Берг Анита

Алчность

Анита Берг

Алчность

Предыдущим вечером Дитер фон Вайлер избил свою любовницу, а сегодня, перед тем как выехать из дому, он ударил жену. Это шокировало и изумило графиню — обычно ее муж никогда не проявлял по отношению к ней насилия. Любовница же почти не удивилась: такое уже случалось, и не раз. Обе женщины простили Дитера, ибо обе его любили.

На другом конце света, на Восточном побережье США, в шесть сорок пять утра проснулся Уолт Филдинг. Он почувствовал сексуальное возбуждение, но, разумеется, не пошел в поисках облегчения в комнаты жены. Вместо этого в час пятнадцать он посетил любовницу, однако обнаружил, что его душа абсолютно не лежит к сексу, — в последнее время это стало для него почти нормой. День выдался весьма напряженным: Уолт наконец заключил сделку, которой занимался почти год и которая должна была принести ему несколько миллионов долларов. В восемь он позвонил в бюро знакомств, но к девяти в очередной раз понял, что с сексом у него не клеится. Тем не менее, он щедро вознаградил девушку. Чтобы забыть о столь неприятном положении вещей, он до полуночи занимался делами — разговаривал по телефону, приводил в порядок документацию… В полночь он сел в свой личный самолет, который должен был перенести его в Каир. Все события дня вместе с точным их временем он фиксировал в дневнике — такая у него была привычка.

Примерно в одиннадцать утра Джеймс Грантли, известный всему миру как Джейми Грант, проснулся в своей лондонской квартире, терзаемый похмельем и сожалением о вчерашнем вечере. Рассматривая в зеркале свое мужественное лицо, он не мог не обратить внимания на следы разрушения, которые подобный образ жизни начал оставлять на его наиважнейшем достоянии. Он тут же дал себе обещание, что непременно бросит кутить — впрочем, этот зарок он давал почти каждое утро. Затем он позавтракал в своем клубе, провел довольно неприятный час со своим банкиром и еще более тревожный — со своим агентом, после чего отправился в аэропорт Хитроу и сел на рейс в Ниццу. Он был бы не прочь заняться любовью со своей женой — если бы знал, где она сейчас. Но она в очередной раз скрылась в неизвестном направлении.

Канны, осень 1992

Средиземное море, стального цвета под нависшими облаками, словно истощив свои силы во вчерашнем шторме, тихо плескалось о пустые пляжи и неровные скалы берега. Песок был усеян мусором, принесенным волнами, — казалось, кто-то высыпал на берег гигантскую корзину, набитую обрывками бумаги, обломками’ дерева, использованными презервативами и прочим хламом. Измочаленные ветром листья пальм бессильно свисали. Сине-белый мусоровоз медленно ехал по набережной Круазетт, время от времени к нему подходили мусорщики в голубой муниципальной униформе и сбрасывали в его кузов городской мусор. Людей почти не было — из-за начинающегося дождя этот день совсем не годился для прогулок. Из-под козырьков над входами в рестораны у моря с озабоченным видом выглядывали их владельцы: небо не обещало ничего хорошего, поэтому следовало максимально урезать меню и таким образом уменьшить потери, которые предвещал этот день.

На Лазурный берег опустилось уныние, и оно не просто было вызвано плохой погодой — в нем было что-то от тоски, охватывающей английские прибрежные городки в начале зимы. Обычно в это время года Канны наслаждались мягким зимним солнышком, да и температура была значительно выше нынешней. Сегодня же они ничем не отличались от какого-нибудь английского Морекамбре, улицы которого пустынны, туристические заведения работают вхолостую, а местные жители спрятались в свои зимние панцири меланхолии и ждут, когда наконец вернется лето, а с ним появятся и клиенты.

Дитер сидел в своем номере «люкс» в отеле «Карлтон» и через окно спальни наблюдал, как какая-то закутанная в плащ старая леди, пригнув голову, медленно идет сквозь дождь. В руках она держала поводки, на других концах которых угрюмо вышагивали два мокрых йоркширских терьера — собакам явно не нравилось, что в такую погоду хозяйка вывела их на прогулку.

«Наверное, англичанка», — решил Дитер, и на его лице появилась столь не характерная для этого человека искренняя улыбка — зрелище отважной старой дамы, борющейся со стихией, того стоило. В дверь осторожно постучали, и он обернулся. В комнату вошел вызванный служащий отеля. Каждый мускул его тела двигался так, словно он за что-то извинялся: Дитер явно умел производить впечатление на нижестоящих. Набирая телефонный номер, Дитер суровым тоном проговорил: «Вот!» — и указал левой рукой на свой багаж. Разумеется, о таких словах, как «пожалуйста» или «спасибо», не могло быть и речи. Сумки из прекрасно выделанной черной кожи несли на себе инициалы «Д. ф. В».

— Это Дитер фон Вайлер, — произнес он в трубку. — Это вы, Тото? Как поживают ваша прекрасная жена и дети?

Вкрадчивая улыбка на его лице соответствовала тону его голоса. Он говорил на безупречном английском с легким немецким акцентом, и этот акцент заставлял даже самых добропорядочных англичанок, дрожа от сладострастия, воображать себе сцены садомазохизма.

— Пожалуйста, передайте Его Превосходительству, что я буду у вас завтра к вечеру.

Контраст с его обращением со слугой был просто разительным — этот Тото определенно был очень важен для него. Дело в том, что Тото являлся могущественным персональным помощником его клиента, и Дитер должен был постоянно проявлять вежливость. Его Превосходительство прислушивался к мнению Тото и встречался лишь с теми людьми, которых выбирал его помощник Сейчас Дитер занимался сделкой; которая должна была принести ему пару миллионов чистой прибыли. И хотя эта сделка была незаконной, покупательная способность денег от этого не уменьшалась. Дитер решил немного поддразнить Тото, намекнув на некий подарок, который он приготовил. Когда дело касалось подарков, Тото становился настоящим ребенком. Вероятно, у него было уже несколько десятков золотых часов «Пате Филипп», но это не имело абсолютно никакого значения — он всегда любил получать последнюю модель. Разумеется, как дополнение к значительным комиссионным.

Дитер хорошо понимал, каким грязным делом был тот бизнес, которым он занимался, — в узком кругу посвящениях его называли «торговлей игрушками». Но он предпочитал не думать об этом, особенно о тех невинных людях, которых проданное им оружие стирало с лица земли. Лучше было думать о деньгах, ведь такой бизнес позволял делать их намного легче и быстрее, чем его законные предприятия.

Закончив запланированные телефонные разговоры, он разделся и на несколько секунд замер у зеркала во весь рост, не в силах отказать себе в удовольствии полюбоваться своим загорелым мускулистым телом. Дитер знал, что благодаря отсутствию на его лице морщин он выглядит лет на десять моложе — на самом деле ему было уже порядком за пятьдесят. У него были чудесные голубые глаза истинного тевтона, но волосы вовсе не белокурые, а темно-каштановые, чуть тронутые сединой на висках. Чтобы компенсировать недостаток сантиметров, он всегда держал плечи расправленными и ходил, полностью выпрямившись. Маленький рост был его болью, но, к сожалению, это невозможно было исправить.

Дитер зашел в душевую кабинку и включил воду, сделав ее максимально холодной. Когда ледяная струя ударила в его напряженное тело, он резко выдохнул и крякнул от удовольствия. Затем опустил взгляд на свой дряблый член, взял его в одну руку и сильно ударил ладонью второй руки. Упершись лбом в облицованную плиткой стену, он горько заплакал — судя по всему, от этой проблемы также не было лекарства.

Уолт Филдинг ощущал сильное раздражение. Он даже накричал на пилота самолета — как будто тот был виноват в том, что неполадки с панелью приборов заставили их приземлиться в аэропорту Ниццы вместо Каира.

— Разве все не проверили в Нью-Йорке?

— Проверили, мистер Филдинг, — ровным голосом ответил Джош Найтингейл, спокойно глядя на своего работодателя. Когда-то он считал Уолта лучшим из возможных боссов, но недавно с тем произошла какая-то перемена, и теперь он вспыхивал просто мгновенно. Большинство служащих эти взрывы повергали в дрожь — но не Джоша. Пилот был одним из двух работников, которые не боялись босса.

— А кто этим занимался? Та же фирма, что и обычно?

— Да, и это первый раз, когда…

— Тогда мы отказываемся от их услуг. Подыщи более надежную компанию.

— Хорошо, мистер Филдинг, — ответил Джош, про себя решив, что не будет этого делать.

— Ты уверен, что мы не можем лететь дальше? Может быть, ты проявляешь чрезмерную осторожность?

— Нет, мистер Филдинг, нам надо сесть. Меня беспокоит датчик температур.

— Кстати, я могу нанять другого пилота. — Уолт сердито посмотрел на Джоша из-под густых светлых бровей.

— Разумеется, можете, мистер Филдинг. И если вы намерены лететь дальше, я советую вам немедленно сделать это — я никуда не полечу, пока самолет не починят.

— А если я прикажу тебе продолжать полет?

— Тогда вы, вероятно, погибнете уже без меня. — Джош пожал плечами, обтянутыми отороченным золоченой тесьмой ярко-голубым кителем, который всегда раздражал его.

— Ты понимаешь, что ты всего лишь ублюдок, который не слушается приказов?

— Нет, сэр, я только проявляю осмотрительность.

Когда, прибыв в роскошный отель, где он всегда останавливался, Уолт выяснил, что его любимый пентхауз кем-то занят, его раздражение лишь усилилось. И сколько он ни бушевал, сколько ни грозил, это ничего не дало — как оказалось, в номере поселилась голливудская актриса, известная своим дурным характером, и менеджер отеля знал, что, если попросить ее переселиться в другой номер, она лишь рассмеется ему в глаза.

— Поехали в «Карлтон», — наконец приказал Уолт шоферу.

Всю дорогу он мрачно разглядывал залитую дождем набережную. «И занесло же меня сюда в такую ночь!» — подумал он. Без сомнения, сегодня в Каннах нет никого, с кем можно было бы интересно провести время.

Служащие отеля «Карлтон» были чрезвычайно обрадованы неожиданному прибытию Уолта Филдинга — одного из богатейших в мире людей, который к тому же никогда не скупился на чаевые. Клиенты вроде Филдинга, если им нравилось пребывание в отеле, потом приезжали сюда каждый год и рекомендовали его своим друзьям и знакомым, так что их всегда ждал самый теплый прием.

Пройдя в свой «люкс» с окнами на Круазетт, Уолт потратил некоторое время на осмотр номера: проверил, комфортабельна ли кровать, посмотрел, достаточно ли велика ванная (а главное, хороши ли здесь полотенца), оценил чистоту помещения и кучу других одному ему известных деталей.

— Ладно, — наконец сказал он дежурному менеджеру, который все это время стоял в прихожей. Тот щелкнул пальцами, приглашая из коридора носильщиков с багажом Уолта. Вместе с ними вошли горничная и слуга — они должны были распаковать сумки. Принесли бутылку виски «Джек Дэниелз» — это был подарок от руководства отеля. Лишь когда Уолт уселся в кресло с бокалом виски со льдом в руке, он позволил себе улыбнуться.

— Отлично, — ко всеобщему облегчению произнес он. — Позвони баронессе Контейл, — обратился он к своей секретарше Бет Ловелл, уже много лет сопровождавшей его во всех поездках.

— Она должна быть в Париже, — ответила Бет.

— Я что, спрашиваю у тебя, где она? Просто позвони ей.

— В Канны или в Париж?

— О, Господи, я не знаю! Позвони ей, и все!

Но баронессы не было, ни по одному номеру — как не было и Сесилии Штерн, когда-то кинозвезды, а теперь первоклассной девушки по вызову. Отсутствовали и остальные женщины, с которыми попыталась связаться Бет.

— Позвонить в заведение мадам Бартелли? — спросила она.

— Я никогда не платил за это и не собираюсь впредь!

— Конечно, мистер Филдинг, — ответила Бет, позволив себе усмехнуться этой откровенной лжи. — Что еще я могу для вас сделать?

— Ничего! — резко выкрикнул Уолт.

Пока секретарша собирала свои записи, он рассматривал ее аккуратную фигурку.

— Наверное, мне следует уволить тебя и взять того, кто выполнял бы свою работу лучше.

— Прекрасная мысль, мистер Филдинг. Вам так будет намного проще. Так что, прощайте? — проговорила Бет, которая и была второй служащей, ничуть его не боявшейся.

— Дерзишь?

— Ну, что вы, мистер Филдинг. Я свободна на вечер?

— Сначала позвони в Каир и объясни, почему я задерживаюсь.

— Хорошо, мистер Филдинг. Я поужинаю у себя в номере.

— Да уж — ты ведь не думаешь, что можешь повсюду шляться за мой счет?

— Разумеется нет, мистер Филдинг. — Бет повернулась, чтобы уйти.

Когда она уже открывала дверь, Уолт произнес:

— Бет, извини, что я сорвался.

— Имеете на то полное право, мистер Филдинг. — Секретарша улыбнулась и вышла за дверь.

Она работала на него вот уже двенадцать лет и знала босса, наверное, лучше, чем кто бы то ни было. В последнее время Уолт был весьма вспыльчив, но о причинах этого состояния Бет не имела, ни малейшего представления. Однако следовало отдать ему должное — когда, как сейчас, причин для вспышки не было, он обязательно извинялся за свою грубость и всегда дополнял извинения небольшим презентом.

Наконец оставшись один, Уолт скинул туфли, расслабил пальцы ног и потер лодыжки. «Странно, — подумал он, — в последние годы после долгих перелетов у меня всегда появляется такое ощущение, будто ступни набухают, хотя раньше ничего подобного я не замечал». Поднявшись, он с виски в руках побрел в ванную. Душ или ванна? «Ванна, — решил он, — это позволит мне лучше расслабиться». Открыв граны, он разделся и бросил одежду на мраморный пол. Потянувшись, заметил свое отражение в трюмо. «Чертово пузо!» — пробормотал он и втянул живот, но это не помогло — живот все равно слегка выступал. Да и чего следовало ожидать при том образе жизни, который он ведет? Слишком много времени, проведенного за столом, слишком много лимузинов, слишком мало секса. Он бросил взгляд на свое лицо: оно никогда не было особенно красивым, но теперь, когда его возраст приближался к пятидесяти, грубые черты как-то смягчились по сравнению с молодыми годами. Пожалуй, это был единственный плюс от старения — ведь сколько Уолт ни старался, других он так и не отыскал. Вздохнув, он погрузился в заполнившуюся теплой водой гигантскую ванну. В каком-то смысле было даже хорошо, что сегодня ему не удалось заполучить ни одну женщину из тех, которых он желал. Зачем эта излишняя суета? Кстати, почему он старался связаться с какой-нибудь из своих старых подружек — наверное, все дело в привычке? Неужели он теряет интерес к сексу? «Да уж, старею», — подумал Уолт и с головой погрузился в теплую воду.

Джеймс Грантли прибыл в «Карлтон» за день до этого и вообще-то должен был уже улететь обратно. Он мрачно посмотрел в окно на надвигающийся шторм и подумал, не отменят ли завтрашний рейс точно так же, как отменили сегодняшний. На его лице появилось хмурое выражение, но причиной этого было не раздражение, а беспокойство — он не запланировал расходов на лишний день пребывания в столь дорогом отеле. Внезапно он улыбнулся: слово «планировать» как-то плохо связывалось с тем образом жизни, который он вел.

Когда он позвонил в отель по телефону, чтобы забронировать номер, его спросили, желает ли он поселиться в своем любимом «люксе». Сначала он хотел было отказаться и заказать номер из одной комнаты, но потом вспомнил, что ему много лет назад сказал дядя Фредерик: «Послушай моего совета, парень. Если у тебя стало плохо с деньгами, никогда не давай никому об этом знать. Чем хуже идут дела, тем сильнее ты должен притворяться, что все отлично. Надеюсь, столь драгоценная информация тебе никогда не понадобится». Все тело дядюшки Фредерика затряслось от хохота, настолько забавной ему показалась мысль о том, что у его племянника могут закончиться деньги.

Старый добрый Фред! Насколько же ближе он был Джеймсу, чем его хладнокровный, педантичный отец! Ведущий беспорядочную жизнь дядя оказал на него намного большее влияние, чем он думал. Но, как оказалось, Фред слишком верил в Джейми и не понимал, с какой легкостью тот может спустить целое состояние.

Итак, Джейми забронировал «люкс», но теперь ему пришлось платить не за один день, а за два. Впрочем, теперь он стал более осторожен — в частности, меньше пользовался гостиничными услугами. Если все пойдет так, как он надеялся, ему больше не придется беспокоиться о деньгах. Но в последнее время все его планы и надежды шли прахом. Когда этим утром ему позвонил кузен Энди и сообщил, что все собранные накануне деньги проиграны, он почти не удивился. Однако внешне спокойное восприятие Джейми ситуации не могло скрыть того факта, что дела его обстояли плохо, как никогда.

Джейми вытащил из кармана блокнот и начал изучать свои записи. Эта система исключала какие-либо неожиданности — что же пошло не так? Они с Эпл Маком потратили несколько месяцев на разработку надежной системы, способной переиграть рулетку. Наверное, во всем виноват Энди — он плохо запоминал выпадающие номера. Вот тупица! Говорили же ему — не вступать в игру до тех пор, пока ты не уверен в победе. Судя по всему, этот дурак просто поленился внимательно следить за игрой. Следовало проверить систему самому! Хорошо хоть, что дядя Фред уже умер. «Рулетка — это для простофиль, мой мальчик, — говорил он. — Казино всегда выигрывает. Лучше играй в «девятку» — там хотя бы можно в полной мере использовать свои способности».

Смерть тети Томасины приключилась как раз вовремя, но она была последней живой тетушкой Джейми, и теперь ему еще долго не приходилось рассчитывать на наследство. И что же он сделал со своими деньгами? Пустил по ветру! Он выплатил долги, которые посчитал наиболее неотложными, при этом, разумеется, обидев других своих кредиторов. Он купил Мике новую машину, приобрел для себя парочку костюмов. Остаток наследства пошел прахом в предыдущую ночь. Джейми с досадой ударил кулаком по раскрытой ладони левой руки — этот план должен был сработать! Будь у него возможность самому пойти в казино, все обстояло бы совсем иначе. Но он не мог посещать, ни лондонские, ни лас-вегасские игровые заведения — и в тех, и в других ему доводилось спускать крупную сумму и потом тянуть с выплатой долга. Но хуже всего было то, что однажды он проиграл кучу денег в нарды и написал расписку Басти Мортимеру. Теперь в мире азартных игр хорошо знали, что он неаккуратно платит по счетам, и ни в одно приличное казино его просто не пустили бы. Хотя, если бы его план сработал, все пошло бы иначе.

— Вот черт! — пробормотал Джейми, достал бумажник и пересчитал его содержимое. Затем пересчитал деньги еще раз — на тот случай, если ненароком что-то пропустил. Может быть, ему удастся поиграть в нарды за наличность… или получить приличную роль… В последние годы ему предлагали лишь никуда не годные сценарии — не то что раньше, когда он играл частного детектива Питера Аскота в киносериале, продюсированном Форестом Элингемом. Форест был прекрасным продюсером — был, пока не попал в ту идиотскую аварию. Эта авария не должна была случиться, но Форест, богатый, как крез, почему-то ездил не на новых, а на восстановленных протекторах. Какая глупость! Они сняли пять очень успешных фильмов, и деньги лились рекой — но у Джейми такой же рекой и выливались. Теперь он иногда размышлял о том, что было бы, если бы он, подобно многим другим актерам, проявил рассудительность и вложил деньги в рестораны, магазины, жилье. Впрочем, тратить их было так приятно!

Джейми оглядел себя в зеркало — критически, как может лишь человек, все состояние которого заключается в его внешности. Пока что все было на месте — шарм истинного аристократа, ироническая улыбка, вопросительно поднятые брови. Если он бросит пить и если ему подвернется подходящая роль, он еще заставит их всех раскрыть рты от восторга!

Он отвернулся от зеркала. Если учесть состояние британской киноиндустрии, шансов на это было очень мало, а во всех ролях в телесериалах снимались одни и те же актеры, так что трудно было понять, какой именно сериал ты сейчас смотришь.

Но какой смысл впадать в депрессию? Черт возьми, ему всего лишь сорок четыре, что даже для его профессии еще не возраст. «Слава богу, что я родился мужчиной», — проговорил Джейми про себя.

Он быстро принял душ и оделся. Сегодня он никуда не пойдет — засядет в каком-нибудь баре и, если удача улыбнется, встретит знакомого, который пригласит его поужинать. А еще, возможно, подвернется шанс сыграть во что-нибудь…

Шторм, весь день игравший с жителями высокогорий Верхнего Прованса в кошки-мышки, набрал силы и со скоростью курьерского поезда понесся вниз по долине Вар, шутя вырывая с корнем деревья, вызывая оползни и, словно игрушки, подбрасывая в воздух автомобили. Наконец он достиг Лазурного берега, при этом еще и вобрав с себя силу непогоды, до сих пор висевшей над Средиземным морем. В восемь часов вечера все это докатилось до Канн — ураганные ветры, молнии, окрашивающие небо в цвет кобальта, гром, своим ревом буквально оглушающий все живое…

Море вздыбилось яростными валами и кинулось на земную твердь, бросая камни и мусор на красивые дома, расщепляя пальмы, уничтожая аккуратные городские сады. На улицах не было видно ни единой живой души. Все ставни закрыты, а двери заперты на засовы.

Кому могло прийти в голову в такую ночь выйти из дому?

Среди холмов, окружающих Лазурный берег, стояла большая изящная белая вилла, сегодня все ее окна тоже были закрыты ставнями. В саду раскачивались и дергались на неистовом ветру всевозможные экзотические растения. Во вспышках молний крыша из красной черепицы казалась почти черной. Ураган сорвал какую-то ставню, и теперь она ритмично хлопала на ветру. Внезапно в кабинете, обставленном с простотой, которую можно достичь лишь за очень большие деньги, зазвонил телефон.

— Вам нужна была информация об определенных джентльменах? — спросил, не потрудившись представиться, какой-то мужчина. Но хозяин виллы, судя по всему, узнал этот голос сразу:

— Да, действительно.

— Они в «Карлтоне».

— Кто именно?

— Оба.

— Надеюсь, вы не шутите?

— Некто мистер Филдинг и некий граф фон Вайлер приехали сегодня во второй половине дня, здесь же до сих пор пребывает и Джейми Грант, он же лорд Грантли — впрочем, об этом я вам уже сообщил вчера.

— Какая удача! А скажите мне, они заказали автомобили или места в ресторанах?

— Нет, сэр, и неудивительно. Вряд ли кто-то решится в такую ночь выйти из дому, не так ли?

— Разумеется, не так, мой друг!

Повесив трубку, Гатри Эвримен сообщил своему шоферу, что машина должна быть готова через час. Затем он поднялся из специально укрепленного кресла в стиле Людовика Четырнадцатого и заковылял через комнату к гардеробу. Очевидно, полученное известие обрадовало его — он довольно потирал руки.

— Как славно! Все трое под одной крышей. Твое время настало, старина Гатри! — сказал он самому себе и от возбуждения хихикнул. — Пора приводить план в действие.

Достигнув роскошной белой спальни, он хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Чико!

Через несколько секунд появился невысокий человечек с плоским лицом и большим носом.

— Набери мне ванну, ангел мой, — проговорил Гатри на вполне сносном португальском.

Уолт выглянул в окно и решил заказать ужин в номер, но, уже подняв трубку, внезапно передумал. Все, кто очутился сегодня в отеле, пойманы штормом в ловушку. Будет забавно посмотреть, кто собрался здесь. Уолт позвонил Бет и сообщил, что поужинает в ресторане. С собой он ее не пригласил.

Дитер подумал, не позвонить ли Тото, чтобы сказать, что его приезд вновь задерживается: похоже, этот шторм будет длиться не один день. Но затем он решил, что делать этого не следует. Он сам не любил необязательных людей. А если завтра установится нормальная погода и ему придется звонить еще раз, чтобы уведомить, что он все же прибудет вечером? Ну нет, пусть все идет, как идет. Он поужинает внизу — кто знает, кого он там встретит?

Ставни и тяжелые портьеры на окнах бара слегка приглушали грохот бури, бушевавшей снаружи. Помещение трудно было назвать переполненным — в отеле было не так уж много гостей, но пустым бар также не был.

Уолт и Дитер вошли в бар почти одновременно.

— Граф Дитер фон Вайлер, какой приятный сюрприз! — воскликнул Уолт, нарочито подчеркнув титул, в чем в общем-то не было необходимости, ибо они знали друг друга уже немало лет.

— Филдинг, старый дружище! — с улыбкой проговорил Дитер, приветственно щелкнув при этом каблуками.

— А вон там, кажется, лорд Грантли? — спросил Уолт, указав на одинокого Джейми, который с мрачным видом ковырялся в стоящей перед ним тарелке с оливками — он понимал, что это может быть его единственным блюдом за сегодняшний вечер. Хотя доходы Джейми и близко не могли сравниться с состоянием Уолта, в этом и не было необходимости — как английский лорд и кинозвезда, он вращался в самых разных общественных кругах.

— Давай пригласим его отужинать с нами, Дитер. Этот англичанин такой забавный, он мне нравится.

Уолт, Дитер и Джейми, хотя и были знакомы, тем не менее, друг друга не знали. Они относились к числу людей, непрестанно путешествующих по свету, и где бы они ни находились, всюду могли встречаться с себе подобными — если у них возникало такое желание.

Принадлежность к этой общественной прослойке подразумевала определенные неписаные правила. Одним из обязательных условий считались деньги — следовало быть не просто богатым, а очень богатым. Имело вес также происхождение, оно открывало путь в общество в том случае, если состояние человека по ряду причин уменьшалось — именно потому в этом обществе до сих пор вращался Джейми. Отсутствие хорошего происхождения можно было компенсировать большим богатством. Женщины допускались в этот круг лишь в известной степени и только в сопровождении своих мужчин — в качестве жен или любовниц. По большей части дамы были ошеломительно красивы, ведь мужчины здесь имели обыкновение заменять их более молодыми и красивыми, как только они хоть немного увядали.

Также на периферии этого общества пребывали люди, способные развлекать, — к примеру, актеры или певцы. Но едва их звезда закатывалась, их тут же прекращали приглашать. В последние годы Джейми считался в этих кругах своим в основном из-за его титула, а не благодаря профессии.

Эти люди приглашали друг друга за столики и на приемы, они выпивали вместе и трезвели вместе, делились деловой информацией и женщинами. Они восхищались друг другом, далеко не всегда любили друг друга и никогда не доверяли один другому.

— Буду очень рад отужинать с тобой, Уолт, — проговорил Джейми, подчеркнуто поглядев на часы. — Кажется, буря помешала моим друзьям прийти, — гладко соврал он: в этих кругах было неприлично показываться в обществе в одиночестве и болтаться без дела.

— Думаю, в такую ночь здравомыслящие люди не выходят из дому без крайней необходимости, — заметил Дитер. — Кроме того, не исключено, что буря оборвала телефонные провода.

Им подали выпивку, и они начали разглядывать бар. Уолт ощутил разочарование, увидев, как мало здесь знаменитостей: он коллекционировал известных людей так же, как иные коллекционируют предметы искусства. И дело не в том, что их общество было ему интересным, — ему казалось, что знакомство с ними каким-то образом укрепляет его позиции.

— Никого особенно интересного, — проговорил он.

— Без сомнения, во всем виноват шторм — а также время года. А как ты сам очутился здесь? — поинтересовался Джейми.

— Я летел через Каир в Индию, — сообщил Уолт.

— Все ищешь лечебные травки? — Дитер улыбнулся, их всех забавляла привычка Уолта разъезжать по свету в поисках рецептов народных лекарственных средств, которые его фармацевтическая компания производила в дополнение к традиционным медикаментам. На него трудились сотни квалифицированных химиков, но эту часть работы он всегда выполнял сам.

— На этот раз средство от облысения. Вы когда-нибудь видели лысого индийца? — спросил он.

— Пожалуй, что нет, — ответил Дитер.

— В том-то и дело!

— А Бен Кингсли? — напомнил Джейми.

— Он наполовину англичанин, это не считается, — покачал головой Уолт.

— А Ганди? — настаивал Джейми.

— Но ведь он не был обычным человеком. Вот что я вам скажу: тот, кто откроет лекарство от облысения, станет самым богатым, человеком на земле.

— Если только кто-нибудь другой не изобретет средство от импотенции, нечто такое, от чего эта штуковина будет стоять часами. Вот этот человек действительно разбогатеет! — со смехом проговорил Джейми. Дитер бросил на него короткий взгляд, пытаясь понять, не имеет ли он в виду что-то конкретное, но лишь увидел, что Джейми искренне смеется над своей собственной мыслью.

— Кто знает, быть может, у меня получится? — с загадочным видом бросил Уолт.

— Так ты говоришь, Каир? — От любопытства Джейми даже наклонился вперед.

— Возможно.

— Дай нам знать о результатах своей поездки, — как можно непринужденнее проговорил Дитер.

— А ты, Дитер? Обычная деловая поездка? — спросил Джейми, искусно скрывая под маской дружелюбия свои истинные чувства. Ходили упорные слухи, что Дитер под видом торговли предметами искусства тайно приторговывает оружием. Обычно Джейми старался не иметь дела с людьми, которые распространяют смерть и разрушение и при этом, словно пытаясь скрыть правду от самих себя, называют свой товар «игрушками». Но, как и все остальные, он придерживался в отношении Дитера позиции «не пойман — не вор», ведь тот был очень богатым человеком с обширными связями, и враждовать с ним было бы себе дороже.

— Мне надо заключить кое-какие договора, — спокойно ответил Дитер. — А ты, Джейми? Что привело тебя сюда в такое время года?

— Одно дельце.

— Надеюсь, успешное?

Хотя Дитер улыбался, у Джейми возникло сильное желание ударить его.

— Даже очень, — солгал он.

— Я рад за тебя, — произнес Уолт.

Джейми, был глупцом — по мнению Уолта, азартные игроки не могут быть умными людьми. Недавно в обществе прошел слух о том, как глупо Джейми повел себя с самим Басти. Без сомнения, он балансирует на самом краю пропасти, и если он все-таки упадет, что с ним будет? Возможно, статус Джейми спасет его и он не станет отверженным. Уолт надеялся, что все будет именно так — ему нравился Джейми. Надо посмотреть, что ожидает этого английского лорда в ближайшем будущем. Уолт был не из тех, кто добивает раненого, он даже не отказался бы помочь Джейми выбраться из передряги — но сначала тот должен бросить азартные игры.

— Поглядите-ка, это не Гатри Эвримен?

Они все посмотрели в сторону двери, где стоял высокий тучный человек в красном атласном плаще. Он обводил бар взглядом — с таким изумленным видом, словно только что услышал хорошую шутку. Гатри заметил, что его появление вызвало среди посетителей неподдельный интерес, и теперь чуть заметно улыбался.

Гатри Эвримен был миллиардером — благодаря сталелитейной компании отца — и знаменитостью мирового масштаба — благодаря своему таланту. Он написал два десятка замечательных пьес, и они почти непрерывно шли в лучших театрах Лондона и Нью-Йорка. Из-под его пера выходили романы, которые заполняли зияющую пустоту между высокой и массовой литературой и которые неизменно возглавляли список мировых бестселлеров в первую же неделю после публикации. Он пробовал силы в музыке, и песни, написанные им когда-то очень давно, до сих пор звучали на радиостанциях всего мира. Авторские гонорары рекой лились ему в карман.

Гатри Эвримена редко видели в обществе — именно поэтому его появление в баре привлекло такое внимание. У него были дома здесь, на Лазурном берегу, и в Париже — туда он переезжал, когда сплывала волна туристов.

У этого человека была возможность проводить всю жизнь в праздности, но, когда его спрашивали, почему он все-таки работает, его ответ был неизменным: «Чтобы хоть как-то бороться со скукой, дорогуша».

Появление Гатри обычно встречали аплодисментами, но его это, казалось, неизменно удивляло. Он был гомосексуалистом, к тому же никогда не делал секрета из своих склонностей — даже во времена, когда знаться с такими людьми считалось дурным тоном и могло повлечь за собой неприятности. Говорили, что ему не дали Нобелевскую премию и титул только из-за его слабости к молодым мужчинам — но самому Гатри, по его словам, было на это начхать.

— Да, это Эвримен! — воскликнул Уолт. Поскольку Гатри очень нечасто появлялся в свете, да и то вращался в основном в кругу себе подобных, встретиться с ним было мечтой почти каждого. — Вы его знаете? — спросил он у своих сотрапезников.

— Ну, конечно же! — с улыбкой ответил Джейми. — Гатри, старина! — выкрикнул он. — Мы здесь!

— Грантли, мальчик мой! Как жизнь? — Гатри на своих ногах-колоссах приблизился к ним. — Я так по тебе скучаю. — С этими словами он запечатлел на макушке Джейми влажный поцелуй.

— Даже не знал, что вы… — проговорил Уолт. Вообще-то он отрицательно относился к гомосексуалистам, если, конечно, они не были суперзвездами.

— Это не то, что ты подумал, Уолт. Я был его подопечным в школе, ничего более, — усмехнулся Джейми.

— Подопечным?

— В английской школьной системе старшего ученика назначают опекуном младшего, и я частенько прислуживал этому типу, так ведь, Гатри?

— Старые добрые времена! Но он был крепким орешком, и некоторых услуг я от него так и не добился. — Гатри громко рассмеялся. Этот необычный пронзительный смех подходил скорее маленькой женщине, чем такому огромному мужчине, как он.

— Не хотел бы ты провести этот вечер в моей компании? — предложил Уолт. Что делать, этот гомосексуалист был настолько знаменит, что его пристрастия становились если не приемлемыми, то по крайней мере терпимыми.

— С радостью, парни, с радостью. Я боялся, что мне предстоит ужасная ночь, но все обернулось к лучшему. Как там твоя семья, Уолт?

— Все в порядке, Гатри, — с удивленным видом ответил американец: насколько ему было известно, Гатри ничего о нем не знал. Или он просто проявляет вежливость?

— Какое облегчение! Бедняга… — мило улыбнулся Гатри, и Джейми внимательно на него посмотрел — что за странная реакция на такой традиционный ответ? Что он задумал? Джейми, в отличие от Уолта и Дитера, уловил в словах Гатри легкий сарказм.

— А как ты, дорогой Дитер? — Гатри раскрыл объятия, при этом его плащ распахнулся. — У тебя сегодня что-нибудь взлетело на воздух? — добавил он резким голосом, который заметно контрастировал с его дружелюбной улыбкой.

— Прошу прощения? — напряженным тоном ответил Дитер.

— Я имею в виду самолеты. Наверное, сегодня они не летают? — Глаза Гатри искрились озорством. Джейми рассмеялся, и через некоторое время Дитер присоединился к нему «Судя по всему, это английский юмор», — сказал себе немец. Джейми же перевел взгляд с Гатри на Дитера и подумал: что же все-таки известно Эвримену?

— Ты что, живешь здесь в мертвый сезон? — спросил Уолт.

— Это единственное время, когда здесь можно жить — я не выношу всякую рвань, кроме того, зимой побережье обладает особым очарованием. А в Париже сейчас не протолкнуться. — При мысли об этом Гатри содрогнулся.

— Но, что ты здесь делаешь в такую ночь? Ведь ты должен сейчас сидеть у камина на своей вилле?

— Добрые люди сообщили мне, что вы все собрались здесь. У меня не оставалось другого выбора, кроме как прибыть и повидаться со старыми друзьями, а также, возможно, ближе познакомиться с новым. — Гатри наклонил голову в сторону Уолта, и тот подумал, насколько все же этот человек умеет быть очаровательным.

— Да неужели? — саркастически произнес Джейми, ибо Гатри был не из тех, кто способен пожертвовать своим комфортом ради такой мелочи. Джейми почуял, что за внезапным появлением Эвримена явно что-то скрывается, и эта догадка перешла в уверенность, когда он заметил, что Гатри заговорщицки подмигнул ему.

Вечер получился удачным — веселым и полезным. Гатри согласился вложить крупную сумму в фармацевтическую фабрику, недавно приобретенную Уолтом.

— Тот, кто работает над фаллосами, всегда может рассчитывать на мои деньги, — провозгласил он, повергнув всех остальных в оцепенение. Они предпочли сделать вид, что ничего не услышали.

Гатри также согласился как-нибудь принять участие в охоте на диких кабанов, которую иногда устраивал в своем имении Дитер, и уловил намек Джейми на то, что он может посмотреть его наследное поместье Ромни. Оба они знали, что Джейми намерен продать Ромни и что Гатри не прочь его купить, но поскольку разговор об этом тек настолько вяло и завуалировано, то даже Дитер с его прекрасным знанием английского не уловил содержащейся в нем информации. А еще все присутствующие были приглашены на бал, который Гатри собирался устроить под Новый год. Это весьма удивило их, но, разумеется, они тут же дали свое согласие.

— Подумать только, вы все трое собрались здесь, и теперь мне не придется тратить деньги на рассылку приглашений по почте! — Похоже, эта мысль заметно обрадовала Гатри.

— Устраивать балы — это совсем не похоже на тебя, Гатри, — заметил Джейми.

— Вообще-то нет, но пятьдесят лет таки стоит отпраздновать, как вы думаете?

Когда они выпили по три бокала бренди и им принесли по четвертому, Гатри сделал предложение, которое в корне изменило жизнь каждого из них.

— Не хотите поучаствовать в поисках клада? — безучастным тоном спросил он.

— Что за поиски клада?

— Эта забава поможет вам развеять зимнюю хандру. Вам понравится. — Гатри улыбнулся Джейми своей озорной улыбкой. — Я все устрою — ключи и все такое. Каждый делает взнос, и если проиграет, я забираю деньги себе. Если проиграют все, сумма взноса автоматически удваивается. Мы можем уточнить детали, когда вы прибудете ко мне на бал — к тому времени у меня все будет готово.

— Какова же сумма взноса? — осторожно поинтересовался. Джейми.

— Два с половиной миллиона — и эта сумма удваивается, если никто из вас не найдет клада.

— В фунтах стерлингов? — спросил явно заинтригованный Уолт — его всегда привлекали большие суммы.

— Ну что ты, мальчик мой! В швейцарских франках, если вы не против.

— То есть около миллиона фунтов? — посчитал Джейми.

— Тебе виднее, милый. Точные расчеты всегда сбивали старину Гатри с толку — я питаю большую склонность к тонким материям.

— Но какой же клад стоит таких денег? — спросил Дитер. — Я хочу сказать, у нас и так есть все, что нужно.

Отметив про себя, какое сильное возбуждение охватило его собеседников, Гатри по очереди оглядел их всех. Пауза все тянулась — он еще раз обвел всех троих внимательным взглядом. Наконец ответил:

— Что вы подумаете, если я скажу вам, что старина Гатри отыскал эликсир жизни? — Увидев ошарашенные лица мужчин, он улыбнулся. — Возможность получить его выпадает довольно редко, не так ли?

Глава 1

Дитер

1

По дороге в Испанию, осень 1992

За ночь шторм унесся в море, оставив города на побережье основательно потрепанными: ветер повалил немало деревьев, сорвал крыши с десятков домов и покорежил множество автомобилей. Шторм опрокинул все катера, хозяевам которых хватило ума оставить их в море, утопил яхту, в результате чего четверо утонули, а шестеро пропало без вести — словом, причинил неисчислимые бедствия и сделал все возможное, чтобы его еще долго помнили на побережье.

Дитер встал рано, позавтракал и уже в восемь часов выписался из отеля. Он оставил Уолту записку, в которой поблагодарил его за гостеприимство, проявленное предыдущим вечером, — немец был не из тех, кто забывает приятные моменты жизни. Вторую записку он оставил Гатри — в ней просто говорилось, как приятно было его повидать, и выражалась надежда увидеться на новогоднем балу. О предложении Гатри в записке не было сказано ни слова — Дитер решил, что сперва надо как следует его обдумать.

Его мощный «мерседес» понесся по почти пустынным улицам Канн — казалось, что местные жители не покидали своих жилищ из страха увидеть масштабы разрушений. Незаметно для самого себя Дитер погрузился в раздумья о предложенной игре, и пятьдесят миль, отделяющие его от границы с Испанией, пролетели почти незаметно.

Его озадачил не размер начального взноса — одна сегодняшняя операция должна была принести ему значительно большую сумму. У него были открыты счета в банках всего мира, в банках также хранились крупная денежная наличность и золото. Помимо того, он обладал пакетом акций на сумму, немалую даже для тех людей, в кругу которых он вращался. У него были замок в Германии, квартира в городке на берегу Женевского озера и еще одна в Мюнхене, а также поместье в Шотландии, где он бывал раз в году. Он владел всемирно известной коллекцией фарфора и не менее известной картинной галереей. Нет, проблема заключалась не в деньгах, а в Гатри.

Если Гатри действительно открыл эликсир жизни — в чем Дитер сильно сомневался, — зачем ему тогда отдавать эту штуку, ведь такое средство может сделать его самым богатым человеком в мире? «Эликсир жизни — это как философский камень», — подумал Дитер. Такая вещь просто не может существовать. Значит, это всего лишь розыгрыш. Гатри задумал одурачить их за их же счет.

