопалана. Но его не было. Прошел час. Подошли крестьяне. Собралась вскоре целая толпа. Продолжали искать. Нашли его через два часа, он лежал на дне, у корней дерева пуннай, занесенный илом. Нашел тело Арпутарадж и со слезами на глазах вынес на берег.

Тангия и Кришнан зарыдали и бросились к учителю. Учитель словно онемел. Из его жизни ушел близкий, любимый человек. Он ценил доблесть Гопалана, его неустрашимую душу, неистраченные возможности. После этого несчастья он перестал посещать школу и ходить на охоту. Сидел дома, погруженный в оцепенение. Бродил по комнатам. Опустив голову, сидел в кресле.

Он даже перестал ходить в церковь.

Не видя учителя, мальчики растерялись. Они обсудили друг с другом происшествие и не винили учителя. Да и никто в деревне не считал его виновным. Они не видели Арпутараджа вот уже четыре дня и зашли к нему. Они горевали по товарищу, но еще больше — потому, что не видели учителя. Он сидел, закрыв лицо руками, ружье висело на стене.

Мальчики окликнули Арпутараджа. Тот поднял голову. Не улыбнулся, но с трудом задержал на них взгляд и поздоровался.

— Уже неделя, как мы вас не видели, сэр.

Арпутарадж встал.

— Даже сестра спрашивала о вас.

Учитель взглянул на Тангия и ничего не ответил, но взгляд смягчился и складка у рта расправилась.

Перевод с английского Н. Тимофеевой.

Моу Моу (Инья)

ПРОЙДИ СВОЙ ПУТЬ

Моу Моу (Инья) родилась в 1945 году в г. Дай У. Училась в Рангунском университете и, будучи студенткой, начала писать.

В настоящее время Моу Моу (Инья)—автор десяти романов, многих повестей и рассказов, одна из самых популярных писателей Бирмы. Главной героиней ее произведений является почти всегда женщина-труженица, которая вынуждена бороться за свое счастье,— это может быть и работница, и служащая, учительница или врач. Ее повесть «Потерянная тропа», за которую она была удостоена высшей литературной премии страны в 1979 году, переведена на русский язык (сб. «Жизнь начинается снова». Бирманские повести. «Художественная литература», 1978).

Рассказ «Пройди свой путь» («Нейедомьейнигин») печатался в журнале «Нгвейтари», апрель, 1979. Рангун.

Вдоль дороги окутанное мраком распласталось кладбище. Белые надгробия, олицетворяющие последнюю связь с этой жизнью, погрузились в тишину. Изредка сюда доносятся голоса детей, которые при красноватом пламени свечи учат уроки. Вдали слышны звуки громкоговорителя.

Ба Маун медленно идет по пыльной дороге. В это время он обычно возвращается с работы домой. Мьейнигин, пригород Ейнанджауна — центра нефтедобычи Бирмы, встречает его, как всегда, тишиной. В этом районе нет никакого другого света, только свет звезд. Но Ба Маун прекрасно ориентируется в темноте. Сразу же после женитьбы на Кхин Лей он поселился в Мьейнигине, прожил здесь всю жизнь, знает каждую выбоину, каждый камень на пути.

Кхин Лей… При одном воспоминании об этой женщине Ба Маун чувствует себя постаревшим, идет медленно, грузно. Он мысленно переносится в прошлое, окружающее больше не существует для него, ноги сами идут в нужном направлении, поворачивая где надо, а перед глазами не дорога с ее ухабами, а спокойное, полное решимости лицо Кхин Лей.

Кхин Лей отважно прожила жизнь и так же отважно встретила смерть. Кхин Лей не оробела, когда он просил ее руки. Не испугалась, узнав, что заболела раком. (Ей были присущи такие человеческие качества, как беспокойство, жалость, грусть.) И Ба Маун старался быть таким же стойким, как Кхин Лей.

Еще юношей приехал он в этот край нефтяников, ставший популярным благодаря политическим деятелям, и трудовую жизнь начал с чернорабочего. В силу своего совсем еще юного возраста он не мог до конца разобраться в том, что для рабочего хорошо, а что плохо. Единственное, чему жизнь его научила, — это борьбе против нищеты и угнетения. Дядя, у которого он квартировал, был рабочим-нефтяником.

Едва начав зарабатывать, он понял, почему так тяжела жизнь рабочих, а несколько позднее пришел к выводу, что необходима борьба. Такие слова, как труд, права, угнетение, империалисты, свобода, забастовка, были для него не просто терминами, их глубокое значение он познал на собственном долголетнем опыте рабочего активиста. На всю жизнь запомнил он борьбу рабочих-нефтяников, которая приобрела историческое значение, стачки, демонстрации, лозунги, которые скандировали мужчины и женщины. Его жизненный путь начался не с теории, а с практики, с извечной проблемы — борьбы за существование. Надо было добывать средства к жизни, заботиться о еде и жилье.

Встреча с Кхин Лей поначалу угнетала его. Любовь заставила сердце биться сильнее, но из-за бедности он вынужден был молчать и бездействовать, о самостоятельности и мечтать было нечего — своего жилья не было, жил он у дяди, в отведенном ему углу. Единственным местом, где он отдыхал душой, была молодежная организация. Спустя некоторое время он стал активным членом союза неквалифицированных рабочих. Профсоюзная работа отнимала у Ба Мауна уйму сил и времени, и он устроился мелким служащим в кооператив рыночных торговцев. Платили там мало, зато у него оставалось время для работы в профсоюзе рыночных торговцев. Один он мог бы с грехом пополам прожить на свое мизерное жалованье, но как прокормить будущую жену? Естественно, что думы о любимой девушке его не покидали. Ведь это была его первая любовь.

С волнением ждал он любимую у моста, где они обычно встречались. И когда перед ним появлялась Кхин Лей с ямочками на щеках, скромная и полная достоинства, он счастливо улыбался своей открытой улыбкой. Они беседовали о жизни, о требованиях рабочих, об их борьбе, а вот о сердечных делах говорить не решались.

Печальная, горькая и в то же время радостная и вдохновляющая история земли нефтяников оставила свой след в душах молодого поколения. Когда Ба Маун в письме объяснился Кхин Лей в любви, она скромно ответила: «Я все знаю». У них не было времени говорить о луне и о звездах, как это делалось в прошлом, или о машинах и о рынке, как это делается теперь, они соединили руки и души, как настоящие товарищи по борьбе.

Что может быть романтичного в любви незаметного клерка и работницы табачной фабрики! Но он был счастлив, когда видел перед собой смуглое личико и стройную фигурку Кхин Лей. Кхин Лей тоже гордилась любимым: он занимался литературой и политикой.

— Почему ты так поздно, отец? — Это его окликнул сын Аун Чо Моу.

Погруженный в воспоминания, Ба Маун не заметил как вошел во двор своего дома.

— А разве уже поздно? От луны светло будто днем, и я не торопясь шел с работы. Как малыш? Жар спал?

— Да. Ужинать будешь?

— Буду.

В дом ему идти не хотелось. Дул ветерок, приятно холодя тело, раскаленное дневным зноем. Он бы с наслаждением окатился сейчас водой, чтобы снять усталость, но хватит ли воды для питья? Тут же он вспомнил, что его давно мучит жажда.

— Аун Чо Моу, дай мне попить!

Они с Кхин Лей обычно называли сына полным именем. Имя это значило: славный, победитель, властитель. Но единственное, чем их сын пока отличился, была ранняя женитьба. Теперь у него уже было двое детей. «Трудно с вами, с молодежью», — часто говорил Ба Маун, но сын тотчас же его прерывал: «Только не рассказывай, ради бога, о прошлом, отец». В прежнее время молодой человек не осмелился бы прервать старшего, выслушал бы его с почтением, а у нынешней молодежи все по-другому.

Вообще теперь все другое. Даже вода. Прежде она была лучше на вкус.

Кхин Лей продолжала работать и после замужества. Жалованья Ба Мауну хватало лишь на чай в чайных, где он проводил время в политических спорах. Между тем Ба Маун стал замечать, что у Кхин Лей одна за другой исчезают золотые вещи, и она все время ходит в одной и той же юбке.

— У тебя больше нет юбок? — спросил он как-то жену.

— Больше нет. Но эта очень хорошая. И по качеству, и по цвету. Чем больше ее стираешь, тем она красивее.

— Ужин готов, отец. — Это сказала невестка.

Он неохотно прошел в дом. Там, как и во дворе, видно было небо. Потому он и назвал свой дом домом, из которого видны небо и звезды. Кхин Лей об этом так и не узнала. Она умерла три года назад, не то постаралась бы перекрыть крышу, которую вот уже четыре года не перекрывали.

Сказать, что ужин был чересчур скудным, нельзя. Стакан воды помог ему справиться с твердым, сухим рисом нгасейн[94]. Да и на закуску ему был подан его любимый толченый щавель, но невестка не умела приготовлять его так, как Кхин Лей. Не успел Ба Маун подняться из-за стола, как заплакал в колыбели ребенок. Не довелось Кхин Лей увидеть своего младшенького внука.

— А Ми Тэ где?

По вечерам Ба Маун любил разговаривать с внучкой. До чего же любознательная девчушка! Она буквально забрасывала деда вопросами. Иногда у него не хватало терпенья, и он отделывался поверхностными ответами. Тогда внучка бурно выражала свое недовольство. Беседы эти обычно затягивались до позднего вечера.

Когда врачи сказали, что Кхин Лей обречена, он забрал ее из рангунского госпиталя. Внучка в то время только начинала говорить. Он вспомнил, что было однажды вечером…

— Когда меня не станет, будешь разговаривать с внучкой, чтобы не было так тоскливо.

О смерти Кхин Лей говорила так спокойно, словно собиралась, ну, скажем, съездить в соседнюю деревню.

К нему подбежала внучка, но он видел перед собой только Кхин Лей.

В тот вечер он был особенно терпелив и подробно отвечал на все вопросы ребенка, хотя сосредоточиться ему стоило большого труда.

И еще он боялся ночи, когда все лягут спать, а он останется наедине со своими мыслями.

По утрам весь Мьейнигин просыпался, чтобы начать новый день. Просыпался и Ба Маун. Смотрел, еще лежа в постели, на небо, и поднимался.

По утрам он не занимался домашними делами. Невестка с детьми еще спала. Аун Чо Моу обычно уходил раньше отца, но случалось, что и позднее: если отец поручал ему разнести газеты. Ба Маун никогда не собирался стать журналистом, он мечтал быть писателем. Книги были теперь необходимы ему как воздух, чтение возвышало его, придавало смысл его жизни. Он не получил никакого образования, ни среднего, ни высшего, но из книг почерпнул много полезных знаний. В свободное от работы время Ба Маун писал статьи и очерки в журнал, издаваемый профсоюзами нефтяной корпорации. Он писал о борьбе, потому что с борьбы началась его жизнь. Он твердо верил, что молодежь, выросшая на земле нефтяников, должна участвовать в рабочем движении или хотя бы знать о борьбе, которую рабочие вели с капиталистами, чтобы улучшить свои условия жизни, о национально-освободительном движении.

Сам он не участвовал ни в борьбе с английскими колонизаторами, ни в изгнании японских милитаристов. Но стремление к свободе и независимости наполняло его душу ликованием и гордостью.

Все их хозяйство, когда они поженились, состояло из одной кастрюли и одной циновки. Гордость не позволила Кхин Лей обратиться за помощью к родственникам или родителям, которые были против ее замужества. Ее прочили замуж за чиновника компании БНК[95], человека обеспеченного, с хорошим жалованьем. Младшая сестра Кхин Лей вышла замуж за богатого и теперь живет припеваючи — в доме и свет, и вода, неизвестно только, довольна ли она своей жизнью. А у них в доме то светло, то темно, как и в жизни, — то светлые полосы, то темные.

Взошло солнце, наполнило светом весь дом. Ба Маун прошел в переднюю, зачерпнул кружкой воды из горшка. Выбрал из трех пасхоу[96] самое свежее, переоделся. Надел белую с желтизной рубашку, сунул за пояс сигару, оставшуюся еще со вчерашнего вечера и завернутую в носовой платок.

Чай и ходьба пешком стали для него жизненной необходимостью, без них он и дня не мог прожить. Он пошел вниз по Мьейнигину. Всю прошлую ночь ему не давали спать мысли о Кхин Лей. На душе и сейчас было тоскливо, никуда не хотелось идти. Он стоял, глядя на нефтяные вышки над городом. С востока на запад тянулся нефтепровод. Казалось, по трубам течет не нефть, а людская кровь, выжатая непосильным трудом. Глотнув немного свежего воздуха, Ба Маун пошел дальше. Становилось все жарче. В полдень уже нечем было дышать, все плавилось. В молодости он не замечал жары — бегал, играл. А сейчас жизнь его уже стала клониться к закату. Надежды, мечты — все исчезло…

Он подходит к чайной «Мья Сейн». Здесь он каждое утро выпивает стакан чая. С этого начинается его день.

— И ты пришел, Ба Маун? — не отрывая глаз от газеты, приветствует его один из посетителей.

Ба Маун садится за свободный стол.

— Будете есть пирожки, дядюшка Ба Маун? — спрашивает официантка.

Все здесь знают Ба Мауна как журналиста-неудачника, в прошлом близкого к политике, человека искреннего и честного.

— Нет, не буду. Пирожки у вас не очень хорошие.

Но дело не в этом. Просто Ба Маун не может позволить себе такую роскошь, как пирожок, — ведь надо еще купить сигару, а вечером выпить чаю. За сотрудничество в газетах он получает гроши, главный его заработок — продажа газет. Официантки как раз высказывали Ба Мауну обиду за нелестный отзыв об их пирожках, когда в чайную вошел его старый друг У Тхей Мьян. Когда-то он вместе с дядей Ба Мауна руководил выступлениями рабочих-нефтяников. Жена его занималась торговлей, а сам он читал лекции о национально-освободительной борьбе. Когда же его осуждали за пустую болтовню, он восклицал: «Но ведь все это мы сделали собственными руками! Мы воевали за это!» Он считал, что до последнего вздоха человек должен за что-то бороться. Если не за независимость, то за улучшение экономических условий, и эта борьба, как и любая другая, требует мужества, стойкости, верности.

Заказав чай, У Тхей Мьян подсел к Ба Мауну.

— Как жизнь, Ба Маун? Почему в газетах не было подробного сообщения о вчерашнем собрании? Даже фото не поместили. Только краткую, словно телеграмма, информацию: «Собрание прошло успешно», — и все. А между тем я там говорил…

Он быстро выпил чай, закурил сигару. В это время в чайной появился У Ти Сейн — литератор. Полагая, что чтение играет положительную роль в воспитании молодежи, он открыл на дому библиотеку, где за определенную плату можно было брать книги, а также держал книжный магазин. Он знал толк в книгах, сам много читал и другим рекомендовал прочитанное. Своей просветительской деятельности У Ти Сейн придавал большое значение и охотно о ней рассказывал.

— О чем это ты, У Тхей Мьян? — спросил У Ти Сейн, вступая в разговор со своим обычным многозначительным видом. Ему очень нравилась роль арбитра.

— Мы уже все обсудили, — ответил У Тхей Мьян, а Ба Маун поднялся, собираясь уходить. Ба Мауна мало интересовало прошлое, хотя в свое время он был активным участником патриотической борьбы. Сейчас он думал главным образом о том, как удержать завоеванное. Надо стремиться вперед, а не возвращаться к истории.

Как это бывает на Западе, где каждый платит за себя, Ба Маун расплатился за чай и вышел из чайной. Он был не в духе. Быть может, из-за бессонной ночи. Конечно же, У Тхей Мьян огорчился, что Ба Маун ушел, ему нужна аудитория, по крайней мере, из двух человек, чтобы он мог выступить с речью. Но слушать то, что давно известно, все равно что жевать много раз прожеванный бетель. Кроме того, Ба Маун вспомнил, что ему еще надо поговорить с Аун Чо Моу.

По пути ему встречались машины, которые везли верующих в пагоды близлежащих и отдаленных городов. Особенно много народу ехало в направлении Пагана и других окружающих его религиозных центров. Сейчас как раз была пора праздника в пагодах Щвейсэто и Мьяталун. В эту пору в Верхней Бирме царит необычное оживление, туда стекается множество паломников. Когда же приходит время подношений, Ба Мауну тоже кое-что перепадает. А он беден. Единственная его ценность — фотоаппарат.

Ба Маун хорошо помнит, как сразу после женитьбы они с Кхин Лей отправились в Паган. Тогда там еще не было так многолюдно. А сейчас кто только туда не ездит: иностранцы, ученые, туристы из разных областей. И жители Пагана заговорили об иностранной валюте, установили почасовую таксу за пользование повозками. Они с Кхин Лей как раз попали тогда на праздник пагоды Ананда, спали на циновках под открытым небом. Отеля «Тириписсая» тогда еще не было. Кхин Лей рассказывала, что в Верхней Бирме очень любят праздники пагод, наряжаются, надевают на себя драгоценности, золотые украшения, у некоторых женщин браслеты очень широкие, чуть ли не до локтя!

Когда Ба Маун повез Кхин Лей в рангунский госпиталь, Аун Чо Моу, невестка и Ми Тэ захотели побывать в новом ресторане «Каравейк», и из денег, с огромным трудом сэкономленных на лечение, десять джа было истрачено только на трехколесное такси и на входную плату в ресторан — о том, чтобы поесть там, не могло быть и речи…

Ба Маун идет, погруженный в свои невеселые мысли. Проезжающие мимо на машинах и на тележках знакомые приветствуют его. Знакомых у Ба Мауна много, только мало кто из них относится к нему с должным уважением.

«В этом мире, — с горечью думает Ба Маун, — уважают лишь тех, у кого власть и деньги!»

Он минует еще одну чайную. Солнце поднимается все выше и выше. На лбу у Ба Мауна капельки пота, но шага он не замедляет. Он человек привычный, ежедневно проделывает по раскаленному асфальту много миль. Сколько прошагал он за свою жизнь, а сколько еще предстоит прошагать. Но он пока не устал от жизни.

На рынке было полно народа. В Верхней Бирме живут люди простые и искренние, и торговля там без обмана. По одежде, по выговору, по манере есть сразу можно признать жителя Верхней Бирмы — в нем нет и капли притворства, нет желания одурачивать другого. Ба Мауну вспомнилось, как был он однажды в Рангуне со своим другом жителем Чаука. Они зашли в столовую и с ними за столик сели двое. Эти двое заказали кхаусве, но съели лишь по полтарелки и ушли. Ба Маун и его друг поразились: как можно так зря тратить деньги. Они всем дорожили: и рисом, и водой, а о деньгах и говорить не приходится. И они хорошо знали, что выбрасывать ничего нельзя, потому что им все доставалось с трудом. Все было полито потом и кровью.

Чайная, куда зашел Ба Маун, была битком набита. Сюда приходили разузнать новости и перекинуться несколькими словами рабочие, торговцы, служащие. Торговцы интересовались ценами на бобовые, Ба Маун — разными событиями: где какое состоялось собрание, когда начались занятия в школах, где был выпускной вечер, какие открылись курсы, как прошел праздник пагоды и вручение подношений, свадьба. Ведь надо было быстро написать статейку, сделать для газеты фотографию. Фотоаппарат надо бы сменить, но за такую маленькую штучку пришлось бы выложить целую кучу денег. Может, на следующий год, когда откроется региональный колледж, у него будет побольше денег и он купит новый фотоаппарат.

В чайную вошел У Сан Щвей. Раньше они порадовались бы встрече, но отношения теперь у них совсем другие, не то что прежде. У Сан Щвей с иголочки одет, а ведь было время, когда оба голодали. Но потом У Сан Щвей перешел на сторону хозяев. Ба Маун тогда работал в профсоюзе рыночных торговцев, а У Сан Щвей служил в муниципалитете, что по тем временам считалось не очень-то благородным. По требованию союза рыночных торговцев был выстроен рынок — старожилы, вероятно, об этом помнят. Руководство, в частности Такин Кхин Нюн, прочили Ба Мауна в управляющие рыночным кооперативом. Судьба его могла бы круто измениться. Но не каждый умеет воспользоваться счастливым случаем. Была также у Ба Мауна возможность баллотироваться в парламент и стать министром в правительстве У Ну. Но Ба Мауна не прельщали высокие посты, он мечтал только о литературе. Да и жену его, кажется, вовсе не привлекала перспектива стать министершей.

С помощью Такин Кхин Нюна, переселившегося в Рангун, Ба Мауну удалось устроиться на работу в журнал «Чеймоун» штатным корреспондентом. Вскоре к нему приехала Кхин Лей — ей надо было лечиться. Но жизнь в Рангуне была для них непривычной. Людей много, комнатки узкие, вечно кто-то стесняет тебя, и ты кого-то стесняешь. Аун Чо Моу с женой вскоре уехали, после чего жизнь в Рангуне стала просто невыносимой. Единственное, что удерживало Ба Мауна в столице, это состояние жены, болевшей раком, и робкая надежда на ее выздоровление, а также чувство вины перед ней, о которой он всегда так мало заботился.

Страстной любви к жене, такой, как в молодости, он уже не испытывал, но на старости лет не хотел жить вдали от нее. Его чувства в ту пору достойны были пера талантливого писателя. Ба Маун жил с мыслью о том, что любимой его скоро не станет, и это наполняло его отчаянием и страхом. Как горько, думал Ба Маун, что всю жизнь он получал от нее больше, чем ей отдавал. Но это было помимо его воли.

Кхин Лей становилась с каждым днем все печальней и буквально таяла на глазах.

— Давай уедем, дорогой, — говорила она. — Я так тоскую по родным местам.

Лечащий врач однажды вызвал к себе Ба Мауна и откровенно ему сказал:

— Вы только зря тратите деньги, ваша жена безнадежна. Возвращайтесь домой, принимать лекарства можно и там. Мне просто жаль вас, я ведь знаю, что вам здесь живется несладко.

Ба Маун был очень благодарен врачу за участие. По правде говоря, ему совсем не хотелось, чтобы Кхин Лей умерла в Рангуне, вдали от родных. Денег мало — похоронить ее здесь и то будет трудно. Но как сказать об этом Кхин Лей? И вдруг Кхин Лей сама заговорила об этом:

— Ба Маун, мне хочется домой. Давай уедем отсюда. Я знаю, врачи отступились от меня. Я буду дома принимать наши бирманские лекарства. Я все знаю, Ба Маун. Сделать ничего нельзя! Давай вернемся. Я хочу умереть на родной земле!

Ба Маун был потрясен и с горечью подумал: «В этой жизни я навсегда останусь твоим должником». Он с трепетом представил себе, как будут, плача, осуждать его на похоронах родственники жены. Он и в самом деле не выполнил своего долга перед женой, хотя всю жизнь был твердо убежден в том, что главное для человека — это выполнять свой долг. Ба Маун ни разу в жизни зря никого не обидел, ни разу никому не солгал, не перебежал дороги…

У Сан Щвей, тот совсем другой, тот старался использовать каждого, кто попадался ему на пути. Со своей беспринципностью он мог бы достигнуть в жизни и большего, потому что всегда прикидывал, с кем выгоднее вместе идти, какая из сторон дает больше благ, больше прав, больше денег. И выбирал он, надо сказать, безошибочно.

Они выпили чайник чая, выкурили по сигарете, и У Сан Щвей ушел. Ушел, не попрощавшись с Ба Мауном. Да и зачем, собственно, ему было прощаться? Ба Маун тоже поднялся. Особых новостей сегодня не было, не то что на прошлой неделе, когда во многих местах проходили собрания. В жаркое время у Ба Мауна мало работы. Он решил вернуться домой и немного отдохнуть в тени деревьев.

Однако выйдя из чайной, Ба Маун передумал и отправился не домой, а на рынок. Когда он проходил мимо парикмахерской, кто-то окликнул его:

— Эй, Ба Маун! Давно тебя не видел. Тобой интересовался У Хла Кхе, загляни к нему. Его жена болела желтухой, лежала в больнице.

— Сейчас забегу к нему, — ответил Ба Маун. — Я сегодня свободен.

У Хла Кхе приходился ему дальним родственником. Он раньше тоже работал в БНК. А когда нашли нефть, У Хла Кхе и еще несколько родственников приехали сюда устраиваться на работу. После объявления независимости Компания уволила многих рабочих, в том числе и У Хла Кхе. Тогда он переселился на островок Бучун, занялся огородничеством и там спокойно доживал свой век.

Охваченный грустными мыслями, Ба Маун обрадовался возможности очутиться в таком уютном местечке на берегу Иравади. Он вспомнил, что ничего не ел сегодня, и пошел быстрее — ведь там его непременно покормят.

Вода в реке спала, и берег радостно приветствовал Ба Мауна. Ноги вязли в горячем песке.

Отсюда открывался великолепный вид на Ейнанджаун, лежавший в долине между двух гор. Этот город славился богатой природой, героической борьбой рабочих, он сыграл свою роль при феодализме, не утратил своего значения при капитализме. Проточной водой Иравади и Пинджауна невозможно смыть пот и кровь, пролитые в этой борьбе. В борьбе проходит вся жизнь людей на этой земле. Не только в борьбе политической, но и в борьбе с природой, у которой приходится с боя брать участки земли, пригодные под сельское хозяйство.

Он дошел до мутно-зеленоватой речной заводи и здесь увидел лодку с багром, хозяин лодки был чем-то занят на берегу. Ба Маун сел в лодку и стал грести.

В молодости он совсем не боялся воды. Катался с друзьями на лодке в любую погоду: и в ветер, и в дождь. Как-то лодка перевернулась, но они ухватились за нее и благополучно добрались до берега.

А вот жизненная его ладья не перевернулась, она сразу пошла ко дну, и ухватиться было не за что.

Да. Старость дает себя знать. Чуть-чуть проплыл на лодке и уже устал. Наконец он подплыл к острову, где еще мальчишкой спал под сливами, когда убегал из школы. В тени деревьев даже в самую жару бывало прохладно.

— Как давно мы с тобой не виделись, что-то ты совсем пропал!

— Никак не мог к вам собраться. Говорят, тетушка приболела?

— Сейчас уже ничего, поправляется.

У Хла Кхе стал совсем седым. Он относился к Ба Мауну, как к родному сыну, в те времена, когда они жили вместе, а Ба Маун так ничем и не отплатил У Хла Кхе за его доброту.

— Тетушке чуть-чуть получше, так теперь дома ее не удержишь. С утра уехала в Няунбэ к дочери.

Старшая дочь У Хла Кхе работала вместе с Кхин Лей на табачной фабрике. Но после замужества перестала работать. Муж ее, служащий нефтяной компании, когда-то сидел в тюрьме по подозрению в краже нефти, но безупречная репутация У Хла Кхе спасла его.

У Хла Кхе поставил на длинную деревянную скамью чайник с зеленым чаем и жареный арахис. Он даже не спросил, завтракал ли Ба Маун, потому что время завтрака давно прошло. Пришлось Ба Мауну довольствоваться арахисом.

— Дядюшка, — спросил он, — у вас какое-нибудь дело ко мне? — спросил и тут же пожалел. Ведь у него ни денег нет, ни положения. Он ничем не может помочь, разве что сходить куда-нибудь, выполнить поручение. Ноги пока хорошо ему служат!

— Хотел попросить тебя кое о чем, — ответил дядюшка. — Ты знаешь Тхун Я?

— Знаю.

Они были почти ровесниками. Тхун Я приехал сюда вместе с остальными переселенцами на нефтяные земли. Он был усыновлен одним из своих родственников, тот даже отдал Тхун Я в школу, но Тхун Я проучился недолго и вскоре занялся сельским хозяйством.

— Так вот, — продолжал дядюшка, — сын его Кхин Маун Тхун закончил десятилетку.

— В самом деле? — обрадовался Ба Маун. Он видел как-то сына Тхун Я, тот был чуть помоложе его собственного сына. Тхун Я не получил образования, но сына выучил, убедившись на своем горьком опыте, что дети должны жить по-другому. Бывает, правда, и так, что родители делают для детей все, а те погрязают в грехах. Хорошо, что этого не случилось с сыном Тхун Я.

— Отец хочет, чтобы мальчик продолжил образование, — сказал дядюшка. — Он считает, что только образование позволит сыну выбиться в люди.

Может быть, он и прав, думает Ба Маун. Но не все образованные люди могут найти применение своим знаниям. Одних знаний мало, нужен еще и жизненный опыт. Так будет до тех пор, пока в мире существуют бедные и богатые, ученые и неученые, сильные и слабые, до тех пор, покуда один угнетает другого. Но Тхун Я считает, что сына надо учить.

— Чем же я могу помочь?

— Ну, ты человек сведущий, во всем разбираешься. Дело в том, что Тхун Я хотел бы определить сына в техническое училище или пристроить его куда-нибудь на работу.

Ба Мауну опять стало не по себе. Конечно, то, что сын Тхун Я закончил десять классов, — это большая победа. Он прекрасно понимал, чего это стоило Тхун Я. Ему приходилось перебиваться с гороха на кукурузу, забыть вкус риса, жить впроголодь, во всем себе отказывать. Приходилось браться за любую работу. И вот теперь сын должен оправдать его надежды!

— Получить работу после десяти классов… Гм… или техническое училище… да… Что ж, попробую что-нибудь сделать. В следующем году здесь открывают региональный колледж. Работу тоже постараюсь для него подыскать.

Говорил это Ба Маун без особого энтузиазма, но отказать не мог, не мог отвернуться от человека в такой важный для него момент. Ведь и ему в свое время многие помогли!

— Ты уж постарайся, — просил дядюшка, — я для всех этих дел стар уже. Да и в городе почти не бываю. Если что понадобится, жена съездит.

— Да, да, непременно постараюсь, — ответил Ба Маун. — Пришли ко мне мальчика. По утрам я захожу на рынок. Ну, а сейчас мне пора.

— Может, дождешься тетушку и пообедаешь с нами?

При напоминании об обеде у Ба Мауна заурчало в животе.

— Да нет, я пойду, пока еще солнце невысоко. На вечер у меня назначено несколько встреч.

На обратном пути Ба Маун шел уже не так быстро. Миновал сливовые деревья, огороды, засаженные луком, песчаный пляж. Вдали расстилалась земля нефтяников.

К берегу пристала лодка. Люди вышли из нее, и она осталась покачиваться на волнах.

Вода Иравади еще больше помутнела…

Он зашел в чайную, выпил свой вечерний чай.

День клонился к закату. Шли домой с работы рабочие. Чайные заполнила молодежь. Наиболее значительным событием этого дня для Ба Мауна было посещение острова Бучун. В чайной он договорился встретиться с одним другом, но опоздал немного, и они разминулись. У Чхи Схайн — его приятель — обещал познакомить Ба Мауна с приезжими из Рангуна. Ба Мауну очень хотелось послушать рангунские новости, которые доходят до провинции обычно в искаженном виде. Кроме того, приезжие из столицы всегда информированы больше провинциалов, потому что у них для этого больше возможностей. Ведь литература и искусство процветают главным образом в больших городах.

Ба Маун давно не был в Рангуне. Собственно, он был там последний раз еще до смерти Кхин Лей. Сообщение с Рангуном удобное, туда легко добраться на кооперативной машине, да и на частной можно, но все дело упирается в деньги.

Уже выйдя из чайной и шагая по дороге, Ба Маун вдруг заметил У Чхи Схайна с тремя незнакомцами Это, видимо, и были приезжие из Рангуна.

— А мы тебя целый день ищем! Куда ты пропал?

— На Бучун ездил. Только что вернулся. Зайдем в чайную.

— Никаких чайных, надо поесть, для этого мы тебя и ищем!

При упоминании о еде Ба Маун оживился, потому что чаем он лишь заморил червячка. Впятером они отправились в город.

С Чхи Схайном они учились в школе. Ба Маун не закончил десяти классов, а Чхи Схайн даже сдал приемные экзамены в университет. И когда его спрашивают об образовании, отвечает: «высшее»! Как и Ба Маун, он подрабатывает в различных печатных изданиях, делает фотографии. Только он куда изворотливее Ба Мауна, и живется ему поэтому лучше.

В столовой Чхи Схайн познакомил Ба Мауна с приезжими из Рангуна.

— Это корреспондент, — представил он своего друга. — А это гости из Рангуна. Писатели, поэты — Тин Львин, Чи Со, Хла Пхоун.

Так это писатели и поэты! Ба Маун не мог не проникнуться к ним уважением и очень вежливо произнес:

— Весьма рад познакомиться с вами. Вы приехали осматривать наш Ейнанджаун?

— Да, и осматривать город. Вы уж нам помогите! — сказал Чхи Схайн. Чхи Схайн нет-нет да и обращается к Ба Мауну с каким-нибудь важным делом, и сам, в свою очередь, помогает Ба Мауну — Чхи Схайн постоянный его кредитор.

Принесли пять стаканов и лед. Один из гостей поставил стакан перед Ба Мауном:

— Нет, нет, я не пью, — стал тот отказываться.

— Мы тоже не пьем, но за знакомство можно, — настаивал гость.

Ба Маун никогда в жизни не пил. Раньше это считалось предосудительным. А теперь — нет. Теперь пьют в честь знакомства, в знак благодарности. Пьют за успехи. Пьют с горя. А кто не пьет, того считают отсталым. Кто-то из друзей ему сказал: «Не осуждай тех, кто пьет, есть у них на что пить, они и пьют». Ба Маун всегда отказывался, когда его угощали. Ведь в следующий раз придется самому угощать, а он не может себе этого позволить.

— Выпей хоть немного! А завтра покажешь им город, — уговаривал Чхи Схайн. — Мне надо съездить в Магве. А потом я повезу их в Паган.

Ох уж этот Чхи Схайн! Из всего извлечет пользу! Своего не упустит! Ба Мауну было неловко за приятеля. Но помочь гостям ему очень хотелось. Говоря по правде, на нашей земле, кроме нефтяных вышек, смотреть нечего. Разве что пагоду Санейнан, хранилище надписей на камнях, рынок, вот, пожалуй, и все!

Ба Мауну положили в стакан кусочек льда, налили чуть-чуть вина, потом добавили воды.

— Никто из нас не был в этих местах, — сказал один из гостей, поэт, — и нам интересно ознакомиться с городом, просто походить по этой земле.

Ба Мауну было известно имя этого поэта, но стихов его он не читал. Поколение Ба Мауна было воспитано на Такин Кодо Хмаине[97], не удивительно поэтому, что современных поэтов они почти не знали. Не знали они и современных прозаиков.

— Что же, давайте выпьем!

Ба Маун немного отпил и поставил стакан на место.

Между тем за столом становилось все веселее. Говорили о литературе, о кино, о писателях, об актерах. Ба Маун молча слушал и ничего не ел. Не так давно он выпил в чайной зеленый чай с молоком, сейчас добавил вина, разведенного водой, желудок был полный, и есть ему перехотелось.

Они договорились встретиться и разошлись. Гости с Чхи Схайном отправились в город, а Ба Маун — к себе домой.

— Ба Маун, поздно уже, тебе пора!

— Ничего. Мне и позже случается возвращаться. По этой дороге я могу с закрытыми глазами идти.

— Что ж, до свиданья. Завтра встретимся в Мья Сейн.

— Хорошо!

В этот поздний час на дороге не было ни людей, ни повозок. Лишь изредка встречались молодые люди. Они играли на гитаре и пели: «Любовь как слива — сладка и кисла».

Ба Маун шел под горку, и ноги сами его несли. Он стал тихонько напевать: «Я люблю тебя, красавица Кхин Лей, милая моя Кхин Лей». Ба Мауну очень нравилась эта песня.

Всю ночь он думал о Кхин Лей. Только днем немного отвлекся. Кхин Лей больше нет, она умерла, а Ба Маун остался и должен как-то жить. Не с кем ему теперь делить радость и горе. Кхин Лей уже не было в живых, когда родился второй внук. Умри Ба Маун вместе с Кхин Лей, ему не довелось бы узнать, что внучка рано заговорила, что сын Тхун Я закончил среднюю школу, он не встретился бы сегодня с гостями из Рангуна. Все земное отошло бы в небытие!

Вот мост, а рядом чайная под названием «Мья Сейн».

— Уже закончили работу? — задал Ба Маун свой обычный вопрос тетушке, закрывавшей ставни, только более веселым, чем всегда, голосом. Вот бы хорошо, думал Ба Маун, утром купить лепешку из гороховой муки, смазанную медом. Такие лепешки — излюбленное кушанье жителей Верхней Бирмы.

Пройдя мост, Ба Маун встретил У Ти Сейна.

— Поздненько ты возвращаешься, — заметил тот.

— Все этот сукин сын Чхи Схайн — назвал гостей, а мне морока, — ответил Ба Маун. — Надо их сопровождать. Они хотят осмотреть землю нефтяников, а он задумал смыться. Как ему чего-нибудь надо, так сразу обо мне вспоминает! Завтра с утра совершим пешеходную прогулку по городу. Ха-ха-ха!

От У Ти Сейна не ускользнуло, что Ба Маун чересчур многословен, и вскоре он понял, что приятель слегка навеселе.

— Тебе в какую сторону? Поздно уже!

— Ничего. Я каждый день возвращаюсь в темноте. Не помнишь, о чем утром болтал старик У Тхей Мьян?

— Как обычно! Ладно, ты иди, только смотри осторожней! Принести завтра журналы «Шумава» и «Моу Вей»?

«С чего это вдруг он так заботится обо мне?» — подумал Ба Маун и отправился дальше. Он прекрасно знал этот путь. За двадцать лет он хорошо изучил дорогу. Вот начался подъем в гору. Вначале Ба Мауну трудно было идти, но по мере приближения к дому становилось все легче. Ведь это его Мьейнигин, Мьейнигин, его и Кхин Лей, он так соскучился по своему Мьейнигину!

Он часто шутил: «Для тех, кто живет в Мьейнигине, путь один — только вверх». Но жизненный путь Ба Мауна не пошел вверх. Потому что он не умел ни обманывать, ни хитрить, ни льстить, ни унижаться. Потому что он был по-настоящему смелым. Особенно трудно бывает людям без высшего образования, таким, как Ба Маун.

А что стало с его товарищами по борьбе! Про Сан Щвея говорить нечего, он случай особый. Самые стойкие погибли в тюрьмах и в ссылке либо от болезней и голода. Самые отчаянные ушли в джунгли и там сложили головы. С У Сан Щвеем все ясно. Ну, а У Тхей Мьян? Он отошел от всех и стоит в стороне. А какая от этого польза?!

«Какой длинной кажется сегодня дорога домой!» — думает Ба Маун. На душе у него скверно. Вот и старость подошла! А человеку до самой смерти надо идти прямо, никуда не отклоняясь. До дома осталось совсем немного. Ба Маун напрягает силы, ускоряет шаг. Ведь завтра рано вставать. Он, конечно, не проспит, такого с ним еще не случалось. Как бы поздно Ба Маун ни лег, просыпается он рано. Но надо еще выстирать пасхоу, а высохнет ли до утра? Пожалуй, он попросит это сделать Аун Чо Моу.

Какой же у него никчемный сын! Только и сумел, что произвести на свет двух детей. А так живет по указке отца — шагу не ступит. Вот у Тхун Я сын закончил среднюю школу, мог бы уже содержать семью. Надо бы помочь мальчику. Но как? Придется поговорить с гостями из Рангуна. Хорошо бы пристроить его в Технический колледж! В таком возрасте самое лучшее — учиться!

Дом уже совсем близко. Но Ба Маун с трудом волочит ноги, они его не слушаются, голова раскалывается от беспорядочных мыслей. Ба Маун спотыкается, едва не падает, но тут же выпрямляется.

Он не упадет, он пройдет свой путь до конца! Ни о чем не надо волноваться раньше времени. Главное — преодолеть трудности сегодняшнего дня, у завтрашнего свои проблемы, и их следует решать завтра. А сегодня он должен побыстрее добраться до дому.

Голова слегка прояснилась. Луна ярко освещает дорогу. Вы только посмотрите, до чего здесь красиво! Каким покоем дышит его дом! Где уж это понять У Тхей Мьяну, ненавидящему людей, или У Сан Щвею с его жаждой наживы!

Возле дома Ба Мауна встретили сын с женой и внучкой.

Дом! Его дом, из которого видны небо и звезды!

Перевод с бирманского Г. Мининой.

Пурэвийн Хорло

ДОРОЖЕ ЖЕМЧУГА

Пурэвийн Хорло (род. в 1917 г.) — монгольский поэт и прозаик, а также ученый (член-корреспондент АН МНР) и общественный деятель, известный советским читателям по произведениям, издававшимся на русском языке и на других языках народов Советского Союза.

Перевод сделан по рукописи, переданной автором.

1

Через тоно[98] лучи солнца заливали юрту ярким светом, и так же радостно и светло было на душе у ее хозяйки — Балжид.

Морщинки на лбу и седина на висках, эти свидетели минувших лет ее жизни, в которой было и хорошее, и плохое, — не портили ее лица в это ясное осеннее утро — оно дышало спокойствием и казалось по-прежнему молодым и красивым.

— Цэцэг! Угости тетушку Сурэнхорло чаем — она у нас дорогая гостья! — обратилась Балжид к дочери, наливая в кувшин свежесваренный чай, и смахнула бусинки пота со лба.

Цэцэг, стройная девушка, одетая в коричневый шелковый дэл[99], перехваченный в талии зеленым кушаком, достала из шкафчика фарфоровую пиалу и, до краев наполнив ее душистым чаем, заправленным топленым маслом, обеими руками поднесла пожилой женщине, сидевшей на табурете у изголовья кровати. Все в этой девушке — и гибкая фигура, и длинная черная коса, и веселые искорки в миндалевидных глазах — напоминало Сурэнхорло ее подругу Балжид в пору далекой молодости.

— Удивительное сходство! Помнишь, Балжид, то лето на реке Таац, когда вы с Донробом уезжали от нас в столицу? Ты ведь была тогда точь-в-точь такой же, как сейчас твоя Цэцэг, — сказала Сурэнхорло и, пригладив волосы, добавила: — Много воды с тех пор утекло.

— Время быстро летит, — вздохнула Балжид и долгим взглядом посмотрела на гостью, как бы припоминая что-то давным-давно минувшее.

— Дети выросли, теперь, Балжид, тебе только жить да радоваться, верно? — старалась вызвать на разговор подругу Сурэнхорло.

— Да, много с той поры лет прошло, — задумчиво произнесла Балжид и, сразу погрустнев, добавила: — Помнишь, каково мне было, с малыми детьми на руках мыкаться по чужим углам, когда Донроб меня бросил?

— Как не помнить! Не зря говорят: у неверного человека душа что ковыль на ветру!

— Ну да ладно, что теперь говорить об этом! Дети выросли, слава богу, не без твоей помощи и не без помощи добрых людей, выучились, сыты, одеты. Вот и сын в этом году вернулся из Советского Союза, где закончил учебу.

— Бог ты мой, Хурц институт кончил! — воскликнула Сурэнхорло.

— Да, на инженера по горному делу выучился!

— Когда же он приехал?

— Вчера.

Не успела Балжид сообщить подруге эту приятную новость, как дверь мягко отворилась и в юрту вошел молодой человек в светло-сером костюме и очень красивом галстуке, завязанном модным толстым узлом. Его густые черные волосы были зачесаны на косой пробор.

— Здравствуйте, Сурэнхорло-гуай[100], — поздоровался он, широко улыбаясь.

— Здравствуй, здравствуй! С успешным окончанием тебя! — радуясь и целуя его в щеку, засуетилась она.

— Спасибо! — поблагодарил Хурц, садясь на стул, и спросил: — Как ваше здоровье?

— Не жалуюсь! А ты-то каким молодцом стал, а?

Балжид внимательно их слушала, и счастливая улыбка не сходила с ее лица. Взглянув на нее, Сурэнхорло подумала: «Как она счастлива! У детей радость — для матери — счастье!»

Потягивая заботливо поднесенный матерью горячий чай с молоком, Хурц обратился к ней:

— Мама! Мне надо срочно поехать в Хубсугул[101]. — Брови Балжид удивленно взметнулись.

— Ты получил туда назначение?

— Нет, назначение я получил в Булган[102] на медно-молибденовый комбинат[103], но прежде должен съездить в Хубсугульский аймак.

Балжид молчала, не сводя глаз с сына. Хурц поднял голову, во взгляде его была решимость.

— Мать! Я узнал, что отцу стало очень плохо, не ехать нельзя, кто поможет ему, если не сын?

Балжид побледнела, на лбу еще резче обозначились морщины.

— Откуда ты знаешь? — глухо спросила она.

— Я встретил Дэмчига, его приятеля. Он мне и рассказал.

— Когда же приехал Дэмчиг?

— Кажется, дня два назад.

— И что же… Донроб очень плох?

— Не знаю, так мне сказали… Что уже недолго осталось… — Хурц стремительно поднялся, пряча навернувшиеся на глаза слезы.

— Хурц! Не говори глупостей! Куда и к кому ты поедешь? Только зря деньги потратишь, — в сердцах откликнулась Цэцэг, расчесывая волосы у большого зеркала.

— Куда и к кому, говоришь ты? — резко обернулся к ней Хурц.

— Да! Куда и к кому! — зло повторила Цэцэг.

— Сестра! Подумай, что говоришь! Я хочу ехать к отцу! К родному отцу! — Голос Хурца звучал тихо, но твердо.

— Брось ты! — Цэцэг покраснела от волнения. — Какой он нам отец! Родные, — она с нажимом произнесла это слово, — родные отцы не бросают своих детей, не делают их сиротами! — Мать, которая сидела все время молча, понурив голову, тяжело вздохнула:

— И правда, сынок, к кому ты поедешь? Он ваш отец, это так, но ведь он бросил вас совсем крошками. Да он и не пустит тебя к себе!

— Бросить верную жену! Родных детей! Какой же он отец после этого! — гневно восклицала Цэцэг, ободренная материнской поддержкой.

— Послушай, сестра! — В голосе Хурца уже не было прежней запальчивости. — Всякое в жизни бывает. Но пусть будет больше хорошего, чем плохого. Больше заботы, любви, внимания. Отец совершил подлость. Ну, а нам зачем так поступать? Вы не тому меня, мама, учили. Верно?

Горячие слезинки скользнули по щекам Балжид, упали на подол ее дэла.

— Лучше совсем не иметь отца, чем такого, как он, — стояла на своем Цэцэг. — В нем вообще нет ничего человеческого.

— Родителей не выбирают, и потому помочь родному отцу, когда он при смерти, — мой святой долг!

— Твой долг! А вот ему наплевать было на долг! Век не забуду, как он чуть ли не с кулаками прогнал маму, когда она, не зная куда деваться, пришла однажды к нему. Я тогда еще цеплялась за ее подол, а ты, ты был совсем маленьким, тебя на руках несли.

Голос Цэцэг дрогнул от слез.

— Не плачь, дочка! Ты ведь не знаешь этого, Хурц, ты был тогда грудным, а вот сестра твоя это запомнила на всю жизнь…

— Хорошо, хорошо, — положив ладонь на пожелтевшие руки матери, прервал ее Хурц. — Успокойся, мама, и ты, сестра, тоже, допустим, так оно и было. Тем более, пусть этот подлец, как вы его называете, увидит, каких ты вырастила детей, мать! Пусть, наконец, узнает, что его дети щедры на добро и не помнят зла… Я непременно поеду!

Лицо Балжид потемнело и сделалось совсем старым. В юрте воцарилась тишина. И тут в спор неожиданно вмешалась Сурэнхорло.

— Балжид, по-моему, Хурц прав, тысячу раз прав! Все черное, как говорится, надо смывать белым. Донроб бросил вас. Но это было очень давно и этого уже не поправишь. И самое главное: вы-то не пропали! Вам помогли и свои, и чужие, и знакомые, и незнакомые — приютили, обогрели, накормили… Донроб был молод, голову потерял из-за этой красотки Ханд… Но жизнь его уже прожита, теперь ему ничего не нужно, только тепло и забота. Надо уметь прощать! Послушайся сына, Балжид, разреши ему съездить к отцу. Я не хотела тебе говорить, но и до меня дошли слухи, что Донроб очень плох и что эта его Ханд давно от него ушла.

Балжид вскинула на подругу блестящие от слез глаза, потом опустила их и еле слышно произнесла:

— Да, он тоже уже старый…

— Ну, как же, как же! Теперь он и старенький и бедненький, и пожалеть его некому… — съязвила Цэцэг.

— Не надо так, Цэцэг! — строго остановила ее Сурэнхорло. — Какой бы он ни был — он ваш отец. Вы оба — молодые, грамотные, сильные, а он — старый, темный, слабый человек. Надо ему помочь!

— Слышишь, сестра? Тетушка права. Ты чересчур строга, даже жестока. В конце концов он — наш отец!

Но Цэцэг уже смягчилась, из глаз исчезли злые искорки. Теперь это была просто растерянная, несчастная девушка…

— Не знаю, Хурц, не знаю, — проговорила она, теребя пальцами пуговицу на своем дэле, и потом тихо, так тихо, что, наверное, никто и не расслышал, добавила: — Как хотелось бы иметь отца!

2

Машина «ГАЗ-69» выехала из города Мурэн, административного центра Хубсугульского аймака, и, поднимая клубы белой пыли, понеслась по наезженной грунтовой дороге. Хурц, а это был он, сидя на переднем сиденье, у дверцы со снятыми стеклами, задумчиво смотрел на пробегавшие мимо синие горы, на желтые сопки.

«Узнает ли он меня? — вертелось у него в голове. — Лет пять назад, когда мне показали его на улице, это был высокий, полный человек с длинными черными усами, со смуглой кожей и крупной темной родинкой на правой щеке. Узнаю ли я его? Он долго болел и, наверное, сильно изменился… Только бы не умер. Только бы остался жив».

Вспомнилось ему, как однажды, вернувшись из школы, он застал мать в слезах у постели сестры.

На вопрос, что случилось, мать ответила:

— У нее сильный жар! Беги скорее к отцу за лекарством! — Пришлось обратиться к отцу, но тот даже глазом не повел, лишь обругал его и сестру попрошайками. «Неужели этот скверный, совершенно бездушный человек — мой отец?» — в который раз подумал Хурц.

В думах прошел и весь остальной путь. Наконец машина, урча и фыркая, взобралась на перевал у скалистой горы, сплошь загроможденной огромными камнями, откуда взору открылись прятавшиеся внизу, в сизой дымке долины две белые юрты.

Молодой шофер, доливая в радиатор холодной воды, мотнул головой в сторону юрт:

— Во-о-он в той, что с правой стороны, юрте и живет Донроб-гуай.

«Заброшенно как-то, даже дым не идет из трубы. Что с ним?» — тревожно забилось сердце у Хурца. Вскоре, спустившись с крутого перевала, машина вплотную подъехала к юртам.

Быстро соскочив с сиденья, Хурц подбежал к юрте и, уже ухватившись за ручку дверцы, вдруг остановился, прислушиваясь. Кто-то внутри надсадно закашлял. Дверь, тихо скрипнув, отворилась, и он вошел в юрту. Справа накрытый дэлом лежал человек. Подойдя поближе к низкому топчану, Хурц разглядел в потемках желтое, изможденное лицо, седые всклоченные волосы и… крупную темную родинку на правой щеке.

— Здравствуйте, Донроб-гуай! — поздоровался вошедший следом шофер. — Как ваше здоровье?

— Плохо, сынок… — еле слышно простонал старик.

Шофер по-хозяйски уселся сам и придвинул Хурцу низкую табуретку. Но тот даже этого не заметил.

— Донроб-гуай, вы узнаете этого человека?

Старик подслеповато прищурился, посмотрел на Хурца.

— Да, никак, это врач, который вчера меня навещал? — спросил он сиплым от долгого молчания голосом.

Шофер с минуту помолчал, поулыбался, затем, видимо, решив, что необходимое для эффекта время выдержано, без обиняков заявил:

— Я привез вам… вашего сына.

Старик вжался в кровать, словно пытаясь исчезнуть, потом, с усилием приподнявшись на локтях, беззвучно затряс лохматой головой… Хурц порывисто наклонился и, бережно обхватив плечи старика, долго всматривался в это родное и в то же время чужое лицо…

— Отец! Это я… Хурц, — шепнул он.

Старик закрыл глаза и, придерживаемый сыном, медленно опустился на подушки. У него задрожали губы, в краешки глаз набежали слезы, словно капли, упавшие сверху…

Хурц аккуратно вытер их платком.

— Отец! Я — ваш сын, приехал к вам, к своему родному отцу. Послушайте меня! — И он нежно провел ладонью по лбу старика.

Донроб в волнении приподнял веки.

— Ты — мой сын?

— Да, конечно. Я узнал, что вы больны, и приехал, чтобы увезти вас на лечение в Улан-Батор.

— Только сейчас я тебя признал. Да, это ты, тот, кого я, глупец, бросил когда-то, — качая головой, забормотал Донроб. Ну что же, дай я тебя поцелую, сынок!

Приподнявшись, со слезами на глазах, он обнял Хурца, и тотчас в памяти всплыла картина: Балжид с грудным младенцем на руках, ее раскрасневшееся, мокрое от слез лицо, горькие слова:

— Значит, уходишь? Бросаешь меня и детей? — крики, ругань, наконец, удар, который он нанес Балжид, сбив ее с ног, перед тем как хлопнуть дверью и уйти к Ханд, и пронзительный рев малыша вдогонку…

«Вот он передо мной, тот малыш, — с горечью подумал Донроб. — Вырос. Настоящий мужчина стал и приехал, чтобы меня спасти. Того, кто его бросил. Какое же благородное сердце надо иметь, чтобы так поступить?»

И перед его мысленным взором ожил тот день, когда они с Балжид отправились верхом с Таацын-гола[104] в столицу: оба молодые, у Балжид под густыми бровями глаза сверкают, как самоцветы, прекрасное лицо словно в полнолуние озарено светом любви и радости. А что сейчас?

Потрепанный, с облупившейся краской авдар[105] у задней стены юрты, над ним — покрытая пылью старая фотография в деревянной рамке: Ханд склонила голову на плечо Донроба, лицо ее рассечено трещиной на фотобумаге, глаза — мертвые, страшные, как у слепой. «Боже, что со мной стало? Как я дошел до жизни такой? Что подумает этот юноша, глядя на все это убожество?» — ужаснулся Донроб.

Испуг, удивление, стыд — все смешалось у него в душе. Он лежал неподвижно, до сознания с трудом доходили слова собравшихся в юрте.

— Вон какой славный сын у Донроба, — сказала соседка, которая пришла разжечь огонь. — Мыслимое ли дело, ради женщины бросить ребенка.

— Глупость, вот что это такое, — прервал ее шофер. — Теперь старик, кажется, все понял и раскаивается. — Шофер подмигнул соседке и кивнул в сторону Хурца. — Этот парень — хороший человек!

— Хороший человек — что луны свет. Но никто не забывает своих грехов, — глубокомысленно произнесла женщина. — Ой, как ему сейчас тяжело, как он на себя злится!

— А куда Ханд уехала?

— Куда бы она ни поехала, у нее все одно на уме — получше устроиться.

— Совсем уехала?

— А как же? Охота ей возиться с больным. Какой с него прок!

При этих словах в памяти Хурца, который не переставал вытирать холодный пот, выступавший на лбу у отца, всплыла сценка, как-то рассказанная матерью:

«Ты еще только начал ходить, когда однажды к нам заявился отец. Не один, со своей красоткой в бобровой шапке и шелковом дэле. Пришли за жемчужной заколкой, которую когда-то отец твой мне подарил. Ну, я и говорю: «Донроб! Как видишь, я живу без твоей любви, проживу и без заколки. Отдай ее твоей новой жене, нам с дочкой ничего твоего не нужно». Рассердился тогда Донроб очень, закричал: «Ни у тебя, ни у твоей дочки никогда в жизни не будет больше ценных вещей!» А я только улыбнулась: «У меня есть более ценные вещи, чем этот ваш жемчуг, вам их нигде не достать! Вот они — мои дети, моя гордость!»

3

«Здравствуй, мой милый брат! Как твои дела, твои успехи на новом месте?

У нас нее хорошо! Отец понемногу поправляется. Я только что пришла из больницы. Врачи обещают выписать его, как только он немного окрепнет и встанет на ноги. Мы с мамой каждый день его навещаем, чтобы не скучал. Но пока он еще слаб, и мне его очень жалко.

Милый брат! Забудь, пожалуйста, все, что я тебе тогда говорила! Я была сто раз не права! Прежде я слышать не могла имени «Донроб». Мне хотелось плакать оттого, что у других есть отцы, а у нас с тобой нет. Потому я и говорила тогда невесть что. Прости меня, Хурц! Ладно? С тех пор я многое передумала и, как мне кажется, изменилась. Словно заново родилась, как отец.

И все благодаря тебе! К тебе я испытываю большое-пребольшое уважение! Ты у меня самый добрый, самый умный человек на свете! Кстати сказать, я твердо решила закончить десять классов вечерней школы и поступить, как ты, в институт. Ты мне поможешь, да?

Мама мне рассказала, что говорил ей вчера отец.

«Спасибо, Балжид, за детей. Помнишь, ты мне сказала, что у тебя есть вещи дороже жемчуга. Я не понял тогда, а теперь знаю: ты действительно богаче: наши дети — настоящая драгоценность. Прости мне, дорогая Балжид, мою страшную вину перед тобой и детьми, и пусть никто на этой земле не повторит моей ошибки». Вот так-то, Хурц. И еще он сказал, что непременно поедет к тебе, как только его выпишут из больницы. Так что готовься! Возможно, мама или я тоже приедем.