Но следовало также учесть, что представляет собой этот Гатри Эвримен. Миллион фунтов был для него сущим пустяком. Ему никогда не приходилось задумываться, откуда брать деньги, он никогда не работал ради хлеба насущного — он сам признавал, что драматургия для него всего лишь прибыльное хобби. Итак, деньги его абсолютно не интересуют. Он просто не захотел бы стать самым богатым человеком на земле — эта цель оставила бы его равнодушным. Дитер ударил кулаком по рулю. Все понятно — Гатри интересовала сама игра. Они были полными противоположностями: Дитер постоянно жаждал денег и знал, что никогда не насытится ими… А еще он всегда боялся, что однажды все его деньги могут разом исчезнуть без следа. Каким образом? Да кто знает, каким…

Германия, осень 1944 — весна 1945

Маленький мальчик с выглядывающей из-за плеча игрушечной винтовкой с серьезным видом вышагивал по большой лужайке у подножия широкой лестницы, охраняемой каменными львами с добрыми человеческими лицами. Лестница вела на террасу, на которой стоял небольшой замок.

Местность тут настолько круто поднималась вверх, что оттуда, где находился мальчик, не было видно суеты возле замка: из помещений выносили мебель и картины и грузили в какие-то грузовики. Мальчик не слышал ни шума двигателей, ни тяжелых шагов солдат, ни выкрикиваемых резких команд, ни громких проклятий — он был слишком увлечен своим занятием. Целиком уйдя в себя и глядя ясными голубыми глазами прямо перед собой, он все шагал взад-вперед в своих отполированных черных ботинках, они были начищены до такой степени, что мальчик мог видеть в них отражение своего лица и темных волос. Сделав определенное количество шагов, он поворачивался крутом и маршировал обратно. Он знал, что обязан совершенствоваться, ибо сегодня должен был приехать папа.

Вот уже шесть месяцев он ждал прибытия своего обожаемого отца, и все шесть месяцев его красавица мать каждый день обещала ему:

— Наверное, он приедет завтра.

Прибывшие утром полные грузовики солдат убедили мальчика, что отец вернется именно сегодня. Его папа должен быть там, где солдата.

— Он приедет, я уверен, — сказал он матери — как обычно, по-французски.

— Даже не знаю, милый, — ответила женщина и залилась слезами. Диггер терпеть не мог, когда мать плакала, а плакала она часто. Обычно он старался не обращать на это внимания, но в этот раз по какой-то причине принялся утешать ее. Однако каждый раз, когда он обнимал мать, она начинала рыдать еще сильнее, и, когда она велела ему пойти поиграть, он вздохнул с облегчением.

Некоторое время он наблюдал за солдатами, но скоро ему наскучило это занятие — они делали совсем не то, что должны делать солдаты. Они больше напоминали грузчиков: ходили туда-сюда, вынося из комнат вещи и загружая их в машины.

Мальчик поднялся на второй этаж и сбросил столь ненавистный ему голубой вязаный костюм и белую рубашку, в которые его нарядила утром мать. Затем он достал из шифоньера коробку с наиболее ценным своим имуществом, подарком отца на прошлое Рождество — маленькой солдатской формой. Надев все это, обув черные ботинки и взяв винтовку, он выскочил из дому и побежал вниз по лестнице.

— Что вы делаете с вещами, принадлежащими моему отцу? — вежливо спросил он у какого-то солдата.

— Отвали, — был ответ.

— Прошу прошения, я не понял. Что значит «отвали»?

— Пошел вон, — повторил ефрейтор.

В этот раз Дитер понял, что ему сказали, — это выражение он слышал от конюхов.

— Надеюсь, мой папа дал вам разрешение на это, — крикнул он, отойдя на безопасное расстояние, и, перепрыгивая через две ступеньки, побежал вниз по лестнице.

Одиночество не тяготило его — у него никогда не было товарищей по играм. В поместье жили другие дети, но ему не разрешали играть с ними. Его отец был слишком значительным человеком, чтобы Дитер играл с обычными детьми, — это сообщила ему горничная его матери, и мальчику даже понравилось то, что он услышал.

Он никогда не скучал. В замке было немало книг, а так как он научился читать уже в трехлетием возрасте, то его часто можно было видеть в библиотеке замка — он с серьезным видом изучал книги, пытаясь усвоить понятия и идеи, абсолютно не предназначенные для детского ума.

Он обожал книги, но, пожалуй, картины и фарфор нравились ему еще больше. У его отца было полотно Брейгеля, чудесная картина в приглушенных тонах, изображающая детей на коньках и ветряные мельницы на заднем плане. Дитер рассматривал ее так часто, что теперь знал всех детей на картине в лицо, словно они были его родственниками. Он даже наделил их именами. В коллекции отца была также картина раннего Пикассо — мальчик и девушка с обручами. Дитер назвал их Стефаном и Стефанией и часами разговаривал с ними. Они были его товарищами по играм.

Он проводил долгие часы у огромных стеклянных шкафов, рассматривая статуэтки дрезденского фарфора. Его детский ум, как губка, впитывал оттенки, пропорции и цветовые гаммы, так что к семи годам он уже мог сказать, какие вещи были созданы одним мастером.

Как-то Дитер услышал, как отец с гордостью сказал матери:

— Он будет большим знатоком. У него уже сейчас проявляются недюжинные способности.

— Что ж, очень жаль, что все это не будет ему принадлежать, — мягко ответила мать, и отец тут же нахмурился, повернулся и с раздраженным видом выскочил из комнаты.

«Какая мама глупая! — подумал тогда мальчик. — Все здесь принадлежит папе, а значит, и мне».

На стороннего наблюдателя семилетний мальчик, марширующий взад-вперед по лужайке перед лестницей, оказывал почти гипнотический эффект. Складывалось впечатление, что он прибыл из другого, отдельного мира. Он не слышал шума, производимого солдатами, только потому, что этот шум его не интересовал. Но при этом краем уха он все равно прислушивался к тому, что происходило вокруг, — он ждал, когда прозвучит долгожданный голос.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — послышался наконец этот голос.

Дитер поднял голову, завопил: «Папа!» — и побежал вверх по лестнице.

— Папа, ты приехал!

Он подбежал к высокому мускулистому человеку в форме полковника. Солнце играло в светлых волосах его отца, и у мальчика мелькнула мысль: как было бы хорошо, если бы однажды его волосы тоже вдруг посветлели.

— Тише, тише, сынок, — по-немецки ответил мужчина и отстранил его. — Кто здесь главный? — спросил он у грубого ефрейтора.

— Вы про погрузку? Шмидт, — кивнул ефрейтор в направлении распахнутых дверей замка.

— Немедленно начинайте выгружать вещи, — приказал отец Дитера.

— Не имею права, господин полковник, у меня приказ.

— А я приказываю вам сейчас же выгрузить все.

Эти слова были произнесены таким властным тоном, что солдаты, недовольно поворчав, все же начали переносить вещи обратно в замок.

— Папа, пожалуйста! — Дитер схватился за форменный китель отца и дернул за него.

— Минуточку, Дитер.

Полковник с раздраженным видом отцепил руку мальчика и быстро пошел к двери замка. Дитер бросился вдогонку.

Когда он нагнал отца, тот уже яростно препирался со оберфельдфебелем Шмидтом.

— У меня есть приказ — бумага подписана самим рейхсмаршалом. — С этими словами Шмидт открыл черный кожаный портфель. — Этого вам достаточно? — Он ухмыльнулся, а граф фон Вайлер унд Шарфельд схватил бумаги и быстро просмотрел их.

— Но это же грабеж! — громко запротестовал он.

— Отнюдь, господин полковник. Ваше имущество перевозят в безопасное место — это лишь предосторожность на случай бомбежек Без сомнения, позже вы сможете получить все назад. Все вещи инвентаризуются, ошибки быть не может. — Солдат произносил все это так, словно знал слова наизусть и привык повторять их.

— Если вы в это верите, то, вероятно, верите и в то, что мы выиграем войну.

— Простите, сэр? — с невозмутимым выражением лица проговорил оберфельдфебель.

— Хайни[1], слава Богу, ты приехал! — В комнату вбежала мать Дитера, ее лицо, как успел заметить мальчик, было мокрым от слез.

— Черт возьми, почему ты их не остановила?

— Но как я могла их остановить? — неожиданно твердо ответила женщина.

— Говори по-французски, — приказал ей граф, переходя на этот язык. — Когда они приехали? Ты смотрела их бумаги?

— Да, но я поняла, что у них серьезные намерения, и испугалась. А еще один…

Все это время Генрих наблюдал за выражением лица солдата, но, видя на нем лишь непонимание, немного успокоился.

— Что ж, эти грязные ублюдки хотя бы не забирают мои личные вещи…

— Хайни… — Софи подняла руку, будто пытаясь остановить его.

— Не беспокойся, он не понимает моих слов. Я знаю, что происходит. Они забирают имущество моей семьи, чтобы после того, как все закончится, эти жирные твари могли на что-то жить. А все это кончится очень скоро, будь уверена.

— Эти слова трудно назвать проявлением преданности нашему фюреру, мой дорогой граф. — Из вращающегося кресла, до сих пор повернутого к ним спинкой, поднялся невысокий коренастый мужчина в черной эсэсовской форме. — Предательские разговоры, пусть даже на иностранном языке, который, к несчастью для вас, я изучал в Сорбонне в 1930 году. — Офицер улыбнулся, и Дитер содрогнулся: эту улыбку трудно было назвать дружелюбной. — Думаю, нам необходимо поговорить, и наедине, если вы не возражаете. — Мужчина перевел взгляд на Дитера и его мать.

— По какому праву вы конфискуете мое имущество? — резким тоном сказал Генрих.

— Вы не понимаете? Очень жаль… Прикажите им уйти, — кивнул эсэсовец в направлении женщины и ребенка.

— Софи, лучше отведи Дитера наверх.

— Нет, Хайни, нет!

Тут, к ужасу Дитера, его мать зарыдала, бросилась к графу и, визжа, прижалась к нему. Человек в эсэсовской форме кивнул оберфельдфебелю, тот подошел к двери, выкрикнул команду, и в комнату вошли трое вооруженных солдат. Они, не церемонясь, оторвали руки Софи от кителя Генриха, и один из них поволок ее, все еще кричащую, из комнаты.

— Дитер, иди позаботься о матери.

— Хорошо, папа.

Мальчик побежал к двери, хотя ему больше хотелось остаться с отцом.

— И еще, мальчик мой…

Дитер, уже положивший ладонь на ручку высокой двери, украшенной золотым и зеленым, повернулся и увидел своего отца, стоящего посреди комнаты между двумя солдатами. Неприятный офицер СС тем временем протягивал ему сигарету.

— Помни о чести и заботься о матери. Пообещай мне это, сын. — Обещаю, папа, — машинально ответил Дитер.

От следующих шести месяцев, проведенных в замке, у мальчика остались странные воспоминания. Лучшую мебель вновь погрузили в машины, лучшие картины снесли в прихожую, упаковали и поместили в большие деревянные ящики, туда же уложили и фарфор. Теперь, когда в комнатах оставалось мало мебели, шаги эхом отражались от голых стен. Дитер не мог смотреть на темные прямоугольники стен, где раньше висели картины, и старался не посещать комнат с пустыми теперь шкафами для фарфора.

Его мать слегла, и он не мог заботиться о ней, как обещал отцу. Сначала за ней присматривала горничная, но затем она внезапно куда-то исчезла, и повар теперь носил подносы прямо в спальню матери.

Дитер помнил, как офицер сказал его отцу, что мебель забирают, чтобы она не пострадала от бомбежек, но, к его разочарованию, налетов так и не последовало. Он решил, что ему, наверное, понравилось бы побывать под бомбежкой. Насколько он себя помнил, в замке всегда было довольно мало прислуги. Отец рассказывал ему, что в прошлом у них было много слуг, но, когда началась война, мужчины ушли сражаться, а молодые женщины стали работать на заводах. Вскоре в замке осталось лишь несколько пожилых слуг. Постепенно исчезали и они — к Рождеству в армию начали забирать даже мужчин много старше пятидесяти лет. Как же Дитеру хотелось пойти воевать вместе с ними!

В замке осталась только пожилая чета — жена, Мария, готовила Дитеру и его матери еду, а муж, Вилли, работал по дому и ухаживал за огородом. Хотя ему было всего пятьдесят с небольшим (что, по мнению Дитера, было уже глубокой старостью), в армию его не забрали — он был освобожден от военной службы как инвалид предыдущей войны.

С пищей проблем не возникало — при замке был драгоценный огород, а овощи всегда можно было обменять в деревне на кроликов, рыбу и птицу. Дитер был равнодушен к кофе, но знал, что его мать очень страдает без него — она не могла употреблять пойло из желудей и кукурузы, которое пили Вилли с Марией.

Как-то, сидя за кухонным столом и ковыряясь в тарелке с картошкой и кроликом — есть в столовой было слишком холодно, — Дитер слушал, как пожилая пара толкует о вторгшихся в Германию армиях противника и о том, кто доберется до Мюнхена первым. Больше всего супруги надеялись на американцев — они часто шутили, что те принесут с собой кофе, — терпимо относились к англичанам и боялись прихода русских.

— Вам не следует говорить подобную чушь, моему отцу это не понравилось бы, — счел своим долгом упрекнуть их Дитер. — Разумеется, мы победим, наш фюрер приведет нас к победе. Германия не может проиграть войну! — Он говорил с железной уверенностью ребенка, которому отец с самой колыбели постоянно твердил о том, как важно беззаветно служить Фатерлянду, и о том, как взаимосвязаны долг и честь. Он наблюдал за своим отцом, учился у него, как себя следует вести офицеру и джентльмену, и по возможности подражал ему. Поэтому, когда слуги начали над ним смеяться, Дитер пришел в ярость. Он отбросил стул и, сопровождаемый хохотом, торжественным шагом вышел из комнаты. То, что к его убеждениям проявили так мало уважения, просто бесило его.

— Дураки! — крикнул Дитер, надевая шапку и пальто. Затем он взял рюкзак с термосом, чистыми носками, бумагой и карандашом, вывел из сарая тачку и отправился в лес — собирать дрова. С недавних пор добывание дров стало его обязанностью, ведь больше делать это было некому.

Ночью был сильный мороз, и хотя уже приближался полдень, все еще было холодно — деревья покрылись инеем, а земля словно укуталась в белоснежное одеяло. Когда мальчик с усилием толкал свою тележку, пробираясь по вспаханному полю, изо рта шел пар. Поле было вспахано, но не засеяно — как раз перед севом забрали в армию последних фермеров. Сейчас Дитер двигался вверх по склону. Для этого существовало несколько причин: во-первых, в той части леса он уже давно не был и там наверняка можно найти много дров. Во-вторых, путь туда был далеким, и мальчик надеялся, что время поможет ему умерить свою злость на слуг. В-третьих, в старом, ныне не используемом охотничьем домике у него было оборудовано укрытие. Ему хотелось проверить, все ли там в порядке, ведь зимой из-за холодов он ходил туда редко.

Мальчик любил этот домик еще и потому, что там еще ребенком любил играть его отец. Именно отец показал Дитеру это место и даже дал кое-какую мебель, чтобы он обставил одну из комнат.

Он скучал по отцу, но выразить свои чувства в словах не мог. Дитер лишь ощущал внутри тупую боль, которую, как он знал, может унять только возвращение отца. Он надеялся, что тот вернется на Рождество, но этим ожиданиям не суждено было сбыться. То же самое произошло и в Новый год, и теперь Дитер связывал свои надежды с Пасхой.

Он сразу пошел к домику: дрова можно собрать на обратном пути. Было глупо протискивать груженую тачку между деревьями — сначала туда, потом обратно. Дойдя до полянки, где стояло старое бревенчатое строение, он остановился. Своей изогнутой крышей, решетчатыми окнами и стенами из бревен домик напоминал Дитеру сказочную избушку. Над дубовой входной дверью висели покосившиеся оленьи рога. Мальчик решил, что в следующий раз он возьмет с собой молоток и гвозди и все здесь поправит. Он завел тачку за дом и аккуратно поставил ее под навес. Он всегда старался не оставлять следов своего присутствия — деревенские мальчишки могли заметить его и захватить его укрытие.

Внутри домика было сухо, но все покрылось толстым слоем пыли. Как только придет настоящая весна, он займется домиком — тем более, что ждать осталось недолго. Чтобы согреться, мальчик потер руки. Может быть, зажечь огонь? Ведь вряд ли в такую погоду деревенские мальчишки выйдут из дому! Быть может, ему даже стоит переехать сюда — подальше от всех. Слуги не раздражали бы его глупыми разговорами, а мать не изводила своим скорбным видом. Он мог бы варить картошку и кроликов — он знает, как ставить силки. Он мог бы… Дитер вскинул голову: ему показалось, что снаружи долетел шум мотора. Да, он не ошибся — подъезжал какой-то мощный автомобиль. Мальчик быстро взобрался по лестнице в маленькую спаленку и подошел к окну.

Внизу он увидел большой черный «мерседес». Подпрыгивая на лесной дороге, к домику приблизилась и остановилась еще одна машина. Дверцы распахнулись, и вскоре у Дитера сложилось впечатление, что тут полно народу: по небольшой полянке быстро сновали взад-вперед шесть офицеров, торопливо перенося к порогу содержимое багажника. Через минуту земля была уставлена деревянными ящиками и холщовыми мешками.

— Гельмут, ты уверен, что тут безопасно? — спросил один из мужчин.

— Разумеется. Если это место считал надежным граф, то оно достаточно надежно и для нас.

— Он действительно закопал все здесь? Он сам тебе это сказал?

— Да. Часть фамильного серебра и кое-какие вещи, которые дороги ему как память, — хмыкнул Гельмут.

— Что если он рассказал об этом кому-то еще?

— Об этом знал только его слуга, но его убили под Ленинградом. Он не говорил даже своим родным.

— Он рассказал тебе все это?

— Да, граф был настолько любезен. — Офицер рассмеялся и поднял голову, и Дитер ощутил, как его сердце заколотилось — он узнал этого человека. Это был тот самый офицер СС, который приказал вывести его и мать из комнаты. В тот день он в последний раз видел своего отца.

Мужчины повернулись и прошли в домик. Мальчик пригнулся и на цыпочках подошел к лестнице. Впрочем, ему можно было не проявлять такой осторожности — перенося вещи через прихожую и спуская их по лестнице в подвал, офицеры сильно шумели. Дитер присел возле лестничной стойки и напряг слух.

— Господа, граф…

Он услышал крики одобрения, смех и улыбнулся, подумав, что они решили выпить за здоровье его папы. Возможно, ему следует присоединиться к ним как представителю отца — или лучше не стоит?

В этот момент открылись двери подвала, и мужчины вышли в прихожую. Каждый из них нес в руке большую сумку. Далее они дружно сбросили с себя черную эсэсовскую форму и переоделись в серую форму пехотинцев — носить гражданское означало подвергнуться риску быть расстрелянным на месте за дезертирство. Дитера шокировало то, как они расставались с формой, без всякого почтения бросая ее на грязный пол. Его отец никогда не поступил бы так! Затем один мужчина собрал форму, ботинки и кинжалы в охапку и бросил все это в подвал. Мальчик обратил внимание на то, что пистолеты они оставили при себе. Один из офицеров принес откуда-то молоток и гвозди и наглухо заколотил подвал. Потом они все вшестером придвинули большой дубовый шкаф к двери в подвал, надежно спрятав вход. После этого быстро вышли наружу, уселись в свои машины и уехали туда, откуда только что приехали.

Дитер протер глаза. Все случилось так быстро, что можно было подумать, будто ему это привиделось. Он подождал несколько минут, чтобы убедиться в том, что они не вернутся, сбежал вниз по лестнице и через кухню забежал в чулан. Там он сдвинул раздвижную панель и спустился на деревянную платформу, с помощью которой когда-то опускали продукты в подвал. Дитер был знаком с устройством этого механизма, и сейчас он потянул за рычаг и медленно опустился в темноту.

К счастью, в кармане у него были свеча и спички, он зажег свечу и некоторое время постоял, пока глаза не привыкли к такому освещению.

Больше всего его интересовала эсэсовская форма. Он тщательно ощупал все и отцепил с кителей найденные награды. У него в руках оказались один железный крест и один крест с дубовым листом, а главное — орден с ярким сверкающим камнем. Некоторые медали были ему незнакомы. Он голыми руками оторвал металлические нарукавные нашивки и значки СС и положил их карман. Затем начал рассматривать ящики и мешки. Ящики были забиты гвоздями — мальчик решил, что как-нибудь вернется сюда с ломиком. Мешки, как оказалось, не хранили ничего интересного. Почти во всех лежало завернутое в ткань серебро, причем далеко не такое красивое, как их фамильное, — то, что увезли в безопасное место. Но затем в свете свечи блеснул кинжал, и Дитер увидел, что его эфес усыпан блестящими камешками, похожими на тот, что был на железном кресте. Мальчик нашел еще два подобных кинжала и три без камней и сунул их себе в рюкзак. На дне одной из сумок нашлась жестяная коробочка, и когда Дитер открыл ее, то увидел, что она набита сверкающими стекляшками. Ему понравилось то, что все они сверкали разноцветными огнями — зелеными, голубыми, цвета морской волны… Коробочка была небольшой и совсем не тяжелой, поэтому он решил забрать ее с собой.

Затем он поднял свечу над головой, чтобы посмотреть, нет ли в подвале еще чего-нибудь интересного, и увидел своего отца.

— Папа! — удивленно воскликнул он, а потом не так уверенно еще раз: — Папа?

Это был его отец, но это не мог быть он — человек полулежал у стены. Его лицо имело необычный цвет, а глаза были открыты, но не улыбались ему. На скуле и на плече виднелась запекшаяся кровь. Дитер подошел на шаг и спросил:

— Папа, это ты?

Он осторожно коснулся отца, и тот повалился на бок. Мальчик увидел, что у него совсем нет задней половины головы.

2

Германия, весна-лето 1945

Дитер взбежал по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Его ботинки громко стучали, а сердце бешено колотилось. Единственными свидетелями охватившей его паники были толстые девы и пышно одетые рыцари с большой фрески, украшавшей стены и потолок.

У высоких позолоченных дверей спальни матери он остановился и, чтобы достать до ручки, встал на цыпочки.

— Мама, мама, быстрее!

— Дитер, почему ты топаешь по дому этими своими ботинками? Ты испачкаешь мрамор.

Его мать стояла посреди всеобщего хаоса. Всюду, включая даже пол, лежала какая-то одежда; чемоданы, сумки и саквояжи были раскрыты, и Софи, не церемонясь, запихивала в них что-то. В углу Мария складывала нижнее белье, аккуратно упаковывая каждый предмет в салфетки и укладывая все в чемодан. При этом по ее щекам текли слезы. «Ну почему все женщины так много плачут?» — подумал Дитер.

— Мама, папа…

— Да, дорогой, я знаю. Мы отыщем его.

— Но он…

— Беги к себе и собери чемодан игрушек. Мария уже сложила твою одежду. Можешь взять один небольшой чемодан, но не более. Ты понял? — Софи отвернулась и попыталась втиснуть еще какую-то вещь в переполненный чемодан.

— Мама, пожалуйста, послушай меня!

— У меня нет на это времени! — Его мать почти сорвалась на крик. — Иди, делай то, что я тебе сказала. Сюда скоро придут русские — хорошо хоть, что не американцы. Мария, ты-то можешь двигаться быстрее? — воскликнула она с таким раздражением в голосе, что служанка громко зарыдала. — О, Боже!

— Я нашел…

— Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Твой папа в Берлине, мы обязательно отыщем его. Там мы будем в безопасности, Берлином им ни за что не овладеть. Мария, возьми себя в руки!

Дитер пожал плечами, пошел к себе в комнату и начал собирать игрушки. Если никто не хочет знать, где его отец, он никому и не скажет. Лесной домик был его с отцом общей тайной, и пусть он ею и останется. Он расскажет обо всем, когда они вернутся. Пока же он будет держать свое горе внутри, скрывать его — это поможет ему притворяться, что папа остается с ним. От неистовых усилий сдержать подступавшие к горлу слезы его грудь заныла. Но он все равно не заплачет — что сказал бы отец, если бы увидел, как он плачет? «Дитер, запомни: офицеры и джентльмены никогда не плачут!» — наверняка сказал бы он. Поэтому мальчик судорожно сглотнул, сжал кулачки и до боли закусил губу — но так и не заплакал.

Он не знал, что взять с собой, но сложил свой набор прусских оловянных солдатиков. Затем прошел в библиотеку и достал из тайника в глубине одного из книжных шкафов — это место показал ему отец — первое издание Шиллера. По словам отца, эту ценную книгу передала ему в день совершеннолетия его мать — бабушка Дитера. Мальчик никогда не видел бабушку и не знал, хороший ли она человек, но решил, что отцу понравилось бы, если бы он узнал, что книга в надежных руках. В кабинете отца находился еще один тайник. Как-то Дитер зашел в кабинет, но увидел лишь ноги отца — остальная часть его тела была в дымовой трубе. Отец заставил его поклясться, что он никому не скажет об оружии, которое там хранилось. Сейчас мальчик поставил в камин стул, залез на него и на ощупь нашел полочку с двумя пистолетами — большим «люгером» и меньшим, в инкрустированной жемчугом кобуре. Второй пистолет, как он знал, принадлежал его дедушке. На полочке также лежала жестяная коробка с патронами. Дитер, решил, что папа не возражал бы против того, чтобы он забрал с собой оружие, и сложил пистолеты в рюкзак.

Когда он шарил в темноте, его рука наткнулась на что-то жесткое, металлическое. Он положил на стул несколько книг и таким образом смог залезть повыше в трубу. Когда он вылез, весь в саже, в руках у него был серебряный поднос. «Так вот где он находился!» — проговорил мальчик. Рукавом он протер поверхность и прочел то, что там было выгравировано. Он мог этого не делать — надпись он знал наизусть. Поднос был подарком его деду, на нем был изображен герб его полка со словами «З6-й полк прусской артиллерии» и подписями офицеров полка. Дитер обрадовался, что отец додумался спрятать поднос — ведь это была одна из самых дорогих для отца вещей. «Дорогих не в смысле денег, Дитер, — дорогих как память», — сказал он ему тогда. Мальчик кивнул, не совсем хорошо понимая, что именно имел в виду папа — но зато понял это теперь. Он тщательно завернул поднос в ткань и засунул его в почти полный рюкзак.

Час спустя старый автомобиль был уже загружен — или, вернее сказать, перегружен. Софи уложила стопку чемоданов на крышу, они выглядывали также из багажника, стоя на больших канистрах с бензином, и занимали все заднее сиденье. Дитер сидел на переднем, держа в руках свой чемоданчик и рюкзак.

Наконец из замка вышла укутанная в меха Софи, за ней следовала Мария с большой корзиной в руках. Софи медленно обошла машину, проверяя, надежно ли закреплены чемоданы, а служанка тем временем стоически терпела февральский холод.

— Что же ты, поставь корзину в машину, — приказала Софи.

— Не могу — в салоне нет места.

Без особого успеха попытавшись сдвинуть чемоданы, Софи секунду подумала и подошла к Дитеру.

— Эту грязную штуку мы не берем, — указала она на рюкзак.

— Я не могу его оставить, — мрачно ответил Дитер.

— Чем-то придется пожертвовать — нам понадобится еда.

— Тогда мы оставим чемодан. — Мальчик осторожно вытащил его у себя из-под ног, положил на колени, раскрыл, достал книгу и с трудом засунул ее в рюкзак. Ему было жаль солдатиков, но пистолеты следовало оставить, он был в этом уверен — оружие защитит их в пути. Книгу он забрал потому, что она была дорога отцу.

Заметив грусть на его лице, Вилли подошел к нему и сказал:

— Дитер, я присмотрю за чемоданом, не беспокойся.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Софи, вдоволь наплакавшись и совершив еще два похода в дом, чтобы проверить, не забыли ли они чего-нибудь необходимого, наконец уселась за руль.

— Но, мама, ты же не умеешь водить машину.

— Разумеется, умею. Я часто смотрела, как это делает твой отец, а однажды он учил меня, — уверенно произнесла Софи, после чего завела мотор, подкурила сигарету и на прощанье помахала слугам рукой.

— Разве можно курить, когда в багажнике столько бензина?

— Вот глупый! Ну конечно, можно — ведь я оставлю стекло опущенным. Какое захватывающее приключение! — Она радостно засмеялась, выжала сцепление, и автомобиль, виляя из стороны в сторону, покатился по длинной подъездной дорожке. Дитер повернулся на сиденье, но ничего не увидел — вид ему загораживали чемоданы и сумки. Тогда он высунул голову в окно и бросил последний взгляд на свой дом.

— До свиданья, дом! — крикнул он. — Мы скоро вернемся!

Он помахал рукой, и тем же ответили Мария с Вилли. Вскоре вычурный силуэт замка скрылся из виду.

Сначала поездка складывалась легко, хотя Софи и забыла взять с собой карту. Они ехали по небольшим пустынным дорогам — бензин трудно было достать, и машин было очень мало. Это по крайней мере позволяло матери Дитера научиться как следует водить машину и при этом не попасть в аварию самим и не причинить ущерб кому-то еще. Но через некоторое время они начали встречать людей — те ехали на автомобилях, в автобусах, в телегах и все двигались в противоположном направлении. Тонкий ручеек, текущий навстречу, вскоре превратился в мощный поток — охваченные паникой немцы покидали города и уезжали в сельскую местность.

Машина выдержала лишь несколько дней — однажды в моторе что-то заскрежетало и из капота повалил черный дым. Дитер с матерью мгновенно выскочили наружу, убежденные, что автомобиль вот-вот взорвется. Но этого не случилось, и через некоторое время они вернулись к машине, чтобы собрать свой багаж, количество которого заметно уменьшилось. Пока они пробирались на север, с крыши незаметно для них свалилось несколько чемоданов, другие украли, когда они ночевали в придорожной гостинице. После этого они решили, что будут спать в машине, а мыться в реках и ручьях. А потом старенький автомобиль сломался.

Багажа было слишком много, и Софи начала перебирать его. Это был первый раз, когда Дитер увидел содержимое чемоданов. Он чрезвычайно разозлился — там были бальные и вечерние платья, элегантные костюмы из Парижа, туфли, шляпки, фотографии в серебряных рамках и косметика.

— Я все понимаю, можешь даже не говорить, — с улыбкой сказала ему Софи. — Я проявила невероятную глупость, но тогда я не знала, чем это все для нас обернется.

Машина сломалась в самом начале весны, однако у Софи хватило здравого смысла взять с собой тяжелые зимние вещи.

— Это на тот случай, если погода ухудшится, — сказала она. — А серебряные рамы могут нам пригодиться. — Она на несколько секунд застыла над фотографией Хайни, такого красивого в своей офицерской форме, а затем сложила серебряные рамки на дно самого большого чемодана.

Дитеру пришла в голову идея снять с машины колесо, достать запаску из багажника и сделать импровизированную тачку для их чемоданов. Он же придумал с помощью серебряного ножа для резки хлеба спилить выхлопную трубу и соединить ею колеса. Затем они сделали из кусков кузова что-то вроде поддона, и Дитер скрепил всю конструкцию шелковыми чулками и шарфами.

Когда тачка была готова, а чемоданы погружены на нее, Софи принялась с сокрушенным видом рассматривать сломанные ногти.

— Ну, что ж, надеюсь, они еще отрастут, — с напускной бодростью проговорила она. — А когда мы приедем в Берлин, я раздобуду новые чулки.

В качестве ответа Дитер залез в салон машины и достал оттуда большой кожаный саквояж с косметикой.

— А место есть? — посветлев лицом, спросила его мать.

— Найдем, мама. Разве ты когда-нибудь слышала о французской леди без косметики?

— Какой умный маленький джентльмен! — Софи расцеловала сына в щеки. Это ему не понравилось, но он предпочел промолчать.

Теперь у них не было машины, и передвигались они намного медленнее. Им приходилось пробиваться навстречу людскому потоку, который расступался, лишь когда, отчаянно сигналя, мимо проезжали армейские автомобили. Но постепенно такие автомобили стали попадаться все реже. Вместо этого им постоянно встречались танки и бронемашины, брошенные бегущим вермахтом. Беженцы быстро снимали с техники все полезное, так что вскоре она напоминала выброшенные сломанные игрушки капризного ребенка-великана.

Дитер всегда считал свою мать глупой женщиной, которая слишком много времени проводит в постели и не желает заниматься действительно интересными вещами, постоянно плачет и жалуется на головную боль, теперь он был вынужден пересмотреть свое мнение о ней.

За несколько месяцев она превратилась из элегантной женщины, интересующейся лишь модами и развлечениями, в стойкого борца с невзгодами. И хотя Дитер был восьмилетним мальчиком, ее стоицизм изумлял его. Теперь она никогда не жаловалась и молча шла вперед милю за милей. Женщина, которая спала только на мягчайших перинах, устланных самыми тонкими льняными простынями, мгновенно засыпала на охапке соломы или даже на постели изо мха и никогда не вспоминала о своей широкой кровати в стиле рококо, украшенной позолоченными херувимами.

Когда Дитеру удавалось поймать в силки кролика, она разделывала его и готовила на костре, хотя, наверное, ни разу не побывала в кухне замка. А однажды изумленный Дитер увидел, как она обменяла золотое ожерелье с сердоликами на дюжину яиц и живую курицу.

— Мама, ты заплатила слишком много, — заметил он.

— В таком положении, как наше, кому нужны какие-то дурацкие ожерелья?

Как это ни удивительно, но его мать по-прежнему выглядела опрятной и ухоженной. Ее темные волосы всегда были аккуратно собраны в шиньон, но косметикой, которую сохранил для нее Дитер, она почему-то совсем не пользовалась. И хотя количество ее вещей теперь заметно уменьшилось, одета она была всегда со вкусом. Каждый раз, когда они делали остановку возле воды, она стирала свое бесценное нижнее белье из шелка, бережно расходуя оставшиеся куски мыла — она догадалась взять его в замке. Дитер был горд тем, как хорошо она выглядела, не понимая, что красота матери может завести их в крупные неприятности.

Софи часто полушутя спрашивала его, что такого важного в его рюкзаке, но он никогда не говорил ей, опасаясь, что она разозлится из-за пистолетов, кинжалов и значков. То, что он снял их с эсэсовской формы, тяжким грузом лежало на его совести. Дитер знал, что воровать нехорошо — папа наверняка не одобрил бы его действий. Несколько раз ему приходило в голову закопать вещи в каком-нибудь укромном местечке, но он так и не решился на это. Ему нравилось забираться на дерево, туда, где мать не смогла бы найти его, и играть блестящими камушками. Именно в эти моменты он позволял себе думать о любимом отце. Он знал, что внутренняя тупая боль — тоска по отцу — не прекратится никогда.

В апреле, на полпути к месту их назначения, до них дошли слухи, что Гитлер мертв. Другие люди говорили, что он сбежал, кое-кто даже утверждал, что Берлин захвачен русскими. «Что за чушь! — восклицала Софи. — Как будто союзники позволят русским захватить столь лакомый кусочек! Я не верю ни слову из того, что нам говорят». И они упорно продвигались вперед.

Разочарованные тем, как медленно они двигались, они попробовали было сойти с дороги и идти полями, однако с тачкой это оказалось практически невозможно. Ее можно было быстро катить по ровной дороге, но для передвижения по полям и лесам она абсолютно не годилась.

Дитер с матерью не обсуждали вопроса о тачке, но оба хорошо понимали, что от нее придется избавиться. Однажды утром они на это решились, и теперь из более чем десятка чемоданов, с которыми они начинали свое путешествие, остались лишь два, а также саквояж с косметикой и рюкзак Дитера. За эти месяцы путешественники многому научились, поэтому они не просто бросили багаж, а обменяли его на еду на ближайших фермах, так что теперь каждый из них нес по сумке с провиантом.

В мае они услышали от напуганной крестьянки, что Германия сдалась. Они не хотели этому верить, но женщина пригласила их в дом и дала послушать радио. На такой поворот событий Софи уже не могла закрыть глаза.

— Впрочем, нет худа без добра — я француженка, а значит, иностранная подданная. Нам, по крайней мере, никто не причинит вреда, — весело сказала она.

— Мама, как ты можешь шутить в такой день? — ужаснулся Дитер, ввергнутый в уныние новостью, что великой германской армии больше не существует.

— Зато твоему отцу теперь ничто не угрожает, — уже серьезнее добавила Софи. Дитер отвернулся — ему не хватало мужества сообщить ей правду.

Теперь они двигались быстрее. Они знали, что их путь лежал на восток, и спрашивали у встречных, в каком направлении им следует идти.

— Присматривай за своей красивой мамочкой, парень, — однажды посоветовал Дитеру мужчина, который вполне мог быть каким-нибудь профессором. — Если вы собираетесь пройти через этот лес, держи ухо востро — там видели дезертиров, а это очень лихие парни.

— Немцы? — спросила Софи.

— Нет, русские, — был ответ, и Дитер вздохнул с облегчением. У него не укладывалось в голове, как немецкий солдат может дезертировать — даже после поражения.

Некоторое время они раздумывали, не обойти ли им лес, но он был так велик, что пришлось бы сделать большой крюк так, что в конце концов, они решили пойти на риск. В ту ночь, когда Софи заснула, Дитер решил зарядить оба пистолета. Он знал, как это делается, ибо несчетное число раз видел, как заряжал оружие отец. После этого он почувствовал себя увереннее: положил пистолеты под рюкзак, на котором обычно спал, и через несколько минут мирно заснул, тем более что было довольно тепло.

Он резко проснулся, сна у него почему-то не было ни в одном глазу. Бросив взгляд на то место, где спала Софи, он увидел, что мать исчезла — там лежала только шуба, с которой она все не хотела расставаться. Мальчик не стал звать ее, а принялся вслушиваться в звуки ночного леса — сам того не зная, за последнее время он прибрел повадки дикого зверя. До него донеслись какое-то шелестение и приглушенный шум, и тогда он взял пистолеты и, разувшись, начал осторожно пробираться по направлению к источнику этих звуков.

То, что он увидел, наполнило его такой яростью, что места для страха совсем не осталось. Его мать была распростерта на земле, ее одежда задрана, панталоны спущены до лодыжек. Над ней стоял дикого вида мужчина и стягивал с себя штаны, а мать смотрела на него с выражением ужаса. Ладонью она зажимала себе рот — как будто подавляла крик. Времени на раздумье у Дитера не было.

— Эй ты, подонок, оставь мою мать! — приказал он, выступая на небольшую полянку. Трясущимися руками он поднял оба пистолета и прицелился. Ему повезло: одна пуля попала мужчине в живот, а вторая в пах.

Отдача сбила мальчика с ног, а его руки сразу онемели. Но разум его был холоден — он спокойно смотрел, как тело мужчины почти грациозно выгнулось дугой и он рухнул в траву. Звук выстрелов разорвал тишину ночного леса и, отражаясь от деревьев и пробуждая на своем пути птиц и зверей, полетел прочь. В лесу немедленно воцарилась какая-то какофония.

Мать рывком вскочила на ноги и натянула панталоны. Ничего не говоря, она лишь протянула сыну руку, трясущуюся, будто она стала старухой. Мальчик взял мать за руку и повел назад, к месту их ночлега. Все так же молча, они торопливо собрали свои пожитки и тихо растворились среди деревьев, стараясь двигаться как можно быстрее и неслышнее. Оба они думали о трупе, оставшемся лежать на траве, и о том, не было ли у того человека товарищей.

Они шли всю ночь и только на рассвете остановились у небольшого ручейка.

— Благодарю тебя, сынок. Ты проявил такую храбрость, что твой отец будет гордиться тобой, — сказала Софи.

Дитер подумал, не сказать ли ей, что папа мертв, но решил этого не делать, проявив не свойственную его возрасту мудрость: он решил, что мама и так достаточно натерпелась сегодня.

— Почему ты не позвала меня, когда появился тот человек? — вместо этого спросил он.

— Я не хотела пугать тебя, не хотела, чтобы ты это видел, — ответила Софи, со смущенным видом отводя взгляд. — Я люблю тебя, Дитер, — помолчав, добавила она.

— О, мамочка! — Чтобы скрыть замешательство, мальчик вынужден был отвернуться.

— Ну что ж, теперь я, по крайней мере, знаю, что лежало у тебя в рюкзаке, — сказала его мать уже совсем другим тоном — очевидно, она заметила его состояние.

Пять месяцев спустя после начала путешествия они наконец-то достигли Берлина. В первое время их терзал жестокий холод, затем — сильная жара. Гордость и оптимизм сменились упадком духа и страхом. Они пришли в столицу страны, потерпевшей поражение в войне, в город, который был фактически уничтожен. Стоя на усыпанной битым кирпичом улице, среди пыли разбомбленного, превращенного в руины Берлина, они наконец-то осознали реальность поражения.

Они прибыли на небольшой повозке, уставленной коробками с фруктами, которые на летней жаре быстро начали гнить. Несколько дней назад Софи обменяла свое кольцо с бриллиантом на эту повозку, лошадь и фрукты: она разумно надеялась, что в условиях нехватки продуктов сможет выгодно продать фрукты на черном рынке и с помощью вырученных денег начать новую жизнь. Но в своих планах она не учла того простого обстоятельства, что продукты должны попасть на рынок быстро. Несомненно, именно трудность перемещения по послевоенным дорогам заставила фермеров, живущих за пятьдесят миль от Берлина, с такой охотой продать ей все. А когда они медленно ехали по когда-то таким красивым улицам города, старая лошадь, которую к тому же недостаточно кормили и поили, вздернула голову, заржала и пала, опрокинув повозку. Не успели Дитер с матерью моргнуть глазом, как из руин зданий появились какие-то люди, подбежали к ним и с глазами, горящими от возбуждения, начали хватать подгнившие плоды. Лошадь все еще дергалась, когда на нее обрушились первые удары — люди с топорами и ножами принялись расчленять ее, буквально разрывая на куски. Во все стороны брызнула кровь, в воздухе повис ее сладкий запах.

Уставший и грязный Дитер отвернулся, ощущая лишь отчаяние, отвращение и грусть — он успел привязаться к старушке-лошади. Но реакция Софи была иной.

— Не смей! — услышал мальчик ее визг. — Это моя шуба!

С этими словами она вырвала свое все еще роскошное, хотя и порядком потрепавшееся меховое пальто из рук какой-то женщины. Дитер бросился вперед — как раз вовремя, чтобы успеть подхватить чемодан и саквояж, принадлежавшие его матери. Свой чемодан он спасти не успел — но, по крайней мере, у него остался рюкзак.

— Далась тебе эта шуба, — сказал он матери, когда они устало плелись по городу, пытаясь узнать улицы и отыскать дом его отца. Но все изменилось до такой степени, что сделать это было чрезвычайно трудно.

— Похоже, пока жизнь придет в норму, пройдет больше времени, чем я предполагала. Шуба понадобится нам зимой, — ответила Софи.

Она с решительным видом зашагала дальше.

— Если твоего отца нет в доме, то даже не знаю, что мы будем делать, — проговорила она.

«Или если дома больше нет», — добавил про себя Дитер, глядя на царившую вокруг разруху. Дом они все же нашли. От огромного особняка остались только стены.

— Что же теперь? — спросила Софи. Все ее тело от усталости и разочарования разом обмякло, на лице проступило отчаяние.

— Возможно, уцелел подвал, — мудро заметил Дитер, испытывая жгучее желание стереть с лица матери понурое выражение, и прошел через пролом, который когда-то был массивными железными воротами.

Дверь подвала оказалась заколочена досками, на них было мелом написано, что того, кто попробует сюда забраться, могут застрелить без предупреждения.

— Но мы же здесь не посторонние? — проговорил Дитер и оглянулся, ища, чем можно оторвать доски.

Внутри было темно, Дитеру показалось, что тут пахнет крысами и гнилью. Повсюду грудами лежал измельченный уголь, кроме того, здесь стояла кое-какая мебель.

— Мы можем все это вычистить, — сказала Софи. Было заметно, что это открытие прибавило ей бодрости.

— Тут есть вода, — крикнул Дитер от раковины, стоящей под заколоченным окном.

— Вот и чудесно. Сегодня мы будем спать в чистоте и уюте, — ответила Софи и, начав отгребать уголь от двери, запела какую то веселую песенку — впервые за много месяцев.

— Когда твой отец вернется, здесь уже будет полный порядок. Думаю, он решил пересдать окончание войны в каком-нибудь безопасном месте.

— Мама… — Дитер помолчал. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Слушаю тебя. — Она с вопросительной улыбкой посмотрела на него, стоя в полоске солнечного света, пронизывающего мрак.

— Папа мертв. — И он рассказал Софи об ужасном открытии, сделанном им в охотничьем домике. Его голос был бесстрастным, словно он при этом ничего не ощущал: только так он мог облечь в слова ужас, испытанный им тогда в подвале. Он знал, что если выдаст свои истинные чувства, то больше не сможет сдерживаться и начнет выть от горя, а это лишь усилит боль матери. Софи закрыла уши ладонями и словно в замедленной съемке опустилась на пол. Там она сжалась и начала раскачиваться взад-вперед, издавая странные пронзительные звуки — впервые за несколько месяцев Дитер увидел, как она плачет.

Он неловко обхватил ее руками и начал раскачиваться вместе с ней.

— Я позабочусь о тебе, мама, я пообещал это папе. Не плачь, я с тобой..

Стоя в темном подвале, он утешал ее — маленький, худой от недоедания восьмилетний мальчик, который уже почти стал мужчиной: он знал, что пять месяцев, прошедших с начала их путешествия, бесповоротно положили конец годам его детства.

Франция, осень 1992

Гатри Эвримен был наделен богами благословенным даром — ему было достаточно поспать четыре-пять часов в сутки. Обычно он просыпался часов в шесть, чувствуя себя бодрым независимо от того, каким излишествам предавался предыдущим вечером. Гатри любил рассказывать знакомым, что он весьма тактичен — никогда не требует, чтобы все обитатели дома просыпались вместе с ним в столь ранний час. Правда, он почти каждое утро шатался по вилле, хлопая дверями, роняя вещи и производя как можно больше шума в надежде на то, что ему удастся разбудить слуг или гостей, заночевавших в доме. Когда же его замысел удавался, он долго извинялся за свою невнимательность, притворяясь, что шум был случайностью. Пожалуй, его можно было бы сравнить с большим щенком, который требует постоянного внимания окружающих и обижается, если с ним никто не играет.

На следующий день после ужина в «Карлтоне» он проснулся в пять утра и начал почти бесшумно ходить по вилле — внимание окружающих сегодня ему не требовалось. Быстро умывшись, он, в мягких замшевых туфлях красного цвета с вышитой спереди его личной эмблемой, спустился по белой мраморной лестнице. В комнатах было так тепло, что он мог ходить по вилле в одной тонкой батистовой ночной рубашке. Войдя в украшенный колоннами холл, он задержался у больших ваз с белыми цветами и некоторое время обрывал увядшие лепестки. Затем подошел к богато украшенному зеркалу фирмы «Чиппендейл» и поправил свечи в подсвечнике, после чего раскрыл дверь, почти невидимую в стене, расписанной под дворик в итальянском стиле, и прошел в кухню.

На центральном столе в просторной, ярко освещенной кухне стоял поднос с чашкой и блюдцем из лучшего фарфора, серебряными кофейником и молочником, все это было приготовлено слугой еще ночью и накрыто большой салфеткой с инициалами «Г. Э.». Гатри открыл обе дверцы огромного холодильника «Вестингayс», зная, что найдет там нарезанный дольками и очищенный от зернышек грейпфрут и судочек с творогом. Первым делом он проверил содержимое кастрюлек и коробок. На каждой из них была наклейка, где аккуратным почерком были записаны калорийность и уровень холестерина в каждом блюде — от низкого в твороге до почти заоблачного в жирном шоколадном печенье. Это было уступкой Гатри доктору, который его пользовал (именно это старомодное слово он любил употреблять) еще с тех времен, как им обоим было по двадцать лет.

— Гатри, ты должен похудеть. Подумай о своем сердце!

— Но я и так все время о нем думаю, Дэниел! Оно пока еще работает, слава Богу. Оно подстроилось под меня и знает, что ему надо делать.

— Все равно, ни в коем случае не подвергай его излишнему напряжению! — И в облике, и в голосе Дэниела сквозило неподдельное беспокойство.

— Но, дорогой, неужели ты не понимаешь, что я родился с сердцем, отличным от твоего? Что мое рассчитано на то, чтобы справляться с этой огромной тушей? Мой вес при рождении составил почти шесть килограммов, я чуть было не отправил на тот свет свою бедную мамочку. Она больше не могла решиться родить ребенка, именно благодаря этому я стал единственным наследником своих родителей. И, слава Богу, терпеть не могу делить с кем-то что-либо. Гатри содрогнулся, и по его телу прошло колыхание плоти, похожее на ленивое хлопанье волн о берег моря. — Моя мать была святой женщиной. На ее месте я бы возненавидел сына, а она, наоборот, души во мне не чаяла и, безусловно, этим напрочь испортила меня. Ну так вот — этот старый моторчик толкает кровь по моему упитанному телу с самого первого дня. Как ты думаешь, у него была возможность ко всему приспособиться?

— Гатри, но ты ведь продолжаешь набирать вес! Попытайся урезать свой рацион, хотя бы количество жиров. Старайся избегать холестерина — если тебе наплевать на себя самого, то подумай о своих друзьях. Ты ведь знаешь, как мы тебя любим. — На глазах Дэниела Розенблюма, врача, обслуживающего богатых и знаменитых, выступили слезы.

— Милый, милый Дэниел, ты такой душка! — похлопал его по руке Гатри. — Ради тебя я таки пойду на это — отныне только рыба на пару и сливы. Я обещаю. — Он хлопнул по своему большому животу, и это было ошибкой — чтобы остановить тряску, ему пришлось положить на него обе руки. Может, ты и прав, добро! — душно рассмеялся он. — Кажется, меня действительно становится все больше и больше.

— Что ж, я рад, — ответил Дэниел, который ни на секунду не поверил в то, что Гатри, знаменитый своим чревоугодием и любовью к изысканным винам, сдержит обещание. Следует сказать, что Дэниел был не совсем прав — Гатри Эвримен честно попытался ограничить себя. Заставив своего повара взвешивать каждую унцию пищи и исключив из рациона сливки и масло, он за шесть недель сбросил шесть фунтов. Если учесть его вес, это изменение прошло практически незамеченным для всех, кроме самого Гатри и его напольных весов.

Однако этим утром процесс пошел в обратную сторону. Взвесившись, Гатри выяснил, что шесть ничтожных потерянных фунтов сжались — или разрослись? — до еще более жалких четырех. Вообще-то в этом не было его вины. За всех сделал заказ Уолт, и со стороны Гатри было бы невежливым отвергнуть выбор их вчерашнего «хозяина». Он предпочел бы легкое консоме вместо больших отбивных, которые заказал Уолт, а взамен действительно вкусного омара в тесте, приправленного трюфелями, жареную камбалу. Далее после таких питательных блюд он никогда не заказал бы шатобриан[2] с гусиной печенкой и коньяк, а Уолт поступил именно так. И, естественно, Гатри не смог отказаться от всего этого и все съел. Ему не хотелось думать о сыре и шоколадном пудинге, которые, следует признать, заказал именно он — и пудинг был просто чудесен. Но разве он виноват в том, что все съеденное им до этого лишь раздразнило его так давно подавляемый аппетит?

Внутренний голос сказал ему, что он мог бы исправить положение сегодня, но другой внутренний голос, намного громче первого, заявил, что все это чепуха. Долю секунды Гатри послушал его и затем, как пловец, прыгающий в бассейн, нырнул в холодильник, отодвинув в сторону грейпфрут и творог, и через мгновение появился с охапкой горшочков и коробочек с едой.

Он положил на поднос сливочное масло, круассан, джем, ломтики ветчины, салями, копченую лососину, картофельный салат и напоследок — большой ломоть сыра Шоме, самого ароматного из его любимых лакомств. Он налил в чашку кофе, поставил сахарницу и кувшинчик сливок на и без того перегруженный поднос и со всем этим отправился в столовую, где его уже заждалось место за длинным столом из стекла и мрамора. Довольно мурлыкая, он выгрузил свой улов на стол, на секунду задержался, чтобы окинуть все взглядом, радостно хлопнул в ладоши, словно ребенок, дождавшийся наконец угощения, и приступил к трапезе.

Когда он закончил есть, его счастливое настроение исчезло без следа. Как и все люди, поставившие себе целью придерживаться диеты и потом не сумевшие противостоять соблазну, он быстро погрузился в уныние и преисполнился ненавистью к самому себе. Он горестно вздохнул и посмотрел на остатки еды. Почему он поступил так глупо? «Я просто мерзкая, отвратительная свинья», — сказал себе Гатри. Но самобичевание лишь усилило в нем отвращение к себе, и он почти демонстративно вновь взял тарелку, набрал в нее еды и проглотил все это так быстро, как будто опасался, что добыча может ускользнуть. Наконец насытившись, он отодвинул стул, встал и неожиданно легкой для его веса походкой направился в кабинет.

У Гатри была правильная осанка, его движения были весьма грациозными и полными достоинства. Он производил на людей такое приятное впечатление, что даже не помнил, чтобы кто-либо когда-нибудь отпускал оскорбительные шуточки по поводу его габаритов. В его присутствии люди попросту забывали, насколько он толст, — исключением являлся лишь Дэниел Розенблюм.

Рабочий стол Гатри представлял собой огромную плиту из белого каррарского мрамора на мощных ножках. На столе стоял телефон, с которого он не только связывался с внешним миром, но и мог позвонить в любую из комнат виллы. Здесь также находилась большая белая чаша, полная ручек. Рядом с большим столом стоял еще один, поменьше — тоже белый, как и все в комнате, за исключением великолепных картин на монотонно белых стенах. Здесь были Пикассо в голубых, бежевых и черных тонах, практически черный Руо, впечатляющий натюрморт Гриса, изображающий неяркую серо-зеленую грушу на алом фоне… Да и вся комната производила сильное впечатление — было видно, что тут обитает настоящий эстет.

Гатри взял с маленького столика белую папку и погрузился в ее изучение. Некоторые записи были сделаны им лично, некоторые представляли собой факсы, другие — машинописные отчеты и копии различных документов. Это было досье — досье на Уолта Филдинга и Дитера фон Вайлера.

Гатри положил перед собой большой блокнот и, выбрав из чаши ручку, начал выписывать что-то. Он работал так несколько часов, до тех пор, пока дом не начал просыпаться, выводя его из состояния крайней сосредоточенности.

По дороге в Испанию, осень 1992

Механический голос встроенного компьютера сообщил Дитеру, что бензина ему хватит лишь на двадцать миль. Это сообщение удивило его. Выходит, он проехал немало миль, настолько погруженный в раздумья о прошлом, что даже не обратил внимания на два предыдущих предупреждения. Или это неполадки с машиной? «Да нет, вряд ли», — решил Дитер. Он всегда наполнял бак бензином перед выездом из Канн. Но заметив утром, что погода налаживается, он настолько заторопился, что решил заправиться где-нибудь по пути.

Теперь он беспокоился, дотянет ли «мерседес» до следующей бензозаправочной станции. Быть может, он недавно проехал ее? Дитер покачал головой и опустил стекло, чтобы впустить в салон свежий воздух, хотя в этом не было необходимости, ведь машина была оборудована кондиционером. Да что с ним такое? Он всегда гордился тем, что является весьма умелым водителем, почти ничем не уступает профессионалам, и допустить такой промах было на него непохоже.

Впереди появился указатель, гласящий, что до заправки осталось пятнадцать миль, и Дитер вздохнул с облегчением — словно начинающий водитель. Было бы ужасно, если бы топлива не хватило и ему пришлось бы по телефону вызывать помощь — он всегда презирал водителей, которые прибегали к такому средству.

Если бы он позволил себе тщательно проанализировать ситуацию, то понял бы, почему он полностью погрузился в воспоминания о прошлом — без сомнения, он пытался уйти от настоящего. Его до смерти пугало то, что происходило с ним в последнее время. Что же заставило его перед самым выездом из дому потерять самообладание и ударить Магду, свою жену? Дитеру очень не нравилось терять контроль над собой. Он частенько поколачивал Гретель, свою любовницу, этим не стоило гордиться, но он делал это не намеренно, не ради некоего извращенного удовольствия. Все дело было в чувстве неудовлетворенности — неудовлетворенности тем, что с нелюбимой Гретель он мог заниматься любовью так часто, как хотелось. Однако с Магдой, женщиной, которую он любил, такое удовольствие было невозможно.

Бедная Гретель! Он ведет себя нечестно по отношению к ней. Она заслуживает лучшего обращения, ведь сама она дарит ему всю возможную любовь и преданность. И при этом всегда прощает его, кажется, даже понимает. Иногда Дитеру казалось, что Гретель понимает его лучше, чем он сам себя. Он обязательно отблагодарит ее за это — например, возьмет в Фосбаден, ведь ей так нравилось бывать там. Возможно, стоит купить ей какую-нибудь симпатичную драгоценность. Дитер подумал, что исправить все будет для него легкой задачей — пожалуй, даже слишком легкой.

Но с Магдой все обстояло по-другому. Что она теперь думает о нем? Насколько сильно он ее обидел? Он никогда раньше не повышал на нее голоса, в этом просто не было нужды — она была идеальной женой, пусть даже сам он не был идеальным мужем. Он с силой ударил кулаком по рулю — ему вновь пришла в голову ужасная мысль, грызущая его днем и ночью, разъедающая душу, превращающая его жизнь в ад.

Дитер фон Вайлер — импотент!

Показалась большая станция техобслуживания, и он подъехал к бензоколонке. За считанные секунды бак был заправлен, ему также протерли лобовое стекло. Он поставил машину возле ресторанчика и включил телефон, которым был оборудован «мерседес»: во время вождения он всегда выключал его, потому что не любил, когда его отвлекали звонки.

— Магда, дорогая моя…

— Дитер, это ты? С тобой все в порядке?

— Прости меня, Магда. Я сам не знаю, какой бес в меня вселился. — Я знаю, любимый. Забудь об этом…..

Они еще некоторое время говорили о малозначащих вещах. Повесив трубку, Дитер запер машину и вошел в здание. Он никогда не любил самообслуживания, предпочитая заплатить в ресторане за чашку кофе сумму, за которую в обычном заведении можно взять себе полновесный завтрак Обычно он также устраивал в ресторанах разнос официантам и жаловался менеджеру, но сейчас у него не было настроения для этого.

Кофе не улучшил его самочувствия. Он ощущал, что на него накатывается депрессия, поэтому, допив свою чашку, сразу сел в машину, завел могучий мотор и выехал на запруженную транспортом трассу.

В чем же дело? Наверное, в прошлом случилось что-то такое, что сделало его таким, какой он есть. Большой автомобиль начал проглатывать милю за милей, но Дитер вел его, словно робот: мыслями он вновь углубился в прошлое…

Берлин, лето-осень 1945

В первые несколько недель своего пребывания в Берлине Дитер с матерью вспоминали путешествие сюда почти с ностальгией. Тогда в лесах встречались ягоды, можно было иногда поймать кролика или рыбу, всегда существовала возможность напиться чистой воды из ручья, а крестьянки с удовольствием меняли вещи на продукты, и выживать было существенно легче. Жизнь же в городе была бесконечной изматывающей работой.

Они постоянно занимались поисками еды. Свежий хлеб в то время был неслыханной-роскошью, а мясо — несбыточной мечтой. Стоило им услышать намек на возможность достать где-то продукты, и они бросались туда и становились в бесконечные очереди. Хуже всего было, когда подходила их очередь и выяснялось, что то, за чем они стояли, — свежие овощи, яйца или что-то еще, — уже полностью распродано. Они питались почти исключительно сухими бобами и отвратительной на вкус колбасой, о качестве которой они предпочитали не задумываться.

Берлин был разделен на четыре зоны: американскую, британскую, французскую и русскую — по числу стран, которые «освободили» его. Дитер с матерью знали, что они, к счастью, попали в британскую, а не в русскую часть города, — по слухам, жизнь там была еще труднее. Правда, люди говорили, что в американской зоне, благодаря природной щедрости американцев, жить было полегче.

Дитер зарегистрировался в органах власти и получил документы и продуктовую карточку, которая, впрочем, оказывалась бесполезной, когда поступлений продуктов не было. В городе функционировал черный рынок, процветавший несмотря на то, что цены на нем были заоблачными, и им частенько приходилось покупать там еду.

У его матери документов не было.

— Почему ты не зарегистрировалась? У тебя есть на это полное право, ведь ты вдова папы!

— Не хочу, — кратко ответила Софи.

— Но это глупо!

— Вовсе нет. Ты обеспечен самым необходимым, к тому же, думаю, твой отец не захотел бы, чтобы я поступила таким образом, — твердо сказала его мать. Обычно мальчик находил подобный аргумент очень убедительным и прекращал всякие расспросы.

Хотя переходить из одной зоны в другую было непросто, лазейки для этого все же существовали, и Дитер не мог понять, почему мать, француженка по происхождению, не пытается перебраться во французскую зону — по крайней мере, там им было бы легче войти в контакт с властями и даже, наверное, они могли репатриироваться во Францию.

— Нет, мы останемся здесь. У нас хотя бы есть крыша над головой, а там, возможно, дела обстоят еще хуже.

— Но, мама, если бы нас выслали во Францию…

— Мы никуда не поедем, Дитер. Разговор закончен, — твердо произнесла Софи, и мальчик никогда не возвращался к этой теме: похоже, она изрядно раздражала его мать. В каком-то смысле он даже был доволен: он не знал, что будет чувствовать, когда уедет из родной страны. Дитер решил, что лучше, если он останется, что его долг состоит в том, чтобы помогать отстраивать Германию.

Софи очень беспокоило приближение зимы и холодов, которые та с собой несла. Они начали прочесывать близлежащие дома в поисках дерева, которое могло еще остаться после многочисленных любителей покопаться в руинах. То немногое, что находили, они складывали у себя в подвале, в комнате, которая когда-то была кладовой, заполненной колбасами, окороками и дичью, привезенными из поместья его отца. Дитер любил молча сидеть в этой комнате, вдыхать запах еды, все еще витавший там, и мечтать о роскошных кушаньях, которые некогда подавались в расположенной наверху столовой. До этого он не был в Берлине, а значит, не видел отцовского дома во всем его великолепии. Он докучал матери просьбами рассказать о нем, но ее описания были на удивление скупыми.

— Я помню, там был большой хрустальный подсвечник — вот откуда, наверное, все то стекло, которое здесь рассыпано. Пол в зале был мраморным, очень красивым, цветастым, — мечтательно проговорила Софи.

— А какой была столовая?

— Я ни разу там не бывала.

— Ни разу не бывала в столовой? Но почему?

— А что тебя удивляет? — резко ответила женщина, и Дитер понял, что это еще одна тема, которой она предпочитает не касаться. Но никто не мог запретить ему мечтать о том, каким был раньше этот дом, и планировать когда-то в будущем, когда он станет богатым и могущественным человеком, восстановить здесь все.

Если ему выпадала свободная минутка, он помогал женщинам, которые, организовавшись в группы, кое-как очищали улицы и развалины от битого кирпича. Повсюду виднелись длинные шеренги людей, терпеливо передающих из рук в руки камни, аккуратно складывающих уцелевшие кирпичи, с тем, чтобы в дальнейшем их очистили от раствора и использовали на строительстве нового Берлина, о котором они все мечтали.

Настал день, когда Софи обменяла на еду последнюю золотую монету и последнее ювелирное украшение. Было даже удивительно, что всего этого хватило так надолго — очевидно, муж был к ней чрезвычайно щедр. Теперь у нее осталась лишь пачка бумажных денег, полностью обесценившихся и бесполезных.

Приблизительно неделю они сидели без еды. Они съели последнюю порцию жареных сушеных бобов, которые без соли и приправы были абсолютно безвкусными. Однажды вечером, перед самым комендантским часом, Дитер вернулся со своих поисков с пустыми руками и увидел, что мать одета в свежевыстиранное платье, которое она «погладила», положив его на ночь под матрас, найденный мальчиком во время одного из его рейдов. Сам он спал на куче мешков.

Софи сидела возле своего саквояжа с косметикой и, вглядываясь в маленькое треснутое зеркальце, аккуратно наносила на лицо макияж.

— В этом зеркале я кажусь себе женщиной, только что перенесшей удар, — улыбнувшись, сказала она сыну. Он сидел и молча наблюдал за ней, как делал это когда-то раньше, очарованный тем, что лицезрел.

— Давно я уже не видел тебя такой, — произнес он.

— Не пропадать же косметике, — ответила Софи. Дитер заметил, что ее рука, державшая губную помаду, слегка дрожит. — Смотри, что я из-за тебя наделала, — сказала она, размазав помаду, после чего засмеялась — ему показалось, каким-то неестественным смехом. Он напомнил Дитеру то, как смеются взрослые, когда просто хотят быть вежливыми друг с другом.

— Ты куда-то собираешься? — наконец спросил мальчик, заинтересованный ее необычным поведением.

— Да, меня пригласили на вечеринку, — бодро ответила мать. — Правда, мне повезло?

— На вечеринку? — переспросил изумленный Дитер. — Когда? Где? А мне можно с тобой?

— Извини, дорогой, нельзя. Это вечеринка для взрослых — тебе будет ужасно скучно.

— Понятно. — Разочарованный, он отвернулся. С того времени, как они выехали из замка, не было ни одного вечера, который они провели бы порознь. Помолчав, он с озабоченным видом проговорил: — Мама, но как же комендантский час? Что, если тебя арестуют?

— О-ля-ля! Как мне повезло, что у меня есть сын, который обо мне беспокоится! — Софи засмеялась и повернулась к нему. — Дитер, я тут вот что подумала. Ты уже большой мальчик и не можешь больше спать в одной комнате со своей мамой. Я прибрала для тебя комнатку в задней части дома. Только подумай — у тебя будет собственная комната! А фрау Шмидт — ну, ты знаешь ее, женщина, живущая в доме чуть ниже по улице, — передала для тебя матрас. — При мысли о такой доброте, проявленной среди всеобщей разрухи, глаза Софи просияли.

Дитер как следует обдумал эту информацию. Он не возражал против того, чтобы жить в одной комнате с мамой, но и иметь место, принадлежащее лишь ему одному, было не так уж плохо. Он сможет спрятать свои сокровища, возможно, ему удастся сделать в стене тайник, и тогда уже не придется все время носить рюкзак с собой, рискуя быть ограбленным. Когда он оставлял свои вещи в подвале, его постоянно мучил страх, что, вернувшись, он найдет дверь взломанной, а их жилище — ограбленным.

Не прошло и десяти минут после ухода матери, как он раскрыл рюкзак, разложил его содержимое на своем новом матрасе и стал любоваться им. Ему нравилось играть кинжалами, со свирепым видом рассекая лезвием воздух, но больше всего его восхищали сверкающие разноцветные стекляшки. Он мог возиться с ними часами, выстраивая их в ряд, подобно солдатикам, набирая в пригоршню и высыпая на матрас, так что они напоминали маленький разноцветный водопад.

Мальчик решил, что, коль уж мать продала все свои драгоценности, он должен рассказать ей об этих вещах — возможно, им удастся обменять кинжал или железный крест на какую-нибудь еду. Было бы нечестно хранить их втайне от нее. Стекляшки он считал бесполезными.

День выдался трудным, поэтому он быстро уснул и не слышал, как пару часов спустя его мать вернулась с каким-то мужчиной. Не проснулся он, и когда она ушла и через короткое время пришла уже с новым кавалером.

Утром он проснулся от пения матери и запаха настоящего кофе. На столе лежали свежий хлеб и кусок золотистого масла — мальчик просто не верил своим глазам.

— Откуда все это? — спросил он.

— Мне передал это один человек, с которым я подружилась на вечеринке. — Софи, кружась вокруг него, покрывала поцелуями его голову. — А теперь ешь, наедайся до отвала! — Она счастливо рассмеялась.

Дитер не сказал ей о кинжалах и орденах — в этом просто не было нужды. Отныне его мать ходила на вечеринки почти каждый вечер, и еда больше не представляла для них проблемы. Мальчик теперь спал крепко и никогда не просыпался, когда подвал на короткое время посещали какие-то мужчины.

В том неустойчивом мире, в котором жил Дитер, незыблемым было только одно: он обожал и почитал свою мать. Мальчик готов был ради нее на все что угодно, даже на смерть — он был в этом абсолютно уверен. Мама была его королевой, а он — ее рыцарем. Разве он не пошел на убийство, чтобы защитить ее? Дитер забыл, что были времена, когда он считал ее глупой и мелкой по сравнению с отцом. Их путешествие и борьба за выживание, которая продолжалась в городе, коренным образом все изменили — мальчик твердо верил, что навсегда. Как выяснилось, он ошибался.

4

Берлин, зима 1946

— Дитер, дорогой, я хочу, чтобы ты познакомился с моим другом, — громко позвала его мать.

Мальчик быстро вышел из своей комнаты. Они общались только с ближайшими соседями, и появление нового друга был чем-то очень интересным. Более того, не исключено, что этот человек знал его отца. Он прошел в гостиную — теперь ее можно было так называть, потому что как-то раз мать приехала на фургоне, полном мебели, и теперь у них были новый стол, стулья, диван, кофейный столик и патефон. Софи также устроила в одной из Комнат подвала свой будуар с большой позолоченной кроватью, устланной тонким бельем с причудливой лампой и красивым зеркалом. В другой день она вернулась с тяжелыми парчовыми портьерами. За прошедшие шесть месяцев их обиталище приобрело совсем другой вид.

Дитер вошел в освещенную свечами гостиную — теперь у них уже было электричество, но мать всегда предпочитала более уютный свет восковых свечей.

— Дорогой, это капитан Питер Рассел.

Дитер застыл посреди комнаты. К нему с протянутой в приветствии рукой подошел красивый мужчина в форме врага.

— Добрый вечер, молодой человек, — на прекрасном немецком произнес он.

Дитер спрятал руку за спину.

— Поздоровайся с капитаном, сынок. — Его мать с теплой улыбкой передала военному бокал с каким-то напитком. «Такая улыбка раньше была у нее, лишь когда она разговаривала с отцом», — подумал мальчик.

— Дитер, ты что, не слышал меня? — раздраженно воскликнула Софи.

— Хайль Гитлер! — Дитер выпрямился и вытянул руку в салюте, — заметив при этом, как его мать испуганно выдохнула и прикрыла рот ладонью. Капитан закинул голову и громко захохотал, и Дитер, который все еще стоял с поднятой рукой, ощутил гнев и унижение: как смеет этот человек смеяться, когда он салютует своей отчизне, демонстрируя, как он ею гордится? Как могла мать привести сюда этого солдата?

— Дитер! Веди себя прилично! — резко проговорила Софи.

— Мама, как ты можешь развлекать его? Ведь он наш враг! — быстро произнес Дитер по-французски.

— Молодой человек, мы больше не враги, а друзья. Кстати, ты сам француз, — также на французском, но с сильным акцентом ответил офицер.

— Я не француз! Я немец и горжусь этим! — возразил Дитер, который все еще стоял, выпрямившись, но руку уже опустил: было глупо стоять в салюте, когда этот человек с улыбкой смотрит на него, будто видит что-то забавное.

— Я понимаю твои чувства, — мягко сказал капитан.

— Не думаю, — ответил Дитер, повернулся и быстро вышел из комнаты, на прощание не отказав себе в удовольствии громко хлопнуть дверью. Со стен посыпалась штукатурка.

Мальчик прошел в свою комнату и забаррикадировал дверь ящиком, который он использовал как столик. Некоторое время он прислушивался к смеху, доносившемуся из гостиной, внутри него кипела злость. Пока за матерью и ее гостем не захлопнулась входная дверь, он так и не вышел.

В ту ночь он, сколько ни пытался, долго не мог заснуть. Он лежал в темноте с открытыми глазами и думал о том, что, когда мать вернется, он поговорит с ней, скажет, что она не должна заводить таких друзей, что отцу это не понравилось бы, что она совершает предательство.

Когда несколько часов спустя, уже под утро, входная дверь открылась, мальчик сел на постели. И тут он услышал голоса, серебристый хохот матери и ответный мужской смех. Она привела его с собой! Дитер со злостью ударил по матрасу рукой и некоторое время сидел, поджав колени и ожидая, пока мужчина уйдет. Прошло несколько минут, он услышал, как они прошли по коридору, скрипнула дверь в спальню матери. Они о чем-то шептались, хихикали, а Дитер все сидел на постели, ощущая, как в груди растет какой-то ком — ком гнева.

Он не знал, что ему делать, он чувствовал себя лишним маленьким ребенком. Внезапно мальчик услышал, как вскрикнула его мать. Спрыгнув с постели, он пересек комнату и в темноте начал шарить по стене, выискивая тайник, который он сделал в кирпичной кладке несколько месяцев назад. Достав оттуда один из своих пистолетов, он под аккомпанемент громких стонов, доносящихся из спальни матери, трясущимися руками зарядил его. Тут мать закричала, ее крик разорвал тишину ночи, и Дитер побежал к двери, но вдруг услышал счастливый булькающий смех Софи.

— О, Питер, это было чудесно! — проворковала она.

Дитер застыл в темном коридоре под дверью ее комнаты, одной рукой сжимая пистолет, а другой взявшись за дверную ручку. Он ощущал замешательство — ему казалось, что мать кричит от боли. Потом его руки безвольно опустились, и он поплелся назад, к себе. Он не собирался спать, но в конце концов, провалился в какое-то забытье. Когда наступило утро, Дитер решил, что не хочет видеть мать, предавшую его и память отца. Мальчик проскользнул в кухню и взял ломоть хлеба, намереваясь выйти наружу до того, как Софи проснется.

— Дитер, нам надо обсудить кое-что. — Его мать стояла в дверном проеме, загораживая выход.

— Я не хочу разговаривать с тобой, — дерзко ответил мальчик.

— Хочешь, не хочешь, а придется! Ты пока еще не понимаешь некоторых вещей.

— Да все я понимаю. Ты дружишь с врагом! Ты впустила его к себе в комнату. Он спал в твоей постели — а ведь раньше только папа там спал.

— Я понимаю, тебе трудно это принять, но, Дитер, мы больше не можем себе позволить иметь врагов. Питер и другие мужчины нужны мне — они помогают нам, а иначе как нам выжить?

— Но ведь у тебя есть я! — гордо произнес мальчик.

— Я это знаю, и я благодарна тебе за все, что ты для меня сделал. Но какие бы усилия мы ни прилагали, это ничего не даст. Ты знаешь, сколько людей здесь ежедневно погибает от мороза и голода? Ты понимаешь, как нам повезло, что у нас есть еда и уголь, чтобы отапливать жилье?

— Это Питер давал тебе еду и топливо?

— Да, он и кое-какие его друзья.

— Тогда я лучше умру от холода и голода, чем возьму что-нибудь от них!

— Милый, милый Дитер! — Софи протянула руку, чтобы коснуться его, но он уклонился. — Что за глупый разговор! Эти люди добры к нам, они и так рискуют, помогая нам. Ты знаешь, что им запрещено общаться с нами?

— Тогда этот капитан плохой солдат, он должен выполнять приказы. Мой отец никогда бы так не поступил.

— А если бы он увидел, что мы умрем, если нам не помогут?

Дитер нахмурился, представив себе эту ситуацию и соображая, что сделал бы его отец.

— Он позволил бы нам умереть, но ни за что не предал бы Фатерлянд! — наконец провозгласил он.

— Дорогой, ты ошибаешься… Послушай меня. Твой отец уже давно разочаровался в нацистах. Он очень хотел, чтобы эта война — он называл ее несправедливой — поскорее закончилась, даже если бы это означало поражение Германии…

— Нет! Нет! — вскричал Дитер.

— Ты путаешь любовь к своей стране с преданностью к очень плохому человеку — Гитлеру.

— Если он был таким плохим-то почему же отец служил ему?

— Потому что у него не было выбора. Потому что, когда все поняли, чего хочет Гитлер, было уже слишком поздно.

— Я тебе не верю, — сказал охваченный сомнениями Дитер. Как мог отец говорить одно, а думать совсем другое? Для него честь была самым важным качеством офицера и джентльмена. Как мог он придерживаться таких убеждений и оставаться на службе? Мальчик покачал головой. — Я не верю, — повторил он еще менее уверенно.

— Тогда почему его застрелили? Почему его бросили в подвале, словно какую-то собаку? Потому что он не мог видеть того, что происходит с Германией…

— Нет, это неправда! Мой отец всегда был преданным Германии человеком. Наверное, это был несчастный случай…

— Но, Дитер…

— Я ухожу! — Мальчик резко повернулся и выбежал из комнаты. Но перед тем, как выйти из дому, он прошел к тайнику и достал два кинжала — один с простой рукояткой, а второй с украшенной сверкающими стекляшками. Подумав немного, он обмотал кинжалы тканью, привязал к поясу брюк и прикрыл свитером.

За восемь месяцев, прожитых вне баварского замка, он многому научился — прежде всего тому, что все на свете имеет свою цену. С этим открытием было связано другое — какой бы ни была вещь, среди американцев, менее ограниченных в деньгах, чем другие союзники, почти наверняка найдется человек, который захочет ее купить. И хотя законным путем попасть в американскую зону можно было, пройдя через пропускные пункты, ребенку, знающему город так, как его теперь знал Дитер, было довольно легко проникнуть туда, минуя их.

Этим утром он сделал еще одно важное открытие — кинжал с эфесом, отделанным блестящими стекляшками, имеет значительно большую ценность, чем обычный. Уже через час у него были мешочек кофе, ящик мясных консервов, еще один с консервированными персиками, несколько фунтов сахара и несколько банок сгущенного молока — продукты посыпались на него, словно из рога изобилия. Кинжал принес ему так много, что возникла проблема, как доставить все это домой.

— У тебя еще есть такие? — спросил толстый сержант, компенсируя недостаточное знание немецкого выразительной жестикуляцией и громким голосом.

«Как будто, если он кричит, я пойму его лучше», — подумал Дитер и кивнул.

— Тогда ты едешь со мной, друг.

Дитер с торжеством подъехал к дому на американском армейском джипе.

— Вот так, мама, — сказал он, когда коробки были перенесены в гостиную.

— Дитер, где ты достал все это? — Софи озадаченно посмотрела на сержанта, который стоял посреди комнаты, усмехаясь им обоим.

— Это был обмен, мэм, — ответил американец, уловив, в чем заключался вопрос. — У вашего сына была парочка неплохих кинжалов, которые он хотел обменять.

— Как это мило с вашей стороны. — Софи улыбнулась ему. Дитеру эта улыбка не понравилась — он опять почувствовал себя лишним.

— Он сказал, что у него есть еще несколько.

Софи перевела слова сержанта Дитеру. Мальчик неохотно вышел из комнаты — мать снова вела себя глупо, слишком много улыбалась, слишком часто смеялась. Он убрал кирпич, служивший дверцей его «сейфа», и осмотрел свои сокровища. У него оставалось два украшенных кинжала и три простых, а также кокарды и жестянка со стеклянными камушками. Интересно, они такие же, как стекляшки на кинжалах? В таком случае они тоже могут иметь ценность. Может быть, сержанту они понравятся? Но потом Дитер передумал — ему слишком нравилось играться с камушками, чтобы так просто отдать их. Он положил на место то, что осталось у него от отца — поднос и книгу, — и взял три кокарды. Железные кресты решил не отдавать: он так гордился ими, что просто не мог передать их врагу, который, как мальчик догадывался, вполне способен осквернить их.

В этот раз переговоры вела его мать, поэтому он стоял молча. Дитер был впечатлен: он и раньше знал, что Софи немного владеет английским, но судя по скорости, с которой она разговаривала с сержантом, за последнее время она заметно продвинулась в знании этого языка. «Наверное, ее научил капитан», — с грустью подумал Дитер.

Наконец американец ушел.

— Ты просто чудо! Ты знаешь, что он скоро привезет нам? Точно такую же кучу еды!

— За несколько кокард?!

Софи нервно хихикнула и потрепала его по затылку.

— Именно так, — проговорила она, но мальчик заметил, что она внезапно покраснела. — У тебя есть еще?

Дитер выбежал из комнаты и через минуту вернулся с остальными значками и с ножами. И так как мать умела менять все это на еду лучше, чем он, он передал все ей.

— Дитер, это просто чудесно. Это все, что у тебя есть?

— Да, мама, — солгал мальчик, надеясь, что она не заметит, что в этот раз покраснел он. Но Софи была поглощена кокардами и даже повизгивала от восторга.

— Теперь мы не будем голодать, правда ведь? — восхищенно произнесла она.

— Нет, и мы обойдемся без помощи этого англичанина, так? Я же говорил, что позабочусь о тебе!

5

Берлин, 1946–1947

Софи продолжала дружить с врагом — как с английскими, так и с американскими военными, и Дитер был просто убит тем, что его предали.

Его также расстроила и разозлила судьба его сокровищ: Софи вскоре обменяла их, как он ни умолял ее оставить все на черный день — как деньги, которые папа хранил в банке. Еще больше его рассердило то, что она приобрела взамен: шелковое покрывало на кровать, кое-какую мебель, соболью шубу в придачу к норковой, которая у нее уже была. Ни еды, ни керосина, ни угля у них не прибавилось. Когда же Дитер начал распекать ее, она на него разозлилась и сказала, чтобы он не лез не в свое дело. Но это было его дело — все эти вещи принадлежали ему.

Он начал избегать матери, проводить все меньше и меньше времени в их подвальном пристанище — теперь, когда в воздухе уже веяло весной, делать это было намного проще. А еще он начал посещать школу. Учитель, живший на их улице, организовал импровизированную школу на развалинах старой. Парт не было, ученики сидели на досках, положенных на стопки кирпича. У них было мало книг, поэтому приходилось делиться теми, что имелись. Бумага и карандаши были большим дефицитом — они писали мелом на шиферных плитах. Ученики не понимали, что из-за нехватки всего нужного для школы и необходимости внимательно слушать учителя и запоминать, они развивали в себе такое полезное для жизни качество, как феноменальная память.

Дитеру уже исполнилось девять лет, им владела жажда знаний, но хотя интеллект его быстро развивался, физически он заметно отставал — к его крайнему огорчению, росту ему откровенно недоставало. В надежде подрасти он каждую неделю измерял свой рост — ему хотелось быть высоким, как отец, а не маленьким, как мать. Теперь это стало еще одним ее качеством, которое ему очень не нравилось. Точно так же мальчик винил мать за темный оттенок своих волос — он хотел быть блондином, как отец, истинный ариец. Его глаза были правильного цвета, и как же ему было жаль, что цвет глаз не дополнялся правильным цветом волос!