Ну, до свиданья! Я тороплюсь. Целую. Не скучай!

Любящая тебя Цэцэг».

Перевод с монгольского М. Гольмана.

Исмат Чугтаи

ЗОЛОТОЕ ЯЙЦО

Исмат Чугтаи (род. в 1911 г.) — известная индийская писательница, автор многих романов, повестей, сборников рассказов, посвященных главным образом тяжкой судьбе мусульманской женщины, обреченной на затворничество.

Рассказы писательницы переводились на русский язык и публиковались в сборнике «Рассказы индийских писателей» в 2-х томах (Гослитиздат, 1959).

В ночной тьме раздалось пронзительное «у-а, у-а». Этот дрожащий на высокой ноте звук потревожил сон людей в соседних домах и потонул в тоскливом вое охваченных любовным томлением псов. «Ай-яй-яй, вот несчастная, опять девчонку родила», — и всеведущая соседка, почесывая пятки о сетку кровати, повернулась на другой бок. Обо всем женщины наперед знают, уже по детскому крику поняли, как обернулось дело у Бандумияна. Раз кричит «у-а, у-а» — значит, девочка, мальчик кричит «й-я, й-я». «Значит, богатство в чужой дом уйдет, «й-я» — значит, богатство в свой дом придет». В богатстве все дело, о нем речь.

— Лучше б им, никчемным, света божьего не видеть, вот ведь напасть какая на семью Бандумияна.

— На этот раз по всему — и как ноги жена Банду ставила, — по всему выходило, что мальчик будет.

— Э, сестрица, это уж что Аллах даст, загадывать ничего нельзя.

— Девять месяцев отмучилась, и опять девчонка, — переговаривались соседки. В это время в доме роженицы засуетились, раздались приглушенные проклятия. Шум поднял на ноги женщин в соседних домах, и они, оторвав от груди младенцев, кинулись к ограде. Во дворе, по другую сторону ограды, была разостлана циновка для плакальщиц. У входа в дом сидела, скрестив ноги, мать Бандумияна и последними словами ругала негодную невестку и ее предков до седьмого колена: «Поганое отродье, только и умеет, что девчонок рожать».

Во внутреннем дворике на кхате[106], уронив голову на руки, сидел сам Бандумиян с таким видом, словно в его дом ворвались разбойники и сожгли все добро, оставив лишь груды пепла. Третий удар нанесла ему злая судьба. Первые два еще можно было выдержать, но третий его сломил. Три дочери. Три свадебные процессии, три жениха, каждый со своими требованиями, три тысячи всякой дребедени на три приданых. Три тяжелых камня давили на его впалую грудь, три огромных змеи тянулись своими жалами к его шее, и он с трудом подавлял в себе желание убить всех трех разом.

Когда это несчастье случилось впервые, он расстроился. Друзья подшучивали над ним, он отделывался кислой усмешкой. Подарки, приготовленные на случай рождения сына, он жене не отдал.

Бывает, выроет человек колодец, глубокий, чуть не до самой середины земли, а зачерпнет всего пригоршню воды, да и та соленая, сплюнет и в новом месте копать начнет. Так и он в нетерпении снова вонзил в землю лопату, посеял семена новых надежд. Но и эти семена сорняками проросли. Он был в ярости. Жену ругал, бил кулаками, пинал ногами, но не пал духом, ведь он слуга Аллаха, все старания приложил, чтобы на этот раз такое семя посеять, из которого могучее дерево вырастет. Чтобы мог он к стволу прислониться и хоть один миг в своей жизни отдохнуть от трудов и забот, чтобы мог сесть в густой теми и вытянуть усталые ноги. Ведь должна же быть и у него в целом мире хоть какая-то опора, хоть одно тенистое местечко. Но нет, на его долю лишь колючие кусты, да не один, а целых три. «Э, друг, и у пророка только дочери были. Святой человек тот, у кого дочери», — люди хотели, чтобы их слова об уготованных Бандумияну райских кущах бальзамом пролились на его раны. Может быть, грезы о благоуханных локонах райских дев скрасят безрадостное существование; в сверкании изумрудных дворцов скроются грязь и убожество его глинобитной лачуги; надежды на молочные и медовые реки отобьют горечь во рту от лежалого зерна, вонючего масла и гнилых овощей, а мечты о бархатных и парчовых одеждах помогут забыть о лохмотьях, в которые он одет. Так великий Аллах посылает в этот мир горе и беды, чтобы испытать своих возлюбленных детей. Непонятно, что хорошего в этих испытаниях. Лучше бы он почаще делал свою милость, чем такой чепухой заниматься. Но оказывать милости ему почему-то давно надоело и куда больше нравится посылать суровые испытания и беды и заставлять своих возлюбленных детей балансировать на мосту Сират, ведущему в рай, который тоньше волоса и острее меча.

Однако сейчас, в три часа ночи, когда злая судьба послала Бандумияну еще одну дочь, он вовсе не был готов стать святым. Его тошнило при мысли о райских девах, потому что он и так натерпелся от женщин. Уж если смуглая, тощая, слабосильная девчонка не смогла выполнить его воли и родить сына, пусть даже хилого, разве в силах его утешить капризные гурии? Разве молоком и медом текущих в раю рек наполнишь крошечные желудки, разве заставишь голодные рты закрыться? Он хорошо знал, что янтарные и изумрудные дворцы не для него, он и там останется внакладе и придется ему, отцу дочерей, выплачивать непосильную дань.

А в темной комнате, в самом дальнем углу, виновная в его несчастьях женщина воспаленными глазами смотрела на своих трех дочерей, которых она оберегала с нежностью и материнской любовью, в которых переливала горячую кровь своей молодости. Трижды разрывалось ее тело при появлении на свет нового существа, трижды, уничтожая себя, она как бы вновь себя создавала. Но по какой-то нелепой ошибке трижды уродились горькие плоды. И сейчас в тусклом свете лампы она видела перед собой три тяжелых камня, и ее усталое тело содрогалось от рыданий. Горькие слезы, как кислота, разъедали искусанные губы. Вышел послед, и боль такая же сильная, как при родах, скрутила ее, оттеснив боль душевную.

Когда все кончилось, она вдруг вспомнила, как рожала первого ребенка, та не изведанная еще, настораживающая боль, которая возвещает о скором появлении на свет крошечного гостя. И ничто — ни горе, ни радость — нельзя сравнить с тем удивительным чувством страха, смешанного с восторгом, которое овладело ею и которое доступно только матери, — ее наказание, ее награда.

Тогда она еще не знала, что ее ждет; только начались схватки, а она уже не сомневалась, что будет сын. Представляла себе, как прижмет его к груди. В доме все ликуют, мальчишки галдят на весь квартал, женщины из касты метельщиков громко поют, а она, счастливая, словно невеста, берет на руки маленького жениха. Звезды ей предсказали, что во дворе будет играть кудрявый малыш, она уже слышит звон бубенчиков, привязанных к его ножкам. Дедушка с бабушкой не нарадуются. Вот он превратился в широкоплечего юношу, появился пушок на верхней губе, потом густые усы… Фу ты, совсем спятила, забыла про обрезание. Если бы не сильная схватка, она выполнила бы этот священный долг. Но как только боль отступила, со всеми угодными Аллаху делами было покончено. И вот уже сын-кормилец переступает порог дома с мешком денег в руках, серебряные кружочки рассыпаются со звоном по полу. Одни попадают в кошелек старой бабушки, другие блестят в бороде деда. Что ж, и они натерпелись немало горя, ели только голубиные и вороньи яйца. Но прежде всего он должен выполнить свой долг перед матерью, заплатить ей за всю ее боль, за свои плоть и кровь… Так в мечтах она собирала богатый урожай. Боль стала нестерпимой, в какое-то мгновение она еще успела подумать о будущей невестке. Ведь когда появляется молодая жена, к ней тянутся ветви с плодами. Но, прежде чем она успела это решить… родилась девочка. Звонкие серебряные звезды обернулись крысами и исчезли в щелях пола. Мешок, полный монет, превратился в пустой грязный горшок. На седой бороде свекра, словно капли росы на траве, заблестели слезы, прахом рассыпались надежды свекрови. Повитуха ругалась и плевалась, будь это в ее силах, она запретила бы девочкам появляться на свет, само семя, из которого они получаются, уничтожила бы. Три часа ночи, да еще девчонка поганая родилась, пропади она пропадом.

А в душе роженицы вдруг поднялась буря, вся ее боль вылилась в моток печали и гнева. Опершись о подушку, она гордо подняла голову: на ней нет греха: она не пуста, не бесплодна. Отчего же такая скорбь? Кого она обездолила, кого ограбила? За что она должна нести кару? Когда телится корова, не важно — бычок или телка — было бы молоко. Курица снесла яйцо — ей зерна подсыпают. Почему же от женщины непременно требуют золотое яйцо? И если яйцо не золотое а простое, в доме плач, как по покойнику; жизнь не в радость, похоронены мечты и надежды.

С горечью думает она о трех своих дочерях, трех негодных, тухлых яйцах, и слезы застилают глаза. Каждая — частица ее сердца. Хочется бежать с ними прочь из этого дома, с этой улицы, из этого города бежать из этого мира туда, где их не будут оценивать, как товар, где никто не бросит их, как тухлые яйца в сточную канаву. Где ее малютки будут не содержанками, а займут положение, достойное женщины, матери, дочери и жены. Где рождение женщины не считают несчастьем. Где мысли о затратах на свадьбу не терзают, как злые демоны, мать и отца. Где родителям не приходится лезть вон из кожи, чтобы сколотить приданое дочери. Где родители любят детей и дети для них — не собственность, как земельный надел или золото. Ей хотелось выбежать из дому кинуться к подавленному горем мужу, вцепиться ему в волосы, расцарапать лицо: «Ах, у тебя горе! Ты страдаешь оттого, что я вырастила колючий сорняк из брошенного тобой семени. Но всмотрись, всмотрись хорошенько, разве не твоя это плоть и кровь? Ты боишься, что тебе придется ухаживать за растениями которые не принесут плодов. Если бы я родила сегодня не дочь, а сына — мешок золота, который ты так ждал, — ты не сидел бы сейчас с мрачным видом». И вдруг она в ужасе увидела, что какая-то тень приближается к ее постели Кровь застыла в жилах, перехватило дыхание. И, прежде чем она успела что-нибудь сказать или сделать, Бандумиян склонился над новорожденной:

— Шавкат, Хашмат, а эту назовем Рахмат[107], да? — Он коснулся пальцем нежной, как лепесток цветка, щечки и улыбнулся. В глазах его не было ни злобы, ни упрека. Он не бросал вызова судьбе, и пустые надежды не тревожили его душу. Как будто он победил в себе сильного врага.

Мать со слезами гордости на глазах смотрела на Шавкат, Хашмат и Рахмат и видела матерей всего мира, эти «тяжелые камни», из чрева которых пробивается зеленая поросль жизни, на чьей груди цветут цветы любви и нежности, из чьих сосков струится напиток бессмертия. Это они вскормили и вырастили науки и искусства. Это в их объятиях тоска превращается в радость, пробуждается спящее человечество, печальные сны оказываются счастливыми, слезы сменяются улыбкой, а все дурное исчезает. В их чреве зарождается этот непрерывно меняющийся мир и люди, живущие в нем.

Перевод с урду Т. Оранской.

Омер Фарук Топрак

ЮСУФ

Омер Фарук Топрак (1920—1979) — известный турецкий поэт и прозаик, представитель реалистического направления в литературе Турции, автор шести поэтических сборников и двух прозаических произведений: «Хлеб-соль» (1973) и «Окна напротив» (1975). Переводил на турецкий язык произведения великого русского писателя Н. В. Гоголя.

О.-Ф. Топрак бывал в Советском Союзе. Стихи его переводились на русский язык и публиковались в сборнике «Из турецкой поэзии XX века» («Художественная литература», 1979).

Рассказ взят из журнала по искусству и культуре «Янышма» («Отражение», сентябрь, 1975).

Я глянул в маленькое отверстие в двери. Моросил дождь. Вдруг я заметил его. Спрятавшись за дверью противоположного дома, он внимательно оглядывал все окна и двери. В какое-то мгновенье взгляд его остановился на двери, за которой прятался я. Быть может, он увидел в отверстии мой глаз? От волнения в горле у меня пересохло. Да нет, рассудил я, отверстие крошечное, и он не мог ничего увидеть. Я облегченно вздохнул.

Теперь он стал наблюдать за соседним домом, где жила моя мать. Он был темнолиц, и когда его налитые кровью глаза вдруг вспыхивали, становилось страшно. Случалось, он заходил в кафе, где мы собирались с приятелями. Тогда за столом сразу прекращалось веселье и наступала гнетущая тишина. А бывало, что, не закончив игру, все расходились. Я знал его много лет. Это был агент. В его обязанности входило следить за настроением молодежи.

Я снова приник к отверстию. Дождь поутих немного. Он закурил и стал оглядывать окна верхнего этажа. В доме моей матери, видимо, ничто не привлекло его внимания, потому что теперь он снова смотрел в окна дома, где скрывался я. Сердце мое отчаянно колотилось. Мне казалось, что он непременно должен заметить меня, и тогда уж не миновать мне ареста.

Я достал из кармана пачку сигарет. Вынул одну. Взялся было за зажигалку, но подумал, что закурить сейчас, пожалуй, рискованно, и так и замер с незажженной сигаретой во рту. Немного погодя я отошел от двери, сел на тахту и стал ждать Юсуфа.

* * *

Все началось поздно вечером двадцать первого. Возвращаясь домой, я зашел в булочную, и когда хотел взять с прилавка хлеб, кто-то тронул меня за рукав. Я оглянулся, это был сын соседа, ученик начальной школы. Видно, желая сообщить что-то важное, он потащил меня в полутемную прихожую и, когда я наклонился к нему, затараторил, стараясь говорить шепотом:

— Дяденька, к вам домой вчера вечером какие-то двое приходили, вас спрашивали, все углы обшарили. Они у вас дома сейчас, дожидаются, когда вы придете. Вы к себе не ходите. Отец велел вас предупредить и к нам привести.

— Отец дома?

— Дома…

— Тогда мы пойдем вон по той улице.

Никем не замеченные, мы прошли мимо плохо освещенной лавочки в темный узенький переулок. Теперь бы благополучно добраться до соседского дома, и считай — половина опасности позади. Надежный был дом. На углу нашей улицы я остановился.

— Вот что, — сказал я Юсуфу. — Ты иди вперед. Если встретишь кого-нибудь подозрительного, остановись, я тоже остановлюсь, если повернешься, я побегу.

— Не бойтесь, дяденька! — с недетским бесстрашием ответил Юсуф и пошел вперед. Он прошел шагов двадцать, а я настороженно следил за ним из-за угла. По улице в желтом свете фонарей спешили по своим делам прохожие. Юсуф остановился, сделал мне знак рукой, мол, иди. Возле моего дома (он был всего в нескольких метрах от меня) я не заметил ничего подозрительного и двинулся дальше.

Войдя к себе, Юсуф оставил дверь приоткрытой. Я остановился, посмотрел на окна в комнате моей матери. Какой-то печальный свет лился из них. И меня охватила грусть. Родной дом показался мне заброшенным, опустевшим.

Я тихонько толкнул дверь и, войдя, быстро бесшумно закрыл ее за собой. В комнате горела тусклая лампочка. Свечей двадцать пять, не больше. Юсуф не мигая глядел на меня. Глаза его блестели от возбуждения. Немного погодя я заметил его отца за столом. Он курил, и дым от сигареты на какое-то мгновение скрыл его от меня.

— Садитесь, пожалуйста. — Он встал, предлагая мне стул. — Если они не заметили, как вы вошли, вам нечего больше бояться.

Я сел и вдруг почувствовал страшную усталость.

Отец Юсуфа служил официантом в кафе. Нельзя сказать, что я хорошо его знал. Лет семь или восемь мы были соседями. Встретимся, бывало, на улице, обменяемся несколькими словами.

Спрошу его, как учится Юсуф, он посоветуется со мной о каком-нибудь деле. Вот и все. Во всяком случае, я внушал ему уважение.

Он предложил мне сигарету, поднес зажигалку Я жадно затянулся и подумал: до чего же это приятно — спокойно покурить.

Наконец Нури (так звали отца Юсуфа) нарушил молчание.

— Почему эти бандиты охотятся за вами?

— По правде говоря, я сам не знаю. Им, видно, не нравится то, что я пишу.

— Вы можете здесь оставаться сколько вам нужно. Там, наверху, стоит диван, есть подушка, одеяло. Что еще нужно летом?

— Большое спасибо. День-другой проведу у вас, а там видно будет.

— Я сейчас пойду на работу, а вы оставайтесь с Юсуфом. Захочется спать, ложитесь. Всего доброго. — Нури набросил пиджак и ушел, прикрыв поплотнее дверь.

Юсуф сидел в углу на низенькой скамеечке. Стоило мне взглянуть на него, и я понял, что он давно наблюдает за мной. Обычно разговорчивый, парнишка сейчас словно воды в рот набрал. Я потрепал его по голове и сказал:

— Иди делай уроки, Юсуф. Чего-нибудь не поймешь — скажи мне, а я пока поднимусь наверх, полежу.

Дом у Нури был совсем маленький. Жена его несколько лет назад умерла. И у Нури теперь была одна забота — поставить на ноги Юсуфа, дать ему образование. Сколько раз по утрам я видел, как Нури, поливая цветы, следит из окна за Юсуфом, который по дороге в школу переходит улицу.

Я развязал галстук, расстегнул рубашку и, вытянувшись на диване, прикрылся пиджаком. Окно, выходящее в сад, было открыто, и сквозь ветви можно было наблюдать звездное небо. Спать расхотелось, и я оказался один на один со своими мыслями. Я так задумался, что даже не заметил, как Юсуф очутился возле меня.

— Те двое уже ушли от вас, — сказал он, наклонившись ко мне. — Я вначале услышал их шаги. После глянул в окно, смотрю — уходят.

— Спасибо тебе, Юсуф. А теперь ложись спать, завтра в школу.

Беспокойство не покидало Юсуфа.

— Завтра, наверное, опять придут, — сказал он.

— Кто знает, — ответил я, — может, и придут. Ну, ты иди, спи.

Юсуф ушел, а для меня началась бессонная ночь, долгая и тоскливо-однообразная, как береговая линия в штиль. Не знаю, во сколько вернулся Нури. Он тихо разделся и лег. Немного погодя я услышал его ровное дыхание, он уже спал. Где-то далеко пропели первые петухи. Наконец и я забылся сном.

Меня разбудил ветер. Он трепал занавески на окнах. В глазах был песок. Я слышал, как Юсуф на цыпочках спускается по лестнице. Потом глаза у меня стали слипаться, и я снова задремал.

Такое пробуждение бывает у человека, испытавшего сильную муку. Во рту горечь, язык не ворочается. Хочется спать, а уснуть не можешь. Сильный, свежий ветер треплет занавески, шуршит листвой. А тебе даже шевелиться не хочется. Но вот потягиваешься, встаешь.

Я посмотрел на часы, лежавшие под подушкой, — около одиннадцати. Хорошо бы сейчас выпить горячего чаю.

Время близилось к полудню. Нури все еще спал. Скоро вернется из школы Юсуф. Я ждал его, приникнув глазом к отверстию в двери. Июльское солнце жгло мостовую. Вот прошла, весело перекликаясь, стайка ребят. Наконец показался и Юсуф.

— Как дела, Юсуф? — окликнул я мальчика, едва он появился в дверях.

— Спасибо, хорошо. А знаете, дяденька, тот тип с темным мехом сидит в кофейне, что на углу.

— Ничего не поделаешь, — ответил я, — у него служба такая.

Пока мы с Юсуфом разговаривали, проснулся Нури, приготовил завтрак и своим тихим голосом позвал нас к столу.

Я вдруг почувствовал себя пленником, запертым в темнице. Посмотрел Юсуфу в глаза, стараясь найти в них подтверждение своим мыслям. Кусок не шел в горло. Во время завтрака мы не проронили ни звука.

К концу третьего дня моего вынужденного заточения я почувствовал смертельную скуку. На улице не было ни души, ни звука не долетало оттуда. По потолку полз паук, торопясь по своим делам, большая зеленая муха, жужжа, металась по комнате в поисках окна. Возле входной двери раздались чьи-то шаги. Я прислушался. Юсуф наверху делал уроки. Нури гладил рубашку, и время от времени до меня доносился запах высыхающей под утюгом влажной ткани.

Снова раздались шаги у двери… Кто-то постучал. Нури поспешно открыл дверь.

— Кто кинул горшок? Чуть плечо мне не сломал. А если бы в голову?! — послышался незнакомый голос.

— Ошибаетесь, господин, его никто не бросал, он мог упасть и от ветра. Не сердитесь, это не нарочно. Выпейте воды и успокойтесь, вы, видать, здорово испугались, — увещевал незнакомца Нури.

— Не хочу! — рявкнул в ответ сердитый господин. — И больше не ставьте горшки на окна, да еще так неаккуратно.

В один прыжок оказался я в саду. Там постоял немного, держа пиджак в руках, пока не стихли шаги. Затем бесшумно поднялся по лестнице. Возле входной двери Нури собирал цветочную землю в новый горшок. Из своей комнаты появился улыбающийся Юсуф. Он заговорщически приложил палец к губам, мол, «тише», а потом зашептал:

— Тот тип, что вас ищет, подошел к нашим дверям. Ну я и кинул ему в голову горшком. Жаль, не попал, легко он отделался. Только, смотрите, папе ни слова.

— Больше не шути так, Юсуф. Это опасно. Надо быть осторожным, очень осторожным.

* * *

Ночью я думал о поступке Юсуфа. Если в свои девять лет он проделывает такие штуки, что будет, когда он вырастет?

Семнадцать дней скрывался я в доме Нури. Все это время Юсуф приносил мне книги из моего дома по соседству. Если бы не книги, я, пожалуй, сошел бы с ума.

Еще через три дня полицейские стали числить меня ненайденным. За это время дел накопилось много, и я, почувствовав себя свободным, стал заниматься ими. Но через пять дней, как раз в тот момент, когда я рассматривал витрину букиниста на Анкарском проспекте, меня арестовали. Первые дни в заключении показались мне кошмаром. В бесконечных допросах прошла неделя. А потом суд оправдал меня и еще двоих товарищей. Денег у меня не было, я решил бросить университет и отправиться в Анатолию, где была острая нужда в учителях. Каждый день я входил в класс, где меня ждали мои босоногие, до черноты загорелые ученики. И так долгие два года провел я в селении, где не было даже электричества, читая по вечерам при свете керосиновой лампы. Мои заметки и рассказы я записывал в ученических тетрадях с желтой бумагой.

Были у меня ученики, чем-то напоминавшие Юсуфа, но все тихие и какие-то покорные. Ни один из них не решался, подобно Юсуфу, прямо и открыто глядеть мне в глаза. Так и не встретилось мне среди них парня, такого же отважного и смелого, как Юсуф.

Как-то в начале летних каникул я приехал в Стамбул. На другой день по приезде я проходил мимо школы в нашем районе. Школьники в белых рубашках двигались колонной посреди улицы. Я остановился. Впереди колонны с флагом в руке шел Юсуф. Он сильно повзрослел за это время. Заметив меня, Юсуф заулыбался, глаза его радостно заблестели. Я глядел вслед колонне ребят, пока она не скрылась из виду.

* * *

Семь долгих лет пронеслись, словно во сне. Я поразился, как быстро летит время. Ученики мои подросли и стали юношами, юноши превратились во взрослых мужчин. Зеленели и осыпались деревья. Новые мосты шагнули через реки. Неизменными оставались только горы, их цвет. Ярко-зеленая растительность на склонах, скалы, покрытые светло-зеленым мхом. Все оттенки зеленого, какие только существуют на свете, можно было найти в горах.

А я все тосковал по Стамбулу. И однажды ночью пришел в родной дом. Тот маленький домик все еще стоял по соседству. В окнах красовались кустики герани и гортензии. В большой комнате горел свет. Кто-то подошел к окну.

— Это ты, Юсуф? — не совсем уверенно окликнул я.

Мне показалось, что он не узнал меня. Потом они вместе с отцом вышли на улицу. Нури очень постарел. Зато Юсуф напоминал сказочного богатыря. Он возмужал, густая шапка волос великолепно гармонировала с его атлетической фигурой. Я узнал, что он учится на третьем курсе университета. Признаться, я испытывал своеобразную гордость, словно это я его вырастил.

На следующий вечер я разбирал мои книги, по которым стосковался за долгие годы. Кто-то торопливо постучал. Матери нездоровилось, некому было открыть и встретить гостя. Я быстро спустился и отпер дверь. На пороге стоял Нури, бледный как полотно, волосы спутались на лбу.

— Беда стряслась, сосед, — торопливо заговорил он. — В университете беспорядки, наш Юсуф ранен. Мне только что сообщили. Давай сходим в больницу.

— Сейчас, только оденусь и сразу спущусь, — ответил я.

В такие минуты на ум приходят самые тревожные мысли. Словно ледяной иглой кольнуло мне сердце. Не помню, как мы сели в машину, как мчались по каким-то улицам. Помню только врачей в белых халатах да тускло освещенные больничные коридоры и молчаливые белые стены, долгие метры белых стен.

У одной двери мы остановились:

— Побудь здесь, сосед, а я пойду поговорю с врачом, — сказал я.

В палате на койке лежал юноша с бледным лицом и закрытыми глазами. Это был Юсуф. Сестра милосердия в косынке с красной полоской подошла ко мне, зашептала:

— Он время от времени приходит в сознание, говорит что-то…

— Вы его брат? — спросил незаметно подошедший врач.

Я кивнул.

— Пуля попала в голову. Извлечь ее мы пока не могли. Сделали укол. Через час снова попробуем.

В это время Юсуф очнулся, слабо пошевелил рукой и едва слышно прошептал:

— В меня стреляли фашисты!

Я ничего не сказал и бесшумно вышел.

В ответ на немой вопрос в глазах Нури я произнес:

— Будет жить наш Юсуф!

Перевод с турецкого Ч. Малишевского.

Масудзи Ибусэ

КОМАНДИР, КЛАНЯЮЩИЙСЯ ВОСТОКУ

Масудзи Ибусэ (род. в 1898 г.) — представитель старшего поколения японских писателей — известен советским читателям по роману «Черный дождь», в котором автор с большой художественной силой изобразил трагедию Хиросимы (роман выходил дважды в издательстве «Художественная литература»: в 1973 году («Восточный альманах» № 1 «Сердце зари») и в 1979 году (в серии «Зарубежный роман XX века»).

Рассказ «Командир, кланяющийся востоку» написан в 1966 году.

Если в деревне Сасаяма что-то случается, здесь принято говорить: «Деревню повело». Это означает: произошло нечто, нарушившее спокойную мирную жизнь местных жителей. Недавно «деревню повело» из-за бывшего армейского лейтенанта Юити Окадзаки.

Окадзаки хоть и ненормальный, а ведет себя тихо, никого не задирает. Просто ему мнится, будто война еще не окончилась и он продолжает считать себя на военной службе. Садясь за обеденный стол, он вдруг принимает торжественную позу и наизусть произносит пять заповедей[108]. «Первая: солдат обязан служить честно и преданно…» И так далее. Когда мать покупала ему табак, он говорил, что это дар императора, и отвешивал низкий поклон в сторону востока, где расположен императорский дворец. Гуляя по улице, он неожиданно останавливался и громовым голосом отдавал приказ: «Взять ногу!» Все привыкли во время войны к таким приказам, и выкрики Окадзаки воспринимались как шутка. Причем он ни к кому конкретно не обращался. Просто ему эти выкрики доставляли удовольствие. И честно говоря, односельчанам это не было в тягость. Ведь в деревне знали, что Юити ненормальный, и делали вид, будто в его поведении не замечают ничего необычного.

Но когда у Юити начинался приступ, он становился агрессивным. Окружающих людей он воспринимал как подчиненных солдат и требовал беспрекословного повиновения. Видимо, в спокойном состоянии Юити представлялось, что он несет военную службу в тылу, в Японии, а во время приступов — на фронте. Этим, наверно, и определялось его поведение.

Во время приступа он мог остановить любого прохожего и заорать: «Унтер-офицера ко мне!» Поскольку никаких унтер-офицеров поблизости не было, прохожий в замешательстве останавливался, не зная, что ответить. Тогда Юити орал: «Чего мешкаешь? Исполняй!» Иногда он приказывал: «В атаку!» или: «Ложись!». Среди всех его приказов самым безопасным для окружающих был приказ «В атаку!». Подчиняясь ему, человек бежал вперед и скрывался из глаз возбужденного Юити. Хуже было, когда он орал «Ложись!». Хорошо, если попавшийся ему навстречу человек был в рабочей одежде, ну, а если на нем было выходное кимоно или нарядная накидка хаори?.. Когда, подчиняясь приказу, прохожий ложился на землю, Юити оставлял его в покое и с чувством исполненного долга уходил прочь. Тех же, кто противился приказанию, он пытался силой свалить в ближайшую канаву и при этом орал: «Болван, разве не видишь, что враг рядом? Ложись!» Услышав такое, прохожий спасался бегством. Юити был хром и, как правило, не пытался догнать ослушника, лишь угрожающе кричал ему вслед: «Зарублю!»

Даже во время приступов Юити не набрасывался на женщин, стариков и детей. Свои жертвы он выбирал среди ограниченного круга лиц, с завидным постоянством нападая лишь на тех, кто не знаком с армейской жизнью. Это явилось поводом для предположений, будто Юити вовсе не сумасшедший. Во всяком случае, на сегодняшний день в деревне сложилось мнение, что Юити причисляет к подчиненным ему солдатам лишь местную молодежь и крестьян средних лет. Правда, бывали и исключения. Однажды, вскоре после поражения Японии в войне, когда у Юити был второй или третий приступ, в деревню Сасаяма приехали два парня — перекупщики овощей. Они зашли передохнуть в придорожную часовню и только расположились, как вдруг перед ними возник Юити и приказал: «Цель триста, огонь!» Затем, яростно сверкая глазами, завопил: «Болваны, чего мешкаете! Враг рядом!» Те настолько перепугались, что опрометью кинулись бежать, не спросив даже, чего ему от них надо. Война только окончилась, и, видимо, эти перекупщики овощей пока еще не освободились от трепета, испытываемого перед военным приказом, и по инерции повиновались магическому воздействию военной терминологии.

И еще раз, совсем недавно Юити накинулся на одного юношу из небольшого городка на побережье, который пришел покупать древесный уголь и мирно беседовал на ступенях часовни с местным углежогом Мунэдзиро. Юити незаметно подкрался к ним и завопил: «Ложись!» Его сбило с толку еще и то, что на юноше была старая армейская каска и поношенная солдатская форма, купленная по случаю на распродаже. Зная его причуды, Мунэдзиро тут же упал на землю, а юноша остался сидеть на ступеньке, с недоумением разглядывая Юити. Последний с криком: «Ложись, враг рядом!» — схватил парня за плечи и попытался свалить на землю.

— Ты что, рехнулся? — закричал тот и оттолкнул Юити.

— Ах, ты сопротивляться? Болван! Зарублю! — завопил Юити и тут же схлопотал оплеуху.

Юити, в свою очередь, дал юноше пощечину, и вскоре оба покатились по земле, осыпая друг друга ударами. Когда Мунэдзиро встал на ноги, Юити лежал на земле лицом кверху, а юноша расстегивал солдатский ремень с большой бляхой.

— Остановись, так нельзя! — закричал Мунэдзиро и обхватил пришельца сзади. — Эй, Хасимото, эй, Синтаку! Идите скорее сюда, — позвал он на помощь живших неподалеку соседей. Те сразу же выскочили из своих домов и примчались на крики.

К счастью, парень в солдатской форме не отличался физической силой и не смог вырваться из цепких рук Мунэдзиро. Он лишь беспорядочно сучил ногами, изрыгая отборные ругательства:

— Да как он смеет мне угрожать! Откуда взялся этот милитаристский оборотень, это привидение времен войны? Отпустите меня, Мунэдзиро!

— Успокойтесь, — увещевал его Мунэдзиро. — Взгляните на него. Разве он способен сопротивляться? Он ведь совсем уже выдохся.

— Нет, как смеет он мне угрожать! «Зарублю!» — да от одного этого слова, от которого так и несет духом милитаризма, меня наизнанку выворачивает.

— Не обращайте внимания. Ему ведь кажется, что все еще идет война. Тогда это словечко было в ходу, и мы терпели. Не так ли?

— При чем тут война? Разве наша страна не поклялась, что больше не будет вооружаться? И если вы с ним заодно, забирайте ваш уголь обратно. Куплю у кого-нибудь другого.

— Отдавай немедленно! Такому сопляку, как ты я с голода помру, но уголь продавать больше не буду.

Пока шла эта словесная перепалка, Хасимото и Синтаку, улучив момент, подхватили Юити под мышки и подняли с земли. Юити, наверно, вывихнул ногу. Морщась от боли, он стоял, тяжело опираясь на плечи поднявших его крестьян. Он побледнел, налитые кровью глаза косили больше обычного. Лицо напоминало сейчас маску лисы из магазина игрушек.

— Эй, есть здесь кто-нибудь из унтеров? — завопил Юити, негодующе оглядываясь вокруг. — Этого болвана надо прикончить. Он мешает тактической операции на глазах у врага подрывает боевой дух солдат. Эй кто-нибудь из унтеров, ко мне!

— Выродок! Фашистское отребье! — кричал парень в солдатской форме, с ненавистью глядя на Юити.

— Послушай, Юити, возвращайся-ка восвояси, — уговаривал его Хасимото. Потом, убедившись, что это не действует, перешел на язык военных: — Господин лейтенант, предпринимаем обходный маневр!

Хасимото повернул Юити в противоположную сторону.

— Обходный маневр! — завопил Юити, увлекаемый крестьянами в сторону. — Слушай приказ номер двадцать два! Основные силы движутся прямо на Куала-Лумпур. Отдельная часть обходит город через холмы и атакует противника с фланга…

— Что за бред! Похоже, этот ненормальный затеял игру в солдатики. Чертов агрессор! — кричал ему вслед юноша. — Послушай, Мунэдзиро, отпусти меня наконец. Я ему должен еще разок врезать по роже.

Однако Мунэдзиро крепко держал парня, пока Юити не исчез за поворотом.

— Ну, вот теперь можно! Извини пожалуйста, — сказал он и, не торопясь, поведал историю Юити.

Обычно Юити после таких происшествий отводили домой и запирали в кладовке, пока не пройдет очередной приступ. Спустя два-три дня приступ кончался, и мать Юити отправлялась к пострадавшим соседям с извинениями, после чего отпирала кладовку и выпускала сына на волю. Долго в кладовке Юити держать было нельзя. Его ожидала работа в огороде, да еще он вместе с матерью изготовлял каркасы для зонтов, занимался надомным промыслом. Без его побочных заработков они с матерью просто не смогли бы сводить концы с концами. Соседи знали о бедственном положении семьи. Это они ходатайствовали о том, чтобы поскорее выписали Юити из госпиталя, куда его поместили после ранения на фронте. Тонаригуми[109], в которую входила и семья Юити, настояла на своем, несмотря на нежелание матери воспользоваться этой любезностью. Соседи и не могли поступить иначе — они гордились тем, что в их пятидворке есть офицер, вернувшийся с фронта. Начальство госпиталя пошло навстречу — тем более что Юити был признан непригодным к дальнейшему несению воинской службы.

В ту пору болезнь Юити протекала в довольно легкой, незаметной для окружающих форме. Рано утром он надевал военный мундир, опоясывался портупеей с японским мечом и отправлялся гулять по деревенской улице. Повстречавшись с кем-либо из местных жителей, он громко выкрикивал приветствие. Обычно оно состояло из трех слов: «Будь здоров, будь!» Иногда он добавлял к нему: «Давай-давай, не вешай нос!» Иногда он останавливал уходивших на фронт юношей и обращался к ним с краткой речью. Речь эта мало походила на приветствие. Она скорее была приказом самоотверженно служить родине, поскольку Юити всех их, в том числе и провожавших, воспринимал как подчиненных ему солдат. И тем не менее в ту пору поведение Юити никому не казалось странным, даже его утренние прогулки в офицерском мундире соседи считали полезными для тренировки его хромой ноги. Некоторые странности в его поведении стали бросаться в глаза незадолго до поражения Японии в войне, и лишь через несколько дней после капитуляции, когда с ним случился первый приступ, односельчане наконец поняли, что он психически ненормален.

Вначале местные жители решили, что Юити сошел с ума из-за болезни, которую он подхватил на фронте в одной из тропических стран. Потом заговорили, будто причиной тому наследственный сифилис. Эта версия как-то будоражила людей и, наверно, поэтому держалась довольно долго. На самом же деле отец Юити дурными болезнями не болел, а умер от заражения крови в тот самый год, когда Юити поступил в начальную школу. Чрезмерный труд, бедность и полуголодное существование свели его в могилу. Овдовев, мать Юити продала росшую у нее во дворе торрею[110], на полученные деньги справила себе летнее кимоно и нанялась в горничные небольшой гостиницы «Онохан» в приморском городке, у станции. Зарабатывала она прилично и даже смогла оплатить учебу Юити в начальной школе. Наконец удалось хоть как-то вылезть из нужды. Мать отремонтировала дом и кладовку, покрыла черепицей крышу, посадила живую изгородь из криптомерии, а вместо калитки возвела ворота с большими бетонными столбами. По правде говоря, бетонные столбы не очень гармонировали с живой изгородью и окружающим ландшафтом, но это не мешало соседям восхищаться рвением женщины, потратившей немалые деньги, чтобы воздвигнуть столбы. Однажды сам деревенский староста заглянул в их дом и с похвалой отозвался о столбах. Староста сказал, что будет рекомендовать Юити в подготовительную военную школу, поскольку он способный мальчик, а мать его — выдающаяся личность и вообще они примерная семья. Мать Юити была в восторге от сыпавшихся на нее похвал и, как только староста ушел, сразу же помчалась к соседям поделиться своей радостью. «Ну и молодец я, что догадалась поставить эти бетонные столбы», — повторяла она. Вроде бы солидная женщина, а сразу зазналась…

К тому времени разгорелась японо-китайская война и начался набор молодежи в военные училища. Спешно отбирали для военного обучения и учащихся из подготовительных школ. Военные власти разослали директиву мэрам городов и деревенским старостам провести экзамены среди учащихся с целью рекомендации их в военные училища. Юити тоже направили в военное училище, по окончании ему было присвоено звание младшего лейтенанта. Он получил взвод, а спустя три года был направлен в действующую армию в Малайю. Он провоевал месяц и стал лейтенантом. Юити узнал об этом во время боевых действий на улицах Куала-Лумпура. Мать Юити, получив от него письмо не преминула поделиться радостной вестью с соседями которых она постоянно держала в курсе всех перипетий в жизни Юити, — по крайней мере, так было вплоть до присвоения ему нового звания. О дальнейшей своей судьбе Юити не писал, поэтому и мать не имела возможности держать соседей в курсе событий. Впрочем его молчание можно было объяснить некоторой потерей памяти, вызванной помешательством, но он уклонялся от ответа, даже когда его спрашивали, почему он охромел. Вначале соседи приписывали молчание Юити его скромности и даже хвалили за это. Когда война кончилась, соседи, глядя на свихнувшегося Юити, сокрушенно повторяли, что, мол, за дурные болезни отцов вынуждены расплачиваться дети. Впрочем, в спокойном состоянии Юити вел себя обыкновенно и не обращал внимания на слонявшихся по деревне юношей. Он прилежно работал в поле, делал каркасы для зонтов и уж не настолько страдал потерей памяти, чтобы не знать, из-за чего он охромел. А раз он избегал говорить об этом, невольно напрашивалась мысль, что были на то особые причины. Отсюда родилось предположение, что ногу ему сломали в драке: наверное, в армии он слишком бравировал своей преданностью и готовностью к самопожертвованию. Это раздражало однополчан, и они однажды так избили его, что повредили ногу.

Как раз, когда в эту версию окончательно уверовали соседи Юити, из Сибири вернулся Ёдзю — младший брат Мунэдзиро. В поезде, шедшем из Цуруга, он оказался рядом с бывшим фельдфебелем Уэда, который насвистывал наивную детскую песенку «Пойдемте к пруду». Ёдзю удивило, что Уэда — уроженец отдаленной деревушки в префектуре Ямагути знает песню, которую сложили в родной деревне Ёдзю. Обычно ее распевают дети из Сасаямы, собирая траву и полевые цветы:

Пойдемте, пойдемте

С порожними корзинками

К пруду Хаттабира.

Здесь царит тишина,

Лишь сойки поют.

Мы нарвем здесь травы.

Мы нарвем здесь цветов.

Сквозь щели в корзинках

Будут падать на землю они.

Мы опорожним корзины

И снова пойдем.

Вот уж пятнадцать набрали!

Жители Сасаямы перегородили небольшую впадину между гор плотиной. Постепенно в ней скопилась вода. Так образовался пруд Хаттабира, напоминающий по форме тыкву-горлянку. С тех пор дети повадились ходить туда и собирать вокруг пруда полевые цветы и травы. К пруду вела едва заметная лесная тропинка, и посторонние даже не знали о его существовании. Вот почему Ёдзю несказанно удивился, услышав, что Уэда распевает детскую песенку о пруде Хаттабира.

— Кто научил вас этой песне? — обратился он к Уэде.

— Честно говоря, я впервые услышал ее накануне войны на одном морском транспорте. Это вроде бы колыбельная песня, которую сочинили в какой-то глухой деревушке Сасаяма, — ответил Уэда.

По словам Уэды, ее пел командир взвода Юити Окадзаки на самодеятельных концертах, которые устраивали солдаты на транспорте, направляющемся к Южным морям, и, само собой, солдаты его взвода выучили эту песню наизусть. От этого Уэды узнал Ёдзю подробности ранения Юити в Малайе, а также причину его помешательства. На Малайском фронте Уэда был еще в звании ефрейтора и служил у Юити ординарцем. Это случилось во время переброски подразделения Юити из Куала-Лумпура в направлении Серембана. На ближних подступах к Серембану был взорван железобетонный мост, и саперы на этом месте строили деревянный. Сама речушка была шириной не более четырех-пяти метров, но на грузовиках это препятствие преодолеть не представлялось возможным, и солдатам ничего не оставалось, как ожидать завершения работ. Командир саперного взвода в одних трусах и в каске руководил работами и одновременно объяснял Юити:

— Не повезло вам. Прибудь вы сюда на двадцать минут раньше, все было бы в порядке, мост еще стоял целехонек. А может, вам и повезло: появись вы на десять минут раньше, взлетели бы ваши грузовики вместе с мостом на воздух. Потерпите, через часок наведем новый.

Он рассказал, что уже дважды они наводили здесь деревянный мост, и дважды его разбомбили вражеские самолеты.

На случай воздушных налетов грузовики и обозные повозки загнали в рощу каучуковых деревьев. Юити направил с десяток солдат в помощь саперам, остальные с оружием в руках ждали появления вражеских самолетов. Другие отряды, следовавшие за подразделением Юити, тоже укрылись в каучуковой роще.

После недавно прошедшего тропического ливня здесь было прохладно. Рощу огибала река, которая, пересекая равнину, исчезала за дальними холмами. Равнина была изрыта воронками от бомб, в которых стояла мутная вода. В одной из воронок по самую шею в воде нежились два буйвола. На конце рога одного из них примостилась белая цапля. И буйволы, и цапля застыли, словно изваяния, и безучастно взирали на саперов. Наконец саперы завершили свою работу, и солдаты расселись по грузовикам, которые начали медленно въезжать на мост. Следовавший первым грузовик внезапно остановился на самой середине моста: забарахлил двигатель. Пока его ремонтировали, солдаты скинули с себя рубашки. Жара стояла нестерпимая, да к тому же в каждом грузовике солдат набилось что сельдей в бочке. Солдаты на первом грузовике от нечего делать лениво перебрасывались ничего не значащими фразами. Один, глядя на буйволов, сказал, что неплохо бы их съесть. Другой ответил, что у буйволятины сильный запах, да к тому же она жесткая — не прожуешь. Кто-то стал подсчитывать воронки от бомб, сосчитал до тридцати двух и сбился.

— Какое расточительство! — воскликнул он, указывая на воронки. — Не пожалели бомб на эту равнину!

— Да уж, война — дорогостоящее удовольствие, и денег на нее не жалеют, — откликнулся ефрейтор Томомура.

Говорили они достаточно громко, и их услышал со второго грузовика ординарец Уэда, а значит — и командир Юити Окадзаки, который сидел в кабине.

Юити, которого прозвали кланяющимся востоку командиром за то, что он по любому поводу отбивал поклоны, повернувшись в ту сторону, где в Токио находился императорский дворец, выскочил из кабины и завопил:

— Ефрейтор Томомура, ко мне!

Потом, видно, передумал, подошел к первому грузовику и потребовал, чтобы откинули задний борт. Юити влез на грузовик и поднял за собой борт, придерживая его рукой.

— Ефрейтор Томомура, ко мне, — приказал он.

— Слушаюсь, — ответил Томомура и стал с трудом пробираться через битком набитый солдатами кузов.

— Повтори, о чем ты только что говорил, — потребовал Юити, сверля его взглядом.

— Я сказал: дорогостоящее удовольствие.

— И это все? Ну-ка повтори со всеми подробностями.

— Ефрейтор Окая сказал, что враг слишком щедро бросает бомбы. И я ответил, что война — дорогостоящее удовольствие.

— Болван! — завопил Юити и отвесил Томомуре пощечину, потом другую.

Когда он собирался ударить Томомуру в третий раз, шофер, не зная, что происходит позади, включил газ, и грузовик тронулся с места. Юити покачнулся и, теряя равновесие, оперся о борт. Незакрепленный борт откинулся, Юити инстинктивно ухватился за Томомуру и, увлекая его за собой, вывалился из машины и через перила моста полетел вниз. К несчастью, оба ударились о торчавшую из воды железобетонную опору. Причем Юити чудом зацепился за нее и повис, а Томомура свалился и исчез под водой. Все это произошло в течение считанных секунд.

Первым опомнился прапорщик Ёкота и в чем был прыгнул в воду.

— Унтер Футода, — закричал он, — возьмите нескольких солдат и следуйте за мной. Надо отыскать ефрейтора Томомуру.

Уэда тоже прыгнул в воду. Река была мелкая, воды только по пояс, но илистое дно засасывало ноги в тяжелых солдатских ботинках и сильно затрудняло поиски. Вскоре подоспели санитары, обосновавшиеся выше по реке.

— Командир, командир! Вы меня слышите? — кричал над ухом Юити подобравшийся к торчавшей из воды опоре прапорщик Ёкота. Юити лежал лицом вверх, глаза его были закрыты, из уха текла тонкая струйка крови.

Подобравшийся к Юити санитар стал щупать у него пульс.

— Все в порядке, командир жив, — сказал он.

— Вы уверены? — переспросил прапорщик.

— Так точно, жив, — подтвердил санитар.

Саперы сколотили несколько досок, подвели этот импровизированный плот к обломкам опоры, на которой повис Юити, перенесли его на носилки и доставили на берег.

Группа солдат, занятая поисками Томомуры, нагишом прочесывала реку, медленно спускаясь вниз по течению. Все видели, что, падая в реку, Томомура ударился головой о бетонную опору и, наверное, сразу же потерял сознание. Один из санитаров предположил, что Томомура так и умер, не приходя в сознание, и лишь благодаря этому избежал мучительной смерти в воде от удушья. Его труп отыскать не удалось. Недешево обошлась Томомуре сказанная им фраза «война — дорогостоящее удовольствие»: он получил две пощечины и погиб в мутных водах реки, даже название которой было ему неизвестно.

Командир отряда выжил. Он пришел в себя, но все время мучительно вздыхал. Скорее это были даже не вздохи, а тихие стоны. На грузовике командира везти было опасно, поэтому решили доставить его в полевой госпиталь на носилках.

Ефрейтор Окая воткнул в землю на берегу реки несколько веток каучукового дерева, условно обозначив ими могилу Томомуры. Этот самый Окая как раз и начал разговор о расточительности войны, и вот что из этого получилось. Он сам признал, что в некоторой степени виновен в случившемся, как и водитель, стронувший грузовик без предупреждения. Окая не назвал главного виновника, но всем и так было ясно, что основная доля вины ложится на командира, который, падая с грузовика, потянул за собой Томомуру.

По приказу прапорщика солдаты отряда выстроились перед воткнутыми в землю ветками каучукового дерева. Прапорщик выхватил боевую саблю из ножен и сказал: «Почтим молчанием душу усопшего ефрейтора Томомуры».

При жизни Томомура отличался медлительностью. С детства был боязлив и нерешителен, всячески избегал спортивных занятий в школе. У него была толстая нижняя губа и остренький длинный подбородок. Чтобы скрыть его, Томомура отрастил жидкую козлиную бородку, которую имел привычку пощипывать после переклички, когда отдавали команду «вольно». И все же, несмотря на свою медлительность, Томомура умел на удивление ловко ловить наполовину одичавших малайских петухов, которые бродили без всякого присмотра среди каучуковых плантаций. Он обладал способностью подманивать даже тех петухов, которые от страха залетали в малайские дома на высоких сваях. Причем ловил он их исключительно для того, чтобы угостить солдат своего отделения жареной курятиной. Для других он этого ни за что бы не сделал. Такой уж был у него своенравный характер. Однажды повар попросил Томомуру поймать трех-четырех бойцовых петухов, чтобы устроить петушиный бой. Дело было в Куала-Лумпуре. Как раз в тот день «кланяющийся востоку» командир получил приказ о присвоении ему звания лейтенанта, и в командирской палатке собрались младшие офицеры, чтобы отпраздновать это событие.

— Знаю я их, они сначала будут развлекаться петушиным боем, а потом господин лейтенант и его дружки-офицеры сожрут бойцовых петухов, чтобы отметить повышение. Нет, не по душе мне все это, и ловить петухов для него я не стану, — отрезал Томомура.

Повар сообщил об отказе прапорщику Ёкоте, тот ни слова не сказал знаменитому ловцу петухов, а донес командиру.

Но командир принадлежал к тому типу людей, которые по мелочам не дают волю чувствам. Поэтому он сделал вид, будто не обратил никакого внимания на донос прапорщика. Да и время для доноса тот выбрал неподходящее: ведь командир только что узнал о своем повышении. И вряд ли он надавал бы Томомуре пощечин лишь потому, что оказался злопамятен и не забыл случай с бойцовыми петухами. Другое дело, как расценили поступок командира солдаты, которые находились рядом и стали свидетелями случившегося.

Пока командира несли на носилках к полевому госпиталю, он, словно в бреду, то и дело повторял: «Эй, откиньте задний борт! Ефрейтор Томомура, ко мне!» При этом он мучительно протягивал руки, пытаясь скрюченными пальцами ухватиться за ветви каучукового дерева, подвязанные к носилкам, чтобы прикрыть командира от палящего солнца. Санитары, несшие Юити, забеспокоились, не начинается ли у него лихорадка. Тогда ординарец Уэда смочил водой полотенце и положил командиру на лоб.

Полевой госпиталь находился в частном доме европейского типа, расположенном в пальмовой роще. За оградой бродил малаец, который подравнивал серпом кусты вьющихся китайских роз. Левую руку он держал на пояснице, а правой, словно у него в руке был не серп, а теннисная ракетка, равномерными взмахами срезал лишние плети. Санитары миновали решетчатые ворота и по тенистой аллее пошли ко входу в дом. Юити, словно бросая вызов и этой тенистой аллее, и царившей вокруг тишине, протянул к небу скрюченные пальцы и завопил: «Эй, опустите задний борт!»

Командира бережно перенесли на операционный стол. Бросив взгляд на Юити, на его рубашку с отложным воротничком и черные сапоги, в которые были заправлены брюки, военврач раздраженно спросил у ординарца Уэды:

— Почему не сняли сапоги?

— Разрешите доложить: у командира, должно быть, перелом левой ноги, и мы не решились причинить ему боль.

— Но правый-то сапог вы могли снять? О чем только думают эти санитары?

Уэда поспешно стащил с командира правый сапог и передал санитару, стоявшему у носилок.

— Вот видишь, ничего в этом сложного нет, — сердито заметил военврач.

Ординарцу Уэде и санитарам трудно было объяснить врачу, что оставить командира в одном сапоге им представлялось настолько неприличным, роняющим воинскую честь и достоинство, что они просто не решились стащить сапог с его здоровой ноги.

— Возьми ножницы и разрежь сапог, — приказал военврач стоявшему рядом фельдшеру.

Отвечая на вопросы врача, ординарец Уэда подробно доложил о случившемся, начиная с падения командира с грузовика и вплоть до того момента, когда его доставили в полевой госпиталь. Он даже рассказал, что у командира из ушей текла кровь, и умолчал лишь об истинных обстоятельствах происшествия. Уэда просто сообщил, что грузовик неожиданно налетел на препятствие, резко накренился, и командир, а также ефрейтор Томомура, потеряв равновесие, одновременно вылетели из кузова. «Все случилось столь неожиданно, что винить здесь никого нельзя», — заключил Уэда.

— А что с Томомурой? — спросил врач.

— Скончался.

— Странно, ведь командиру не положено ехать в кузове с солдатами. Его место в кабине. Почему он оказался в кузове? Здесь что-то не так. Доложи все, как было на самом деле, — приказал военврач.

И ординарец Уэда признался, что командир ударил Томомуру за случайно сорвавшиеся с языка слова, и тот от удара свалился за борт.

Тем временем фельдшер разрезал левый сапог командира, бросил его на пол, затем разрезал штанину вдоль, обнажив ногу. Нога от голени до самой стопы сильно распухла. Врач сделал обезболивающий укол. «Ефрейтор Томомура, подойди ко мне и повтори еще раз то, что ты сказал!» — пробормотал командир.

— Ты слышал, что сказал сейчас твой командир? Похоже, грузовик стоял, когда он ударил ефрейтора. — Военврач нахмурился.

— Да, — признался наконец ординарец, не выдержав его строгого взгляда.

— Здесь вам больше делать нечего, отправляйтесь в свою часть, вы свободны, — приказал военврач.

Ординарец Уэда и санитары отдали честь лежавшему на операционном столе командиру и покинули полевой госпиталь.

Выйдя наружу, санитар сказал:

— Вот так военврач! Такому палец в рот не клади — все насквозь видит. Сразу чувствует, где правда, а где вранье.

— Это наш командир сам в бреду наговорил что-то несусветное. А может, так оно и было, — пробормотал его напарник, потом добавил: — Взгляни-ка лучше на этого малайца. Завидую ему. Ни власти над ним никакой, ни война ему нипочем. Знай себе стрижет розовые кусты…

— Что ты несешь? Помалкивай, пока на гауптвахту не угодил, — зашептал первый санитар, испуганно оглядываясь по сторонам.

После того как командир попал в госпиталь, Уэда лишился должности ординарца и стал обыкновенным ефрейтором. Командовать взводом назначили младшего лейтенанта Асано, выдвинувшегося на офицерскую должность из рядовых. Во время ночного боя в их взводе двое солдат были тяжело ранены. Санитары, отвозившие их в полевой госпиталь, зашли проведать своего бывшего командира. По возвращении в часть они сообщили, что состояние его неважное, нога, возможно, срастется, а вот с головой хуже. Видимо, ушиб был очень сильный и повредил мозг. По словам побывавшего в госпитале солдата Мотидзуки, командир лежит на койке, закрыв глаза, и время от времени выкрикивает что-то непонятное — большей частью отдельные слова из военных приказов и патриотических речей вроде: «беззаветно служите родине», «я отвечаю за ваши жизни», «антивоенные мысли», «всех, кто жалуется, зарублю собственноручно». Очень грозные слова!

— Похоже, его не вылечить. Говорит бессвязно, будто хватил лишнего. Одно слово — тронулся, — заключил свой рассказ Мотидзуки.

Другой солдат, озираясь по сторонам, добавил:

— А может, это дух ефрейтора Томомуры преследует нашего командира и мстит ему?

Смешно, конечно, впутывать в эту историю дух умершего Томомуры, но факт остается фактом: многие солдаты из взвода Юити своими глазами видели, как, падая с грузовика, командир потянул за собой Томомуру.

В последующие дни продолжали поступать отрывочные сведения о состоянии здоровья Юити. Их сообщали санитары, отвозившие в полевой госпиталь очередные партии раненых. Нога быстро срасталась, а симптомы помешательства ослабели. По крайней мере, командир перестал бредить, но некоторые признаки ненормальности, видимо, сохранились и приобрели хронический характер.

К тому времени более половины бывшего взвода Юити заболело крайне неприятной кожной болезнью, получившей название тропической экземы. Болезнь поражала солдат, переправлявшихся вброд через реки и болота в зоне джунглей. Сначала появлялось раздражение, напоминающее мокнущую экзему, затем на подошвах ног, голенях и в паху образовывались язвы. Санитары пытались лечить эту непонятную болезнь, заливая язвы йодом, но йод не помогал, и болезнь продолжала свирепствовать. Говорили, что даже командир ее не избежал. При каждом известии о победах японской армии он обязательно совершал омовение, не брезгуя даже грязной водой из канавы, после чего отбивал поклоны, повернувшись к востоку. Из-за этой привычки он и подхватил тропическую экзему. Еще говорили, будто единственным спасением от этой болезни был переезд в любое место с чистой водой.