Герр Шрамм, учитель, увидел тягу мальчика к знаниям и начал проявлять к нему интерес. Юргену Шрамму и его жене Лотти повезло больше, чем большинству людей, — в том смысле, что их дом остался почти цел и что много лет назад, еще до начала налетов, Юрген перенес свою бесценную библиотеку в подвал. Именно эти книги и обеспечивали существование маленькой школы. Заметив, насколько смышленым и жадным к учебе был Дитер, учитель стал давать ему книги домой — Дитер был единственным учеником, которого почтили таким доверием. Таким образом, мальчик был даже рад, что по вечерам мать уходила и он оставался дома один: теперь ему никто не мешал читать и учиться.

Юрген был хорошим учителем и своим учительским чутьем почувствовал: перед ним необычный, достойный особого внимания ребенок. Он составил для мальчика список полезной литературы; выяснив, что французский Дитера намного лучше его собственного, он стал учить его латыни, а открыв, что у ребенка хорошие математические способности (сам Юрген был гуманитарием, и довольно скоро ученик превзошел учителя), он заручился помощью профессора математики. Оба педагога считали, что молодой Дитер так одарен, что способен принести новой Германии немалую пользу.

Дитеру очень нравилось бывать у Шраммов, и скоро он уже проводил у них больше времени, чем дома. Словно бестелесный дух, он сутки напролет сновал туда-сюда между двумя домами — комендантский час все еще действовал.

— А твоя мама не возражает против того, что ты все время здесь? — однажды вечером спросила его Лотти, передавая ему тарелку картошки с сосиской.

— Ей все равно, что я делаю, ее никогда нет дома — она на гулянках.

Лотти над головой Дитера обменялась с мужем понимающими сочувственными взглядами.

— Она ведь еще очень молода, и ей хочется развлечений, — сказала Лотти, которой уже давно перевалило за сорок, хотя она ничуть не комплексовала по этому поводу.

— Она развлекается с врагом, и я никогда не прощу ей этого, — посмотрел в сторону мальчик.

— Дитер, если мы хотим, чтобы новый мир, новая Германия когда-нибудь возникла, нам следует начать мыслить по-другому. Мы не можем вечно таить в сердце ненависть.

— А я могу, — упрямо ответил девятилетний мальчик.

— Но, Дитер, ты не задумывался о том, что, возможно, наши вожди вели нас по неправильному пути? Что те, кто руководил нами, и были нашими настоящими врагами? — спокойным низким голосом проговорил Юрген.

— Нет, я никогда в это не поверю!

— Но ведь эти люди застрелили твоего отца, — мягко заметила Лотти.

— Я уверен, что это был несчастный случай. Мой отец был преданным солдатом Фатерлянда! — повысил голос Дитер.

. — Я тоже уверена, что так оно и было, но, возможно, именно потому, что он был не такой, как все…

— Герр Шрамм, мой отец был офицером и джентльменом. Честь значила для него больше, чем жизнь. — Дитер выпрямился на своем стуле.

— Да-да… — уклончиво сказал Юрген, взял с полки трубку и начал аккуратно набивать ее драгоценным в те времена табаком.

— Хочешь еще одну сосиску, Дитер? — обратилась к мальчику Лотти. Она уже успела привязаться к нему и даже начинала считать его своим внуком — ведь она знала, что собственного у нее уже не будет, их единственный сын погиб под Сталинградом. — А потом займемся следующим отрывком из оперы?

— Да, конечно, — ответил Дитер. И хотя никакой другой ребенок так бы не ответил, Юрген ничуть этому не удивился.

Дитер не мог с точностью сказать, когда понял, что его мать была проституткой. Этот факт вошел в его разум постепенно, по мере взросления — в девять лет он уже намного опережал по развитию своих сверстников.

Теперь он много читал и часто засиживался до поздней ночи, поэтому знал, что в некоторые дни мать возвращается в квартиру по нескольку раз. При этом мальчик обычно слышал мужские голоса, слышал, как мать вздыхает и стонет. Но теперь он знал, что это означает. Однажды вечером, возвращаясь от Шраммов, он увидел в парке на траве полуголую парочку. Охваченный любопытством, он затаился — ему хотелось увидеть женскую грудь, а также, если повезет, то, что у женщины между ног Мальчики в школе часто обсуждали женскую анатомию и то, откуда появляются дети, — их теории на этот счет были самыми разнообразными. Спрятавшись за кустом, Дитер смотрел, как мужчина засунул свою штуковину в женщину, которая лежала, расставив ноги и смеясь. Затем она начала стонать и вскрикивать. Мужчина отпустил ей несколько тяжелых пощечин, и она стала кричать все громче. Пока Дитер раздумывал, что ему теперь делать, женщина довольно рассмеялась, обвила ногами спину мужчины и притянула его к себе. Мальчик был уверен, что именно этим занимается его мать. Если бы он захотел, то легко мог увидеть все собственными глазами — в стене, разделяющей их комнаты, зияла довольно большая щель. Но он никак не мог на это решиться — ему хватало одних звуков.

Потом он услышал в школе разговор о женщинах, которые делают «это» за деньги, узнал, что существуют специальные дома, где их полно, и что некоторые из них стоят на улицах, предлагая себя мужчинам.

Теперь он подозрительно разглядывал всех женщин, которых встречал на улицах, — всех, за исключением Лотти. Он был уверен, что Лотти ни за что не станет делать ничего подобного.

Как-то мать одного из друзей Дитера вслух поинтересовалась, почему он и его мать никогда не стоят в очередях за продуктами. И действительно, у них дома всегда было полно еды, они могли даже раздавать ее. Женщина обратила внимание на банку американских консервов, которую Дитер принес с собой, и мальчик пожалел, что сделал это.

Однажды в начале зимы, которая выдалась намного более холодной, чем предыдущие, он спросил мать:

— Мама, ты спишь с мужчинами за деньги?

— Бог ты мой, что за странный вопрос! — рассмеялась Софи. Она гладила платье, опять собираясь куда-то пойти.

— Мне кажется, что спишь.

— Почему ты так думаешь?

— У нас больше вещей и еды, чем у других людей. Тебя никогда нет дома по вечерам. Ты приводишь домой мужчин, и я постоянно слышу, как ты стонешь.

— О, Дитер! Даже не знаю, что тебе сказать… — Глаза Софи наполнились слезами. Дитер не видел такого зрелища, наверное, уже несколько лет. Он почувствовал к матери жалость, но тут же подавил в себе это чувство, вспомнив, как часто она плакала в прошлом. А ведь она может жить без слез — за два года он убедился в этом.

— Как ты могла?!

— Нам нужно что-то есть.

— Мы запросто можем обойтись без шелковых шарфов и красивых светильников.

— Мне они необходимы!

— Мне стыдно за тебя!

— Да что ты можешь об этом знать? Ты ведь еще ребенок.

— Я только знаю, что это плохо.

— А что хорошо?

— Другие люди живут без этого.

— Я не знала, чем еще можно заняться.

— Папа никогда бы тебе этого не простил.

— Твой отец — последний человек, который может судить об этом!

Горечь в голосе Софи была Дитеру непонятна.

— Ты пустила врага в свою постель… отец никогда не понял бы тебя.

Софи рассмеялась — пронзительно, неприятно.

— Да что ты говоришь! — Она стояла, держа в одной руке утюг, а в другой шелковое платье. — Так ты считаешь, что с немцем спать можно, а с союзниками — нельзя? — Она снова захохотала и смахнула со щеки слезу, но это была слеза, выступившая от смеха. — О Дитер, ты просто золотце!

С этими словами она двинулась к нему. Мальчик отступил и воскликнул:

— Не прикасайся ко мне!

Софи поставила утюг на гладильную доску.

— Дитер, пожалуйста, послушай меня! Мне не следовало смеяться, я знаю. Нам необходимо серьезно поговорить. — Она села на стул, похлопав рукой по соседнему, и мальчик неохотно опустился рядом. — Понимаешь, я была на самом краю безумия. Нам нужна была еда. Я не такая, как большинство женщин, — ты же знаешь, как мы жили, какой избалованной я была. Не знала, чем я могла бы заняться. Я сделала это ради тебя…

— Вот уж неправда! Я отдал тебе кинжалы и значки, а ты обменяла их на ненужные вещи. Мы могли много месяцев жить на них. Ты поступила глупо!

— Мне нужны были друзья… — Софи начала всхлипывать.

— Но почему не друзья немцы?

— У них не было ни денег, ни еды. Посуди сам, ты же умный! — резко произнесла она.

Всхлипывания прекратились так же внезапно, как начались.

— Соседи говорят про тебя нехорошие вещи.

— Мне плевать на то, что они говорят! — Софи вскинута красивые ухоженные волосы. — Мы живем в ненормальное время.

— Я не хочу здесь оставаться.

— И куда же мы поедем?

— Во Францию — ты ведь француженка?

Софи опустила глаза на руки, которые она нервно сжимала, и посмотрела на них так, будто видела впервые в жизни.

— Мы не можем этого сделать.

— Почему? — поинтересовался Дитер.

— Из-за твоего отца.

— Не понимаю.

— Мои родные плохо его приняли.

— Но ты, же познакомилась с ним еще до войны! Вы поженились уже давно, я родился за два года до начала войны. Вы не могли знать, что она начнется.

— Да, но они все равно не одобряли моего выбора. Они слишком хорошо помнили предыдущую войну. А когда я уехала с Хайни, отец сказал, что для него я умерла и что мне лучше не возвращаться назад.

— Но это глупо! Война уже закончилась, а папа мертв.

— Видишь ли, для некоторых людей война никогда не заканчивается. — Дитер кивнул, это было ему понятно. — Кроме того, я слышала ужасные рассказы о женщинах, которые общались с немцами. Им отрезали волосы… — Софи нервно коснулась своих локонов, — мазали их дегтем… — Она содрогнулась. — Мне некуда возвращаться.

Ее взгляд стал отсутствующим, как будто она смотрела куда-то в грустное прошлое. Мальчик почувствовал, как его сердце стиснула жалость, и коснулся руки матери:

— Мы выкарабкаемся, мама. Прости меня.

— Все в порядке. — Софи взглянула на часы. — О Боже, я опаздываю!

Дитер нахмурился: это было совсем не то, чего он ждал.

Поток мужчин так и не прекратился. Каждую ночь из комнаты матери неслись похотливые звуки, и Дитер постоянно ощущал бессильную ярость. Когда-то мама была его идеалом, его путеводной звездой, но теперь эта звезда стремительно теряла свой блеск. Он не понимал, как она может спать с чужими людьми, как позволяет их обнаженным телам касаться ее. С каждым посетителем, побывавшим в ее постели, в Дитере умирала часть любви к матери. Он все чаще задумывался над тем, вернется ли когда-нибудь эта любовь, пока наконец не настал день, когда он понял, что сам этого больше не хочет.

Прошло еще четыре месяца. Однажды вечером, когда он был дома один, в дверь нетерпеливо постучали. Дитер открыл и увидел, что на пороге стоит какой-то человек. На улице было не очень темно — недавно выпал снег. Мужчина притопывал ногами от холода.

— Можно войти? — Он прошел в прихожую.

— Папа! — восторженно крикнул Дитер. — Папа? — с сомнением повторил он. Мужчина был высокого роста, со светлыми волосами, более худощавый, чем отец Дитера, но в остальном он был его точной копией. Даже то, как мужчина засмеялся, увидев охватившее мальчика возбуждение, напомнило ему об отце.

— Извини, что разочаровал тебя, парень. Я младший брат Генриха.

— О, ну конечно! Проходите, пожалуйста. — Смущенный своей дурацкой ошибкой, но ощущая восторг оттого, что он встретил родственника отца, Дитер провел его в гостиную.

— Вы тут устроились с комфортом. — Мужчина с надменным видом осмотрелся. Дитеру почему-то не понравилось то, как он это сделал.

— Моя мама любит уют, — заявил Дитер.

— Именно это я о ней слышал. — Мужчина рассмеялся снова, и теперь, в ярком свете, Дитер ясно увидел, что пришедший совсем не похож на отца. В его глазах застыло холодное выражение — даже когда он улыбался, улыбались лишь его губы.

— Мать дома?

— Нет.

— Но она вернется?

— Наверное.

— Тогда я подожду. — Мужчина сел на стул, аккуратно прикрытый симпатичной накидкой. Наверное, Софи подразумевала, что на этот стул будут больше смотреть, чем садиться — под весом мужчины накидка смялась, обнажив потертую обивку.

— А вы хорошо помните моего отца? — взволнованно спросил Дитер.

— Разумеется.

— Он был очень храбрым.

— Разумеется.

— И благородным.

— Разумеется.

— Налить вам чего-нибудь выпить? — спросил Дитер, ожидая, что ему опять ответят. — «Разумеется».

— Виски, — коротко бросил мужчина. Дитер побежал в кухню и с гордым видом достал бутылку из запасов, которые, как он знал, собрала мать. Наполняя бокал, он ощущал себя совсем взрослым. Гость внушал ему какую-то боязнь, но ведь он был родным братом отца, а значит, тоже благородным человеком! Без сомнения, он пришел, чтобы спасти их, забрать из этого подвала и этой трудной жизни. Мальчику хотелось броситься в дядины объятия так, как он бросался в объятия отца, но инстинкт подсказал ему, что это неудачная мысль, что этому человеку такое не понравится. Он подумал, можно ли рассказать дяде о коробочке драгоценных камней — теперь он уже знал, что это такое, и хотя почти не представлял их ценности, было понятно, что она немаленькая. Когда он вспоминал, как легко мог их утратить, то покрывался холодным потом. Мальчик уже начинал понимать, что с помощью этих камней он может радикальным образом изменить их жизнь — они могли бы переехать в сельскую местность, купить ферму… Но теперь, когда к ним приехал родственник, все пойдет по-другому. Он пока не будет рассказывать о камнях, сперва выяснит, можно ли доверять этому дяде. Жизнь уже успела научить Дитера тому, что доверять можно немногим людям. Он вернулся в комнату с бокалом виски в руке.

Тот час, который он провел в компании дяди, оказался не слишком приятным. Мальчик быстро истощил все возможные темы для разговора: он получал лишь односложные ответы. К тому же дядя был не слишком тактичен…

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Девять, почти десять.

— У тебя маленький рост, ведь так?

После этого Дитер оставил всякие попытки под держать разговор и сидел с обиженным видом. Его отец никогда не позволил бы себе такую бестактность!

Снаружи послышались шаги — это возвращалась Софи. Дитер надеялся, что она придет одна: хотя после войны минуло уже почти два года, ему все равно не хотелось, чтобы дядя знал, что она якшается с врагами.

— Дорогой, на улице так холодно! Приготовь своей бедной мамочке чего-нибудь погорячее. — Румяная от мороза, Софи вошла в комнату. В ее волосах, словно бриллианты, поблескивали снежинки. Она была так прекрасна!

— Йоганнес! — воскликнула она, но в ее голосе не было радости. Он пересекла комнату и, подойдя к Дитеру, быстро положила руки ему на плечи. — Давно ты здесь? — спросила она мужчину.

— Нет.

— Когда ты вернулся?

— Чуть больше месяца назад — русские очень не хотели отпускать меня, но у меня отыскался влиятельный заступник-американец. Мне еще очень повезло — это был просто ад.

— Мне так жаль…

— Вас захватили в плен? — с любопытством спросил Дитер.

— Софи, тебе придется уехать. Ты сама это понимаешь, — сказал Йоганнес, проигнорировав вопрос мальчика.

— Йоганнес, пожалуйста, не надо! Нам некуда податься!

— Это меня не интересует.

— Но ребенок…

— Такой же нарушитель права собственности, как и ты, — холодно перебил ее мужчина.

— Никакой я не нарушитель! Этот дом принадлежал моему отцу, а значит, теперь он мой! — уверенно заявил Дитер.

— А, так ты ничего ему не объяснила? Это было довольно глупо, Софи. — Дядя медленно повернулся к Дитеру, который стоял с колотящимся сердцем, ощущая, что происходит нечто ужасное. — Это мой дом, потому что наследник твоего отца — я. Ты незаконнорожденный.

Дитер перевел взгляд на мать и увидел, что она плачет. Но как такое может быть?

— Я не понимаю вас… Что значит это слово?

— Ты имеешь в виду «незаконнорожденный»? — язвительно улыбаясь, спросил Йоганнес. — Это означает, что у тебя нет никаких прав. Это значит, что твои отец и мать не были женаты, что твоя мать была всего лишь любовницей твоего отца. Это означает, что вам пора выметаться отсюда. — Он протянул бокал, словно требуя добавки. Двигаясь как автомат, Софи наполнила его, хотя Дитеру хотелось, чтобы она швырнула бокал дяде в лицо.

— Нет! Я вам не верю! — крикнул он.

— Йоганнес, пожалуйста, не делай этого! Ты же знаешь, что Генрих любил меня. Он сам тебе говорил, что собирается жениться на мне.

— Никогда ничего подобного не слышал. Сколько вы были вместе? Шесть, семь лет? Тебе не кажется, что он слишком долго не мог принять решение? — Йоганнес наклонился вперед, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Софи. — Ты была для него всего лишь удобной подстилкой, ничего более.

— Но он привез нас в замок!

— Только для собственного удобства. После войны он должен был жениться на Фриде фон Цоллен — они были обручены. Разве он не сказал тебе этого? Наверное, забыл.

И дядя Дитера засмеялся — это был холодный, безрадостный смешок.

— Я не верю тебе, нет! — запричитала Софи.

— Сэр, думаю, вам лучше уйти, — выступил вперед Дитер. Он так до сих пор и не понял всего смысла этого разговора.

— О нет, сэр, уйти придется вам. Я буду снисходителен — дам вам неделю на сборы. Потом я сам сюда въезжаю.

— Йоганнес, я сделаю для тебя все что хочешь… — Софи бросилась к мужчине, но он оторвал ее руки от своего пальто с таким видом, будто сбрасывал неприятное насекомое.

— Нет, Софи, слишком поздно. Ты ведь помнишь, у тебя был вы-. бор, и ты сделала его неправильно. Ты выбрала богатство, но теперь Генрих мертв, а ты осталась ни с чем. Как выяснилось, ты выбрала не того брата!

— Я обращусь к властям! — решительно заявил Дитер, понимая, что его мать сейчас ни на что не способна.

— О, правда? Я уверен, что твоя мама хочет, чтобы ты это сделал. Какие бумаги ты им покажешь? — с усмешкой спросил он Софи. — Наверное, отсутствие документов является для тебя большой проблемой?

— Разумеется, у нас есть документы. Я гражданин Германии, она моя мать — нас не могут разъединить.

— Ты гражданин Германии? Как забавно. Неужели твоя мать ничего тебе не сказала? Ты не немец, а француз — ты родился во Франции, а там любят внебрачных детей ничуть не больше, чем здесь.

— Нет! Ты лжешь! — заревел Дитер во всю мощь своих легких, в несколько прыжков пересек комнату и что было силы заколотил по дяде руками и ногами. — Я немец, и не смей говорить, что это не так! — успел крикнуть он, но тут Йоганнес сильно ударил его по голове, и он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит в кровати. Мать сидела рядом, держа его за руку и тихо повторяя его имя.

— О, Дитер, я думала, что он убил тебя. — Она прижалась к нему, но мальчик раздраженно отстранился.

— Скажи мне, что это все неправда, пожалуйста, мама!

— Прости, дорогой. Вероятно, мне действительно следовало рассказать тебе все… наверное, я надеялась, что Йоганнес погибнет, как и многие другие… Я надеялась…

— Значит, это правда.

Софи опустила глаза.

— Думаю, ты должна все мне рассказать, — спокойно произнес Дитер.

Услышанное оказалось даже хуже того, что он мог вообразить. Его дед и бабка со стороны матери вовсе не жили в большом замке, как он это себе представлял, а были всего лишь владельцами бара в промышленном городке на севере Франции, потомками самых обычных земледельцев. Софи дала Дитеру понять, что по сравнению с ее дедом и бабкой родители жили еще относительно неплохо.

— Ты хочешь сказать, что они были крестьянами?

— Да. Но это хорошие, добрые люди. Когда твой отец зашел в бар, они тепло приветствовали его…

— Ты познакомилась с папой в баре?

— Да.

— Но почему ты врала мне? Почему говорила, что твои родители богатые, что ты познакомилась с папой на выпускном школьном балу в Париже?

— Сама не знаю… — Софи заплакала, но ее слезы лишь усилили злость Дитера — ему даже показалось, будто вместо сердца у него стоит ледышка.

Сказка оказалась грустной. Софи рассказала, что после того как она забеременела и ее родители узнали об этом, они выгнали ее на улицу. Генрих снял для нее квартирку в Париже, и именно там родился Дитер. После начала войны молодой женщине стало опасно иметь покровителя-немца, и Генрих перевез их в Германию, поселив в фамильном замке. Никто из его родственников, кроме младшего брата Йоганнеса, не знал об их существовании.

— Но он же любил нас! — озадаченно нахмурил брови Дитер.

— Да, любил. Ты никогда не должен об этом забывать.

— Он бы женился на тебе после окончания войны?

— Ну конечно! — Софи вскинула голову и засмеялась.

— Сажи мне правду, мама.

Она посмотрела на сына большими полными грусти глазами.-

— Не знаю, Дитер.

Мальчик сидел, сжав колени и положив на них руки.

— Так ты поэтому не можешь получить документы?

— Да. Тебе было намного проще сделать это, ведь сейчас так много сирот с утерянными бумагами, и никто не задавал лишних вопросов.

— Думаю, я лучше посплю. — Дитер с мрачным видом отвернулся к стене.

После того как мать поцеловала его, поправила одеяло и ушла, он сел на постели и долгое время сидел в темноте, сжав кулаки и тихо повторяя:

— Я немец! Я немец! Немец! Немец!

6

Берлин, 1947–1948

Проблему выселения из страны, угрожавшую Софи, она решила довольно быстро — просто вышла замуж.

Дитер с первого взгляда невзлюбил своего отчима. Тот был старым, толстым, неуклюжим, а главное, он был англичанином. Чтобы организовать свадьбу, потребовалось немало времени: близкие отношения военных с жителями завоеванной страны все еще не одобрялись. Если бы Софи была немкой, оформление разрешения заняло бы вечность, но и ее утверждение о том, что она француженка, мало помогало — у нее не было документов. В спешке покидая замок, она взяла с собой то, что сочла необходимым, забыв захватить самое важное. Но в конце концов, французские власти, войдя в положение влюбленных, все-таки выдали Софи нужные бумаги.

Британцам это совсем не понравилось. Софи долго и нудно допрашивали о ее связях с Генрихом, интересовались, почему она всю войну прожила в Германии. Ее заподозрили было в шпионаже, но в чью пользу? В итоге здравый смысл все же восторжествовал: ее жених, сержант Боб Кларксон, служил при полевой кухне и вряд ли имел доступ к каким-нибудь военным секретам.

Софи с большим удовольствием вышла бы замуж за одного из тех блестящих молодых офицеров, с которыми она «дружила», но она не была настолько наивной. Про то, чем она занималась два последних года, многим было довольно хорошо известно. Офицеры могли с радостью гулять, кутить и спать с ней, но замуж? Ей пришлось бы ждать такого предложения еще лет сто.

Что касается Боба Кларксона, то тот был просто в восторге. Сорокачетырехлетний вдовец не мог поверить своему счастью, когда красивая элегантная француженка проявила к нему такой интерес. Он был еще более изумлен, когда она сказала, что ей ничего от него не надо. Как это было непохоже на других фройляйн, которых он знал, — тем нужны были не только деньги, но и продукты, сигареты, нейлоновые чулки, все, к чему он имел доступ. Но Софи, его Софи, была не такой: ей нужны были он сам, его компания, его дружба и его любовь.

Все это слишком походило на сон, и он так боялся, что сон развеется, когда спустя всего пять дней после знакомства сделал ей предложение. Когда же она приняла его, Боб долго не мог поверить, что ему так повезло.

Софи рассказала ему о своей проблеме с жильем и о том, что брат ее покойного мужа собирается вышвырнуть ее с ребенком на мороз, — она понимала, что правда звучала бы далеко не так впечатляюще и жалостливо. Все, что ей было нужно, — чтобы Боб замолвил за нее словечко перед чиновником, который заведовал предоставлением жилья бездомным. Так Софи осталась в своей подземной квартирке.

Когда Боб видел Софи и ее сына в их подвале, у него наворачивались слезы. Это место казалось ему темным и отвратительно обставленным. Ему очень хотелось подыскать им приличное жилье, в окна которого светило бы солнце. Но Софи держалась за эту квартиру с такой очаровательной страстью, что он уступил. В случае свадьбы это стало бы серьезной проблемой — квартира находилась слишком далеко от места его службы, а армейскому командованию не нравилось, когда солдаты жили в отдаленных частях города. Считалось, что это чересчур опасно, ведь сопротивление местного населения до сих пор не прекратилось окончательно. Даже теперь в некоторых районах города все еще было неспокойно. Но Боб пользовался определенной популярностью в своей части, и словцо, сказанное в нужное ухо, к тому же подкрепленное ящиком-другим виски из запасов, пребывающих в его распоряжении, сделали свое дело.

Если проблема и существовала, так это с мальчиком. Боб обычно легко сходился с детьми, но с этим у него ничего не получалось. Он не решился бы сказать, что Дитер ненавидит его, но иногда в его взгляде, обращенном на отчима, проскальзывало нечто очень близкое к ненависти.

— Мне очень жаль, Боб. Ты всегда так добр к нему, а он постоянно грубит тебе, — сказала как-то Софи, когда они рассматривали отвергнутый Дитером чудесный игрушечный поезд, который Боб приобрел у одного солдата, якобы «нашедшего» его.

— Софи, любовь моя, мы должны дать ему время. Не забывай, что его отец мертв, и до сих пор он был единственным мужчиной в семье — он ревнует тебя, но скоро это пройдет.

Боб ошибался. Никто из них не понимал, что Дитеру с некоторых пор было абсолютно все равно, что делает его мать, его расстраивало лишь то, с кем она это делает.

Большинство вечеров он проводил у Шраммов. Он учился со всепоглощающей страстью, а приходя домой, отдавал предпочтение одиночеству — читал свои книги, пересчитывал драгоценные камни. Последнее мальчик делал теперь каждый день, ибо Бобу он не доверял. Он уже знал истинную ценность камней. А еще он начал заниматься меновой торговлей. В их доме теперь всегда были вещи, нужные многим людям, — виски, сигареты, консервы… Он обменивал все это не на деньги, а на военные сувениры: форму, значки, пистолеты. У герра Шрамма была коллекция трофеев двух предыдущих войн — Франкопрусской и Первой мировой, — и учитель часто рассказывал мальчику, как выросла ценность этих вещей. Дитер сделал логичный вывод, что если собирать коллекцию трофеев войны, то когда-нибудь они значительно вырастут в цене. В качестве своего секретного склада он использовал одну из комнаток в подвале. При этом он аккуратно вел записи, регистрируя все приобретенное, а также то, в обмен на какие ценности он это приобрел.

Дитер поставил себе три основные цели в жизни: отомстить брату отца, стать богатым и выкупить отцовский замок. Он не знал, как он всего этого достигнет, но в том, что сделает это, мальчик не сомневался.

Когда Дитеру исполнилось одиннадцать, он начал ходить в настоящую школу. Ученикам не хватало многих вещей, но дисциплина все равно была строгой. После нескольких лет вольготной жизни дети с трудом переносили ограничения, навязываемые им школой, — но не Дитер. Он был сознательным и благодарным учеником.

Отчим прекратил попытки сойтись со своим пасынком, и между ними установился холодный, но вежливый вооруженный нейтралитет. Они здоровались по утрам и желали друг другу спокойной ночи, но это и все. Остаток дня один из них проводил на службе, а другой — в школе, по выходным же они не обращали друг на друга внимания.

К крайнему недоумению Дитера, Софи казалась вполне довольной своим мужем, а ведь тот обычно разговаривал лишь о своей работе на армейском складе! Во время еды он противно чавкал, часто пускал отрыжку и газы, не затрудняясь при этом извиняться, и пил, чтобы напиться. Единственная выгода от нового отчима заключалась для Дитера в том, что теперь он свободно говорил по-английски.

Софи же расцвела. Она набрала вес, и это явно шло ей, хотя и несказанно ее огорчало. Из ее глаз исчезло грустное выражение. У нее теперь было полно модных вещей и косметики — Боб иногда приобретал ей все это, используя свои все более широкие связи. Она постепенно становилась такой, какой была раньше.

Два года жизнь текла без особых встрясок, и вот как-то вечером Боб вернулся домой с известием, что он возвращается в Англию. Дитер встретил эту новость молчанием, а его мать обуял восторг.

— Как это чудесно! Магазины на Бонд-стрит, «Хэродс» — как я хочу все это увидеть своими глазами!

— Тише, милая, ты забыла, что у нас пока еще все продается по карточкам? Нельзя так просто зайти в магазин и купить что хочешь, — понимающе улыбнулся Боб.

— Но ты все равно достанешь мне то, что я захочу, ведь так? Тебе всегда это удается, ты такой умный! — Софи погладила мужа по затылку и хихикнула. Дитер с отвращением отвел взгляд.

— А ты что думаешь, Дитер? Только представь себе — ты будешь ходить в настоящую английскую школу.

— Спасибо, не надо.

— Дитер, не глупи.

— Я не глуплю, мама. Я не хочу ехать в Англию — мне хочется остаться здесь.

— Но как ты, мальчик, которому еще даже не исполнилось двенадцати, сможешь сам жить в таком большом городе? Теперь ты англичанин — Боб усыновил тебя, и ты можешь получить настоящее английское воспитание и стать джентльменом. Ты познакомишься с Робби, сыном Боба, он станет твоим другом.

— Да, мама, — машинально ответил Дитер.

— Ну, вот и ладно. Я знала, что тебе понравится эта идея.

Дитер извинился, встал и прошел в свою комнату.

— Он не слишком-то лучится счастьем, — мрачно заметил Боб.

— Все будет в порядке. Он до сих пор лелеет глупую мысль о том, что он немец. Оказавшись в Англии, он быстро об этом забудет.

Остаток вечера Софи провела, планируя будущее, — она зашла так далеко, что даже намекнула на то, что настало время им завести ребенка. «Ребенка Боба», — произнесла она, простодушно хлопая ресницами.

Следующим утром Дитер не пошел в школу, сказав, что плохо себя чувствует. Он стерпел материнскую суету вокруг себя и дождался, пока Боб и Софи уйдут — последние месяцы его мать подрабатывала, выполняя обязанности переводчика в части, где служил Боб.

Дитер спрыгнул с постели, взял ящик и два больших чемодана и аккуратно уложил свою коллекцию военных трофеев. В буфете, он забрал все консервы и открывалку. Затем скатал свой матрас и постель, достал из ящика в комнате матери все необходимые бумаги, в том числе ненавистные ему документы на усыновление и британский паспорт — он мог ненавидеть их, но понимал, что в этом городе они заметно облегчат ему жизнь. Напоследок он вернулся в свою комнату и достал из тайника в стене коробочку с драгоценными камнями, пистолеты, книгу Шиллера и поднос.

За домом стояла старая тачка, которую он нашел на какой-то стройке. Дитер пока еще ни разу не воспользовался ею, но инстинкт запасать все то, что могло оказаться для него полезным, подсказал ему перевезти тачку домой и спрятать под каким-то тряпьем. Уложив все свои вещи на тачку, он прошел в комнату матери и взял большую фотографию отца, стоявшую за купленной Бобом радиолой.

Он знал, куда пойдет, наверное, он всегда предполагал, что однажды это может случиться. Много лет назад, рыща по округе, он набрел на уцелевший лесок, в котором стояла небольшая хижина — очевидно, раньше ею пользовались дровосеки. Она стояла в зарослях кустарника и была надежно укрыта ползучими растениями и папоротником — ничего удивительного, что Дитер сам чуть было, не пропустил ее. Тогда он на всякий случай тщательно прикрыл хижину от людского глаза ветками и листьями и запомнил место. И вот теперь такой случай настал.

Отныне хижина была его домом. И пусть двенадцать исполнялось ему лишь через несколько месяцев, но жизнь в послевоенном Берлине быстро сделала его взрослым. Он знал, что справится.

Мальчику понадобилось несколько часов, чтобы дотащить тачку до того места. Разгрузив имущество, он спрятал тачку в лесу и вошел в свой новый дом. Первым делом он достал фотографию отца и нашел в деревянной стене гвоздь, чтобы повесить ее.

— Я не мог поехать туда, папа. Мне надо остаться, — сказал он улыбающемуся отцу.

Испания, 1992 год

Дитер взглянул на электронные часы на приборной доске машины. Как же летит время! Поездка выдалась простой — в основном благодаря сильнейшему шторму, который заставил многих не таких отважных автомобилистов остаться дома. «Как странно — большую часть пути я вспоминал детство», — подумал он.

— Детство! — вслух воскликнул Дитер и улыбнулся. Он не раз говорил жене, что, судя по всему, таким успешным человеком его сделало именно трудное начало жизни, а также трофеи, которые он раздобыл после войны. Дело в том, что небольшой арсенал огнестрельного оружия, накопленный им, оказался неплохим подспорьем: Дитер выяснил, что на подобные вещи всегда находятся покупатели.

При мысли о том, какому риску он подвергался, Дитер поежился. В первые послевоенные годы ношение оружия означало смерть или тюремное заключение, а он перемещался по Берлину, вооруженный до зубов. Останавливать ребенка никому не приходило в голову — забавно, правда? Не отрывая глаз от дороги, Дитер взял первый подвернувшийся под руку компакт-диск, вставил его в проигрыватель, вполне соответствующий прекрасному автомобилю, и под звуки Вагнера прибавил скорость. «Очень подходящий выбор», — подумал он.

Он прибыл в пункт своего назначения — испанский курортный городок на побережье — в запланированное время, к вечеру, и сразу поехал в отель. Пройдя в свой «люкс», быстро принял душ, сменил рубашку и галстук, проверил, заперты ли чемоданы и не забыл ли он взять ключ от номера, и вышел в коридор. Проигнорировав лифт, он сбежал по лестнице — не по главной, а по той, которой пользовался персонал. Дитер хорошо знал устройство этого отеля: лифты и главная лестница были расположены в одном месте и легко просматривались из вестибюля. Боковая же лестница заканчивалась небольшой дверью совсем рядом с конторкой портье, а там всегда, даже в это время суток, было людно. Незаметно проскользнуть оттуда на улицу было легче легкого.

Он быстро зашагал по все еще оживленной главной улице городка. Когда Дитер регистрировался, ему очень не понравилась внешность двух мужчин, сидевших в креслах напротив лифтов. Они вполне могли быть обычными туристами, но Дитер не любил рисковать. Чтобы убедиться в том, что за ним не следят, он прибегнул к обычной схеме: внезапно поворачивался и шел в обратном направлении; останавливался, чтобы поглазеть на витрины магазинов; нагибался, чтобы завязать шнурок. В конце концов он убедился, что хвоста за ним нет.

Дитер остановился на пересечении главной и второстепенной улиц, там, где на одном углу стояла аптека, а на другом — небольшой магазинчик. Из портфеля он достал номер «Ле Фигаро» и некоторое время стоял, читая газету. Прошла всего минута, и рядом с ним остановилось такси.

— Вы заказывали номер в отеле «Хуан», сэр? — спросил, высунувшись из окошка, водитель.

— В среду после полудня, — ответил Дитер с сильным акцентом — испанский не относился к числу языков, которыми он владел.

— В среду выдался хороший денек, — усмехнулся водитель и, повернувшись, открыл перед пассажиром дверцу заднего сиденья.

Дитер уселся в салон. Он очень редко пользовался общественным транспортом — в этом не было необходимости. Почувствовав неприятную смесь старых запахов табака, чеснока и человеческого пота, он поморщился и беспокойно заерзал на сиденье, мысленно пожалев, что не подложил газету, перед тем как сесть. Водитель сразу же бросил автомобиль в поток транспорта, не позаботившись при этом посмотреть в боковое зеркало — очевидно, он надеялся, что его защитит небольшая пластмассовая фигурка Девы Марии, в обрамлении искусственных розочек свисавшая с зеркала заднего вида. Он что-то произнес, но Дитер не стал отвечать. У него не было времени на бесполезную болтовню с таксистами, к тому же он очень плохо понимал испанский. Он нарочито открыл портфель и достал оттуда пачку бумаг. Испанец пожал плечами, замолчал и сосредоточился на вождении.

Дитер не стал читать свои бумаги — в этом не было нужды, он знал все цифры наизусть. Пока такси пробиралось через лабиринт узких улочек, он рассеянно смотрел в окно. Если за ними и следили, вряд ли преследователь мог остаться незамеченным. Он понятия не имел, где находится или куда едет: если учесть репутацию Его Превосходительства, такая неосведомленность была весьма желательной.

Он сам не знал, чего ради приехал сюда. «Наверное, ради старых добрых времен», — предположил он. Когда-то сфера его интересов была связана главным образом с нелегальной торговлей оружием. Он поставлял партии оружия в Палестину, Ирландию, во многие африканские страны — туда, где возникали «небольшие проблемы», как он это формулировал. Это были веселые деньки — он бороздил моря на списанном старом торпедном катере, ускользая от властей. И даже когда пограничники останавливали его, то никогда ничего не находили. После этого глухой, лучше всего безлунной, ночью происходила встреча в какой-нибудь отдаленной пустынной бухте. Да, то были чудесные времена — выброс адреналина в кровь всегда гарантирован. Это было, наверное, даже лучше, чем секс.

Дитер снова беспокойно пошевелился на своем сиденье — сравнение напомнило ему о его проблеме.

Вот уже много лет он не занимался подобными вещами. Он не касался оружия, даже не видел его и, конечно, ничего не доверял бумаге. Телефонные звонки с иносказаниями — вот и все, что было, да и то он имел дело лишь с некоторыми крупными клиентами вроде Его Превосходительства. Весь риск брали на себя другие — они занимались перевозками, передачей товара, он же оставался в стороне. В случае возникновения непредвиденной ситуации его личность почти невозможно было бы установить. И все это время его счет в женевском банке стремительно рос.

Даже небольшой необходимости в подобных делах теперь не было. Его законный бизнес процветал: у Дитера фон Вайлера было достаточно денег, чтобы обеспечить себя и своих детей до конца жизни. Когда одни страны накладывали на другие санкции, их с невероятной легкостью нарушали люди, подобные Дитеру, — они богатели на совестливости остального мира. Дитер много раз принимал решение, что последняя операция будет действительно последней, но затем раздавался звонок, и он не мог противостоять искушению. Наверное, он слишком жаден — ему всегда хотелось больше, на всякий случай. Именно так он поступал, будучи ребенком: пересчитывал свои пфенниги в марки и прятал их в старый носок. Теперь он вел операции только в швейцарских франках — американские доллары он не уважал. И следовало признать, что, пересчитывая свои миллионы, он испытывал такое же удовольствие, какое ощущал ребенком, пересчитывая свою сотню марок.

Такси со скрипом затормозило, и из какой-то арки с урчанием выехал большой черный лимузин. Не говоря ни слова, Дитер вышел из такси и пересел в роскошный салон огромной машины. На черных кожаных сиденьях салона с кондиционером он сразу почувствовал себя в своей стихии.

Его Превосходительство не был ему другом, Дитер никогда не совершил бы ошибки, включив его в число своих друзей. Он ничего не испытывал к этому человеку — так же, как старался не думать о характере его деятельности или о том, сколько невинных людей погибнет от доставленного им оружия. Все это не имело к нему никакого отношения, если бы он задумывался над подобными вещами, то никогда не преуспел бы в «торговле игрушками»..

Лимузин выехал из города и направился в сторону высокогорья. Было так темно, что вокруг ничего нельзя было разглядеть. Если бы Дитер обернулся и бросил взгляд сквозь тонированное стекло, он увидел бы огни города, поблескивающие на поверхности моря, словно светящиеся жемчужины.

Полчаса спустя они проехали сквозь ворота на дистанционном управлении, промчались по длинной, обсаженной кипарисами подъездной дорожке и остановились перед большим, богато украшенным белым зданием, которое наверняка не принадлежало Его Превосходительству, — без сомнения, он всего лишь арендовал его.

— Как приятно вновь увидеть вас, дорогой Тото! — проговорил Дитер, выходя из машины и протягивая руки к человеку в белом одеянии, в ожидании стоявшему на ступеньках.

Глава 2

Уолт

1

На самолете, летящем в Индию, осень 1992

Уолт слез с лежащей на спине красивой молодой женщины, скрестил пальцы на затылке и зевнул, словно посредственное исполнение им роли его ничуть не интересовало. Девушка посмотрела на него и как-то робко улыбнулась. «Бедная шлюшка! Что за способ зарабатывать себе на жизнь!» — подумал он, автоматически улыбнувшись в ответ. Девушка встала на четвереньки и, приблизив лицо к его опавшему пенису, вопросительно взглянула. Уолт покачал головой — он чувствовал себя слишком уставшим.