Командиру Юити нравилось отбивать поклоны в сторону востока, выражая тем самым свои верноподданнические чувства. Еще в ту пору, когда со своим взводом он плыл на военном транспорте, стоило ему услышать сообщение по радио об очередной победе, как он тут же выстраивал своих солдат на палубе, приказывал поклониться востоку и приветствовать победу троекратным «ура!». После этого он обязательно обращался к солдатам с назидательной речью. Бывало и так: днем сообщали о том, что японские бомбардировщики успешно бомбили некий город на континенте. Юити сразу же вызывал на палубу солдат и заставлял кричать «ура» и кланяться. Потом то же сообщение повторялось в вечерней передаче, и Юити снова выстраивал солдат и заставлял отбивать поклоны. Солдаты из других подразделений прозвали его солдат «кланяющимся взводом». Тогда Юити во время одной из своих речей после очередных поклонов заявил: «Наш взвод стал знаменитым благодаря тому, что он именно так выражает верноподданнические чувства, поэтому теперь вам надлежит с еще большим рвением демонстрировать свой патриотизм, сосредоточив дух и мысли на беззаветном служении родине. Когда вы запомните наизусть и научитесь ценить даваемые вам наставления, перед вами откроется глубочайшая суть верноподданнического поклонения и вы сумеете ощутить истинный восторг».

Судя по всему, Юити нравилось обращаться к подчиненным солдатам с поучительными речами в еще большей степени, чем заставлять их верноподданнически кланяться востоку. Некоторые солдаты злословили, будто командир специально заставлял своих подчиненных отбивать поклоны, чтобы получить возможность произнести очередную назидательную речь. Другие говорили, что он высокопарными речами пытался скрыть свой страх перед вражескими подводными лодками. «Почему другие офицеры не посоветуют нашему верноподданному командиру прекратить по всякому поводу отбивать поклоны в сторону востока?» — удивлялись солдаты. На что ефрейтор Томомура однажды ответил: «Просто эта несусветная глупость не противоречит военному уставу. Вот, оказывается, какой у нас нестрогий устав. Зато он жестоко карает любого разиню, у которого стащили одну-единственную рубаху». Томомура был остер на язык и привык открыто высказывать свое мнение. За это его и невзлюбило начальство.

Когда Ёдзю стал укладывать вещи, собираясь сойти с поезда, Уэда сказал:

— Наверно, ты встретишься с кланяющимся командиром. Так вот передай ему, что его бывший ординарец Уэда рассказал тебе о нем все без утайки и из-за этого лишился удовольствия два часа любоваться родным пейзажем из окна вагона. Словно какой-то чужак, а не японец вернулся на родину после долгого отсутствия. Так и передай командиру.

— Ты говоришь так, будто заразился в Советском Союзе духом свободомыслия. И если я в точности повторю твои слова, он страшно разозлится. Ведь он — само воплощение беззаветного служения родине и превыше всего ставит военную субординацию.

— Чушь! Наверно, этот верноподданный командир первым отказался от своих убеждений. Но, может, он все еще не излечился от умопомешательства?

— Ты бы разок взглянул на бетонные столбы, которые украшают ворота его дома. Наверно, тогда тебе легче будет его понять. Знаешь, верхушки этих столбов украшены разноцветными стеклами. Правда, эта идея принадлежала не Юити, а его мамаше.

— А на столбах, должно быть, высечены слова из патриотических речей? Так ты ему при встрече скажи, что водитель того самого грузовика был осужден по статье за непреднамеренное убийство боевого соратника и нанесение увечья своему командиру. Суд жестоко его покарал, и все это из-за чрезмерного усердия командира в выражении верноподданнических чувств.

Уэда сказал, что ненавидит Юити — раньше испытывал перед ним страх, но теперь этот страх перерос в ненависть.

В тот день, когда Ёдзю возвратился в родную деревню Сасаяма, с Юити случился припадок, и он убежал из дома. Хромота мешала ему быстро ходить, зато он удивительно ловко взбирался по крутым склонам, что нелегко даже здоровому человеку. Причем по склону спускаются обычно бегом, а Юити даже шага не ускоряет. Что-то было в нем общее с лисой-оборотнем. Правда, лисы-оборотни бродят по горам, будто по ровной, как стол, местности, и, конечно же, Юити уступал им в ловкости. Только что их, кажется, видели на восточном склоне горы, глядь — они уже с непостижимой быстротой перебрались на западный и спокойно поглядывают на преследователей. Юити, конечно, на такое не способен. Поэтому, когда мать преследует его, чтобы вернуть домой, он делает вид, будто спасается бегством, а на самом деле прячется в чьей-нибудь кладовке или курятнике. Он не обладает способностями лис-оборотней, но обыкновенной хитрости у него хватает. Справедливости ради следует сказать, что Юити никогда не убегает в чужие деревни, поэтому лучше всего оставить его в покое. Надоест прятаться в чужом сарае или где-нибудь еще — сам вылезет.

Вот и теперь мать Юити, потратив не меньше часа на бесполезные поиски, вернулась домой и горько плакала, сетуя на свою судьбу. Тем временем Юити бродил по расположенному чуть выше в горах деревенскому кладбищу и, останавливаясь у каждой могилы, хлестал могильные камни ремнем, приговаривая:

— Получай оплеуху! И ты, и ты тоже. Получай оплеуху!

Могильные камни представлялись ему солдатами.

Как раз в этот момент на кладбище появились Ёдзю, Мунэдзиро, Хасимото и Синтаку. Мунэдзиро держал в одной руке поминальную курительную палочку, в другой — глиняный кувшин. У Ёдзю была ветвь камелии с полураспустившимися цветами. Хасимото нес блюдо с мандзю[111]. Соседи с трудом уговорили безбожника Ёдзю прийти на кладбище, чтобы оповестить похороненных здесь предков о своем благополучном возвращении на родину.

Ёдзю долго сопротивлялся, считал посещение могил пережитком феодальной эпохи, несовместимым с его принципами. Хасимото дал ему выговориться, потом сказал:

— Может, ты и прав, но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. А будешь упрямиться, за тебя здесь замуж никто не пойдет. Кстати, ведь у нас и теперь нет такого закона, который запрещал бы посещение могил наших предков.

А Синтаку добавил:

— Ёдзю, когда ты оказался в той, другой стране, ты ведь не нарушал ее законов. Почему же теперь, вернувшись в родную деревню, ты отказываешься следовать порядкам, принятым здесь? Ты вернулся в добром здравии, а ведь все мы очень за тебя беспокоились. Поэтому тебе следует пойти вместе с нами и известить предков о благополучном возвращении.

Общими усилиями удалось наконец уговорить Ёдзю. Мунэдзиро — старший брат Ёдзю — предполагал, что ему одному это будет не под силу, поэтому он заранее послал жену к Хасимото и Синтаку за подмогой.

И вот они стояли вчетвером перед могилой. Мунэдзиро зажег на могильном камне поминальную курительную палочку и наполнил водой из глиняного кувшина цветочную вазу. Ёдзю поставил в вазу ветку камелии, затем сложил руки ладонями вместе и склонился в молчаливой молитве. Остальные последовали его примеру. Когда эта простая и безыскусственная церемония близилась к концу, кто-то неожиданно заорал:

— Взвод охранения, ко мне!

Молившиеся ошеломленно оглянулись. Позади в военной фуражке и безрукавке стоял Юити, вперив в них пронзительный взгляд. Глаза его косили сильнее обычного — признак того, что приступ был в самом разгаре.

— А, это вы, господин лейтенант Окадзаки, — воскликнул Хасимото. — Спасибо, что потрудились к нам подойти. Разрешите предложить вам пирог с фасолевой начинкой — вы, кажется, его любите?

Хасимото взял с поставленного на могильный камень блюда пирог и подал его Юити.

Юити посмотрел на пирог, неожиданно поднес руки к глазам, плечи его заходили ходуном, и он начал громко всхлипывать. Потом он прижал пирог к груди и заплакал. Казалось, будто не человек плачет, а скулит собака. Плач его прекратился так же внезапно, как начался.

— Ко мне, — приказал он хриплым голосом. Глаза по-прежнему сильно косили, голова тряслась. Похоже, он вот-вот начнет орать, — решил Мунэдзиро, в этом случае надо или подчиниться приказу, или покрепче ухватить Юити и отвести домой.

— Как поступим? — тихо спросил Хасимото.

— Не будем его раздражать, не стоит портить сегодняшний день. Сюда ведь специально пришел Ёдзю, чтобы поклониться могилам предков, — шепнул Мунэдзиро.

— Тогда пошли строиться, и ты, Ёдзю, тоже не сопротивляйся, — предупредил Хасимото.

— Становись! Не мешкай! Можно без оружия. — Приказ Юити прозвучал на удивление дружелюбно.

Все четверо — Мунэдзиро, Хасимото, Ёдзю и Синтаку — поспешно выстроились перед Юити по ранжиру.

— Направо равняйсь! Смирно! — последовал новый приказ Юити. Сам он тоже встал по стойке «смирно» и торжественно произнес: — Слушай меня! Сегодня мы удостоились высочайшего подарка. Нашему подразделению преподнесли сладости. Это высочайшая честь. Мы растроганы до слез. Прошу с благоговением принять подарок. Сейчас я каждому из вас выделю его долю, но прежде приказываю сделать благодарственный поклон.

С этими словами Юити повернулся в направлении озера Хаттабира. Остальные последовали его примеру. Хотя небо было сплошь в тучах, Юити с абсолютной точностью определил, где восток.

Совершив поклон, он отдал команду «вольно» и, подойдя к стоявшему на правом фланге Мунэдзиро, приказал:

— Смирно, открыть рот!

Мунэдзиро исполнил приказ. Юити отломил кусочек пирога и сунул ему в рот. Затем таким же манером положил по кусочку в разинутые рты остальных.

У Юити после раздачи осталась еще добрая половина пирога. Он встал по стойке «смирно» и затолкал его себе в рот. Юити очень любил сладкое. Он замер, наслаждаясь вкусом пирога, забыв даже скомандовать «разойдись!». Как раз в этот момент к нему сзади подкралась мать. По-видимому, она из дома услышала зычный голос сына, когда тот отдавал приказы.

Не замечая ее, Юити, прикрыв ладонью рот, жевал пирог. Мать подала знак остальным, чтобы они пока оставались на месте, потом подошла к сыну вплотную и схватила сзади за безрукавку. Юити испуганно обернулся.

— Сынок, — ласково произнесла мать. — Тебя, кажется, угостили чем-то вкусненьким.

Юити сверх ожидания послушно кивнул головой и открыл рот, показывая матери его содержимое.

— Ой, да ведь это пирог с фасолевой начинкой — твое любимое блюдо! А теперь пойдем домой, по дороге доешь.

Юити безразлично поглядел на мать. Потом до него, по-видимому, дошел смысл ее слов, и, устало понурив голову, он сделал первый шаг. Мать слегка поклонилась мужчинам и, крепко держа сына за руку, повела его к дому.

— Ну и ну, — вздохнул Ёдзю, сплевывая. — Он похож на страшное привидение, пришедшее к нам из прошлых лет.

Остальные тоже стали отплевываться. Слюна у всех была буро-грязная из-за растаявшей сладкой начинки из красной фасоли. Никто не решился проглотить отломанные немытыми руками Юити кусочки пирога, но и выплюнуть их на глазах у Юити они постеснялись. Затем все четверо вновь склонились в молчаливой молитве перед могилой и покинули кладбище.

— Стоит вспомнить, как он грязными руками совал эти куски нам в рот, все нутро выворачивает наизнанку, — сплевывая, сказал Хасимото. — Но речь закатил он знатную. Так и мнится, будто в самом деле сподобился отведать высочайше дарованный пирог. Слеза прошибает. Надо же… «Высочайшая честь», «прошу с благоговением принять подарок»…

— Все это несусветная чушь, — зло произнес Ёдзю. — Дурацкий спектакль, который так долго разыгрывали сумасшедшие в черных сапогах.

— Не говори так, — Мунэдзиро с укором поглядел на младшего брата. — Не следует нам вступать друг с другом в пререкания. Я, к примеру, на такие вещи не реагирую. Наверно, потому, что не умею сопротивляться. А ты впервые столкнулся с Юити и сразу полез в бутылку.

— Из-за этого выродка? Да он не стоит даже этой начинки, от которой мы никак отплеваться не можем!

— Хорошая девушка есть в доме Омори из деревни Инада, — заговорил о другом Хасимото.

Остальные повернулись к нему, ожидая продолжения, но Хасимото ничего не добавил, и все молча стали спускаться по узкой тропинке к деревне. Тропинка пересекала ухоженную рощу, сквозь деревья внизу проглядывала деревенская улица и черепичная крыша дома Юити с живой изгородью из криптомерии и бетонными столбами у ворот.

Обычно цветные стекла на верху столбов посверкивали в лучах солнца красным и синим, но в этот пасмурный день их не было видно. Сквозь просвет между деревьями они заметили, как Юити и его мать вошли в дом.

— И все же удивительно, до чего точно Юити определил, где восток. Ведь если глядеть со стороны нашего кладбища, пруд Хаттабира расположен точно на востоке, — прервал молчание Хасимото.

— Завтра надо спускать воду в пруду Хаттабира, — сказал Синтаку. — А послезавтра — в пруду Ботандани. Нынче рано наступила осень. Не завидую тому, чья очередь снимать заслонки. Вода-то холоднющая.

— Что верно, то верно. А ведь в этом году как раз мой черед, — вздохнул Мунэдзиро. — Послушай, Ёдзю, может, заменишь меня? Я что-то расхворался в последнее время, а там надо по пояс залезать в воду.

Ёдзю не ответил, его мысли были заняты другим.

— Похоже, песня про пруд Хаттабира, знаете, эта «Пойдем, пойдем», стала очень популярна, — сказал он. — Говорят, Юити тоже ее распевал, когда плыл на военном транспорте в Южные моря. Ее исполняли там и солдаты на своих самодеятельных концертах…

— Так и быть, Ёдзю, раз ты отказываешься, придется мне самому снимать заслонки. Значит, ты, будучи в Маньчжурии и Сибири, узнал, что Юити пел эту песню в Южных морях? Хотел бы я поглядеть, как этот фанатик исполняет детскую песенку. Выходит, наш пруд Хаттабира и в самом деле стал знаменитым. Вот здорово! Придется уж мне спускать воду в знаменитом пруду Хаттабира.

Мунэдзиро показалось, что Ёдзю увиливает от тяжелой работы. И он раздраженно подумал, что зря он балует младшего брата.

Наконец они вступили на деревенскую улицу. Когда они проходили мимо дома Юити, его мать набирала воду из колодца, вырытого близ живой изгороди. Накручиваемая на ворот цепь сильно скрипела. Должно быть, мать Юити заменила веревку цепью в ту пору, когда перестраивала дом и ставила бетонные столбы. Теперь, когда она набирала воду, цепь громыхала на всю деревню. Этот звон отдавался у соседей в ушах, но однажды староста остановился у их дома и сказал матери Юити, что звон колодезной цепи ему очень приятен. Это было в тот день, когда староста вместе с директором школы пришли к ней сообщить, что будут рекомендовать Юити в подготовительное училище. Директор, помнится, сказал, что в школьном учебнике для чтения есть знаменитая строфа о колодезной цепи. Написал ее поэт Бокусуй Вакаяма. А староста добавил:

— Издалека звон колодезной цепи в точности напоминает крик журавля. А ведь сказано: «Журавль курлычет в глубоком болоте, а голос его доносится до небес». Этот звон вещает о радости и счастье.

Слова старосты прозвучали как слишком уж явный комплимент, но мать Юити с той поры стала чаще, чем нужно, набирать воду из колодца, чтобы все соседи слышали звон колодезной цепи.

Перевод с японского Б. Раскина.

VII

Библиотека старинной прозы

Фэн Мэн-лун

ПУТЬ К ЗАОБЛАЧНЫМ ВРАТАМ

Фэн Мэн-лун (1574—1646) — выдающийся китайский писатель, чье творческое наследие вошло в сокровищницу китайской литературы. Был известен как поэт и драматург, талантливый прозаик и тонкий эссеист. Он стал одним из первых собирателей китайского фольклора. Так, в его литературной обработке были изданы имевшие изустную основу средневековые романы «Повествование об отдельных царствах», «Как три духа покарали нечистую силу», сборники народного юмора и назидательных притч «Палата смеха», «Сума мудрости» и другие. Наибольшую популярность в Китае получило его знаменитое «Троесловие» — три сборника, насчитывающих около 120 произведений, многие из которых восходят к устным рассказам эпохи Сун и Мин.

Настоящий рассказ (его полное название «Праведник Ли уходит к Заоблачным Вратам») взят из сборника «Слово вечное, мир пробуждающее» («Синши хэнъянь»).

Часто толкуют о небожителях и духах,

Но ведь их деянья туманны и непостижимы.

Что до простых, смертных людей,

То многие ли из них избавились от пут славы и наживы?

Нынче утром вдруг прочитали

Историю Заоблачных Врат.

И тут ароматный ветр набежал

И прохлада разлилась по всему телу.

Рассказывают, что это случилось в те далекие времена, когда на престол взошел суйский государь Вэнь-ди{1}, царствовавший под знаком Изначальное Правление. Жил в Цинчжоу один богатый человек по имени Ли Цин, чьи предки из поколения в поколение владели красильными лавками. Хотя происходил он из торгового сословия, однако род, к которому он принадлежал, был именит и, к слову сказать, весьма многолюден: тысяч этак пять или шесть душ — люди все деловые, мастера, как говорится, зарабатывать деньги голыми руками. «Наши Ли пол-округи загребли», — шутили в этих краях. Ли Цин был самым старшим, и его выбрали главою рода. Все, от мала до велика, глубоко уважали почтенного Ли Цина за его справедливость и доброту, а еще за то, что ко всем родственникам, будь то далеким или близким, он относился одинаково сердечно, не проявляя ни своекорыстия, ни двуличия.

Не удивительно поэтому, что ежегодно в день его рожденья все несли ему дары и желали долгих лет жизни. Поскольку род был велик и славен, каждый старался преподнести что-нибудь редкостное: атлас многоцветный, парчу узорчатую. Человек бережливый и расчетливый, Ли Цин не разбазаривал дары, а складывал их в особое хранилище, в котором за многие годы скопились неисчислимые сокровища. Однако порою почтенный Ли Цин нисколько не дорожил ими и тратил без меры, потому что имел в своей жизни одно пристрастие. Вы спросите, какое? Еще с юных лет Ли Цин привык делать людям добро и, как мог, помогал им. Вдобавок он с великим почтением относился к небожителям и ценил искусство даосов, которым готов был отдать тысячи связок монет. Повстречает, бывало, заоблачного странника{2}, из мира ушедшего и во всем совершенного даоса, и тут же с низким поклоном зовет его в дом, щедро угощает, даос же, взамен, разъясняет ему, как найти эликсир бессмертия, или вещает о тайнах самосовершенствования. Были, правда, среди этой братии мошенники, норовившие обманом выудить чужие деньги. Никакой ученостью они не обладали, а все их ремесло было не чем иным, как комедиантством. Ли Цин не раз попадался на их удочку, но оставался по-прежнему простодушным и честным. Изо дня в день он воскурял благовония и сидел в созерцательном молчании, укрепляя дух свой и закаляя сердце, и думал об одном — как уйти из этого бренного мира.

В год, о котором пойдет сейчас речь, Ли Цину исполнилось ровно семьдесят лет. Месяца за два до славного дня его дети и внуки собрались на совет.

— Семидесятилетие — день не обычный, мало кто доживает до такого возраста. Поэтому надобно поднести старику редкостный дар, пожелать ему вечной бодрости и здоровья.

Прослышав о приготовлениях, Ли Цин пригласил к себе родственников из разных колен рода. И когда началось застолье, так сказал им:

— Все вы люди трудолюбивые, жизнь ведете достойную. Вы чтите меня, потому каждый год мне несете дары: одежду, сосуды, сокровища разные. Много их у меня накопилось, целые тысячи, и все без толку лежат. Я человек бережливый: вещь, если попала ко мне, от меня не уйдет. Вот и выходит, что богатства лежат да лежат, а мне недосуг на них глянуть. Почти все они нынче в негодность пришли. Жаль мне ваших напрасно потраченных денег. И вот как я решил. Скоро день моего рожденья. Слава Небу, которое пока не назначило срок моей жизни! Вы, я знаю, готовите мне к дню рождения дары. Я же хотел вам сказать, что даров мне не надо. Для того и собрал вас.

Кто-то из младших родственников заметил:

— Еще в древности говорили, что дары к дню рождения удлиняют срок жизни. Вам нынче сравняется семьдесят. Столь редкая дата бывает раз в жизни. Нам надобно отметить ее как положено, дабы явить свою почтительность и не нарушить приличий.

— Тогда сделаем так, — сказал Ли Цин. — Если ваше решение твердо, подарите мне то, что я попрошу!

— Слушаем и повинуемся! — обрадовались родственники.

— Пусть каждый из вас за десять дней до дня моего рождения принесет мне кусок пеньковой веревки толщиной в палец, длиной в сто чи{3}. Всего наберется пятьдесят или шестьдесят тысяч чжанов{4}. Это и будет настоящим продлением жизни.

Родственники подивились такому странному решению, но перечить не стали.

— Мы исполним вашу волю, почтенный! Но скажите, зачем вам эти веревки?

Ли улыбнулся и ответил:

— Сначала принесите, потом сами увидите. Сегодня я секрета вам не раскрою.

Весть о странном желании старика разнеслась среди всей родни. Один передал десяти, десять поведали сотне… И вот в назначенное время, за десять дней до торжества, возле дома почтенного Ли на земле лежала целая куча веревок — прямо гора. Но так никто и не понял, зачем они нужны старику.

Надо бы вам знать, что в десяти ли от Цинчжоу стояла гора Заоблачных Врат. Или, как еще ее называли, гора Расколотая; вершина ее, словно рассеченная топором, была увенчана двумя пиками. Жители Цинчжоу, обратившись лицом к югу, могли видеть облака, плывущие меж двух пиков, и летящих над пропастью птиц. У самой вершины зияла пропасть, глубины которой никто не знал. Нашлись любопытные, которые бросали вниз крупные камни, но звука падения слышно не было, и стали говорить про ту пропасть, что она бездонная.

В день, когда родственники принесли старику веревки, он велел работникам идти на гору и соорудить там ворот из стволов двух огромных деревьев, растущих возле жерла страшной пропасти. Затем он пошел к плетенщику и попросил его сплести из бамбуковых прутьев прочную корзину. От плетенщика он направился к меднику и купил у него несколько сотен колокольцев разной величины. Родственники, глядя на все это, немало удивились и пошли к Ли Цину с расспросами.

— В свое время я уже вам говорил, ничего не тая, что сызмальства пристрастился к учению даосов. Но за полвека с лишним успехов никаких не достиг. Недавно, листая древние книги, я вычитал, что Заоблачные Врата — один из семи путей, ведущих к небожителям. Тогда я подумал, что, пока бодр и здоров, пока руки и ноги не ослабели, отчего бы мне не попытать счастья. Мне уже семьдесят, а ведь прожил я по-настоящему всего года два или три. И вот тогда я решил, что в день моего рожденья спущусь в пропасть. Вы поставите четыре столба, привяжете к ним веревки, а другим концом привяжете веревки к краям корзины, к корзине же будет привязана еще одна веревка, с колокольцами. Я залезу в эту плетеную люльку, а вы будете меня осторожно спускать. Если случится беда, я дерну за веревку, зазвенят колокольцы, и вы поднимете меня наверх. Кто знает, быть может, мне повезет, и я встречусь с бессмертными. Но как бы то ни было, я непременно вернусь, чтобы рассказать вам об увиденном.

Слова старика привели родственников в большое волнение. Отбивая поклоны, они принялись его отговаривать.

— Вы не должны этого делать! — сказал один из них. — Пусть в пропасти нет горной нечисти, но змей и прочих гадов, конечно, не счесть. К тому же там на дне черный смрадный туман, и вы можете задохнуться.

— Нельзя в столь почтенном возрасте подвергать себя таким испытаниям, — сказал другой.

— Я решил и от своего не отступлюсь, даже если мне грозит смерть. Все равно спущусь в пропасть! …И уверен, что непременно вернусь!

Один из старейших в родне, хорошо зная упрямство Ли Цина, заметил:

— Почтительность хороша, но еще лучше — послушание! Придется нам смириться. Только вот что я скажу: такое серьезное дело нельзя совершать втихомолку! Надо оповестить всю родню. Мы все проводим вас на гору. И тогда молва об этом невероятном событии разнесется далеко за пределы Четырех Морей{5}. Разве это не прекрасно?

— Я не против… — Ли Цин кивнул в знак согласия.

Как мы уже говорили, в роду у Ли Цина насчитывалось не то пять, не то шесть тысяч душ. Но когда оповестили и остальных родственников, на проводы собралось никак не меньше десяти тысяч. В день рожденья Ли Цина устроили пиршество, позвали музыкантов, после чего процессия родичей, к которой присоединилось множество посторонних и просто зевак, стала подниматься на гору Заоблачных Врат. В этот день город, казалось, вымер. Поднявшись на вершину, люди застыли на месте, восхищенные великолепным зрелищем.

Множество пиков

Стоят частоколом,

А вокруг кольцом

Возвышаются скалы.

В таинственных впадинах

Звенят родниковые воды.

По утесам вьются

Травы густые.

На обрывах — странные деревья

Сучьями тянутся в небо.

На откосах — диковинные цветы,

Освещенные солнца лучами.

Горные тропы

Вьются в таинственной дымке.

Проходишь по мосту —

Видишь всюду дикие краски.

Цветущая зелень

На ближних и дальних утесах,

Белые облака тянутся цепью,

Шуршанье сосны слилось с журчаньем воды.

На листьях дерев повисли

Капли прозрачной росы.

И слышится тихий шепот ветра.

На вершине, у самой пропасти, уже были припасены веревки и корзина. Родственники обступили Ли Цина. Кое-кто держал в руке чарку с вином. Какой-то старик обратился к Ли Цину с такими словами:

— Почтенный Ли! Тобой завладела мысль о Дао-Пути{6}, и сердце твое исполнено решимости. Вступив на стезю небожителей, ты непреклонен в своем стремлении уйти в иной мир. Однако, отпуская тебя, мы должны поступить как положено, чтобы потом не раскаиваться. Ты знаешь, что эта мрачная пропасть бездонна и до сей поры никто не отваживался в нее спуститься. Зачем же рисковать своей драгоценной жизнью? Не лучше ли сначала опустить туда какого-нибудь ловкого парня?! А когда он поднимется, разузнать, есть ли там, внизу, следы бессмертных. И лишь после этого опустить в пропасть тебя. Так-то оно верней будет, надежней!

Ли Цин улыбнулся.

— Благодарю за совет, почтенный! Но тот, кто стремится к Дао-Пути, должен рисковать даже жизнью, иначе удостоится лишь жалости небожителей, но никак не чести стать их учеником. Что же до этой пропасти, толкуют, будто она и есть седьмой путь в мир бессмертных. Почему бы мне в этом не удостовериться самому, вместо того чтобы сидеть сложа руки, заранее страшась каких-то напастей? Подобные страхи, скажу я вам откровенно, могут только ослабить веру в Путь, а это лишь усилит нашу привязанность к нечистому бренному бытию. Решение мое твердо, и я не отступлюсь от своего, как бы меня ни уговаривали… Не тревожьтесь, почтенные родичи! Вспомните лучше поговорку: «Не смейтесь над тем, что может случиться потом».

— Слова ваши драгоценны для нас, как нефрит или жемчуг, и мы внемлем им с величайшим вниманием, — сказали родственники.

Тогда Ли Цин прочел такой стих:

Я давно презрел жизнь,

Будто вовсе нет ее у меня,

У Заоблачных Врат помахал я рукой

В знак расставанья.

Однако ж одиноким я никогда не останусь,

Хоть и смешон мне порой

Небожитель, что Чайник держал{7} при себе.

Он ведь тоже Путь пытался постичь.

И все же тревожит меня, что на торжище

Будет висеть этот чайник таинств.

Родственники дослушали стих до конца, ничего, однако, не уразумели, покачали головой и вздохнули. Лишь один из них, робея, сказал:

— Почтенный Ли! Ваше стремление постичь Путь воистину безгранично. И мы от всей души желаем вам встретиться с бессмертными.

— Спасибо за внимание и заботу… Ну, а теперь начнем… — сказал Ли Цин.

Обратившись к небесам, он сделал два поклона, не проронив ни одного слова, залез в бамбуковую корзину, махнул на прощанье рукой. Ворот с намотанной веревкой стал раскручиваться, и корзина поплыла вниз. Глядя на это, кое-кто из родственников позеленел от ужаса, а кое-кто, покачав головой и щелкнув языком, заметил:

— Всего было у старика вдоволь, да видно мало показалось. Обуяло старого пустое желанье в пропасть лезть, искать бессмертных. А зачем? Видно, за смертью своей полез!

Ли Цин между тем опускался все ниже и ниже, и никто не знал, когда он вернется. Говорят, что

Бессмертные

Всего лишь обычные люди.

Но только простые люди

Не хотят совершенствоваться.

Спустившись вниз на много тысяч чжанов, Ли Цин наконец почувствовал, что корзина коснулась дна. Он выбрался из нее и огляделся в надежде обнаружить хоть какие-то следы бессмертных. Но кругом царила темнота, не видно, как говорится, ни верха, ни низа, хоть глаз выколи. А земля сырая, вязкая. Ноги скользят. Ли Цин сделал шаг-другой и упал. С трудом поднялся, ступил еще шаг и снова упал. Потом еще и еще и в конце концов потерял сознание. Между тем родственники, дожидавшиеся наверху, увидели, что близится вечер, а Ли Цина все нет, и потеряли надежду на его возвращение. Веревка больше не дергалась, колокольцы молчали.

Кто-то сказал:

— Видно, попал он в беду — задохнулся в смрадном и волглом тумане.

Опять принялись крутить ручку ворота и вытащили корзину наверх. Но она оказалась пустой. Родственники заволновались, снова опустили корзину вниз, немного погодя подняли ее, но, как и в первый раз, она была пуста. Кто вздыхал, кто посмеивался, кто утирал слезы, кто горько сетовал. Посторонние же, шумно обсуждая происшедшее, стали расходиться.

Один из родни с обидой сказал:

— Как только мы его не отговаривали, не послушался он нас, по-своему сделал, полез в пропасть. Семьдесят лет прожил на свете, по-людски мог умереть, чтобы мы прах его захоронили. А сейчас как быть? Ничего от него не осталось!

Снова послышались вздохи, всхлипывания. Самый разумный из родичей заметил:

— Рожденье и смерть — события поистине великие в человеческой жизни, и определены они Небом. Нынче день рожденья Ли Цина совпал с днем его смерти. Останься он дома, все равно умер бы, и потому не следует напрасно терзаться и мучиться! К тому же он сам так хотел, хотя знал о смертельной опасности, что грозит ему. Сдается мне, что и впрямь от него ничего не осталось, кроме одежды. Давайте же разойдемся сейчас по домам, потому как все равно уже поздно, а утром призовем на совет мудрых даосов. Пусть поднимутся на гору и покличут душу Ли Цина. А одежду его мы захороним — так в древности поступали. Рассказывают, что государь Сюань-юань{8} постиг Великий Путь, и на Небо вознесся возле Динху — Озера Треножника. А меч и сапоги, которые после него остались, положили в гроб и захоронили возле Мост-Горы. Кто знает, быть может, наш Ли Цин теперь уж тоже стал бессмертным! Тогда не лучше ли соорудить ему могилу, чем понапрасну причитать и убиваться, со страхом глядя в зияющую пропасть?

Уразумев, сколь справедливы эти речи, родичи утерли слезы и удалились, а утром снова пришли на гору, чтобы воззвать к душе почтенного Ли Цина. Затем свершили церемонию положения во гроб, а как сравнялось семь седьмин{9}, колоду предали земле. Но об этом мы говорить не станем.

Меж тем Ли Цин, который, как мы знаем, упал без памяти на землю, вскорости очнулся, пошарил вокруг рукой и понял, что очутился в небольшой расщелине, всего в чжан шириной. Под ногами же была все та же вязкая осклизлая глина, потому двигаться он мог с большим трудом. Ничего необычайного старик пока не обнаружил. Он подумал было снова залезть в корзину с колокольцами и дернуть за веревку, чтобы вытащили его из этой пропасти. Но корзины не нашел — она исчезла. Тогда Ли Цин попробовал кричать, но голоса его не слышно было в каменном мешке. Недаром говорят: когда пришел, была дорога, а уходить стал — даже ворот не видно. Что делать? Ли Цин снова опустился на землю, поджав под себя ноги.

Так просидел он несколько дней, пока не понял, что может погибнуть от голода. Он вспомнил, что в древности, чтобы спастись от голода, бывало, ели снег и даже войлок. Однако в яме, где он сидит, ни снега нет, ни войлока. Одна лишь глина. Невзначай Ли Цин взял горсть, отправил в рот. О чудо! Глина съедобной оказалась и имела весьма приятный вкус. Ею можно было утолить не только голод, но и жажду. Откуда мог он знать, что в пещерах — обиталищах бессмертных — каждые три тысячи лет разверзается дно и из самых глубин появляется «синяя глина», употребляемая небожителями в пищу? Ли Цин съел одну за другой несколько горстей и почувствовал необычайный прилив сил и бодрости. Тут он снова принялся шарить вокруг и нащупал отверстие в стене — не больше двух чи высотой. «Какой прок мне сидеть здесь, — подумал Ли Цин. — Того и гляди, появятся ядовитые змеи или прочая нечисть, кто знает? Жизнь моя все равно на пределе. Что мне терять? Попробую втиснуться в щель. Интересно, что там, впереди?»

И так уж случилось, что на мрачной и страшной дороге старец, презревший смерть, увидел неведомый ему мир, жизнь увидел иную. Вот послушайте:

Владыка ада Янь-ван{10}

Не предрек ему умереть,

А пропасть в горах

Открыла путь в иные миры.

Не страшась смерти, Ли Цин проник в узенькое отверстие. Прополз шесть или семь ли{11} и почувствовал, что отверстие стало будто бы шире. И хотя подняться на ноги он пока не мог, зато на четвереньках передвигался довольно свободно. Он прополз еще десяток-другой ли. Устанет — засыпает прямо на земле, проголодается — съест несколько горстей глины и ползет дальше. Старик потерял счет времени, не знал, когда день, когда ночь. Вдруг впереди что-то блеснуло — как звезда. «Неужели выход?» — возликовал старик. Он сунул в рот горсть глины, чтобы подкрепиться, и пополз на свет. Там действительно был выход из лаза, а за ним — мир, полный красот: вдали темнели горы, синели воды. Ли Цин поднялся на ноги и с облегчением потянулся. Поправил на себе одежду, стряхнул грязь с туфель, совершил поклон и, оборотившись лицом к Небу, воскликнул:

— Хвала тебе, о Небо, что ты спасло меня!

Перед Ли Цином открылась широкая дорога, он прошел по ней почти пятнадцать ли и тут почувствовал, что голоден. Но на дороге той Ли Цин не встретил ни души, и не у кого ему было купить съестное. А если бы и было у кого купить, он все равно не смог бы, кошель его был пуст. Старик жалел, что не прихватил с собой хоть несколько горстей чудесной глины. Он уже совсем ослаб от голода, когда вдруг на обочине дороги увидел ручей с сине-голубой водой. По берегам росли кусты хризантем. Старик не знал, что небожители зовут ручей Родником Хризантем и что вода в нем обладает чудесными свойствами: лечит недуги и продлевает годы жизни. Несколько глотков чудесной влаги очистили дух Ли Цина и вселили в него невиданную бодрость. Он ощутил удивительную легкость во всем теле. Старик прошел еще примерно десять ли и вдруг увидел за верхушками деревьев крыши, черепицей крытые, сиявшие золотом и бирюзой. Что это за место, старик, разумеется, не знал. Он побежал вперед и тут увидел кроваво-красные врата, по обе стороны которых высилось сооружение из белого нефрита, нечто вроде жертвенной площадки. В нем было девять ярусов, и высотой был каждый ярус в чжан, а то и выше. Ступеней не было, вверх пришлось карабкаться, цепляясь за лианы, рискуя жизнью. Ворота оказались на запоре. Ли Цин никак не мог решиться внутрь войти, набрался терпения и стал ждать. Ждал он долго, точь-в-точь как в поговорке: пока один будда не появится на свет, а второй не вознесется к небесам. Наконец ворота распахнулись и появился отрок, облаченный в синюю одежду{12}.

И обратился отрок к старику с вопросом:

— Ты как здесь очутился, Ли Цин?

Старик распростерся в почтительном поклоне и сказал:

— Меня и впрямь зовут Ли Цином. Я владелец красильной лавки в Цинчжоу. Ничтожный рискнул отвергнуть бренный мир и проникнуть в чертоги бессмертных. Умоляю вас принять меня к себе в ученики! Век не забуду!

— Оставить тебя здесь — не в моей власти! — с улыбкой отвечал отрок. — Я провожу тебя к нашему владыке. Его и проси!

Отрок удалился, но вскоре снова вернулся и предложил гостю следовать за ним. Они пришли к высокому дворцу из нефрита с затейливым узором на стенах. Своим великолепием дворец напоминал небесный чертог. Вот каким он был:

Пурпурные стропила

Блестят на солнце.

Лазоревая черепица

Свет зари отражает.

Прекрасный дворец с крышей, крытой глазурью,

Поднялся на сотни чи.

Площадка из белого нефрита

Возвышается девятью уступами.

Разные балки

Выложены черепаховыми пластинами.

Разукрашенные колонны

Инкрустированы кораллом.

У яшмовых теремов и перламутровых башен

Летящие карнизы

Соединяются с плывущими облаками.

В нефритовых чертогах

У разрисованных стропил

Клубится синий туман.

Изогнутые изгороди

Выложены агатом,

А на нитях занавесов

Нанизаны жемчужины.

Синие луани{13} и черные журавли

Здесь кружатся парами.

Белые олени и единороги цвета киновари{14}

Гуляют по двое.

В широких полях распускаются

Мириады цветов,

В таинственных лесах

Щебечут тысячи птиц.

В центре зала этого прекрасного дворца Ли Цин увидел владыку бессмертных. Он был в шляпе, похожей на лотос, украшенной пластинками из лазоревого нефрита, в одежде из золотистых перьев, подпоясанной желтым шнуром. Ноги обуты в пурпурные туфли. В руке владыка держал жезл счастья жуи{15} — знак того, что небожитель способен достигнуть всех восьми сторон света. Справа и слева от владыки восседали четыре небожителя в разноцветных одеждах, два с восточной стороны, два — с западной, вида благородного и возвышенного. В зале клубились многоцветные облака — символы счастья, воздух был напоен нежнейшим ароматом. Звуки, плывшие по залу, были до того тихими, что казалось, будто вокруг царит безмолвие. Все было так торжественно, так величаво, что никакая соринка не могла бы осквернить сих мест.

Ли Цин совершил глубокий поклон. Он вознамерился было рассказать о том, как, презрев опасности, решил отправиться к бессмертным, но владыка небожителей не дал ему слова вымолвить и воскликнул:

— Ли Цин! Как ты посмел явиться? Ты поступил поистине опрометчиво, ибо не уготовано еще для тебя место. Уходи прочь отсюда, да поживей!

На глаза Ли Цина навернулись слезы.

— Всю жизнь я с огромным почтеньем относился к ученью о Дао-Пути, но ни разу не сподобился испытать на себе его чудодейственную силу. Нынче мне посчастливилось посетить чертог небожителей, лицезреть тебя, о владыка бессмертных! Так неужели же так ни с чем я должен возвратиться обратно? Мне уже семьдесят. Жить осталось недолго, вряд ли еще раз доведется побывать в здешних местах. Нет! Лучше я умру у ступеней твоего чертога, нежели назад возвращусь!

Бессмертный укоризненно покачал головой. Но тут кто-то из его подопечных, стоявших в сторонке, сказал:

— Это верно, что Ли Цин не должен был здесь появляться. Но он честный и справедливый и за это достоин не только жалости, но и уважения. Если мы позволим ему остаться, то тем самым покажем, что путь в бессмертие не заказан никому из смертных. А ведь первая заповедь Врат Закона, как наше ученье гласит, это — спасение людей. Спасение людей и есть наивысшая добродетель. Пусть Ли Цин пока остается, если же он не выкажет должных способностей и не сможет воспринять нашу мудрость, мы отправим его восвояси. Это ведь никогда не поздно.

— Так и быть! Пусть остается! — кивнул головой владыка. — Отведите ему место в западной пристройке.

Ли Цин в знак благодарности поспешил отвесить поклон.

«Вряд ли бессмертные взяли бы меня в обученье, не будь я отмечен знаком Пути», — подумал Ли Цин. Но по дороге в отведенное ему жилище старика вдруг обуяли сомнения: «Я ведь обещал своим родичам вернуться и рассказать о бессмертных, а сам упрашивал владыку принять меня в ученье! Кто-то из подопечных за меня вступился. Как же после этого заводить речь о возвращении домой? Не знаю, что и делать. Главное — не нанести обиды никому из них и тем самым не накликать на себя беду. Ведь я пока что простой смертный и не очистился еще от мирской скверны! Придется, видно, здесь побыть немного, погрузившись в созерцание, душу усмирить. Ну, а там посмотрим, что будет дальше».

Ли Цин вошел в дом и собрался было предаться созерцанию, как вдруг в двери появился старец.

— К нам пожаловал наставник Дин из Обители Сияния Зари, что на горе Пэнлай{16}. В его честь богиня Сиванму{17} устраивает пир возле Нефритового Пруда и просит всех небожителей пожаловать в ее чертоги.

Возле дворца стояли ровными рядами неизвестно откуда появившиеся экипажи и кареты, запряженные птицами луанями и журавлями. Вот появился у врат дворца владыка небожителей, следом шли восемь приближенных. Ли Цин стоял у Жертвенной площадки вместе с отроками, облаченными в темные одежды. Вдруг взгляд владыки остановился на Ли Цине, и владыка молвил:

— Ты можешь любоваться окрестными горами и всеми здешними красотами, но только помни хорошенько, окно, которое обращено на север, открывать не должно.

Владыка и его подручные сели в экипажи, запряженные птицами, взлетели в поднебесье и сразу же исчезли в облаках, сияющих чудесным светом, где-то заиграли флейты и свирели. Но мы не станем об этом рассказывать подробно.

Ли Цин, облокотясь на подоконник, любовался дивным пейзажем, раскинувшимся перед ним. Средь трав диковинных, среди цветов прекрасных, сверкавших красками неувядающей весны, он видел необыкновенных птиц, причудливых зверей. Со всех сторон неслись таинственные звуки. Ли Цин поглядел в одно окно, потом в другое, в третье, и, наконец, воззрился на окно, которое обращено было на север. «Если такая красота во всех трех сторонах, то что за чудеса таятся в северной, четвертой стороне и почему мне не дозволено в ту сторону смотреть? Взгляну-ка я одним глазком. Ведь все равно владыки сейчас нет, он где-то на пиру, когда вернется — неизвестно. Приоткрою чуть-чуть и выгляну. Может, обойдется!» Подумал так Ли Цин, приблизился к запретному окну, легонько толкнул его рукой. Окно было незаперто и тотчас отворилось. Выглянул Ли Цин и замер от изумления. Чудеса! Перед ним лежал Цинчжоу, город, где он жил. Он отчетливо видел сновавших по улицам людей. Потом увидел свой огромный дом, изрядно обветшавший; дома родных, тоже пришедшие в негодность. И вырвался из груди Ли Цина стон.

— В чем дело? Почему все так переменилось? Ведь недели не прошло, как я покинул город… Недаром говорится: ушел хозяин, развалился дом… Знал бы я, что так случится, ни за что не отлучился бы надолго! Подумать только, до какого состояния дошли родичи. И все от собственной нерадивости!

Ли Цина потянуло домой, и он тяжело вздохнул.

— Ли Цин! Ли Цин! — раздался вдруг голос владыки, который уже успел вернуться.

Старик торопливо захлопнул окно и заспешил на зов.

— Я приказал тебе не открывать окна и не глядеть в него, как тать! — кричал небожитель вне себя от гнева. — Как ты посмел нарушить мой запрет и воздух оглашать стенаньями и вздохами! Вернуться захотел? Не зря я не желал тебя в учениках оставить. Я знал, что твое сердце не оторвалось еще от бренной пыли. Прочь уходи! Не оскверняй обители бессмертных!

Что мог сказать Ли Цин? Он лишь склонился низко в поклоне, попросил прощенья, а потом с мольбой проговорил:

— Каких только невзгод не вынес я, чтобы сюда попасть. Я жизнью рисковал. Где же мне сейчас взять силы? Чтоб выбраться отсюда, надо проползти по узенькой расщелине тридцать с лишним ли. К тому ж корзины, в которой я сюда спустился, нет, ее давно наверх подняли.

— Об этом не тревожься! — с улыбкою сказал бессмертный. — Тебя другим путем проводят!

Успокоившись, Ли Цин в знак благодарности склонился пред владыкою в поклоне и пошел к дверям. Но тут один из приближенных, сидевших в восточной стороне, шепнул что-то владыке на ухо.

— Вернись! — послышался приказ.

Ли Цин обрадовался: «Может быть, кто-то снова за меня вступился и посоветовал владыке меня не прогонять?» Он поспешил вернуться и опустился на колени.

Интересно бы узнать, зачем владыка звал Ли Цина? Что сказал ему?

— Ты должен возвратиться в тот мир, из которого пришел, — сказал владыка. — Не знаю только, как ты будешь жить без всяких средств к существованию. Взгляни на эти книги! Их множество на полках. Выбери одну, в которой говорится о том, как искать средства жизни. Прочтешь и сразу все поймешь.

«Забавно! — размышлял Ли Цин. — Небожителям, оказывается, известно то лишь, что у них творится под самым носом, а о том, к примеру, как обстоят дела в Цинчжоу, они понятия не имеют. Владыке невдомек, что дома у меня хранятся тысячи монет да еще всякие сокровища на много тысяч лянов серебра, подаренные мне родней. А он твердит, что жить мне будет не на что! Как будто что-то изменилось за прошедшие два дня!»

Перечить, однако, Ли Цин счел неудобным, подошел к полке, взял книжку, выбрав ту, что потощее.

— Нашел? — спросил владыка.

— Нашел! — ответил Ли с поклоном.

— Ну, а теперь иди!

Ли Цин опять направился к дверям. Но тут второй небожитель, тот, что сидел с западной стороны, наклонился к владыке и что-то ему шепнул. Старец кивнул и крикнул:

— Ли Цин, вернись!

«Вот уж сейчас непременно оставит меня!» — решил Ли Цин, но снова ошибся.

Владыка сказал:

— Путь дальний тебе предстоит, поешь перед тем, как отправиться. Дома ты ничего не найдешь из съестного!

К старику подошел отрок и протянул ему два клубня, каждый величиной с гусиное яйцо, похожие на камешки, но очень мягкие, нежные и сладкие. Они издавали приятный аромат и были гораздо вкуснее глины, которую Ли Цин жевал в пропасти Заоблачных Врат. Старик поблагодарил низким поклоном. Тогда владыка снова обратился к нему:

— Ли Цин! Ты вернешься сюда через семьдесят лет. Помни, что жизнь многих отроков в Цинчжоу находится в твоих руках, поэтому веди себя достойно, низких поступков не совершай. А теперь запомни хорошенько одно заклятье: «Иди, на камни гляди; спрашивай, дщице внемли; подле злата живи; Пэй придет — уходи».

Ли Цин внимал заклятью, склонившись в поклоне, но ровным счетом ничего не понял. Владыка велел отроку, тому самому, который привел Ли Цина во дворец бессмертных, проводить его обратно в мир людей. Ли Цин старался угадать, какой они пойдут дорогой. «Веревка в тысячу чжанов, — думал он, — сейчас, пожалуй, не понадобится, но так или иначе путь предстоит нелегкий». Все оказалось совсем не так, как представлял себе Ли Цин. Отрок вел его совсем другим путем. Минуя стороной широкий двор, они свернули к высокому холму, который находился позади чертогов. На холме Ли Цин увидел множество людей, все они добывали белый камень.

Ли Цин спросил у отрока:

— К чему бессмертным камень?

— Это не простой камень, а белый нефрит. Из него делают сиденья для патриархов-наставников. Тот камень, что нынче добывают, пойдет на сиденье для десятого наставника.

— А как его зовут? — спросил Ли Цин.

— Мы слышали, что есть такой, а кто он — не ведаем, — ответил отрок. Но если б даже я и знал, то не сказал бы, ибо тайны неба разглашать нам не дозволено.

Так, за разговорами, они прошли почти пятнадцать ли. По обеим сторонам дороги, растрескавшейся, как панцирь черепахи, росли могучие деревья, их вершины уходили в небо. Везде пестрели диковинные цветы, травы зеленели. Взор трудно было оторвать от этой красоты. Пройдя еще два ли, они увидели перед собой высокую гору. Дорога постепенно перешла в тропу. Отрок вдруг остановился и, указав рукой, сказал:

— Не пройдешь ты и десяти ли, как окажешься у северных ворот Цинчжоу.

— Как у северных? — удивился Ли Цин. — В прошлый раз я выходил из южных! Семьдесят лет прожил в Цинчжоу, но ни разу не слышал, что гора Заоблачных Врат кольцом окружает город. Еще, когда я поглядел в окно, то самое, обращенное на север, то подивился, приметив стены Цинчжоу. Скажи, какая же дорога главная, а какая — окольная? По какой лучше сюда идти, если я снова захочу повидаться с вашим владыкой? Пожалуй, пойду той дорогой, которой мы сейчас идем, не надо будет, по крайней мере, тратиться на веревку!

Не успел он это сказать, как налетел страшный вихрь и появился тигр, который бросился на старика.

— Беда! — в ужасе закричал Ли Цин и без памяти рухнул на землю. Несчастный! Вот как об этом говорится в стихах:

Не успел он подняться

В чертоги бессмертных,

Как стал добычей

Свирепого тигра.

Хочу спросить у тебя, рассказчик. В древних сказаниях говорится, что темная глина и белый камень — пища бессмертных. Простому смертному отыскать ее трудно, но кому суждено той пищи отведать, к тому никакая хворь не пристанет, никакой зверь на того не нападет, нечистая сила обойдет стороной. А ведь Ли Цину дважды удалось досыта наесться этой чудесной пищи да вдобавок пожить в чертогах бессмертных. Правда, душа его оказалась недостаточно стойкой для постижения Дао-Пути, поэтому его и отправили в мир людей. Но ровно через семьдесят лет дозволили снова вернуться. Выходит, Ли Цин бессмертный? Почему же он попал в пасть свирепому тигру?

Погодите, почтенные! Наберитесь терпенья, я все сейчас объясню! На Ли Цина бросился не простой тигр-людоед, а зверь священный. Он горы сторожил в краю бессмертных, ворота на дороге охранял. Отрок, который провожал Ли Цина, тигра выпустил нарочно, дабы тот страх нагнал на старика. Старик же цел и невредим остался, только напрочь забыл дорогу, по которой шел. Сколько времени он пролежал без памяти — трудно сказать, но наконец очнулся.

— Спасите! Спасите! — крикнул он слабым голосом и, с трудом приподнявшись, огляделся. Тигр исчез. Не было и отрока в темной одежде.

— Беда! Наверняка тигр его сожрал! Какая жалость! — пробормотал старик, — пытаясь встать на ноги, но тут же усомнился в своем предположении. «Отрок прислуживает бессмертным, значит, и сам отмечен знаком бессмертия. Так что тигр не мог его сожрать! Просто отрок не пожелал меня проводить и вернулся с полпути!» Ли Цин поднялся с земли, поправил одежду. Затем оглянулся и замер от неожиданности — перед ним стеною возвышалась гора. Дороги как не бывало.

— Чудеса, да и только! — прошептал старик. Кричать громко он не решался, опасаясь, что снова появится тигр и уж тогда-то ему, Ли Цину, несдобровать. И Ли Цин что было духу побежал прочь от страшного места. Пробежал несколько ли и увидел развилку двух дорог. По какой идти — неизвестно. Спросить не у кого — нигде ни души. Тем временем стало темнеть. Что делать? Чего доброго, собьешься с пути и в беду попадешь. Пока он гадал да думал, заметил вдруг еще одну дорогу, выложенную довольно крупными камнями. И вдруг его осенило: «Ведь владыка бессмертных в своем заклятье сказал: «Иди, на камни гляди». Значит, должен я следовать этим путем». И действительно, Ли Цин прошел еще несколько ли и оказался возле северных ворот Цинчжоу. Вошел в город, пошел по улице. Улица показалась ему как будто знакомой, только дома, стоявшие по обеим сторонам, ничем не походили на прежние. Странно! Он хотел было разузнать у прохожих, в чем дело, но никого из знакомых не встретил. Мало-помалу стемнело, и старик заторопился домой. Пришел и дома своего не может узнать. Над воротами высокая башня, от башни по обе стороны тянется стена. Пристройки появились, отчего дом стал величественнее и солиднее.

— Может, я не в тот город попал? — пробормотал Ли Цин и осмотрелся. — Нет, в тот, вон наш ямынь{18}. Значит, и дом этот мой. Видно, его перестроили, потому я сразу его и не узнал. Чудеса! Ведь я ушел из дома — можно по пальцам сосчитать — всего несколько дней назад. Сначала в пропасти просидел, потом пробирался по каменному лазу, выкарабкался наконец… и еще нынешний день… Совсем немного времени прошло, а чудес хоть отбавляй! Может быть, власти, прознав, что я исчез, заняли мой дом под управу? Самолично, не спросив хозяина! Жаль, что сейчас уже поздно, а то жалобу подал бы. Впрочем, и завтра успею. Пусть хоть заплатят, если действительно отобрали у меня дом!

Ли Цин направился к ближайшему постоялому двору. Стал было договариваться о ночлеге, пошарил в карманах — даже медяка не нашел. Пришлось ему за связку монет заложить часть одежды. Есть не хотелось, и он заказал только меру вина. Выпил и лег спать. Но разве уснешь, когда в сердце тревога? Старик ворочался с боку на бок, вздыхал. В голову лезли разные мысли. «Зря я обиделся на владыку, когда он сказал, что мне жить будет нечем. Выходит, не зря он посоветовал мне взять книгу, где говорится о том, как найти подходящее дело. Еще он сказал, что мне нечего будет есть, и велел отроку дать мне два клубня. Значит, наперед все предвидел!» Ли Цин нащупал спрятанную в рукаве книгу и с радостью убедился, что она цела. Однако читать ее не стал.

Едва дождавшись рассвета, он расплатился за ночлег и пошел бродить по городу. К великому своему удивлению, он не встретил ни одного родственника, не увидел ни одной красильной лавки. Тогда он осторожно осведомился у прохожих, слыхали ли они про Ли Цина, но те лишь головой качали и отвечали в один голос:

— Никакого Ли Цина мы не знаем! И никогда не слышали, чтобы кто-нибудь спускался в пропасть Заоблачных Врат!

Ли Цин растерялся. Между тем наступил вечер и пришлось возвращаться на постоялый двор. Весь следующий день он бродил по узким улочкам и переулкам, но и там не встретил никого из знакомых. А на все вопросы получал прежний ответ. Старик не знал, что и думать. «Когда я выглянул в то злополучное окошко, — вспоминал он, — то сразу приметил, как изменился город, — будто весь его перестроили, ничего не осталось от прежнего Цинчжоу. И вот сейчас брожу по улицам, но пока не встретил ни одного знакомого. Странно!.. Но гора Заоблачных Врат одна во всей Поднебесной, второй нет. Схожу-ка я за южные ворота, погляжу на нее хорошенько. Если гора та же, что и была, значит, и город тот же. Тогда я опять стану у всех спрашивать, что случилось, может, и разузнаю что-нибудь!» Решив так, Ли Цин быстро вышел за южные ворота и стал подниматься на гору. Ближе к вершине он приметил беседку и подумал: «Дорога эта та же и ведет к Заоблачным Вратам, но откуда здесь беседка? Подойду посмотрю на нее!» Он подошел и увидел надпись: «Беседка Сгнивших Веревок. Построена в четвертый год эры Изначального Правления».

— Точь-в-точь как в древнем сказании! — воскликнул старик. — Однажды какой-то дровосек увидел, как два небожителя играют в шахматы. Они сыграли всего одну партию, а прошло много-много лет. У дровосека топорище сгнить успело{19}. Так и сложилось предание о сгнившем топорище. Наверняка беседку поставили мои родичи. Они проводили меня к бессмертным, веревки бросили возле пропасти, и те, конечно же, сгнили. Вот откуда и взялось название: «Беседка Сгнивших Веревок». Об этом событии, видно, рассказывают легенды. Но почему там написано: «…построена в четвертый год Изначального Правления»? Ведь нынче совсем другой год. Родичи мои все перепутали. Поднимусь-ка я выше.

У самого края пропасти он приметил каменную стелу с такой надписью: «Здесь вызывали душу Ли Цина». Старика передернуло. «Как же так? Я жив-здоров, умирать не собираюсь, а они, на тебе — душу мою вызывают!» И вдруг его осенило: «Точно! Точно! Они вытащили из пропасти пустую корзину и решили, что я погиб. Вот и принялись вызывать мою душу!»

Ли Цин стал спускаться с горы, обдумывая случившееся, мысли его путались: «Может быть, я и впрямь умер и сейчас здесь бродит моя душа? Но если я умер и родичи вызывали мою душу, на родовом кладбище должна быть моя могила. Они могли напутать в надписи на беседке, но уж никак не на могиле, там надписи сохраняются и за тысячелетия. Пойду-ка я на кладбище. Может, тогда мне все станет ясно!»