— Какай у вас замечательный член, мистер Филдинг! — Она затрепетала ресницами и начала нежно поглаживать его, явно пытаясь заинтересовать. Уолту это понравилось. Он любил, когда женщины были женственны, и никогда не одобрял тех из них — даже шлюх, — которые злоупотребляли похабными выражениями. Проявленное девушкой уважение и соблюдение ею приличий пришлись ему по душе.

— Эти техасцы любят утверждать, что у них самые большие и мощные стручки, но вот что я скажу вам, мэм: в Орегоне произрастают фрукты получше, — почти машинально произнес он с утрированным акцентом, словно нечто подобное от него ожидалось.

Затем он встал с постели и пошел в душевую кабинку. На пороге обернулся и сказал девушке:

— Одевайся и проходи в главный салон. Там ты найдешь моего секретаря, он организует подарок и твое возвращение в Ниццу из Каира.

Женщина с встревоженным видом проговорила:

— Мне очень жаль, мистер Филдинг!

— Тебе не за что извиняться. Это не твоя вина! — резко ответил он.

— Вы не хотите, чтобы я осталась? — Она соблазнительно поводила красивым загорелым телом на белой простыне и встряхнула длинными светлыми волосами. Эта сцена была весьма соблазнительна и в другое время обязательно вернула бы ему мужскую силу — но не сейчас.

— Нет! — бросил Уолт и захлопнул за собой дверь душа.

Он никогда не позволял девушкам остаться, это запросто могло привести к ненужным осложнениям. Женщины любили его: и то, что он делал в постели, и то на, что он был способен вне ее. Из личного опыта он знал, как легко они влюбляются — не в него, а в ту роскошь, которой он мог их обеспечить. А еще он знал, как нелегко порой бывает от них избавляться.

Он установил для себя строгие правила, регулирующие подобные встречи. Организовывал их всегда его секретарь-референт. Бет этого никогда не делала — Уолт избавил ее от такой обязанности, убежденный в том, что она не понимает, что все эти женщины были профессионалками. Карлосу, его секретарю, было велено отбирать женщин примерно двадцатипятилетнего возраста: Уолт предпочитал опытных, кроме того, не хотел, чтобы его совесть отягощали контакты со слишком молодыми девушками. Более старших же он не любил потому, что знал: с определенного возраста подобные женщины начинают задумываться о будущем, а ему не хотелось иметь дело с их проблемами.

Он предпочитал блондинок. Они должны были быть нормального телосложения, с немаленькой грудью — худосочные ему не нравились. Им сообщали, что они никогда не должны сами заводить разговор о себе. Были времена, когда его интересовали их биографии, но это все осталось в прошлом: теперь ему было наплевать на их жизненные обстоятельства и их надежды на будущее. Подобные разговоры вели лишь к ненужным в таких обстоятельствах личным чувствам — а Уолту нравилось быть беспристрастным.

Кроме того, девушки обязательно должны были иметь справку о недавно взятом тесте на ВИЧ — Уолт считал, что настали времена, когда любая предосторожность не лишняя. Вообще-то он мог бы обходиться без таких женщин: уже много лет Уолт постоянно содержал одну «официальную» любовницу. Ныне занимающая эту должность Валери обладала мягким характером, была хороша в постели, не испытывала к нему любви и не рассчитывала на его ответную любовь. Размер ее содержания и роскошная квартира, которую он снимал для нее в Нью-Йорке, гарантировали ее верность.

Недавно Уолт начал задумываться о том, почему он идет на такие расходы. «Наверное, — решил он, — это ностальгия, а также то, что, вопреки мнению конкурентов по бизнесу, меня нельзя назвать безжалостным человеком». Когда-то он навещал любовницу регулярно, но в последнее время все изменилось. Теперь он не мог сказать заранее, сумеет ли выполнить то, что надлежит делать мужчине в постели. Когда Уолт обратился к своему врачу, тот сообщил ему, что физически он полностью здоров — судя по всему, все дело в утрате тяги к сексу.

Помимо содержания постоянной любовницы, он всегда любил разнообразить свою сексуальную жизнь с временными партнершами вроде той девчушки, которую он только что отослал. Однако те же казусы начали нередко происходить и с ними.

Когда-то он обожал секс, жить не мог без него. Но теперь, как бы ни было ему неприятно признаться в этом даже самому себе, половой акт частенько казался ему всего лишь рутинной работой, а удовольствие от него было далеко не таким острым, как раньше. Да, он все еще испытывал потребность в сексе, но это была уже скорее потребность в физическом облегчении — процесс больше не приносил ему радости. Нередко он осознавал, что прибегает к постели лишь для того, чтобы скрасить тяготившее его одиночество.

Уолт намылил тело лавандовым мылом «Аткинсон». Он всегда пользовался мылом именно этой марки потому, что она напоминала ему о единственной женщине в его жизни, которую он любил и уважал. Ко всем остальным Уолт не испытывал ни малейшего уважения — можно сказать, был в какой-то степени женоненавистником. По крайней мере, до тех пор, пока в его жизнь не вошла Винтер Салливан. Уолт уважал ее, возможно, смог бы даже полюбить, но все еще не пытался этого сделать. Он максимально отвернул краны. Дело в том, что постарался не думать о Винтер слишком часто — это смущало его, ведь он никак не мог понять, что в ней такого, что заставляет его ощущать себя в ее присутствии косноязычным юнцом. Винтер была единственной женщиной, которую он никогда не пытался затащить в постель. «Наверное, виновато это чертово уважение», — подумал Уолт. Он знал, почему не уважал всех остальных женщин — из-за Черити[3]. При мысли о ней он фыркнул. Если кого-то родители и назвали неправильно, так это ее! Уолт был сильным человеком — сильным и телом, и духом, и лишь Черити могла внушить ему страх.

Он упал на постель и закутался в полотенце. Черити, главная ошибка его жизни…

Штат Орегон, 1956

Мальчик сжался в темном подвале и прикрыл уши ладонями, пытаясь отгородиться от звуков, доносившихся до него сквозь перекрытие над головой. Он сидел, обхватив колени руками, прижав их к груди и наклонив голову. От страха он обмочился, и мокрые холодные брюки липли к его бедрам, но он даже не замечал этого. Шум усилился — он услышал грохот переворачиваемой мебели, звон разбитого стекла, характерный звук ударов по человеческому телу. Его мать отчаянно закричала, моля о пощаде.

— Нет! — Мальчик вскочил на ноги и начал в темноте пробираться к выходу, спотыкаясь обо что-то и растягиваясь на сыром холодном полу. — Пожалуйста, не надо! — Добравшись до выхода, он забарабанил кулаками в запертую дверь. От бессилия и ярости он зарыдал. Его переполняла ненависть к собственному отцу, который, возможно, в эту минуту как раз убивал его мать, а также к самому себе — за то, что был слишком мал и слаб, чтобы защитить ее.

Он сам не знал, сколько времени пролежал так в темноте, терзаемый страхом за мать и за себя. Но вот в доме воцарилась тишина — густая, пронзительная, зловещая тишина, напугавшая его еще больше, чем шум, слышавшийся до того.

Дверь в подвал резко раскрылась, и тьму пронзил яркий свет. Ребенок прикрыл глаза ладонью.

— А ну, маленький засранец, выходи! — прорычал его отец.

Он начал подниматься на ноги, но, видимо, делал это недостаточно быстро — мужчина, покачиваясь, спустился по шатким деревянным ступенькам, схватил мальчика за руку и потащил за собой, в залитую светом кухню.

— Ах ты плаксивая свинья! Ты посмотри на себя! — Держа мальчика за шиворот, отец с видом отвращения вытянул руку и некоторое время стоял так, разглядывая сына.

В углу когда-то безукоризненно чистой комнаты мальчик увидел свою мать, без движения лежавшую на полу лицом вниз. Ужин, который она готовила, был разбросан по всему полу. «Она умерла», — подумал ребенок.

— Мама! Скажи хоть слово! — закричал он, освободившись от отцовской хватки и бросаясь к матери. — Мама! — кричал он, пытаясь перевернуть ее на спину и посмотреть, дышит ли она.

— Ты обоссался, маленький ублюдок! — прокричал отец и пересек кухню, на ходу вытаскивая из штанов ремень. Настала его очередь.

Мальчик быстро перекатился по полу подальше от избитого тела матери и свернулся клубком, постаравшись прикрыть наиболее уязвимые части тела: закрыл голову руками, подогнул ноги, чтобы защитить живот… А еще он закусил губу, чтобы не кричать и не плакать. Он ни за что на свете не даст отцу получить дополнительное удовольствие, слушая мольбы о пощаде!

Некоторое время его пороли, били руками и ногами, но все это прекратилось так же внезапно, как началось. Отец, пошатываясь и проклиная жену, сына и все на свете, включая Бога, вышел из комнаты.

Мальчик молча лежал, прислушиваясь. Он услышал, как под тяжелым телом отца скрипнуло деревянное крыльцо, как хлопнула входная дверь, как подкованные сапоги прошли по двору, как завелся мотор грузовика, как старый неухоженный механизм заскрипел, захрипел и закашлял, отъезжая по ухабистой дороге.

Уолт подполз к матери, за все это время не издавшей ни звука. Он с трудом встал и похромал к раковине, где нашел какую-то тряпку и смочил ее в холодной воде. Не обращая внимания на собственные ушибы и боль во всем теле, он вернулся к матери, осторожно приподнял ей голову и начал обтирать распухшее от побоев лицо. С посиневших разбитых губ сорвался долгий глубокий вздох. И тогда мальчик начал тихо, почти незаметно плакать. Но он плакал не от боли, как бы сильна она, ни была, а оттого, что человек, которого он любил так, что даже не смог бы подобрать слов для описания этого чувства, жив.

— Бедняжка, что он с тобой сделал? — Мать с трудом села.

— Не двигайся, мама, я сейчас позову миссис Мартин, — сказал он, имея в виду женщину, жившую в полумиле от них.

— Нет, Уолт. Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел меня в таком состоянии — это разозлит твоего отца. Я сейчас умоюсь, и все будет в порядке. — Мать попыталась улыбнуться, но от боли в разбитых губах на ее глазах выступили слезы. Женщина отвернулась; мальчик знал, что она сделала это, чтобы он не видел ее состояния, но как он мог его не видеть?

Он помог ей подняться на ноги, ощутив при этом, что она пошатывается. Уолт был высоким для своего возраста, а мать была небольшого роста. Он поддерживал ее как можно аккуратнее, стараясь не причинить ей новую боль — мальчик знал, что ее простое хлопчатое платье наверняка скрывает еще немало синяков. Его сердце словно распухло, переполненное любовью к ней, но он не мог заставить себя выразить свое чувство: следовало быть сильным мужчиной, а не слюнтяем.

— Тебе надо привести себя в порядок, — сказала ему мать от раковины.

— Мама, я не обмочился. Просто пол в подвале очень мокрый, — виновато сказал он.

— Да, конечно — ты же сильный мужчина! — Мать повернулась к насосу, подававшему воду на кухню. Уолт готов, был расцеловать ее в знак благодарности — но поцелуи не были приняты в этой семье.

Держась прямо, мальчик вышел из кухни, и только очутившись снаружи, он позволил своему телу обмякнуть от боли и начал подволакивать ногу, которую отец ударил особенно сильно. Он подошел к навесу у колодца — там отец устроил самодельный душ. Раздевшись, Уолт налил в небольшой бак ледяной воды из колодца, дернул за шнур и встал под перехватывающий дыхание водопад. Мыла не было — либо льющаяся вода вымывала тело, либо нет. Отряхнувшись, он схватил одежду, помчался через двор, заскочил в дом и прошел в свою комнату, расположенную под самой крышей деревянного здания.

«По крайней мере, холодная вода приглушила боль», — подумал мальчик, поворачиваясь сначала в одну, потом в другую сторону, чтобы осмотреть свое тело и посчитать синяки. Необходимости вытираться насухо не было, ибо погода стояла жаркая и комната напоминала натопленную печь.

Он любил свою комнату, считая весь второй этаж дома своими личными апартаментами — здесь было всего две комнаты, и вторая использовалась как кладовая. Мальчик знал, что эта вторая комната предназначалась для второго ребенка, но, видно, этому уже не суждено сбыться. Когда-то у него была сестренка, но она умерла от полиомиелита. Тогда обезумевший от горя отец разорвал розовое одеяльце на клочки и, снеся детскую кроватку вместе со всей одеждой вниз, устроил большой костер.

Девочку звали Алисией, но Уолт совсем не помнил ее — когда она умерла, ему было всего два года. От нее осталось только несколько черно-белых фотографий в альбоме, который мать спрятала от отца, чтобы не будить в нем горя.

Если он и думал о своей умершей сестре, то эти мысли всегда сопровождались чувством ревности, ведь было очевидно, что отец любил ее. Получается, он был способен на любовь; почему же в таком случае отец ненавидел Уолта?

Однажды комнату раскрасили в оттенки бледно-желтого цвета. Купили новую кроватку, и мать Уолта проводила много времени в этой комнате, раскладывая детское белье и что-то напевая. Но как-то раз она легла в постель среди бела дня, чего никогда не делала раньше, а ребенок так и не появился в желтой комнате.

Комнату еще два раза готовили к появлению маленького жильца, и дважды мать Уолта теряла ребенка. Мальчик уже лучше разбирался в жизни и начал понимать, что происходит. Судя по всему, после очередного такого случая мать отказалась от мысли родить Уолту сестренку или братишку, потому что вскоре в комнату стали сносить всевозможные ненужные вещи. Мальчик время от времени осматривал эти вещи в надежде найти там что-нибудь полезное для себя.

Уолт очень любил свой дом и, если бы не отец, был бы в нем счастлив. Дом стоял в двух милях от ближайшего городка, что вполне устраивало мальчика, потому что, когда он начал ходить в школу, отцу пришлось купить ему велосипед. Дело в том, что через лес, отделяющий их дом от городка, не проложили дорогу и желтый школьный автобус не мог заехать за Уолтом. Поэтому он каждое утро проезжал милю до дома своего друга Габби и поджидал автобус там.

Дом был полностью деревянным — камень и кирпич выглядели бы в таком окружении чем-то чужеродным. Из окна комнаты Уолта были видны гигантские секвойи и кедры, казалось охранявшие дом. Когда он взбирался на одно из таких деревьев, то видел оттуда океан, а часто — и огромные стаи китов, куда-то стремившихся по своим делам. Он запросто мог доехать до пустынного берега, с его впечатляющими каменными образованиями, где он так любил играть. Уолт рыбачил на реках, сбегавших с гор, и от его дома было рукой подать до большого озера с прозрачной голубой водой — даже более голубой, чем небо в разгар лета. Его берега спускались почти отвесно, и добраться до воды было непросто, но это вполне устраивало Уолта, ведь по этой причине озеро было практически безлюдным.

В лесу, окружающем дом, водилось много диких животных — самыми опасными из них считались медведи, — в кристально чистом воздухе парили орлы, а совы своим уханьем убаюкивали мальчика по ночам. Он никогда не чувствовал себя одиноким — ведь у него был целый лес, в котором можно играть.

Они жили небогато, но их нельзя было назвать и нищими. Его отец Стив работал лесником. Это был настоящий потомок викингов: светлые волосы, голубые глаза, мускулистое тело, ноги, напоминающие деревья, за которыми он ухаживал. Он был высоким, очень красивым мужчиной и всегда производил своим присутствием много шума. Именно от него Уолт унаследовал комплекцию и внешность.

От матери — невысокой, темноволосой, мягкой в обращении и музыкальной — он, казалось, не взял ничего. В ее жилах текла кельтская кровь, и занесло ее в эти места по чистой случайности. Ее отец Дензил был английским шахтером из Корнуолла, который на стыке двух веков почувствовал, что работы в шахтах, добывающих олово, становится слишком мало, и, подобно многим другим, отправился в Америку в поисках лучшей доли. Он осел в Калифорнии и долгое время работал в принадлежащей семье Борн золотой шахте Эмпайр, одной из самых глубоких в мире. Дензил не был простым чернорабочим и трудился весьма усердно, так что зарабатывал он немало, что-то даже удавалось отложить. Когда ему стукнуло тридцать и он решил, что пора бы уже и обзавестись семьей, он вернулся в Вест-Пенвит и женился на своей Розе — что он пообещал ей, еще когда они были детьми.

Роза забеременела уже в первую брачную ночь, и Дензил вернулся в Америку один: жена и ребенок должны были последовать за ним, когда Роза почувствует, что достаточно окрепла для такой поездки. Вот как случилось, что мать Уолта Розамунда родилась в Англии. Она совсем не помнила Сен-Джаст — городок, в котором родилась, — ей было всего два года, когда Роза наконец набралась мужества, чтобы расстаться с родителями и отправиться в великое путешествие через океан.

От раннего детства в Калифорнии у Розамунды остались только счастливые воспоминания, но затем почти одновременно приключились три катастрофы.

Владелец шахты Эмпайр Уильям Борн, убитый скорбью после смерти единственной дочери Мод, утратил всякий интерес к своему бизнесу и закрыл шахту. В последний рабочий день Дензил упал и заработал смещение диска — к работе в шахте он был теперь непригоден. Неделю спустя его возлюбленная Роза умерла при родах, а с ней — и сын, которого Дензил так ждал.

С больной спиной и черный от горя, Дензил решил уехать из Калифорнии, подальше от своих воспоминаний. Загрузив все имущество, которое он мог увезти, в старый автомобиль, купленный несколько лет назад, он посадил на сиденье рядом с собой взволнованную Розамунду и поехал на север, в сторону Орегона.

Отец и дочь сразу влюбились в красоту этого безлюдного штата. С гор стекали бурные реки с прозрачной водой, кишащей рыбой. Глубокие озера, защищенные вздымающимися стеной утесами, сверкали невероятной голубизной своих вод. Густые леса из секвойи и кедров, таких высоких, что, казалось, они задевали небо, служили прибежищем для разнообразных живых существ, повсюду цвели дикие цветы. Путешественники решили, что отыскали земной рай, и обосновались здесь. У Дензила, всегда рачительно относившегося к деньгам, лежало в банке достаточно сбережений, чтобы приобрести домик с участком, на котором можно было бы разбить огород и выращивать овощи; кроме того, он купил корову и свинью. Теперь, с больной спиной, он не мог позволить себе держать большое хозяйство.

Среди всего прочего он привез с собой книгу рецептов, унаследованную от бабушки, которая была известна в Вест-Пенвите как знахарка. Книга содержала не кулинарные рецепты, а указания по приготовлению лекарств и мазей. Скорее из любопытства, чем ради заработка, Дензил стал экспериментировать со смесями, но то, что начиналось как безобидное хобби, вскоре превратилось в серьезное занятие. Отправляясь в лес на поиски растений и мхов для своих снадобий, он обычно брал с собой Розамунду и обучал ее всему, что знал сам. Известия о роде его занятий быстро распространились среди местных жителей, которые в своем консерватизме верили в целебную силу природы намного больше, чем в то, что им мог предложить доктор из города. Отныне тропа, ведущая к двери жилища Дензила, никогда не зарастала. Неожиданно для самого себя он обрел новый источник средств к существованию, к тому же этому занятию не мешала его больная спина.

Уолт знал, что, пока он принимает душ и переодевается, его мать уже готовит зелье, которое залечит их раны и восстановил' силы быстрее, чем любое из предложенных врачом лекарств.

Не успел он подумать об этом, как с лестницы послышались медленные шаги матери. Она вошла в комнату и увидела, что мальчик лежит на кровати и ждет.

— Я знал, что ты что-то принесешь, — улыбнулся он ей и поднял рубаху. Женщина аккуратно обработала его синяки и раны. — Что это такое?

— Настой на коре гамамелиса, — ответила мать.

— Я ненавижу его, мама!

— Тсс! — Она прижала к губам палец. — Не смей говорить подобные вещи!

— Я не шучу! Почему он так с нами поступает?

— Он не нарочно. Это случается, только когда он напивается, и потом он всегда чувствует себя виноватым.

— Тогда почему он пьет? — задал мальчик логичный, на его взгляд, вопрос.

— Потому что ему грустно. Он все еще горюет по Алисии.

— Ты тоже горюешь по моей сестре, но ты же не пьешь!

— Но ведь я не мужчина! Я могу плакать, а он — нет. Его гнев и огорчение находят себе другой выход. Попытайся понять и простить его, — тихо сказала Розамунда.

— Я все равно ненавижу его, мама. Я ничего не могу с собой поделать.

— Он ненавидит сам себя еще сильнее, — ответила мать, сложив ткань, которой она обрабатывала ушибы, и закрыв пробкой бутылку с настоем. На спине мальчика в двух местах лопнула кожа, и мать начала втирать в эти места мазь — настолько осторожно, что он даже ни разу не поморщился.

— А это что? — Он спросил не потому, что беспокоился, а просто из любопытства.

— Мох, который всегда использует твой дед, в животном воске.

— Понятно, — ответил Уолт, наслаждаясь прикосновениями материнской руки и исходящим, как обычно, от нее ароматом лаванды.

— Ну вот, это должно облегчить боль и не допустить воспаления. — Мать встала, чтобы уйти. Мальчику хотелось сказать ей, как сильно он ее любит, но, как обычно, не решился на это.

Розамунда была права — ему действительно полегчало. Но потом он задумался: кто промоет ее собственные ушибы? Возможно, ему стоило предложить свою помощь, но ведь он никогда не видел мать раздетой, и это было бы неприлично.

Она оказалась права и в отношении отца. На следующий день тот вернулся с налитыми кровью глазами, красным одутловатым лицом и трясущимися руками и принялся умолять мать простить его. Уолт увидел, как Розамунда с улыбкой взяла отца за руки и они обнялись. Отворачиваясь, он успел заметить, что отец принес матери какой-то коробок в яркой упаковке. Она взвизгнула от восторга и, раскрыв подарок, увидела там флакон своих любимых лавандовых духов.

Уолт получил новую бейсбольную перчатку. Он принял ее и даже поблагодарил отца, но это ничего не изменило: он все равно ненавидел своего отца и желал, чтобы тот исчез из его жизни.

2

Штат Орегон, 1958–1960

Уолту было двенадцать, когда его отослали в школу-интернат. Сначала он решил, что его предали — никто не предупредил мальчика, что это может случиться. У матери состоялся долгий телефонный разговор с ее отцом — в чем не было ничего необычного, дедушка звонил каждую неделю. Необычным было то, что, положив трубку, мать стала очень серьезной и попросила Уолта пойти на улицу поиграть, пока она поговорит с мужем.

Мальчик подчинился, хотя и неохотно. Он терпеть не мог, когда мать приводила подобные предлоги — после этого он начинал ревновать ее к отцу. Такое поведение Розамунды только подбрасывало дров в никогда не угасавшее пламя ненависти к нему.

Когда полчаса спустя его позвали в дом, он увидел, что мать плакала. Мальчик перевел взгляд на отца, но его мужественное лицо было бесстрастным — на этот раз причиной слез матери был не Стив, а Уолт.

— Звонил твой дедушка, — непонятно к чему сказала мать.

— Я знаю, — угрюмо проговорил мальчик, все еще сердитый из-за того, что его выгнали.

— Он сделал нам чудесное предложение. — Женщина помолчала, как будто подыскивая нужные слова. — Просто великолепное предложение.

Уолт стоял и терпеливо ждал, что она скажет дальше.

— Он предложил дать тебе хорошее образование и для этого послать учиться в школу получше. — Розамунда произнесла это на одном дыхании, как будто опасалась, что если она не скажет этих слов быстро, то не сможет выговорить их вообще.

— Я не хочу никуда ехать! — выкрикнул мальчик, ощутив, что в любую секунду может заплакать. Он знал, что, если отец увидит его слезы, он от стыда никогда не сможет смотреть ему в глаза. — Я не поеду!

— Ты сделаешь то, что мы тебе скажем, сын. Не совершай большую ошибку, — вступил в разговор отец.

— Уолт, я знаю, что новость стала для тебя потрясением. Но когда ты все как следует обдумаешь, то поймешь, что это не такая уж плохая мысль.

— Я не могу оставить тебя, мама. — Верхняя губа мальчика задрожала.

— О, бедняжка! — проговорила мать, и от чувства, проявившегося в ее тоне, Уолт не смог сдержать тихое всхлипывание.

— Уже этого достаточно, чтобы я принял решение, что ты должен ехать. Ты превращаешься в плаксу, в маменькиного сынка, — уколол его отец.

— Никакой я не плакса. — Шмыгнув носом, Уолт выпрямился. — Я не могу ехать, потому что кто тогда будет заботиться о маме? Кто поможет ей, если ты снова на нее набросишься?

— Ах ты маленький… — Стив сделал шаг вперед и занес для удара руку. Уолт уклонился.

— Стив, ради Бога, не надо! Дай мне поговорить с ним. Пожалуйста, оставь нас одних!

К удивлению мальчика, отец подчинился и вышел, но в дверях повернулся и наставил на сына указательный палец:

— Ты все равно поедешь, парень! Можешь не сомневаться в этом.

Когда отец скрылся за дверью, Уолт наконец дал выход своим чувствам и, не стесняясь, заплакал. Мать засуетилась вокруг него, издавая воркочущие звуки утешения и этим напоминая голубя.

— Уолт, ты слишком умен, чтобы остаться здесь. Неужели ты сам этого не видишь? До некоторых пор местная школа нас вполне устраивала, но здесь ты не можешь получить того образования, которое тебе необходимо. С твоими мозгами ты можешь достичь чего угодно. Если захочешь, то когда-нибудь даже сможешь стать президентом!

Уолт знал, что это так. Он уже был на голову выше одноклассников в вопросах учебы, знал, что учитель напрягает последние силы, чтобы хоть как-то сохранить свое лицо перед не в меру умным учеником. Местная неполная средняя школа подходила тем, кто решил стать лесником, рыбаком или водителем. Он слышал, что некоторые дети, закончив городскую школу, уезжают, чтобы получать дальнейшее образование в другом месте, но таких было немного. Уолт понимал, что, если он хочет воплотить свою мечту в жизнь, ему необходимо хорошее образование. Этой мечтой он поделился только с одним человеком — Габби Хорнбимом, сыном помощника шерифа. Только Габби он поведал о своем желании стать богатым. Это нужно было ему не для себя — он хотел как-нибудь сбежать с матерью, купить ей хороший дом со слугами и кучу шелковых и атласных вещей, а главное, никогда больше не видеть синяков на ее лице. И вот ему выпал шанс, но для этого придется оставить ее, беззащитную, во власти отца.

— Я не могу бросить тебя с ним, мама. Я буду каждый день дрожать от страха за тебя.

— Все будет нормально, сынок, можешь за меня не волноваться. Ты же сам знаешь, что в последнее время отец ведет себя намного лучше.

Это было правдой — если согласиться с тем, что побои раз в месяц лучше, чем раз в неделю. Уолт опустил глаза. Он понимал, что выбора, по существу, у него нет: уехав, он бросал мать одну но и оставшись, также подводил ее.

— Уолт, милый, езжай, пожалуйста, ради меня. Я хочу увидеть тебя богатым и знаменитым, а если ты останешься, то никогда этого не добьешься.

Так и получилось, что Уолт уехал, и в утро накануне отъезда, прощаясь с матерью, он опять плакал. Опустив плечи, мальчик с мрачным видом сидел в грузовике, в котором отец вез его на станцию.

— Папа, можешь не дожидаться поезда, я не убегу, — сказал он, не в силах вынести мысль о том, что вместо оставшейся дома матери ему придется дожидаться поезда в компании отца.

— Нет, я останусь, это то немногое, что я могу сделать для тебя. — Голос отца был каким-то необычно глухим. Уолт поднял взгляд и, к своему изумлению, увидел, как отец смахивает слезу. — Вот, возьми, это тебе пригодится. — Отец передал ему тонкую пачку долларовых купюр. — И пиши почаще, хорошо? — Отец отвернулся, но Уолт успел заметить, что по его щекам текут слезы. Самому мальчику плакать совсем не хотелось.

Когда поезд наконец-то отошел от станции, Уолт пересчитал деньги — у него было целых двадцать долларов! А его отец настолько расстроился, что даже плакал! Нет, все это действительно очень странно…

Он не ждал от новой школы ничего хорошего, но вскоре сам удивился, увидев, как ему там понравилось. Ему нравилась сама обстановка школы для мальчиков: он был крупным, шумным парнем, и здешняя суматоха вполне его устраивала. До сих пор он вел довольно уединенную жизнь — его контакты с другими детьми были ограничены школьными часами, ведь он жил очень далеко от других. Лишь в последний год мать стала разрешать, ему ночевать у Габби Хорнбима. Не зная ничего, другого, Уолт никогда не был против одиночества, но теперь, постоянно находясь среди людей, он почувствовал, что это ему по душе. Сперва он был весьма робок, но его внушительный вид и умение играть в футбол, помноженное на умение по желанию громко выпускать газы, быстро сделали его популярным.

Мать писала ему каждую неделю, и сначала он отвечал ей тем же, но затем школа заняла все время, и его письма стали более редкими. Однажды ночью, когда он чуть ли не впервые в жизни долго лежал без сна на своей постели в общей спальне, Уолт осознал, что ощущает себя счастливым. Оттого, что он не знал, что происходит дома, у него с души словно свалился груз ответственности.

Этому настроению способствовали и письма матери — казалось, она вполне довольна жизнью. Уолт подумал было, что она писала бодрые письма вынужденно, ведь Стив наверняка их прочитывал, но, к его облегчению, к каждому посланию был приписан постскриптум, в котором мать сообщала, что с ней все в порядке и что Стив ведет себя нормально. Это удивляло мальчика, и он задумывался, не был ли он в какой-то степени причиной отцовской жестокости. Окончательным доказательством того, что отец сделался другим человеком, стала новость о том, что дома теперь есть настоящая ванная с душем, а на следующий год планируется приобретение современной кухоньки. «Все непонятнее и непонятнее», — думал Уолт.

Ему и в школе не удавалось избегать розги — он был слишком шаловливым и буйным, чтобы персонал не применял к нему мер физического воздействия. Но стойкость, с которой Уолт выносил эти наказания, лишь прибавляла ему авторитета в глазах других учеников. Они не знали, что по сравнению с тем, что ему приходилось терпеть раньше, эти порки были сущим пустяком.

В первый семестр он по-настоящему расстроился лишь однажды — когда понял, что дом находится слишком далеко от школы, чтобы можно было поехать туда на День благодарения. Но ведь оставалось Рождество!

Это было, наверное, самое счастливое Рождество его детства. Отец очень изменился — он стал более подтянутым, смеялся и пел, был добр к сыну. И Уолт должен был быть слепым, чтобы не увидеть, как светилась счастьем мать. Хотя он был рад увидеть ее такой и узнать, что маму больше не избивают, Уолт испытывал чувство, словно он что-то потерял. Раньше они вместе противостояли Стиву — их связывало то, что они были его жертвами. Мальчику казалось, что эту связь не может разорвать ничто, но теперь у него даже складывалось ощущение, что он чужой в собственном доме, что мать снова предала его.

— Что случилось с папой? — спросил он однажды у матери, сидя за кухонным столом и наблюдая, как она делает его любимое печенье.

— Ты про что?

— Он изменился, как будто стал счастливым человеком.

— Ты тоже заметил? — проговорила Розамунда, и на ее лице появилось рассеянное, мечтательное выражение, которого мальчик не мог понять.

— Я вижу, что он больше не пьет, — сказал Уолт. — Но почему? Почему он прекратил это делать?

Розамунда оглянулась, чтобы убедиться, что они одни.

— У него был сильный приступ головокружения, — сообщила она и коснулась виска. — Он был так напугался, что обратился к врачу — наверное, впервые в жизни. Доктор сказал ему, что если он не прекратит выпивать, то может в любое время протянуть ноги. Вот он и завязал.

— Слава Богу! — с чувством воскликнул Уолт. — Так он больше тебя не избивает?

— Избивает? Уолт, не преувеличивай! Я признаю, он иногда бил меня, но какой же мужчина не поколачивает свою жену? Наверное, я сама на это напрашивалась.

От изумления мальчик раскрыл рот, он не мог поверить собственным ушам.

— Но ведь… Но как… — забормотал он. — Я знаю точно, что меня он избивал!

— Ну что ж, иногда ты был непослушным ребенком. — Мать тепло улыбнулась ему, и он решил, что либо у нее неладно с головой, либо же только что свершилось самое крупное предательство.

Первое время Уолт воспринимал перемену, происшедшую с его отцом, с подозрением — он был уверен, что долго это не продлится. Но каждый раз, возвращаясь домой, он попадал в счастливую семью и видел всем довольную мать. Как и обещалось, за ванной комнатой последовала кухня. Единственное, что расстроило родителей Уолта — не его самого, — так это пришедшее через пару месяцев после новости о беременности матери известие: у нее в очередной раз случился выкидыш. Письмо, сообщившее Уолту об этом, было все залито слезами. Но он совсем не интересовался маленькими детьми и был вполне доволен тем, что является единственным ребенком в семье, так что эту новость он воспринял спокойно.

Теперь, когда Трудные времена были позади, Уолт увидел, как похож он на своего отца. В четырнадцать лет он уже был таким высоким, что стало понятно: мальчик вырастет настоящим гигантом. Как и отец, он не любил оставаться в четырех стенах, и они начали вместе охотиться и ловить рыбу. Он также замечал в себе некоторые отцовские качества: склонность к грубому юмору и шумливость. А еще он теперь понимал, что острый ум, отсутствовавший у отца, он унаследовал от Розамунды и деда. В конце концов, он был сыном своих родителей!

Были времена, когда одна мысль о том, что он чем-то похож на Стива, наполняла Уолта ужасом. Но теперь все изменилось — к собственному удивлению, он почувствовал, что гордится своим популярным в округе здоровяком-отцом.

3

Орегон, 1961–1962

Когда Уолт приезжал из школы домой, он по-прежнему дружил только с Габби Хорнбимом. Дело было только в его желании, ибо он с легкостью мог заводить друзей всюду, куда попадал. Его нельзя было назвать красивым в общепринятом смысле этого слова, но в нем чувствовалась мужская сила, которую девушки, похоже, находили весьма привлекательной. Самой примечательной частью его лица были большие, честные, ясные глаза. Они были серыми, но имели свойство менять оттенок в зависимости от цвета его одежды, так что одни считали, что глаза у него голубые, другие — что зеленые, третьи — что серые. Девочки-подростки всегда бегали за ним, сам же он не проявлял к ним никакого интереса — откровенно говоря, они даже раздражали его. Другие мальчики могли завидовать его успеху у противоположного пола и его интеллекту, но они уважали его доблестные выступления в футбольной команде школы — о нем даже писала местная газета — и то, что он умел сочетать это с хорошими отметками. Более всего же они благоговели перед его внушительными габаритами.

В пятнадцать лет они с Габби время от времени встречались с девочками, но оба считали это напрасной тратой времени и, что главное, денег. Они воспринимали девушек как довольно глупых созданий, и поддерживать беседу во время свидании было для них нелегкой задачей. К тому же Уолт постоянно сравнивал своих подружек с матерью и все время приходил к убеждению, что те не идут с ней ни в какое сравнение.

Габби был его другом еще и потому что много лет назад Уолт начал догадываться о том, что мальчика тоже избивает отец. А еще, как он узнал, Габби любил свою мать так же сильно, как он сам, и не считал, что это делает его маменькиным сынком. Когда Габби признался, что отец частенько поднимает на него руку, Уолт был рад выяснить, что он не один такой на свете, и излил другу душу. В каком-то смысле положение Габби было еще хуже. Как-то Уолт принял решение, что, если избиения возобновятся, он обратится к властям. А кто был представителем власти в их городке? Помощник окружного шерифа. Но к кому мог обратиться Габби и кто поверил бы ему? Габби до сих пор нс сбежал из дому лишь по одной причине — из-за матери. Он подозревал, что, если лишит отца возможности срывать на нем свою злость, тот может переключить внимание на жену и дочь. Сейчас Габби было пятнадцать, это был худой астматик с бледной кожей и рыжими волосами. Его все еще избивали, и он явно завидовал Уолту, ведь у того худшие времена остались позади.

Таким образом, в то время как прочие местные подростки развлекались как могли, ведя себя подобно оленям-самцам в период гона, Уолт и Габби предпочитали проводить время в компании друг друга, прогуливаясь по окрестностям или ведя бесконечные беседы в комнате одного из них. Они говорили о политике, о спорте, о музыке, о деньгах и о том, как они будут их зарабатывать. А еще они часами напролет разрабатывали идеальный план убийства отца Габби.

Единственным, что омрачало дружбу мальчиков, была надоедливость сестры Габби Черити. Ей исполнилось тринадцать. Это была долговязая, худая и нескладная девчонка с продолговатым лицом и выступающей вперед челюстью, а се острый нос напоминал птичий клюв. На зубах она носила пластинки, но это ей не помогало. Ее мышиного цвета волосы вечно лоснились. Внешне Черити была слишком невзрачной, чтобы даже ее мать питала надежду на то, что однажды она станет красавицей. Единственное, что было в ней хорошее — карие глаза, но это не могло компенсировать всех других недостатков внешности. Надо сказать, что волевая челюсть не появилась у нее просто так: это был решительный, упрямый ребенок. Черити влюбилась в Уолта, еще когда ей было восемь лет, и с тех пор не прекращала любить его. Много лет назад она написала в своем дневнике, что намеревается выйти за него замуж. То, что он уехал из города, несказанно огорчило ее. Она писала ему письма каждую неделю, но он так ни разу ей не ответил. Когда школьный семестр заканчивался и Уолт приезжал на каникулы домой, она была вне себя от счастья. Подруг у Черити не было: она не могла позволить себе тратить на них время, ведь ей постоянно нужно было дожидаться прихода Уолта к брату или на безопасном расстоянии следовать за Габби, когда тот шел к Уолту в гости. Когда парни собирались пойти в кафе, кино, совершить пешую или велосипедную прогулку либо же хотели поплавать на лодке, она иногда упрашивала их взять ее с собой.

— Отстань, чума! — в один голос восклицали они, и Габби в который раз извинялся за свою сестру.

— Ничего, пустяки, — обычно отвечал Уолт, хотя на самом деле частенько испытывал жгучее желание задушить эту чертову прилипалу. Мальчики по много часов разрабатывали сложные планы, как избавиться от нее.

Каждое лето Черити приходилось недели по две обходиться без Уолта: это происходило, когда Розамунда набивала холодильник едой, выводила крошечный автомобильчик, который, купил ей Стив, и везла Уолта к его дедушке Дензилу. Эта традиция возникла совсем недавно: раньше Стив никогда не отпустил бы ее, а она ни за что не осмелилась бы его оставить. Они не могли поехать туда всей семьей — Уолт не знал, что его дед запретил Стиву приближаться к его дому.

Дедушка жил в двух часах езды от них, все в том же деревянном доме рядом с лесом. Коровы и свиньи давно уже не было — он заменил их разнообразием трав и цветов. Если мать Уолта знала лечебные травы неплохо, то его дед знал их в совершенстве. С каждым годом его слава знахаря все росла, и теперь народ шел к нему чуть ли не со всех концов штата.

Он оценивал своих клиентов с проницательностью, присущей уроженцам Корнуолла: по автомобилю, на котором те приезжали, по одежде, которую они носили, по их драгоценностям, а главное — по качеству обуви. Он часто говаривал: «По обуви всегда можно узнать о состоянии банковского счета человека и о его характере». Из этой информации он делал вывод, какую сумму запросить у пациента за свои услуги. Тем, кого он считал богатыми, консультация обходилась в круглую сумму, тех же, кого причислял к беднякам, лечил бесплатно, но даже в этом случае он не отвергал их благодарственных даров, таких как яйца, курица, хлеб, овощи, вязаная салфетка, домашнее вино или самогон. Обычно он бурно благодарил клиента независимо от того, заплатил тот деньгами или натурой.

Дензел с удобством устроился в старом доме, который он с годами все расстраивал и расстраивал. Он мог позволить себе солодовое виски, до которого был большой любитель, и водил подержанный «кадиллак», которым чрезвычайно гордился. Он также мог позволить себе содержать домработницу Долли — энергичную, жизнерадостную женщину пятидесяти лет. Уолт, в котором уже пробуждался интерес к сексуальности, гадал, не является ли Долли для дедушки чем-то большим, нежели просто кухаркой и домработницей, но дед никогда не касался этой темы в своих разговорах, а с матерью Уолт и подавно не мог ее обсуждать. Но самым важным для Уолта оказался тот факт, что дед был в состоянии оплатить то прекрасное образование, которое он получал.

Уолт любил слушать, как мать и дед обсуждают свои лечебные снадобья. Розамунда часто спрашивала у своего отца совета по поводу какого-нибудь знакомого, вылечить которого она сама была не в состоянии. Еще мальчик любил вместе с ними ходить по огороду, внимательно слушая и запоминая то, что дед рассказывал о травах, их выращивании, их свойствах. Когда ему было шестнадцать лет, он взял в поездку к деду блокнот и теперь записывал то, что говорили его наставники.

— Розамунда, похоже на то, что мы сможем передать свои знания следующему поколению, — со смехом проговорил Дензел, кивнув — на Уолта, который шел за ними по тропинке, торопливо что-то записывая в свой блокнот.

— Очень на это надеюсь, папа.

— Это все просто чудесно, — улыбнулся им Уолт, обводя рукой огород. — Я думаю, на этом можно будет заработать большие деньги.

— У меня не настолько плохи финансовые дела, чтобы я занимался этим только из-за денег, — сказал старик, опираясь на свою палку.