Ли Цин спустился с горы и повернул к восточным воротам. Еще издали он увидел кладбище, над которым, словно дракон, нависла гора. Ли Цин подумал: «В «Книге Захоронений»{20} говорится: «Если гора похожа на парящего феникса или свернувшегося в клубок дракона, значит, через тысячу лет здесь появится небожитель». Странно, что при подобном расположении гор{21} я один встретил бессмертных. Но и меня прогнали прочь! Так я и не вознесся на небо! Впрочем, может быть, это не я должен был стать небожителем, а кто-то другой?» Старик подошел к могилам предков, отвесил два низких поклона. Подле могильных холмов лежало несколько срубленных сосен и белоствольных тополей не счесть во сколько обхватов толщиной. На многих могилах плиты покосились, были повалены или просто разбиты. При виде такого запустения Ли Цина охватила скорбь.

— Неужели никого из родственников не осталось в живых и некому ухаживать за могилами? — произнес Ли Цин со вздохом.

Лишь на одной из могил плита не покосилась и на ней даже видна была надпись: «Могила праведного мужа древности — Ли Цина».

— Наверняка захоронили мою одежду, а могила пустая! Плита вся мхом поросла, стала ветхой. Не может быть, чтобы ее поставили в четвертый год Изначального Правления. Значит, я умер очень давно. И сейчас здесь блуждаю не я, а моя душа. За то время, что я был в мире бессмертных, все мои родственники успели умереть. Иначе я встретил бы хоть одного из тысячи.

Снова сомнения охватили старого Ли: «Уж не сон ли мне снится средь белого дня. Жив я, наконец, или мертв? Кто мне скажет?»

Вдруг в отдалении послышался легкий стук «рыбьего барабанчика»{22} и треск колотушек. Ли Цин пошел на эти звуки, дошел до Храма Восточного Хребта и увидел слепого. Тот что-то рассказывал слушателям, закончил рассказ и стал просить подаяние. «Вот и вторая часть заклятья: «Спрашивай, дщице внемли», — подумал Ли Цин. — Уж не рыбий ли барабанчик и колотушки имел бессмертный в виду, когда мне про дщицу сказал? Спрошу-ка я у слепца, что он ответит мне. Надо только подождать, пока все разойдутся!»

В плошке у слепца лежал с десяток медяков, — на большее слушатели не расщедрились. Кто-то из толпы сказал:

— Учитель! Пора начинать, а мы пока еще немного денег соберем!

— Нет, — возразил слепец. — Я ведь незрячий. Кончу петь, а вы все разбежитесь! Где потом вас искать?

— Зря говоришь! — зашумела толпа — Кто увечного станет обманывать?

Уговорили слепца, он ударил по барабанчику, застучал колотушкой и стал рассказывать:

Жара уходит, холод приходит.

Осень сменяет весну.

Закатное солнце скатилось под мост.

Воды текут на восток.

Полководцы, их ратные кони,

Где же они теперь?

Поле в травах и диких цветах.

Грусть разлилась вокруг.

Прочитав несколько строк, слепец начал главную историю, которую часто исполняли даосы-сказители. Ли Цин знал и любил эту историю про то, как Чжуан-цзы скорбел, глядя на череп{23}. Протиснувшись вперед, он, склонив голову, со вниманием слушал. Слепец рассказывал, перемежая рассказ песней. Он прочитал ровно половину истории и дошел до того места, когда череп вдруг превратился в живую голову и покатился по земле. Люди слушали, затаив дыхание. Кто-то тихонько смеялся, кто-то охал. Вдруг барабанчик перестал стучать, колотушка — трещать. Слепец оборвал рассказ, чтобы собрать деньги, как это обычно делали сказители.

Итак, все слушали, затаив дыхание, но, как только дело дошло до денег, смущенно переглядываясь, заложили руки за спину. Стали говорить, что ничего не захватили с собой, и, бормоча что-то невразумительное, начали мало-помалу расходиться. В плошке оказалось лишь пять медяков. Слепой, возмущенный несправедливостью, разразился бранью. Какой-то парень, любитель поскандалить, огрызнулся. Слово за слово — и началась перепалка. Дело кончилось потасовкой, собранные слепым медяки высыпались из плошки и покатились по земле. Зрители пошумели, посудачили и разошлись по домам. Осталось всего несколько человек, которые подстрекали дерущихся. Но вскоре разошлись и они. Слепец остался один.

Ли Цин, движимый чувством сострадания, подобрал медяки с земли, протянул их сказителю и произнес со вздохом:

— Да, оскудели нынче чувства людей, в мире ценят лишь деньги!

— Кто вы? — спросил слепец, беря монеты.

— Да вот, хочу спросить тебя кое о чем… Может, ответишь. Тогда дам тебе несколько десятков монет на вино. Ответь только как полагается.

— О чем же вы хотите спросить, почтенный?

— В свое время жили в Цинчжоу некие Ли — владельцы красилен. Ты знал их?

— Я и сам из этого рода. А вы кто? Как вас зовут?

— Меня кличут Ли Цином. В этом году мне сравнялось семьдесят лет.

Слепец рассмеялся.

— Обмануть хотите слепого. Хитрите?! Только я не дитя. Да к тому же постарше вас, — мне уже семьдесят шесть стукнуло. Какой же вы Ли Цин? Ли Цин был моим прадедом по дядюшкиной линии.

Слепец несомненно что-то знал, и Ли Цин решил осторожно обо всем его выспросить.

— Нет, уважаемый, — сказал он, — я вовсе не собираюсь тебя обманывать. Ведь в Поднебесной есть много людей с одинаковой фамилией и именем… Я только хочу спросить у тебя: этот твой прадед, куда он девался?

— Долгая история… — Слепец задумался. — Помнится, в четвертый год эры Изначального Правления суйского государя Вэнь-ди моему прадеду исполнилось семьдесят лет. В тот день он решил подняться на гору Заоблачных Врат, а потом спуститься в пропасть, где будто бы живут какие-то бессмертные. Ему принесли целую гору веревок, и он полез в пропасть. Думаете, я все это выдумал? Как бы не так! В общем, погиб он… Весь род наш на него опирался, его богатствами жил, а как не стало его, дела день ото дня шли все хуже и хуже. Тут еще война началась, все родичи и погибли. Только я, горемыка, остался живым. Ни сынов у меня, ни дочерей нет… Читаю вот сказы, тем и живу.

«Значит, они решили, что я погиб в пропасти!» — подумал Ли Цин и спросил:

— Отчего же так быстро твой род пришел в упадок? Отчего все погибли? Ведь год, не больше, прошел с тех пор, как этот твой Ли Цин спустился в пропасть.

— Ай-я! Да вам, никак, почтенный, это снится! — вскричал слепец. — Разве сейчас четвертый год Изначального Правления?.. Сейчас уже у власти династия Тан, пятый год эры Вечного Благоденствия{24} государя нашего Гао-цзуна. Суйский Вэнь-ди пробыл на престоле двадцать и еще четыре года, после него воссел на трон Ян-ди, и правил он четырнадцать лет. Когда же был захвачен трон Юйвэнь Хуа-цзи, смута в Поднебесной началась великая. Танский Тай-цзу завладел всей Поднебесной, но вынужден был передать власть Гао-цзу, который на троне пробыл девять лет, его сменил Тай-цзун, на троне восседавший двадцать три года. А нынче пятый год страною правит сын Тай-цзуна. Вот и выходит, что с четвертого года Изначального Правления прошло семьдесят два года{25}. Когда Ли Цин, мой прадед, покинул мир, мне было всего пять лет, а сейчас — семьдесят шесть! А вы сказали: «Быстро!»

— Я слышал, что род Ли насчитывал не то пять, не то шесть тысяч душ. Как же случилось, что за семь десятков лет лишь ты остался один в живых?

— Неужто вы ничего не знаете?.. Ведь все случилось так из-за того, что люди у нас в роду были способные и деньги, как говорится, умели зарабатывать голыми руками. Как только умер суйский Ян-ди, Ван Ши-чун{26} поднял мятеж. Однажды он появился у нас в Цинчжоу. Увидел, что мужчины рода Ли все ладные и крепкие, как на подбор, в солдаты их забрал. Но Ван Ши-чуну, как известно, не повезло. Он потерпел в нескольких битвах пораженье и армию свою сгубил. Вот так! Я б тоже не уцелел, не будь увечным.

Только сейчас Ли Цин уразумел, что произошло. Сомнения все исчезли. Словно хмель с него сошел, он будто ото сна очнулся. Он сунул слепцу в руку все деньги, что были у него, — десятка три монет, а может, и четыре, и, не сказав больше ни слова, повернулся и зашагал в город. По дороге ему на память пришел древний стих: «В горах всего семь дней пробыл, а в мире тысяча лет прошла».

«Именно так случилось со мной, — размышлял Ли Цин. — В пропасть я спустился в четвертый год эры Изначального Правления и по прошествии нескольких дней вернулся, но оказалось, что за это время прошло ровно семьдесят два года и нынче пятый год эры Вечного Благоденствия танского государя Гао-цзуна. Жизнь пролетела, будто один миг. Проживи я у небожителей еще немного, я не увидел бы Цинчжоу… Родственников нет в живых, в моем доме живут чужие люди. А что поделаешь? Но хуже всего то, что в кошельке ни медяка, и занять не у кого — ведь я никого не знаю. Как же мне жить дальше? Того и гляди, ноги протянешь. А может, и нет. Сказал же владыка бессмертных, что я смогу к ним вернуться!» Ли Цин тяжело вздохнул. Но, рассудив здраво, он решил отбросить мысль о возвращении к небожителям. «Старый дурень! Чем мечтать сделаться бессмертным, подумай лучше, как прокормиться… Ах, как же это я забыл! На прощанье владыка посоветовал мне взять одну книгу, вот она! — Ли Цин пощупал рукав. — За-гляну-ка в нее, может, и подыщу подходящее для себя дело».

Вы спросите, что за книгу дал почтенному Ли Цину владыка бессмертных? Это была книга по врачеванию, в которой говорилось, как исцелять людей от недугов. Старик кстати припомнил слова владыки бессмертных: «Он сказал, что через семьдесят с лишним лет я смогу вернуться к бессмертным. Но пока должен жить среди людей. Немало придется вынести горя. Но это лучше, чем сидеть на дне пропасти Заоблачных Врат. Как же мне быть? Я уже стар, во врачевании мало что смыслю. Потому совестно мне этим ремеслом заниматься. Да и денег где взять, чтобы начать новое дело — ведь прежде всего надо всяких лекарств купить… Может, к лекарю в аптеку пойти? Он в этом деле сведущ и что-нибудь мне посоветует».

Ли Цин прошел сотню-другую шагов и вдруг увидел белую вывеску: «Наша лавка построена на злато наших предков. Настои и свежие лекарственные травы из провинции Сычуань и Гуандун». Ли Цин обрадовался: «Ну вот, и третья часть заклинания «Подле злата живи»; наверняка живет здесь некто по фамилии Цзинь{27}, что значит «Золото»… Недаром, видно, говорят, что бессмертные все знают наперед. Им и гадать не надо. Они что скажут, то и сбывается».

Возле лекарственной лавки Ли Цин увидел юношу лет двадцати. Звали его Цзинь Да-лан, или Цзинь Старший. Ли Цин поспешно поклонился и сказал:

— Дозвольте спросить, лекарства в вашей лавке продаются только за наличные или в долг тоже можно взять?

— Вообще мы продаем только за наличные. Но тем, кто держит свое заведение, то есть постоянным клиентам, открываем счет, по которому они платят в конце каждого месяца или сезона. Это у нас называется «полувдолг», «полуналичными».

Ли Цин решил схитрить и говорит:

— Я детей врачую. Прежде с сумой за плечами ходил по деревням, а вот сейчас состарился и решил открыть лавчонку, чтобы с места на место не скитаться. Так что можете считать меня своим клиентом. Правда, неизвестно, найдется ли здесь дом, чтоб снять его в аренду.

— Как раз соседний дом сдается. На воротах объявление висит. Вы разве не приметили? Не знаю только, сгодится ли он вам. Уж очень тесный.

— Я ведь один, детей у меня нет, и тесно мне не будет. Вот вывеску повесить, привести в порядок помещенье: поставить лари для лекарств, нужный инструмент купить — ножи и прочее, — это я должен буду сделать. И уж тогда открою лавку. Вы только мне скажите, где можно все это купить? Может, то, что мне нужно, есть у вас и вы мне продадите в долг?

— В лавке у меня есть все, что нужно, и многое другое. Могу продать вам в долг. Ну, а когда дела ваши пойдут на лад, сочтемся. Тогда же расплатитесь и за лекарства. И оба будем в выгоде.

Так благодаря Да-лану, то есть Цзиню Старшему, Ли Цин остался жить в доме подле лекарственной лавки. Тут он вспомнил стих, который прочитал своим родным, когда прощался с ними, уходя на гору Заоблачных Врат: «Хоть и смешон мне порой Небожитель, что Чайник держал при себе, он ведь тоже Путь пытался постичь. И все же тревожит меня, что на торжище будет висеть этот чайник таинств».

Ли Цин подумал: «Прежде я даже не предполагал, что буду заниматься врачеванием. И все же не получается так в жизни, как говорится в этих строках».

Небольшая вывеска, которую Ли Цин соорудил поперек на воротах своей лавки, гласила: «Заведенье висящего чайника», рядом он повесил вдоль большую вывеску, где написал: «Лекарь Ли врачует разные детские болезни». В лавке у Ли Цина был всякий инструмент, словом, все, что необходимо для врачевания, и это ей придало солидный вид. Как говорится в подобных случаях: изваянию Будды придан облик живого Будды.

И надо было тому случиться, что в городе Цинчжоу в тот год начала распространяться странная болезнь под названием «младенческая хворь». Болезнь заразная, не было от нее пощады ни бедным, ни богатым. Всех подряд косила. Детских врачевателей в Цинчжоу было мало, и к детям звали лекарей Большого Колена{28}, тех, что врачуют взрослых. Младенческая хворь всех хворей была страшнее, и, если лекарь, пусть даже самый знаменитый, давал свое лекарство, у больного глаза выкатывались из орбит, и он мгновенно дух испускал. Ли Цин же чудеса творил. Он даже не ходил к больным, не щупал у них пульса{29}. Ему лишь надо было знать течение болезни, а также, как выглядит больной. Тогда он брал лекарство и щепотку давал больному. Неважно, было то лекарство очень дорогое или не очень, сильнодействующее или слабое, щепотка его стоила ровно сто монет. Случалось, что те, кто приходил, просили две щепотки, тогда Ли Цин им отвечал:

— Для исцеления вполне достаточно одной!

Бывало, что Ли Цин брал снадобье обратно, а деньги возвращал. Верить старику или не верить — никто не знал, но хворь была смертельной, и люди покупали щепотку зелья; а вдруг поможет? Вам, конечно, интересно знать, как действовало чудотворное зелье. А вот как. Стоило лишь поднести его к губам ребенка, и болезнь наполовину исчезала, а если проглотить — болезни и вовсе следа не оставалось. Случалось так, что приносили снадобье домой, а ребенок уже переставал дышать. Тогда следовало взять целебный порошок, прожарить хорошенько, чтоб дым пошел, и вдунуть этот дым ребенку в нос, после чего ребенок сразу оживал. Прозвали с той поры Ли Цина Ли Щепотка, и прозвище пошло гулять по городу. Не сосчитать, скольких детей он излечил и сколько заработал денег. Но, как и прежде, жил один и деньги тратил скупо. Правда, некоторые свои привычки он изменил после того, как посетил бессмертных. Заплатив за дом и за лекарства, Ли Цин свои оставшиеся деньги, довольно большую сумму, не прятал, как это было прежде с подарками, преподнесенными ему ко дню рожденья, а находил им примененье, чтоб не лежали попусту. Копить не стал. Он исправно платил Цзиню Старшему, тратил на себя совсем немного, остальные деньги, не скупясь, отдавал тем, кто в них нуждался. Словом, поступал, как говорится, щедро и великодушно, сверх меры проявляя доброту.

Чем дальше, тем больше распространялась слава о старом лекаре. Теперь он был известен не только в Цинчжоу, но также в Ци и Лу{30}. Другие лекари, прослышав о чудесах, которые Ли способен был творить, обивали пороги его дома в надежде, что он раскроет им свой секрет. Они готовы были даже назваться его учениками. Многие дивились, что Ли не прибегает к медицинским книгам, к больным не ходит, чтобы проверить у них пульс. Все, что он делает, — это дает больному щепоть неведомого зелья, самого обыкновенного на вкус, и получает за это деньги. Некоторые утверждали, что разные болезни он лечит разными лекарствами, другие уверяли, что, мол, ничего подобного, что все болезни он лечит одним и тем же снадобьем. Все, однако, сходились на одном, что любую хворь снадобье Ли Цина снимает как рукой. В чем тут дело, никто не понимал. Улучив момент, лекари очень осторожно выспрашивали старика, пытались выведать его секрет, на что Ли Цин им неизменно отвечал:

— Вы вот удивляетесь, что я даю лекарство, даже не пощупав пульса. Что же удивительного в этом? Чтобы леченье помогло, во-первых, надо знать, как выглядит больной, надо слышать, как он говорит, это, во-вторых, в-третьих, надобно следить за ходом его болезни и, в-четвертых, щупать пульс. В медицине это называется определить «дух», «звук», «движенье» и «жизнеспособность». Заметьте, что проверка пульса на последнем месте, значит, способ этот не самый совершенный. Надобно к тому же знать, что лечить детей следует совсем не так, как взрослых. Дух и плоть ребенка еще не созрели, потому болезнь его не всегда определяется прощупыванием пульса. Словом, врачевание — искусство сложное, оно таит в себе глубокий смысл. Сердце чистое, чувствительные пальцы — вот что очень важно для врачевателя. Надо вникнуть в существо болезни, а не полагаться на одни лишь малополезные предписанья. И еще дам вам совет: читайте книгу «Обширный перечень кореньев и трав», которая, как известно, появилась у нас в Шаньдуне. Хорошенько изучив ее, вы постигнете свойства разных лекарств, а следовательно, будете правильно их употреблять в своей практике. Не забудьте также, что прежде всего важно интересоваться погодой в течение года и представлять, как могут влиять на больного тепло и холод. Затем следует выяснить, из каких он мест, какие горы и воды находятся вблизи его родины, потому как сухость или изобилие влаги также связаны с его недугом. В-третьих, надобно знать, что из себя представляет сам больной: богат он или беден. Если богат — значит, он изнеженный и хрупкий, если беден — значит, твердый и стойкий. В этом случае дозу одного зелья увеличьте, дозу другого — сократите. Внимательно изучив болезнь, подумайте о лекарствах и хорошенько прикиньте, кому их давать: вельможе или вассалу или какому-нибудь мелкому чину. Ибо точно следует знать, кому должно прибавить, а кому убавить. Недуг и лекарства тесно связаны между собой, и болезнь уходит бесследно, если правильно выбрать лекарство. Еще в древности лекарства сравнивали с солдатами. Важно не то, сколько их, а то, как их использовать. Чжао Ко{31}, который потерпел пораженье потому, что читал разные малополезные книги, — хороший пример для всех нас!

Лекари уходили от Ли Цина, благодаря его за наставления. Разве знал кто-нибудь из них, что у старика есть книжка, которую ему подарили бессмертные. А старик не собирался раскрывать своей тайны. Вот уж действительно:

Дитя недугом страдает,

Старик приходит на помощь.

Но он никому не позволит

Книжку свою прочитать.

Прошел год с той поры, как Ли Цин занялся врачеванием в пятый год Вечного Благоденствия правления танского государя Гао-цзуна. Затем пролетели пять лет эры Правления Радости, три года эры Драконова Начинания, два года Добродетели Единорога, два года эры Знак Триграмм, два года эры Заглавного Раздела, четыре года эры Ровного Благополучия, два года эры Высшего Начала, три года эры Вечного Торжества, один год Начала Сияния — всего двадцать семь лет. Наступил первый год эры Вечной Доброты{32}. Императорский двор разослал во все места бумагу, в которой говорилось о том, что в связи с предстоящим путешествием государя на гору Тайшань{33} властям положено возродить церемонию подношения духам, которую некогда совершал ханьский государь У-ди{34}.

Вам, конечно, интересно узнать, что это за церемония. Сейчас объясню. Как известно, в Поднебесной есть пять знаменитых гор, называемых Пять Хребтов, но среди них самой большой волшебной силой обладает гора Тайшань. Говорят, что она соединяется с Небом, а потому именно на этой горе берут свое начало тучи и дождь. Издревле повелось, что достойные люди, почитающие Дао-Путь, в своем стремлении установить в Поднебесной великий мир или, как говорится, сделать ветры спокойными, а дожди послушными, отправлялись на вершину Тайшаня совершить жертвоприношение в честь духа гор. Они вопрошали Небо и Землю и слагали хвалебный гимн о заслугах. Этот гимн высекали на особой стеле и иероглифы красили золотой краской. Потому-то его и назвали золотым Посланием. Вокруг каменной стелы воздвигли павильон из белого нефрита, служивший стеле как бы чехлом, отчего и назвали павильон Нефритовым хранилищем. Церемония проходила весьма торжественно и с большой пышностью. Как известно, Небесного Владыку лучше не гневить, а посему гимну, высеченному на стеле, полагалось быть искренним и правдивым, иначе ненароком мог вихрь налететь и разразиться буря. Тогда уж думать было нечего закончить церемонию. Сей обычай ведет свое начало не от ханьского У-ди и даже не от Юя{35}, он существует уже семьдесят девять поколений. Впоследствии Цинь Ши-хуан и ханьский У-ди, которых, кстати, высоконравственными правителями не назовешь, охотно разглагольствовали о великом мире, устраивали церемонии, которые, однако, несмотря на пышность, заканчивались неудачно. При Цинь Ши-хуане, например, во время церемонии разразился ливень и государь был вынужден укрыться под соснами. А ханьскому У-ди пришлось с горы спуститься, при этом многие из слуг его увечья получили. Вот почему после У-ди никто уж больше не решался совершать церемонию поклонения духам. Лишь танский Гао-цзун рискнул и вознамерился ту церемонию свершить.

Дорога на Тайшань шла через Цинчжоу. И городские власти, тотчас после получения высочайшего указа, велели выделить с каждого двора работников для приведения в порядок улиц и дорог, чтобы достойно встретить императора. Поскольку дом лекаря Ли Цина стоял на улице, Ли Цину тоже полагалось нести службу. Следует сказать, что с той поры, как старый лекарь начал врачевать детей, все остальные лекари пришли в смятенье и даже нос боялись высунуть из дома. Поэтому Ли Цину никак нельзя было принять участие в строительных работах, он должен был остаться в городе на случай, если кто-то заболеет. И вот тогда-то городские жители, выбрав наиболее речистых и бойких на язык, послали их в ямынь, чтоб те просили освободить Ли Цина от повинности.

— Ли Цину нынче девяносто семь сравнялось, без малого сто. Где ж ему взять силы для работы? — сказали ходоки. — Дозвольте нам собрать деньжат, мы наймем покрепче парня, чтоб за Ли Цина отработал. А лекарь пусть остается в своей аптечной лавке и продолжает врачевать.

Вот что сказали ходоки в ямыне. Из них кое-кто помнил, что много лет назад, когда Ли Цин лишь начал врачевать, он говорил, что ему семьдесят. Никто из жителей и не подозревал, что сейчас Ли Цину не девяносто семь лет, а все сто шестьдесят восемь. По существовавшим в те времена законам каждый, кому перевалило за семьдесят, считался стариком, а потому освобождался от всех повинностей. Жители это знали, потому и хотели вместо Ли Цина послать на работы кого-то другого. Однако им не было известно, что окружной начальник родом из Линнани{36}, где во врачевание не верят, где в почете только ворожба.

Поэтому начальник округа ответил так:

— Хотя Ли Цину уже сравнялось девяносто семь, он крепок и здоров и может хорошенько потрудиться. Раз он еще в силах приготовлять лекарства, то отчего бы ему не поработать? Ведь Цзян Тай-гун{37}, когда ему сравнялось восемьдесят два года, вызвался помочь У-вану, чжоускому государю, и даже повел самолично в бой войска. А потом, как простолюдин, трудился до самой своей смерти. От работы не отлынивал. Вот вы говорите, что Ли Цин отменный лекарь. Но неужто он один на весь Цинчжоу? В свое время мне довелось узнать, что заведенье свое он действительно открыл двадцать семь лет тому назад. Но разве до него никто не врачевал детей, разве все дети умирали? Так почему же нынче в городе остался он один? Почему один он лечит всех подряд?

Как ни просили ходоки начальника, все было тщетно, он оставался непреклонным. Что делать? Кому жаловаться? Собрались все ходоки к Ли Цину в лавку и стали совет держать. Кто-то предложил опять сходить в ямынь, денег начальству отнести, чтоб согласилось кого-нибудь другого послать на работу вместо лекаря. Ли Цин им отсоветовал, сказав:

— Спасибо, почтенные, за ваше доброе ко мне расположение. Только я, никчемный, думаю, что больше вам туда ходить не стоит — пустое это. Окружной начальник не станет слушать вас, у него заботы поважнее: ведь скоро здесь будет государь. Дело это необычное, и начальник должен свою твердость проявить. Судите сами. Если случится у него промашка — голову ему снесут. Так что не надо за меня просить. Я буду сам отбывать повинность. Наверное, наш начальник думает так же, как говорю я, а потому слушать вас не станет… К тому же я знаю, что исполнить государев приказ невозможно. Вы, верно, помните, что церемонию поклонения духам уже дважды пытались свершить: во второй год эры Добродетели Единорога и в первый год эры Спокойного Выявления. Ни в первый, ни во второй раз ничего не получилось. Значит, не получится и в третий раз. Дней через пять вы в этом убедитесь. Поэтому не беспокойтесь и делайте, что вам приказано.

Соседи удивились:

— Как же так? — А в сторону сказали: — В особом предписании, которое готовится в ямыне, дороги делят на отрезки, составляют списки работников, мы сами это видели. Все торопятся, будто на пожар… А наш старик как замороженный, когда он говорит, кажется, что ледышки от зубов отскакивают. Интересно, как он поступит, если приказ не станут отменять?

— Уж кажется, так мы хорошо придумали: дать начальству деньги и еще раз попытаться уломать его, пообещать найти замену лекарю. Так нет же, заупрямился старик, желает сам работать. Мало, видно, ему того, что получает в своей лавке, на казенные харчи позарился.

Кто-то хихикнул. На том все и разошлись.

Между тем император Гао-цзун велел сановникам из Ведомства Церемоний подготовить церемонию поклонения духам на горе Тайшань. Теперь ждали лишь благоприятного дня, чтобы государь мог отправиться в путь. И надо же было тому случиться: государь вдруг занемог, паралич его разбил, и он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Разве тут до церемоний? Не прошло и трех дней, как цинчжоуский ямынь разослал на места уведомление о том, что государев приказ временно отменяется. Жители Цинчжоу сразу вспомнили слова почтенного Ли, подивились его прозорливости и прониклись к нему еще большим уважением.

Надо вам знать, что в провинции Шаньдун испокон веку селились даосы-гадатели, и было их там великое множество. Еще во времена государя Цинь Ши-хуана, который, как известно, весьма почитал искусство магов, на священную гору Пэнлай как-то отправили Сюй Фу{38}, человека из Ци, а с ним пятьсот отроков и юных дев, коим велено было искать эликсир бессмертия. Позднее ханьский правитель У-ди, также приверженный к даосскому ученью, назвал даоса Ли Шао-цзюня{39} Полководцем Литературных Достижений, а Луань Дао присвоил титул Полководца Пяти Благоденствий. Оба они были родом из Ци. Каждый день вместе с ними на площадке Общения с Небесами, в Бамбуковом Дворце и Павильоне Коричного Древа император обращался к духам и небожителям, моля их снизойти на землю. Так сложился здесь этот обычай, который передавался из поколения в поколение. Вот почему многие считали, что Ли Цин тоже занимается даосской волшбой. И действительно, в семьдесят лет он открыл аптечную лавку и вот уже двадцать семь лет занимался своим ремеслом. Ему скоро сто лет, а он крепок духом, на вид моложав. А уж после того, как Ли Цин предсказал грядущие события, никто больше не сомневался в том, что он постиг ученье даосов и, подобно Дун Фэну или Хань Кану{40}, скрывшим имя свое, дарует людям чудесные снадобья. Не удивительно поэтому, что к нему зачастили маги и волшебники, которые, называя его своим учителем, старались выведать тайны даосского искусства или хотя бы узнать какой-нибудь мелкий секрет. Не раз и не два выспрашивали они старика о Пути, но тот всякий раз увиливал от ответа или, ссылаясь на свой преклонный возраст, говорил, что ничего не помнит. Изредка, правда, он объяснял им, что можно избавиться от всяких болезней и недугов, если после тридцати лет отринуть все страсти и мирские заботы, погрузиться в созерцательное спокойствие и заняться самосовершенствованием. Говорил он им еще что-то в этом роде, но даосские маги продолжали донимать его своими расспросами, уверовав в то, что Ли Цин — отшельник, не желает назвать свое настоящее имя и не хочет раскрыть свои тайны.

— Это верно, — твердили они, — что самосовершенствование способствует долголетию, но как быть с предсказанием грядущего? Понять сие, наверно, весьма затруднительно? Как вы, к примеру, учитель, узнали, что в течение пяти дней отменят государев приказ?

— Я не святой и грядущее не умею предсказывать, — отвечал Ли Цин. — Но вы, я думаю, слышали о том, как Конфуций, увидев ком ряски и одноногую птицу шанъян, предсказал грядущее?{41} Он слушал детские песенки, вникал в их истинную суть и тут же предсказывал, что будет. Детские песни, исторгнутые из души бесхитростной и прямой, являются чудесным знамением того, что происходит в природе. И если, задавшись целью, ты захочешь что-то познать, то обязательно получишь ответ. Как вам известно, свое заведение я открыл в пятый год эры Вечного Благоденствия. Как-то в годы Драконова Начинания я услышал детскую песенку, которую, возможно, слышали и вы. В ней были такие слова:

Высока гора Тайшань,

Ох, как высока!

На нее не взобраться,

На нее не подняться,

Ушла она в облака!

Трижды сбирались солдаты,

Трижды седлали коней.

Хотели взобраться на гору,

Хотели подняться на гору,

Но им не хватило дней.

Я понял, что если ни в первый, ни во второй раз не смогли подняться на гору, то и в третий раз не суждено подняться на нее. Я — старик, умудренный жизненным опытом, многое повидал на своем веку. А тайн у меня никаких нет, да и не было никогда.

Беседуя с магами, старик продолжал делать свое дело: у одних посетителей брал деньги, другим — отмерял лекарства, тем, кто обращался за советом, что-то объяснял. Словом, ни минуты не имел свободной. Уразумев, что у старика ничего не выпытать, маги разошлись по домам.

В следующем году нежданно-негаданно скончался государь Гао-цзун и на престол взошла императрица У Цзэ-тянь{42}, она правила страною двадцать один год, и ее сменил престолонаследник Чжун-цзун. Шесть лет пробыл он на троне, его свергла императрица Вэй, поднявшая мятеж, а императрицу Вэй сверг, в свою очередь, Жуй-цзун, тоже правивший страной шесть лет. Жуй-цзун передал власть Сюань-цзуну, назвавшему начало своей эры Открытое Начинание{43}. И вот сейчас настал девятый год его правления, таким образом со времени кончины Гао-цзуна прошло сорок три года. Все в Цинчжоу знали, что Ли Цину уже сравнялось сто сорок лет. Но он не старился, а снадобья его по-прежнему имели чудодейственные свойства. «Быть может, он и не бессмертный, — так думали о нем, — но несомненно одарен счастливым свойством — долголетием». Вот почему к Ли Цину шли не только врачеватели, но и все те, кто постиг тайны даосского ученья. К Ли Цину всегда валом валил народ, и почитатели его не торопились расходиться. Об этом сложены стихи:

В плывущем мире Янь-фу{44}

Бессмертные люди живут,

Но плоть свою обретают

Они в мире простых людей.

Здесь мы разделим рассказ наш на две части и поведаем сейчас о государе Сюань-цзуне. Как известно, Сын Неба глубоко чтил даосское ученье и все его помыслы устремлены были к бессмертным. Особо выделял он двух наставников даосов: Е Фа-шаня и Син Хэ-пу. Время от времени они приводили к императору людей поистине необычайных, рассказывали Сыну Неба о постижении черно-белого и ало-желтого начал, о поисках эликсира бессмертия{45}, о тайне общения с духами, а также раскрывали секреты вечной молодости и неиссякаемой бодрости.

Шел как раз девятый год эры Открытого Начинания. И вот однажды Е Фа-шань и Син Хэ-пу сказали государю:

— Есть нынче в мире трое бессмертных: Чжан Го с гор Цяошань, что под Хэнчжоу, Ло Гун-юань из Синчжоу и Ли Цин из Бэйхая{46}. Все трое — обитатели туманных высот, и им постыла суета нашего бренного мира. Если вы, государь, преисполнившись чистыми помыслами, пошлете за ними своих гонцов, возможно, они согласятся прийти ко двору.

Сюань-цзун внял совету даосских наставников и послал к Чжан Го помощника начальника Ведомства Сюй Цзяо, к отшельнику Ло Гун-юаню — ученого мужа Цуй Чжун-фана, доктора Вечного Постоянства{47}, к Ли Цину сановника из отдела делопроизводства Пэй Пиня. Все три сановных посланника поклонились государю, взяли особую бумагу, скрепленную государственной печатью, и отправились на поиски небожителей. Но об этом мы пока умолчим, а вернемся к Ли Цину.

Срок его жизни на земле истек. Он совершил много достойных деяний, кои были ему предначертаны, и достиг высшего прозрения, как и подобает бессмертному. Он знал заранее, что к нему пожалует чиновник по фамилии Пэй, и вспомнил четвертую часть заклятья, которое он услыхал от владыки бессмертных: «Пэй придет — уходи». Ли Цин стал думать: «Уходи» обозначается в заклятье иероглифом «дунь», а этот иероглиф еще имеет смысл: «исчезнуть». Выходит, что исчезнуть должен я? То есть моя плоть?

Вы, разумеется, хотите знать, что значит «исчезновение плоти»? Так вот, в тот самый день, когда бессмертный постигал Истину-Дао, он покидал мир людей: либо средь бела дня возносился на небо, что называлось «оперившись, взлететь»{48}, либо умирал, как простой смертный, но останки его куда-то исчезали из гроба. Это и называлось «исчезновением плоти». Но происходило это всякий раз по-разному и в полном согласии с пятью качествами человека{49}, а потому трудно было догадаться, что ушел из мира небожитель.

Рассказывают, что в тот день, о котором пойдет речь. Ли Цин поднялся ни свет ни заря, приказал ученикам снять вывеску с лавки и сказал:

— Сегодня я не буду продавать лекарств. В полдень я с вами расстанусь навсегда.

— Что это вы, учитель, говорите? — удивились ученики. — Вы ведь совсем здоровы. К тому же вы не можете покинуть нас, поскольку мы еще не переняли и частицы вашего искусства. Останьтесь хотя бы ненадолго, откройте нам ваши тайны. Тогда все поймут, что вы истинный небожитель, и потомки уверуют в то, что вы постигли Истину Пути.

— Вы же знаете, что у меня нет особых тайн, которые я мог бы вам раскрыть! И не так уж важно прославиться среди потомков, — улыбнулся Ли Цин. — Сегодня наступает великий предел моей жизни и не в ваших силах меня удержать. Жаль только, что нет среди вас моего старого соседа Цзиня, и мне придется вас побеспокоить. Купите гроб и, как только дыхание мое остановится, положите в него мое тело и забейте крышку. Прошу вас, не откладывайте этого до завтра. Все имущество мое, а также инструменты я оставляю Цзиню, с которым мы дружны вот уже семь десятков лет. Ведь я не только его сосед, но и клиент.

Ученики поспешили выполнить просьбу Ли Цина и купили все, что он просил.

Надобно сказать, что Цзиню в это время сравнялось восемьдесят девять лет. Он был здоров и крепок, ходил стремительно и быстро, будто летал по воздуху. У Цзиня, основателя большого дела, было так много внуков, что все его величали Дедушкой Цзинем. Только Ли Цин, знавший торговца с малых лет, звал его, как и прежде, Цзинь Да-ланом, то есть Цзинем Старшим. В тот день Цзинь и в самом деле отлучился из дому. Он поднялся в пятую стражу{50} и отправился в город.

Наступил полдень. Ли Цин совершил омовение, облачился во все новое и направился во внутренние комнаты. Ученики хотели было последовать за ним, но старик их остановил.

— Подождите меня у ворот. Мне нужно побыть одному, очиститься сердцем, освободить его от забот и волнений… Когда придет Цзинь Старший, мой давний приятель, позовите его, я хочу с ним проститься.

Ученики столпились возле ворот. Кто-то пошел за Цзинем, но тот еще не вернулся. Когда спустя некоторое время ученики вошли в дом посмотреть, что с учителем, он уже испустил дух. Один из старых учеников Ли Цина заплакал. Другие, те, что пришли недавно, рыскали по углам в поисках ценностей. После некоторого замешательства, вызванного неожиданной кончиной Ли Цина, ученики, выполняя волю умершего, решили положить тело в гроб. Стали класть — ничего не выходит. Покойник весь скрючился, напоминая свернувшегося дракона. Распрямить ему руки и ноги оказалось невозможным, они будто окаменели, стали твердыми, как железо. Так, скрюченного, старика и положили в гроб, заколотили крышку и оставили гроб в доме.

Долгую и славную жизнь прожил Ли Цин, проститься с ним пришло чуть не полгорода. Ученики не поспевали встречать и провожать тех, кого Ли Цин исцелил, у них едва язык не отсох от приветствий, а спины не разгибались от бесчисленных поклонов. Верно говорится в стихах:

Его следы больше ста лет

Были видны в пыли мирской.

Но вот однажды он простился со всеми,

На белое облако сел и исчез.

Скажите, где можно увидеть теперь

Перьевой балдахин и радужный стяг?

Остались лишь лекарства да ступка,

Что передал он ученикам.

А теперь расскажем о сановнике Пэй Пине. В Цинчжоу, куда он наконец добрался, его встретили начальник округа, а также старейшины города и препроводили в залу, где горели свечи и курились благовония. Пэй Пинь огласил государев указ, повелевающий призвать ко двору бессмертного Ли Цина. Начальник округа впервые слышал эту фамилию и спросил у местных старейшин, кто такой. Один из них сказал:

— Жил в Цинчжоу некий Ли Цин, врачеватель, лечил детей. В этом году ему сравнялось сто сорок лет. Был совершенно здоров и вдруг вчера в полдень скончался. О том же, что есть бессмертный Ли Цин, мы ничего не слыхали.

Сановник был весьма огорчен. «Сколько невзгод пришлось вынести мне в пути, чтобы доставить государев указ! — подумал он и вздохнул. — Ведь мне велено было найти этого лекаря и пригласить ко двору. Увы! Я невольно нарушил государев указ. Вот невезенье! Приехал ни раньше, ни позже, а именно тогда, когда старик ноги протянул. Даже лица его не видел. Какая жалость!.. Помню, в стародавние времена ханьский У-ди, прознав, что где-то живет человек, добывающий снадобье бессмертия, отрядил к нему важного сановника с приказом узнать рецепт снадобья. Но, пока сановник добирался до места, человек тот умер. Император разгневался, что сановник замешкался в пути и вернулся с пустыми руками, и приказал казнить его. К счастью, за него вступился Дунфан Шо{51}, сказав, что если бы покойник и впрямь знал секрет эликсира бессмертия, он не умер бы, а раз умер, значит, в его снадобье никакого не было проку. Выслушав Дунфан Шо, У-ди понял, что был неправ. Хорошо, что нынешний император, не в пример ханьскому владыке, обладает светлым умом и не станет действовать подобным образом, да и при дворе сейчас нет второго Дунфан Шо, который вступился бы за меня… Одно лишь неясно. Даосские наставники сказали, что Ли Цин — бессмертный. А бессмертные не старятся и уж тем более не умирают. Раз Ли Цин умер, значит, он не бессмертный. Но ведь он дожил до ста сорока лет, умер сразу, не болел. Такое тоже редко встретишь».

Посланник государя повелел окружным чиновникам узнать у соседей Ли Цина, чем тот занимался и какие добрые дела совершил, в каком году, в какую луну и в какой день умер. Это ему необходимо знать, чтобы обо всем подробно доложить императору. Окружные чиновники медлить не посмели и тотчас же велели соседям лекаря Ли Цина написать бумагу и принести ее не медля, дабы ту бумагу они могли вручить посланцу государя. Соседи призадумались, почесали в затылке.

— Что можем мы писать? Ведь Ли Цин был нас всех старше. Откуда нам знать его жизнь?

Тут кто-то из соседей сказал:

— Только дедушка Цзинь может знать, как жил лекарь с давних времен. Жаль, нет его сейчас здесь. Но, может быть, он вернется сегодня или на худой конец завтра. Пусть напишет эту бумагу, а мы ее начальству передадим.

На том порешили и стали расходиться. Вдруг смотрят, навстречу им идет Цзинь, а за ним — парень с большой вязанкой травы на спине.

— Вот повезло. Как хорошо, что ты вернулся, дедушка Цзинь! Не уйди ты вчера в деревню, успел бы проститься со своим другом — Ли Цином.

— А чего с ним прощаться? Он разве уехал?

— Вчера в полдень скончался.

— Что вы чепуху мелете? Я ж его вчера встретил у южных ворот. Грех-то какой! Грех!

Соседи опешили.

— Не мог ты его видеть. Он взаправду умер. А может, ты с духом повстречался?

— Чудно! Ни за что не поверю! — воскликнул изумленный старик и поспешил в дом Ли Цина. Там он увидел гроб, а подле гроба — учеников лекаря в белой одежде и кого-то из знакомых, кто пришел проститься с покойным.

— Чудеса! Чудеса! — замотал головой старый Цзинь.

Ученики обступили его.

Кто-то сказал:

— Душа учителя еще вчера в полдень отлетела на небо. Но гроб мы оставили здесь до вашего возвращения.

Кто-то протянул Цзиню бумагу — опись вещей, оставленных лекарем в дар Цзиню.

Цзинь взял бумагу, но даже не взглянул на нее, все время твердя:

— Неужто он умер? Не верю, не верю!

Кто-то спросил:

— Ты говоришь, что видел его вчера, дедушка Цзинь?

— Вчера я очень рано вышел из дому, но не успел дойти до южных ворот, как встретил родственника, который затащил меня к себе домой выпить и закусить. Я, разумеется, у него засиделся. Ушел только в полдень, направился к горе Заоблачных Врат, где давно приметил разные коренья и травы, которые мне нужны для моей лавки. Вдруг вижу: идет мальчик в темной одежде, с виду слуга, и несет курильницу с благовониями. Я лишь мельком взглянул на него. Прошел еще шагов шестьдесят или семьдесят и увидел вашего наставника. Левая нога у него обута, а правая — нет. Почему? Непонятно. Спрашиваю, куда, мол, направляетесь, а он отвечает: «Иду на гору Заоблачных Врат, в Беседку Сгнивших Веревок, там меня дожидаются девять наставников — моих братьев. Хотят со мной потолковать о том о сем! Так что несколько дней я буду в отлучке!» Затем он достал из рукава письмо и дал его мне. И еще дал расшитую сумку, в которой лежит что-то похожее на жезл жуи. Иди, говорит, поскорее в город и передай это сановнику Пэю — гонцу государя. Письмо и сума до сих пор у меня. А вы говорите, он умер!

Цзинь пощупал рукав халата. Ученики сначала решили, что старик шутит, и не поверили, но, когда увидели письмо и суму, все их сомнения разом исчезли.

— В полдень это случилось или не в полдень — не все ли равно? — сказал один из учеников. — Странно другое: что он передал тебе эти вещи, а сам из дому не выходил. Очень странно!

— Вот именно! — поддакнул другой. — Как мог мертвый их тебе передать?

— А ведь он наперед знал, что приедет государев посланец Пэй и что его, Ли Цина, будут звать ко двору… Может быть, это его дух являлся тебе? — предположил третий. — Пожалуй, он все же бессмертный!

— Какой такой Пэй? Куда Ли Цина хотели звать? — спросил Цзинь с любопытством.

Соседи и ученики объяснили ему, что произошло за это время. Приехал, мол, государев гонец Пэй просить Ли Цина пожаловать ко двору, но начальник округа сообщил ему, что Ли Цин скончался. Тогда власти приказали соседям писать бумагу.

— Вон, оказывается, в чем дело! — проговорил Цзинь. — Никакие доказательства не понадобятся, ведь есть письмо и сума. Мы вместе пойдем в ямынь, и я передам их посланцу государя.

Соседи вместе с Цзинем отправились в окружную управу. Цзинь рассказал начальнику округа о том, как он встретил Ли Цина, как тот передал ему письмо и суму. Удивленный чиновник поспешил к Пэй Пиню. Между тем Пэй, обескураженный своей неудачей, с нетерпением ждал доклада местных властей. Он собрался в обратный путь, когда появился начальник округа в окружении целой толпы местных жителей. Чиновник доложил сановнику о том, что лекарь отдал письмо и суму своему соседу — старому Цзиню, велев передать их посланцу двора. Пэй Пинь распечатал письмо и начал читать:

«Ваше величество! Золотые письмена Вашего нефритового послания достигли Девяти Чистых Сфер. Ответствую Вам: Совершенные мужи спускаются в бренный мир, дабы обеспечить спокойствие людям и благополучие их жизни. При этом они следуют принципам недеяния Тана и Юя{52} и соблюдают бережливость, свойственную Вэню и Цзину{53}. С почтительностью они ожидают наступления предела движения, дабы вознестись в чертоги Пэнлая. Их не заботит еда, не заботит одежда: они не желают тревожить душу свою и истощать разум. Им нужны лишь горы да немного журчащей воды, чтобы спокойно совершенствоваться в искусстве волшбы. Некогда Ваш слуга лишь на миг узрел Истины Путь, но не успел тогда приобщиться к бессмертным. И вот патриарх Чжан Го и мой друг по ученью Ло Гун-юань велели мне идти к ним. Посему я не могу находиться при Вашем высокочтимом дворе. Вместе с ними я ухожу служить великой Истине. Давным-давно государь Цинь Ши-хуан пригласил к себе Ань Ци-шэна{54} с Восточного моря, но Ань не принял приглашения и передал государеву посланцу пару туфель из пурпурного нефрита. Ваш слуга не блещет талантами, но не может оставить Ваше послание без ответа. Примите от меня этот яшмовый жезл жуи, в знак моей искренней признательности. Надеюсь, что Ваше величество примет сей дар».

Прочитав это необычное послание, Пэй Пинь вздохнул:

— Говорят, что бессмертные не умирают, исчезает только их плоть. Надо вскрыть гроб! Если там пусто, значит, Ли Цин — небожитель. Вернувшись ко двору, я доложу об этом нашему государю, и тогда не будет лишних хлопот.

Начальник округа вместе с соседями поспешил в лавку лекаря. Не открой они гроб, возможно, на том все бы и кончилось, но, сняв крышку, они застыли в изумлении. Тело исчезло, а на дне лежал бамбуковый посох да пара туфель и вился вверх синей ленточкой дым. И вдруг — о чудо! — гроб взмыл вверх и исчез в вышине. По городу разлился странный аромат, который, как потом говорили, ощущался даже за триста ли от Цинчжоу. Сановник Пэй, чиновники из округа, все жители города принялись истово кланяться, устремив взор к небесам. Благодарственное послание Ли Цина вместе с сумой аккуратно упаковали, и Пэй Пинь передал пакет государю.

В следующем году по всей Поднебесной людей стала косить язва, но Цинчжоу она обошла стороной — наверное, из-за странного запаха. Ли Цин хоть и умер, но волшебство его врачевания сохранилось в этих краях. Вот почему и поныне жители города осенью и весной поднимаются на гору Заоблачных Врат, к кумирне, дабы совершить там жертвоприношения и поклонения духам. А теперь послушайте стих:

Существует предание о топорище сгнившем

И о том, как наблюдали за шахматным боем.

А сейчас говорят о сгнивших веревках

И беседке у Заоблачных Врат.

В мире смертных промчатся сто лет —

Будто утро сменилось вечером.

А глупцы по-прежнему рвутся

К выгоде низкой, почету и славе.

Перевод с китайского Д. Воскресенского.

VIII

Библиотека старинной поэзии

ИЗ СТАРИННОЙ АФГАНСКОЙ ПОЭЗИИ

ХУШХАЛЬ-ХАН ХАТАК

(1613—1689)

Гордится дружбой друг, не может жить иначе.

Желает другу друг во всех делах удачи,

Смеется друг, и с другом друг смеется,

А если плачет друг, то друг с ним тоже плачет.

Мудрец всегда нуждается в совете.

Ему он слаще всех сластей на свете.

А глупый, неразумный, словно дети,

Вкус горькой редьки чувствует в совете.

Никто не вечен в этом мире бренном.

Все из него уходят постепенно.

В сад прилетев, вдруг улетают птицы,

Другие прилетают им на смену.

К делам кривым подход прямой у мудреца.

К прямым делам пути кривые у глупца.

Вот от начала мира до конца

Отличие глупца от мудреца.

* * *

Пусть будет мой совет для всех опорой:

Не умный тот, завистливый который.

Хороший спутник выправит плохого,

А с вором даже честный станет вором.

На свет не по своей явился воле

Не добровольно и уйду тем боле.

Вот как пришел, так и ушел. И капля

Вернется в океан, упав на поле.

Пока цветы во всей красе своей

И свежести, их любит соловей.

Ты красотою и благоуханьем

Влюбленным сделать соловья сумей.

Промчались молодость и страсти,

Как в ночь приснившееся счастье.

Проснулся утром стариком.

Ни звона сабли нет, ни власти.

Нет ни стыда, ни совести, и всеми

Любовь воспринимается как бремя.

Сын вырос, ждет отцовской смерти.

Вот подлость, что бытует в наше время.

Когда любви нет в сердце друга,

Страдает мое сердце от недуга.

И некому сказать, нет места и нет силы.

Сочувствия искать — пуста потуга.

Если сердце — огонь, дикой рутой себя обозначь.

Не сгорела пока, так сгоришь, ведь огонь-то горяч.

Станешь дымом и облаком, тихо взлетишь к облакам.

Смейся, если смеется, а хочется плакать, так плачь.

Что являет человек собою?

Что он может взять от жизни с бою?

Будь то хан великий или шах,

Сила их ничто перед судьбою.

Оседланный верблюд мой у порога.

Уехали друзья вперед немного.

И я отправлюсь скоро вслед за ними.

Мне, колокольчик, дай сигнал в дорогу.

Трус, в горы Каф беря проводника,

Все беды обойдет наверняка.

А без проводника и по долине

Твоя дорога будет нелегка.

Будь впереди других людей в боях.

Расскажут люди о твоих делах.

Живым оставшись — будешь уважаем,

Погибнешь — да простит тебя аллах.

Иметь ты хочешь без изъянов друга.

Пустая мысль, плод праздного досуга.

Ты друга не найдешь без недостатков,

Хоть мир пройди от севера до юга.

Желанье навсегда! Не стоит и труда.

Весна не будет вечной никогда.

И молодость, увы, не будет вечной.

Любовь друзей не будет навсегда.

Любовь порой опасна, как пучина.

Неопытность в любви тому причина.

Без друга жизнь — не жизнь.

Без друга плохо жить тебе, мужчина.

Любовь воспета, тема не нова,

Но о любви не кончились слова.

Я сведущ стал в делах любви.

Даль вижу близко, близкое — едва!

Посмотришь в зеркало когда ты,

В нем расцветет цветник богато.

Пригубишь воду из бокала,

И в нем зардеет сок граната.

Невежду на себя берет досада.

Все перепутал, нет с собою слада.

Что надо помнить, он забыл,

А помнит, что забыть бы надо.

Друзей нет без пороков, и нет прока

На них сердиться из-за их порока.

Искать напрасно розу без шипов,

Лишь руки обдерешь себе жестоко.

Сладость жизни — горечь для невежды.

Скорбь растет, теряются надежды.

Ничего не дал, взамен не взял от жизни.

Глупо жил, не жил — менял одежды.

Мудрые слова, как сахар, сладки,

Как нектар в божественном початке.

Только вот со вкусом у невежд,

Как и у ослов, не все в порядке.

Любовь смертельно ранена у тех,

Кто хвастается сладостью утех.

В золе потухшей умерли все искры.

Хвастун у друга вызывает смех.

Над головой моею небо властно,

Без головы быть глупо и опасно.

В печали жаждать радости всегда

И помнить в радости печаль — прекрасно.

Что делать Хушхалю: запахло весной,

Ковер под окном посадить бы цветной.

Глаза потускнели, в них блекнут цветы.

Увы, вот что сделала старость со мной.

Как посмотреть — печально, робко, смело,

Куда пойти, какое сделать дело?

По воле сердца делается все.

Ведь сердце — падишах, а войско — тело.

Путем ли праведным иду,

Тропой неправедной бреду…

Зачем показывать слепому,

Как зреют яблоки в саду?

Пусть молодость уходит, слезы спрячь,

Хоть с ней ушла пора твоих удач.

Не смогут возвратить ее обратно

Ни пир и ни хабиб, ты плачь не плачь.

Дела глупцов приносят много бед.

Нет пользы их считать, а есть лишь вред.

Но польза в том, чтобы, на них не глядя,

Ты не пошел бы за глупцами вслед.

Прах родины как сладкий мускус мне,

Снег родины согреет, как в огне.

Ты, сердце, меня сделало былинкой.

Какой сейчас достанусь я волне?

Бокал брал я раньше Корана: примерно

На равных с дозволенным действует скверна.

Хорошие мысли, плохие поступки.

Полумусульманин я, полуневерный.

Я грешник, так как не без лени я.

Кричу порой от вожделения.

Что было б, если б не раскаянье?

Спасибо за язык спасения!

Смерть подошла, перед ее чертой

В неведенье я занят суетой.

Как юность о постели новобрачной,

И старость грезит грешною мечтой.

Возьми мой опыт — все, чем я владею.

Состарюсь и к делам я охладею.

Не охладею лишь к любви красавиц.

Хоть стану стар, в любви помолодею.

Кто пред тобою очернил других,

Тот так же и тебя чернит при них.

В лицо похвалят, за глаза ругают.

Стыд и позор на голову таких!

Не раны наноси, бальзам на сердце лей.

Мудрец посеет хлеб, глупец — сорняк, пырей.

Не суй ты руку в каждую нору,

Там может быть гнездо гремучих змей.

Ты от меня ждешь верности, мой друг,

Ее ни у меня нет, ни вокруг.

Найдешь ты верность, но не в этом мире,

А там, где вся корысть исчезнет вдруг.

От друга тайну, как и от врага,

Храни, поняв, как тайна дорога.

То тайна ценится, как сабля,

То как брильянты или жемчуга.

Врага бей саблей, и не слабо.

Но не бранись с ним, словно баба.

Прошу, не рань словами сердце,

Стыд подлость не превозмогла бы.

Когда, чтобы попасть кому-то в тон,

Раскроешь сердце, разве ты умен?

Тот, кто умен, не любит суесловья,

Без надобности слов не тратит он.

Лейла, столь благородною не будь,

Пронзить бы не могла Меджнуну грудь.

Любовь не так легка, когда некстати

Решит она прийти к кому-нибудь.

Твои губы слаще меда, лала.

Зубы оценить, как перлы, мало.

Взор пьянит сильнее, чем вино.

А ресницы — острые кинжалы.

Шах, эмир, министр, имевший вес,

Властвовал, господствовал, исчез.

Все кончается когда-нибудь.

Старость, смерть — вот колесо небес.

Груз верблюда не свезет осел.

Суфий с пьяным сядет ли за стол?

Как узнает спящий о неспящем,

Если сон его не отошел?

Твое лицо как розы лепесток.

Твои уста — живой воды глоток.

Ты вся благоухаешь, как цветок.

Но сердце — камень, вот в чем твой порок.

Голос твой приятней нежных струн.

Тело серебрится светом лун.

Если ты Ширин — я твой Фархад,

Если ты Лейла — я твой Меджнун.

Полный бокал — это молодость лет,

В старости в нем ничего уже нет.

Старость одна ни к кому не придет,

Старость идет в окружении бед.

Трудом и талантом добьешься порой

Того, что имеет невежда иной.

Кого-то спасает искусство врачей,

А кто-то без них никогда не больной.

Нрав добрый не заменишь красотой.

Сильней всего гремит сосуд пустой.

Краса лица — красивая посуда,

А добрый нрав — халва в посуде той.

Кто славит красоту твою, не вправе

При этом ничего сказать о нраве.

Я плачу о тебе, а ты смеешься.

Такая гордость вряд ли к доброй славе.

АБДУЛКАДЫР-ХАН ХАТАК

(1651—1703)

Кто мудр, тот в сердце спрячет тайну глухо,

Чтоб не дойти ей до чужого слуха.

Нет никого, но он молчит о тайне,

Поскольку и стена имеет ухо.

Водопад, почему ты так плачешь всегда?

Ты горюешь по ком и бежишь ты куда?

Головою напрасно ты бьешься о камни,

Утекла, не вернется обратно вода.

Борода моя черная вся побелела,

А вниманье красавиц ко мне охладело.