— Я понимаю, дедушка, и все же если мы можем вывести это на рынок… Мне кажется, в будущем подобные средства станут очень популярными. На днях я прочитал, что в Калифорнии все эти хиппи пользуются такими снадобьями.

— А еще можно будет продавать мои кремы для лица и прочую косметику. Я думаю, когда-нибудь людям надоест все новое, и они вернутся к старинным рецептам, — добавила его мать.

— Так и будет. Когда я думаю о том, что некоторые женщины наносят себе на лицо, меня охватывает отвращение. Плацента, зародыши, жучиная кровь… — поежился дедушка Дензил. — В старинных рецептах таится великая сила.

Уолт быстро записал это в свой блокнот.

— Неплохой рекламный слоган. Я уже вижу, как наши продукты будут продаваться под девизом: «В старинных рецептах таится великая сила». Дед, ты гений!

— Уолт, не торопись! Ты заходишь слишком далеко. Помни, что следует помогать людям, которые в этом нуждаются, а не просто делать деньги.

— Да, и это тоже, — торопливо согласился юноша.

Несколько дней спустя Долли подошла к нему и сказала, что Дензил приглашает его в свою оранжерею. Оранжерея стояла в дальнем конце огорода, защищенная высокими стенами от холодных ветров, и была довольно большой. Именно здесь дед разводил растения и проводил эксперименты с семенами, которые ему присылали коллеги со всех концов света — всегда втайне, ибо такая практика считалась незаконной.

— Заходи, Уолт. Не хочешь выпить со мной виски?

Юноша, гордый таким предложением, согласился, и дед пригласил его присесть на старый бамбуковый стул, стоящий среди цветочных горшков под сенью особенно большой и красивой пассифлоры. Сам он сел рядом.

— Уолт, я тут обдумывал то, что ты мне сказал на днях про большие деньги. Ты это говорил серьезно?

— Даже очень.

— Ты уже решил, что будешь изучать в университете?

— Знаешь, дед, маме не нравится, когда я это говорю, но я хочу стать богатым: если ты богат, люди обращают на тебя внимание, ты чувствуешь себя большим человеком! — горячо заговорил Уолт.

— А что, так важно, обращают ли на тебя внимание окружающие?

— Думаю, что да — тогда они прислушиваются к твоим словам и ты можешь осуществить свои желания.

— Какие, например?

Уолт начал лихорадочно соображать, что ему ответить. Вряд ли можно было признаться деду в том, что одной из причин, почему он хотел разбогатеть, было желание увезти мать от отца; дед мог этого не одобрить. Нельзя было признаваться и в том, что он желал стать знаменитым и, как следствие, познакомиться с другими знаменитыми людьми, — это прозвучало бы довольно глупо.

— Помогать людям, — наконец неопределенно сказал юноша. — Я думаю, тот, кто хорошо знает законы, никогда не будет бедным. Ты когда-нибудь видел бедного адвоката? — усмехнулся он.

У деда был такой серьезный вид, что Уолт подумал: не сделал ли он большую ошибку, сказав это.

— Розамунда — неисправимый романтик, это всегда было ее главной проблемой. В общем-то я согласен с тобой — не знаю, так ли уж важно, чтобы окружающие считали тебя большой шишкой, но действительно очень важно не беспокоиться, где взять денег на оплату счетов, и позволить себе тот уровень комфорта, который тебе по душе. Когда я вспоминаю, как много мне приходилось работать в шахте, чтобы обеспечить себе кусок хлеба… — Старик уныло покачал головой. — Я не хочу, чтобы твоя жизнь была такой же.

Уолт улыбкой выразил согласие и некоторое время наблюдал, как его дед, очевидно погруженный в раздумья, смотрит в бокал с виски.

— Как твоя химия? — наконец спросил он.

— Неплохо. Ты же знаешь, я круглый отличник. Благодаря твоей щедрости, — быстро добавил юноша.

Дензил махнул рукой, словно отметая столь малозначащую деталь.

— Я считаю, тебе стоит забыть о карьере юриста, а вместо этого по-настоящему заняться изучением химии. Ты прав — у меня есть кремы и лосьоны, на которых можно было бы заработать целое состояние, но федеральное министерство здравоохранения никогда не позволит их продавать. Для этого их надо изготовлять согласно существующим правилам и подвергать всем необходимым проверкам. Но если мы сложим мои знания и опыт и твое химическое образование, у нас все получится. Я никогда не доверил бы своих секретов постороннему человеку, не члену семьи, это уж точно.

— Так ты все же хочешь разбогатеть? — улыбнулся деду Уолт.

— Я хочу вернуться домой, внучек. Мне хочется купить приличный коттедж на холмах неподалеку от Сен-Джаста, где я родился. В этой стране я никогда не ощущал себя по-настоящему своим: я решил, чтобы стать истинным американцем, надо здесь родиться.

— А разве ты не можешь поехать туда прямо сейчас?

— Наверное, мог бы, но ты мой единственный внук, и я хочу посмотреть, как у тебя пойдут дела в жизни. А еще… — Дензил замолчал, словно сомневаясь, стоит ли ему продолжать, — а еще я должен быть уверенным, что моей Розамунде ничего не угрожает. Я хочу предоставить ей настоящую независимость — так, на всякий случай.

— Так ты все знал, правда, дедушка?

— Знал что? — Старик внимательно посмотрел на Уолта.

— Что раньше он бил ее?

— Да, знал, — с грустью ответил Дензил,

— Но неужели ты не мог его остановить? Увезти нас от него? — спросил Уолт, чуть ли не впервые в жизни ощущая злость на деда.

— Уолт, поверь мне, то, что у вас происходило, причиняло мне невыносимые мучения. Я умолял Розамунду обратиться за помощью, пойти к священнику, в полицию, к врачу… Но она и слушать меня не желала. Каждый раз, когда Стив обещал ей, что это в последний раз, что он изменился, что больше ничего подобного не повторится, она ему верила. Когда у меня в доме звонил телефон, я частенько покрывался холодным потом, ибо не знал, какую новость мне сейчас могут сообщить.

— Но почему тогда ты сам ничего не сделал?

— Чтобы навсегда потерять дочь? Уолт, жизнь обязательно научит тебя одному правилу — когда твои дети начинают жить своей собственной жизнью, как бы ты ни пытался вмешаться, у тебя все равно ничего нс выйдет. Ты можешь лишь сидеть и наблюдать, как они разрушают свою жизнь — тебя они не послушают в любом случае.

— Мне очень жаль, дедушка. Теперь я вижу, как тяжело тебе было все это видеть. К счастью, все уже позади.

— Ты думаешь?

— Дед, неужели ты считаешь…

— Да, сейчас все идет отлично, но ты когда-нибудь слышал выражение «горбатого могила исправит»?

4

Штат Орегон, лето 1964

При отличной успеваемости Уолту было довольно просто сменить в колледже профилирующий предмет. Незадолго до восемнадцатилетия он выпустился, получив по всем предметам наивысшие баллы, и вскоре уже был зачислен на фармацевтический факультет Калифорнийского университета, где, помимо химии, он также намеревался изучать управление предприятием. Его образование обещало стать весьма дорогим, ведь он не был жителем Калифорнии, а значит, не имел права на финансовую помощь от штата, но дед развеял все его сомнения. Уолт был в восторге: он поступил в одно из трех высших учебных заведений Калифорнии, где преподавали фармацию, причем в самое лучшее из них, пусть даже это означало, что ему придется жить очень далеко от дома.

На лето он опять приехал домой, понимая, что это могут быть последние в его жизни каникулы, проведенные здесь. Пробыв дома лишь пять минут, он почувствовал что-то неладное. В глазах матери поселилась давняя грусть, она показалась ему рассеянной и, что было весьма подозрительно, проявляла гораздо меньше интереса к его рассказам.

— С тобой все в порядке, мама? — спросил Уолт, садясь за стол и принимаясь за кофе и невероятно вкусное, как всегда, печенье.

— Ну конечно! — весело ответила Розамунда, стоявшая у плиты и готовившая по поводу приезда сына праздничный ужин с обязательным яблочным пирогом. Но юноша обратил внимание на то, что при этом она не повернулась и не посмотрела ему в глаза.

— Ты уверена?

— Но почему ты спрашиваешь? — Мать застыла, сжав в руке деревянную ложку, которой она помешивала что-то в кастрюле. Все ее тело и особенно шея были напряжены, и это наводило на мысль, что она почему-то боится его ответа.

— У тебя опять грустный вид. Отец тебя…

— Ну что за глупости ты говоришь! Я никогда еще не была более счастливой! — Она рассмеялась, но этот смех Уолту совсем не понравился — на его взгляд, он был слишком неискренним.

— Но ты бы мне сказала, если бы… — Его голос прервался. — Ты не стала бы ничего от меня скрывать?

— Разумеется, я обещаю тебе. Но ведь ничего не происходит! — Розамунда снова занялась супом-харчо, который, как она знала, так любил ее сын. Уолт же сделал вид, что увлеченно пьет кофе, а сам пытался обуздать гнев, все нараставший у него в душе вместе с уверенностью, что он не ошибся. Иначе, почему мать старалась не смотреть на него?

— А где отец? — спросил он как можно непринужденнее.

— Думаю, сегодня он вернется поздно… Он поехал смотреть новую машину, которую собирается купить.

— Он, что, не знал, что я приезжаю?

— Ну конечно, знал! Но тут подвернулась эта машина, «додж»… это именно то, что он искал — хорошая модель, и пробег небольшой так, что он не хотел упустить ее.

Мать произнесла все это быстро, словно заучила слова наизусть.

— Понятно.

Розамунда по-прежнему стояла к нему спиной.

— Пойду-ка схожу к Габби, — сказал он.

— Точно, сходи. Передай привет его матери.

Уолт был уверен, что недавно мама плакала — ее голос был слишком сдержанным. Ему хотелось подойти к ней, обнять и сказать, что теперь, когда он дома, все будет хорошо. Но, уважая ее гордость, он этого не сделал. Юноша не хотел, чтобы она поняла, сколь многое он понял по ее поведению, да и потом, в их семье не были приняты частые поцелуи.

Выйдя во двор, Уолт прошел в гараж, примыкающий к дому, и там среди всяческого хлама отыскал свой старый велосипед. Шины были спущены, и он накачал их, надеясь, что они не спустят по пути. С силой нажимая на насос, он хотя бы частично выпускал одолевавшую его злость.

Он несся через лес, в гневе не обращая внимания ни на что на своем пути. Но Уолт не свернул к дому Габби, а направился в город. Когда он ехал по главной улице, то почти не видел многочисленных адресованных ему приветствий — он мчался, как одержимый, видя лишь свою цель, местный бар «Гикис». Подъехав к зданию, он резко затормозил, подняв в воздух облако пыли. Внутрь не зашел — не было необходимости, громкий смех его отца был хорошо слышен и на улице. Его ярость сменилась каким-то отупением, он развернул велосипед и поехал к Габби — на этот раз не так быстро.

На стук дверь открыла миссис Хорнбим. Она тепло приветствовала его. Когда Уолт видел ее, всегда такую довольную и улыбающуюся, то задавался иногда вопросом: почему она — в отличие от Розамунды, его матери, крупная и сильная, — не может защитить своего сына от избиений? Почему она не остановит мужа? Почему не уйдет от него? Да уж, эти женщины такие странные! Уолт никогда не понимал их.

— О, Уолт, какой приятный сюрприз! Приехал домой на каникулы? Заходи, я как раз испекла пирог… — Крупная, излучающая довольство женщина распахнула перед ним двери и жестом пригласила в свою безупречную кухню.

— А Габби дома?

— Он только недавно поехал в магазин: я попросила его купить кое-что. Думаю, он скоро вернется — если, конечно, не встретит эту вертихвостку Мэри-Лу. — Женщина рассмеялась и, не обратив внимания на его протесты, заставила сесть и выпить молока с еще теплым пирогом.

— Габби и Мэри-Лу? — переспросил Уолт, не веря собственным ушам.

— Ну да, они встречаются вот уже пару месяцев! Неужели он не сообщил тебе об этом в письме?

— Нет — только то, что он купил машину.

— А, машину! Скажу тебе, Уолт, он ее просто обожает! Если бы он мог, то брал бы ее с собой в постель. Хочешь еще пирога?

— Спасибо, миссис Хорнбим, но, честное слово, в меня больше не влезет ни крошки. Я только что съел кучу маминого печенья.

— Я знаю, твоя мамочка печет самое вкусное печенье на свете. Но ты теперь большой мужчина, и после школьной еды тебе надо набрать вес. Возьми еще!

Уолт улыбнулся и взял еще кусок пирога, не желая обижать добрую женщину.

— А как там твоя мама? Я уже давненько ее не видела.

— Правда? — озабоченно переспросил он.

— Ну да! Вообще-то я уже много месяцев почти не встречаю ее, она совсем не показывается в городе. В последний раз видела ее на Пасху, когда ты приезжал. А после твоего отъезда она, скажем так, ушла в себя. Я несколько раз звонила ей, но она всегда была слишком занята… по крайней мере, так она говорила. — Миссис Хорнбим занялась своей и так уже абсолютно чистой кухней, а Уолт задумался, не были ли ее слова завуалированным предупреждением.

Но может ли он довериться матери друга, рассказать ей о своих подозрениях? Она ведь знает о насилии в семье все и поймет его лучше, чем другие. Быть может, она посоветует, как ему поступить и к кому обратиться.

— Миссис Хорнбим…

Женщина повернулась к нему, но в этот момент дверь открылась и вошла Черити.

— Привет, Уолт! Какой сюрприз! — буквально засветилась она.

— Привет, Черити, — пробормотал он и принялся усердно рассматривать пирог, лежавший у него на тарелке.

— Давно вернулся? — Девушка присела за пластмассовый стол напротив него.

Чтобы не отвечать, юноша впился зубами в пирог.

— Сегодня будут танцы, хочешь пойти?

— Не знаю, — с набитым ртом проговорил Уолт.

— Танцы будут в школе, а Черити не с кем пойти туда, — пояснила миссис Хорнбим.

— Даже не знаю, — повторил он, не представляя, что еще сказать.

— Пойдем со мной, — как всегда, без обиняков изложила свое желание Черити.

— Но у меня нет костюма.

— У тебя рост, как у моего отца, я уверена, он с радостью одолжит его тебе.

— Да? — Ему хотелось куда-то деть свои руки. Он вновь уставился на тарелку, коря себя за косноязычность.

— Да, помощник шерифа будет только рад. — Миссис Хорнбим вопросительно смотрела на него. Еще бы — ведь у нее была дочь, которую, как она догадывалась, очень трудно будет выдать замуж.

— Извини, Черити, но я не могу пойти с тобой. Мама приготовила к моему приезду праздничный ужин. Я же не могу разочаровать ее, правда? — проговорил Уолт, чувствуя облегчение от внезапно пришедшего ему в голову ответа.

— Я готова позвонить ей и спросить, не возражает ли она, — настаивала девушка.

— Нет, Черити. Уолт прав — он не должен разочаровать мать. Ты такой заботливый сын, Уолт. — Миссис Хорнбим одобряюще улыбнулась ему. — О, кажется, я слышу, что подъехала любимая игрушка Габби! — Она засмеялась, ибо ошибки быть не могло — к дому с грохотом и фырканьем мотора приближалась колымага ее сына.

— Уолт!

— Габби!

Уолт вскочил на ноги, завидев на пороге кухни друга, несущего коричневые сумки с покупками. Как только он поставил их на стол, парни согнули руки в локтях и в приветственном ритуале хлопнули друг друга в ладони.

— Пойдем поглядим…

— Что? — улыбнулся Уолт.

— Ну конечно, мою машину.

Уолт выразил восхищение голубым «кадиллаком» с раздвижной матерчатой крышей. Ему не пришлось притворяться — автомобилю было уже почти пятнадцать лет, но он действительно выглядел весьма симпатично. Они обсудили внешний вид, кузов, обтянутый белой кожей салон, мотор…

— Просто красавица! — от души воскликнул Уолт.

— Летит, как ракета, — сообщил гордый владелец. — Не желаешь прокатиться?

— Почему бы и нет, дружище? — проговорил Уолт, имитируя, как он это себе представлял, акцент высшего класса Восточного побережья США, и, не открывая дверцу, запрыгнул на пассажирское сиденье.

Габби завел мотор, и ревущий «кадиллак» слишком быстро, как показалось Уолту, понесся по улице.

— Может, притормозишь? — предложил он, обеспокоенный шумами, доносящимися из-под капота. Уолт немногое знал об автомобилях, ведь своего у него не было. «И не будет, пока я не смогу позволить себе сам за него заплатить», — решил он. Но даже ему не нравились хлопки и чихи, которые издавал мотор.

— Когда я закончу ремонт, она будет бегать абсолютно беззвучно. Именно из-за этого шума я купил ее так дешево, — ответил Габби.

В маленьком провинциальном городке можно было особенно не беспокоиться по поводу встречных автомобилей. Габби вывел машину из города и поехал в направлении побережья. Уолт откинулся на мягкую кожу сиденья, ощущая, как ветер играет его волосами, а солнце ласкает лицо, и от удовольствия даже забыл о матери.

— Здесь есть радио?

— Оно сломалось, но я все починю, — усмехнулся Габби. — Знаешь, тебе тоже стоит приобрести колеса. Тачка просто чудеса творит с девчонками.

— Да, я слышал. Сама Мэри-Лу! — произнес Уолт имя местной красавицы, с которой ныне встречался его друг. Габби покраснел.

— Кажется, я ей нравлюсь.

— А ты уверен, что именно ты, а не твоя машина? — засмеялся Уолт. Габби шутя толкнул его в плечо. Ведя такие легкомысленные разговоры, они подъехали к обрыву, остановились и некоторое время молча курили, разглядывая океан.

— Уолт, я еще никогда в жизни не был так счастлив. Она — это все, что мне нужно, — серьезным тоном проговорил Габби. — Это просто восхитительно!

Уолт резко повернулся к другу.

— Ты хочешь сказать, что занимался этим? — взволнованно спросил он.

Габби покраснел еще сильнее, и теперь цвет его кожи почти соответствовал цвету волос.

— Расскажи мне об этом.

— Это не похоже больше ни на что. Ты словно взбираешься на гору, достигаешь вершины, и тогда ты ощущаешь себя богом, которому все подвластно. А потом происходит этот взрыв в твоем теле, и ты будто падаешь с вершины вниз, в какую-то бездонную пропасть, ты почти умираешь.

— И так каждый раз?

— Да.

— А тебе сложно было уговорить Мэри-Лу?

Уолт сам не знал, почему задал этот вопрос.

— Абсолютно несложно. Самое прекрасное, что ей нравится это дело.

Уолт молчал. Он плохо знал Мэри-Лу, но то, что было ему известно, заставило его ощутить беспокойство за своего друга. Теперь он понял, почему задал тот вопрос, — ответ Габби лишь подтвердил его опасения. Он знал, что Габби был девственником, а Мэри-Лу, ясное дело, нет.

— Мы собираемся пожениться, — словно невзначай сообщил Габби.

— О нет! Когда?

— Через месяц. Ты еще будешь здесь?

— Да, но… Я хочу сказать, тебе не кажется, что вы слишком торопитесь? Твоя мама ничего мне об этом не сказала.

— Она еще не знает. Да и никто не знает — только ты. Видишь ли, дело в том, что… что Мэри-Лу беременна. — Габби вновь залился краской.

— От тебя? — Эти слова вылетели раньше, чем Уолт успел подумать.

— От кого же еще?! — От возмущения Габби даже привстал.

— Извини, я сболтнул глупость.

— Ладно, пустяки. — Габби сел и вновь предложил другу сигарету.

— Но как же колледж?

— Я передумал.

— А твои планы стать юристом?

— Планы могут меняться. Я поступил на работу, к Мак-Киннону.

— И чем ты занимаешься?

— Я помощник механика.

— Ты?! Но, это же безумие, Габби! Ты возненавидишь эту работу, она быстро наскучит тебе до смерти!

— Я люблю машины.

— Да, но всю жизнь чинить чужие… Ты застрянешь тут навечно. Я думал, что мы вместе поедем в Нью-Йорк, заставим весь мир признать нас…

— Детский лепет, Уолт. Это были всего лишь мечты. Я счастлив здесь, и, думаю, на самом деле мне никогда не хотелось никуда ехать.

— Я просто не могу поверить!

— Но это правда. Зачем мне ехать куда-то, когда у меня есть Мэри-Лу, а скоро будет еще и ребенок? Ты только представь, я стану папочкой — клево, ведь так?

— Где же вы будете жить?

— Тут неподалеку есть стоянка для трейлеров, и мы переезжаем туда уже первого числа.

— А твои родители ничего не знают, так?

— Так. — Габби нервно рассмеялся.

— И что тебе скажет отец?

— Да ему наплевать — он будет только рад избавиться от меня, одним нахлебником меньше. Мама расстроится, я знаю, но когда я скажу ей, что она скоро станет бабушкой, она все забудет. Мама обожает маленьких детей.

— Ох, Габби, хочется надеяться, что ты послушаешь правильно!

— Я уверен в этом на все сто, Уолт.

Некоторое время они сидели молча. Габби мечтал о счастливом будущем, о рае в трейлере, а Уолт… Уолт был полон тревоги. Габби слишком умен для всего этого — работы автомехаником, Мэри-Лу, жизни в провинциальном городке… Уолт был уверен, что его друг лжет, делает хорошую мину при плохой игре. А еще он был уверен, что с ним-то уж ничего подобного не случится. Он до сих пор жил без секса, сможет и дальше, в конце концов, всегда можно прибегнуть к помощи собственного кулака — уж лучше это, чем поставить все свое будущее на карту ради какой-то дурочки. Просто безумие!

— Габби, скажи мне, пожалуйста, мой отец опять начал пить?

Худое, подвижное лицо Габби сделалось хмурым.

— Да, — ответил он.

— И давно?

— Уже несколько месяцев.

— Когда я приезжал на Пасху, он еще не пил.

— Не пил. Он говорил моему отцу, что завязал, что обещал это твоей матери.

Уолт вдруг почувствовал, как сжались его кулаки.

— Мама говорит, что ей страшно за твою мать. Кто знает… — проговорил Габби.

— Да, я это понял. Кажется, она хотела что-то мне сказать.

— Как бы там ни было, теперь ты здесь.

— Да, теперь я здесь.

Уолт стал смотреть на море. Он-то здесь — но что будет, когда он уедет в Калифорнию? Как он сможет уехать с таким бременем, когда безопасность матери была на его совести?

5

Когда отец Уолта вернулся к ужину домой, он не был пьян. Казалось, Стив искренне рад приезду сына — он даже устроил игривый боксерский поединок. Он был в чудесном настроении, и Уолт уже подумал: не слишком ли резкой была его реакция на посещение отцом бара и не ошибался ли Габби. Он решил, что благодушие отца вызвано алкоголем.

— Ну как там «додж»? — спросил Уолт, потягивая из бутылки «колу».

— Что? — озадаченно переспросил отец и бросил быстрый взгляд на испуганную жену.

— Мама сказала, что ты пошел смотреть какую-то машину, что ты хочешь избавиться от старой, — как ни в чем не бывало объяснил юноша. Он решил, что не стоит признаваться в том, что видел в баре, но не смог противостоять искушению поставить отца в затруднительное положение.

— Она никуда не годится — карбюратор плохой, — быстро нашелся отец.

В этот вечер Стив много шутил и постоянно поддразнивал сына. Уолт заметил, что вообще-то такой юмор ему весьма по душе — похоже, он с каждым прожитым годом становится все более похожим на отца. И эта мысль больше не пугала его, скорее наоборот. Но, что же сейчас? Старые жуткие воспоминания начали оживать в его памяти, и хотя в последнее время ему казалось, что он любит отца, где-то в глубине его души по-прежнему жил маленький мальчик, который теперь проснулся и чуть что цинично заявлял. — «Да неужели?»

— Еще по пивку, сын? — Отец протянул ему бутылку. День выдался жарким, и холодная, покрытая инеем бутылка — только что из холодильника, мягко урчавшего в углу уставленной желтой пластиковой мебелью кухни, — так и манила к себе.

— Спасибо, не надо, папа. Я уже выпил свою норму, — покачав головой, Уолт встал, подошел к холодильнику и достал себе «кока-колу».

— Норму? Что это такое? Никогда не слышал, чтобы настоящий мужчина так разговаривал, — с оттенком презрения в голосе произнес отец.

— Мне надо поддерживать себя в форме, я ведь играю в университетской команде, — пояснил Уолт. Но это была лишь половина правды — другая заключалась в том, что он боялся того, что уже знал о себе, и опасался, что если будет пить, как отец, то станет абсолютно таким же.

— Я вот в форме, и выпивка тут ни при чем. — Отец напряг бицепсы. — Ты пощупай — крепкие, гладкие. Могу спорить, они больше и крепче, чем твои.

— Само собой, — согласился Уолт, не желая начинать состязание.

— Давай-ка проверим.

— Я думал, ты больше не пьешь, — проговорил Уолт, открыв бутылку «колы» и отпив прямо из горлышка.

— Да чушь все это! Эти чертовы доктора сами не знают, о чем говорят. Вот что я тебе скажу, сын. Знаешь, где сейчас тот врач, который заявил мне, что я должен бросить пить?

— Не знаю.

Стив указал большим пальцем вниз:

— В шести футах под землей.

Он расхохотался, закинув голову и показав гнилые коренные зубы, — Уолт знал, что отец всегда боялся пойти к дантисту.

— А ведь он был моложе меня, — продолжал отец. — Вот чего стоит его совет. — Он сделал большой глоток и довольно ухмыльнулся. — Но ты так и не показал мне своих мускулов!

С этими словами Стив ударил кулаком по столу. Тарелки, все еще стоявшие на нем, подпрыгнули и зазвенели, а мать начала торопливо убирать остатки ужина.

— Тебе стыдно, ведь так? — опять засмеялся отец.

— Чего же мне стыдиться? — спросил Уолт, хорошо понимая, что имеет в виду его отец. Он не торопился уступить, ведь в голосе Стива звучала нотка вызова. Мать заметно нервничала, да и вообще, Уолт ощутил, что атмосфера в комнате изменилась.

— Своих бицецсов. Ты стыдишься, что не так силен, как твой старик, правда?

Отец открыл еще одну бутылку пива, посмотрел Уолту прямо в глаза и бросил крышку в угол кухни. Розамунда торопливо пошла ее поднимать.

— Принеси бурбон, дорогая, — приказал отец.

— Стив, а стоит ли? — озабоченно спросила мать.

— Стоит, черт возьми! Я хочу выпить со своим сыном. «Выпил свою норму»! Никогда не слышал большей чуши. Ты мой сын или нет? — повысив голос, произнес отец.

Прислонившись к холодильнику, Уолт наблюдал за отцом. Краем глаза он видел, что мать, стоя у мойки, сворачивает и вновь разворачивает кухонное полотенце. Наконец он оттолкнулся от холодильника.

— Да, я твой сын, — произнес он, выходя из тени к ярко освещенному столу.

— И ты выпьешь со мной?

— Если у меня нет выбора.

Была открыта еще одна бутылка пива, в бокал плеснули изрядную дозу бурбона. Уолт взял бокал и выпил его до дна, после чего запил третьей бутылкой пива. Когда он оторвался, отец уже опять наполнил бокалы, на этот раз до краев.

— Ну что ж, теперь посмотрим, что там за мускулы, — сказал он сыну.

Уолт медленно снял с себя клетчатую рубашку и сел, свет лампы заиграл в зарослях светлых волос на его голой груди. Затем он поднял согнутую в локте руку, его бицепсы напряглись.

— Неплохи. Но, все же недостаточно хороши, тебе не кажется? — Отец напряг свои мышцы. Уолту они показались не такими большими, как его, но он промолчал.

— Что скажешь, Рози? — спросил отец.

— Вы оба большие, сильные мужчины, — дипломатично ответила Розамунда. Она уже прекратила вертеть в руках полотенце и теперь занималась стаканом: вновь и вновь поворачивала его, разглядывала на свет и, недовольная, в который раз начинала вытирать его.

— Выпей это, сын. — Стив указал бутылкой на нетронутый бокал Уолта. Юноша так и поступил, снова запив пивом. Как только он это сделал, отец вновь долил его бокал до краев и достал еще одну бутылку пива.

Затем отец предложил помериться силой. На столе было расчищено место, они поставили локти, сцепили ладони и начали готовиться к армрестлингу. Не прошло и нескольких секунд, как Уолт понял, что намного сильнее отца. Он позволил Стиву согнуть его руку; имитируя свое сопротивление. Его рука со шлепком ударилась о поверхность стола.

— Ага! Вот видишь! — в возбуждении заревел отец. — Ты здоровяк, но все же ты недостаточно силен.

Ритуал наполнения бокалов повторился в очередной раз.

Уолт позволил одолеть себя четыре раза, но потом что-то произошло. Ему наскучила эта игра, к тому же он выпил больше, чем обычно позволял себе, хотя пока еще не ощущал опьянения. Ему хотелось закончить этот балаган, хотелось пойти спать, и в этот раз он быстро, особенно не напрягаясь, уложил отцовскую руку на стол.

— Ты застал меня врасплох, я не был готов! — заявил Стив.

Уолт пожал плечами и снова выставил руку. Все повторилось — он опять за пару секунд уложил руку отца.

Стив потряс головой, словно желая развеять туман перед глазами.

— Ты сжульничал! — рявкнул он. Краем зрения Уолт увидел, что мать отвела взгляд, словно больше не желая ничего видеть, и покачала ему головой, как будто просила остановиться.

— Ничего подобного, — в раздражении возразил он.

— Тебе меня не одолеть!

— Я только что это сделал, папа.

— Не смей орать на отца! — Стив сердито глянул на сына. — Выпьем? — дружелюбным тоном предложил он, но потом вдруг вновь пришел в ярость и заявил: — Думаешь, ты можешь меня побороть?

Розамунда, обхватив плечи руками с таким видом, словно ей внезапно стало холодно, вышла из комнаты.

Стив настоял, чтобы они выпили по два бокала подряд, затем они вернулись к армрестлингу. Уолт опять победил, затем дважды победил левой рукой.

Он встал:

— Хватит, папа, я иду спать.

— Никуда ты не пойдешь! Мы еще не закончили. — Стив встал, взял со стола почти пустую бутылку бурбона и попытался сфокусировать мутные глаза на сыне.

— Папа, тебе не кажется, что на сегодня уже хватит?

— Ах ты… — но фраза так и осталась незаконченной. Казалось, это замечание Уолта стало последней соломинкой: по щекам Стива разом потекли слезы.

— Думаешь, что можешь весь такой из себя приезжать домой и выставлять меня дураком? — проревел он, сделал шаг вперед, попытался ударить Уолта, но промахнулся и рухнул на пол кухни, сжав свою бутылку, словно младенец — бутылочку с молоком.

Уолт подошел и ткнул носком своей туфли неподвижное тело отца — тот не шевельнулся. Тогда юноша повернул голову Стива набок — на тот случай, если отца стошнит. Затем снял какой-то халат с крючка на двери, укрыл пьяного, потушил свет, устало поднялся по лестнице в свою комнату и как был, не раздеваясь, повалился на кровать.

Сон сморил его почти мгновенно. Среди ночи он проснулся, услышав какой-то пронзительный вскрик, сел на кровати и некоторое время вслушивался в тишину. Но крик не повторился, и он решил, что это было какое-то лесное животное. Откинувшись на подушку, он через несколько секунд опять погрузился в глубокий пьяный сон.

Спал он долго. Проснувшись, Уолт с удивлением обнаружил, что солнце уже высоко, а он спал одетым. Вскочив с кровати, он тихо спустился вниз и услышал тихие всхлипывания. Когда он молча приоткрыл дверь в кухню, то увидел, что Розамунда, прислонившись к мойке, вздрагивает всем телом.

— Мама! — с порога воскликнул Уолт.

— О, ты проснулся! Я решила не будить тебя. Завтракать будешь? — проговорила мать, не оборачиваясь.

— Мама, посмотри на меня, — мягко сказал он.

— Хочешь яичницу с беконом?

Уолт заметил, что мать как будто висит на мойке, словно боясь упасть.

— Мама… — Он пересек кухню и силой повернул ее к себе. Под одним глазом у нее был огромный синяк, который обещал вскоре почернеть. Другой ее глаз налился кровью, разбитые губы напухли, и хотя она обернула шею платком, Уолт все равно увидел красные рубцы на ее коже.

— О, Боже!

— Уолт, со мной все в порядке.

— О чем ты, мама? Ты только взгляни на себя! Я сейчас вызову врача. — Его ярость оставалась где-то глубоко внутри, похожая на тяжелый камень в животе. Но постепенно она начала разрастаться, душить его, наполнять позывами к рвоте.

— Нет, пожалуйста, не надо, Уолт! Какой стыд! — Мать схватила его за руку, и ее ногти впились ему в кожу.

— Ну что ты, мама? Никто не узнает — только ты, я и доктор. Пожалуйста, разреши мне сделать это!

— Нет, Уолт. Я тебе запрещаю. — Розамунда выпрямилась. — Все это выглядит хуже, чем есть на самом деле.

— Черт возьми, если бы я не выпил столько, то услышал бы тебя. И ведь я тебя слышал! — Уолт с досадой хлопнул себя по лбу. — Я подумал, что это какой-то зверь…

— Наверное, это и впрямь было животное. Я старалась молчать — боялась разбудить тебя. Я не хотела, чтобы ты знал об этом.

— Да что ты говоришь! Что я должен был подумать? Что ты натолкнулась на дверь? Бога ради, мама, ты что, не понимаешь, что когда-нибудь он тебя убьет?

— Ну что ты, этого не случится! Обычно до такого дело не доходит, по крайней мере, лица он не касается. Прошлой ночью все пошло не так, как всегда.

— Обычно? Он снова взялся за свое, так?

Мать кивнула.

— Это продолжается с весны?

Она снова молча, кивнула.

— Не так, как всегда, говоришь? О, Боже! — Уолт повернулся и пошел к двери.

— Куда ты? Не уходи, Уолт! Пожалуйста, ничего не говори ему!

— Мама, мне надо побыть одному и подумать. Я не стану его искать — иначе я просто убью его!

6

Штат Орегон, лето 1964

Уолт, должно быть, пробежал мили три до огромного озера и по его берегу, прежде чем спуститься по одному из крутых утесов и, задыхаясь, упасть на крохотный песчаный пляжик. Затем он сел и некоторое время смотрел на озеро, не замечая ни безмятежности его голубых вод, ни красоты солнца, отражавшегося от зеркала поверхности, ни птиц, кружившихся над скалами. Сгорбившись, он сидел и всхлипывал, его широкие плечи вздрагивали. Это уже не был восемнадцатилетний великан, перед которым лежал весь мир: он опять стал перепуганным маленьким мальчиком, все страхи и темные мысли которого вновь полностью затопили его существо.

Но на этот раз уже не было четкого разделения мира на черное и белое. Ребенком он ненавидел своего отца, однако потом, став мужчиной, полюбил его — он позволил этой любви развиться. Он не должен был делать этого! Он обязан был прислушаться к словам деда, предупреждавшего его, что ни один человек не способен измениться в корне.

В этот раз все было намного хуже, чем раньше, но ведь в этот раз он сам был во многом виноват! Ему не следовало допускать, чтобы отец так много выпил, ибо трезвый, тот наверняка держал бы себя в руках. Очевидно, он хотел разыгрывать роль шумного, но миролюбивого мужа до тех пор, пока Уолт опять не уедет, и тогда он сможет безнаказанно мучить несчастную женщину, свою жену.

Но ужаснее всего было то, что это он, Уолт, раздразнил отца, несколько раз откровенно унизив его. Чего ему стоило поддаться в их состязании? Да ничего! А отцу? Его гордости. Уолт позволил раздражению и дурацкой мужской гордыне заслонить собой рассудок, позволил себе проигнорировать все предупреждения. В каком-то смысле он был виноват не меньше, чем отец.

Посидев так некоторое время, он встал и начал долгий путь домой. Но только стал взбираться по прибрежному утесу, как услыхал, что кто-то зовет его по имени. Прикрыв глаза от солнца, он перевел взгляд на озеро и увидел отца, сидящего в лодке и призывающего его. Первым его желанием было проигнорировать зов и продолжить свой путь, но потом он остановился. Отец стал грести к берегу.

— Уолт, мне надо поговорить с тобой! — прокричал он.

Юноша забрел в холодную воду и подождал, пока лодка приблизится. Запрыгнув в нее, он переступил через десяток-другой рыбин, сел на противоположном конце и с ненавистью уставился на отца. Тот, не говоря ни слова, налег на весла, и лодка опять начала удаляться от берега. Отец и сын молчали, слышались лишь ритмичные удары весел по воде и скрип уключин. Наконец Стив бросил весла.

— Ты видел мать? — спросил он.

— Да, черт возьми!

— Уолт, я не знаю, что и сказать. Как я понимаю, извинения тут ни к чему?

— Абсолютно.

— Сам не знаю, что на меня нашло.

— Я так предполагаю, это все алкоголь?

— Да, наверное. Но… — И тут, к отвращению Уолта, его отец заплакал.

— Ради Бога, папа! — Чтобы не видеть этого, юноша отвернулся.

— Мы жили так счастливо, сын. А потом… я уже не мог не ходить в бар. Ну, ты знаешь, как это бывает, мне хотелось повидать ребят, узнать, как у них дела. И я опять начал пить — поверь мне, сначала совсем немного. Но когда я пью, то становлюсь другим человеком. Это не я совершаю все эти вещи, Уолт! Это что-то внутри меня, что-то отдельное, настолько злое, что иногда мне хочется разом покончить со всем.

— Даже не знаю, что тебе ответить. — При виде человека-гиганта, плачущего на корме лодки, Уолта охватили смущение и какая-то брезгливость.

— Я люблю ее, ты ведь знаешь. У меня никогда, ни разу не было другой женщины. Я обожаю ее, и все же…

— Именно так, отец — и все же… Но это не может продолжаться вечно!

— Я знаю, что ты прав. Это прекратится, обещаю. Ничего подобного больше не будет.

Уолт посмотрел в сторону. Сколько раз его мать слышала эти же самые слова в прошлом? Лодка начала раскачиваться, и он увидел, что отец встал и теперь шел к нему.

— Уолт, ты поможешь мне? Останься, не уезжай! Ведь если ты будешь здесь…

Тут Стив замолчал и рукой коснулся виска, на его лице появилось озадаченное выражение.

— Черт, какая-то боль…

Он покачнулся, сделал еще один шаг к Уолту и упал головой вниз в воду.

Уолт вскочил на ноги и, выкрикивая «Отец! Отец!», начал вглядываться в озеро. Стива не было видно. Наверное, следует нырнуть и поискать его? Но вместо этого юноша застыл на месте — он ощутил, как на него накатывает волна облегчения. Все закончилось, матери больше ничего не угрожает…

— Уолт… помоги…

Уолт резко обернулся. Голова отца показалась на поверхности, его лицо было странного синеватого цвета, а пальцы впились в борт лодки — он отчаянно пытался вылезти из воды.

— Сын… помоги мне… — пуская пузыри, бормотал он.

Охватившее Уолта чувство облегчения разом прошло, сменившись каким-то ужасом. Он нащупал на дне лодки весло.

— Не могу, папа, я больше не могу тебе помогать! — крикнул он, поднял весло над головой и изо всей силы опустил его на голову отца. Успев изумленно глянуть на него, Стив скрылся под водой. Через несколько минут о нем напоминали лишь расходящиеся круги, но и они вскоре исчезли.

Вода небесно-голубого цвета вновь была неподвижной, в небе кружили птицы, щеки Уолта коснулся легкий ветерок Юноша стоял, пригнувшись и сжимая в руках весло в ожидании нового появления отца. Но тихо плескавшуюся воду так ничто больше и не потревожило. У него не было времени на раздумья и сожаление о содеянном — на первое место мгновенно вышло чувство самосохранения. Он выпрямился, широко расставил ноги и, раскачиваясь сам, начал все сильнее раскачивать лодку, пока она, наконец, не зачерпнула воды. Уолт продолжал свои движения, и вот уже вода обильно хлынула внутрь. Лодка начала тонуть, Уолт спрыгнул с нее и быстро поплыл к берегу.

Выбравшись из воды, он некоторое время полежал на сыром песке и начал стремительно подниматься вверх по утесу. Оказавшись наверху, он трусцой побежал в направлении дома.

Одолев приблизительно милю, он сквозь кусты и деревья заметил, что откуда-то сбоку к нему кто-то приближается. Человек поравнялся с ним.

— Погоди, Уолт. Что ты сделал со своим папой? Нехорошо!

— Не понимаю, о чем ты. — Юноша остановился и опустил глаза. Его сердце бешено билось, но не от физического напряжения, вызванного бегом.

— Да все ты знаешь! Ты только что убил отца. Ты ударил его по голове веслом, а потом перевернул лодку. Я была на обрыве и все видела.

Уолт опустился на колени, затем его большое тело сложилось, и он упал в траву. «Вот и конец всем моим мечтам», — мелькнуло у него в голове.

— Но я не виню тебя, Уолт. Мне нравится твоя мама, она хорошая женщина. Я хотела бы, чтобы кто-нибудь сотворил то же самое с моим отцом.

— И что же ты собираешься делать, Черити?

— Ну, вообще-то это зависит от тебя. Но я хотела бы сделать тебе одно предложение.