И сейчас обернулось укором, упреком

То, что в юности с гордостью делал я смело.

* * *

От женских ласк, хоть вкус их сладок,

Бывает приторный осадок.

И сладкий сахар съешь чрезмерно,

Здоровье приведешь в упадок.

Вкус любви! Каков он, настоящий?

Тот поймет, кто сам любовь обрящет.

Иногда всего на свете горше,

Иногда всего на свете слаще.

Лицо твое — луч солнца над долиной.

Цвет губ — цвет бадахшанского рубина.

Спаси нас, боже, от любви твоей,

Когда твой нрав, характер твой звериный

Гиацинтом пахнут кудри — не цветок.

Не тюльпаны — это яркость нежных щек.

Не нарциссы — это девичьи глаза.

Но увянут и они, всему свой срок.

Встречались — были нежные слова.

Расстались — шла недобрая молва.

Когда кого-то любит кто-то,

Жизнь в этом мире такова.

Мудрец молчит, глупец трещит при этом.

Прогнать бы лающего пса, да где там.

Пока тебя не спросят, помолчи,

Хоть и плюешься, может быть, шербетом.

Не жалуйся на счастье никогда.

Над ним лишь время властно, лишь года.

Благодари судьбу, что не большая,

А малая к тебе пришла беда.

Кто знает, какова ему цена?

Собака лает, лишь взойдет луна.

Когда красавицы цветами станут,

Меж ними розой будешь ты одна.

Тех любит, а иным не без коварства

С улыбкой превращает в яд лекарства.

Все в высшем подчинении Аллаха —

Моря, пустыни, реки, государства.

В сердце зло, моя ль вина?

Лик твой, кравчий, как луна.

Против злобы и коварства

Дай особого вина.

Ряд оснований, видно, взяв в расчет,

Мир в счастье, заявляешь ты, живет.

Слова умеют размягчать и камень.

Но не сердца, холодные, как лед.

Кто для других сгорел, тот по природе

Своей души и чист и благороден.

Смеется звонко на виду у всех,

А если плачет, то не при народе.

От боли корчусь, на меня взгляни ты.

Утехи юных лет давно забыты.

Я не ищу с красавицами встреч,

Украдкой лишь смотрю на их ланиты.

Состарили меня друзей печали.

Остыл, хоть и горячим был вначале.

Отжала страсть, разлука иссушила,

Которые не раз меня встречали.

Ранен в сердце, скорбь тому виной.

Друг в беде любимый и родной.

Жалкий, исстрадавшийся, несчастный,

Я скорблю, израненный, больной.

Я жертва на алтарь любви, потуга

Купить любовь ценою дружбы друга.

Он мне не друг, он взял личину друга.

А друг придет, и я узнаю друга.

Разлука! Как давно все это было.

Не сосчитать нам, сколько лет уплыло.

Из сердца вон, что с глаз долой ушло.

Ты имя помнишь, образ мой забыла.

Войска печали сердце окружили,

Печали мое сердце полонии.

В нем караван-сарай тоски, хоть раньше

И караваны радости в нем были.

Любимая, в саду среди ветвей

Разнесся аромат твоих кудрей.

Цветы сильнее заблагоухали.

Тогда в них и влюбился соловей.

Пока посыльный не придет к порогу,

Чтоб наконец позвать тебя в дорогу,

Не собирай вещей, знать нужно время,

Которое на то угодно богу.

Кому пожаловаться? Где бы

Подать мне жалобу на небо?

В Кабуле нет среди красавиц

Одной, что другом стала мне бы.

Любовный огонь загорелся в крови,

Хоть криком кричи, хоть на помощь зови.

На очи любимой вдруг пало затменье,

В то время, как сам я ослеп от любви.

Смех стал уделом наглецов,

А скорбь уделом мудрецов.

Мысль разрушает мир, который

Стал процветать за счет глупцов.

Запомни этот мой совет:

Добро неси другим, как свет.

Сам стань рабом, отдай свободу

Тем, у кого свободы нет.

Растраченные молодость, здоровье

Не возвратить ни при каком условье.

Когда пришел посыльный кредитора,

Дай бог вам, мы уйдем без суесловья.

Любимая к тебе пришла вчера!

Пришла сама к любимому. Ура!

Влюбленных прославляй на целый свет.

Пусть бог хранит их, пусть им даст добра!

Нехорошо, пороча и переча,

Заглазно говорить о ком-то речи.

Плохое говори в глаза. И другу

На недостатки укажи при встрече.

Разлука с тобою мне хуже огня.

Она убивает, терзая меня.

Любимый мой друг, подожди, ради бога.

Пожертвую жизнью я, дружбу храня.

Любовь, — невежда скажет, — чепуха.

А влюбится — любовь его плоха.

За честь слагают голову свою.

Отказ от чести — хуже нет греха.

Что за беда со мной случилась вновь?

Горит в груди, вскипает в сердце кровь.

Покоя нет, и я не понимаю,

Что это жжет, огонь или любовь.

Друзья расстаются со мной, словно тело

С душой расстается. Душа наболела.

Когда ты далеко, когда мы не вместе,

Не знаю на свете я горше удела.

От никчемных дел спаси, о боже!

Божья милость мне всего дороже.

Если грешен я, огня достоин,

На себя, не на меня глянь все же.

Лишь сердце вспомнит про былое время,

Я слезы лью, что встреч не будет с теми

Красавицами, в память о которых

Теперь осталось тяжких вздохов бремя.

Днем я каюсь, ночью отрекаюсь.

На грехах все чаще спотыкаюсь.

Нет вреда от этого раскаянья,

Потому-то я все чаще каюсь.

Девушки сейчас такого сорта:

Гурии на вид, характер черта.

На вопрос в ответ — и «да» и «нет».

Чья распутниц странная когорта?

За совет отца готов я в бой.

Он мне говорил не раз: «Сын мой!

Отдавать приятней, чем хранить.

Этого не знает лишь скупой».

Ты обходишь меня стороною,

Будто и не знаком ты со мною.

Я красива, поклонников много…

А беды своей сам ты виною.

За пороки судишь всех жестоко,

Будто сам не заслужил упрека.

Их порок в себе достоинством считаешь —

Вот в чем корень главного порока.

Два примера мы рассмотрим вместе:

Могут, кто без разума и чести,

Бить в литавры в честь плохого сына

И о некрасивой петь невесте.

Осенью среди сухих кустов

Слышал я рыданья соловьев

И сказал, что это наказанье

Им за то, что жили без цветов.

Если в доме серебро и злато,

Но наук и дел в нем маловато,

Нет основы счастья в этом доме.

Все его добро уйдет куда-то.

Я пьян, молюсь, чтоб пил и ты немало,

Чтоб и твоя душа вина взалкала.

Возьми бокал с вином и честь свою

Разбей со звоном, как хрусталь бокала.

Юность не нуждается в совете,

Старость будет за нее в ответе.

Старость — будто жизнь в загробном мире

Умным юность — жизнь на этом свете.

Когда, расставшись с пленными рабами,

Хозяин, наделишь ты их правами?

Услышав этот гневный голос сердца,

Ты отвечай мне тоже не словами.

Судьба — река. Мы без весла

Соломинки, нам несть числа.

Никто нам не сказал, откуда,

Куда река нас понесла.

Любимый виноват ли потому,

Что больше ты не нравишься ему?

Цветок, что был предметом украшенья,

Увянув, стал не нужным никому.

В разбитом сердце песни замолчали.

Им не звучать в нем больше, как вначале.

Чужих в свои дела не посвящают,

Родных — в свои сердечные печали.

Не ищешь встреч со мной в часы досуга.

При встрече убежал, как от испуга.

Ты жалуешься на меня знакомым.

Ты лжец или другого ищешь друга.

Когда мой друг ушел, у двери

Я долго ждал, в беду не веря.

Душа горит, скажите, люди,

Как мне не плакать о потере.

Любовь — как жизнь, я был всегда влюбленным.

Стал пешим без любви, с любовью был я конным.

Как царь, глядел на прочих свысока.

Ограбленным брожу и униженным.

Вот дождь идет, промок весь мир,

Но кудри высушил зефир.

Мы ждем: проснется виночерпий,

Тогда начнется новый пир.

КАЗЫМ-ХАН ШАЙДА

(1727—1780)

Сад вновь расцвел, над ним взошла луна.

И песня соловьиная слышна.

Красавицы танцуют и поют.

А у меня в руках бокал вина.

Я стар, печаль о страсти не стара.

В костре сгоревшем теплится жара.

Я высох, словно сук древесный,

Но жаждет кровь любовного костра.

Зверь, видя сеть, уйдет, не то беда,

Хотя ловец бранит его тогда.

Поэтому вниманье нужно знанью, —

Так говорят и чернь, и господа.

Пел соловей — и весел был бутон.

Благодарил певца за песню он.

Весну ты эту превратила в осень,

Убийственен цветам твой грустный тон.

Ты — сама справедливость? Ну что ж.

Без претензий поэт нехорош.

Тоньше волоса стих у Шайды.

Если тонкий ценитель — поймешь.

Гордишься красотой своей!

Но в разговорах будь добрей.

Я умираю; в том повинен

Змеиный нрав твоих кудрей.

Не может спрятаться поэт,

Коль украдет чужой сюжет.

Не различают звук свирели

Лишь те, у коих слуха нет.

Разлука — царь в моем дому.

Кровавый служит меч ему.

Спроси разлуку: «Кровь Шайды

Ты проливаешь почему?»

ПИР МУХХАМАД КАКАР

(1708—1788)

С тобой влюбленный ищет встреч.

Ты — врач влюбленных, щит и меч.

Для них не встретиться с тобою

Страшней, чем руку им отсечь.

Покажи лицо, открой его!

Довела разлука до чего:

Плачу я кровавыми слезами,

Плачу кровью сердца своего.

Осень грабит сад и луг.

Соловьям беда вокруг.

Были встречи у влюбленных,

Разлучился с другом друг.

Все мое разграблено здоровье.

Болен я тяжелою любовью.

Выкрадено бандою кудрей

Сердце, истекающее кровью.

С другом разлучил соперник нас.

Белый свет мне стал не мил сейчас,

По моим щекам текут не слезы,

А кровь сердца капает из глаз.

Осень оголила сад чуть-чуть.

Соловью печаль пронзила грудь.

Лучше б этот мир не знал цветенья:

Милая ушла в последний путь.

Я расстроен: друг мой так жесток!

Наказал меня суровый рок.

Запахом кудрей благоуханных

Душу освежи мне, ветерок!

Рот любимой сладок был, как мед.

Вдвое слаще стал в улыбке рот.

Жаждущий закрыл глаза в молитве,

Поцелуя сладкого он ждет.

Поднес виночерпий мне чашу любви.

Любовь, мое сердце тоской не дави!

И так разорвется оно от печали,

Волненья, тоски и смятенья в крови.

Я плачу, из-за друга занемог.

Любовь теряет почву из-под ног.

Самум в груди поднялся, жаркий ветер

Мне сердце ярким пламенем зажег.

Судьба обездоленного тяжела.

Мой ум от разлуки сгорает дотла.

Из сердца, бурля, вырываются слезы,

Как чай из кипящего рвется котла.

Мне жизнь в разлуке стала нелегка.

Горька причина слез моих — тоска.

Разлука так жжет сердце на чужбине,

Что легче умереть наверняка.

Жестоко, обещав свиданье,

Страданья вызвать ожиданьем.

Отказ в свиданье убивает,

Но и не лги, дав обещанье.

Ослепла от своей же красоты!

Так обо мне услышь хотя бы ты:

Открыто плачу я кровавыми слезами,

Лелея тайно тайные мечты.

Не гордись ты красотою. С маху

Время возведет ее на плаху.

Чаша та, что гордости полна,

Завтра станет чашей, полной праха.

Ветерок, по улице повей

И скажи красавице моей,

Если спросит: «Как он поживает?» —

«Как без крыл и перьев соловей».

Соперники быть злее не могли бы.

Бьюсь без любви я, как на суше рыба.

Достоин сожаленья тот больной,

Что потерял надежду на табиба.

Лишенный свидания с другом,

Я плачу, снедаем недугом.

Отвержен. В груди моей ад,

Очерченный огненным кругом.

Завистнику обидчик кровный брат.

Он горе причинит другим и рад.

От этого корысти не имеет,

Но почему-то радуется гад.

Печален я — слеза сильнее льется.

Вино течет, бокал лишь разобьется.

Свирель души играет плач и стон.

Терпеньем ремесло мое зовется.

Влюбленный, знай, в печали мало толка.

Тоску не спрячешь, это не иголка.

Свидетельствует вид твой о любви,

Свою болезнь скрывать не сможешь долго.

ШАМСУДДИН КАКАР

Соперник разлучил с подругой нас.

Просторный мир мне тесен стал тотчас.

И ни на миг мне не дает покоя

Огонь любви, что в сердце не угас.

О боже, я страдаю от разлуки,

Когда придешь, протянешь ли мне руки?

В надежде проглядел я все глаза.

Я жду тебя, спаси меня от муки.

В потоке слез я жду, как юный паж,

Когда мне утоленье жажды дашь.

Я жажду губ, в душе водоворот.

Передо мною все еще мираж.

Как только вспомню нежность этих рук,

Лицо слезами обольется вдруг.

С соперником моим идешь, обнявшись,

А на меня не взглянешь, милый друг.

Перевод с пушту Александра Николаева

IX

Угаритский эпос

Вяч. Вс. Иванов

УГАРИТСКИЙ ЭПОС

Пятьдесят лет назад — в 1929 году — французская экспедиция, работавшая в Рас Шамра (Северная Сирия), нашла архивы древнего портового города Угарита (середины и второй половины II тысячелетия до н. э.). Продолжавшиеся полвека раскопки принесли неоценимые открытия, перевернувшие представления о культуре древней Сирии. Одной из наибольших неожиданностей было обнаружение обширной художественной литературы, написанной на ранее неизвестном северозападно-семитском (ханаанейском) языке — угаритском. Тексты этой литературы записаны особым клинописным алфавитом, который в свете новейших открытий можно считать ответвлением древнесирийско-месопотамской клинописи, по-видимому, восходящей к той месопотамской (шумерской), которую употребляли в еще более древнем северносирийском городе Эбла, где архивы найдены в последние годы (1974—1979 гг.) итальянской экспедицией. Культура Эблы середины III тысячелетия до н. э. во многих отношениях (в частности, по характеру мифологии, специфическим именам богов — Баал, Дагон, Решеп, Шипиш и именам людей, в частности, образованным от имен богов типа Эль и т. п.) оказалась предшественницей культуры Угарита. Поэтому новые открытия сделали еще более заманчивыми перспективы изучения многотысячелетней непрерывавшейся традиции, впоследствии повлиявшей и на греческую (недаром финикийский алфавит, перенятый греками и другими народами античного мира, в конечном счете связан с угаритским), и на римскую (главным образом через посредничество этрусков).

Угаритский мифологический эпос типологически (подобно гомеровскому) соединяет черты фольклорного происхождения с первыми проявлениями индивидуального творчества автора-сказителя. Эпос включает многочисленных основных персонажей — древних богов Угарита — таких, как главный бог Эль, бог бури Баал и его противник бог моря Ямм, бог-кузнец и ремесленник Кусар-ва-Хасис, воинственная богиня Анат, носящая прозвище «Невестка Народа» («Предводительница воинов»). Вместе с богами в сложных композиционных построениях угаритского мифологического эпоса участвуют и люди — такие, как мифологический герой Данель (имя, по происхождению соответствующее ветхозаветному имени Даниил) и его сын Ахат. Эпос много дает для понимания не только мифологических представлений, но и обрядов древнего Угарита. Так, в эпосе о Данеле подробно описываются гадания по вещим птицам и их внутренностям, явно отражающие ту же традицию, которая через финикийское и этрусское посредничество оказала влияние и на древнеримскую.

Наряду с мифологическими сюжетами (большей частью весьма архаичными и восходящими ко времени, далеко отстоящему от фиксации их в угаритской письменности), в угаритской литературе отражены и реальные исторические события, как в стихотворной повести о Керете. Портовый город Угарит, где (как в позднейших портах нового времени) было несколько кварталов с разноязычным населением, был связан с основными центрами всего тогдашнего цивилизованного мира. Это отражено и в поэмах, где упомянут и древний Египет (Хикуптах, по имени города Мемфиса), и Крит (Каптор), и древний город Губл (в ранней форме, от которой образовано имя Гупана — бога помощника Баала; позднее от имени Губла будет образовано название книги — Библии).

Поэтическая форма угаритского стиха, хорошо и точно переданная благодаря фонетическому характеру письма, основана на характерном для древнесемитской поэзии параллелизме. Наиболее простая и очевидная форма параллелизма — повторение одной и той же мысли или образа разными словесными средствами в двух смежных строках. Но параллелизм не ограничивается только этим формальным приемом, он сказывается в постоянном повторении эпических формул и целых стихов, в последовательном нанизывании сходных эпизодов; например, Данель гадает сначала по орлам, потом по отцу орлов, наконец, по матери орлов (только в третьем случае гадание дает трагический ответ о гибели его сына). Сходное троекратное построение видно и в последующем месте поэмы, где Данель проклинает в сходных друг с другом выражениях три города, причастных к убийству его сына. Двучастное построение можно продемонстрировать на композиционной схеме эпизода, где богиня Анат устраивает побоище. За описанием учиненного ею избиения людей следует гротескная сцена (поражающая первозданностью лежащих в ее основе наглядных образов), где избиение повторяется и во дворце Анат, но при этом (как в гротескных сценах «Одиссеи») богиня пускает в ход все, что ей попадает под руку, — и стулья, и столы, и скамейки для ног. Первое побоище описано как трагичное, второе — как гротескное, в чем можно усмотреть не только композиционный прием, но и проявление взгляда автора на ход событий, сопоставимый с более поздними обобщениями философии истории. Двучастное (в более широком смысле основанное на параллелизме) построение можно видеть во всем рассказе об убийстве Ахата, где сперва его убийца спускается на героя в облике орла, а затем по орлам гадают о его убийстве (самое древнее название орла — «вещей птицы» и некоторые другие подробности этого мифа позволяют предполагать отражение в нем древнейших представлений народов Евразии).

Образность угаритских поэм изощрена. Подлинное чувство природы сопряжено в них с переживанием космического единства, сочетающего в одно целое деревья и камни, небо и землю, моря и звезды. В сюжете спора Анат с Ахатом поэтически выражена мысль о неизбежности смерти людей, отличающей их от богов. Едва ли будет преувеличением, если мы скажем, что в середине II тысячелетия до н. э. ни одна из известных по памятникам того времени литератур не поднималась до такой глубины философской мысли, выраженной с предельным совершенством в лаконической стихотворной форме. Для многих поэтически и философски значимых мест Ветхого завета найдены близкие соответствия в угаритских поэмах, что позволяет в известной мере предположить преемственность двух этих традиций. Хотя через литературы (ветхозаветную, древнегреческую, римскую), испытавшие в древности влияние угаритской, эта последняя и оказала на всех нас воздействие, сама она еще мало известна современному читателю.

Русский перевод предлагаемых отрывков из угаритских поэм выполнен по угаритским клинописным подлинникам на основании изданий: Ch. Virolleaud. La légende phénicienne de Daniel. — «Mission de Ras-Shamra», t. 1. Paris, 1936; Он же. La déesse Anat. — «Mission de Ras-Shamra», t. 1. Paris, 1938; Он же. La légende de Keret, roi des sidoniens. — «Mission de Ras-Shamra», t. 11. Paris, 1936; G. N. Gordon. Ugaritic manual, 11. — «Analecta Orientalia», t. 35. Roma, 1955; A. Herdner. Corpus des tablettes en cunéiformes alphabétiques découvertes à Ras Shamra-Ugarit de 1929 à 1939. Paris, 1963; с учетом последующих находок отдельных фрагментов.

ИЗ ПОЭМЫ О ДАНЕЛЕ И ЕГО СЫНЕ АХАТЕ

[СПОР БОГИНИ АНАТ С АХАТОМ]

…Анат свой голос возвышает и возвещает:

«Слушай меня хорошо!

Если ты серебра захочешь, то дам я тебе серебро…

Но за это ты лук свой отдай мне!

Ты Невестке Народа оружье отдай!»

Отвечает ей воин Ахат:

«Обещаю, что дам тебе лес из Ливана,

Обещаю, что дам сухожилия диких ослов,

Обещаю рога тебе горных козлов,

Обещаю, что дам тебе крепкие жилы быков.

Передай все Кусар-ва-Хасису, чтоб лук он тебе смастерил,

Чтоб оружие сделал Невестке Народа!»

И на это ответила Дева Анат:

«Если вечно жить ты захочешь, о воин Ахат,

То я дам тебе вечную жизнь,

Если бессмертья захочешь, то дам я бессмертье тебе.

Годы жизни твоей я считать буду вместе с Баалом,

Месяцы сам ты считать будешь с сыном Великого Эля.

Как Баалу, чтоб жил он, возлияния в жертву приносят,

И дают ему пить, он поет, и играют на струнах ему,

Восхваляя Баала, так дам тебе вечную жизнь,

Если только захочешь, о воин Ахат!»

Отвечает ей воин Ахат:

«Ты меня не обманывай, Дева Анат,

Потому что для воина ложь нестерпима.

Что мужчине судьба сулит?

Что мужчине рок обещает?

Как расплавленное стекло, седина на череп прольется,

И по моей голове белизна краской пройдется своей!

Смертью смертного я умру, — так, как всякий смертный умрет.

Но тебе, о Дева Анат, я еще одно слово скажу:

Лук лишь воину принадлежит,

Не займутся ли женщины нынче охотой?»

Засмеялась Дева Анат, и в сердце своем она

Сотворила [смерть для Ахата].

И сказала Дева Анат:

«Бойся меня, Ахат, остерегайся, Ахат!

Уведу тебя прочь я с пути греха,

Уведу тебя прочь я с пути гордыни!

Низведу я тебя, чтобы ты упал,

О, славнейший и доблестный из мужей!»

И ногою топнула Дева Анат,

Так, что земля сотряслась.

Вот лицо свое Дева Анат обращает к великому Элю

У истоков обеих рек, у пучины двух океанов,

И проходит Дева Анат полями Великого Эля,

И входит в чертог она Эля, отца Шунамы,

И склонилась она к ногам великого Эля,

И распростерлась Анат у ног Великого Эля,

И восхваляет его, и прославляет его,

И об Ахате дурное Элю Анат говорит,

Чернит перед Элем Ахата, воина, сына Данеля…

[СМЕРТЬ АХАТА]

…И ответила Дева Анат:

«Постой, Итпан, мой служитель, и выслушай меня

Тебя, я, как орла, у пояса приткну,

Как птицу вещую, я привяжу у ножен.

Когда Ахат усядется, чтобы пищи отведать,

Когда Данеля сын усядется за стол,

Пусть орлы воспарят над Ахатом!

Пусть вещие птицы над ним воспарят.

А среди орлов и я пролечу над Ахатом,

И там я тебя отпущу,

Чтобы ты стремглав опустился вниз на Ахата,

Чтоб Ахата ты дважды по голове ударил,

Чтобы три удара нанес ты по уху Ахата!

Пролей его кровь, пусть течет!

Ударь ты его по колену.

Пусть выйдет дух из него, подобно дыханию ветра

Пусть душа, как ветер, от него отлетит!

Я его не оставлю в живых!»

И она взяла Итпана, служителя Госпожи,

И она его, как орла, у пояса приткнула,

И она, как вещую птицу, у ножен его привязала

Когда же Ахат уселся, чтобы пищи отведать,

Когда Данеля сын за стол уселся,

Тогда орлы над ним воспарили,

Тогда над Ахатом полетели вещие птицы.

А посреди орлов пролетела Анат над Ахатом,

И она тогда Итпана вниз на Ахата спустила.

Чтобы Ахата он дважды по голове ударил,

Чтобы он три удара нанес по уху Ахата.

И кровь его пролилась, и кровь потекла Ахата,

Когда Итпан ударил его по колену,

И вышел дух из него, подобно дыханию ветра,

И душа, как ветер, тогда от него отлетела.

Анат в живых не оставляет Ахата!

…Над домом отца Пагат-Данеля орлы летели.

Вещие птицы парили над домом отца Ахата.

И загрустила Пагат в глубине своего сердца,

И запечалилась, слезы Пагат втайне тогда пролила.

Одежду свою разорвал Данель, человек Рапа,

Он разорвал свое платье, платье князя, человека Харнама.

Вот Данель, человек Рапа, молиться начал…

[ГАДАНИЕ ДАНЕЛЯ О СМЕРТИ СЫНА, ПЛАЧ ПО АХАТУ]

И видит в этот миг орлов Данель Единственный.

Когда влетает во дворец к нему орел,

Единственный свой голос возвышает и возвещает:

«Крыло орла Баал разломает,

Баал разломает крыло вещей птицы:

Под моею пятой распростертою будет.

Птицы внутренности разорву и увижу тогда:

Если жир в них окажется, значит, окажутся кости.

Я тогда возрыдаю и совершу по нему погребальный обряд.

В пещеры подземных богов я его положу».

Изо рта его слово выходит,

С губ его речь сорвалась.

Вещей птицы крыло Баал разломил,

Баал разломил орлиные крылья,

И вещая птица под пятою его распростерта.

Птиц внутренности разорвал и в них посмотрел Баал.

Жира в них нет, нет костей.

Голос свой возвышает он и возвещает:

«Баал да вернет им крылья!

Орлам пусть крылья вернет он!

Вещие птицы, летите!

Прочь отсюда, орлы!»

Харгаба видит он в этот миг Данель Единственный,

Харгаба видит он, отца орлов.

Единственный свой голос возвышает и возвещает:

«Харгаба крыло Баал разломает,

Баал разломает крыло вещей птицы,

Под моею пятой распростертою будет.

Птицы внутренности разорву и увижу тогда:

Если жир в них окажется, значит, окажутся кости.

Я тогда возрыдаю и совершу по нему погребальный обряд.

В пещеры подземных богов я его положу!»

Изо рта его слово выходит,

С губ его речь сорвалась.

Баал разломал крыло у Харгаба,

Вещей птицы крыло Баал разломил.

И Харгаб под пятою его распростерт.

Харгаба внутренности разорвал и в них посмотрел Баал.

Жира в них нет, нет костей.

Голос свой возвышает он и возвещает:

«Баал да вернет Харгабу крыло,

Харгабу пусть крылья вернет он!

Вещая птица, лети!

Прочь отсюда, Харгаб!»

И видит в этот миг Цемель Данель Единственный,

Он мать орлов — Цемель увидел в этот миг.

Единственный свой голос возвышает и возвещает:

«У Цемель Баал крыло разломает,

Баал разломает крыло вещей птицы,

Под моею пятой распростертою будет.

Птицы внутренности разорву и увижу тогда:

Если жир в них окажется, значит, окажутся кости.

Я тогда возрыдаю и совершу по нему погребальный обряд.

В пещеры подземных богов я его положу!»

Изо рта его слово выходит, С губ его речь сорвалась.

Баал разломал крыло у Цемель,

Вещей птицы крыло Баал разломил,

И Цемель под пятою его распростерта.

Внутренности Цемель разорвал и в них посмотрел Баал:

В них оказался жир, в них оказались кости.

Прах он Ахата нашел, и тогда возрыдал он, и совершил по нему погребальный обряд.

Прах его в урну сложил и в могиле он похоронил.

Единственный свой голос возвышает и возвещает:

«Крылья орлов Баал да отломит,

Баал да отломит крыло вещей птицы,

Если она пролетит над могилою сына,

Если во сне потревожит его!»

И царь проклинает тогда Город Вод:

«Горе тебе, Город Вод!

Ты в смерти князя Ахата повинен!

Пусть потомство твое не цветет,

Пусть с опущенною головой от гонителей будет скрываться.

Пусть спасется, но лишь как беглец в храме Эля, великого бога!

Пусть пребудет из рода в род навеки в нем беглецом, Город Вод!

С посохом так и пройди по судьбе своей ты!»

И Данель обращается к городу Меррт-Тагль-Бенр.

Потом Единственный свой голос возвышает и возвещает:

«Горе тебе, город Меррт-Тагль-Бенр!

Ты в смерти Ахата повинен.

Пусть потомство твое не цветет,

Пусть с опущенною головой от гонителей будет скрываться.

Пусть пребудут из рода в род навеки они беглецами!

С посохом так и пойдешь по судьбе своей ты».

И Данель обращается к городу Аблом,

Столице князя Ераха.

Единственный свой голос возвышает и возвещает:

«Горе тебе, город Аблом!

Ты в смерти Ахата повинен!

С этого часа навеки тебя Баал ослепит.

Из рода в род пусть потомство твое да не видит,

С посохом так и пройдешь по судьбе своей ты!»

Данель уходит в свой дом,

Направляется он во дворец свой, Данель.

И плакальщицы во дворце у Данеля,

И причитальщицы во дворце у Данеля,

Те, что камнем себе разрезают и щеки, и подбородки.

О князе Ахате плачут.

Рыдают о сыне Данеля, о человеке Рапа,

Плачут дни напролет, месяцы плачут они,

Месяцы плачут они, плачут они годами.

Слезы они проливают до года седьмого,

Плачут они по Ахату,

По сыну Данеля рыдают,

По человеку Рапа.

Год седьмой проходит, и восклицает Данель,

Единственный свой голос возвышает и возвещает:

«Уходите прочь, плакальщицы, из дворца моего

Уходите, причитальщицы, из дворца моего,

Те, что камнем разрезают и щеки, и подбородки!»

И он жертву приносит богам,

Небесам посвящает жертвоприношенье,

Жертву человека Харнама посвящает он звездам.

…И сказала тогда Пагат, что воды несет на плечах.

«Отец мой жертву принес богам,

И небу жертвоприношенье отправил,

Жертву звездам принес Данель, человек Харнама.

Так благослови же меня, да отправлюсь я благословленной,

Ты наставь меня, чтобы слушалась я наставленья.

Я убийцу брата убью,

Истреблю я того, кто родного мне, кровного мне истребил».

И Данель отвечает ей, человек Рапа:

«О Пагат, ты, что воды несешь на плечах,

И ячмень ты росой окропляешь,

Знаешь звезд ты движенье.

Ты убийцу брата убьешь,

Истребишь ты того, кто родного тебе истребил».

И Пагат совершила тогда омовенье,

Притираньями натерлась Пагат,

Из пучины добытыми,

Тем, что в море от кита остается,

И одежду одела она боевую.

И когда погасают огни Богов, Шипиша — Бога Солнца огни,

Пагат отправляется к вражеским палаткам.

К Итпану посланье пришло:

«Наша врагиня пришла во владенья твои…»

ИЗ ЦИКЛА МИФОВ О БОГЕ БААЛЕ, БОГИНЕ АНАТ И БОГЕ МОТЕ

[ПОСЛАНИЕ ВЕЛИКОГО ЭЛЯ БОГИНЕ АНАТ]

…Он возвышает свой голос, и он возвещает:

Послание от Бога-Быка, от отца твоего,

Слово милостивого, что тебя породил:

«В стране я войны не желаю!

На земле любовью сойди,

Низлейся ты миром посередине земли,

Посередине полей любовь преумножь!

Прочь свой меч убери,

Оружие спрячь свое!

Ко мне пусть ноги твои поспешат,

Пусть стопы твои поспешат среди гор!»

…«Ты должна лицо свое обратить

К Кусар-ва-Хасису посреди Хикуптаха,

Каптор — престол, где он правит,

Хикуптах — страна в его власти.

Тысячью полей ты пройдешь,

Десять тысяч долин ты пройдешь.

И склонишься к ногам ты Кусар-ва-Хасиса,

И у ног его ниц ты падешь,

И восхвалишь его, и восславишь его,

И скажи ты Кусар-ва-Хасису,

Богу-Ремесленнику повтори

Ты посланье от Бога-Быка, от его отца,

Слово милостивого, что его породил:

О Кусар-ва-Хасис, Бог-Ремесленник, Мастер!

Прочь твой меч убери!

Оружие спрячь свое!

Ко мне пусть ноги твои поспешат,

Пусть стопы твои поспешат среди гор.

Речь, что есть у меня, я тебе должен изречь,

Слово, что есть у меня, должен тебе повторить.

Слово деревьев и шепот камней,

Вздохи небес, говорящих с землею,

Вздохи морей, обращенные к звездам.

Слово, что знать должны люди,

Что понимать должны обитатели стран.

Приди, и я поищу его

На горе богов — на Цафоне».

[ВЫЗОВ БОГА МОРЯ ЯММА БОГУ БААЛУ]

«Идите, служители, вы не должны отступать,

Перед собраньем богов вы явиться должны,

Посередине горы вы склонитесь у ног Великого Эля,

Перед собраньем богов вы склонитесь

И повторите все то, что сказать вы должны

Перед Богом-Быком, повторите все то, что сказать вы должны

Перед собраньем богов.

Посланье от бога Ямма, от вашего господина.

От вашего князя, того, кто суд решает Рекою:

Отдайте мне, боги, Баала,

Не защищайте Баала,

Не укрывайте Баала,

Баала и слуг его дайте,

Сына Дагона отдайте!

Золото Баала мне да принадлежит!»

И пошли служители Ямма,

И они не отступили,

И перед собраньем богов вскоре они появились,

Посередине горы перед собраньем склонились.

За трапезой боги сидели,

Сыновья святынь пировали,

Баал стоял возле Эля.

Но когда их увидели боги,

Служителей бога Ямма,

Посланников Судьи, что суд решает Рекою,

Головы боги свои опустили,

К коленям низко своим склонились,

Склонились к престолам владычества своего.

И выговаривал им Баал:

«Что склонили головы низко,

Что склонились к коленям своим?

Что склонились к престолам владычества своего?

Я вижу, богов угнетает резкость служителей Ямма,

Посланников Судьи, что суд решает Рекой.

Головы ваши не склоняйте низко, боги,

Не склоняйтесь низко к престолам владычества своего!

Сам я отвечу прислужникам Ямма,

Посланникам Судьи, что суд решает Рекою».

Подняли головы вверх от престолов:

И входят посланники Ямма,

Служители Судьи, что суд решает Рекою.

Они склонились у ног Великого Эля,

Перед собраньем богов склонились,

И поднялись они, и посланье они повторили:

«Посланье от бога Ямма, от вашего господина,

От вашего князя, того, кто суд решает Рекою,

Отдайте мне, боги, Баала,

Не защищайте Баала,

Не укрывайте Баала,

Баала и слуг его дайте,

Сына Дагона отдайте!

Золото Баала мне да принадлежит!»

И отвечал им отец его Эль, Бог-Бык:

«О Ямм, бог Баал — подданный твой!

Подданный твой Баал, о Судья, что суд решает Рекою!

Сын Дагона твой пленник, о Ямм.

Он дань принесет тебе,

Как боги дань принесут,

Как сыновья святынь».

[БОГ КУСАР-ВА-ХАСИС ГОТОВИТ ОРУЖИЕ ДЛЯ БОГА БААЛА. ПОРАЖЕНИЕ БОГА ЯММА]

И сказал Кусар-ва-Хасис:

«Я сказал тебе, князь Баал,

Я повторил тебе, о наездник, на облаке скачущий!

Врага твоего, Баал, ты победишь!

Ты противника поразишь, о Баал!

Ты завоюешь вечное царство, Баал,

Власть свою, что пребудет вовеки!»

И палицы две приносит Кусар-ва-Хасис и дает имена им:

«Имя твое — «Уводящий».

Уведи, скорей уведи

Бога Ямма с его престола,

Реку с сиденья Судьи!

Устремись, как орел, на Ямма,

Из рук Баала вырвись, птице подобно!

Порази в самые плечи ты князя Ямма,

Порази руки Судьи, что суд решает Рекою!»

И палица устремилась, как орел, на Ямма,

Вырвавшись из рук Баала, птице подобно!

И палица поразила в самые плечи Ямма,

Поразила речи Судьи, что суд решает Рекою

Ямм — сильный воин, он и вида не подал,

Облик его неизменным остался.

Кусар-ва-Хасис приносит палицы и дает имена им

«Имя твое — «Низвергающий».

Низвергни, низвергни Ямма,

Свергни его с престола,

Сгони Ямма с сиденья Судьи,

Устремись, как орел, на Ямма,

Из рук Баала вырвись, птице подобно,

В голову порази князя Ямма.

Между глаз ударь Судью, что суд решает Рекою

Пусть сражен будет Ямм тобой,

Пусть повалится Ямм на землю!»

Из рук Баала вырвалась палица, птице подобно,

Устремилась она, как орел, на Баала.

В голову поразила палица бога Ямма,

Между глаз поразила Судью, что суд решает Рекою

И был сражен князь Ямм,

И повалился на землю.

Вид его переменился,

Облик его искажен.

И кинулся к нему Баал, и его расчленяет,

Конец он готовит Судье, что суд решает Рекою.

[ПОБОИЩЕ, УСТРОЕННОЕ БОГИНЕЙ АНАТ]

…С ожесточением сражается Анат,

Сыновей двух городов она убивает.

Она поражает людей побережий,

Род людской на восходе Солнца.

Подобно ястребам, летают головы над нею,

Подобно саранче, летают руки под нею.

Как стебли, свалены воинов руки,

Головы сраженных висят у Анат за спиною,

За поясом у Анат руки сраженных,

Колени ее опускаются в кровь погибших,

Бедра ее — в сгустках крови мертвых.

Палкой она стариков погоняет.

Лук ее у пояса искусно прилажен.

Ко дворцу своему направилась Анат,

К храму своему пошла богиня.

Нет, она не насытилась сражением ожесточенным,

Битвой, где пали двух городов сыновья.

Она швыряет на служителей стулья,

На войско бросает столы,

На воинов — скамьи для ног швыряет.

Сражается Анат яростно и смотрит на сраженье.

Входит в раж богиня — и взирает на бой.

Радостью печень полна у Анат,

Сердце ее радостно, она смеется,

Радуется, когда колени опускаются в кровь погибших.

Когда бедра ее — в сгустках крови мертвых.

Вдоволь она их во дворце перебила,

Между столов задавила в своем доме.

Кровью воинов [дом] запятнан,

Как место жертвы — жиром животных.

И руки свои умывает Дева Анат,

Моет пальцы свои Невестка Народа,

Моет руки она в крови погибших,

Моет пальцы в сгустках крови мертвых,

Все по местам расставляет: стулья к стульям,

Столы — к столам, скамейки для ног — к скамейкам.

Воду она зачерпнула и умылась

Небесною росою, земным жиром,

Дождем наездника, скачущего на облаках.

Умылась она росою, пролившейся с неба,

Дождем, который проливают звезды.

Она украсилась краской, намазалась мазью

Той, что от кита остается в море…

[ПОСЛАНИЕ БОГА БААЛА БОГИНЕ АНАТ]

…Вручите Анат кораллы, чтобы ими украсила грудь.

В том коралловом ожерелье —

Дар, что приносит любовь ее брата — могущественного Баала,

Дар, что приносит любовь ей Пидраи — Дочери Света,

Дар, что привязанность принесла Талаи — Дочери Бури,

Дар, что любовь принесла Аризаи — Дочери Грома,

Служители, к ней войдите, у ног Анат склонитесь,

Ниц падите к ногам богини Анат.

И ее восхвалите, и ее восславьте!

И скажите Деве Анат,

Повторите Невестке Народа:

«Послание от могущественного Баала,

Слово доблестного среди героев.

В стране я войны не желаю

На землю любовью сойди,

Низлейся ты миром посередине земли,

Посередине земли любовь преумножь!

Прочь свой меч убери,

Оружие спрячь свое!

Ко мне пусть ноги твои поспешат,

Пусть стопы твои поспешат ко мне.

Слово, что есть у меня, я тебе должен изречь,

Слово, что есть у меня, должен тебе повторить.

Слово деревьев и шепот камней,

Вздохи небес, говорящих с землей,

Вздохи морей, обращенные к звездам,

Я молнию сотворю, чтобы ее поняло небо,

Слово, что знать должны люди,

Что понимать должны обитатели стран,

Приди, и я поищу его

На горе моей царственной — на Цафоне,

В святыне, на вершине, где я владыка,

На благовестной горе моей победы!»

Когда Анат заметила богов — посланников Баала,

Ноги ее пришли в движенье,

Ступни ее готовы были к прыжку,

Лицо ее потом покрылось,

Бедра ее задрожали,

Жилы спины ее напряглись.

Анат свой голос возвышает и возвещает:

«Как, ко мне приходят Гупан и Угар?

Какой же враг снова грозит Баалу,

Что за противник появился у наездника, скачущего на облаках?

Разве я не осилила Ямма, любимца Эля,

Бога Реки разве не победила?

Разве не я победила семиглавого Змея,

Разве не я поразила извивающегося дракона,

Разве не я поразила Ара, любимца Эля?

Разве не я истребила Атка, теленка Эля,

Разве не я убила собаку Эля — Ишет?

Я конец предрешила дочери Эля Зебубы,

Я сражалась и отвоевала

Золото у врагов Баала!»

ИЗ ЭПИЧЕСКОЙ ПОВЕСТИ О КЕРЕТЕ

…И ответил Бог-Бык, Эль-Отец:

«Прекрати свои рыданья, Керет,

Слез не лей, любимый служитель Эля!

Ты должен совершить омовенье и украситься краской,

Руки ты должен умыть и локти,

Вымой руки от пальцев и до самых плеч.

Войди ты под тень стены башни,

Жертвенного ягненка возьми ты в руку,

Жертвенного козленка возьми ты в правую руку,

Молодую овечку возьми из загона для жертвы.

Весь свой жертвенный хлеб ты возьми, принеси его в жертву,

Птицу возьми для жертвоприношенья.

В серебряную чашу налей вина,

В золотую чашу налей ты меда,

Подымись ты на вершину башни,

Взойди на самую вершину башни,

Встань на самые плечи башенных стен,

И руки свои подними ты к небу.

Жертву принеси ты Богу-Быку,

Отцу твоему Элю принеси жертву.

Баалу-Богу соверши приношенье,

Сыну Дагона принеси свою дань,

А потом, Керет, спускайся с крыши,

Для города приготовь потом пищу,

Пшеницу приготовь для всей общины,

На пять месяцев хлеб, и спеки его ты!

Пищу приготовь ты на полгода,

И для воинов ты запаси тогда пищу.

Войско все выступит, пищи должно быть много,

Войска во множестве, в целокупности выйдут.

Твое войско, Керет, будет огромным,

Триста мириад новобранцев в войске!

И сколько будет кузнецов готовить оружие!

Числа не будет твоим пехотинцам,

А сколько будет у тебя щитоносцев…»

Перевод с угаритского Вяч. Вс. Иванова.

X

Кхмерский фольклор

Н. Фошко

КХМЕРСКИЙ ФОЛЬКЛОР

Но вот среди непроходимых джунглей перед глазами французского исследователя Анри Муйо возник прекрасный и таинственный храм Ангкор-Ват, казавшийся почти невесомым и прозрачным. Никто не вышел ему навстречу, лишь многоголовые змеи наги повернули к нему свои каменные головы, будто приглашая подойти ближе.

Так в конце прошлого века был найден Ангкор — столица средневековой Кампучии, многие памятники которого считаются лучшими в мире.

Что же это были за люди, создавшие такие совершенные творения, чем они жили, о чем думали и мечтали, — на эти вопросы должны были ответить ученые. Одна историческая наука не в состоянии решить все проблемы, связанные с культурой кхмеров. И тогда обратили внимание на фольклор Кампучии, в котором отражены религиозные верования, обычаи кхмерского народа. Именно в конце прошлого века появляются первые записи фольклора, а в начале нашего — первые статьи о нем. История изучения кхмерского фольклора насчитывает почти восемьдесят лет, но, к сожалению, до сих пор нет в нашем распоряжении ни монографий, ни обобщающих работ, посвященных проблемам устного народного творчества кхмерского народа. Да и сами кхмерские ученые лишь в последние пятнадцать лет стали записывать и публиковать произведения устного народного творчества, благодаря их усилиям вышел в свет семитомник «Собрание кхмерских сказок» — самое полное и надежное издание. А пока в кхмерском словаре даже нет слова «фольклор», произведения всех жанров называются «рыанг прень» — то есть сказкой.

Что же, кроме сказки, действительно нет других жанров повествовательного фольклора? Нет, есть и мифы, и предания, и легенды, и притчи, и анекдоты. Не беру на себя смелость ответить на все вопросы, осветить все проблемы кхмерского фольклора. Я хочу поразмышлять и обратить внимание на его особенности, на те черты, которые бы с наибольшей яркостью и очевидностью демонстрировали бы его национальное своеобразие.

Почему прежде всего в кхмерском фольклоре очень мало космогонических мифов? Что же, кхмеры никогда не задумывались о том, как появилась Земля, звезды? Наверное, это не так. Скорее всего развитая индийская мифология, попав на кхмерскую почву, вытеснила более примитивные кхмерские космогонические мифы, как в свое время христианские космогонические представления вытеснили античную космогонию древних греков и римлян.

Больше всего в Кампучии мифов о происхождении растений и животных, об их повадках и об особенностях их внешнего вида. Не потому ли, что до сих пор, наряду с буддизмом, кхмеры остались верны своим анимистическим и тотемистическим представлениям! Вы знаете, почему кони больше не летают? Это потому, что за воровство настоятель монастыря обрезал им крылья. Вы знаете, почему у носорогов вся кожа в глубоких складках и едят они только колючки, а пьют мутную воду? Это потому, что король, прогневавшись на носорога за непослушание, проклял весь носорожий род. Кхмеров больше всего интересуют предметы, которые их постоянно окружают, сопутствуют им в жизни. Наверное, этим объясняется такое большое количество топонимических легенд и преданий, рассказывающих о названиях озер и гор, деревень и храмов.

Мы уже выяснили, что кхмеры больше всего любят мифы этиологические, легенды и предания топонимические. Сказок же больше всего так называемых юридических. В них есть истец и ответчик, судья, который не в состоянии разрешить спора, и король — последняя инстанция. Он справедлив, мудр и по-хорошему хитер. Между прочим, почти у всех народов есть сказки о судьях, но, наверное, не много найдется стран, где бы «юридические» сказки преобладали над всеми остальными. Склонность кхмеров к «юридической» сказке объясняется, на наш взгляд, тем, что в средние века камбоджийское общество состояло главным образом из свободных крестьян, и поэтому их частые конфликты с феодалами обычно решались в суде, куда они имели право обращаться. В это же время в Кампучии оформился культ бога-царя, вследствие чего монарх стал считаться верховным божеством, в его руках соединилась духовная и светская власть. Он же был и главным судьей. Это и отразилось в «юридической» сказке, где только король способен вынести справедливый приговор. На первый взгляд «юридические» сказки копируют индийские, особенно повествующие о споре за вещь, которая по своей сущности не может быть ни продана, ни куплена. Бедняк, вечно ободранный и голодный, наслаждается ароматом блюд богача. Ему даже кажется, что он немного насыщается. А богач думает, что бедняк должен платить за запах его блюд, и тащит беднягу в суд. Конечно, судья приходит в тупик. Вроде и бедняк ничего не украл, и купец по-своему прав. Нет, этот спор должен разрешить сам король. И король выносит весьма остроумное решение: за аромат блюд он заставляет заплатить видом монеты. Идея о невозможности продажи солнечного луча, тени дерева, воздуха может показаться на первый взгляд банальной, на самом-то деле она очень глубокая. Ведь это попытка осмыслить себя в мире и отделить себя от мира, понять, что тебе принадлежит, а что принадлежать не может. Почти во всех странах есть подобные произведения, но у каждого народа эта общая идея обрастает чисто национальными элементами. В индийских сказках судья — деревенский староста, в кхмерских — король. В индийских сказках плату требует чаще всего бедняк. Кхмерам кажется, что бедняк у бедняка денег не попросит. Вот богачу, привыкшему получать и копить деньги, такая идея прийти в голову может. Одинаковый сюжет, одна и та же идея, но сколько специфически национального в каждом из вариантов! Это и взгляд на власть имущих, да и на человека вообще.

Сейчас уже никто не сомневается в том, что кхмерский фольклор — самобытное явление, а не индийская копия. Несмотря на многовековое влияние индийской культуры, несмотря на то, что кхмеры восприняли индийскую мифологию, буддизм и эпос, они остались глубоко национальными. Ничто не является столь значительным в кхмерском фольклоре в целом, как глубокое смешение мон-кхмерского субстрата и элементов индийской культуры. В нем соседствуют Индра и духи деревьев, озер и гор, которые оказываются столь же могущественными, как и сам царь богов, злобный якша и веселый обманщик заяц. Попадая на кхмерскую почву, индийские сюжеты порой так изменяются, что весьма затруднительно бывает определить, где же, собственно, начинается индийское влияние. Так, палийская джатака часто вплетается в кхмерскую волшебную сказку, и возникает произведение сложное, многогранное, с развитым сюжетом и множеством персонажей. Смягчается дидактичность произведения, а герой Будда превращается в обыкновенного человека, сильного и активного. В кхмерских сказках мы можем узнать сюжеты из «Панчатантры» и «Хитопадеши», «Океана сказаний» и «Двадцати пяти рассказов Веталы». Ну а как же философия буддизма? По нашему мнению, она в меньшей степени нашла свое отражение в фольклоре, чем индийские сюжеты. Философия впитала в себя культ предков, анимистические и тотемистические представления кхмеров, и тем самым изменила свое первоначальное лицо. Это касается даже кармы, по закону которой каждое существование, счастливое или несчастливое, определяется суммой поступков, дурных и хороших, совершенных в прошлых существованиях. В кхмерских же фольклорных произведениях очень часто дети страдают, несут тяжкое наказание, но не потому, что они сами совершили когда-то дурные дела, а потому что их совершили их матери. И наоборот, добродетельная дочь, прошлые существования которой не были запятнаны серьезными проступками, может улучшить, облегчить тяжелую долю своей матери. Конечно, очень трудно детально объяснить это интересное явление в кхмерском фольклоре. Но, может быть, кхмеры просто отождествляют собственные грехи прошлых существований с грехами своих матерей.

Буддийская этика вошла в кхмерский фольклор значительно полнее философии буддизма. Делать добро, не делать зла, уметь отказаться от жизненных благ — эти и другие нормы поведения были понятны любому человеку, они соответствовали традиционной морали кхмерского общества. Герой ровно ничего не предпринимает для того, чтобы сесть на престол: не отгадывает трудных загадок, не приносит волшебного эликсира, не встречается с могущественным врагом на поле боя. Он даже не помышляет о власти и престоле. И все-таки он все получает. События при этом развиваются почти всегда одинаково. В каком-то королевстве умирает правитель, не оставив прямого наследника. Собираются министры, спорят, ломают себе голову, но нет такого достойного, кто бы мог стать их королем. И тогда выпускают на волю слона, он найдет благословенного, преклонит перед ним колени, посадит на сплину и с почетом доставит во дворец. Нечего и говорить, что выбор падает на нашего героя. Много лет назад его оклеветали и с позором выгнали из дома, лишили родительской любви и наследства. Он долго скитался, познал человеческую злобу и несправедливость, но остался добродетельным. Это и поощряется. У него снова и любовь, и дом, и богатство. Где же так долго путешествовал наш герой? Нет, он не опускался на дно морское, не искал тридесятое государство, он совершал «мини»-путешествия. До непроходимых лесов, бурных рек, высоких гор совсем близко, рукой подать. Когда читаешь кхмерские сказки, возникает ощущение, что действие происходит на очень небольшом участке. Ощущение это возникает оттого, что все ручейки, холмы, пруды имеют свои названия и при этом подробно объясняется, почему именно они так называются. Скажем, отрезал герой свои волосы, и с тех пор это место стали называть Отрезанные Волосы, или сломался руль у корабля, и близлежащую деревню назвали Сломанный Руль. Невольно хочется сравнить кхмерские легенды с миниатюрой, небольшой по размеру, но выполненной с филигранной точностью.

Мы видим, как любовно кхмерский народ относится к природе своей страны, к ее архитектурным памятникам и, конечно же, к своим рыанг прень — сказкам.

XX век клонится к закату. Где-то с бешеной скоростью несутся машины, взлетают ракеты, строятся гигантские дома. А Ангкор остается все таким же таинственным и заманчивым. И так же, как и раньше, старый рассказчик повествует о веселом обманщике зайце, о неверных женах и легковерных мужьях. И так же, как и раньше, людям очень понятны и дороги эти сказки, которые веками создавал и шлифовал кхмерский народ. Ведь они нужны в повседневной жизни крестьянина, учат его народной мудрости. А еще сказки — это мечта, которая нужна каждому человеку.

Могли ли предположить рассказчик и его слушатели, что на их любимой земле будет предпринята чудовищная попытка перечеркнуть их многовековую культуру, неповторимую, как и все культуры мира, и их самих! К счастью, теперь эта угроза миновала. И исследователей кхмерского фольклора ожидают новые и новые открытия.

КХМЕРСКИЕ СКАЗКИ

ПОЧЕМУ БЫВАЮТ ГРОМ И МОЛНИЯ

Есть на свете демон по имени Римисоу и небесная принцесса Меклиа. В давние-давние времена оба служили у могучего волшебника, и тот обучал их магическим наукам. Служили они ревностно, не за страх, а за совесть и непрерывно состязались между собой, стараясь завоевать сердце господина. При всем том по уму и способностям своим были совершенно равны, так что волшебник любил их обоих, никому не отдавая предпочтения. Но вот закончился срок их службы, и пришла пора волшебнику выяснить, кто из двоих все же лучше. И сказал он им так:

— Возьмите каждый по стакану, наполните их росой. Росу я превращу в волшебный кристалл, и у кого такой кристалл будет, сможет выполнить любое свое желание.

Римисоу взял свой стакан и принялся собирать росу с древесной листвы и травы. Что ни утро, бродил он по лесам и полям, но стакан его наполнялся очень медленно. Меклиа оказалась смекалистее. Она отыскала в лесу трухлявое дерево, выломала сердцевину и, словно губкой, за одно утро обобрала его росу со множества травинок и листьев. Теперь ей оставалось лишь выжать сердцевину в стакан. Таким образом в тот же день она предстала перед учителем с полным стаканом росы.

Волшебник похвалил ее за смекалку, превратил росу в волшебный кристалл и обратился к Меклиа с такими словами:

— Возьми себе этот камень, владей им и знай, что обладает он замечательной силой. Появится у тебя какое-нибудь желание — подкинешь камень, и сбудется твое желание. С помощью этого камня ты сможешь летать по воздуху, парить в облаках, уходить под землю и передвигаться под землей, подобно земляному червю.

Возликовала Меклиа, подбросила камень, взвилась в небо и весело полетела над океаном.

Между тем Римисоу, демон усердный и упорный, продолжал трудиться и все же набрал полный стакан росы. Но, когда явился со своим стаканом к учителю, тот сказал ему:

— Ты опоздал, бедняга. Волшебный кристалл достался Меклиа, а магические науки не позволяют превращать росу в кристалл дважды.

Услышав это, Римисоу впал в отчаяние. Принялся громко плакать, кричать и кататься по земле. Волшебник склонился над ним и говорит:

— Не горюй так, не все еще для тебя потеряно. Ты можешь отобрать кристалл у Меклиа, я разрешаю. Меклиа летает в воздушном океане и купается в дождевых тучах. Возьми этот топор и, как только тучи начнут проливать дождь, брось его вслед Меклиа. Она тут же выпустит кристалл из рук. Только, когда будешь бросать топор, не забудь закрыть глаза.

Римисоу схватил топор, взлетел в воздух и бросился искать Меклиа. Но небесная принцесса вовремя его заметила, сразу поняла, зачем он здесь, быстро подбросила кристалл и взлетела в небо еще выше. Ослепленный блеском кристалла, демон зажмурился и изо всех сил швырнул топор вслед небесной принцессе. И полетел топор, со страшным грохотом распарывая воздушные волны, но до Меклиа не достал.

Много веков прошло с тех пор, а Римисоу все гоняется за Меклиа, и, когда в темном от туч небе полыхают молнии и грохочет гром, это блистает волшебный кристалл в руках небесной принцессы и грохочет в воздушных волнах топор, который швыряет ей вслед неудачливый демон.

И не по той ли причине все камни, похожие с виду на лезвие топора или секиры, люди называют «ронтех» — молнией?

ЛЕГЕНДА ОБ ОЗЕРЕ ТЕ

В глубокой древности жил некий сетхэй, владевший большим богатством, целой деревней и обширным прудом. Была у него также повозка, выложенная золотом и драгоценными камнями, было пять сотен ездовых слонов и лошадей и пять сотен слуг и рабов. Вода в его пруду была на удивление чистая и свежая, и проживал в ней огромный крокодил, которого сетхэй содержал от своих щедрот. На холме же возле пруда обитал дух, охранявший жизнь крокодила, и к холму этому сходились домочадцы сетхэя и окрестные жители для молитвословий о ниспослании счастья и удачи.

У сетхэя была жена, а также сын и дочь, которых он очень любил. И можно было бы сказать, что живет он, осыпаемый милостями неба за добродетели свои и своих предков, если бы не одно обстоятельство. А именно, при всех своих огромных богатствах, при том, что дом у него был полная чаша и было в нем все, что может пожелать человек, и даже с избытком, сетхэй этот был необыкновенно скуп, и сердце у него было жестоким к страданиям бедных людей. Никому в семье не позволял он тратить свыше самого необходимого, а задолжавших ему бедняков преследовал злобно и неумолимо.