Никто из жителей городка в жизни не видел, чтобы человек горевал так сильно, как Розамунда, услышавшая о смерти мужа. То, что ее лицо было покрыто синяками, не прошло незамеченным, и мало кто поверил бы, что она зацепилась за ковер и ударилась лицом о шкаф. Но если не учитывать этого, всеобщее сочувствие водопадом полилось на нее, и, как это нередко бывает в маленьких, замкнутых общественных группах, соседи приняли ее беду близко к сердцу и обеспечили всем, чего она только могла пожелать.

Немедленно были организованы поиски, которыми руководил помощник шерифа Хорнбим, но местные жители, зная коварство озерных течений, сомневались в том, что тело Стива обнаружат раньше, чем через неделю. «Сперва он опустится на самое дно, но потом газы в теле поднимут его на поверхность», — говорили старожилы. Впрочем, знатоки помогли в том, что точно указали, в каком месте должен всплыть утопленник.

Все только и говорили о том, как повезло Розамунде, что Уолт был дома, и о том, каким заботливым сыном он оказался. И врач, и пастор сочли своим долгом в час великой утраты помочь парню сочувствием и добрым советом.

Приехал отец Розамунды, его сопровождала Долли. Женщина немедленно взяла на себя все домашние заботы, предоставив Розамунде возможность полностью погрузиться в свое горе. Гости все еще находились в городке, когда обнаружили тело. Зрелище было не из приятных. Очевидно, рыбы охотно воспользовались шансом полакомиться, а внезапно налетевший шквал изрядно потрепал то, что осталось, об острые прибрежные скалы — такова была особенность озера.

Дед ходил с Уолтом на опознание тела, и он же помог парню пережить утрату. Дензил стоял рядом с Уолтом, и когда тот при большом стечении народа давал показания следствию. Людно было потому, что в здешних местах жизнь текла, так спокойно, что внезапная смерть Стива стала самой горячей новостью месяца.

Местный врач сообщил следователю, что его предшественник советовал Стиву бросить пить, что у пациента было очень высокое давление, но он всегда отказывался от какой-либо медицинской помощи. А еще доктор сообщил, что за последнее время он несколько раз видел Стива пьяным. Из того же, что сообщил Уолт, доктор сделал вывод, что, судя по всему, Стива хватил удар.

Если у кого-то и были сомнения по поводу того, каким будет заключение о смерти, их полностью развеяли показания юной Черити Хорнбим, которая сидела на скале над озером, наблюдая за птицами, и видела, как все произошло: как мистер Филдинг встал, протянул руку, оступился и упал в озеро, перевернув при этом лодку. А также как Уолт долгое время нырял, разыскивая отца, пока, изможденный, не вынужден был поплыть к берегу.

Уолт на короткое время стал местной знаменитостью.

Тело Стива было предано земле. Несколько дней спустя Уолт с дедом прогуливались в лесу — теперь юноша старался избегать озера. Солнце уже заходило, и воздух был прохладным, но мужчины решили не спешить с возвращением домой: они знали, что Долли сама со всем справится.

— Уолт, я надеюсь, это не помешает тебе продолжать воплощать свои планы в жизнь.

— Но ведь мама…

Старик остановился.

— Послушай, Уолт, сейчас в это трудно поверить, но она переживет все… Я уже предложил ей переехать жить ко мне, и Долли считает, что рано или поздно она согласится. Будет лучше, если мы увезем ее подальше от этих мест и от воспоминаний. Тебя это тоже касается.

— Дедушка, я хотел… — Юноша замолчал и долго и пристально смотрел на огромные стволы своих любимых деревьев, будто они могли подсказать ему нужные слова. Дед терпеливо ждал.

— Хотел что? — спросил он, когда молчание затянулось и он усомнился, собирается ли Уолт продолжать.

— Дедушка, это я его убил, — выдавил из себя Уолт — а что еще он мог сказать?

— Понятно. — Дед опустился на землю и прислонился спиной к гигантскому кедру. — Он опять начал ее избивать, так?

— Да… Я увидел ее… ее лицо было просто ужасным… Вся моя ненависть к нему вернулась, и все же… я любил его. Мне было жаль его, но… я все-таки сделал это, — запинаясь, проговорил Уолт.

— Наверное, это все, что ты мог сделать для матери.

— Что ты сказал?! — изумленно переспросил Уолт.

— О, твой отец мог быть заботливым, мог быть любящим, но надолго ли? Насколько я знаю, это был злобный ублюдок, и без него миру будет только лучше. Не думай об этом, парень. — Дед помолчал. — Послушай, Уолт, тебе не следовало рассказывать об этом даже мне… В таких вещах не стоит признаваться никому, иначе все может случайно открыться. И в любом случае никогда не говори об этом матери.

— Но разве ей не будет лучше без него?

— Нет, Розамунда совсем другой человек! Она любила его до безумия, до умопомрачения — да ты сам это знаешь. Нет, она никогда не простит его за то, что он с ней делал, но и тебя она тоже никогда не простит.

— Видишь ли, дед, об этом еще кое-кто знает…

— Черити?

— Как ты догадался?

— Как по мне, ее показания были слишком гладкими, а еще я видел, как она на тебя смотрела. Даже странно, что больше никто не смог сложить два и два — но и слава Богу!

— Черити говорит, что она будет держать язык за зубами — при условии… — Уолт замолчал, зачерпнул пригоршню сухой земли и медленно пропустил сквозь пальцы. — При условии, что в течение последующих двух лет я женюсь на ней. Иначе она все расскажет своему отцу.

— В таком случае у тебя нет особого выбора — придется жениться. Кстати, ты всегда можешь заниматься любовью в темноте, — хмыкнул старик.

На самолете, летящем в Индию, осень 1992

Уолт сам не знал, сколько времени он пролежал, думая о прошлом. Он всегда считал, что размышлять о том, что уже случилось и чего нельзя изменить, бесполезно и даже вредно. Только подумать, чего ему стоил его секундный порыв — Черити стала его женой. Даже теперь, двадцать девять лет спустя, она все еще держала его под контролем.

«Сделай это, или я иду в полицию!»

«Делай это, или я обо всем расскажу».

«А я хочу! Иначе я расскажу папе».

Это всегда было лейтмотивом его супружеской жизни.

Уолт стал одеваться. Надо сказать, что ему нравилось вспоминать деда. Он делал это довольно часто, и это было правильно, ведь всем, чего он достиг, Уолт был всецело обязан именно Дензелу.

Он завязал узел галстука и подумал, что сказал бы его дед, услышав об эликсире жизни.

«И не раздумывай, парень, — наверное, сказал бы Дензел. — Ты не знаешь, что это может быть и какую пользу оно способно принести человечеству».

Уолт знал, что он заметно отошел от философии, исповедываемой дедом. Да и вообще, вдохновляла ли она его когда-нибудь? Он всегда стремился к деньгам и к той свободе, которую они давали, а благо человечества было для него даже не второстепенным вопросом. Но получил ли он свободу — очень спорный вопрос! Его поймала в ловушку Черити, но ничуть не меньше его ограничивали те требования, которые выставляло его дело, поглощающее просто уйму времени и энергии. Уолт разгладил узел. Так какова же в принципе разница между тем, чем он обычно занимается, и приманкой, обещанной Гатри? В конце концов, сколько раз он облетел вокруг света, гоняясь за средством от облысения? Сколько денег понапрасну потратил на афродизиаки — усилители сексуального влечения? Й что для него полтора миллиона долларов? Гроши, но эти гроши могут обернуться забавным приключением! А также заставить на время забыть о грызущем его беспокойстве по поводу слишком быстрого старения его тела. Надо будет связаться с Гатри и сообщить, что он принимает условия.

Глава 3

Джейми

1

Канны, осень 1992

Несмотря на большое количество выпитого вчера вечером вина и бренди, Джейми проснулся в чудесном расположении духа. Главной причиной этого был полный бумажник, выглядывающий из заднего кармана его брюк После того как Дитер и Уолт отправились спать, они с Гатри наткнулись на компанию, игравшую в «девятку». Эта игра особенно нравилась Джейми, и к рассвету он до нитки раздел остальных игроков. Гатри почти не участвовал в игре, но зато заключил с кем-то из зрителей пари, поставив на Джейми, и также немало выиграл.

Джейми обладал одной чертой, чрезвычайно полезной для человека, чей доход в последние годы был связан главным образом с азартными играми: простодушный взгляд его голубых глаз часто обманывал тех, кто его не знал. Эти люди сначала принимали его за недалекого, туповатого любителя побросать карты, но потом, когда он очищал их карманы от денег, обычно очень сожалели о своем заблуждении.

Некоторое время он лежал на спине, заложив руки за голову, и изучал потолок «Странный тип этот Гатри», — думал он. С такими-то деньгами и приходить в не меньшее, чем сам Джейми, возбуждение по поводу его выигрышей! Для Гатри эти суммы были просто ничем. А эта охота за кладом? Подумать только, эликсир жизни! Его просто не существует, и рассказывать о нем могут только шарлатаны, но Гатри, без сомнения, не принадлежал к ним — ему это было просто не нужно.

Не поворачивая головы, Джейми нащупал на тумбочке пачку сигарет. Взяв одну, он подкурил ее от золотой зажигалки «Данхил» — единственной из принадлежащих ему вещей, ни разу не побывавшей в ломбарде. Глубоко затянувшись, он некоторое время смаковал легкое головокружение, которое давала первая утренняя сигарета. Так в какую игру играет Гатри?

Может, ему нужны деньги? Вряд ли, у него их куры не клюют.

Или он хочет выставить их идиотами? Также маловероятно, Гатри не был злым человеком.

Тогда, наверное, его привлекает сама игра? Джейми обдумал эту мысль и решил, что она весьма правдоподобна. Но что тогда? Ни Дитер, ни Уолт не относились к тому типу людей, с которыми Джейми хотелось бы поиграть в какие-то игры, — по крайней мере, если они проиграют. Уолт был известен всему миру безжалостностью, с какой он вел свои дела. Нечто подобное присутствовало и в Дитере: Джейми подозревал, что если немца как следуют раздразнить, он мигом скинет маску благодушия. И тот, и другой обожали деньги, копили их с почти вульгарной страстностью, и если их «кинуть», кто знает, не будет ли их реакция весьма неприятной для того, кто на это осмелится?

Быть может, он просто пытается разработать сюжет нового романа? Что ж, такое вполне в. духе Гатри. Как-то Джейми спросил его, где он берет материал для своих книг.

— Из нашей траханой жизни, милый, — был ответ.

Наверное, дело именно в этом. Джейми затушил окурок и в который раз подумал, не бросить ли ему курить, — этой пагубной привычке осталось верно, так мало его друзей, что, бывая в обществе, он сталкивался с немалыми трудностями, когда ему хотелось выкурить сигарету.

И все же… Он взбил подушку и устроился так, чтобы видеть из окна поливаемый дождем пляж. Каковы бы ни были мотивы, двигавшие Гатри, его они не должны особенно интересовать. У него не было ни малейшей надежды раздобыть сумму, необходимую для участия в игре. Жаль, ведь ему наверняка очень понравилось бы это нестандартное развлечение. И даже если бы Гатри купил Ромни, ему и без того есть куда потратить вырученные деньги. Скажем, выплатить долг клубу «Элизиум»: довольно неприятно, бывая в Лондоне, отказываться от посещения любимого ресторана, где проводят вечера почти все его друзья. Впрочем, были в этом и некоторые положительные стороны: его не так часто вводили в соблазн. Джейми знал, что богатые друзья считали его полным идиотом из-за его непреодолимой склонности к азартным играм, но он обожал то возбуждение, которое дарила игра. Играя, он на время заполнял пожиравшую его изнутри пустоту.

Пустота — вот то слово, которым можно описать его мироощущение. Когда Джейми был доволен жизнью, то совсем не испытывал потребности играть.

Кабинет Гатри, в пять утра безукоризненно чистый, к девяти превратился в хаос, но хаос упорядоченный — Гатри знал, где лежат все нужные ему вещи. Рабочий стол исчез под грудами записок и сводок, а на журнальных столиках и пуфиках громоздились всевозможные книги и справочники с выглядывающими из них закладками. Изысканный паркет был устлан картами — как современными, так и старинными, а большой глобус до сих пор вращался, после того как Гатри искал на нем какую-то географическую точку.

Книги были посвящены самым разным частям света и странам — Египту, Греции, Риму, Шотландии, Северной и Южной Америке, — а также таким сферам, как архитектура, поэзия, история, жизнеописания знаменитых людей. Гатри легкой походкой перемещался среди всего этого беспорядка, с его лица не сходило довольное выражение. Он проверял найденные в одной книге сведения по другим источникам, сверялся с картой, затем обращался к расписаниям железнодорожных и авиарейсов и что-то записывал на очередной лист бумаги. Казалось, он попал в свою стихию. Долгое время он мурлыкал себе под нос какую-то довольно милую мелодию, а затем, словно внезапно его осенило что-то, открыл один из ящиков, достал нотную бумагу и записал мелодию на нее.

— Как удачно складывается день! — сказал он сам себе и начал расставлять уже не нужные ему книга по книжным шкафам. Остальные сложил в стопку, чтобы использовать их в будущем.

Усевшись за стол, он просмотрел свои записи. Одни он разорвал и бросил в корзину для мусора, другие сложил по алфавиту в яркие папки. Оставшиеся он начал перемещать по поверхности стола, словно играя в некую сложную разновидность пасьянса.

Гатри оставил десять возможных подсказок, которые должны были помочь отыскать приз. Эти подсказки направляли участников в самые разные части земного шара. Подумав немного, толстяк нахмурился: его жертвы были занятыми людьми, им наверняка не понравится, если поиски продлятся слишком долго, они выйдут из игры и испортят ему все удовольствие. Он перечитал подсказки, улыбаясь собственному остроумию, и неохотно отложил в сторону довольно тонкую ссылку на минотавра и еще более изящную — на Распутина. «Как жаль», — подумал он, поджав губы, и разорвал бумагу на клочки. В идеале требовалось пять или шесть ключей, и когда Гатри наконец решил, что именно он оставит, то сложил свои записи в аккуратную стопку, положил их в папку, открыл сейф в стене у себя за спиной и убрал туда подсказки.

— Жертвы… — вслух произнес он, словно смакуя это слово. Оно плохо вязалось с такими людьми, как Дитер или Уолт, но все же…

Гатри мысленно вернулся к подсказкам и решил, что Дитер, как европеец, находится в лучшем положении, чем американец Уолт, который, без сомнения, совсем не знал истории Европы и, очевидно, имел смутные представления о географии остального мира. Таким образом, нужен был кто-то, кто помог бы Уолту с поисками, и еще кто-то, кто присматривал бы за участниками. У Гатри сложилось впечатление, что, к примеру, Дитер вполне способен сжульничать ради победы. Хозяин виллы давно сомневался в подлинности графского титула Дитера. Проведенное им недавно расследование подтвердило его догадку и пролило свет на некоторые обстоятельства начала жизненного пути фон Вайлера, его детства среди развалин Берлина. Гатри знал некоторых других людей, поднявшихся «из грязи в князи», и все они жадно цеплялись за свое богатство. Независимо от размеров своего состояния они всегда хотели еще больше и не брезговали для этого любыми, даже незаконными, средствами.

Гатри решил, что ему нужен помощник — тот, кто позаботится, чтобы игра не вышла из-под контроля. В частности, несмотря на все то, что он узнал об Уолте, ему нравился этот человек и он не хотел причинить ему какой-либо вред.

Джейми! От осенившей его мысли Гатри выпрямился на стуле. Ну, конечно же, Джейми был именно тем человеком, который ему нужен. Он подтянул к себе телефон и набрал номер «Карлтона».

— Джейми, дорогой! Как чувствует себя мой старый друг? — спросил Гатри, услышав «алло».

— Чудесно, Гатри, лучше и быть не могло! Неплохо посидели, правда?

— Надеюсь, я позвонил не слишком рано? Сам я встаю вместе с солнцем.

— Прошлой ночью мы пошли спать лишь после того, как оно встало.

— Ну, мне вполне хватило пары часиков сна.

— Я встал уже давно, — солгал Джейми.

— Ты что, сегодня улетаешь? — поинтересовался Гатри.

— Возможно, — ответил Джейми. Он хорошо знал, что, когда тебе задают прямой вопрос, который может обернуться приглашением, никогда не следует раскрывать все свои карты.

— Вот и чудно. Если у тебя нет четких планов, то ты, может быть, не отвергнешь приглашения пожить у меня несколько дней? Дело в том, милый, что я хотел обсудить с тобой парочку вопросов.

— С радостью, старина.

— Выслать за тобой машину?

— Было бы очень мило с твоей стороны.

Вставая с кровати, Джейми подумал: «Ну вот, день начинается намного лучше, чем я надеялся. Быть может, он закончится еще лучше?»

Он набрал международный код Лондона и номер своей квартиры. Когда на том конце никто не поднял трубку, он ощутил, как эйфория в нем начинает угасать.

Где же она есть?

Джейми подождал шесть звонков, потом еще пять. Ответа не было. Раздраженный, он с силой бросил трубку, как будто это телефон был виноват в том, что его жены не было дома.

Он взял в руки зажигалку и вслух прочел выгравированные на ней слова: «Бесконечно любимому Джейми от Мики». Когда-то он верил в то, что эти слова правдивы, да и теперь продолжал цепляться за них, хотя это становилось все труднее.

Прекрасная, капризная, надменная Мика, любовь и несчастье всей его жизни… Что может быть хуже, чем невостребованная любовь? Кому лучше знать об этом, как не ему? Она была второй женщиной в его жизни, которую он обожал и которой было наплевать на его чувства.

Англия, 1955

— Черт возьми, я не понимаю, почему ты не отошлешь этого противного ребенка в школу-интернат. Ты же сама видишь, что он не дает тебе свободно жить.

— Ну что ты, Хьюго… Не говори глупости — Эсмонд еще младенец, а Джейми ничуть тебе не мешает.

— Как это не мешает, Поппи? Я знаю, что он здесь, за дверью, и это стесняет меня.

— Какой чувствительный мальчик! — Поппи разразилась журчащим музыкальным смехом.

— Мне это не нравится. А что же их отец? Неужели он не может проводить с ними больше времени?

— Он терпеть не может маленьких детей, их присутствие крайне раздражает его.

— Тогда зачем он их заводил?

— Ну, ты ведь понимаешь, все хотят наследников… Не глупи, Хьюго. Он просто обязан был иметь детей — все родственники ожидали этого от него.

— А ты?

— О, Боже, этот разговор начинает тяготить меня. — Поппи тяжело вздохнула.

— А ты? — настаивал Хьюго.

— Я знала, что и от меня этого все ждали. И я выполнила свой долг — двое сыновей, вполне достаточно. Но теперь я свободна.

— Не понимаю я тебя, Поппи. Ты говоришь так, будто у тебя вовсе нет материнских чувств. Да и ведешь ты себя совсем не как мать.

— О, Хьюго, ради Бога, хватит читать мне морали! Тебе не нравится то, как протекает моя жизнь? Нравится? Тогда заткнись, а то мне скучно слушать эти обывательские сентенции.

Сидевший в гостиной Джейми слышал все это сквозь неплотно прикрытую дверь. Он представил себе лицо матери: она наверняка надула свои накрашенные яркой помадой полные губки, выпятив их так, как обычно делала это, когда склонялась над ним для поцелуя. Мальчик поднял игрушечный автомобиль, который он молча возил туда-сюда по толстому ковру, и вышел из комната — так же тихо, как вошел.

Он вовсе не подслушивал их разговор, просто так получилось. Если бы мать была одна, он подкрался бы к двери и наблюдал, как она одевается или наносит на лицо макияж — это ему нравилось больше всего на свете. В последнее время он делал это не так часто, как раньше, ведь после того, как девять месяцев назад родился его брат, мать стала проводить со старшим сыном меньше времени: она либо куда-то уходила, либо у нее были гости. Из всех друзей матери — а у нее их было очень много — Хьюго нравился ему больше всего. Он дарил мальчику игрушки, давал монетки, разговаривал с ним, тогда как некоторые другие вообще не обращали на него внимания. Но эти разговоры о школе и о том, что он кому-то мешает, были чем-то новеньким. На Хьюго это было совсем не похоже — кажется, он почему-то был зол.

Джейми тихо зашел в детскую. Няня Лу Ботрелл сидела за столом спиной к нему и перекладывала с места на место карты.

— Няня…

— О, Боже, Джейми, разве можно так подкрадываться к людям? Когда-нибудь ты перепугаешь меня до смерти!

— Прошу прощения, — улыбнулся мальчик — Что ты делаешь?

— Раскладываю пасьянс «часы». Хочешь научиться?

— Да. — Он взобрался на стул и принялся наблюдать, как няня перемещает карты и расставляет их по кругу, объясняя правила таким простым языком, что даже он все понял.

— Вот. Следует опасаться королей, а так все просто.

— Просто выиграть?

— Нет, просто играть. Он редко сходится…

— Спорим, я смогу выиграть?

— Я ни за что не буду спорить с тобой на деньги, Джейми, это все равно, что отнимать конфеты у младенца…

— Ты боишься!

— Ну что ж, давай. Ставлю пенни, что пасьянс не сойдется.

— Договорились. — Джейми хлопнул своей ладошкой по пухлой ладони женщины. Затем, сосредоточившись, он начал переворачивать карты и раскладывать их по кругу. Королей все не было, его возбуждение нарастало. И как же он был разочарован, когда два хода подряд попадались короли!

— Вот видишь, я тебя предупреждала! — воскликнула няня. — Сейчас появятся еще два короля.

— На следующем ходу? — спросил Джейми.

— Ставлю полпенни.

— Договорились.

Когда мальчик переворачивал карту, его сердце бешено билось. Двойка!

— Ага! — торжествующе крикнул он, но следующей картой, к его разочарованию, оказался король пик, а вскоре появился и червовый.

— Но я все равно проиграла, так что ты должен мне лишь полпенни, — сказала няня, доставая из ящика стола блокнот и ручку. — Что ж, посмотрим. — Она что-то записала и быстро произвела в уме какие-то вычисления. — Ты должен мне четыре с половиной пенса. Советую тебе на этом остановиться — карточные долги всегда надо выплачивать сразу.

— Я знаю, няня, но мне так хотелось купить новый светофор для моей железной дороги!

Няня Ботрелл добродушно улыбнулась. Она была с мальчиком с самого его рождения. Ей едва исполнилось шестнадцать, когда няня Смитерс разругалась с леди Грантли, та уволила ее и пригласила на должность исполняющей обязанности няни помощницу Лу Ботрелл. К удивлению Лу, новую няню так и не наняли. Все бы ничего, но с рождением второго сына, Эсмонда, работы ей намного прибавилось, и вот уже несколько месяцев Лу просила свою хозяйку, которую почти ненавидела, нанять для нее помощницу.

Лу Ботрелл была полной симпатичной женщиной с привлекательной фигурой, и Джейми был не единственным человеком, которому нравились ее пышные груди. Розоватая кожа ее лица была просто безукоризненной, у няни были голубые глаза и красивые улыбчивые губки, которые почему-то напоминали Джейми спелые вишенки.

Лу родилась в деревне рядом с поместьем Грантли. Ее отец, дед и прадед были егерями на службе у семьи Джейми, все они жили в коттедже, расположенном в небольшом лесу, на территории поместья. Лу совсем не нравился Лондон, и лучше всего она чувствовала себя именно в Грантли.

— Этот Лондон — отвратительное, вонючее место, — говорила она своей матери. Лу чувствовала, что другие няни, которых она встречала во время прогулок по парку, свысока относились к ней и к характерному для жителей западных графств акценту. Но больше вceгo она не любила собственную хозяйку.

Лу считала Поппи Грантли испорченной богатством стервой с отвратительным характером. По ее мнению, Поппи никак не заслуживала привалившего ей счастья, в особенности мягкого, доброго, красивого мужа, которого ей удалось подцепить. Кроме того, Лу никогда не одобряла точеной элегантности Поппи. Она просто не понимала, как какой-то мужчина может целовать это худое лицо, покрытое слоем. косметики. Она легко могла найти себе другую работу, даже за границей, но путешествовать Лу не любила, зато любила Джейми и Грантли.

Если бы у Джейми спросили, кого он любит больше всех, он, ни секунды не колеблясь, ответил бы: «Няню!» Для него она была олицетворением тепла и безопасности в жизни.

Если же его спросили бы, перед кем он преклоняется, он мгновенно сказал бы, что перед мамой. Она была самой красивой женщиной на свете. Мальчик обожал ее элегантность, по ночам мечтал ощутить исходящий от нее запах. Ему страстно хотелось, чтобы мать любила его. Но она его совсем не любила и никогда не произносила ничего подобного — она всегда была его далекой, холодной, но яркой звездой. Мама приходила каждый вечер, чтобы поцеловать сына перед сном, однако этот поцелуй никогда не сопровождался объятием, больше напоминая прикосновение перышка, так что мальчик иногда сомневался, был ли он на самом деле.

Джейми, как и его няня, предпочитал Лондону Грантли. Ему не нравилась заформализованность городской жизни, не нравилось посещать вечеринки, на которых бывали другие «приличные» дети. Он терпеть не мог школу из-за ее чопорности, он не мог поближе сойтись с другими детьми, потому что сразу после уроков его увозили домой. Но больше всего он ненавидел одежду, которую мать заставляла его носить, когда они жили в городе, — бархатные костюмчики, оборчатые рубашечки, туфли с пряжками…

В Грантли он мог делать что угодно. Там не имело никакого значения, есть ли дырки на его одежде и чистые ли у него коленки. Там у него были собака и пони, там он мог играть с деревенскими детьми в огромном парке.

У Грантли была лишь одна отрицательная черта — то, что отец Джейми также любил его. Мальчик побаивался отца и его отчужденности: он был слишком мал, чтобы понять, что это было проявление робости эмоционально закрытого человека.

— Няня… — позвал Джейми тем же вечером, увлеченно макая солдатиков, слепленных им из мякиша, в сваренное всмятку яйцо.

— Что, солнце мое?

— Мама и ее друг Хьюго сегодня говорили о том, что меня надо послать в школу-интернат.

— Что? — От изумления няня даже выронила свое вязанье.

— Хьюго сказал, что я мешаю маме и что для нее так будет лучше.

Глаза мальчика наполнились слезами, ибо он знал, что в этой школе ему совсем не понравится.

— Разберемся, дорогой, не расстраивайся понапрасну, — убежденно проговорила няня Ботрелл.

2

Англия, 1955

— Честно говоря, я была шокирована. Это просто ужасно — отсылать в школу-интернат такого маленького мальчика. Да я вся дрожу, когда думаю об этом!

Желая подчеркнуть свою мысль, Лу действительно содрогнулась. Чтобы лучше видеть своего собеседника, лежавшего под большим пуховым одеялом, она приподнялась и оперлась о локоть.

— Когда-нибудь ему все равно придется отправиться в школу.

— Да, но прямо сейчас? Ему же только шесть лет.

— Да, он совсем маленький!

— Слишком маленький. И чего ради? Только для того, чтобы он не мешал маме встречаться с друзьями.

— Не надо, Лу, это некрасиво. Ты ведь мне обещала…

— Гарри, я знаю, что я тебе обещала, но эта новость просто выводит меня из себя.

— Меня отослали в школу, когда мне исполнилось восемь лет.

— Правда? — Лу села на постели, посмотрела на мужчину рядом с собой, и ее голубые глаза наполнились слезами. — Это просто ужасно!

— Это нормально. Подготовительная школа в восемь, затем средняя в тринадцать.

— А как же твоя мама? Наверное, она была очень расстроена? — Лу тыльной стороной ладони вытерла слезу.

— Моя мама? — Мужчина хмыкнул. — Думаю, она даже не заметила, что я уехал.

— Милый мой, это просто невыносимо! — Лу сильной рукой притянула мужчину в себе и прижала его к своей пышной груди.

— Как приятно! — произнес он, наслаждаясь мягкостью ее тела. — Это почти компенсирует все те страдания, которые я перенес в школьном возрасте.

— А теперь ты хочешь того же для своего сына. Не понимаю я вас!

— А кто понимает? — рассмеялся отец Джейми. — Но я обещаю, что поговорю с женой.

Отец Джейми решил навестить жену в ее лондонской квартире, что само по себе было довольно редким событием. Джейми приказали прийти, но сначала ему пришлось подождать, пока няня напудрит нос и надушится, какой-то парфюмерией. Зачарованный, он наблюдал за ней — она никогда раньше этого не делала, и мальчик задумался о том, что его ждет.

— Когда ты встречаешься с Его светлостью, от тебя должно приятно пахнуть, ведь так? — проговорила она, словно прочитав его мысли, и захихикала — кажется, она тоже нервничала.

Джейми замер на пороге, робко глядя на отца, который был для него почти незнакомцем. Ему было жарко и неудобно в ненавистном бархатном костюмчике, но мать настояла, чтобы он надел его, а также белые чулки до колен и кожаные туфли с серебряными пряжками. Когда другие мальчишки видели его в таком наряде в парке, они всегда начинали смеяться над ним.

Его мать стояла рядом с камином, такая красивая и элегантная в своем бежевом шелковом платье. Джейми захотелось подбежать к ней, броситься в объятия, ощутить на своей коже ее поцелуи и сказать, как он ее любит. Но он этого не сделал, ведь маме наверняка это не понравилось бы — она бы сказала, чтобы он не портил ей прическу и не мял платье. Отец стоял по другую сторону камина — высокий, стройный, тоже очень элегантный. Его холодные голубые глаза, казалось, смотрели в никуда.

— Подойди, Джейми, — приказала мать. — Поздоровайся с папой.

Мальчик неохотно отпустил мягкую руку няни, стоявшей рядом с ним.

— Спасибо, мисс Ботрелл, — сказала Поппи — чересчур надменно, по мнению Джейми.

— Добрый день, — произнес мальчик, протянув руку для приветствия.

— Добрый день, Джеймс. — Отец нагнул голову и чопорно пожал ему руку. — Ты не забыл, что должен называть меня сэром?

— Джейми, ты подслушивал у двери? — сурово спросила его мать.

— Что?

— Ты слышал, что мы говорили. Я знаю, ты любишь совать нос куда не следует, так что не лги мне. Ведь так? — Поппи подкурила сигарету, и Джейми увидел, что ее руки чуть заметно дрожат.

— Нет, — твердо ответил он, словно для устойчивости широко расставив ноги.

— Не ври! — Голос матери сорвался на крик.

— Я не вру. — Испуганный, он засунул руки в карманы.

— Джеймс, джентльмен не держит руки в карманах, — упрекнул его отец.

— Прошу прощения. — Мальчик быстро вытащил руки. — Я не знаю, о чем говорит мама… сэр, — быстро исправился он, после чего поднял глаза и посмотрел отцу в лицо, надеясь увидеть там сочувствие, но так и не различил никаких эмоций.

— У твоей матери сложилось впечатление, что ты, словно шпион, подслушивал под дверью ее личные разговоры. И вполне объяснимо, что ей это не понравилось.

— Но я не подслушивал… сэр, — упрямо повторил Джейми. Он запутался и не имел ни малейшего представления, о чем идет речь.

— Ты уверен?

— Иногда, когда я играю в одной комнате, а мама разговаривает с кем-то в другой, я слышу, что она говорит. Но я никогда не подслушивал у двери, никогда! — веско добавил мальчик, одновременно пытаясь взять себя в руки: он чувствовал, что может заплакать. Он любил мать и не хотел, чтобы она сердилась на него.

— Тогда как еще эта тварь узнала о том разговоре? Остается только одно — она сама подслушивала! — горячо проговорила его мать, нервно и глубоко затянувшись.

— Можешь идти, Джеймс. — Отец вновь протянул руку. Джейми пожал ее, повернулся и быстро вышел из комнаты, тихо, как его учили, закрыв за собой дверь.

Няня ждала его в коридоре. Ее щеки порозовели, а глаза сверкали от гнева.

— Кто бы говорил! — фыркнула она, после чего прижала указательный палец к губам, наклонилась и приложила ухо к замочной скважине.

— Нет, няня, не надо. Этого нельзя делать. — Мальчик потянул ее за рукав. — Они рассердятся на нас!

— Тсс!

Беседа за дверью перешла на повышенные тона, а слова зазвучали все быстрее и быстрее — как набирающий скорость экспресс. Скоро мальчик уже слышал визг матери и громоподобный голос отца.

— Не надо, няня, — опять начал уговаривать женщину Джейми. Няня Лу перевела на него взгляд, и он увидел, что выражение ее лица очень изменилось — щеки по-прежнему были розовыми, но она улыбалась, а ее глаза от возбуждения блестели.

— Вот каков мой Гарри! — вдруг сказал она, выпрямилась и взяла мальчика за руку. — Ну что, маленький разбойник, пойдем нажарим тостов?

— Пойдем.

— А заодно и снимем с тебя этот дурацкий наряд.

— О, пойдем!

Чай с гренками перед камином в детской был одним из самых больших радостей в жизни Джейми — с няней он всегда чувствовал себя в безопасности. Держа ломоть хлеба, нанизанный на большую вычурную вилку, она проговорила, как бы ей хотелось, чтобы камин был настоящим, а не электрическим. У эльфа, изображенного на ручке вилки, было злое, перекошенное лицо, и Джейми уже давно убедил себя, что это сам дьявол.

— Джейми, у нас получается пять гренок. Как же мы их поделим?

— Я возьму две, а ты — три.

— Так я еще больше растолстею, — рассмеялась Лу.

— Нет, ты не толстая, ты очень хорошая, — улыбнулся мальчик — Хорошая — значит полная? — поинтересовалась няня.

— Да нет, как раз такая, как надо. Мягкая, как подушка.

— Ну, раз ты так говоришь, то я буду есть поменьше мучного. — . Она сняла одну гренку с вилки и положила ее себе на тарелку. — Предлагаю вот что. Если первым под окнами проедет такси, лишняя гренка достается мне. Если любая другая легковушка, то тебе.

— А что если это будет грузовик или фургон? — уточнил мальчик.

— Это не считается. Либо такси, либо легковая.

— Играем. — Они ударили по рукам, дружно бросились к окну и застыли в ожидании. Из-за угла выехал зеленый фургон с эмблемой магазина «Хэродс», потом показалась поливочная машина. Они оба от напряжения затаили дыхание.

— Вот черт, ты выиграл! — воскликнула Лу, когда по улице медленно проехал легковой автомобиль. Они вернулись к электрокамину. Няня как раз намазывала гренки маслом, когда в дверь постучала служанка.

— Лу, тебя вызывает Ее светлость.

— Что, сию же минуту? Черт подери! — Она намазала масло на последнюю гренку. — Джейми, ешь их, пока они еще горячие. Меган, пожалуйста, сделай ему чай. Побольше молока и без сахара.

— Без сахара? Ладно, — пожала плечами Меган.

— Он вреден для зубов, — объяснила няня Лу, выходя из комнаты Ее накрахмаленный передник хрустел, словно паруса на старой яхте — по крайней мере, так подумал Джейми.

— Ты действительно любишь чай без сахара? — спросила служанка.

— Терпеть не могу, но на прошлой неделе няня сказала, что теперь мы всегда будем пить его именно так.

— Ну что ж, если ты ей не скажешь, что я бросила в чашку сахар, то и я не скажу.

Джейми поклялся, что ни словечком никому об этом не обмолвится, и принялся за свои тосты, листая при этом большую книжку с изображениями динозавров — его последнего увлечения.

Десять минут спустя дверь распахнулась и в комнату влетела Лу. Ее лицо было красным от злости, а по щекам ручьем лились слезы.

— Лу, что случилось? — вскочила на ноги Меган.

— Меня выперли, вот что! Черт возьми! И это после всего того, что я сделала для этой семьи!

— О, Боже! И на каком основании?

— Эта напыщенная дура обвинила меня в том, что я подслушиваю у замочной скважины.

— И что ты теперь будешь делать?

— А что мне остается? Она не даст мне рекомендацию, а если и даст, то с ней меня и в тюрьму не примут. Придется возвращаться домой.

— В Грантли? Но ведь там живет… Я хочу сказать, что будет, если ты вдруг столкнешься там с нашей миледи?

— Да пошла она! — выкрикнула Лу.

Джейми внимательно слушал, но плохо понимал, что значит «выперли». Его очень обеспокоило то, что Лу плачет.

— Няня, вот, возьми третью гренку, я не хочу ее! — предложил он, но был повергнут в ужас тем эффектом, который произвели его слова. До этого Лу плакала молча, лишь время от времени шмыгая носом, теперь же она вдруг громко зарыдала.

— О, нет! Как я переживу это? Джейми, я не смогу жить без тебя! — Она опустилась на ковер рядом с ним и обняла его — что он вообще-то любил, но в этот раз ее объятия были слишком крепкими.

Ложась в тот вечер в постель, Джейми плакал, пока сон не сморил его. Спустя несколько часов он проснулся и опять начал плакать. Встав с кровати, он в тусклом свете ночника пересек комнату и взобрался на кровать, где спала его няня.

— Джейми, это ты? — выдохнула она. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, няня. Я не хочу жить без тебя! — Он зарыдал прямо в ее мягкую, так приятно пахнущую грудь.

3

Англия, 1955–1963

Джейми так никто ничего и не объяснил. В этом не было ничего необычного: его родителям никогда не приходило в голову спросить, что он хочет делать, где и с кем ему хочется быть. Его жизнь полностью, до последней капли, принадлежала им. В иерархии семейства Грантли Джейми был существом низшего ранга: чуть выше служанок и лакеев, но ниже экономки, повара и дворецкого и намного ниже лошадей.

На протяжении грустной, мокрой от его слез недели, последовавшей за отъездом няни, родители Джейми постоянно ругались. Он знал это, потому что их громкие голоса разносились по всей огромной квартире, долетали до жильцов соседних квартир и даже были слышны прохожим, хотя комнаты родителей находились на третьем этаже. Это были весьма впечатляющие скандалы — отец ревел, мать визжала, раздавался какой-то грохот.

Поэтому когда однажды утром отец разбудил Джейми и сказал, что он должен быстро умыться и одеться, потому что они уезжают в Грантли, мальчик вздохнул с облегчением.

Меган уложила его вещи, она должна была поехать с ним. После исчезновения Лу именно она за ним присматривала. В каком-то смысле Джейми было жаль ее — это была приятная, добрая девушка, но она не была его няней! Поэтому он вел себя с ней очень плохо: препирался, не выполнял ее приказов и даже показывал ей язык. Девушка с невероятным терпением выносила его капризы.

— Бедняжка, он так скучает по Лу! Я не могу на него сердиться, — как-то сказала она уборщице, приходившей по утрам. Ее понятливость заставила мальчика устыдиться своих поступков, и он извинился перед Меган.

— Ты настоящий маленький джентльмен, правда? — улыбнулась она, приняв его извинения.

— Эсмонд тоже едет? — спросил он больше из праздного любопытства, ведь маленький брат совсем его не интересовал. Скорее наоборот: Джейми не любил его за то, что он появился, и за то, что с ним приходилось делиться вниманием Лу.

— Нет, он остается в Лондоне, с твоей мамой.

Джейми нахмурился.

— Мама не едет с нами?

Ему захотелось плакать, но он решил сдержаться — это было не по-мужски, он и так много плакал в последние дни.

— Нет. — Меган отвернулась и почему-то заново начала протирать уже и так чистый сервант.

— Все это очень странно, — глубокомысленно заметил ребенок — Это уж точно, малыш. Но развод — это вообще странная вещь.

— Что такое развод?

— Лучше спроси у отца, — ответила Меган, хлопнув себя по губам — так, как это обычно делал Джимми, когда хотел остановить некстати вылетевшее слово.

— Он мне не расскажет, он вообще мало со мной разговаривает. Мне не хочется ничего у него спрашивать.

Мальчик заметил, что Меган стопкой складывает его бархатные костюмы на кровати вместо того, чтобы укладывать их в чемодан.

— Почему ты так делаешь? — поинтересовался он.

— Это приказ Его светлости — я должна оставить все эти позорные наряды здесь.

— Ура! Я их ненавижу, — довольно произнес мальчик. Похоже, все начинает налаживаться!

Сначала его испугала предстоящая разлука с матерью — от нее веяло отчуждением, но он все равно ее любил, и она всегда была рядом с ним. Но если бы перед ним поставили выбор: отсутствие бархатных костюмов или отсутствие матери, — он, вероятно, выбрал бы первое.

— А Лу там будет?

— Я не слышала, что у нее какая-то новая должность, но, думаю, ты ее увидишь, ведь ее родители живут там.

— Ура! — Джейми стал помогать служанке укладывать вещи — так ему не терпелось ускорить отъезд.

С тех пор прошло шесть месяцев. Мальчик жил в Грантли, и его иногда посещало ощущение, что он попал в рай. Лондонская квартира, бархатные костюмы и нудные прогулки по парку превратились в смутные воспоминания. Эсмонд совсем исчез из его памяти, и лишь иногда, засыпая, Джейми вспоминал, что мать всегда приходила к нему в этот час, поправляла постель и целовала, после чего уходила на свой раут или званый ужин. Лишь в такие моменты Джейми ее не хватало.