И вот однажды, обозрев в очередной раз свои огромные богатства, вышел он к своей жене и так сказал:

— Вот что я решил, супруга моя. Пора нам сына женить, а дочь выдать замуж — выросли наши дети. Но если мы женим сына даже на самой достойной девушке, придется выделить ему часть состояния. Дочери же, коли она замуж выйдет, придется дать еще больше — в качестве приданого. Один только есть способ избежать такого ущерба: надлежит нам женить нашего сына на нашей дочери.

Жена сетхэя была под стать мужу — так же скаредна и жадна, и потому, не раздумывая, с ним согласилась. Не мешкая, назначили день свадьбы, оповестили гостей, достойных присутствовать на церемонии, и стали готовиться к пиршеству. И тут жену сетхэя обуяла еще большая жадность. И так она прикидывала, и этак, все равно расход мяса на приготовление свадебных блюд получался чересчур велик, по ее мнению. Ни днем, ни ночью не зная покоя, она все старалась придумать, как избежать такого расхода, придумала наконец и обратилась к своему мужу:

— Супруг мой! Ты сам понимаешь, что на свадебном пиршестве не обойтись без мясных блюд. А стоят они ох как дорого! Можно бы их приготовить самим, да только убыток от этого еще больший будет — ведь придется зарезать быка! А бык еще многие годы может работать на нас и приносить нам немалую прибыль. Но вот что я тебе хочу предложить. В пруду за нашим домом живет громадный крокодил, который издавна кормится от твоих щедрот. Пора бы ему за даровой корм добром тебе отплатить. Надо зарезать его, тогда мяса хватит с избытком, и мы не только на этом не потеряем, но еще наживем — ведь проку от него никакого.

Выслушал сетхэй жену и даже прослезился от радости. Кликнул слуг, приказал им тотчас же выловить крокодила, зарезать его и приняться за приготовление свадебных блюд.

А надобно сказать, что кормлением крокодила вот уже несколько лет изо дня в день занималась служанка по имени Ти, девушка скромная, добронравная и миловидная. Крокодил привык к ней, она — к крокодилу, и кормить его было совсем ей не в тягость. Узнав, что ее питомца убили, Ти целый день плакала, пока не заснула от усталости. А во сне ей явился дух с холма, тот самый, что охранял жизнь крокодила, и сказал ей:

— Я, как ни старался, не мог спасти крокодила, его сгубила жадность сетхэя. Никто во всем доме не любил крокодила — одна ты. Завтра на свадьбе все станут пожирать блюда из крокодильего мяса, ты туда не ходи! Потому что каждый, кто отведает крокодильего мяса, будет жестоко наказан.

Девушка Ти никому не сказала ни слова о том, что ей снилось, а тут стали съезжаться гости на свадьбу, и она убежала из дому. В праздничной суматохе ее исчезновения никто не заметил, да и кому было дело до служанки, приставленной к крокодилу, если самого крокодила в ту пору разделывали на кухне? Все шло своим чередом, и вдруг, в самый разгар свадебного пиршества, земля под домом сетхэя провалилась и поглотила и его самого, и жену, и его несчастных детей, и всех, кто там был, до единого человека.

Это произошло на глазах у девушки Ти, и, когда на месте дома образовалось озеро, Ти лишь всплакнула о детях сетхэя, потому что они всегда были добры к ней и ни разу ничем не обидели. И тут же сердце ее преисполнилось благодарности, когда она вспомнила духа, который явился во сне, чтобы спасти ее от смерти. Надо было совершить подношение духу-спасителю, но у Ти ничего не было, и решила она поднести духу свои прекрасные волосы. Девушка спустилась к пруду, тщательно вымыла волосы в его свежей прозрачной воде и снова всплакнула, вспомнив о крокодиле, который так недавно здесь жил. К слову сказать, местные жители по сей день называют пруд Кок — Пруд, где девушка мыла волосы. И вот, вымыв волосы, Ти поднялась на холм и, почтительно встав на колени, обрила себе голову. С того дня, как прекрасные волосы Ти упали в траву на вершине холма, холм этот получил название Туал Коусок Ниенг Ти — Холм, где обрила голову девица Ти (ныне Коусок Та Ти — Холм, где обрилась Ти).

Совершив подношение, Ти не покинула этих мест, как сделала бы всякая другая женщина. Напротив, храня в памяти доброту и невинность своих молодых хозяев и оплакивая их, она поселилась неподалеку от берега заболоченного озера, возникшего на том месте, где стоял прежде дом скупого и жадного сетхэя. В скором времени появился в тех местах один человек и посватался к Ти, и стали они мирно жить, зарабатывая себе на пропитание выращиванием овощей. Но недолго длилась семейная жизнь Ти. И вот, когда прошло шесть месяцев с того дня, как она зачала, муж ее вдруг ощутил непреодолимую тягу к отшельническому бытию, покинул Ти и уединился для постов и молитвословий на горе Кхтяо.

А Ти в положенное время благополучно разрешилась мальчиком. Пришли соседки помогать, приняли младенца и нарекли его именем Боткома. И зажила Ти вместе с сыном, и растила его строго и заботливо, но вот мальчику исполнилось тринадцать лет, и он спросил, где его отец. Мать ответила:

— Твой отец был добрым и хорошим человеком, и мы с ним жили счастливо, но небо призвало его к монашескому служению. Он покинул меня, удалился на гору Кхтяо и живет там в лесу святым отшельником. И коль скоро ты сам вспомнил о нем, надобно тебе идти и отыскать его и выслушать, что он скажет тебе, и поступить так, как он повелит. А чтобы он поверил, что ты его сын, расскажи ему мою историю.

И она поведала сыну свою историю от начала и до конца. Выслушал ее Боткома, простился и ушел.

Долго бродил он по лесам горы Кхтяо, но вот однажды набрел на бедную хижину и возле нее увидел сидящего на камне под деревом согбенного старца, отрешенного от мира и совершенно седого. Боткома почтительно приветствовал его и рассказал ему слово в слово все, что ему довелось услышать от матери. Спокойно и сосредоточенно внимал его рассказу мудрый старец, но поверил не сразу и решил про себя: «Сейчас я ударю этого юношу ладонью, и если он действительно мой сын, то он взлетит и опустится на мое плечо». И он протянул руку и хлопнул юношу ладонью, и тот неожиданно для самого себя взлетел на воздух и упал отшельнику на левое плечо. Так мудрый отшельник окончательно удостоверился, что перед ним и в самом деле его родной сын.

Отшельник оставил сына при себе и принялся обучать его всевозможным наукам, и Боткома усердно учился ежедневно с утра до поздней ночи и через несколько лет превзошел все науки, которым отцу его богоугодно было его обучить. Когда ученье было закончено, отец-отшельник повелел сыну вернуться к матери и на прощание сказал ему так:

— Мы расстаемся с тобой навсегда, но нет у меня ничего, что я мог бы передать тебе, кроме знаний, которыми ты уже владеешь. Впрочем, возьми эти три огуречных зерна, они принесут тебе славу Высади их на берегу озера, где живет твоя мать, и первые плоды, которые произрастут от этих зерен, поднеси королю. Еще не забудь передать всем людям, что озеро это надлежит им впредь называть озером Ти, в честь твоей матери.

Произнеся эти слова, мудрый отшельник благословил сына, а тот почтительно простился с отцом и пустился в обратный путь. Мать его была уже старой и очень обрадовалась его возвращению. Он же сделал все так, как повелел ему на прощание отец История умалчивает о том, как три огуречных зернышка привели его на дорогу славы, но озеро то с тех пор действительно стали называть озером Ти или, как нынче произносят, Те.

ЛЕГЕНДА О КРОКОДИЛЕ АТХОНЕ

В давние времена, когда столицей кхмеров был город Удонг, была в сроке Сомбоу кхаета Кратьех одна пагода, и настоятелем этой пагоды был великий знаток ведических заклинаний. Добрая слава о нем шла по всей стране, но, как мы увидим, она же и послужила причиной его гибели. А случилось это так.

Настоятель приручил крокодила, обитавшего в стремнинах Меконга. Он дал крокодилу имя Атхон, что означает Великан. И нравилось ему, выйдя на берег реки, призывать к себе это чудовище и с ним забавляться. Заслышав голос настоятеля, Атхон всегда спешил к нему, радостно его приветствовал и ласкался к нему. Он никогда не причинял никакого вреда ни бхикху, проживавшим в пагоде у настоятеля, ни местным жителям.

Между тем у короля в Удонге тяжело заболела дочь. Король очень любил ее, и не было в стране ни одного сколько-нибудь известного лекаря, которого бы он не призвал к ложу больной. Но все было тщетно, здоровье принцессы ухудшалось с каждым днем, когда наконец король вспомнил о знаменитом настоятеле пагоды в Сомбоу. А вспомнив, немедленно послал за ним.

В наше время добраться из срока Сомбоу в Удонг по Меконгу на пароходе можно за каких-нибудь два дня, но в те далекие времена плавали на лодках, и такой путь занимал очень много времени. К тому же и течение в тех местах было бурным, и путешественника на каждом шагу подстерегали острые камни, торчащие из воды.

Впрочем, настоятель благополучно доплыл до Удонга и принялся лечить принцессу. Через короткое время ей стало легче. Но король ни за что не хотел отпускать настоятеля, пока принцесса совсем не выздоровеет.

А крокодил Атхон тем временем томился и тосковал без своего покровителя. День за днем смотрел он в ту сторону, куда уплыл настоятель, но шли месяцы, а настоятель все не возвращался. И вот однажды, не в силах дольше терпеть разлуки, Атхон поплыл к Удонгу. Долго плыл он без всяких приключений и происшествий, пока не поравнялся с горой Сопокалей. А надо сказать, что в тех местах обитал в водах Меконга очень сильный и очень злой крокодил, и крокодил этот прямо-таки разъярился на Атхона за то, что тот вторгся в его владения. И он преградил Атхону путь и стал ему угрожать и задирать его, но Атхон был озабочен только одним: как бы поскорее свидеться со своим покровителем. И он не стал схватываться с этим грозным и злым врагом, а просто бежал от него, правда, поклявшись себе при первом же удобном случае непременно вернуться в эти места и расправиться с негодяем.

Так или иначе Атхон доплыл до королевской бухты. Но что делать дальше? Нечего было и думать искать учителя в самом городе. При виде его жители попросту в панике разбегутся, никому и в голову не придет, что у настоятеля могут быть такие друзья. Ведь он крокодил, а настоятель — человек, с виду у них нет ничего общего, и даже питаются они по-разному. В конце концов Атхон решил: «Спрячусь-ка я в воды бухты и буду тайком следить за берегом. Мой покровитель любит посидеть на берегу и обязательно рано или поздно придет сюда».

И действительно, очень скоро настоятель спустился к берегу и уселся на пристани подышать морской прохладой. Тогда Атхон поднялся из глубины и подплыл к нему. При виде его настоятель изумленно воскликнул:

— Атхон, мой добрый друг, ты ли это?

А Атхон сказал себе: «Даже если покровитель мой и не собирается вернуться в наши места, все равно время его возвращения наступило».

Недолго думая, он искрошил челюстями пристань, водрузил настоятеля к себе на спину и пустился в обратный путь.

Горе им обоим! Чтобы покровитель его не захлебнулся, Атхон должен был все время плыть по поверхности воды. Но он совсем упустил из виду, что ему никак не миновать мест у горы Сопокалей, где его, конечно же, встретит жестокий и злобный противник. Так и случилось. Враг уже подстерегал его. Избежать битвы было невозможно. И Атхон подумал: «Может быть, я одолею и съем этого мерзавца, но ведь во время боя мне придется нырять и погружаться глубоко в реку. Мой покровитель, конечно, не удержится у меня на спине и утонет. Что же делать? Отступить и снова бежать?»

Но при одной мысли о бегстве вся гордость в нем возмутилась. «Нет, бежать было бы недостойно. Это значило бы оскорбить пагоду в Сомбоу. Мой долг — вступить в бой с этим мерзавцем, пусть знает, как нападать на крокодила, принадлежащего настоятелю пагоды Сомбоу. Необходимо драться, мерзавца я несомненно одолею, а покровителя своего спрячу на время боя у себя в животе».

Сказано — сделано. Атхон проглотил настоятеля и ринулся в бой. Враг был разбит и позорно бежал, Атхон же поспешил дальше, к родному сроку Сомбоу.

Узрев подплывающего Атхона, все бхикху и послушники пагоды толпой поспешили на берег, чтобы встретить его. Атхон важно выбрался из реки, вступил в самую середину толпы и торжественно отрыгнул своего покровителя.

Но оказалось, что настоятель мертв. Все бхикху и послушники разрыдались от горя над его телом и принялись поносить несчастного Атхона.

— Жестокий негодяй, ты погубил своего покровителя.

И Атхон слушал покорно все эти нарекания и в горести размышлял: «Как же я, выходит, ошибся! Я-то считал, что в животе моем никакие беды не настигнут моего покровителя, а все это обернулось для него гибелью. Значит, недаром называют меня жестоким негодяем».

Ни раскаяния Атхона, ни жалобы и сетования монахов не могли, разумеется, вернуть настоятеля к жизни. Приступили к церемонии почитания тела. Атхона, как виновника смерти настоятеля, на церемонию не допустили. Стыдясь и горюя, он вернулся в реку и вдруг сам себе задал вопрос: «А все же откуда пришла беда, которая привела к смерти моего покровителя? Вина, конечно, моя, потому что проглотил его я, и он погиб у меня в животе. Но почему я его проглотил? Чтобы он не утонул, когда я дрался у горы Сопокалей, возвращаясь из Удонга».

И Атхон еще немного подумал, и все стало ему ясно. «Ну, конечно, вся беда пришла от этой принцессы. Ведь если бы король не задержал моего покровителя и не приказал ему оставаться при своей больной дочери, мой покровитель давно уже благополучно вернулся бы и был бы сейчас жив и здоров. И значит, принцесса — виновница смерти моего покровителя! Я накажу ее!»

Охваченный жаждой мести, Атхон снова пустился в путь. А достигнув Удонга, залег на дне реки около самого берега в ожидании удобного случая для осуществления своего замысла. Неизвестно, сколько месяцев или даже лет он пролежал на дне королевской бухты. Он думал только об одном: «Мой покровитель лечил эту принцессу. Значит, рано или поздно она выздоровеет и придет сюда купаться вместе со своими служанками».

И настал день, когда терпение Атхона было вознаграждено. Принцесса вместе со своими служанками пришла купаться. И в то время, когда она плескалась, играла и смеялась в воде, Атхон подкрался к ней, схватил и утащил в глубину.

Что же касается короля, то гнев и горе его, когда он узнал о случившемся, не поддаются описанию. Всем, кто имеет лодки и корабли, был отдан приказ найти и убить злодея-крокодила.

Сделать это было нелегко, потому что в те времена чуть ли не половина страны была залита водами рек во время паводков. Корабли и лодки со множеством гребцов бороздили эти воды во всех направлениях, но безуспешно. Тогда король призвал гадальщика и приказал ему определить место, где прячется крокодил. Гадальщик сплел из банановых листьев корзинку, расписал ее магическими надписями и спустил на воду. И корзинка поплыла из Удонга в срок Сомбоу и остановилась возле устья маленькой безымянной речки. И гадальщик объявил королю, что в этой речке и прячется Атхон.

Король приказал немедленно перегородить устье речки рыболовными сетями, но сделать это достаточно быстро было невозможно, и Атхон успел ускользнуть. К слову сказать, речка эта с той поры и по наши дни называется Тятхнол, что означает Заграда. Атхон между тем выскользнул из речки, долгое время плыл по Меконгу и остановился лишь у берега срока Кхаон. Здесь он намеревался передохнуть несколько дней, но корзинка плыла за ним, а за корзинкой неотступно следовали корабли и лодки. Тогда Атхон решил укрыться в реке Чхолоунг. В те времена эта речка была заболочена и сплошь заросла густым кустарником. Атхон укрылся там, надеясь, что, когда волшебная корзинка приведет людей к этой речке, лодкам через кустарники не пройти. Но именно там он и нашел свою гибель.

Лодки действительно не смогли пройти через заросли кустарников, но преследователи обратились к духам-хранителям срока Чхолоунг с просьбой помочь разделаться с Атхоном и обещали им в случае удачи вознаградить их шкурой крокодила. Затем они окружили омут, в котором скрывался Атхон; между прочим, это место до сих пор называется Роунг, или Пещера, разом нырнули в воду и скрутили Атхона. Но крокодил сопротивлялся изо всех сил, справиться с ним было очень трудно. И до сих пор место это хранит следы отчаянной борьбы, которая там произошла. И даже когда с Атхоном удалось справиться, понадобились веревки и крючья, чтобы вытащить тяжелую его тушу на поверхность.

Атхона убили, содрали с него шкуру и согласно обету пожертвовали ее духам-хранителям. То место, где осталось освежеванное мясо Атхона, так и было названо Кропы, или Крокодил. Но поскольку бугор на этом месте напоминает спину крокодила, его стали называть Кхнонг Кропы, то есть Спина Крокодила. В наше время там располагаются плантации каучуконосов. Восточнее этих плантаций расстилается так называемая Хал Нгиет, или Вяленая Равнина. Названа она так потому, что именно на ней вялили мясо несчастного Атхона.

Труп принцессы, извлеченный из живота Атхона, по приказу короля кремировали, а прах схоронили в ступе в пагоде Сомбоу.

ЛЕГЕНДА О ХРАМЕ АНГКОР

В шестисотом году жил в провинции Сиенхай некий человек с севера по имени Лым-Сенг. Было ему тогда под пятьдесят, и жил он очень бедно.

Однажды Лым-Сенг занял у одного торговца шесть наенов, обязавшись долг отработать. Торговец велел ему расчистить место недалеко от реки и посадить там цветы. Когда цветы расцветали, Лым-Сенг собирал их и относил торговцу.

Но вот как-то сошли на землю из храма Индры пять небесных дев, увидели садик Лым-Сенга с его цветами, озаренными солнцем, и принялись там играть и резвиться.

Пахли цветы прекрасно, и одна из дев по имени Типсукать, не удержавшись, шесть цветков сорвала. Прочие же девы хоть резвились и играли вволю, однако цветов не коснулись.

Возвратившись в обитель царя богов, они поведали Индре, что Типсукать украла цветы. Тот призвал к себе провинившуюся и повелел ей так:

— Тебе надлежит искупить свою вину. Ступай на землю к людям и стань женой Лым-Сенга на шесть лет.

Мучась стыдом, Типсукать спустилась на землю, предстала перед Лым-Сенгом и сказала:

— Я украла у тебя шесть цветков, и Индра повелел мне в наказание на шесть лет стать твоей женой.

— Как я возьму тебя в жены, — возразил Лым-Сенг, — когда едва могу прокормить себя самого?

— Я научу тебя ремеслам, которых никто не знает, и ты разбогатеешь, — ответила небесная дева, — а если ты не женишься на мне, Индра меня покарает. Сжалься же надо мной!

Лым-Сенгу очень понравилась Типсукать, ведь она была прекраснее всех земных женщин. Он согласился взять ее в жены и скоро полюбил ее.

Увидев, в какой нужде живет ее муж, Типсукать прониклась к нему состраданием и спросила:

— Сколько ты задолжал?

— Шесть наенов, — ответил он.

— Тогда займи еще четыре наена, — сказала небесная дева, — и мы получим большую прибыль.

Лым-Сенг послушался, занял у торговца еще четыре наена и отдал их Типсукать, а та попросила мужа накупить на эти деньги шелковичных коконов. Затем она напряла шелку, а из шелка сшила красивые сампоты, украшенные изображениями древесных листьев, различных животных и иными рисунками. В наше время таких сампотов уже не сшить никому.

Нашив сампотов, небесная дева велела мужу отнести их к торговцу. Увидев их, торговец пришел в восхищение, ибо и раньше никто не умел шить с таким искусством. Он наговорил Лым-Сенгу много похвальных слов, заплатил ему пятьдесят наенов и вдобавок простил ему старый долг.

Типсукать снова накупила шелковичных коконов и принялась обучать мужа прядению и шитью. И вскоре, обучившись всем тонкостям этого ремесла, Лым-Сенг разбогател и стал весьма уважаемым человеком.

Между тем через год Типсукать родила сына. Мальчик рос на удивление непоседливым. Едва научившись ходить, он принялся копаться в земле и строить из земли башни и храмы. Едва научившись сидеть, он принялся лепить из земли фигурки людей и зверей. И все говорили о нем: «Любит землю, неутомим и беспокоен». По желанию матери нарекли его именем Прехписнука.

Но вот, когда мальчику исполнилось пять лет день в день миновал срок, на который Индра послал Типсукать к людям на землю, чтобы та искупила вину перед Лым-Сенгом. В тот же день небесная дева вознеслась обратно к Индре, оставив на память Лым-Сенгу шесть цветков у изголовья постели.

Вернувшись домой к обеду, Лым-Сенг забеспокоился, не найдя жены, но, увидев шесть цветков у своего изголовья, все понял. Велико было его горе, и все соседи от души жалели его, а маленький Прехписнука бегал в поисках матери по всему околотку, звал ее и плакал вместе с отцом.

В это время умер король, не оставив наследника престола. Было объявлено, что трон будет пустовать, ибо после его смерти остались лишь Кронг Ху и Край Ху, связанные с покойным монархом весьма дальними родственными узами.

Прехписнука же в поисках матери ушел из дому и скитался по белому свету, снискивая себе на пропитание случайными подаяниями. Случилось, что в один из дней его странствий разразился сильный ливень, и мальчик укрылся в какой-то хижине. Тут мы и оставим Прехписнуку.

В те же годы произошло следующее. Однажды царь богов Индра сошел на землю и обернулся черной и белой курицами. Черная курица осталась между сваями дома, а белая взлетела на крышу хижины, где прятался от дождя бедняк.

Вскоре белая курица закудахтала. Тогда черная курица произнесла на человеческом языке:

— Неужто ты так могущественна, что осмеливаешься кудахтать над моей головой?

— Могущество мое велико, — отозвалась белая курица. — Ведь тот, кто съест нас, станет королем.

Черная курица присовокупила:

— Это верно, нам беспокоиться нечего. Тот мужчина, который съест мою голову, станет верховным бхикху. Та женщина, которая съест мою гузку, станет царицей. А тот мужчина, который съест мою грудку, станет королем.

Белая курица исчезла, а черная попалась на глаза какому-то бедняку. Тот поймал ее, тут же убил и принес домой. Похвалившись перед женой своей находкой, он приготовил из курицы несколько блюд, и они уже совсем собрались приступить к трапезе, как вдруг муж предложил:

— Не лучше ли, жена, взять эту еду и пойти с нею к реке? Там мы искупаемся, помоемся, переоденемся во все чистое, а тогда уже и пообедаем.

Так они и сделали. На реке они разделись и принялись купаться и резвиться в воде, но когда вышли обратно на берег, еды на месте не оказалось.

Дело в том, что как раз в это время некий погонщик слонов по имени Та пригнал слона к реке на водопой. Увидев на берегу посуду с едой, он очень удивился и решил показать их бхикху, бывшему настоятелю соседней пагоды. Бхикху волшебные свойства мяса этой курицы были известны, но погонщику Та он не обмолвился о них ни словом, а предложил ему и его жене съесть вместе с ним найденный обед. Сам он съел голову, грудку отдал Та, гузку дал съесть жене. Отобедав, Та и его жена вернулись домой. Бедняк же и его супруга решили, что кто-то их обокрал.

А через три дня после этого королевские чиновники собрались, чтобы обсудить вопрос, кому в стране быть королем. И вот что они решили после долгих споров: «До сих пор нет короля в нашем королевстве, и надлежит нам вверить трон богам, для чего будет выпущен к подданным слон, который, следуя воле богов, отыщет достойного человека, преклонит перед ним колени, а затем возьмет его к себе на спину и доставит сюда. И тогда мы возведем этого человека на королевский престол».

Придя к такому решению, они украсили слона и отправили его в путь.

Слон явился к дому погонщика Та, преклонил колени перед ним и его женой, поднял их к себе на спину и вернулся в королевский дворец. Согласно обычаю чиновники совершили надлежащие церемонии и обряды и возвели Та и его жену на престол. При этом погонщику Та было присвоено святое имя Тевонгатя, что означает «Божественная Семья». Только Кронг Ху и Край Ху остались недовольны, отказались признать нового короля и бежали в Пакан, что в провинции Потхисат, где и построили храм.

У супруги нового короля детей не было, и тогда Индра сказал:

«Наследником этой четы и подлинным королем будет человек божественного происхождения».

И вот однажды, когда новый король с королевой выходили из храма, к ним сошел Индра. Его самого люди не видели, видели только голубое сияние, озарившее небеса. Всех охватил ужас, все обратились в бегство. Индра же, бросив в королеву букетом цветов, вновь покинул людей. В тот же час королева забеременела и в положенное время разродилась сыном, которого нарекли святым именем Прехкетониел, что означает Свет Букета Цветов.

Между тем Прехписнука продолжал искать свою мать, не ведая, что на земле ее нет. Отчаявшись, он вернулся к отцу и спросил его:

— Кто моя мать?

— Твоя мать — небесная дева, — ответил отец. — Только шесть лет могла она жить среди людей, а потом вернулась к богам в небеса, а я не знаю, каким путем туда надо идти.

Ничего не сказал на это мальчик, лишь утвердился в решимости найти свою мать во что бы то ни стало, даже если отец запретит ему отправиться на поиски. И он снова пустился в путь через леса и луга, питаясь дикими плодами, и одежда на нем превратилась в лохмотья, но он не останавливался.

Однажды на лесной лужайке он увидел прекрасных женщин, которые резвились и рвали цветы. Это были небесные девы, сошедшие на землю, и среди них была Типсукать. При виде их Прехписнука подумал: «Уже много лет прошло, как я покинул людей и брожу по диким местам. Одежда моя обратилась в лохмотья, и лишь листьями могу я прикрыть свою наготу. Кто эти прекрасные девушки? Может быть, они и есть небесные девы?» Они были совсем близко от него, но Прехписнука все не мог решиться выйти к ним и принялся молиться: «Если нет среди вас моей матери, прошу вас, улетайте отсюда и возвращайтесь к себе на небеса. Если же мать моя среди вас, пусть она останется здесь». Так помолившись, Прехписнука вышел из своего убежища.

Заметив юношу, небесные девы взлетели и исчезли, и на лужайке осталась лишь Типсукать, которая взлететь не могла. И она вскричала:

— Зачем ты здесь? Я искупила свою вину и оставила людей! Почему люди опять преследуют меня?

— Мама! — взмолился Прехписнука. — Это я, твой сын! С тех пор, как ты нас покинула, я безутешно плачу и ищу тебя. Отец, увидев в изголовье шесть цветков, понял, что ты вернулась на небеса. Самым несчастным из людей стал он, и все соседи плакали от жалости к нам. Я покинул отца и ищу тебя уже столько лет. Я решил, что лучше умру от усталости, чем откажусь от поисков. И вот я встретился с тобой, и я умоляю тебя вернуться к нам.

Типсукать поняла, что перед нею действительно ее сын. Она заплакала и сказала:

— Я бежала не от отца твоего, и я все время мечтала вернуться к вам. Но ведь я принадлежу небесам! Я не в силах жить долго среди людей. Я служу Индре ежедневно и ежечасно. Я умоляла его быть милостивым к тебе и к отцу, я молилась, чтобы король ваш принес счастье всему вашему народу! Я не могу жить среди людей. Но мы сделаем так. Сейчас я возьму тебя в небесный храм. Ты искупаешься в благовонном бассейне в саду Индры, и влага бассейна очистит тебя от человеческой скверны. После этого я приведу тебя к Индре.

Небесная дева взяла Прехписнуку и взлетела с ним в небо. Она искупала его в благовонном бассейне, привела к себе и облачила в чистые одежды, после чего ввела в небесный храм Индры. Прехписнука был счастлив, все в храме его восхищало, но от робости у него затряслись руки и ноги.

Войдя в храм, Индра увидел юношу и осведомился:

— Что он делает в моем храме?

И Типсукать ответила:

— Государь, это мой сын. Я родила его от Лым-Сенга, когда жила среди людей.

И Индра произнес:

— Встань, юноша.

Он отвел Прехписнуку в свои царственные покои и принялся расспрашивать его о людях, среди которых тот жил. Ответы юноши понравились Индре, и Типсукать поспешила добавить:

— Господин! Мой сын умен и талантлив. Он умеет рисовать, лепить фигурки зверей и людей, все восхищались его мастерством. Но, к несчастью, ему не пришлось учиться, он все делает наудачу.

— Вот как? — произнес Индра. — Посвятивший себя искусствам и ремеслам должен иметь учителя, иначе его таланты пропадут втуне. Надлежит послать этого юношу к Небесному принцу, пусть Небесный принц обучит его и отправит обратно на землю. Рожденному от человека не место среди нас.

И Прехписнуку поручили заботам Небесного принца. Небесный принц был отменным мастером строительного дела и, кроме того, рисовал, лепил и занимался музыкой, глубоко познав эти искусства. Он умел также строить корабли, чеканил по серебру и золоту и знал сплавы, а кроме того, владел тайной смешения вод, посредством которых земля обращается в камень.

Прехписнука усвоил все, чему обучил его Небесный принц. Небесный принц говорил ему:

— Ты узнаешь то, что знаю я, но твои постройки смогут простоять тысячи лет, мои же знают лишь время жизни одного властителя. Так, если король попросит меня построить храм, я построю ему храм. Но храм этот исчезнет, едва умрет король.

Настал день, когда Небесный принц доложил Индре о блестящих успехах Прехписнуки. Индра был очень доволен.

— Этот юноша стал мастером, — сказал он, — и он обучит мастерству всех, кто исповедует веру в Будду.

Затем Индра повелел:

— Тот, кто обратится к Прехписнуке с просьбой что-либо построить, да принесет ему в дар бутылку вина, один бат серебра, четыре грозди бананов, четыре локтя материи и меру риса. Тот, кто уклонится от принесения даров Прехписнуке, да не откроет глаз и не увидит солнца.

Выразив так свою волю, Индра полетел в страну кхмеров. Была тогда ночь, и люди, проснувшись и увидев свет в небе, спрашивали друг друга: «Кто это осветил небо над нами?»

А Индра снизошел в королевский храм. Стражники прибежали к королю и доложили:

— В храм с неба спустился некто, похожий на человека, но весь голубой и сияющий огненным светом.

Король, поспешив в храм, сразу понял, что перед ним Индра, и склонился до земли. Индра вопросил:

— Понял ли ты, что твой наследник — плоть от моей плоти?

— Я не знал этого, — ответил король. — Мы видели только голубое сияние, озарившее небеса, потом на королеву упал букет цветов, и в положенное время у нее родился сын. Сейчас этот сын уже вырос.

— Это мой сын, — сказал Индра, — и я беру его на небеса.

Король немедля позвал сына, после чего Индра повелел юноше сесть и объявил ему следующее:

— Некогда меня звали Мокхоминопом, я строил дороги, плотины, школы, мосты, я щедро раздавал милостыню, и за все это я удостоился родиться Индрой. Я много думаю о стране кхмеров, но за все времена с моего рождения не видел здесь ни одного могучего человека, никого, кто прожил бы сто лет. Тебя я беру в свой храм, буду купать тебя в волшебных водах и сделаю тебя счастливым и могучим долгожителем.

Индра взял принца на небеса. В своем саду он семь дней подряд по семь раз в день купал принца в волшебных водах. Затем он пригласил семь святых, которые совершили над принцем магические обряды, отчего тот обрел долголетие. Только после этого Индра взял принца и облетел с ним вокруг своего небесного храма, чтобы тот мог увидеть этот храм во всем его великолепии.

— Что тебе здесь понравилось? — спросил затем Индра.

— Государь, — ответил принц. — Все, что я здесь вижу, наполняет меня восторгом.

Тогда Индра произнес:

— Я отдаю тебе страну кхмеров. Если тебе нравится мой небесный храм и тебе захочется воздвигнуть такой же на своей земле, мы найдем строителя.

В те времена принцу было всего двенадцать лет, и он трепетал перед Индрой. «В моем королевстве я не должен строить дворец прекраснее дворца Индры. Если я построю такой же, он непременно обидится», — подумал принц, но вслух сказал:

— Да, я хотел бы воздвигнуть дворец у себя на земле, украшенный, как твой коровник.

Индра рассмеялся.

— Быть по-твоему.

Тогда Индра послал за Прехписнукой и выразил ему свою волю:

— Ты человек, и тебе не годится жить среди нас, небожителей. Отправляйся в страну кхмеров, где тебе надлежит воздвигнуть храм. Как только храм будет построен, мы почтим своим присутствием церемонию возведения принца на королевский трон.

Дав Прехписнуке время досконально изучить свой небесный храм, Индра повелел перенести его вместе с принцем обратно в страну кхмеров.

Прехписнука начал строить в шестьсот двадцатом году. Он разметил участок и расставил вокруг изображения богов и Будды. Во время работ он неустанно обучал подручных строительному делу. Много разных происшествий случилось за время строительства. Однажды, оставив вместо себя своего лучшего ученика по имени Совон, Прехписнука отправился на лодке в море за раковинами, чтобы выжиганием добыть из них известь, необходимую для работы. Раковин он набрал в изобилии, но на обратном пути в днище лодки открылась течь, и все раковины выпали обратно в море. С тех пор у Сомронг Саена раковинам нет числа. Жители этих мест добывают их для выжигания извести. Но до сих пор их там очень много.

Спустя несколько дней Прехписнука вновь вышел в море за раковинами. Несколько парусных кораблей, груженных кунжутом, попались ему по пути. Вдруг разразилась буря, и один из парусников перевернулся возле острова Комниен. Прехписнука забрал с него кунжут, но часть осталась, окаменела и была выброшена волнами на остров. Вот почему и поныне остров Комниен весь черный от кунжута и лишен растительности.

Построив храм из земли, Прехписнука полил его водой и превратил землю в камень. Затем Прехписнука украсил храм столь же прекрасно, как украшен небесный храм Индры. И так понравился храм принцу, что обратился он к Прехписнуке с просьбой строить подобные храмы по всей стране.

Тут на землю спустился Индра, возвел принца на королевский престол и дал ему святое имя Аритполпихочхау.

Некоторое время спустя новый король заметил, что верхушка храма покосилась, и повелел Прехписнуке выпрямить ее. Прехписнука же сказал:

— Велите женщинам забрать оттуда тыквы, которые они туда наносили, и вершина выпрямится.

Король впал в гнев и закричал:

— Ты позволяешь себе несуразные речи! При чем здесь тыквы, ведь вершина каменная!

Прехписнука тоже рассердился, но из уважения к королю сдержал себя и смиренно попросил собрать на верхушке побольше тыкв с другой стороны, после чего верхушка выпрямилась.

Как-то раз король повелел Прехписнуке выковать меч — символ королевского могущества — и дал ему для этой цели три хапа железа. Прехписнука расплавил железо и долго трудился над ним, и получился у него меч небольших размеров, но с острием более тонким, нежели лист риса. Лезвие вышло остроты необыкновенной. Если разрубить им человека пополам, то и сам этот человек не заметит ничего и будет продолжать не только жить, но и разговаривать, и только толкнув его, убедишься, что человек распался на две части. Если разрубить им напополам глиняный кувшин с водой, то воды не вытечет ни капли, и только толкнув его, убедишься, что кувшин распался на две части и вся вода вылилась.

Когда же Прехписнука поднес этот меч королю, тот при чиновниках своих и министрах сердито воскликнул:

— Из трех хапов железа получился такой маленький меч? Ты украл мое железо и продал его!

Выслушав это, Прехписнука пришел в ярость и, взмахнув мечом над головой короля, закричал:

— Довольно, я покидаю свою страну и уезжаю на север.

Когда он удалился, король заметил, что пропал его меч. Он спешно послал за Прехписнукой, но тот отказался вернуться. На середине Тонле-Сапа он сел на парусник и уплыл.

Вот какова история Прехписнуки, и знают ее немногие. Горожане верят в это сказание и считают, что Ангкор — творение небожителей.

Перевод с кхмерского Н. Фошко.

XI

Статьи, очерки, эссе

Л. Громковская

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НЕВСКИЙ

«В Вас горит энтузиазм и свет науки. Вам принадлежит будущее» — эти слова В. М. Алексеева, адресованные Николаю Александровичу Невскому в 1917 году, окажутся пророческими. Пройдут годы, и в наши дни известный чешский лингвист Камил Седлачек назовет работы Н. А. Невского по тангутоведению «чрезвычайно ценными», а крупнейший французский синолог Поль Демьевиль сочтет их «вкладом первого порядка в дальневосточную лингвистику»; как о «великом филологе», «великом русском ученом» скажут о Н. А. Невском японец Исихама Дзюнтаро и англичанин Э. Гринстед.

Сегодня Н. А. Невский — первый и пока единственный востоковед, удостоенный за свои труды самой высокой награды Родины — Ленинской премии (посмертно).

* * *

Судьба Николая Александровича Невского (1892—1945) сложилась так, что значительную часть — пятнадцать лет! — своей недолгой жизни он провел в Японии. Но выходец из самого сердца России, волжанин, вобравший в себя лучшее, что свойственно русскому национальному характеру, — пытливость ума, великодушие, целеустремленность, доходящую до самозабвения, он, оказавшись в Японии, в иной национальной среде, вошел в нее не чужеродным элементом, а стал органической частицей, не утратив ничего из своего истинно славянского характера.

Путь с берегов северной Волги к культурам и языкам народов Дальнего Востока, жизнь Николая Александровича Невского поражает своей целеустремленностью. В чем истоки этой целеустремленности? Была она предопределена некими природными качествами Невского или, может быть, была подсказана средой, окружением, кругом чтения, событиями тех лет? Вероятно, и то и другое.

«Родился я в г. Ярославле в 1892 г. от родителей мещанского происхождения. Не прошло и года после моего рождения, как умерла мать, и отец вскоре женился снова, и от второй жены у него родились две дочери. Отец в это время служил в маленьком уездном городке Пошехонье в качестве следователя Ярославского окружного суда. В 1896 г. умер и мой отец, не оставив мне никакого состояния, и я был взят на воспитание родителями покойной матери и поселился у них в г. Рыбинске, а сестры с мачехой вернулись к родителям последней в г. Ярославль. В 1900 г. я был отдан в Рыбинскую классическую гимназию, которую окончил в 1909 г. с золотой медалью. Еще до окончания моего курса гимназии дед с бабкой умерли, и попечение о моем воспитании и образовании на себя взяла старшая сестра моей матери. Вследствие того, что тетка не имела больших средств, мне уже с четвертого класса гимназии приходилось самому изыскивать средства для поддержания существования тетки, репетируя и давая уроки гимназистам и гимназисткам младших классов. От внесения платы за обучение я был освобожден в течение всего курса. По окончании гимназии поступил в Петербургский Технологический институт, но, перейдя на второй курс и отбыв в качестве помощника практику машиниста на железной дороге, перешел в Петербургский университет на факультет восточных языков, избрав своей специальностью языки китайский и японский, к которым с давних пор чувствовал влечение…» — так писал в автобиографии сам Николай Александрович. «С давних пор» в устах восемнадцатилетнего юноши может означать только одно — с детства. Действительно, по свидетельству людей, близко знавших Колю Невского в детские годы, этот живой, разносторонний мальчик, который мечтал изобрести вечный двигатель, водил голубей, любил потанцевать, с удовольствием участвовал в домашних спектаклях, увлекался фотографией, прекрасно декламировал, уже тогда обнаруживает определенные склонности к филологии. «Языками он любил заниматься, делал переводы, изучал татарский. У него были знакомые татары, он ходил к ним и учился говорить. Был у него друг Ваня Слонов, старше его на три года. Ваня уже учился на Восточном факультете, в Москве, на отделении арабско-персидском. Коля очень интересовался этими языками. Изучил азбуку этих языков»[112].

В 1905 году с началом русско-японской войны газеты заполнились именами японских генералов, запестрели китайскими географическими названиями — война велась в Маньчжурии. С самого начала военных действий стал выходить еженедельник «Летопись войны с Японией». В этом роскошном иллюстрированном издании большого формата, кроме высочайших приказов, донесений с театра военных действий, печатались и статьи, рассказывавшие о быте и нравах противника. Очерки из японской жизни, фотографии японских городов, диковинные наряды гейш, непривычные для русского глаза пейзажи, сцены неведомого в России труда — может быть, именно это пробудило первый интерес подростка Николая Невского к Дальнему Востоку?

Судя по тому, что на Восточном факультете Невский появился в тужурке студента Технологического института, не сразу он осознал свое призвание, понадобилось время и некоторый жизненный опыт для того, чтобы колебания в выборе пути были разрешены в пользу восточных языков; так или иначе, все сомнения были позади. «Душа филолога не выдержала физики», — как выразился Н. И. Конрад. Н. И. Конрад, учившийся в то время на четвертом курсе, сразу же обратил внимание на первокурсника Невского не только потому, что тот выделялся своей тужуркой «техноложки», а потому, что студента Невского отличала не часто встречающаяся страсть к занятиям фонетикой! Он «уже на первом курсе поражал нас своей удивительной способностью усваивать совершенно неведомые ему звуки… интерес к фонетике сразу же проявился у Николая Александровича с того момента, как он вступил на путь востоковедения… У Николая Александровича появился тогда любимый звук, который он с величайшим удовольствием произносил…»[113]. Лингвистические склонности Николая Александровича и, в частности, склонности к фонетике, тогда были буквально поддержаны самой атмосферой университета, где в то время языкознание возглавлял Бодуэн де Куртене, где молодой фонетист Л. В. Щерба открыл кабинет экспериментальной фонетики, казавшийся тогда каким-то чудом, а приват-доцент В. М. Алексеев, только что приехавший из Китая, «еще наполненный всеми звуками китайского языка», учредил на Восточном факультете фонетическую студию. Николай Александрович Невский «спас его начинание. Он был единственный из слушателей, который с восторгом занимался».

Среди университетских учителей Н. А. Невского — он сам настойчиво употребляет это слово, говоря о своих преподавателях, — были Л. В. Щерба, А. И. Иванов, В. В. Бартольд, Н. И. Веселовский. Но, не нанеся урона этим славным именам, на первое место все же следует поставить имя крупнейшего отечественного синолога Василия Михайловича Алексеева. Отношения их с Невским, не прерывавшиеся всю жизнь, — прекрасный пример взаимной любви и уважения. Неизменная готовность В. М. Алексеева оказать любую помощь своему ученику безусловно говорит о благородстве учителя. Но была в этом заслуга и ученика, иначе не написал бы В. М. Алексеев таких слов: «Я счастлив был и остаюсь тем, что Вы были моим учеником. В качестве лучшего пожелания скажу: да будет и у Вас такой же! Опыт подсказывает мне, что это больше разу может и не быть». И это сказано об «отступнике», человеке, который в какой-то мере обманул ожидания В. М. Алексеева, не став китаистом! Выпускник китайско-японского разряда Н. А. Невский в равной мере был подготовлен к тому, чтобы стать японистом и китаеведом. Он мог избрать любую стезю — и предпочел японистику. Единственным свидетельством его занятий китайской филологией осталось «зачетное сочинение». Оно было написано на тему: «Дать двойной перевод (дословный и парафраз) пятнадцати стихотворений Ли Бо, проследить в них картинность в описаниях природы, сравнить по мере надобности с другими поэтами и дать основательный разбор некоторых иностранных переводов». Но почему для «зачетного сочинения» избрана поэзия? Казалось бы, логичнее ожидать от Невского в качестве научного дебюта работы по лингвистике! Этот выбор был неожиданным лишь на первый взгляд. Рассказывая о студенческих годах Н. А. Невского, Н. И. Конрад отмечает: «Я прекрасно помню, как он с торжеством вошел в мою комнату в общежитии и положил на стол маленькую книжечку. И сказал: «Вот, читайте!»Это был «Камень» Мандельштама. Оценить в то время Мандельштама могли очень немногие. И с большим удовольствием он всегда цитировал Велимира Хлебникова». Невский, впоследствии создавший непревзойденные поэтические переводы японских синтоистских гимнов «Норито», всегда, по его собственному выражению, «жаждал поэзии». Он любил «железные» стихи Брюсова, «светло-солнечные» Бальмонта, упивался блоковским «О, весна без конца и без краю», тосковал без «чудной музыки» стихов Северянина. Эта неизменная готовность души к поэзии не могла не вспыхнуть при встрече со строфами Ли Бо: «Я остановился на Ли Бо вследствие того, что много был наслышан об этом гении от своих университетских учителей». Нетрудно догадаться, от кого был «наслышан» студент Невский о китайском поэте: в 1911 году В. М. Алексеев напечатал переводы «Стихотворений в прозе» Ли Бо.

Признав дипломное сочинение «весьма удовлетворительным», В. М. Алексеев сделал на нем приписку, обращенную к автору: «Работа Ваша выполнена прекрасно. Усилия, употребленные на понимание трудных, оторванных от контекста стихов и на создание искусного перевода, увенчались полным успехом, особенно благодаря добросовестному отношению Вашему к каждому слову и выражению. Погрешности, отмеченные на полях, имеют характер более нежели извинительный, ибо обязаны только вполне понятному недостатку опытности».

Н. А. Невский прошел блестящую школу востоковедов не только в университете: для восточников первых десятилетий нашего века существовали две «научные родины» — Восточный факультет Петербургского университета и Музей антропологии и этнографии. Студентов, решивших посвятить свою жизнь изучению народов Востока, безусловно, привлекали замечательные коллекции, собранные в музее. Но главным, что делало Музей антропологии и этнографии «научной родиной» будущих востоковедов, была атмосфера научного поиска и высокого гуманизма, царившая в музее. Центральной фигурой в музее в те годы был старший этнограф Лев Яковлевич Штернберг[114]. Жизнь его была трудной и удивительной: он собирался стать юристом, а вошел в историю науки как крупнейший отечественный этнограф. Это случилось так. Студентом он участвовал в народовольческом движении в Одессе, был арестован, сослан на Сахалин, там не поладил с администрацией и был отправлен в еще более суровую ссылку на самый отдаленный пост Виахту. Шесть лет он прожил среди гиляков, аборигенов Сахалина, овладев гиляцким языком, узнал быт и нравы этого народа, глубоко изучил его фольклор[115]. К тому времени, когда Н. А. Невский стал студентом-восточником, Штернберг был уже признанным ученым, вокруг которого группировалась молодежь, в музее он систематически читал курсы лекций по этнографии. «Приватные курсы» Штернберга существовали в течение долгого времени. Н. И. Конрад вспоминал: «Было тогда в обычае, чтобы некоторые ученые семинары устраивали. Они назывались «приваты», а иногда даже «приватиссиме». Это ни в какие расписания не внесенные занятия, ни в каких учебных планах не значащиеся, а просто так, вот там, если подняться в комнаты музея наверх по лестнице, налево повернуть, и сразу маленький кабинет, где сидел Лев Яковлевич Штернберг и где сидели члены его неофициального семинара, приваты. В числе их был и я, бывал и Николай Александрович. Нас многому научил Лев Яковлевич. Он заставил нас читать Фрэзера»[116].

«Золотая ветвь» стала настольной книгой Н. А. Невского. Бесчисленные факты, собранные и истолкованные Фрэзером, поражали воображение. Мечталось о том, что когда-нибудь и ему доведется окунуться в гущу народной жизни Японии, услышать и увидеть неслыханное и невиданное. Мечтам этим суждено было сбыться.

Крупный и разносторонний этнограф, Л. Я. Штернберг создал ряд оригинальных концепций, но, может быть, главным свершением его жизни была разработка научного метода этнографии. Метод Штернберга получил название «этнографо-лингвистического» и содержал в себе два основных требования: первое — не наблюдать жизнь народа со стороны, а входить в его быт; второе — чтобы общаться с людьми, надо знать их язык. Как этнограф, Н. А. Невский сложился под прямым и непосредственным влиянием Л. Я. Штернберга, взгляды которого он разделял. Школа, пройденная у Штернберга, была «вторым университетом» для Невского.

9 апреля 1914 года (по старому стилю) Н. А. Невскому было выдано свидетельство об окончании университета, а решением Ученого совета факультета Восточных языков от 5 сентября 1914 года Н. А. Невский был оставлен при университете, но без стипендии. Спустя год университет изыскал средства на откомандирование Н. А. Невского в Японию «для усовершенствования знаний и приобретения необходимых навыков в разговорном языке».

Так в жизни Невского начались «годы странствий». Когда более шестидесяти лет назад русский юноша по имени Николай Невский впервые ступил на японскую землю, никто, наверное, не мог бы предположить, что это имя войдет в историю японской науки. Но случилось именно так. Собственно, впервые в Японии Невский побывал еще в 1913 году во время двухмесячной учебной практики. Дни командировки пролетели быстро, он покидал страну, сожалея, что успел увидеть и узнать лишь малую часть того, что хотелось. Он ставил перед собой серьезные задачи, и двухгодичная стажировка вскоре после окончания курса оказалась необыкновенной удачей. Темой своей стажировки он избрал первичные верования Японии — синтоизм. Проштудировав еще в России всю имевшуюся в его распоряжении литературу, Невский немедленно по приезде в Японию приступил к занятиям.

Япония встретила Невского июльской духотой. Но адовой жары он попросту не замечал. Впереди было целых два года. Впереди — сказочная японская осень с прозрачными небесами, недолгая мягкая зима и пышная весна…

В Токио ему не грозило одиночество, здесь уже обосновались Отто Розенберг и Николай Конрад. Они были единомышленниками, друзьями и понимали друг друга с полуслова.

Все трое были посланы в Японию на стажировку. Факультет Восточных языков, командировавший их, ставил перед ними цель: получить основательную общефилологическую подготовку, необходимую для преподавательской работы на факультете. Но это не было единственной целью командировки, каждый из них имел еще свои, особые задачи, связанные с исследовательской работой. Разграничить научное исследование и совершенствование в языке было, конечно, невозможно, да и не нужно. Одно помогало другому.

Специальной областью занятий Розенберга было изучение религиозной и философской литературы Японии и ознакомление с живой традицией буддизма. «Меньше всего он сидел над текстами и больше всего ходил по монастырям, храмам, разговаривал с монахами, иначе — его интересовал буддизм не как философема, а буддизм как действие. В известной мере такие же настроения были и у другого товарища Николая Александровича Невского, которого он застал в Японии, у Конрада. Конрад поехал туда, чтобы заниматься китайской культурой в Японии, но ему хотелось не по книгам изучать, а увидеть тех людей, для которых китайская культура, в частности китайская философская мысль, представляется жизнью реальной, от чего зависит их поведение. Николай Александрович попал в среду своих товарищей, старших по возрасту. И произошло разделение зон влияния. Буддизм был признан зоной влияния Розенберга, китайская культура в Японии — зоной влияния Конрада, а зоной влияния Невского — синтоизм, то есть национальная идеология японцев». По воспоминаниям Н. И. Конрада, и Николай Александрович не ограничился лишь изучением литературных и исторических памятников. Первые полгода стажировки отведены были на овладение литературой вопроса, что позволило Н. А. Невскому в общих чертах уяснить сущность основных синтоистских учений в исторической последовательности их возникновения. Но параллельно с изучением памятников, а может быть даже предпочтительнее, определилась и другая линия исследования синтоизма: сравнительное изучение фольклора разных провинций, храмовых праздников, гаданий, шаманства, детских игр, народных песен и танцев. Думается, что к выводу о необходимости изучать «синтоизм в действии», то есть народные суеверия, обряды и обычаи, Невский пришел не без влияния старших товарищей.

Вскоре Н. А. Невский завязывает знакомства среди японских этнографов. В те годы японская этнография находилась в периоде своего становления, и двадцатитрехлетний русский ученый с энтузиазмом включился в исследования. Он подружился с Накаяма Таро и Оригути Нобуо, его наставниками стали Янагида Кунио и Киндаити Кёсукэ. Сам характер интересов Невского предполагал общение с людьми, наблюдение повседневной действительности. День за днем обходил он синтоистские храмы, не ускользнули от его внимания и небольшие лавочки, где торговали изделиями народных промыслов разных провинций Японии, он стал завсегдатаем букинистических магазинов, где ему случалось, кроме книг, находить и интересных собеседников. Невский сделал для себя множество открытий, но понял, что главные находки ждут его в глухих уголках страны, тех, которых еще не коснулась европейская цивилизация. Уже летом 1916 года он предпринимает свое первое путешествие в северо-восточные провинции Японии. Объясняя свою устремленность, Н. А. Невский писал: «Масса исконных национальных… устоев уже канула в вечность, масса древних, как плохих, так и хороших, обычаев под влиянием нивелирующей руки квазиевропейского воспитания выглаживается из памяти народной; их место занимают или новые, или в большинстве случаев те же, но до неузнаваемости реформированные на новый лад. Только в глухой деревне или где-нибудь в горах еще можно, пожалуй, найти нетронутую или почти нетронутую японскую жизнь…»[117]. Впоследствии Н. А. Невский совершил еще не одну экспедицию в японскую «глубинку». Так, например, в августе 1917 года вместе с Янагида Кунио и группой исследователей деревенской архитектуры Японии Невский посетил префектуры Гумма, Иватэ и др. Уже во время этих первых поездок собран материал, послуживший основой для статей «Магические фигуры из Тоно», «Песни при исполнении танца «сисимаи», которые были напечатаны в японской научной прессе. Особенным вниманием Невского пользовался культ божества Осирасама, изучению которого он отдал немало сил и времени. «Это не просто культ представителя чего-нибудь великого: успехи и неудачи, счастье и несчастье человеческой жизни — все это целиком зависит от силы данного божества, изменение неудачи на успех тоже совершается по его милости. Поэтому верующие в него соединяют в себе благочестие, любовь к нему и боязнь, страх; с одной стороны, он признается как бог сострадания, человеколюбия, добра и красоты, вроде римской Венеры, а с другой стороны — как бог убивающий, казнящий, карающий и строгий, вроде Купидона. Только отличие его от так называемых богов религий заключается в том, что он совершенно не ведает будущим» а только настоящим…»

Где бы ни доводилось бывать Невскому, всюду он приобретал друзей — из числа энтузиастов изучения родного края, которых так много во всех уголках Японии. Дневники Н. А. Невского сохранили для нас имена учителей, крестьян, студентов, с которыми он встречался во время своих путешествий. Все они помогали ему, искренне восхищались его знаниями, его безупречным японским языком, его приязнью к японскому народу. С некоторыми из них Невский сохранил дружеские отношения на многие годы.

Срок стажировки Н. А. Невского истек. Еще раньше уехали Конрад и Розенберг. Шел 1917 год. В Японии появилось много эмигрантов из России. Время от времени Невский получал из дому самые противоречивые сведения. Очень трудно было что-нибудь понять, находясь за тридевять земель от родины. После того, как университет прекратил ему выплату содержания, Невский поступил на службу, чтобы иметь средства существования. Между тем в России началась гражданская война, стало ясно, что с возвращением придется повременить. Работа по контракту обязывала Н. А. Невского почти два года прожить в японской столице, но по истечении этого срока он переехал на север, в Отару.

В 1919 году Николай Александрович получил место преподавателя русского языка Высшего коммерческого училища в г. Отару на острове Хоккайдо. По сравнению со столицей Отару был просто захолустьем, но этот город с населением почти сто тысяч человек был важным портом, который служил для вывоза продуктов земледелия и рыболовства, леса, каменного угля с Хоккайдо. Торговля велась как с Внутренней Японией, так и с заграницей. Торговля особенно оживилась после присоединения к Японии Южного Сахалина. Усилился приток населения, открылось Коммерческое училище. Н. А. Невский чувствовал себя в Отару превосходно. Студентов на двух курсах оказалось всего восемь человек, занят он был лишь семь часов в неделю. Японцы встретили русского коллегу радушно. Подружился Н. А. Невский и с преподавателями-европейцами, среди которых были два англичанина, два немца и американец. Невский бывал у всех дома и беседовал с каждым на его родном языке, радуясь случаю попрактиковаться в разговорном. За время, проведенное на Хоккайдо, Невский сумел глубоко изучить язык и фольклор айнов — аборигенов острова. Никогда прежде не встречался он с айнами и тем не менее имел представление об этом народе: айноведение было одним из главных научных направлений Л. Я. Штернберга. Впервые заинтересовавшись айнами во время сахалинской ссылки при непосредственных контактах с ними, Л. Я. Штернберг отдал айнской проблеме более четверти века. «Айну — маленькое угасающее племя, некогда занимавшее весь Японский архипелаг, представляет одну из самых таинственных и интересных этнических индивидуальностей, какие только знает этнография», — говорил Л. Я. Штернберг. Решая вопрос о происхождении айнов, о положении их антропологического типа в расовой систематике, Штернберг явился основоположником так называемой «южной» теории происхождения айнов. В предварительном своем виде эта теория была аргументирована Л. Я. Штернбергом еще в начале века. Излагая свою гипотезу слушателям «приватиссиме», Штернберг еще и еще раз проверял себя, искал все более убедительные доказательства. Но один вопрос оставался безусловно открытым, он касался путей, по которым айны странствовали, прежде чем осели на северных территориях. И в наше время эта проблема остается «белым пятном» в науке.

Когда Николай Александрович Невский в 1915 году отправлялся в Японию на длительную стажировку, он не преминул перед самым отъездом встретиться со Штернбергом, чтобы получить у него последние наставления. Они пришлись очень кстати, когда Невский неожиданно вошел в тесный контакт с айнами.

Айны составили одну из самых ярких страниц в научном творчестве Николая Александровича Невского.

К тому времени, когда Невский оказался на Хоккайдо, айноведение находилось на ранней стадии развития. Ученых, посвятивших себя изучению айнов, и в Японии, и за ее пределами были единицы.

Айны обладали оригинальным и богатым фольклором. Фольклорные жанры были разнообразны: похоронные плачи и любовные песни, загадки, сказки, развитый животный эпос.

Верный наставлениям Л. Я. Штернберга, Невский решил обойтись без переводчика. Наставником его в изучении языка айнов был крупнейший айновед профессор Киндаити Кёсукэ. Помогало и то, что все айны говорили по-японски. За три года, проведенные на Хоккайдо, Невский достиг результатов, которые ставят его в один ряд с такими айноведами, как Батчелор и Киндаити. Его научный авторитет подтверждается и тем, что в 1922 году он был приглашен для чтения лекций по айнскому языку в Киотоский университет.

В 1935 году, уже вернувшись на родину, Н. А. Невский опубликовал некоторые из своих айнских материалов, но большая часть осталась в рукописном виде в его архиве. Они увидели свет лишь в 1972 году — издание «Айнского фольклора» было приурочено к 80-летию со дня рождения ученого.

В Японии Невскому посчастливилось еще раз встретиться со Штернбергом, когда в 1926 году Лев Яковлевич был делегатом Третьего всетихоокеанского научного конгресса в Токио.

В Отару Невский встретился со своей будущей женой Мантани Исо. Девятнадцатилетняя Исо вначале помогала Н. А. Невскому переписывать рукописи, приводила в порядок собранные материалы. В 1922 году Невский уехал из Отару, а она вернулась в отчий дом. Но вскоре, получив письмо от Н. А. Невского, в котором он просил ее приехать к нему, она перебралась в Осака. Официально их брак был зарегистрирован 12 июня 1929 года в советском генконсульстве в г. Кобэ.

С 1922 года Невский живет в Осака. Он — профессор русского языка в Институте иностранных языков. К осакскому периоду жизни ученого (1922—1929 гг.) относятся и углубленные занятия фольклором, этнографией и диалектами островов Мияко, и разработка фольклорных и языковых проблем племени цоу — аборигенов острова Тайвань, и зарождение интереса к тангутике.

Значительный вклад внес Н. А. Невский в изучение культуры, традиций, быта, религиозных верований населения островов Мияко. По-видимому, он заинтересовался островами Мияко, когда встретился в кружке Янагида в Токио с уроженцами этих отдаленных мест, людьми, которые обучались в высших учебных заведениях столицы и проявляли интерес к изучению родного края. Невский побывал на островах Мияко трижды — в 1922, 1926 и 1928 годах. В то время из Наха — главного города острова Окинава — курсировали в летнее время два небольших судна. Но как же долог был путь до Наха из Осака! Сначала — полсуток в сидячем вагоне, потом переправа на остров Кюсю через Симоносекский пролив на пароме, снова поездом до Кагосима, а оттуда — двое суток, до Окинавы, до Наха. Здесь Невский пересаживался на «Мияко-мару» или «Яэяма-мару», доставлявшие его на острова. Впрочем, тягот путешествия он не замечал. Не расставаясь с путевым дневником, Николай Александрович неустанно трудился. Талантливый ученый, он тяготился праздностью, труд был для него постоянной потребностью.

В результате поездок был собран уникальный материал. Одна за другой в журнале «Миндзоку» появляются работы Невского. Вклад Невского в освоение культуры Мияко был велик, но, к сожалению, при жизни ученого на русском языке никаких публикаций по Мияко сделано не было[118].

В самостоятельной работе во время поездок Невскому особенно помогало его поразительное владение не только литературным японским, но и диалектами. О том, что Невский обладал особым «лингвистическим» даром, говорят все, кто знал его лично. Академик В. М. Алексеев подчеркивал также, что Николай Александрович принадлежал к «редкому типу» исследователей, которые все свое внимание сосредотачивают на «трудных и редко стоящих на очереди» проблемах, а не тех, которые «выглядят наиболее эффектно» для непосвященных.

Одной из таких трудных проблем было исследование языка племени цоу.

Летом 1927 года Невский предпринял поездку на остров Тайвань к полудиким племенам, аборигенам острова. Что влекло его туда? Стремление зафиксировать язык и фольклор вымирающего племени? А может быть, он ставил перед собой более широкие задачи? Например, связать воедино в своих исследованиях всю цепь тихоокеанской островной гряды, начиная с Хоккайдо, вплоть до максимально доступных ему южных островов? Ведь еще в 1916 году Н. А. Невский писал, что конечной целью своей работы полагал бы «найти исходные пункты зарождения мифов, иначе — мифологические центры внутри страны, и таким образом определить ход территориального развития мифов». Это, возможно, позволило бы ему сделать большие обобщения: «Найденные центры, рассматриваемые в связи с историей сношения Японии с иностранными государствами, помогут, может быть, найти вообще места зарождения данных мифов и тем самым прольют свет на происхождение самой японской нации или, по крайней мере, осветят древнюю историю народа».

В путешествие на Тайвань Невский отправился со своим коллегой по Институту иностранных языков профессором Асаи Эрии. Путешественникам понадобилось менее недели, чтобы попасть из XX века в эпоху первобытной дикости. «Сев на пароход в г. Кобэ, на четвертый день мы благополучно прибыли в гавань Килун, а оттуда в столицу Тайваня, Тайхоку. Переночевав здесь одну ночь и заручившись разрешением генерал-губернатора, без которого невозможно попасть в зону, обитаемую туземцами, мы вечером сели на поезд и двинулись в путь»[119]. Но совместное путешествие скоро закончилось, Асаи, целью которого было обследование племени сэдэк, сошел с поезда на полустанке, а Невский продолжал путь в одиночестве.

Добравшись до цели — селения Тапангы, Невский уже назавтра познакомился со своим будущим наставником в языке цоу юношей по имени Вонгы. Вонгы прекрасно говорил по-японски, так как прошел полный курс японской начальной школы, существовавшей в селении. За большие успехи он получил от преподавателя японское имя Ята Иссэй, где Ята является сокращением его собственной фамилии Ятауюнгана, а Иссэй должно понимать, как «первый ученик».

Почти целый месяц «под непрестанный шум дождя горного сырого сезона» Н. А. Невский записывал от Вонгы предания племени цоу. Из-за дождя нельзя было побродить по окрестностям, но Невский даже радовался вынужденному затворничеству — можно было не отрываясь работать! И как много он успел за этот месяц… Предания, записанные им от Вонгы, отражали все стороны жизни племени. В них рассказывалось о светилах, о пантеоне богов, о способах рыбной ловли и обработки земли, об обычае охоты за головами…

В середине августа Невский вернулся в Осака. В результате поездки был собран огромный материал. Невский сделал доклад о своих наблюдениях. Его сообщение вызвало большой интерес японских ученых, протокольная запись доклада была напечатана в «Журнале общества Ван Го-вэя (Цзинь-аня)».

Но полностью завершил обработку собранных на Тайване материалов Н. А. Невский, лишь вернувшись на родину в 1935 году. В этом же году увидела свет его книга «Материалы по говорам языка цоу», в которой были обобщены результаты поездки 1927 года. Известный японист С. Г. Елисеев писал в 1936 году в письме из Америки, что эта работа «может служить образцом, как писать книги о говорах аборигенов. Переводы текстов могут служить прекрасным материалом для социологов и этнологов, которым не всегда доступны малоизвестные языки». Исихама Дзюнтаро так отозвался об этой стороне деятельности Н. А. Невского: «Его научный метод дал много мыслей филологическому миру формозистов… Несомненно, что опубликование материалов и работ Невского возглавит всю формозистскую филологию».

В осакский период жизни Н. А. Невский заявил о себе и как тангутовед. Тангутика стала тем направлением его творчества, в котором ему суждено было свершить свой главный научный подвиг.

К началу XX века европейское тангутоведение насчитывало уже несколько десятилетий изучения тангутской проблемы. В русской науке прошлое тангутов было известно благодаря знаменитому труду русского китаеведа первой половины XIX века Н. Я. Бичурина (Иакинфа)[120] «История Тибета и Хухунора с 2282 года до Р. Х. до 1227 по Р. Х.». СПб., 1883. В числе ученых, занимавшихся вопросами тангутской письменности, были такие крупные исследователи, как А. Уайли, Э. Шаванн, С. В. Бушель, Г. Девериа, М. Морис, А. И. Иванов, Б. Лауфер. Однако до раскрытия загадки древней письменности таинственного народа тангутов дело еще не дошло. Эту задачу предстояло выполнить Н. А. Невскому.

Летом 1925 года Н. А. Невский посетил Пекин. Впоследствии он писал об этой поездке: «Прошлым летом я посетил проф. А. И. Иванова, моего прежнего учителя в Петербургском университете, ныне драгомана советского посольства в Пекине. Наш разговор касался языка тангутов, которым я интересовался, и профессор показал мне несколько книг и документов, написанных на этом языке… С разрешения проф. А. И. Иванова я скопировал эти тексты и, вернувшись в Японию, классифицировал все знаки и их транскрипцию по начальным чертам знаков, добавил китайские иероглифические эквиваленты, которые я встречал ранее и значение которых для меня было более или менее ясно». Значит, уже после лета 1925 года Н. А. Невский активно приступил к работе над тангутскими материалами, хотя, по его собственному признанию, он и прежде интересовался тангутским языком, возможно, что этот интерес появился еще в студенческие годы. Вероятно, Н. А. Невский был подготовлен к работе в области тангутоведения, может быть, знаком был с литературой вопроса, так как А. И. Иванов серьезно занимался изучением языка и истории тангутов и можно думать, что он посвящал в свои научные интересы и своих студентов. Лишь подготовленностью можно объяснить, почему уже через год после начала работы Н. А. Невский сумел написать исследования, обратившие на себя внимание специалистов. В 1927—1933 годах в различных японских журналах было опубликовано несколько статей Н. А. Невского в соавторстве с Исихама Дзюнтаро. Японский ученый был не только неоднократным соавтором Н. А. Невского, но и его другом.

Когда в 1929 году Н. А. Невский вернулся на родину, он уже был признанным авторитетом и автором ряда работ по тангутоведению, которые позволили судить о нем, как о человеке, способном открыть миру тайну загадочных тангутских письмен. Так и случилось. Дешифровка тангутской письменности, бывшая сама по себе поистине научным подвигом, дала возможность изучить историю и культуру тангутов по их собственным источникам. Стало ясно, что тангуты обладали высокой цивилизацией, создали богатую художественную литературу. Открытия Невского позволили еще раз подтвердить мысль о том, что путь прогресса и культуры не закрыт и для малых народов.

Заслуги Н. А. Невского в развитии востоковедения находят в наши дни все большее признание. О нем пишут исследования и воспоминания, публикуют его рукописи из архива советского и японского. В 1965 году вышла книга Е. И. Кычанова «Звучат лишь письмена», в которой молодой ленинградский тангутовед рассказывал об истории тангутского государства, о напряженной работе ученых и о решающем вкладе Невского в тангутскую проблему. Несколько раньше — в 1960 году, по инициативе сотрудника Ленинградского отделения З. И. Горбачевой, поддержанной академиками И. А. Орбели и Н. И. Конрадом, был опубликован двухтомник трудов Невского по тангутоведению «Тангутская филология». Появление этих трудов стало событием в науке, на которое откликнулись многие ученые, такие, как Хасимото Мантаро, Нисида Тацуо. К 80-летию со дня рождения Н. А. Невского в Советском Союзе был издан «Айнский фольклор», куда вошли публикация 1935 года и более двух десятков образцов различных жанров айнского фольклора из рукописного наследия ученого, которое хранится в Архиве востоковедов в Ленинграде. Теперь введен в научный обиход уникальный материал и утверждено место Н. А. Невского в айноведении. К этой же дате было приурочено издание в Японии книги «Цуки то фуси» («Луна и бессмертие»), куда вошли материалы из архива университета Тэнри, биография Невского (автор Като Кюдзо), библиографические материалы. Составитель и редактор книги — Ока Масао. Эта книга — свидетельство большого уважения японской общественности к памяти нашего соотечественника — в значительной степени заполнила пробел, существовавший в нашем представлении о японском периоде жизни Н. А. Невского. Писала о Невском японская журналистка Танака Канако в газете «Рюкю симпо» в статьях «По следам Николая Невского». Летом 1975 года прошел дорогами Невского по Японии профессор Като Кюдзо, биограф Невского, известный историк Сибири, и в 1976 году выпустил книгу «Небесная змея. Жизнь Николая Невского» («Тэн-но хэби. Никорай Нэфусукино сёгай»). За этот труд его автор был удостоен литературной премии имени Осараги Дзиро.

Название книги должно напоминать читателю об одной из статей Невского «Представление о радуге, как о небесной змее», но не забудем и того, что в японском фольклоре змея связывается с идеей бессмертия.

1978 год ознаменован выходом сразу двух работ. Одна из них — «Фольклор островов Мияко», составленная целиком по материалам Архива востоковедов. В книгу вошли «аяго» и «тогани», сказки, поверья, пословицы, собранные Невским в 20-е годы, переведенные, частично прокомментированные, но, к сожалению, недостаточно подготовленные самим ученым к печати. Издатели, однако, полагают, что эти уникальные по характеру материалы даже в «сыром» виде представляют ценность и научный интерес. Вторая книга — «Николай Александрович Невский» вышла в серии «Русские востоковеды и путешественники». Авторы ее знакомят читателя с жизнью и научной деятельностью ученого, рассказывают о его работе в Японии и Ленинграде, подробно останавливаются на создании им новой отрасли востоковедения — тангутоведении.

В Советском Союзе продолжается работа по изучению и пропаганде наследия Невского. Намечено издать «Словарь языка племени цоу», составленного Н. А. Невским в результате поездки 1927 года, но до сих пор не публиковавшегося.

Усилия советских и японских исследователей принесли свои плоды. Это позволило увидеть во весь рост Николая Невского, русского ученого, чей труд и имя стали неотъемлемым достоянием не только отечественной, но и японской науки.

Роман Белоусов

КАМОЭНС — ТВОРЕЦ «ЛУЗИАД»

В двух противоположных концах земного шара, на разных континентах, воздвигнуты памятники поэту Камоэнсу.

На его родине, в Лиссабоне, монумент был сооружен в 1867 году. Тысячи людей собрались тогда на открытие статуи, о чем дает яркое представление гравюра Каитану Альберту. Лиссабонцы пришли приветствовать своего национального кумира, ставшего символом борьбы за независимость и свободу. Его творчество воодушевляло патриотов в разные эпохи, особенно в черные годы владычества иноземцев. Но и позже к нему обращались все, кто мечтал о справедливости и боролся с деспотизмом.

И не случайно другой памятник Камоэнсу, воздвигнутый в далеком Гоа, — бывшей португальской колонии в Индии, был сооружен на месте, где до этого маячила статуя диктатора Салазара.

Из долгих семнадцати лет, проведенных на Востоке, Камоэнс не один год находился в Гоа и воспел его в своей знаменитой поэме.

Как и многие в то бурное время, он был авантюристом, искателем приключений. Пути его странствий пролегали через моря и страны — Северная и Восточная Африка, Ближний Восток, Индия, Юго-Восточная Азия, Китай — таковы маршруты Камоэнса, поэта, мореплавателя и воина.

Можно сказать, что он был одним из немногих в то время, кто вслед за своим соотечественником Мендесом Пинто, автором знаменитой книги «Странствия», проделал трудный и опасный путь от Беленской башни на берегу Тежу до фортов Гоа на Малабарском берегу, а затем двинулся еще дальше на восток — в Малакку, к Островам пряностей и в пустынную тогда бухту Макао.

Откуда это известно, ведь Камоэнс жил в далеком XVI веке и о его жизни, о путешествиях до нас дошло очень мало сведений? Большая часть того, что мы знаем о нем, — результат неустанных поисков исследователей, постепенно рассеявших окутывающий его туман.

Но есть еще один источник, из которого мы узнаем о самом Камоэнсе и его странствиях — это поэма «Лузиады», которую поэт создавал во время своих многолетних скитаний. В отличие от Мендеса Пинто, Камоэнс рассказал о своих странствиях в звучных октавах ставшей всемирно известной поэмы. Поэтому прав был А. Гумбольдт, когда назвал Камоэнса «первым певцом моря и экзотических стран».

В поэме Камоэнс описал плавание своего прославленного земляка Васко да Гамы, который проложил путь в столь желанную для европейцев Индию. Полвека спустя поэт прошел путем знаменитого морехода и воспел его подвиг в своей поэме. Путешествие Камоэнса — важнейший элемент биографии самого поэта — полностью совпадает с плаванием Васко да Гамы и для истории литературы, как считают на его родине, является столь же значительным, как для национальной истории Португалии было путешествие, благодаря которому впервые проложили морской путь в Индию.

В «Лузиадах» нашел отражение чрезвычайно богатый жизненный опыт Камоэнса, поэма насыщена живыми отголосками эпохи. «Следовать маршрутом путешествия, совершенного поэтом, — говорит современный писатель исследователь Мариу Домингеш, — которое он, в гениальном обобщении, перевоплотил в рассказ об открытии морского пути в Индию, — означает переживать одновременно ощущения капитана Гамы во всей его славе и ощущения самого поэта, в скромном положении солдата, смешавшегося с безымянными оруженосцами».

О жизни Камоэнса написаны романы, пьесы, стихи. Среди них произведения его соотечественников — большая поэма Алмейды Гаррета, историческая драма Сиприану Жардина, ему посвящена лирическая драма испанца Маркоса Сапаты, итальянская трагедия «Последние часы Камоэнса в лиссабонской больнице», сочинения немецких, английских, датских драматургов. Существует даже опера «Камоэнс», принадлежащая итальянскому композитору Фарани и представленная на парижской сцене в 1857 году.

Издавна проявляли интерес к творчеству португальского поэта и в России. Впервые перевод «Лузиад» появился у нас в 1786 году. Судьба Камоэнса волновала многих русских писателей и поэтов, в том числе А. Пушкина, тонко заметившего, что его поэзия окрашена в скорбные тона. В. Жуковский создал драматическую поэму «Камоэнс», о нем писали К. Батюшков, А. Бестужев-Марлинский, И. Лажечников и другие.

В конце прошлого века вышел новый русский перевод «Лузиад» (пересказ в прозе). А недавно, в 1964 году, был издан сборник сонетов Камоэнса в прекрасных переводах В. Левика и с его предисловием.

В наши дни интерес к жизни и творчеству Камоэнса особенно велик. Это и понятно: мы хотим больше узнать о Португалии, избравшей новый путь развития, о ее истории и культуре. Вместе с португальским народом и всем прогрессивным человечеством мы отмечаем в этом году 400-летие со дня смерти великого певца Лузитании.

Коимбрский университет. — Переезд в Лиссабон. — Кто была вдохновительница поэта? — Сонеты в ее честь. — Замысел героической поэмы. — Тюрьма. — «Милость» монарха

Мощная фигура Камоэнса, по праву занимающая место в одном ряду с такими великими гуманистами, как Рабле, Сервантес, Шекспир, предстает перед нами на ярком фоне общественно-политической жизни своего времени. Здесь и захватнические экспедиции на севере Африки, и продолжающаяся экспансия в Азии; расширение торговли вплоть до Японии, и создание грозных фортов и крепостей, кольцом охвативших Индийский океан, огромный флот, содержащийся в этом районе, — все это закрепляло господство португальцев, способствовало обогащению короля и его окружения.

Обращаясь к эпохе Камоэнса, мы видим и борьбу «туземцев» против колонизаторов; сражения на море с пиратами, как называли тогда всех, кто пытался осуществлять собственную, независимую от португальских пришельцев торговлю; нравы и быт колоний, главным образом «Золотого Гоа» — столицы португальской Индии; внедрение инквизиции и первые аутодафе; но и, конечно, придворную жизнь в самом Лиссабоне, полную лицемерия и ханжества, и как противопоставление этому — салон инфанты доны Марии в ее дворце Санта-Клара, где собирались поэты и артисты, художники и ученые, своеобразный остров любомудрия с особым интеллектуальным климатом.

Молодые годы Камоэнс провел в Коимбрском университете — одном из старейших и по тем временам лучшем в Европе. Тогда (до того, как в стране укоренились иезуиты) это был культурный центр, где получали образование в духе эпохи Возрождения и где юный Камоэнс рос под строгим присмотром своего дяди дона Бенто — приора монастыря Святого Креста и одновременно канцлера университета. Здесь Камоэнс постиг премудрости классической латыни, испанского и итальянского языков, изучал античную литературу и юриспруденцию. Философы, историки, географы, поэты античности — мало кто из них укрылся от любопытного взора и жаждущего знаний юного Камоэнса. И вот в 1542 году, окончив учебу, будущий поэт покидает Коимбру. Путь его лежит в столицу тогдашней обширной португальской империи.

В Лиссабоне поэт попадает в придворную атмосферу интриг лести и зависти. Ему предстояло испытать измену друзей, пережить клевету и людскую неблагодарность. К тому же на свою беду поэт влюбился. О предмете его страсти спорят вот уже несколько столетий. Кто была та, которую так пылко любил поэт и которую воспел в своих стихах?

Скажу сразу, точного ответа на этот вопрос пока что еще не нашли. Известно лишь, что это была молодая особа знатного происхождения и что Камоэнс был удален из столицы «из-за любви к придворной даме».

Некоторые, впрочем, склонялись к выводу, что адресат любовной лирики Камоэнса невозможно определить, поскольку поэт-де не имел в виду реальную женщину. Он стремился лишь раскрыть мир своих мыслей и чувств, связанных не столько с конкретным лицом, сколько с той или иной ситуацией, в которой оказывался в разные периоды жизни. Поэтому все попытки разгадать адресат его лирики обречены, мол, на неудачу, тщетно пытаться идентифицировать нежный образ его «любовных» сонетов, напрасны биографические и психологические интерпретации. Камоэнс, доказывали сторонники этой точки зрения, — последователь Петрарки и, будучи верен традиции петраркизма, воспевает некий абстрактный неземной идеал, сверкающий, как солнце из-за туч.

И в той, кому адресованы пылкие послания Камоэнса, предпочитали видеть своего рода «смуглую леди» — таинственную незнакомку шекспировских сонетов. Но великая загадка Шекспира, не один век волновавшая воображение исследователей и писателей — кто такая смуглая леди его сонетов, — в наши дни разгадана профессором Роусом.

Давно известны подлинные имена вдохновительниц Катулла, Петрарки, Данте, Ронсара. Неужели вдохновительница музы великого Камоэнса останется, как и любовь Овидия, безвестной, нерасшифрованной загадкой? И неужели скорбные строки его сонетов рождены холодным рассудком сочинителя?

Разве в них, говоря словами самого поэта, не «рассказ правдивый о печальной были»? Разве в сонетах не воспета любовь, опалившая их творца, и в них речь не идет о сердечном недуге, о сладком плене лучистых темных глаз и кос златоволосых? Но поэзия Камоэнса, как заметил еще А. Пушкин, окрашена в скорбные тона — любовь его была несчастной.

И, действительно, пылкое чувство, захватившее его, принесло поэту одни страдания. Он был выслан из Лиссабона, и причиной тому послужила его любовь. Таково традиционное утверждение. Наполнить его фактами пытались многие литературоведы.

Миловидных и обворожительных дам при дворе насчитывалось немало. Все они были достойны самой пылкой и страстной любви. Как не увлечься Жоаной Ваз или Паулой Висенте, возвышенными ценительницами музыки, которые порой исполняли написанные Камоэнсом песни. Впрочем, может быть, его пассию звали Франсишка де Араган. Она славилась тем, что разбила сердца многим. Не ранила ли ее стрела и Камоэнса? Иначе разве стал бы он, галантный и учтивый, импровизировать для нее? Или это была лишь дань куртуазности, непременной в ту эпоху?

Тогда, возможно, его любовь звалась Луизой Сажеа — столь же привлекательная, сколь и ученая дама, подруга инфанты? Или это была сама инфанта дона Мария, — женщина тонкого вкуса, покровительница музыкантов и поэтов. Она первая обратила внимание на необычный талант Камоэнса и, видимо, поощряла его на поприще поэзии.

Которая ж из этих дам, блиставших при дворе, стала губительницей поэта?

В Лиссабоне Камоэнс нанялся домашним учителем в семью графа Антониу де Нороньи и получил доступ ко двору. Тогда он и повстречал прекрасную незнакомку.

Традиция, которой следовали многие ученые и писатели, утверждает, что это произошло в церкви Дас Шагас (Ран Христовых). Дотошные исследователи установили даже день, когда это произошло: в страстную пятницу, одиннадцатого апреля 1544 года.

Поначалу казалось, что расшифровать адресат лирики Камоэнса не так уж трудно. Дело в том, что поэт называет свою «кроткую и чистую» возлюбленную — Натерсия. Несомненно это анаграмма, которую следует расшифровать как Катарина. Можно было думать, что загадка решена: прекрасную незнакомку звали Катариной (в те времена писалось Катерина — Caterina). На этом, однако, поиски остановились, поскольку при дворе Жоана III несколько дам носили это имя. Оставалось выяснить, какая из них могла вызвать у поэта столь пылкую страсть. Этим поиском занялся известный ученый Теофилу Брага (1843—1924). Пришлось разбирать документы, изучать родословную знатных семей того времени, когда жил Камоэнс. В поисках нужной Катарины исследователь переворошил архивы, просмотрел сохранившиеся свидетельства современников. Таким образом удалось обнаружить сразу четырех Катарин. Некоторое время ушло на изучение каждой из них. Две заслуживали особого внимания. Но обе они носили одну и ту же фамилию — Атаиде.

Итак, две Катарины де Атаиде. Какая же из них была возлюбленной поэта?

Возможно, ею оказалась родственница поэта, его кузина, Катарина де Атаиде да Гама. В самом деле, почему бы дочери дона Франсишку да Гамы, главного стремянного Жоана III, не быть возлюбленной Луиса Ваза де Камоэнса, по материнской линии происходившего из того же знаменитого рода Васко да Гамы — первооткрывателя морского пути в Индию.

Однако разыскания дали отрицательный ответ. И гордая дочь дона Франсишку была выведена из списков претенденток. Оставалась вторая Катарина де Атаиде, дочь дона Антонио де Лима.

По убеждению Теофилу Браги, Натерсия и Катарина де Атаиде (Лима) — одно и то же лицо.

Все большие права, однако, в наши дни завоевывает другая гипотеза. Ее выдвинул литературовед Жозе Мария Родригеш. Он утверждал, что Камоэнс был влюблен в инфанту дону Марию, младшую сестру правящего монарха. И что она отвечала ему столь же пылкой взаимностью. Любовные гимны поэта, утверждает ученый, обращены к ней, придворной даме высокого происхождения, чье имя, впрочем, никогда не упоминалось. Именно запретная любовь к инфанте, особе королевской крови, навлекла на поэта несчастья и беды и в конце концов привела к его изгнанию. Если это так и истинную любовь поэт испытывал к доне Марии, тогда понятнее становится и причина его удаления из столицы «из-за любви к придворной даме».

Впрочем, в самое последнее время возникло еще одно предположение, высказанное современным литературоведом Жозе Эрману Сарайвой. По его мнению, адресат любовной лирики Камоэнса совершенно иная женщина, имя которой следует искать в анаграмме Динамене, также встречающейся в сонетах поэта.

Как бы то ни было, Камоэнсу предстояло в наказание за любовь простым солдатом ехать сражаться в Африку. Здесь, под стенами Сеуты, его постигло новое несчастье. Он был ранен и лишился правого глаза. Это позволило ему до окончания срока службы вернуться в Лиссабон.

В это время Камоэнс уже начал создавать эпопею об эпохе Великих географических открытий, о Васко да Гаме — первооткрывателе морского пути в Индию, подвигу которого, собственно, и посвятит он свою поэму. «Хочу воспеть знаменитых героев, которые с португальских берегов отправились по неведомым морям», — напишет он в первых строфах своего сочинения. «Пусть все средства, какими обладают искусство и гений, помогут осуществлению этой великой мечты!» — восклицает поэт. Но его задача еще грандиознее. Вдохновляемый любовью к отчизне, он намерен описать «великие деяния своих знаменитых предков — славу народа», рассказать о прошлом Португалии, нарисовать как бы историческую картину ее развития. Замысел этот еще со времен учебы в Коимбре смущал его воображение. Теперь он чувствовал, что ему под силу создать нечто величественное. Вот только бы увидеть собственными глазами земли далекой Индии. Судьба пошла ему навстречу. Правда, исполнилось его желание чисто случайно и едва не стоило ему жизни. Что же произошло?

Как бывало и раньше, его подвел горячий нрав. В уличной схватке он ранил важного вельможу — королевского конюшего. Ему грозили серьезные неприятности. Тем более что Камоэнс обнажил шпагу «во время присутствия в городе короля», то есть совершил преступление против королевской власти. За это наказывали смертью. Восемь месяцев, пока разбиралось его дело, провел поэт в тюрьме Тронку, где узники содержались в страшных условиях, хуже которых были только застенки инквизиции. Камоэнса бросили в мрачное подземелье, и никакие просьбы и посулы не помогали. Единственное, на что пошли строгие тюремщики, это разрешили ему писать при свече. И он неистово, с увлечением продолжал работать над поэмой, похоже, мало задумываясь о том, что его ждет.

Во время заточения в тюрьме ему попалась одна преинтересная книжка. Издана она была в январе 1552 года в Коимбре двумя типографами, Жоаном Боррейрой и Жоаном Алварешом, и называлась «История открытия и завоевания португальцами Индии». Автора книги звали Фернан Лопеш де Каштаньеда. До того, как обосноваться при Коимбрском университете, он странствовал на Востоке, был солдатом, участником многих битв и походов. Его книга и сегодня — один из ценных исторических документов той эпохи.

Камоэнс погрузился в чтение этой увлекательной книги. В ней он нашел описания событий и местностей, обстановки, отдельных деталей, которые позже в той или иной степени найдут отражение в тексте его поэмы.

Но книга Каштаньеды была всего лишь литературным источником познаний Камоэнса о том мире и событиях, о которых он собирался писать. Необходимы, повторял он, личные впечатления.

К счастью, друзья не оставили поэта в беде. Благодаря их хлопотам удалось получить от короля письмо-прощение. В этом документе, «дарованном Камоэнсу доном Жоаном III», говорилось, что «Луис Ваз де Камоэнс, сын Симона Ваза, рыцаря дворянина при моем дворе, жителя этого города Лиссабона, сообщил мне, что, как говорит он в своей петиции, он заключен в тюрьме Тронку этого города из-за того, что обвинен в нападении и ранении моего приближенного… в то время как я находился в этом городе с моим двором и сопровождающими меня рыцарями». Но поскольку раненый поправился и не получил увечья, король решил простить «бедного юношу». «Такова моя воля и желание», — объявлял монарх свою милость. Правда, король оговорил ее одним непременным условием. Камоэнсу надлежало внести четыре тысячи рейс на сооружение Арки Сострадания, после чего немедленно покинуть Португалию и отплыть в Индию с первой же армадой, которая отойдет от берегов Тежу. Это означало, что поэт должен был отправиться в путь через шестнадцать дней, поскольку день отплытия очередной армады был уже намечен: конец марта 1553 года.

Где удалось раздобыть четыре тысячи рейс — сумму немалую, — об этом история умалчивает. Известно лишь, что штраф в виде пожертвования был срочно внесен, о чем свидетельствует квитанция, выданная писцом Алешандре Лопешом. Можно только догадываться, кто помог Камоэнсу уплатить деньги, а главное, кто вызволил его из тюрьмы. Несомненно, главную роль в этом сыграла дона Мария.

Как ни странно, решение короля поэт воспринял скорее с радостью, чем с огорчением. Сама судьба посылала его туда, куда он стремился. Индия! Ему предстоит проделать тот же маршрут, что и Васко да Гаме, увидеть мыс Доброй Надежды, Малабарский берег, посетить Гоа, где сражался еще его дед Антан Ваз де Камоэнс… Лишь одно терзало его — разлука с доной Марией. Преисполненный печали, находясь во власти горестных дум о неотвратимости расставанья с возлюбленной, поэт изливает душу в сонете и клянется, что никогда не забудет свою любовь. Кроме воспоминаний о любимой, поэт увезет с собой из Лиссабона лишь огорчения и неоконченную поэму Таким будет его багаж, простого солдата, отправляющегося, согласно контракту, на пять лет в Индию.

Таковы обстоятельства, предшествовавшие путешествию Камоэнса на Восток. Началось долгое странствие, которое, вопреки первоначальному условию, продлится без малого двадцать лет. Так Камоэнс стал одним из тех кто принял участие в великом приключении человечества — познании земли. В свою очередь, это, несомненно, помогло ему в создании поэмы о героях-соотечественниках, проложивших морской путь в Индию.

Путь в изгнание. — Богатые впечатления. — Жизненный материал и воображение

Подробного описания плавания армады, с которой плыл Камоэнс, не существует Известно лишь, что в самом начале «произошло событие, заставившее корабли разделиться». Благодаря скупым записям хрониста Мануэла де Перестрелу мы знаем, что ужасная буря, неожиданно налетевшая, рассеяла армаду. Море — олицетворение предательства, подтвердило свою репутацию и на сей раз. Одно судно вернулось в Лиссабон, другое укрылось в ближайшем порту, судьба третьего вообще долгое время оставалась неизвестной. И только каравелла «Сан-Бенто», которая по словам того же Перестрелу, «во много раз превосходила все остальные в размерах и прочности», благополучно продолжала плавание.

О всех перипетиях и трудностях, которые пришлось испытать морякам, мы узнаем из поэмы «Лузиады». В этом смысле творение Камоэнса превосходит любой «отчет» или «воспоминания», которые могли оставить современники поэта. Описывая историческое плавание Васко да Гамы, Камоэнс пользовался личными впечатлениями и опытом, приобретенным во время путешествия на «Сан-Бенто». И как это ни парадоксально, поэт должен был возблагодарить всех своих недругов и самого Жоана III за то, что его отправили в изгнание, но тем самым помогли создать впечатляющую картину плавания Васко да Гамы.

Вначале корабль плыл вдоль североафриканских берегов. Оставив по левому борту Мавританию, где когда-то царствовал мифический Антей и Геспериды возделывали свои сады, «Сан-Бенто» повернул на юг и углубился в просторы безбрежного океана. Позади осталась Мадейра, прошли знаменитый мыс, который тогда называли Зеленым, и проплыли «среди Счастливых островов», куда «некогда удалились любезные дочери Геспериды», пишет Камоэнс, имея в виду Канарские острова.

Это был маршрут в общем довольно известный тогдашним португальским морякам. Его энергично осваивали со времен Генриха Мореплавателя — португальского принца, целью жизни которого стало проложить морской путь в Индию. Ради своих дерзких, а тогда едва ли не фантастических планов неутомимый организатор, талантливый исследователь и умный политик, Генрих одну за другой снаряжал армады в сторону «Моря тьмы», как со страхом называли в те времена неизведанные просторы Атлантики. Именно он, Генрих Мореплаватель, в первой половине XV столетия заложил основы будущей широкой колониальной экспансии португальских конкистадоров. И именно ему довелось

Впервые углубить в незнаемый предел

Торжественный полет тяжелых каравелл…

Мечту Генриха Мореплавателя воплощали в жизнь отважные мореходы, гордость и слава Португалии — Бартоломеу Диаш, Диегу Кан, Педру Алвареш Кобрал, Васко да Гама и многие другие. Километр за километром отвоевывали они у неизвестности, вспахивая своими судами целину дальних морей. Так прошли от экватора до мыса Бурь, или Доброй Надежды — надежды на то, что отсюда легко достичь желанной Индии. И, наконец, три каравеллы Васко да Гамы 18 мая 1498 года достигли заветного Малабарского берега. Завершилась многолетняя эпопея, потребовавшая неимоверных усилий и многих человеческих жизней.

С тех пор минуло чуть более полувека исторического опыта. Морской путь из Лиссабона в Гоа, расположенного на Малабарском берегу, был, можно сказать, освоен. Поэтому нас не должно удивлять, что Камоэнс обнаруживает отличное знание географии тех районов, изученных и исследованных португальцами в Африке и Азии.

Те же из географических названий, которые поэт упоминает и которые поначалу трудно идентифицировать с современными, расшифровываются комментаторами поэмы «Лузиады», в частности профессором Эрнани Сидаде.

Это относится, например, к островам, которые поэт называет «пагубным местом» — Доркадам, или, точнее, Го́ргадес, где, по представлениям древних греков, обитали страшные горгоны. Видимо, речь идет об архипелаге Бижагош.

Следуя далее вдоль африканского берега, мореходы плывут мимо страны, «где в изобилии находят металл, составляющий горе и счастье скупого»; в Гвинейском заливе различают «опознавательные знаки» — на голубом небе силуэты зеленых пальм. Пересекая «жгучую линию, разделяющую мир на две равные части», то есть экватор, и оказавшись в южном полушарии, они любуются пальмовым островом Сан-Томе.

Однако поэт не хочет долго и скучно рассказывать о всех перипетиях и приключениях, которыми сопровождалось это трудное плавание. «Пошли мне небо, — восклицает он, — неутомимый голос, я и тогда не в силах был бы описать все предметы ужаса и восхищения, которое открывало море нашим взорам». Ему довелось самому видеть зрелища, которые моряки считают чудом, например, огни Св. Эльма, когда во время бури мачты и реи корабля светятся языками пламени; увидеть и реалистически описать такое явление, как смерч. С изумлением, говорит Камоэнс, его спутники наблюдали, как водяной столб в виде крутящейся колонны вихрем ветра вздымало до небес. «Колонна то подымалась, то опускалась вместе, с волнами, движения которых повторялись ею: с каждой минутой она все росла и росла в объеме, а над нею облако в то же время увеличивалось и увеличивалось, впитывая в себя заключавшуюся в ней в избытке влагу». Когда же облако, «пресытив свою жадность, вбирает в себя колонну, подножие которой погружено в море, тогда оно разражается дождем, возвращая таким образом волнам то, что было взято у них. Но вот что покажется еще чудеснее: вода, при подъеме бывшая соленою, падает теперь пресною — облако, профильтровав ее, отняло горькую соль, которою она была отравлена Нептуном».

Кто посмел бы утверждать, прочитав это описание смерча, что поэт не видел воочию явления, о котором рассказывает?

Камоэнс снова должен был возблагодарить, судьбу за то, что получил возможность обогатить свое сочинение личными впечатлениями. Не имей он такой возможности, не покидай он Лиссабона, пришлось бы довольствоваться собственным воображением и сведениями, почерпнутыми из исторических хроник. В таком случае он питался бы источниками, общими для всех писателей того времени. И его труд, подобный легковесной глине, был бы всего-навсего еще одной компиляцией, лишь зарифмованной. Иное дело — личный опыт. Материал, собранный им и обработанный его воображением, был твердым, как алмаз, сверкавший тысячами граней. Рождалось верное исторической правде произведение.

Описывая то или иное явление, встретившееся на пути мореходов, поэт часто прибегает к языку мифологических символов. Характерен в этом смысле эпизод — встреча у мыса Бурь.

В этом знаменитом отрывке из «Лузиад» все реально, указано точное место действия. Однако поэт, воспроизводя эту реальность, создает красочную символическую картину.

Ночью густое облако, поднявшись над головами мореходов, скрыло от них звезды. «Это была какая-то тень, страшный и мрачный призрак, один вид которого способен привести в трепет самых неустрашимых». Слух моряков поразил шум, напоминающий грохот, который производят волны, налетающие на скалы. Между тем небо и море были спокойны и ничто не указывало на близость урагана. Пораженные моряки вопрошают: не тайна ли это природы, укрытая в необъятных морских просторах, которая не доступна простым смертным? Как бы в ответ на это в «воздухе вытянулся призрак необыкновенной величины; безобразие лица его соответствовало громадности роста». Казалось, оглушительный рев исходит из глубочайших морских бездн: волосы вставали дыбом, и кровь стыла в жилах, ужасный великан крикнул лузитанцам, самому дерзкому в мире народу: «Если ты осмелишься перешагнуть за пределы, положенные человеческой слабости, если тебя не страшит ярость вод, которые мне принадлежат и которые я в течение многих веков воспрещал для всех… наконец, если ты стремишься проникнуть своими нескромными взорами даже в это святилище природы и своими открытиями над стихией влаги переступить предел, положенный богами для предшествовавших тебе героев, — если так, то узнай же из уст моих о тех бедствиях, какие суждено тебе перенести на волнах и на суше в возмездие за твое честолюбие».

И великан продолжал: корабли, которые последуют за тобою, тем же путем, встретят неумолимых врагов — утесы и скалы этого берега. «Я отомщу за открытие моего убежища», — изрекает он под конец.

«Кто же ты?» — спрашивает поэт устами капитана Васко да Гамы. И чудовище отвечает: «Я — тот большой мыс, который вы, португальцы, зовете мысом Бурь; ни Птолемей, ни Плиний, ни Страбон, ни Помпоний никогда меня не знали. Я стою здесь на грани Африканского материка и южных стран. Я был братом титанов, которых родила земля; имя мое — Адамастор». Как и его братья, многочисленные сыновья Геи — богини земли, он сражался с Зевсом и другими богами за власть над миром и, как и они, был побежден. Правда, в отличие от них, низвергнутых в мрачный Тартар, его наказали иначе: его тело превратилось в громадный ком земли, кости — в утесы, образовав страшный мыс, мимо которого и предстояло проплыть каравеллам португальцев.

Когда-то, еще при Генрихе Мореплавателе, наитруднейшим препятствием для португальцев в Атлантике был мыс Бохадор — самая южная точка на западном африканском побережье, известная тогдашней географической науке. На пути к этому мысу приходилось преодолевать не только коварные отмели, взрывающие поверхность воды на многие километры вокруг и которые, как считали, отбрасывали корабли в открытое море, но и не менее страшные басни об ужасающих чудовищах, обитающих в море за этим мысом, о том, что всякий, кто осмелится пройти мимо Бохадора, непременно обратится в пепел или будет сварен заживо, и другие суеверия, способные тогда отпугнуть любого смельчака. Когда же каравелла Жиля Эаннеша в 1434 году прошла страшный Бохадор, то оказалось, что море за ним нисколько не отличается от обычного, а на земле растут те же, что и в Португалии, растения.

Преодолев этот рубеж, португальские каравеллы отважно устремились на юг, опровергая древние небылицы и страх, так долго удерживающий европейцев на пути в Индию. Полвека спустя Бартоломеу Диаш воплотил заветную мечту португальцев — обогнул острый мыс, выступавший далеко в море на самой южной оконечности Африки. Он назвал его мысом Бурь.

Камоэнс увидел коварный мыс в лучах утреннего солнца. Шторм, разразившийся ночью, кончился. «Сан-Бенто» благополучно обогнул южную точку Африканского материка и «вошел в Левантское море», то есть в Индийский океан.

Продвигаясь дальше вдоль восточного побережья Африки на север, моряки «Сан-Бенто», как когда-то и спутники Васко да Гамы, увидели на обрывистом берегу белый столб. Это была веха — «падран», поставленная Бартоломеу Диашем, «предел открытий другого португальского отряда, опередившего нас в этих отдаленных странах», — говорит Камоэнс словами Васко да Гамы. Отсюда начинались новые пути, неизвестные европейцам. И моряки «плыли наудачу, то разбиваемые бурями, то останавливаемые штилем и постоянно окруженные страшными опасностями».

Туземцы, которых приходилось им встречать, производили самое благоприятное впечатление. Камоэнс с симпатией описывает их гостеприимство, народные пляски, радушие и доброту. К сожалению, «не понимая их языка и не имея возможности получить от них какие-либо объяснения о странах, которых искали», португальцы продолжали плавание.

Вскоре они добрались до безопасной гавани. Это было весьма кстати, так как начались болезни и самая страшная из них — скорбут, то есть цинга. Многие пали духом. Поэт, которому также довелось все это наблюдать и испытать, пишет об этом так: «Тщетно искали мы Индии, переезжая от гавани к гавани; Индия точно убегала от нас… Утомившись питать надежду, постоянно обманывавшую нас, беспрестанно страдая от голода и жажды, отравленные испортившимися припасами, блуждая под новым небом, температура которого удручала нас, лишенные всякого утешения, мы ждали лишь жалкой кончины вдали от нашего отечества».

Однако утешение все же пришло. В гавани, где моряки повстречали «более образованных» негров, которые немного понимали по-арабски. И Фернан Мартинш — переводчик Васко да Гамы, выведал, что сюда заходят корабли такие же большие, как и португальские, из стран, которые солнце озаряет своими первыми лучами и где живут люди, похожие белизною лица на португальцев.

В честь этого счастливого известия моряки соорудили на берегу каменный столб, увенчанный крестом. Было ясно, что они на верном пути и заветная цель не так уж далека.

Наконец португальцы достигли острова с арабским поселением Мозамбик. А еще через несколько дней, посетив по пути Момбасу, бросили якорь в порту мавританского городка Малинди.

Здешний шейх встретил корабли Васко да Гамы торжественно и доброжелательно. Однако ничего подобного Камоэнсу увидеть не довелось, хотя и полвека спустя город и шейх продолжали быть союзниками португальцев. Тем не менее поэт описал визит армады Васко да Гамы с такой красочностью и правдоподобием, будто сам присутствовал при тех событиях. В связи с этим поэт заявляет о своем художественном кредо. В отличие от прославленных певцов древности, в частности Гомера, «в золотой кубок которого возвышенная Каллиопа влила напиток Иппокрены» и создавшего в своем воображении «блистательные дива» — волшебниц, страшных циклопов, сирен и чудовищ, он, Камоэнс, рассказывает о приключениях «просто и искренне», отчего его повествование «всегда будет выше этих напыщенных небылиц!».

Посещение Малинди было решающим для всего плавания Васко да Гамы. Здесь он заполучил знаменитого кормчего, корифея морской науки того времени.

Пользуясь тем, что в это время года дул попутный юго-западный муссон — необходимое условие для благополучного пересечения океана, кормчий привел каравеллы к заветной цели. 18 мая 1498 года моряки увидели берег. В эту минуту кормчий из Малинди воскликнул: «Вот Индия, которую вы ищете, и честолюбие ваше будет удовлетворено, если единственное ваше желание — попасть туда!»

Новое в сюжете поэмы. — Контрасты колонии. — Участие в военных экспедициях. — Десятая песнь

Шесть месяцев провел Камоэнс в море. Это было трудное и рискованное плавание. Но теперь, преодолев все невзгоды и опасности, поэт мог радоваться, что опыт и впечатления, полученные во время путешествия, помогут ему с достоверностью описать странствия Васко да Гамы.

В сюжете поэмы появляются новые подробности, относящиеся к историческому прошлому. Поэт ведет повествование о пребывании Васко да Гамы в Каликуте, о взаимоотношениях с местными султанами, наконец, о возвращении знаменитого мореплавателя на родину.

Обращаясь к своему герою, Камоэнс надеется, что тот воздаст должное его бессонным ночам. Соотечественников же он призывает стремиться к истинному величию, достигнутого Васко да Гамой. Не тот герой, говорит Камоэнс, кто сладко покоится под сенью благородства своих предков, на позлащенных ложах, проводя жизнь в праздности. Но тот, кто преодолевает суровую непогоду, борется с бурями, довольствуется простой пищей, избегает чванства, а главное — подчиняет свои желания и мысли указаниям разума. Дерзните идти по следам героя, пусть пробудит вас шум былых подвигов, — говорит поэт. И продолжает: «Оттолкните от себя тщеславие, жадность, заглушите в себе постыдные страсти. Любовь к золоту создает рабов, тщеславие — тиранов». Те же, кто после смерти морехода пытается наследовать его славу, по словам Камоэнса, «не заслуживают даже того, чтобы в угоду им Музы хоть на мгновение покинули свой мирный приют». В этом, несомненно, слышится отзвук недавних событий, пережитых поэтом и принесших ему столько горя, незатихающая боль за несправедливые обиды, нанесенные ему на родине.

Что касается его героя, то, несомненно, поэт вывел идеализированный образ, олицетворяющий доблесть португальского народа, своего рода «рыцаря без страха и упрека», однако весьма далекого от истинного Васко да Гамы — не только первооткрывателя, но и жестокого завоевателя.

Последняя, десятая песнь поэмы посвящена событиям, последовавшим вслед за отплытием Васко да Гамы из Индии. Речь здесь идет о новых завоеваниях португальцев в частности, о захвате ими Гоа, затем Малакки — главного рынка пряностей, а также Ормуза — важного опорного пункта в Персидском заливе. Португальцы обосновались во многих других местах, большей частью на Малабарском берегу.

На этом заканчивается поэма Камоэнса о плавании Васко да Гамы, но отнюдь не странствия самого поэта.

Для того, чтобы рассказать о новых приключениях, выпавших на долю Камоэнса, необходимо снова обратиться к биографическим материалам о его жизни. Однако замечу, что, к сожалению, не все из них и не всегда достойны полного доверия. Некоторые из этих материалов известны в сомнительных версиях, искаженных к тому же воображением не слишком щепетильных исследователей. Вот почему в последующем повествовании мне представляется необходимым, обходя в биографии Камоэнса заведомо сенсационные моменты, основываться на известных и относительно выверенных фактах, а также на приемлемых гипотезах.

Итак, «шесть месяцев ужасной жизни в этом море», как признается Камоэнс в письме другу, миновали, под ногами была твердая земля. Что сулило ему пребывание на ней? Что ожидало в неведомой стране?

Встретили «Сан-Бенто», единственный в том году корабль, прибывший из метрополии, торжественно и радостно, как обычно встречали посланцев с родины. Но почести и восторги первых минут быстро миновали, и вновь прибывшие оказались в обстановке далеко не столь благоприятной, как им рисовалось. Хочешь не хочешь, пришлось изведать прелести колониальной жизни.

Когда солдаты, перенесшие многомесячное плавание, сошли на берег, они имели довольно жалкий вид. Большинство так исхудало, что походило на тени, многие болели цингой, страдали от других болезней. Одежда износилась и выгорела от солнца и соли. У них не было даже денег, чтобы досыта поесть в первый день приезда. Так говорит в своих «Воспоминаниях солдата, сражавшегося в Индии» Родригеш да Сильвейра. «Сойдя с корабля и получив свою долю обильнейшего салюта и почестей, тот, у кого не было денег или друзей и родственников, нередко первую ночь после приезда должен был спать на папертях в церквах или на судне, стоявшем в гавани пустым, и чувствовал он себя таким бедным и несчастным, словно после долгих странствий по морю попал во вражеский стан.

Чтобы как-то поддержать себя и не умереть с голода, приходилось нести в заклад плащ и шпагу. Расселяли обычно солдат в хижинах по четверо или шестеро, где они и жили, худея и хирея от голода, так что многие под конец заболевали и умирали».

Предоставленные самим себе, презираемые колонистами и местными жителями, эти несчастные были хуже «бессловесной скотины в этом славном Гоа».

К счастью Камоэнса, в Гоа у него оказалось много добрых друзей и почитателей, тепло встретивших поэта. В городе жили и некоторые из его родственников. Все он и старались проявить заботу, создать сносные для него условия.

Придя в себя и отдохнув, Камоэнс начал знакомиться с жизнью колонии. К этому времени Гоа называли не иначе, как «Золотым Гоа». И в самом деле это был один из богатейших городов мира, центр заморской восточной португальской империи. Власть вице-короля, управлявшего ею и сменявшегося каждые три года, была, по-существу, безраздельной от Индии до Восточной Африки и Молуккских островов.

Очень скоро Камоэнс постиг социальные и прочие контрасты колонии, о чем свидетельствуют следующие его слова «Об этой земле могу вам сказать, что она — мать для подлых и презираемых и мачеха для честных людей. Потому что те, кто устремляется сюда в поисках денег, всегда ухитряются удержаться на поверхности, как мыльные пузыри, но те, кто приезжает сражаться с оружием в руках, часто погибает и море выбрасывает на берег их тела».

Напомню, что Камоэнс прибыл в Гоа в качестве солдата. Это значило, что ему предстояло быть участником военных экспедиций португальцев. И уже вскоре поэт поднимется на борт судна, чтобы принять участие в морском походе против одного непокорного местного властителя. Затем он плывет с армадой на север, где португальцы, в районе Персидского залива, намеревались настичь и уничтожить давно допекавшего их пирата Али-Шелоби. Поэт посетит города Ормуз и Маскате, избороздит Аравийское море. Во время погони за другим знаменитым пиратом Сафаром Камоэнс окажется на мысе Гвардафуй, на восточном берегу Африки. Здесь он станет свидетелем гибели от болезней (тифа, а возможно, чумы) многих своих соотечественников. С болью и скорбью поэт говорит об умерших товарищах, навсегда оставшихся в этом пустынном и зловещем месте, «где ни птица не пролетит, ни зверь не рыщет» и где он чувствовал себя «презренным земляным червем», жалким и беззащитным.

Несмотря на такую ужасающую обстановку, Камоэнс продолжал работать над «Лузиадами». Как говорит один из его биографов, «опыт, полученный на Востоке, достался ему дорогой ценой — кровоточила его душа, кровоточило тело, моральные и физические страдания были неописуемы, но зато во время беспокойных досугов в этом затянувшемся плавании по бурному морю он превращал этот опыт в поэму, применяя то, что он видел и чувствовал к историческим фактам, к той грандиозной эпопее, которая, будучи написана кровью и страданиями, приобрела прочность на века».

Прошло два года. Камоэнсу оставалось по условиям контракта служить еще три. Сидеть без дела солдату тогда не приходилось. Алчные колонизаторы, порядком истощив и разграбив индийские города, где они имели фактории и крепости, выискивали новые источники обогащения и эксплуатации. И захватнические экспедиции следовали одна за другой. Однако простые солдаты, которые мало что приобретали во время походов, всячески увиливали от службы и частенько исчезали накануне отплытия судна, предпочитая оставаться в нищете, зато в безопасности. Некоторые с бо́льшей охотой самовольно шли в наемники, которым прилично платили, особенно стрелкам и артиллеристам, восточные владыки, постоянно враждовавшие между собой. И случалось, что португальцы сражались против португальцев, выступая на стороне местных царьков. На дезертиров устраивались облавы, их сажали в тюрьмы, в цепях отправляли на корабли, но ничто не могло остановить солдат, которых заставляли рисковать жизнью, ничего не давая взамен. Не удивительно, что они предпочитали нищенствовать и воровать, нежели помогать обогащаться своим командирам.

В этих условиях нехватки солдат, требуемых для постоянных военных авантюр, Камоэнсу пришлось отправиться в еще одно плавание. На этот раз по новому для него маршруту в сторону Молуккских островов, или, как их тогда называли, Островов пряностей.

Это была полувоенная, полуторговая экспедиция, во главе которой стоял капитан-купец Франсишку Мартинш, обладавший специальной лицензией короля на торговлю со всем Дальним Востоком.

О том, где довелось побывать поэту во время этого плавания, мы узнаем из десятой песни его поэмы. В ней Камоэнс описывает Малакку, остров Тернате (здесь ему пришлось участвовать в подавлении бунта португальского гарнизона и он был ранен), острова Банда, Тимора и других, где у португальцев имелись опорные базы. Наконец, в том же, 1557 году Камоэнс оказался в Макао. Видимо, он попал сюда, на юг Китая, вместе с кораблем Франсишку Мартинша.

Встреча с пиратами. — Грот-приют стихотворца. — Кораблекрушение. — Спасение рукописи

В ту пору Макао был пустынным полуостровком, соединенным с сушей узкой полоской земли. Здесь нашли себе пристанище китайские пираты. Особенно славился среди морских разбойников Шансилау, сильно допекавший китайцам. Тогда они обратились к португальцам, которые обосновались рядом, на островах Саншан, где у них «были хижины и фактория», и на Лампакау, в шести лигах к северу — в дельте реки Сицзян близ Кантона. Отсюда осуществлялась торговля с китайцами. Как раз в это время Шансилау предпринял очередной поход на Кантон и осадил город.

«Тогда местные мандарины, — свидетельствует очевидец этих событий, — обратились к португальцам, у которых находились корабли в Саншане; те пришли на помощь Кантону и заставили пирата снять осаду; они одержали полную победу над пиратом, которого преследовали вплоть до Макао, где он покончил самоубийством. Китайский император, узнав о помощи португальцев Кантону, был им очень признателен и подарил им Макао». Справедливости ради следует привести слова китайского историка по этому же поводу «В 1553 году, при правлении минского императора Шицзуна португальские купцы, сославшись на то, что их торговые корабли попали в бурю, попросили предоставить им Аомынь (Макао) для просушки товаров, а затем, подкупив минского чиновника Ван Бо, заместителя управляющего морскими сообщениями, добились права обосноваться в Аомыне. С 1557 года португальцы уже окончательно рассматривают Аомынь как колонию, создают там свое поселение и учреждают администрацию для управления им».

Значит, с 1557 года португальцы начали базироваться на Макао — растущая торговля требовала новых опорных пунктов. Друг поэта и его почитатель Гарсиа да Орта, известный в свое время ботаник и врач, писал о торговле с Китаем: «Товары, получаемые оттуда, следующие: серебряные изделия и посуда, богато позолоченная, шелк — сырец и тканый, золото, медь, другие металлы, фарфор, который иногда стоит столько, что в два раза дороже серебра». Не удивительно, что, выступая в роли посредников в торговле Китая с Западом и получая огромные барыши, португальские купцы всеми способами стремились закрепиться на китайской земле. Именно поэтому они с готовностью встретили предложение покончить с пиратом, полагая после его разгрома потребовать у Китая новых территорий и прав. Есть основание предполагать, что в операции по уничтожению пиратов участвовал Франсишку Мартинш. Если это так, то Камоэнс несомненно должен был принимать участие в этом походе, поскольку по контракту он все еще находился на военной службе у короля.

Отсюда просто объясняется, почему поэт попал в Макао. Возникает, однако, вопрос: что заставило его находиться здесь почти десять месяцев? Ответ следует искать в климатических условиях этого района, в особенностях навигации эпохи. Обычно весной, в апреле, отплывали из Гоа в Малакку. Здесь некоторое время дожидались наступления муссонов и тогда плыли в Макао. Там в течение девяти месяцев или немногим больше ожидали попутных ветров, которые отнесли бы корабли к берегам Японии. И снова несколько месяцев приходилось ждать попутного ветра, чтобы вернуться в Макао. Таким образом на путешествие туда и обратно тратили три года.

Из этого следует, что Макао был важным пунктом на пути следования «корабля серебра и шелка», как называли судно, совершавшее рейс из Малакки в Японию и обратно туда везли шелк, оттуда — серебро.

Когда Камоэнс высадился в Макао, португальцы жили здесь на берегу бухты. Со временем, лет через двадцать, тут возведут форты и бастионы, вырастет большой город, тогда же приходилось ютиться в жалких хижинах, рядом располагались склады с товарами.

Поэт, склонный к уединению, предпочел поселиться в гроте на вершине горы, севернее бухты. Легенда, рисующая жизнь Камоэнса в этом гроте, слишком красива, чтобы от нее отказаться. Это место и сегодня — одно из достопримечательностей Макао. Впрочем, топография места, теперь называемого Гротом Камоэнса, соответствует описанному самим поэтом в сонете, здесь сочиненном. Речь идет о скалах, почти перпендикулярно возвышающихся над землей, близко друг от друга, и поддерживающих третью скалу, как бы служащую крышей. С этого возвышенного места вдали была хорошо видна китайская деревушка, а дальше, в море, среди волн бухты Чжуцзянкоу, на противоположной стороне которой расположен Кантон, отчетливо просматривались два небольших острова Тайпа и Колоан.

В этом гроте, как гласит легенда, в одиночестве и в полной отрешенности от мирских забот Камоэнс продолжал плодотворно трудиться над своей поэмой. Возможно, здесь он пережил счастливые минуты творческого горения и душевного покоя, всегда недостававшего ему. Таким и изобразил Камоэнса на своей картине художник прошлого века Франсишку Метраш: в гроте, у подножия скал, поэт с пером в руке трудится над поэмой.

Тем временем истек срок контракта. Камоэнс наконец был свободен. Но, чтобы выбраться из захолустного Макао, надо было дождаться из Японии «корабля серебра и шелка», с которым он мог вернуться в Малакку, а оттуда в Гоа.

Пока Камоэнс коротал дни в гроте, в поселке о нем начали распространять небылицы. Поселенцы, люди грубые и ограниченные, все помыслы которых были сосредоточены на презренном металле, нетерпимо отнеслись к человеку, который, презирая их общество, не захотел жить среди них.

Враждебно настроенные, они стремились как инородное тело вытолкнуть из своей среды ставшего ненавистным им гордого пришельца. Поэта оклеветали. Губернатор не счел необходимым вникать в дело, просто приказал взять поэта под стражу и отправить в Гоа.

Из бухты Макао очередной «корабль серебра и шелка» вышел сразу же по окончании сентябрьских штормов. В качестве арестанта на борту его находился опальный Камоэнс.

Через месяц плавания, недалеко от дельты Меконга, корабль попал в жестокий шторм. Спасаясь от разъяренной стихии, судно попыталось укрыться в устье реки, но затонуло. Камоэнсу удалось доплыть до берега и спастись. Случай этот обернулся красивой легендой. Будто поэт плыл, одной рукой рассекая волны, а другой держал, подняв над головой, рукопись своей знаменитой поэмы. Возможно, легенда эта родилась из слов самого поэта, рассказавшего в «Лузиадах» о «певце Португалии, который будет искать на берегах Меконга со своими стихами приюта, весь измоченный пенящимися волнами». Легенда эта, в свою очередь, вдохновила многих поэтов и художников. И, пожалуй, чаще всего Камоэнса изображали в стихах и на картинах в момент спасения, на берегу с рукописью в руках.

Так, в известном стихотворении швейцарского классика К.-Ф. Мейера на вопрос о том, правда ли, что Камоэнс плыл, «подняв высоко над волнами вашу шуйцу и держа в ней ваши песни», поэт отвечает

Правда, друг, так поступал я

На житейском бурном море.

Против злобы, лжи и козней

Защищал существованье

Лишь одной моей рукою,

А другой моей рукою

Над пучиной черной смерти,

Под лучами бога солнца

Поднимал я «Лузиады»

И для вечности созрела

Торжествующая песня.

Из живописных работ на эту тему наиболее известна картина бельгийского художника Э. Слингенейера — «Камоэнс после кораблекрушения».

Несколько месяцев Камоэнс провел на земле Камбоджи, куда его вынесли волны. Но ничто не радует его — ни радушный народ, ни плодородные поля и красивые города. Все труднее ему преодолевать чувство тоски по родине, куда, освободившись от контракта, он стремился всей душой. К этому добавлялась обида за «несправедливое гонение, жертвою которого он стал», и за что предстояло еще держать ответ. Его терзает раскаяние, что когда-то он осмелился поднять глаза на «королевскую орлицу» — инфанту, которой, конечно, недостоин бедняк поэт. Удручает его и неблагодарность соотечественников, чью славу он воспевает. Но и в поэзии трудно найти ему удовлетворение — «к чему мне петь, когда отечество, единственной страстью которого является золото, меня не слышит…»

Как удалось Камоэнсу добраться до Малакки, неизвестно. Видимо, он нанялся на какой-нибудь португальский парусник, предложив свои услуги солдата, поскольку на торговых судах всегда находился хорошо вооруженный гарнизон для защиты от пиратов.

Снова в Гоа. — Чтение песней друзьям. — Религиозный фанатизм. — Утешение в поэзии

В начале лета 1561 года Камоэнс возвратился в Гоа, где его тут же заключили в тюрьму. Лишь спустя несколько месяцев удалось доказать, что поэт стал жертвой подлого наговора, и его освободили.

Выйдя из тюрьмы, Камоэнс продолжил работу над поэмой. Готовые песни читал друзьям, советовался. Особенно ценную информацию он получал от Гаспара Коррейа, знаменитого автора книги «Легенды Индии», хорошо осведомленного о проникновении португальцев в Азию. Он внес некоторые уточнения в сочинение Камоэнса. Другим, кто оказал помощь автору, был не менее известный хронист Диогу де Коуту. Вообще, надо сказать, что Камоэнс был знаком со многими выдающимися людьми своей эпохи. Не говоря о высоких чиновниках, мореходах и военачальниках, с которыми судьба сводила поэта, он постоянно общался с собратьями по перу: с Антониу Феррейрой, Педру да Кошта Перестрелу, Франсишку де Морайш, с гуманистом Дамьяном де Гаишем — ученым европейской известности, другом Эразма Роттердамского. Особая дружба во время жизни в Гоа связывала поэта с выдающимся ботаником и медиком Гарсиа да Орта, которому Камоэнс помог издать его книгу «О блюдах и плодах Индии». Дело это, как ни странно, было нелегкое. В Гоа царили нетерпимость и религиозный фанатизм. Обстановка особенно накалилась, когда в 1561 году был учрежден трибунал инквизиции и вскоре церковь послала в огонь свою первую жертву, бакалавра медицины Жеронимуша Диаша. С этих пор аутодафе в Гоа (отличавшиеся особым «великолепием» и беспримерной жестокостью) стали постоянными. Инквизиция преследовала и душила каждое живое слово, тем более научные труды, основанные на материалистических взглядах.

Книги, признанные еретическими, бросали в огонь нередко вместе с их авторами. В частных библиотеках и в книжных лавках устраивали обыски с тем, чтобы «выловить» запрещенные издания (к тому времени уже существовал «Индекс запрещенных книг», составленный инквизиторами по поручению папы Павла IV). Не избежит «чести» быть занесенным в «Индекс» и сам Камоэнс. Но это случится позже, спустя пять лет после смерти поэта. Его произведения, в которых «утверждались истины, противоречащие догмам католической церкви», подвергнутся гонению наряду с книгами писателей и поэтов Жоржи Феррейра де Васконселушта, Жиля Висенти, Гарсиа ди Резенди и других.

Не надеялся увидеть свой труд опубликованным и Гарсиа да Орта. Тогда Камоэнс обратился к вице-королю, которого хорошо знал, с просьбой предоставить ученому привилегию и издать его опус, на что и было получено разрешение.

Приблизительно в это же время пришло известие, что в Малакке убит выдающийся хронист Гаспар Коррейа. Он пал от руки наемного убийцы, подосланного, как считали, губернатором доном Эстеваном да Гамой, правнуком знаменитого мореплавателя. Поэт тяжело пережил смерть своего доброго советчика и друга. В Гоа погибли, умерли от болезней многие другие друзья Камоэнса. Он чувствовал себя одиноким, жизнь в «Золотом Гоа» ему опостылела. Тем более он понимал, что святая инквизиция не позволит напечатать его поэму И ни доходное место алькальда в Шауле, которую ему сулили, ни доброта и щедрость вице-короля — ничто не могло удержать его здесь.

Заняв двести крузадо у Педру Баррету Ролина, назначенного в Мозамбик, Камоэнс отплыл вместе с ним в Африку. Поэт надеялся, что окажется ближе к метрополии и что ему легче будет отсюда добраться до Лиссабона.

Однако, покинув Гоа и, казалось, избежав одного плена, поэт оказался в новом изгнании. Положение его здесь было ничуть не лучше. В суровом Мозамбике, как называет его поэт, если он и позавтракал, то не пообедал, а если удалось поужинать, то завтрака ждать было бесполезно, и он питался скудным подаянием, которое подавали ему из сострадания как милостыню, чтобы умирание его длилось как можно дольше.

Лишь в поэзии Камоэнс находил убежище и утешение. За два года, что он провел в Мозамбике, поэт привел в порядок свое литературное наследие, состоящее из почти готовой поэмы «Лузиады», но также из бесчисленных сонетов, од, эклог, элегий, редондилий, секстин и октав. Все это он намеревался собрать в один том и когда-нибудь издать под названием «Парнас Луиса де Камоэнса».

Неизвестно, сколько времени провел бы Камоэнс в богом забытом Мозамбике, если бы не случай. Однажды в гавань вошел корабль, на котором возвращался в Лиссабон дон Антон де Норонья, бывший вице-король и добрый знакомый поэта. На этом же судне плыл Диогу де Коуту. Благодаря ему известно, в каком плачевном состоянии находился тогда Камоэнс. Постоянное недоедание нищего, а главное — долг, который висел над ним и расплатиться за который у него не было никаких возможностей.

Друзья, а их оказалось немало на прибывшем судне, организовали подписку и собрали необходимые двести крузадо, чтобы поэт расплатился с жадным кредитором.

В ноябре 1569 года Камоэнс покинул Мозамбик. Он плыл в веселой компании своих почитателей и друзей, которых благодарил за спасение, и был преисполнен веры в свою звезду.

Возвращение на родину. — Главная забота — издание поэмы. — Тайная покровительница. — Разрешение короля. — Согласие цензуры. — Триумф и смерть

И вот сбылась мечта поэта — он увидел горы Синтры, с которыми расстался семнадцать лет назад. Это случилось в начале апреля 1570 года. Однако столица встретила мореходов тревожным колокольным звоном. Так оповещали о смерти: в городе свирепствовала чума. Чтобы сойти на берег, необходимо было разрешение короля. Спустя пару дней такое разрешение было получено, и Камоэнс вступил на родную землю. Город словно вымер: страшная эпидемия унесла почти всех его жителей, особенно, конечно, бедняков, которые не могли укрыться в загородных поместьях. Мертвецов было столько, что кладбищ не хватало, в могилах хоронили сразу по 30—50 трупов. Но освященной земли не хватало, тогда, как говорится в старинной рукописи, стали освящать горные склоны, оливковые рощи, побережье, чтобы зарывать там мертвецов. Доставлять же к месту погребения умерших заставляли преступников, за что им смягчали наказание. И все же живых не хватало, чтобы похоронить погибших от чумы. В день черная смерть уносила по пятьсот человек. К тому же начался голод. Обезлюдевший Лиссабон мало походил на веселый и шумный город тех времен, когда его покинул Камоэнс.

К счастью, эпидемия шла уже на убыль и вскоре поэт мог заняться тем, что его занимало прежде всего — изданием поэмы «Лузиады». Но как добиться разрешения короля на публикацию, а главное, как обойти основное препятствие — церковную цензуру?

Португальские исследователи проделали огромную работу по восстановлению обстоятельств издания поэмы, разыскали относящиеся к этому некоторые документы. Однако из-за отсутствия абсолютно достоверных сведений кое о чем приходится догадываться, строить предположения. Например, каким все же образом Камоэнс получил разрешение короля? Как считают, здесь не обошлось без протекции. Но кто именно помог поэту? «Не будет чрезмерной смелостью предположить, — пишет Мариу Домингеш, — что в этом деле была замешана женщина, тайно дергавшая за веревочки в пользу поэта». Этой женщиной была инфанта дона Мария, оставшаяся почитательницей таланта Камоэнса. Ее очаровательный облик сопровождал поэта в скитаниях на Востоке. Там, на краю света, он не раз в мыслях обращался к той, чью «грацию замечаешь сразу» и которая наделена «отблеском божественной прелести». Ради нее, вдохновительницы его Музы, поэт и создавал свою «неслыханную песнь».

Что касается их взаимоотношений после возвращения поэта, то многолетняя разлука несомненно наложила на них определенный отпечаток. Дона Мария понимала, что любовь их обречена. Слишком далеко они отстояли друг от друга на социальной лестнице: она — королевского происхождения, инфанта, он — полунищий дворянин, поэт, у которого ничего не было, кроме таланта.

Знала она, конечно, и о том, что из-за нее поэта отправили в многолетнюю ссылку. Помнил ли он ее? Да и стоило ли теперь, когда ей было уже под пятьдесят, начинать все сначала. Нетрудно представить, что дона Мария стремилась избежать встречи с Камоэнсом. Возможно, и сам поэт, зная, как сильно он изменился за эти годы, не хотел показываться на глаза женщине, некогда любившей его. Состарившийся раньше времени, измученный странствиями, ослабленный малярией, поседевший, утративший огненную шевелюру — гордое украшение его молодости, слепой на один глаз, поэт являл собой, как сказал о нем современник, фигуру, словно «сошедшую со страниц Дантова ада».

Однажды, правда, они увиделись. Случилось это во время службы в монастыре. Однако поэт не решился приблизиться к доне Марии. Ему было известно, что жизнь ее прошла в мрачной и безжалостной атмосфере придворного климата и что теперь она искала утешения и прибежища в религии и благотворительности. На смену увлечения литературой и искусствами пришла новая страсть — инфанта стала основательницей многих монастырей. В том числе и монастыря да Луз (Света), где ее и похоронили в 1577 году.

В числе благодеяний, совершенных этой прекрасной женщиной, — помощь в издании поэмы Камоэнса «Лузиады». В чем она заключалась?

По достоинству оценив грандиозное произведение, с которым ей удалось познакомиться в рукописи, дона Мария стала тайной его покровительницей. Через свою подругу, придворную даму Франсишку де Араган, инфанта нажимала клавиши. Задача состояла в том, чтобы каким-то образом заинтересовать короля новым, невиданным сочинением и склонить его подписать разрешение на издание. Действовать открыто значило потерпеть неудачу хотя бы потому, что тщеславный и заносчивый семнадцатилетний король дон Себастьян питал неприязнь к слабому полу и любая просьба, исходившая от дамы, была обречена.

Требовалось найти человека, приближенного короля, с мнением которого тот бы считался. Было известно, что самолюбивый Себастьян был столь же непокорен чужой воле, сколь непоследователен в собственных деяниях. К тому же события, происходившие в стране, мешали сосредоточиться на духовной жизни и должным образом оценить «грубую песнь», как называл сам поэт свое творение.

Однако вопреки ожиданиям поэма произвела впечатление на многих, кто с ней успел познакомиться до опубликования. В том числе на Педру де Алкасова Корнейру. На вопрос, в чем, по его мнению, недостаток поэмы, он ответил: «Она слишком длинна, чтобы выучить ее наизусть, и слишком коротка, чтобы ею пресытиться». Видимо, он испытывал искреннее восхищение и симпатию к автору «Лузиад». Но главное состояло в том, что Алкасова Корнейру был именно тем человеком, кто мог повлиять на короля. Найти путь к этому вельможе было несложно. Он испытывал симпатию к Франсишке де Араган и, чтобы угодить даме своего сердца, взялся уговорить короля. Ему удалось убедить тщеславного Себастьяна в том, что книга подобного рода будет способствовать осуществлению его замыслов. Маловероятно, что поэт сам прочитал свою поэму королю, как это нередко изображали на гравюрах. В чем, однако, не сомневаются португальские биографы Камоэнса, так это в том, что поэт преподнес королю экземпляр поэмы с надписью, в которой предрекал молодому монарху многие победы. Камоэнс действительно верил в счастливую звезду Себастьяна. Он был убежден, что король, с виду решительный и отважный, откроет для своего народа новую эру величия и славы.

Ослепленный этой одной лишь видимостью, как, впрочем, и многие его соотечественники, поэт не замечал, что, кроме напыщенных поз и театральных жестов, у короля не было за душой ничего. В сущности, слабый и бессильный, одержимый манией величия, он безрассудно пускался в рискованные военные авантюры, тяжелым бременем ложившиеся на плечи народа.

Тем горше поэт пережил крушение своего идола, когда Себастьян бесславно погиб в африканских песках в 1578 году. Впрочем, это произойдет семью годами позже, а пока что с помощью нехитрой уловки монарха превратили в покровителя великого поэта, который, в свою очередь, не замедлил воспеть своего благодетеля за покровительство его вдохновению. И вскоре, в сентябре 1571 года, последовал королевский указ. В этом весьма для нас любопытном документе говорилось: «Я, король, хочу сообщить всем тем, кто увидит этот Указ, что я его подписал и что мне приятно дать разрешение Луису де Камоэнсу на то, чтобы он мог напечатать в этом городе Лиссабоне свое произведение из зарифмованных октав, называемое «Лузиады», содержащее десять совершенных песен, в которых поэтически, в стихах, говорится об основных деяниях португальцев в различных областях Индии, после того как там была открыта навигация по повелению короля дона Мануэла, моего прадеда, да упокоит господь его душу, и я разрешаю ему напечатать свою поэму с привилегией в десять лет, которые начнут отсчитываться со дня, когда указанное произведение будет напечатано, и впредь нельзя будет ни напечатать, ни продать эту книгу в моих владениях и королевствах, ни вывезти за пределы государства, ни привезти с собой в указанные районы Индии, чтобы продать без разрешения вышеозначенного Луиса де Камоэнса или человека, который будет облечен властью в этом вопросе, а если кто совершит обратное, ему придется заплатить штраф в пятьдесят крузадо и отдать напечатанные или предназначенные для продажи тома половину в пользу вышеозначенного Луиса де Камоэнса, а другую половину в пользу того, кто будет обвинять нарушителя. И прежде чем указанное произведение поступит в продажу, на нем будет обозначена цена, установленная моими королевскими агентами, о чем будет объявлено и напечатано на титульном листе, чтобы все это видели, и прежде чем быть напечатанной, книга должна быть показана и рассмотрена в Главном совете святой инквизиции, на предмет ее разрешения на печатание…»

Иначе говоря, сделана была лишь половина. Разрешение монарха не решало всех проблем. Предстояло преодолеть последнее и, может быть, самое сложное препятствие — церковную цензуру.

В то время Камоэнса часто видели в монастыре св. Домингоша. На эту тему существует картина, на которой изображен поэт, читающий свою поэму перед советом священников этого монастыря.

Что было нужно поэту от монахов? Видимо, Камоэнс решил, что полезно будет, если братья доминиканцы обсудят его сочинение, выскажут, возможно, кое-какие советы, может быть, даже внесут некоторые исправления, на что ему легко будет пойти. Поэт полагал, что это обеспечит прохождение поэмы сквозь цензуру. Больше всего он опасался, что теперь, когда получено разрешение короля, его творение, спасенное из вод Меконга, бесславно навечно канет в теологические бездны цензуры. После доминиканцев, известных своей непреклонностью в вопросах веры, цензору останется лишь бегло ознакомиться с сочинением.

Так и получилось. Назначенный цензором фрай Бартоломеу Феррейра вынес положительное решение. После того как целый совет священников одобрил сочинение Камоэнса, смешно было ему выискивать крамолу. И хотя некоторые высказывания поэта могли показаться противоречащими церковным догмам, а иные звучали довольно двусмысленно, он не стал придираться. Подписанный им текст заслуживает внимания как с точки зрения истории литературы, так и религии. Вот этот любопытный документ: «Я просмотрел по приказу святой инквизиции эти десять песен «Лузиад» Луиса де Камоэнса, повествующих о храбрых португальцах, которые совершали с оружием в руках всевозможные подвиги в Азии и Европе, и не нашел ничего скандального или противоречащего вере и добрым обычаям». Одно замечание тем не менее цензор все же сделал. «Мне кажется, — писал он, — что было бы необходимо предупредить читателей, что автор, дабы показать нагляднее трудности навигации португальцев в Индии, использует как фикцию языческих богов. И как еще святой Августин называл в сочиненных им книгах вдохновение Божественной Музой, хотя все это поэзия и вымысел, так и автор «Лузиад» в качестве поэта не претендует на большее, чем воссоздать особый поэтический стиль, и потому нам кажется неуместной эта фабула с богами в книге как таковой, тем более что всегда побеждает истина нашей святой веры, а все языческие боги оказываются демонами». Затем следовал вывод: «Поэтому мне кажется, что эта книга достойна быть напечатанной, и автор проявляет в ней много сообразительности, хитроумия и глубокую эрудицию в разных науках человечества».

После такого заключения цензуры рукопись ушла в типографию.

В начале лета 1572 года поэма вышла в свет. На обложке стояло: «Лузиады Луиса де Камоэнса. Королевская привилегия. Напечатано в Лиссабоне с дозволения святой инквизиции, в доме Антониу Гонсалвеша, печатника».

Вслед за этим последовало королевское повеление о выплачивании пансиона в пятнадцать милрейсов на срок в три года Луису де Камоэнсу, «пробывшему долгие годы в различных частях Индии» и рассказавшего об этом «в книге, написанной об индийских делах».

В то же самое время король назначил своему виночерпию пожизненную ренту.

Наконец после стольких лет лишений и упорного труда Камоэнс испытал радость успеха. Со всех сторон на него сыпались поздравления и похвалы, поэты славили его в стихах. Очень скоро известность его перешагнула границы Португалии. Им восхищались современники-поэты — Эррера в Испании, Тассо в Италии, Ронсар во Франции. Поэму перевели на испанский и французский языки (позже она выйдет почти на всех европейских языках).

Однако не было недостатка и в критиках. Особенно усердствовали завистники — вельможи, которые не могли смириться с успехом Камоэнса при дворе.

Благодаря их разрушительной работе постепенно фортуна вновь отвернулась от поэта, короткий миг славы миновал, известность его поблекла. Другие сочинения Камоэнса, стихи и пьесы, лежали без движения, они увидят свет лишь много лет спустя после его смерти.

Когда, где и при каких обстоятельствах умер поэт? На этот счет имеются различные данные. Во всяком случае, место, где он похоронен, точно неизвестно. И вполне вероятно, что прах, который сокрыт в саркофаге под сводами грандиозного лиссабонского монастыря Жеронимуша, принадлежит какому-нибудь безвестному, а не поэту, овеянному национальной и мировой славой.

Таким же флером неизвестности покрыты и обстоятельства его смерти. Существует несколько версий о последних днях жизни поэта. Согласно одной он умирал в полной нищете и что его слуга (или раб-негр) выпрашивал на улицах милостыню, чтобы спасти своего хозяина от голода. Легенда эта жила многие годы, побудив А. Пушкина написать строки о том, что «Камоэнс с нищими постелю разделяет». Да и сам поэт признался в одном из своих сонетов, что всю жизнь был «к столбу позорной бедности прикован».

И действительно, жалкой ренты в пятнадцать милрейсов едва хватало на пропитание. К тому же ее выдавали нерегулярно, часто с большим опозданием. Поэтому вполне можно доверять священнику, который застал Камоэнса умирающим в больнице. «Я видел, — записал этот святой отец на полях экземпляра «Лузиад», — как он умирал в лиссабонской больнице, не имея даже одеяла, чтобы накрываться, и это после того, когда он так блистал в Индии и прошел по морям пять с половиной тысяч лиг».

Одним из тех, кто подхватил эту легенду, был О. Голдсмит. В «Гражданине мира» он писал, что «поэты Запада замечательны своей нищетой не менее, чем талантом». И далее в связи с этим среди поэтов, «живших и умерших в нищете», он называет и Камоэнса, о котором будто бы точно известно, что он «окончил дни в богадельне».

Поддерживал эту версию и Бальзак, когда яростно возражал тем, кто «изображал нищету матерью гения» и кто верил в «одно из величайших заблуждений», будто в «счастье гений бездеятелен». Бальзак писал о нищенстве Камоэнса, называя его в ряду исключений.

Оба они, и Голдсмит, и Бальзак, были правы. Недоедание, жестокая лихорадка, то и дело терзавшая тело, моральная неудовлетворенность быстро состарили Камоэнса. К этому добавилось еще одно несчастье — умерла инфанта дона Мария, друг и добрый ангел-хранитель поэта.

Затем последовала новая беда — разгром португальских войск и гибель короля Себастьяна.

Больной, погруженный в «горестную и мрачную печаль», Камоэнс видел, как катилась к гибели Ависская династия.

В этот момент, как бы довершая все несчастья, чума вновь обрушилась на Лиссабон. Зараженных свозили в специальные лазареты, а точнее говоря, в грязные бараки. Сюда доставляли всех больных без разбора, даже если их нездоровье не имело ничего общего с чумой.

К несчастью, именно в эти дни лихорадка — наследство странствий в южных землях — уложила Камоэнса в постель.

В полузабытье поэт метался в жару. Рядом не было ни души. Верного раба унесла черная смерть, друзья заперлись по домам, иные покинули столицу.

Кто-то, видимо, донес, что в доме, где находился Камоэнс, лежит, мол, зараженный чумой. Ворвались могильщики, подняли и унесли больного поэта. Его бросили на солому в одном из лазаретов, выстроенных на холме Святой Аны. Здесь он и умер в полном одиночестве, вероятно, заразившись от других чумой.

Жертвы эпидемии хоронили в огромных рвах тут же, на склоне холма. Одним из многих навсегда осталось в этой земле и тело поэта. Ему было всего пятьдесят пять лет. Когда это произошло? Много позже установили, что Камоэнс умер 10 июня 1580 года.

Примечания

1

© Singapore Short Stories. Volumes 1—2. Heinemann Educational Books (ASIA). LTD, 1978.

2

Цыси (1861—1908) — китайская императрица, славилась своей жестокостью и своенравием.

3

В русском переводе опубликована в четвертом выпуске «Восточного альманаха» «Шаги на марше». М., «Художественная литература», 1976.

4

© Юсуф аль-Куайид. Яхдусу фи мыср альан. Каир, 1977, «Дар асама».

5

Омда — староста деревни.

6

Каир и Александрию связывают два шоссе; одно проходит через Дельту («зеленая дорога»), другое — через пустыню.

7

Адхам аш-Шаркави, аз-Занати Халифа — герои фольклорных преданий, отличавшиеся богатырской силой и ловкостью.

8

«…не встретит… ни одной живой души» — подразумевается, что в безлюдных местах можно встретиться с джиннами, ифритами и другими злыми духами.

9

Маамур (зд.) — начальник уезда.

10

Азан — призыв к молитве.

11

Феддан — 0,42 га.

12

Присутствие союзных войск в Египте в годы второй мировой войны очень оживило «черный рынок».

13

Кират — мера земельной площади, 1/24 феддана.

14

Эфендим (зд.) — господин.

15

Кохль — сурьма, которой подводят глаза для красоты и профилактики глазных болезней.

16

Ситти — госпожа моя, уважительное обращение к женщине.

17

Судфа — случайность (ар.).

18

Кариш — мягкий белый сыр, напоминающий творог.

19

Абу Зейд аль-Хиляли — хитроумный и смелый герой народного сказания.

20

Адхам аш-Шаркави — историческое лицо, герой народных легенд, благородный разбойник, грабивший богатых и раздававший награбленное беднякам.

21

Таблийя — низенький круглый столик.

22

Такия — маленькая круглая шапочка.

23

Дабш — щебень.

24

Резня в цитадели. — В 1812 году правитель Египта Мухаммед Али перебил во внутреннем дворе каирской цитадели всех приглашенных им в гости мамлюкских эмиров, представителей прежней правящей военной касты.

25

Маазун — религиозное лицо, уполномоченное заключать браки.

26

Гоха — фольклорный персонаж, фигурирует в качестве героя или рассказчика многочисленных анекдотов.

27

Шиллинг — пять пиастров.

28

Умм Араис — букв.: мать Араиса. Гульбан уважительно называет Судфу по имени ее старшего сына.

29

Средневековое княжество на севере Бирмы, где, по представлениям бенгальцев, царили разбой и беззакония.

30

Сукарно. Индонезия обвиняет. М., 1956, с. 211.

31

Сукарно. Индонезия обвиняет. М., 1956, с. 239.

32

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, с. 146.

33

Цит. по книге «Вопросы филологии стран Юго-Восточной Азии». М., 1965, с. 110.

34

Тур Прамудья Ананта. На берегу реки Бекаси. — М., «Художественная литература», 1965.

35

НИКА — гражданская администрация Нидерландской Индии, восстановленная в Индонезии с помощью английских войск после трехлетней японской оккупации и провозглашения Республики Индонезии. Вскоре после этого слово НИКА становится и бранной кличкой для тех индонезийцев, которые приняли сторону голландцев (англ. сокр.). (Здесь и далее — примечания переводчиков.)

36

Речь идет о деньгах, введенных республиканским правительством 29 октября 1946 года.

37

Речь идет здесь о «полицейской акции», начавшейся 21 июля 1947 года.

38

Мими — уменьшительное от Салами. В большинстве же случаев уменьшительные формы индонезийских имен образуются путем отбрасывания начальных слогов.

39

Гедер-гедер — «хлопот полон рот» (яванск.).

40

Парепаре — город на западном побережье острова Сулавеси.

41

Кутараджа (совр. Банда-Ачех; — административный центр провинции Ачех, расположенный у северной оконечности Суматры.

42

Мимин, Маман — уменьшительные от Чанимин и Картиман.

43

Эмпи — военная полиция, полевая жандармерия (англ. сокр.).

44

В индонезийской средней школе применяется десятибалльная система оценки знаний.

45

Муло — необязательные последние три класса общеобразовательной средней школы в Нидерландской Индии (голл. сокр.).

46

Бечак — велорикша, равно как и его трехколесный экипаж с сиденьем для пассажира впереди (индонез.).

47

Согласно Ренвилскому соглашению 17 января 1948 года, после разграничения территории, находящейся под контролем республиканского правительства, и территории, попавшей под контроль Нидерландов в результате «первой военной акции», некоторые партизанские части очутились в «мешках» на неприятельской территории и их надо было передислоцировать на территорию республики.

48

Джокья — принятое на Яве сокращенное название Джокьякарты, с 1946 по 1949 год столицы Республики Индонезии.

49

Чиливунг — река, в устье которой расположена Джакарта.

50

Амбонцы — жители острова Амбон.

51

Минахасцы — одна из народностей, населяющих Северный Сулавеси.

52

Сатрия — для яванцев идеал воина, храброго, благородного, чуждого страсти к убийству (от санскр. кшатрия).

53

Краванг — мыс на побережье Западной Явы в месте впадения реки Читарум в Яванское море.

54

Плеред — город на Западной Яве неподалеку от Пурвакарты.

55

В период японской оккупации так назывались вербовавшиеся среди индонезийцев вспомогательные трудовые батальоны, входившие в состав японских вооруженных сил.

56

Гуркхи — здесь: английские наемные солдаты непальского происхождения, сикхи — наемные солдаты индийского происхождения.

57

Ачехцы — народность, населяющая Северную Суматру.

58

Яванцы вплоть до XX века нередко по старинке называли колониальное правительство Компанией, хотя Нидерландская Ост-Индская компания была ликвидирована в 1799 году.

59

Пета — военизированные молодежные отряды, набиравшиеся японскими властями из числа индонезийских добровольцев (индонез. «Защитники родины»).

60

Бунданчо — командир взвода (искаж. яп.)

61

КПМ — корпус военной полиции (индонез.).

62

Танджунгприок — джакартский порт.

63

Аллаху-акбар — «Велик Аллах». Чанимин хочет, чтобы брат произнес священную формулу, как это принято у мусульман перед смертью (араб.).

64

Холландия (сейчас — Джаяпура) — город на северном побережье о-ва Новая Гвинея.

65

Кетупаты — кушанье из риса с приправами, варенного на пару в плетенке из листьев кокосовой пальмы (индонез.).

66

Пасар Икан — торговый район в Джакарте.

67

Кунинган — небольшой уездный городок к югу от Черибона (Западная Ява).

68

«Ясин» — сура Корана, которую читают по умершим.

69

Пасар Сенен — торговый район Джакарты.

70

Красный лук — лук-шалот, образующий в гнезде много мелких луковиц.

71

Пасар Глодок — китайский торговый район в Джакарте.

72

Макассар — старое название города и порта Уджунг Панданг на Южном Сулавеси.

73

Сукабуми — крупный город на Западной Яве.

74

Лингаджати — Имеется в виду Лингаджатское соглашение 25 марта 1947 года между Голландией и республиканским правительством, расторгнутое уже в июле того же года с началом «первой военной акции».

75

Кемайоран, Танах Абанг и др. — районы Джакарты.

76

Чилачап, Бламбанган — окраинные районы Южной и Восточной Явы.

77

Чианджур — городок на Западной Яве.

78

Мас — старший брат, дружеское и в то же время почтительное обращение (яванск.).

79

Богор — город, расположенный в горной местности, к югу от Джакарты.

80

Индо — человек, родившийся от брака европейца и индонезийки.

81

Канкунг — водяное растение, употребляемое в пищу.

82

Сото — мясная похлебка; равон — тушеное мясо с овощами; гуле — мясо или рыба в соусе; гадо-гадо — острый салат с арахисовым соусом.

83

Ваянг — яванский традиционный театр.

84

Амир Хамза — герой мусульманского романа, бесстрашный и благородный воитель за веру.

85

Вали — тот, кто от имени невесты дает согласие на брак, согласно мусульманскому праву (арабск.).

86

Нусакамбанган — у южного берега Явы; Папуа — Новая Гвинея, ныне провинция Ириан Джайя; Банюванги — крайний восток Явы.

87

Видоизмененная строка стихотворения «Я» крупнейшего индонезийского поэта Хайрила Анвара (1922—1949).

88

«Кто идет?» (искаж. голл.). (Прим. автора.)

89

Кьяи — религиозный учитель.

90

Лахат — боковая ниша на дне мусульманской могилы, куда укладывают тело покойного.

91

Кайн — широкий кусок ткани, обертывающийся вокруг бедер, традиционная яванская одежда.

92

«Альфатеках» — название первой суры Корана, наиболее популярной мусульманской молитвы, читаемой, в частности, за упокой души (искаж. «Аль-Фатихах»).

93

Кебайя — женская кофточка навыпуск.

94

Нгасейн — рис самого низшего качества.

95

БНК — сокращение: Бирманская нефтяная корпорация.

96

Пасхоу — бирманская национальная одежда типа саронга.

97

Такин Кодо Хмаин — классик бирманской литературы, лауреат международной Ленинской премии за укрепление мира между народами 1955 года.

98

Тоно — круглое верхнее отверстие в юрте.

99

Дэл — платье-халат.

100

Гуай — вежливое обращение к старшим по возрасту и положению, вообще, частица, обозначающая лицо уважаемое, почтенное.

101

Хубсугул — Хубсугульский аймак, область в северо-западной части МНР.

102

Булган — Булганский аймак, область к западу от Улан-Батора.

103

Имеется в виду горнообогатительный комбинат в Эрдэнэт построенный с помощью СССР.

104

Гол — река.

105

Авдар — сундук с национальным орнаментом.

106

Кхат — большая деревянная кровать, которую в жаркое время года ставят во дворе дома.

107

Шавкат, Хашмат, Рахмат — могущество, величие, милость.

108

4 января 1882 года император Мэйдзи издал указ, касающийся военнослужащих армии и флота, в котором изложены пять заповедей солдата: преданность, воспитанность, храбрость, лояльность, скромность. Пять заповедей были основой воспитательной работы в императорской армии.

109

Тонаригуми — низовые организации, созданные в деревнях и городах Японии во время войны для обеспечения порядка и ликвидированные в 1947 году.

110

Торрея — ценное вечнозеленое дерево из породы хвойных.

111

Мандзю — пирог с фасолевой начинкой.

112

Воспоминания сестры Невского — М. Д. Серовой, хранящиеся в ф. 62, оп. 2 Архива востоковедов ЛО ИВАН СССР.

113

Здесь и далее используется магнитофонная запись выступления академика Н. И. Конрада из фонотеки Архива востоковедов ЛО ИВАН СССР.

114

Подробно о нем см.: Н. И. Гаген-Торн. Лев Яковлевич Штернберг. М., 1975.

115

Деятельность Штернберга-этнографа привлекла к себе внимание — в октябре 1892 года в московских «Русских ведомостях» в отчете о заседании Общества любителей естествознания, антропологии, этнографии при Московском университете сообщалось об изучении Штернбергом на Сахалине общественного устройства гиляков. Это сообщение стало известно Энгельсу и заинтересовало его. Пользуясь данными отчета, Энгельс написал статью и опубликовал ее в журнале «Нейе цайт». Статья эта дополнила затем книгу «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Мог ли думать Штернберг, когда впервые познакомился в одесской тюрьме с произведением Энгельса, что он внесет свой скромный вклад в этот замечательный труд! Так революционная деятельность привела Штернберга в науку…

116

Дж. Дж. Фрэзер (1854—1941) — автор фундаментального труда «Золотая ветвь» (1890). Окончив Кембридж по специальности классическая филология, Фрэзер вскоре увлекся этнографией. Из первых его работ наиболее известна «Тотемизм и экзогамия». Но настоящая слава пришла после выхода в свет знаменитой двенадцатитомной «Золотой ветви».

117

Здесь и далее цитирую по материалам рукописного фонда Н. А. Невского (ф. 69, оп. 2) из Архива востоковедов ЛО ИВАН СССР.

118

В 1978 году по архивным материалам вышла в свет книга: Н. А. Невский. Фольклор островов Мияко.

119

Н. А. Невский. Материалы по говорам языка цоу. М.—Л., 1935.

120

См. о Бичурине статью Н. Федоренко «История одной жизни» в «Восточном альманахе» «Дневная звезда», выпуск второй. М., «Художественная литература», 1974, с. 455.

Комментарии

1

…суйский государь Вэнь-ди. — Династия Суй правила в Китае с 581 по 618 г. Вэнь-ди был на престоле с 581 по 604 г. Часть его правления была названа годами Кай-хуан, что значит Изначальное Правление.

2

Заоблачный странник (букв. «Гуляющий в облаках») — образное название последователя даосского ученья — даоса. По поверьям, тот, кто постигал тайны даосского ученья, мог передвигаться в пространстве, «оседлав облако».

3

Чи — мера длины, равная 0,32 м.

4

Чжан — мера длины, равная 3,2 м.

5

Четыре Моря — одно из образных названий Китая. По старым китайским представлениям, Срединную империю (Китай) окружают четыре моря.

6

Дао-Путь. — По-китайски слово «дао» буквально означает «дорога». В философском понимании это путь жизни, путь познания и прозрения. Этим понятием широко пользовались конфуцианцы, даосы, а также буддисты, вкладывая в него свое понимание и религиозно-философское содержание. У последователей даосизма слово «дао» лежит в названии их философии и веры. Дао — путь познания даосской Истины. Это способ (путь) гармонического слияния с Природой, постижения ее посредством этого слияния.

7

Небожитель, что Чайник держал при себе… — Существует легенда о бессмертном даосе, который продавал на рынке лекарственные травы и снадобья, а потом исчез в чайнике, который всегда носил с собой. У даосов существует понятие Неба-чайника, своего рода мистической формулы, в которой чайник уподобляется вместилищу всего сущего.

8

Государь Сюань-юань — легендарный правитель древности Хуанди (Желтый Предок, или Желтый Государь), согласно преданью — прародитель китайцев. С его именем, как и с именами других мифических государей, связано представление о Золотом веке. Сюань-юань означает также звезду — божество даосского пантеона.

9

Семь седьмин. — Согласно верованиям, после смерти человека в течение сорока девяти суток в природе рассеиваются семь «животных душ» человека. Поэтому каждые семь дней полагалось совершать заупокойную службу. На сорок девятый день (т. е. по истечении семи седьмин) этот ритуал заканчивался.

10

Янь-ван (Янь-ло, или Янь-цзюнь) — правитель загробного мира (индийский Яма). По китайским религиозным (в основном, буддийским) представлениям, ад состоял из нескольких отделов, во главе каждого из них стоял свой Янь-ван. Одной из важных функций Владыки Загробного Царства была оценка земных деяний людей и вынесение соответствующего приговора и наказания. Янь-ван также определял срок жизни человека.

11

Ли — мера длины, равная 576 м.

12

Отрок, облаченный в синюю одежду. — В синюю или темную одежду обычно одевались те, кто находился в услужении.

13

Луань — мифическая птица, провозвестник счастливого события. С ней, в частности, связана также идея бессмертия. Например, выражение «улететь на птице луань» означало приобщение к сонму небожителей. Часто понятие луань сочеталось с наименованиями других фантастических птиц.

14

Киноварь (по-кит. «дань») — само это вещество и его цвет имели символический смысл, так как ассоциировались с идеей бессмертия. Например, у даосов выражение «плавить киноварь» (лянь-дань) означало добывать эликсир бессмертия (своеобразный философский камень). Понятие «дань» самым тесным образом связано с алхимической практикой и волшбой, то есть имело особый смысл в гадательной практике.

15

…жезл счастья жуи… — Слово «жуи» буквально означает «согласно желанию». Жуи представлял собой жезл изогнутой формы, который преподносили как знак счастья и благополучия. Он делался из дорогих сортов дерева, бронзы, нефрита и других материалов.

16

Гора Пэнлай — одно из священных мест у даосов, обитель бессмертных. По преданиям, этот даосский Элизиум был расположен в восточном море Бохай. Существуют легенды о поисках горы Пэнлай (например, в годы правления императора Цинь Ши-хуана), нахождение которой якобы сулило бессмертие.

17

Богиня Сиванму (букв. Мать-государыня Запада) — популярный персонаж китайских мифов и одно из божеств даосского пантеона. Легенда рассказывает, что во дворце богини, расположенном в западных краях, находился Нефритовый пруд, по берегам которого росли персиковые деревья с плодами бессмертия.

18

Ямынь — старая китайская управа в уезде, области и т. д., где вершились различные административные и судебные дела.

19

…топорище сгнить успело. — Существует легенда о дровосеке, который однажды встретил двух старцев-небожителей, игравших в шахматы. Они сыграли лишь одну короткую партию, а за это время, как оказалось, в обычной жизни прошли долгие годы, о чем свидетельствовала сгнившая рукоятка топора. Все выражение означает мгновенное течение жизни, ее мимолетность и быстротечность.

20

«Книга Захоронений» (Цзанцзин) — название гадательного трактата. Его авторство приписывается известному ученому — филологу и литератору раннего средневековья Го Пу (276—324 гг.), с именем которого нередко связывалось искусство волшбы.

21

Расположение гор — направленность горных кряжей, течение вод, дыхание ветров и т. д. — все это учитывалось ворожеями-геомантами при определении места захоронения. От правильного его выбора зависело счастье или несчастье души умершего в загробном царстве, а также благополучие его потомков.

22

«Рыбий барабанчик» — своеобразный музыкальный инструмент старых сказителей. Представлял собой колено бамбука, с обеих сторон заклеенное рыбьей кожей.

23

…Чжуан-цзы скорбел, глядя на череп. — В Китае существует притча о том, как философ Чжуан-цзы, рассматривая череп, который он однажды нашел, размышлял о бренности бытия и эфемерности человеческой жизни. Притча послужила основой для многих литературных сюжетов, распространенных среди литераторов и рассказчиков, В частности, для повести Фэн Мэн-луна из сборника «Цзинши тунъянь», где рассказывается о том, как этот древний мыслитель постигал смысл Дао-Пути.

24

…пятый год эры Вечного Благоденствия (Юн-хуэй) — 655 г.

25

…прошло семьдесят два года. — Если судить по расчетам слепца, то за этот период должно было пройти несколько больше времени.

26

Как только умер суйский Ян-ди, Ван Ши-чун поднял мятеж. — Суйский Ян-ди правил с 605 по 617 г. В конце династии Суй (начало VII в.) в стране началась смута, закончившаяся падением династии Суй и установлением правления династии Тан (618 г.). В данном случае имеется в виду мятеж одного из царедворцев и фаворитов императора — крупного сановника Ван Ши-чуна, выступившего против двора.

27

Цзинь. — Иероглиф «цзинь», имеющий много значений («золото», «металл» и др.), выступает и в качестве фамильного знака. В данном случае обыгрывается значение иероглифа «золото».

28

Лекари Большого Колена. — Имеются в виду врачи, лечащие взрослых.

29

Щупать пульс — Одно из важных положений традиционной китайской медицины. По пульсу (как и по внешнему виду человека, цвету лица и т. д.) лекари определяли состояние больного, характер недуга.

30

Ци и Лу — названия древних княжеств и географических районов, расположенных на территории нынешней провинции Шаньдун. В конце династии Суй и начале династии Тан они частично входили в крупный административный округ Цинчжоу, где происходит действие повести.

31

Чжао Ко — военачальник эпохи Борющихся Царств (V—III вв. до н. э.). Прочитав много разных книг, он пришел к заключению, что книжные знания обеспечат ему победу на поле боя. Однако во время сраженья с войсками княжества Цинь его армия была разгромлена, а сам он убит.

32

Эра Вечной Доброты (Юн-чунь) — годы правления 682—683.

33

Гора Тайшань — гора в провинции Шаньдун, одна из священных гор Китая. На ее склонах располагалось множество храмов и кумирен, где свершались торжественные ритуалы и молебны.

34

Император У-ди (Воинственный) был на престоле с 140 по 87 г. до н. э. С его именем связаны многие мероприятия, направленные на укрепление государственности и культуры.

35

Юй — мифический государь древности, который усмирил потоп, разразившийся в стране.

36

Линнань — букв, «к югу от хребта» — крупный район в южном Китае, одно из названий провинции Гуандун.

37

Цзян Тай-гун (или Цзян Цзы-я) — легендарный советник и министр при дворе Чжоуского Вэнь-вана и У-вана (примерно XII в. до н. э.). Оракул предсказал владыке (Вэнь-вану), что он найдет мудреца, который станет его советником. Однажды государь увидел старого рыбака на берегу реки, удившего рыбу. Это и был Цзян Тай-гун, которому в ту пору, как гласит легенда, было за восемьдесят лет. Государь пригласил его ко двору и сделал своим советником.

Цзян Тай-гун — популярный персонаж многих средневековых романов, например, известного волшебного романа «Фэншэнь яньи» — «Возведение в ранг духов».

38

Сюй Фу (Сюй Ши) — известный маг, живший во времена императора Цинь Ши-хуана (III в. до н. э.). Сюй как-то поведал правителю о трех священных горах, где будто бы живут бессмертные. Цинь Ши-хуан повелел ему искать дивные земли и определил свиту, состоявшую из нескольких тысяч человек: отроков и юных дев. Сюй ушел вместе с ними на поиски чудесных земель и не вернулся.

39

Ли Шао-цзюнь — маг и алхимик, живший во времена ханьского У-ди. Занимался поисками эликсира бессмертия и способов добывания золота.

40

Дун Фэн и Хань Кан — даосские отшельники и врачеватели. Дун Фэн жил в эпоху Трех Царств (III в.), прославился лечебным искусством, врачуя в горах Лушань. Легенда гласит, что он никогда не брал с больных денег, а заставлял каждого излеченного посадить абрикосовое дерево. Хань Кан жил в эпоху Поздняя (Восточная) Хань. Занимался продажей лекарственных трав и снадобий. Ханьский государь, прослышав о высоком искусстве этого лекаря, пригласил его ко двору, но Хань не принял приглашения и скрылся в горах.

41

…Конфуций, увидев ком ряски и одноногую птицу шанъян… — Обе легенды связаны с именем Конфуция. Однажды ком ряски ударился о борт лодки, в которой плыл чуский государь Чжао-ван. Государь спросил, что это значит, и Конфуций ответил, что это — счастливое знаменье.

Вторая легенда рассказывает об одноногой птице шанъян, которая якобы появилась в княжестве Ци. У этой ночной птицы были разноцветные перья и красный клюв. Она издавала звуки, напоминающие стоны человека. Конфуций объяснил правителю Ци, что появление чудесной птицы предвещает обильные дожди.

42

У Цзэ-тянь — танская императрица, правившая после смерти мужа с 684 по 705 г. Прославилась как умная и властная правительница. Во многих исторических книгах, а также в литературных произведениях рассказывается о ее склонности к политическим интригам и любовным похождениям.

43

Открытое Начинание — название правления танского императора Сюань-цзуна, известного в истории также под именем Мин-хуана (правил с 713 по 714 г.).

44

Плывущий мир Янь-фу. — По буддийским верованиям, вокруг центра вселенной — священного острова и горы Сюймишань (Меру) — в соленом море есть четыре больших острова-материка, которые плывут в бескрайнем океане. Один из них, южный, называется Яньфути (Яньфуши), или Джамбудвипа (санскр.), по своей форме напоминающий лист тропического дерева джамбу (по другим сведениям его форма напоминает кузов телеги). Буддийско-даосские верования связывали это место с обителью бессмертных.

45

Поиски эликсира бессмертия. — В китайском тексте мысль о поисках эликсира бессмертия и способах общения с бессмертными выражена словами о «постижении ученья о черно-белом и ало-желтом началах». Эти цвета символизировали магическое искусство волхвов и алхимиков. Например, сочетание цветов черного и желтого (сюань и хуан) обозначало Небо и Землю. Белый цвет («су» — букв. «чистый») ассоциировался с идеей «очищения», то есть придания явлениям природной чистоты. Красный цвет («чи» — «алый» или «пунцовый») символизировал известное в алхимии понятие «дань» — киноварь, эликсир бессмертия.

46

Бэйхай (букв. Северное море) — одно из названий Бохая — района Желтого моря.

47

Доктор Вечного Постоянства (Тайчан боши) — почетный титул наставника в государственном училище.

48

«Оперившись, взлететь»… — По даосским представлениям, человек, постигший Дао-Путь, то есть приобщившийся к сонму небожителей, уходил из мира не как простой смертный, то есть не умирал физически, но исчезал, уносясь ввысь, подобно птице.

49

Пять качеств человека. — Имеются в виду пять первоэлементов природы (огонь, вода, земля, металл и дерево), которые составляют основу всего сущего на земле, в том числе и самого человека.

50

Пятая стража. — Вечернее и ночное время в старом Китае (с семи часов вечера до пяти часов утра) делилось на пять отрезков — страж по два часа каждый. О начале стражи возвещал стук деревянных колотушек. Пятая стража — последняя, с трех до пяти часов утра.

51

Дунфан Шо — известный государственный деятель, живший во времена ханьского У-ди, прославившийся своей редкой прозорливостью и находчивостью, а также склонностью к оккультным наукам и магии. Впоследствии история его жизни обросла легендами, а сам он стал отождествляться с Золотой звездой (Венерой), воплощением которой он якобы и являлся.

52

Тан и Юй. — Здесь подразумеваются мифические государи Яо и Шунь, с которыми в даосском ученье связывалось представление о счастливом веке, когда жизнь людей как бы сливалась с природой, образуя гармоничное единство.

53

Вэнь и Цзин — ханьские государи (отец и сын), прославились как мудрые правители.

54

Ань Ци-шэн — житель местечка Ланъе близ Восточного моря. Согласно легендам, занимался продажей лекарственных снадобий и врачеванием. Прослышав о его искусстве, Цинь Ши-хуан решил пригласить его ко двору, но Ань неожиданно исчез, оставив для правителя письмо да пару туфель из нефрита.

Д. Воскресенский.

Content

Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой

I Нгуен Динь Тхи

ТЫ ВИДЕЛА, МОЯ ЖИЗНЬ…

ВЕСНА

ВЕЧЕР В УСТЬЕ РЕКИ

КРАСНЫЕ ЛИСТЬЯ

НА ТРОПЕ, ПО КОТОРОЙ ТЫ ПРОШЛА

II Современная сингапурская новелла

В. Нестеров СОВРЕМЕННАЯ СИНГАПУРСКАЯ НОВЕЛЛА

С. Кон МУЧЕНИЧЕСТВО ЕЛЕНЫ РОДРИГЕС

С. Кон УТРЕННЯЯ ПОЕЗДКА

Катерина Лим РАССКАЗ ТАКСИСТА

Катерина Лим ИЗБРАННИЦА

Тереза Нг У КОЛОДЦА

С. Раджаратнам ТИГР

III Юсуф аль-Куайид

ЭТО ПРОИСХОДИТ В ЕГИПТЕ В НАШИ ДНИ

ЧАСТЬ I ГОСПОДИН ОФИЦЕР, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ДЕРЕВЕНСКОГО СОВЕТА, ВРАЧ БОЛЬНИЦЫ И ДРУГИЕ

ЧАСТЬ II АД-ДАБИШ АРАИС

ЧАСТЬ III СУДФА, НУРСИТТУ, ГАБАШИ, АРАИС, ГУЛЬБАН И ДРУГИЕ

IV Зохир Райхан

БОЙНЯ

ГОРДЕЦ

ЛОЗУНГИ

V Прамудья Ананта Тур

А. Юрьев К ЧИТАТЕЛЯМ РОМАНА «СЕМЬЯ ПАРТИЗАНОВ»

Прамудья Ананта Тур СЕМЬЯ ПАРТИЗАНОВ Роман

1. СТАРАЯ АМИЛА И ЕЕ ДЕТИ

2. КРАСНАЯ ЗАРЯ

3. РАННИЙ ГОСТЬ

4. ЛУЧЕЗАРНОЕ УТРО

5. В ПОИСКАХ ПРОПАВШЕГО СЫНА

6. ПРИЗНАНИЕ ЗА ПРИЗНАНИЕМ

7. СТРАШНОЕ ИЗВЕСТИЕ

8. ВЫ МНЕ НЕ ПРОТИВНЫ

9. РАТНИ

10. ВЕСТИ ИЗ ТЮРЬМЫ

11. КАЗНЬ

12. АМИЛА

13. ОСТАВШИЕСЯ В ЖИВЫХ

VI Восточная новелла

Ваннадасан ВОСПОМИНАНЬЕ

С. Кандасами ОХОТА

Моу Моу (Инья) ПРОЙДИ СВОЙ ПУТЬ

Пурэвийн Хорло ДОРОЖЕ ЖЕМЧУГА

Исмат Чугтаи ЗОЛОТОЕ ЯЙЦО

Омер Фарук Топрак ЮСУФ

Масудзи Ибусэ КОМАНДИР, КЛАНЯЮЩИЙСЯ ВОСТОКУ

VII Библиотека старинной прозы

Фэн Мэн-лун ПУТЬ К ЗАОБЛАЧНЫМ ВРАТАМ

VIII Библиотека старинной поэзии

ИЗ СТАРИННОЙ АФГАНСКОЙ ПОЭЗИИ

ХУШХАЛЬ-ХАН ХАТАК (1613—1689)

АБДУЛКАДЫР-ХАН ХАТАК (1651—1703)

КАЗЫМ-ХАН ШАЙДА (1727—1780)

ПИР МУХХАМАД КАКАР (1708—1788)

ШАМСУДДИН КАКАР

IX Угаритский эпос

Вяч. Вс. Иванов УГАРИТСКИЙ ЭПОС

ИЗ ПОЭМЫ О ДАНЕЛЕ И ЕГО СЫНЕ АХАТЕ

ИЗ ЦИКЛА МИФОВ О БОГЕ БААЛЕ, БОГИНЕ АНАТ И БОГЕ МОТЕ

ИЗ ЭПИЧЕСКОЙ ПОВЕСТИ О КЕРЕТЕ

X Кхмерский фольклор

Н. Фошко КХМЕРСКИЙ ФОЛЬКЛОР

КХМЕРСКИЕ СКАЗКИ

ПОЧЕМУ БЫВАЮТ ГРОМ И МОЛНИЯ

ЛЕГЕНДА ОБ ОЗЕРЕ ТЕ

ЛЕГЕНДА О КРОКОДИЛЕ АТХОНЕ

ЛЕГЕНДА О ХРАМЕ АНГКОР

XI Статьи, очерки, эссе

Л. Громковская НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НЕВСКИЙ

Роман Белоусов КАМОЭНС — ТВОРЕЦ «ЛУЗИАД»

Примечания

Комментарии