А вообще-то у него не было времени на грусть. Во-первых, ему наняли гувернантку, мисс Тимпсон. Это была неплохая учительница, Джейми только хотелось, чтобы она была чуть помоложе и почаще улыбалась. В его распоряжении также был пони по имени Том, за которым следовало ухаживать, но зато на нем можно было кататься. Вокруг дома простирались тысячи акров парка, леса и сельскохозяйственных угодий, и все это предстояло исследовать. У него был мудрый и сообразительный товарищ — сын конюха Джим. Но главное — за парком, в домике егеря, жила Лу.

Джейми решил, что после того, как Лу переехала сюда из Лондона, она еще больше похорошела. На ее гладкой коже, которой он так любил касаться, теперь постоянно рдел здоровый румянец. Голубые глаза сверкали, а светлые кудрявые волосы блестели. В Лондоне она казалась Джимми просто оживленной и бодрой, здесь же она вообще безумолку смеялась.

Когда у Джейми заканчивались уроки, он всегда шел к ней. Они отправлялись на долгое пешие прогулки, а когда возвращались, их уже ждали ячменные лепешки со взбитыми сливками или обожаемый им пирог с тмином — все это пекла миссис Ботрелл, толстая добрая мать Лу. Если было слишком холодно или шел дождь, они сидели перед огнем, который, по словам миссис Ботрелл, она разводила специально для Джимми, болтали и играли в карты или в бирюльки.

— Почему бы тебе не переехать в наш дом и не жить с нами? — однажды спросил мальчик во время прогулки по парку.

— А зачем такому большому парню, как ты, нужна няня? — ответила Лу и взъерошила ему волосы. — У тебя и так есть мисс Тимпсон. Ты ведь уже не младенец, чтобы за тобой присматривала нянечка?

— Но ведь она не занимается моей одеждой и всем таким! Ты могла бы делать это, Лу, — заметил Джейми. Недавно он прекратил называть ее «няня».

— Зато у тебя есть Меган. На двоих туг слишком мало работы. Кроме того, мне нравится праздная жизнь. — Лу захихикала, затем замолчала, как будто решаясь, стоит ли сообщать ему кое-что. — Знаешь, скоро я переезжаю.

— О, нет! Куда? — удрученно спросил мальчик, а когда женщина рассмеялась, он еще и обиделся.

— Да тут рядом, в коттедж в Саймон-Корпсе.

Джейми облегченно вздохнул:

— Ух, ну ты и напугала меня! Я думал, что ты вообще уезжаешь.

— Я? Уезжаю из Грантли? Я уже один раз это сделала и больше не повторю. Нет, твой отец сказал, что я могу жить в том миленьком коттедже столько, сколько захочу.

Услышав это, миссис Ботрелл издала какое-то фырканье и вышла из маленькой гостиной, хлопнув за собой дверью.

— А что, твоя мама не хочет, чтобы ты туда переезжала?

— Не хочет.

— Наверное, потому, что она будет скучать по тебе.

— Да, наверное. — Лу залилась смехом. Джейми в очередной раз подумал: как все-таки странно иной раз ведут себя взрослые, даже его обожаемая Лу.

За первый год, прожитый им вдали от матери, он так ни разу и не видел ее. Теперь он понял, что такое развод. Из случайно услышанных им обрывков разговоров мальчик знал, что развод его родителей был очень тяжелым: мать немало требовала, но отец был непреклонен.

В конце концов, все уладили, и молчаливый отец повез Джейми в Лондон, на свидание с матерью. Она больше не жила в их квартире — теперь там во время приездов в город останавливался отец, а Поппи жила в элегантном симпатичном домике в престижном районе Найтсбридж.

Она встретила сына весьма бурно: покрыла его поцелуями, суетилась вокруг него, взяла Джейми в отдел игрушек магазина «Хэродс», где разрешила покупать что угодно, затем повела в кино и в кафе. Но потом словно утратила к мальчику всякий интерес. Ему выделили комнату на третьем этаже, и теперь он проводил там почти все время. Рядом находилась комната его младшего брата, но Эсмонду было всего два года, и он, разумеется, был неподходящей компанией для молодого человека восьми лет от роду.

Джейми быстро понял, что ему не нравится здесь. Несмотря на кучу игрушек, он отчаянно скучал и хотел вернуться в деревню. Кроме того, жизнь в этом доме его утомляла — он постоянно не высыпался, ведь внизу почти каждый вечер проходила какая-то вечеринка. Поэтому, когда после третьего такого посещения его свидания с матерью совсем прекратились, он был этому только рад.

Первое время его пугало то, что он живет так близко от отца, но, как оказалось, эти страхи были абсолютно напрасными: мальчик видел его довольно редко. У каждого из них были свои комнаты, и они обычно встречались лишь на лестнице. В таких случаях отец и сын официально приветствовали друг друга. Кроме того, несколько раз Джейми вызывали в гостиную — показать гостям. Его представляли, и примерно полчаса он разносил выпивающим гостям закуски. В общем-то он не возражал против этого: ему нравилось встречать новых людей. Гораздо больше мальчика тяготило, когда он оставался с отцом наедине: в таких случаях Джейми совсем не знал, что сказать. Долгое молчание смущало не только его, но, как он вскоре понял, и отца тоже.

Его любовь к матери поблекла, а к Лу, наоборот, усилилась. Кроме того, в жизни мальчика возникла еще одна любовь — к Грантли, к дому и поместью. Это чувство развивалось медленно, и Джейми еще не скоро его осознал: раньше он не представлял себе, как можно любить какую-то вещь. Понимание того, что он полюбил Грантли, пришло к нему как-то летним вечером, когда он возвращался домой, выпив чаю в коттедже Лу. Вечернее солнце было все еще теплым, и старый дом словно купался в его лучах. Его камни были не холодными и серыми, а теплыми, будто позолоченными. На небольшом возвышении мальчик остановился и некоторое время смотрел на огромный особняк, уютно устроившийся у подножия крутых холмов, весной малиновых от цветущих рододендронов. Длинные створчатые окна в своих каменных средниках, казалось, подмигивали Джейми миллионом разноцветных вспышек. Из дымовых труб вытекали тонкие струйки дыма — это разожгли камины, чтобы защититься от вечернего холода. Большие дубовые двери были открыты и словно приглашали мальчика войти. Он увидел все это как будто в первый раз и ощутил сжимавшую грудь гордость. Джейми понял, что никогда не захочет жить ни в одном другом месте на свете, что его дом здесь, и куда бы он ни отправился, Грантли вечно будет с ним. Внезапно он осознал важность одного обстоятельства, о котором раньше совсем не задумывался: однажды все это будет принадлежать ему. А еще он понял, что любит Грантли и всегда будет его любить.

Из этого детского рая Джейми вырвали, когда ему исполнилось восемь лет. Поскольку он редко разговаривал с отцом, его никто ни о чем не предупреждал. Однажды утром мальчика вызвали в отцовский кабинет и сообщили, что завтра они вместе едут в Лондон, чтобы купить школьную форму, а на следующей неделе его посадят в поезд и отправят в Линкольншир, навстречу неведомому.

Джейми помчался к Лу, чтобы попрощаться. Он не плакал — ему было известно, что восьмилетние мальчики не плачут.

Зато плакала Лу. От слез ее щеки быстро стали мокрыми, и даже волосы отсырели. Ее плач лишь усложнил для мальчика задачу сдержаться.

— И все же, малыш, я выторговала для тебя два года чистилища.

— Что?

— Правда. Неужели ты не понимаешь, что это я убедила твоего отца не отправлять тебя в школу уже в шесть лет — ведь именно этого хотела твоя мать. Однако я не смогу оказать эту услугу еще одной маленькой помехе для ее личной жизни по имени Эсмонд.

— Я никогда не забуду того, что ты сделала, Лу.

— Пустяки. Спорим, что ты не будешь писать?

— Спорим, буду?

— На сколько?

— Ставлю полкроны, что я буду писать тебе каждую неделю.

— Договорились.

Они пожали друг другу руки.

Следующие пять лет были годами страха, одиночества и даже иногда беспросветного ужаса.

Школа в Линкольншире была отгорожена от всего мира — словно директор оберегал учеников от всяких контактов с ним. Как воспитанник такой же школы, директор имел садистские наклонности и позволял старшим мальчикам мучить младших.

Джейми трудился не покладая рук, держал голову опущенной и мечтал о каникулах в тихом Грантли.

Когда ему исполнилось тринадцать, он отправился в частную среднюю школу, одну из самых престижных в стране. Войдя через старинные ворота на главный двор и завидев прогуливающихся с уверенным видом толпы старших учеников, он ощутил подступавшую к горлу тошноту. Он уже был достаточно осведомлен и не пошел по центральной дорожке, которая предназначалась для дежурных по школе. Джейми был не единственным мальчиком, который стоял и в благоговейном страхе наблюдал, как эти величественные создания важно шествуют по траве. На них были яркие жилеты и белые гетры — атрибуты учеников старшего возраста.

Страх охватил Джейми потому, что он знал: он будет на побегушках у одного из старших. Хорошо известные ему рассказы о жестокостях, которые доводилось выносить новичкам в таких заведениях, могли заставить сжаться самое храброе сердце.

«К кому из них я попаду?» — подумал мальчик.

— Эй, малец! — крикнули откуда-то сверху.

— Это тебя, Грантли, — сказал кто-то из новичков, нервно ожидавших в тесной комнатушке своего вызова. — Не забывай, что у тебя есть только минута на сборы: потом тебя накажут.

Джейми взлетел по лестнице в коридор, куда выходили комнаты учеников шестого класса. Он уже знал, что все двери будут заперты, за исключением одной — той, в которой он весь следующий год будет исполнять обязанности бесплатного слуги и даже, возможно, любовницы и где его непременно будут за что-то наказывать.

Как ему и сказали, он три раза постучал в приоткрытую дверь — и произнес:

— Сэр, разрешите войти.

— Заходи, заблудшая душа! Почему же ты такой бледный? «Мы знаем, где мы, но не знаем, зачем» — так? Закрой рот, милашка, у тебя вид глупого птенца. Не все так плохо, правда? Перед тобой Гатри Эвримен, твой босс и повелитель на два следующих семестра. Садись.

— Благодарю вас, сэр.

Джейми сел в кресло с высокой спинкой, обитое чуть выцветшим темно-зеленым Дамаском, и, сообразив, что его рот опять непроизвольно открылся, закрыл его. Гатри Эвримен был просто огромным — его рост превышал шесть футов, а телосложением он напоминал игрока сборной команды страны по регби. Однако это сравнение всегда веселило его — он ни за что не соглашался и ногой ступить на игровое поле. «Мне больше по душе чревоугодие», — говаривал он. Джейми показалось, что своим присутствием Гатри заполнил все пространство комнаты. Эта комната была украшена шелковыми портьерами одного цвета с обивкой мебели, над камином висела картина Берн-Джонса, а в курильнице на окне дымилось какое-то благовоние. Здесь явно жил эстет, а не просто школьник. Впечатления не портил ни один школьный предмет; не было тут ни бит, ни фотографий, ни школьной формы.

— Чай? «Эрл Грей»? Прекрасно. — Гатри уселся в другое кресло и из стильного серебряного чайничка налил чаю в фарфоровые чашки. На столе стояло блюдо сэндвичей с очень тонко нарезанным огурцом и другое — с шоколадными эклерами.

— Отныне, мой друг, этим будешь заниматься ты — я просто хотел показать тебе, как это следует делать.

— Да, сэр.

— В точности так, как я показал, понял? Я не выношу вульгарных бутербродов, от них у меня несварение желудка.

— Да, сэр.

— И еще: когда рядом никого нет, называй меня Гатри.

— Да, Гатри, — ответил Джейми, почувствовав, как замерло его сердце: он был уверен, что такое обращение подразумевает степень интимности, которой он хотел бы избежать. Он заранее решил, что, если ему предложат вступить в сексуальную связь, он твердо откажется, но Гатри был настолько велик и силен, что мальчик усомнился, выйдет ли у него такой отпор.

— Ну как твоя подготовительная школа?

Джейми пожал плечами.

— Отвратительно, правда? — понимающе произнес Гатри. — Ну, ничего, теперь все пойдет намного лучше.

Всех, кто стар и кто молод, кто ныне живут,

В темноту одного за другим уведут.

Жизнь дана не навек. Как до нас уходили,

Мы уйдем — и за нами придут и уйдут.

Гатри продекламировал это, насыпая в чай сахар и размешивая его.

— Очень к месту, хотя поэт наверняка имел в виду нечто другое. Это старик Хайям, ты слышал о «Рубай»? Нет? Напрасно. Он изрек много чего мудрого. Но тебе повезло — Гатри все тебе объяснит. Мальчик мой, ты должен понять, что смысл подготовительной школы состоит в том, чтобы научить справляться буквально с любой жизненной ситуацией. Без сомнения, тебе пришлось научиться терпеть избиения и при этом не показывать и виду, что тебе больно. Я прав? Работники школы и старшие ученики приставали к тебе с непристойными предложениями, а ты не должен был никому об этом говорить. Ты был одинок среди толпы, и никто не знал, что ты при этом чувствуешь. Ты научился ценить дружбу, но скоро узнал, что, когда вмешивается власть, неразумно доверять таким друзьям — они обязательно предадут тебя. Теперь ты умеешь сосредотачиваться на зубрежке, есть отвратительную пищу и не блевать при этом. Могу поспорить, тебя приучили никогда не опаздывать, и ты научился курить. Вот видишь? Я прав во всем. Эта школа принесла тебе огромную пользу: если разразится новая война, ты переживешь и ее, и даже плен. — Гатри загоготал. — Дорогой мой Грантли, тебя подготовили к жизни — по крайней мере, такова моя теория.

Джейми быстро понял: ему чрезвычайно повезло в том, что он стал подопечным Гатри. На его друзей кричали, их избивали и оскорбляли, но его самого — никогда. Гатри весьма по-дружески к нему относился, ухаживал за ним, когда он подхватывал простуду, и никогда не прикасался к нему «грязно». Эвримен получал удовольствие, просвещая Джейми в отношении искусства, музыки, литературы. Подросток просто обожал его, и когда Гатри уехал в Оксфорд, Джейми закрылся в туалете и долго плакал, ощущая, что отныне школа никогда не будет прежней.

4

Англия, 1965

Лето, в которое Джейми исполнилось шестнадцать, оказалось во всех смыслах очень важным. Он вернулся домой на долгие летние каникулы, весьма довольный собой — экзамены он сдал очень даже неплохо. Он сам не ожидал, что его отметки будут столь хороши — свои умственные, способности он расценивал не слишком высоко. Но юноша понял, что, сконцентрировавшись на учебе, всегда можно добиться приемлемого результата. Джейми знал, что отец, который сам учился не слишком хорошо, будет доволен его оценками.

На столике в прихожей его дожидалось какое-то письмо. Он мгновенно узнал почерк большие, уверенные петли, выписанные черными чернилами на толстом белом конверте. Не открывая письма, Джейми взбежал по главной лестнице в свою комнату. Письмо содержало приглашение матери присоединиться к ней и компании ее друзей на вилле, которую она на лето снимала в Римини. Письмо запоздало. Джейми очень хотел бы поехать: в последние годы он совсем не видел мать. Он решил, что уже достаточно взрослый, чтобы более-менее на равных держаться с ее утонченными друзьями. Кроме того, он вступал в возраст, когда юношу прельщает мысль о вечеринках вроде тех, какие всегда организовывала его мать.

Однако Джейми решил не ехать: он хорошо помнил последний приезд Поппи, когда она после шестилетнего отсутствия внезапно, появилась в школе и опозорила его перед друзьями. Как обычно, она выглядела просто чудесно — это была именно та мать, которой гордился бы любой мальчик. Первое время она была просто очаровательна и околдовала его однокашников настолько, что они дружно принялись не обращать внимания на ее спутника. Длинноволосый молодой человек, всегда державшийся рядом с ней, был так молод, что вполне сошел бы за ее сына — уже это очень не понравилось Джейми, более того — на парне был смешной, словно присыпанный пудрой голубой бархатный костюм. А когда Джейми заметил на мизинце молодого человека невероятных размеров золотой перстень со сверкающим бриллиантом, ему даже захотелось умереть.

Впрочем, увидев, как его друзья, притянутые непреодолимой силой очарования Поппи, смеются и шутят с ней, он начал постепенно успокаиваться. Возможно, наличие у матери спутника было не столь уж важно, возможно, его одноклассники завидовали тому, что у него такая «продвинутая» мать. Пожалуй, Поппи разговаривала слишком громко и смеялась слишком часто, и Джейми пришло в голову, что она может быть пьяной. Ну, так и что? Юноша присоединился ко всеобщей беседе.

Когда его друзья внезапно замолчали, он обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело. В дверях стоял его отец, высокий и исполненный достоинства, и Джейми пожалел, что тот, как обычно, прибыл точно вовремя.

— Джеймс, Поппи, доброе утро.

— Доброе утро, отец.

— Дорогой мой Гарри! Ты выглядишь просто чудесно! Уэйн, любовь моя, ты не находишь, что мой бывший муж — это нечто? — Поппи просунула руку под локоть своему спутнику. — Это Уэйн Деверо, а это мой бывший благоверный, лорд Грантли. Уэйн — мой новый парикмахер, так ведь, дорогой?

Джейми расслышал подавленный смех и заметил какую-то суматоху среди его друзей.

— Мистер Деверо, — вежливо протянул руку Гарри Грантли.

— Милорд! — глупо засмеялся Уэйн.

— Как у тебя дела, Гарри?

Неизвестно почему тело Джейми напряглось — наверное, он почувствовал, что этот невинный вопрос таит в себе какую-то угрозу.

— Просто прекрасно, спасибо, что поинтересовалась, Поппи.

— А как твоя шлюшка? Все еще похожа на корову? — пронзительно рассмеялась Поппи.

— Хочешь посмотреть, что я тебе привез, Джеймс? — как ни в чем не бывало, спросил отец.

— С удовольствием, сэр, — ответил Джейми, повернулся к матери спиной, и они вместе с отцом удалились.

Юноша посмотрел на письмо и подумал, что, учитывая тот случай, ему следовало навсегда вычеркнуть мать из памяти. А теперь это приглашение, почему оно пришло? Быть может, это извинение? Джейми не знал, стоит ли на него отвечать. Он решил, что спросит совета у отца.

Джейми провел пальцем по черным буквам имени его матери и моментально почувствовал, как его охватывает грусть. На поверхность памяти поднялись основательно подзабытые, но стойкие воспоминания — воспоминания о матери, о ее запахе… Юноша поднес лист к носу и вдохнул аромат духов, которыми было пропитано письмо. Именно этот аромат так нравился ему, когда он ребенком лежал в постели и мать приходила, чтобы поцеловать его на ночь, — такая красивая, нарядно одетая и поблескивающая украшениями. Джейми знал высказывание Уинстона Черчилля о том, что мать для него была яркой вечерней звездой — он любил ее, но лишь издалека. То же самое ощущал в детстве и Джейми.

— Войдите, — ответил юноша на стук в дверь, засовывая письмо обратно в конверт.

— Мистер Джеймс, я хотел узнать, подать ли вам ужин в маленькую столовую? — спросил дворецкий. — Ночи стали холодными, и в большой столовой прохладно.

— А что, мой отец сегодня не ужинает?

— Нет, сэр. Его светлость еще вчера улетели в Соединенные Штаты, — ответил Фентон — недостаточно быстро, чтобы скрыть свое удивление по поводу того, что Джейми об этом не знает.

— Ну, конечно же, что это я? — Джейми хлопнул ладонью по лбу. — Я и забыл, что он собирался туда. — Он солгал, чтобы скрыть обиду: отцу даже в голову не пришло сообщить сыну о своих намерениях. — Думаю, только ради меня не стоит все это устраивать. Быть может, повар сделает мне несколько сэндвичей и оставит суп в термосе? Я ухожу, поужинаю позже.

— Как пожелаете, мистер Джеймс. — Фентон слегка наклонил голову и, не разворачиваясь, вышел из комнаты — это его умение всегда восхищало Джейми.

Юноша быстро переоделся в джинсы и свободную рубашку, накинул на плечи свитер, вышел из дому и быстро пошел через парк. В детстве, когда он чувствовал себя обиженным, то всегда шел к Лу. И с тех пор ничего не изменилось: пусть ему скоро стукнет шестнадцать, пусть его рост приближается к шести футам, но в минуты, когда ему было плохо, он хотел видеть Лу.

— Ого, ты с каждым разом становишься все больше и больше. Заходи. — Лу распахнула перед ним двери коттеджа.

— Я что, не получу поцелуя? — спросил Джейми; остановившись в узком коридоре.

— Даже не знаю, прилично ли это — ведь ты теперь такой большой мальчик, — женщина улыбнулась ему почти интимной улыбкой, погладила руку, и юноша почувствовал, как в нем вспыхнуло возбуждение. Чтобы Лу по глазам не догадалась о его эмоциях, он быстро отвел взгляд.

Ощущая неловкость, он повернулся и прошел в прихожую. Это была милая комнатка с ситцевыми занавесками и диваном в тон, в ней царил легкий беспорядок.

— Если бы я знала, что ты придешь, я прибрала бы здесь, — заметила Лу, убирая с дивана кипу журналов и книг и жестом приглашая его сесть на освободившееся место.

— Если бы в этой комнате был идеальный порядок, она стала бы другой.

— Пожалуй, ты прав. Я всегда считала, что в жизни есть более важные вещи, чем домашние дела.

— Мне нравится думать о том, что ты живешь здесь, среди всей этой обстановки: книг, телевизора, лампы с малиновым абажуром, — хрипло проговорил Джейми, сам не зная, к чему все это.

— Правда? Как это мило. — Лу вновь улыбнулась ему своей особенной улыбкой. Она была совсем не похожа на ее обычную усмешку — это была тихая, мечтательная улыбка, которой женщина, казалось, хочет что-то сообщить. — Не желаешь сидру? Или откроем бутылочку винца?

— Вино, если тебя не затруднит, — быстро ответил юноша: ему очень не нравились самодельные напитки.

— Для тебя — все что угодно, Джейми. Пойду принесу.

Джейми так до сих пор и стоял посреди комнаты. Она была … небольшой, и в ней он ощущал себя просто огромным, словно заполнял ее своим присутствием. Казалось, он забрел на чужую, женскую, территорию, и все здесь было слишком маленьким для мужчины.

Спустя несколько секунд Лу вернулась с бутылкой и двумя бокалами.

— Не поможешь мне? Я плохо умею обращаться со штопором. — Хихикнув, она передала ему бутылку. Как это ни странно, но то, что он вытащил для нее пробку, переполнило юношу гордостью.

— Правда, здесь уютно? — Лу уселась на диван, поджав под себя ноги.

— Тебе надо всегда носить синее, этот цвет тебе идет, — словно со стороны, услышал Джейми свой голос.

— А я думала, что ты никогда не обращал внимания на то, что носит твоя старушка няня.

— Не говори глупости! Ты ведь знаешь, что это не так. — Он сел на краешек дивана рядом с Лу.

— Ты какой-то подавленный. Что случилось?

— Ничего особенного. Наверное, с возрастом я становлюсь более чувствительным, — усмехнулся Джейми.

— Да ладно тебе, не будь таким скрытным — ты же говоришь с Лу!

И тогда Джейми рассказал женщине о приглашении матери и о том, почему он не может его принять, а также о своей обиде на отца.

— А ведь я напоминала ему об этом, сказала: «Вы не забыли сообщить Джейми, что уезжаете и что он все лето вынужден будет сам себя развлекать?» У твоего отца дырявая память, как-нибудь он забудет даже собственное имя. — Лу долила им вина.

— Приятное, — заметил Джейми.

— Это подарок.

— От ухажера? — опять улыбнулся юноша.

— Ах ты, нахал! — Лу игриво стукнула его.

— Ты часто видишь отца?

— Так, иногда. …

— А я, наверное, еще реже, — мрачно проговорил Джейми.

— Послушай, Джейми, жизнь научила меня одной истине: нельзя получить все, чего хочешь, а если это все же случится, ты сам об этом пожалеешь.

— Иногда у меня возникает такое чувство, будто я сирота.

— Но ведь это не так! У тебя есть отец. Если произойдет что-то важное, он всегда будет рядом. Он любит тебя, он сам мне это говорил.

— Но почему он не скажет этого мне?

— Потому что он не такой человек. Его не переделаешь, Джейми. Я знаю, он кажется тебе холодным и бездушным, как камень, но на самом деле он очень застенчивый.

— Он стесняется меня?

— Но ты же его стесняешься?

— Ну да, но это совсем другое.

— Почему же? — Склонив голову набок, Лу внимательно посмотрела на него.

— Знаешь, Лу, ты такая красивая! — выпалил Джейми и тут же подумал: что же заставило его это сказать, да и вообще, что с ним такое сегодня вечером?

— Благодарю вас, молодой человек? Не хочешь перекусить? Пойдем на кухню, поможешь мне.

Они прошли в крошечную кухоньку, и там Джейми почувствовал себя еще более огромным и неуклюжим. Тем временем Лу быстро сделала им бутерброды с ветчиной.

— Не забудь кетчуп, — напомнил юноша.

— Как будто я могла о нем забыть.

— Знаешь, Лу, после того, как я поговорил с тобой, мне полегчало — как обычно.

— Всегда рада помочь. — Женщина стукнула по донышку бутылочки с соусом, и темно-красная жидкость брызнула на бутерброды и на одежду Джейми. — Ой, извини. Снимай рубаху, я застираю ее. А ты пока надень вот этот джемпер.

Джейми аккуратно, чтобы не перепачкать в кетчупе волосы, стянул рубашку через голову и передал ее Лу. Та почему-то застыла на месте, сжав рубашку и рассматривая юношу.

— Да уж, ты вырос, — проговорила она хриплым голосом, в котором, как показалось Джейми, слышался смех. Юноша ощутил, что краснеет. — О, погляди, джинсы тоже испачкались. Стой на месте. — Лу повернулась, смочила под краном тряпку, подошла к нему опустилась на колени и начала стирать с брюк кетчуп.

Джейми стоял, выпрямившись, словно солдат на параде, а по его телу тем временем пробегали волны почти невыносимого возбуждения. Когда он почувствовал, что его мужское достоинство напрягается, то от крайнего смущения даже закрыл глаза.

— Так-так, что тут у нас? — тихо поговорила Лу, и Джейми, к своему ужасу почувствовал, что она расстегивает ему молнию на джинсах. «Она знает! Она видит!» — вертелось у него в голове.

Лу взяла его пенис в руку — осторожно, словно раненую птицу. Ощущение женской руки, нежно сжимающей его, вмиг подвело Джейми к самому краю — ему казалось, что он в любую секунду может взорваться.

— Ты стал таким большим мужчиной, — словно издалека, услышал он слова Лу; все его ощущения сосредоточились у него в паху. А потом случилось то, о чем он мог лишь мечтать — губы Лу сомкнулись вокруг его набухшего члена, и она начала посасывать его. Юноша ощутил, как кровь в нем буквально вскипела, как что-то начало распирать его. Его охватила дрожь, его ноги подогнулись. Но как… он не должен… Его спина изогнулась дугой.

— О, Боже! Извини, Лу! — охваченный стыдом, воскликнул он, поняв, что его семя излилось в нее.

— Ну что ты, милый, — подняла на него большие голубые глаза Лу. Затем она, улыбаясь, встала и взяла его за руку — Пойдем за мной. Думаю, настало время кое-чему тебя обучить.

5

Англия, 1965–1966

То лето было лучшим летом в его жизни.

Джейми казалось, что он заново родился. Он ощущал себя другим человеком и был уверен, что и выглядит по-другому. То, что он теперь любил Лу как женщину, изменило все на свете. Он стал иначе смотреть на мир — теперь он уже не был одиноким, ему было о ком заботиться и кого защищать, а главное, его любили. Счастье переполняло его настолько, что все его чувства обострились: он стал лучше понимать музыку, осознавать простые вещи, которые всегда принимал как само собой разумеющиеся — такие, как закат, цветок, бабочка. Просыпаясь по утрам, он ощущал жгучее любопытство, что принесет ему грядущий день, а не безразличие, как бывало раньше.

Он был обернут в кокон любви, обуян любовью, жил в новом и, он был уверен, в более безопасном мире.

— Когда я постарею, когда мне исполнится шестьдесят пять, ты больше не будешь испытывать ко мне таких чувств, — хихикнула довольная собой Лу и опять нырнула в постель. Ее обнаженное пышное тело излучало умиротворение и удовлетворенность от секса.

— Ну, конечно же, буду Лу. Я буду любить тебя до смерти. — Джейми оперся на локоть, чтобы лучше видеть ее. — Да я и сам стану уже старым, мне будет… — Он на несколько секунд задумался. — Сорок девять, почти пятьдесят. Почти что возраст Мафусаила. — Он рассмеялся смехом юности, которая может беззаботно говорить о старости, на самом деле не осознавая, что та обязательно наступит.

Юноша погладил полную грудь Лу, наслаждаясь гладкостью ее кожи, и все еще изумляясь тому, что ему дозволено касаться женского тела.

— Ты словно сошла с картины Рубенса.

— Ну-ка, скажи, кто это?

— Художник, рисовавший красивых женщин в теле.

— Ты имеешь в виду — толстых? — рассмеялась Лу.

— О нет, Лу, ты не толстая, ты… ты просто чудесная. — И он вновь обратился к ее восхитительному телу.

— Бог ты мой, Джейми, ты просто ненасытен. Я уже чуть жива!

Но по ее довольному смеху Джейми понял, что делает именно то, чего от него ждут.

В августе он вернулся в школу, но все равно постоянно вспоминал чудесные часы, проведенные на большой кровати в крошечной спаленке. Все в жизни потеряло для него значение — кроме Лу и ее широкой кровати, ставшей его личным раем.

Учеба была забыта — Джейми постоянно думал о Лу, вспоминал ее, грезил ею. Спорт также утратил для него свою привлекательность, и теперь он все больше времени проводит в одиночестве, предаваясь воспоминаниям о предмете своей страсти. Ему казалось, что он сойдет с ума от тоски, что его тело не справится с нескончаемой тупой болью разлуки, которую ничто не могло приглушить.

Оценки Джейми ухудшились, его состоянием стали интересоваться, ему предлагали помощь, но юноша ничего не слышал. Капитаны спортивных команд кричали на него, упрекали, умоляли вернуться — все было тщетно. Его начали предупреждать о возможных санкциях, но и это не подействовало.

Как-то в субботу Джейми ощутил, что больше не может терпеть, вышел за ворота школы и пошел прочь. Затем он сел в автобус до Лондона, там пересел на поезд, а на станции взял такси и поехал к Лу.

— Больше никогда этого не делай! — К его огромному огорчению, Лу явно разозлилась.

— Я думал, ты будешь рада.

— Мне не нравится, когда люди не предупреждают о своем приезде.

— И даже я?

— Особенно ты, — непонятно сказала Лу. — Ну да ладно, все равно ты уже здесь, — пожала она плечами. — Могло ведь быть и хуже.

В понедельник Джейми вернулся в школу. Он не хотел ехать — его заставила Лу. Само собой, на его отсутствие обратили внимание. Его наказали и в последний раз предупредили, что, если он еще раз совершит нечто подобное и если его оценки не улучшатся, его попросту выгонят. Юноша попытался взять себя в руки, а поскольку рождественские каникулы были уже близки, то это ему до некоторой степени удалось.

Вернувшись в Грантли, он, к своему крайнему разочарованию узнал, что Лу здесь нет — она уехала встречать Рождество со своей теткой. Больше всего юношу обидело то, что Лу не предупредила его об этом заранее. Ему оставили только короткую, сухую записку.

Казалось, каникулы будут безнадежно испорчены, но Джейми спас приезд дяди Фредерика и тети Джоан. До этого он встречался с младшим братом отца и его женой лишь пару раз, да и то так давно, что совсем не помнил их. Фред был профессиональным дипломатом и почти всю жизнь провел в дальних странах — еще много лет назад он решил, что чужбина намного лучше родины. Его жена была дочерью генерала, а потому с детства привыкла к кочевой жизни.

По поводу их приезда был устроен торжественный ужин. Джейми сидел за длинным столом и с изумлением думал о том, что такие разные люди, как его отец и дядя Фредерик, — родные братья. Отец, выпрямившись, сидел во главе стола, суровый, как всегда, — он был с ними, но словно бы отдельно. Дядя Фредерик, сидевший напротив Джейми, очень походил на брата внешне, но заметно отличался от него своим шармом и чувством юмора.

Джейми был очарован. Когда дядя шутил, он поглядывал на отца — тот не смеялся, зато, как видел юноша, тетя Джоан буквально покатывалась с хохота.

За эту неделю Джейми и его дядя сделались лучшими друзьями. В школе Джейми научился играть в покер, теперь же Фредерик обучил его игре в «девятку», бриджу, нардам.

— Но никогда даже не думай о рулетке, парень, — в рулетку играют только дураки.

Джейми также ближе познакомился с вином и бренди. Когда же дядя решил просветить его насчет секса, он про себя улыбнулся. Для приличия сделав вид, что сгорает от любопытства, юноша подумал, что Лу и без того научила его всему, что только возможно.

— Дядя, а почему ты оставил карьеру дипломата?

— Это она меня оставила, — расхохотался Фред. — Возникли две небольшие проблемы: во-первых, этот скандал из-за смуглянки с Суматры, во-вторых, несчастный случай с карточным долгом в Гонконге. Джейми, когда дело касается азартных игр, никогда не связывайся с китайцами — они слишком возбуждаются.

— А Джоан не возражала?

— Против чего — против девушки или против карт? — с озорным видом усмехнулся Фред. — Она немного огорчилась из-за того, какую сумму я спустил, но девушка? Это совсем не было проблемой. Послушай моего совета, Джейми, женись только на женщине из высшего общества, из семьи, где не было ни одного развода. Она будет считать своим долгом терпеть все, что ты творишь.

— Правда? — улыбнулся Джейми — он хорошо знал, на ком женится.

— А ты, Джейми, что ты собираешься делать после университета?

— Понятия не имею, дядя. Лучше всего ничего.

— Не надейся, что твой отец будет счастлив по этому поводу, парень. Подумай о том, чтобы стать дипломатом, это не такая уж плохая жизнь. Не делай того, что делал твой глупый дядя, и тогда ты далеко пойдешь.

Каникулы принесли только один неприятный момент — он возник, когда за ужином зашла речь о матери Джейми.

— Я сидела рядом с ней в лондонской парикмахерской. Разумеется, она меня не узнала — мы не виделись уже много лет, к тому же я была одета намного хуже, чем она, — простодушию сказала Джоан.

— Да? — холодно проговорил отец Джейми. Такой тон означал, что он не хочет, чтобы этот разговор продолжался.

— Она выглядела просто прекрасно — загорелая блондинка, явно счастливая в новом браке.

— В новом браке? — переспросил заинтересованный Джейми. Временами он так жалел, что его родные почти не поддерживают связи между собой. — Я и не знал, что она опять вышла замуж.

— Тебе следовало сказать ему, — тихо упрекнула деверя Джоан. — Это случилось шесть месяцев назад. Ее новый муж очень богат. Он намного старше ее, но, кажется, его это не слишком беспокоит… — Женщина опустила взгляд себе в тарелку.

Похоже, в этом доме не имело значения, что Джейми уже исполнилось шестнадцать. Как и во времена его детства, только разговор начинал становиться интересным, его тут же прекратили.

— Гарри, тебе следует подумать о том, чтобы жениться еще раз. Ты же еще совсем не старый, — неосторожно заявила Джоан.

— Джоан, я хотел бы, чтобы ты не считала мои личные дела своими, — ледяным тоном ответил отец Джейми. За столом повисло напряженное молчание.

Когда развеселая парочка уехала, Джейми ощутил, что жизнь в доме замерла. Он даже несколько раз думал о том, как было бы хорошо иметь своими родителями Фреда и Джоан.

Вернувшись в школу, Джейми с головой погрузился в учебу — близились выпускные экзамены и следовало подумать о поступлении в университет.

Он не забыл Лу, просто решил, что ему стоит научиться делать не только то, что ему нравится, но и то, что необходимо. Усердно учась, он привлекал к себе меньше внимания учителей — в противном случае его могли лишить драгоценного права отлучаться из школы по собственному желанию. А это было очень важно, ведь теперь он время от времени организовывал для них с Лу встречи в лондонских отелях, и они проводили там незабываемые ночи.

Встречаться с Лу в выходные дни было сложнее. Женщина сообщила ему, что его отец был бы недоволен, если бы узнал об их романе, поэтому, когда тот жил в Грантли, они не виделись. Но когда он отправлялся в свои деловые поездки или к друзьям, Джейми и Лу тут же бросались в объятия друг друга.

Незадолго до летних каникул случилась беда. Лу прислала ему открытку, где сообщала, что собирается поехать к сестре в Хэнли. И тогда Джейми сделал то, что обещал никогда больше не делать — сбежал из школы. Когда он вернулся, ему пригрозили исключением — на этот раз более убедительно, чем раньше.

6

Англия, 1966

Неделю спустя Джейми сидел на постели в своей небольшой, напоминающей келью комнатке и, держа трясущимися руками письмо, в который раз перечитывал его, слово не в силах поверить тому, что там было написано.

Увидев конверт с корявым, почти детским почерком Лу, он обрадовался. Лу редко писала ему — по ее словам, она находила это занятие утомительным, — и, когда письма все же приходили, в них обычно сообщалось, что их встреча по каким-то причинам переносится.

Но только не на этот раз. В письме с орфографическими ошибками Лу уведомляла его, что между ними все кончено, что ей очень жаль, но она решила, что все это неправильно, что разница в возрасте между ними слишком велика и что она вела себя нечестно по отношению к нему.

На письмо закапали слезы. Милая, милая Лу — она всегда думает о нем, а не о себе! Джейми быстро написал ответ, в котором сообщал ей, что ее письмо было полной чепухой, что их любовь слишком велика, чтобы можно было так просто ее отбросить. Он даже вставил в письмо стихотворение одного из поэтов метафизической школы. Отправив письмо, юноша сразу же почувствовал облегчение.

Ответ был коротким и безжалостным. «Я не хочу больше тебя видеть, и точка», — прочитал Джейми.

Охваченный страхом, не в силах справиться с болью, он тут же собрал небольшой саквояж и, не думая о предстоящих па днях экзаменах, в очередной раз уехал домой.

Он прибыл к коттеджу, в котором жила Лу, поздно вечером и, еле живой от горя и мрачных предчувствий, постучал в дверь.

— Я же написала тебе письмо! — сказала Лу, как только увидела его.

— Я получил его, и именно поэтому я здесь.

— Но я сказала, что не хочу больше тебя видеть.

— Думаю, ты должна мне все объяснить. …

Женщина оглянулась по сторонам, словно ожидая увидеть кого-то еще.

— Что ж, входи, но только на минутку…

Джейми зашел и остановился в маленькой гостиной, где он когда-то чувствовал себя так неловко, но потом вполне освоился. Теперь же юноша опять не знал, куда деть руки.

— Лу, что случилось?

— Я не должна ничего тебе объяснять! — бросила женщина, при этом ее лицо исказила гримаса гнева.

— Но почему? Мы ведь были так счастливы вместе! Пожалуйста, Лу, не делай этого со мной! Мне надо знать, что случилось? Я сделал что-то не так? Я люблю тебя, Лу, и всегда буду любить…

— Я беременна, — просто сказала Лу и опустилась на диван.

— Беременна? — повторил Джейми и на некоторое время замолчал, переваривая эту информацию.

— Ты что, плохо слышишь?

— Но Лу, это ведь прекрасно! Бог ты мой, я и подумать не мог… Лу, дорогая моя…

— Я не собираюсь рожать.

— Как? Но ты должна… — Джейми опустился перед женщиной на колени. — Ты не можешь избавиться от ребенка! Я не позволю тебе сделать это. Мы поженимся, я найду работу… — Слова хлынули бурным потоком.

— На твоем месте я бы этого не делала. Это не твой ребенок, — произнесла Лу. Она сидела в своем ярком цветастом платье, выпрямившись, сведя колени и положив на них ладони. Со стороны это выглядело так, словно она принуждает себя оставаться на месте.

Джейми резко выдохнул, его сердце сжалось — он не верил собственным ушам.

— Но как это может быть? Ты говорила, что любишь меня, и я верил тебе… — Его голос сорвался.

— И я действительно тебя любила, поверь мне. Быть может, я любила тебя даже больше, чем ты это себе представляешь. А теперь, Бога ради, уходи.

— У тебя есть кто-то еще?

— Да, есть. Я!

На звук этого голоса Джейми резко обернулся, и его сердце стиснуло отчаяние. Он с усилием встал.

— Отец?! — в изумлении проговорил юноша. Перед глазами у него появился кроваво-красный туман ревнивой ярости. — Это ты?!

— И давно ты здесь стоишь? — Лу поднялась, ее всю трясло.

— Достаточно давно. Ты лучше скажи, давно ты меня обманываешь? — довольно спокойно спросил отец Джейми.

— Мы любим друг друга вот уже год, — ответил за Лу юноша.

— Не вмешивайся.

— Почему же? Это дело касается меня не меньше, чем тебя.

— Ты это серьезно?

— Да. Я люблю Лу…

— Помолчи!

— Ну, уж нет!

— Джейми, почему бы тебе просто не уйти? — вступила в разговор Лу.

— И оставить тебя с ним? Лу, как ты могла? С моим отцом… И давно?

— Последние семнадцать лет, — услышал он слова отца.

— Нет, я не верю этому!

— Скажи ему, Лу.

— Это правда, Джейми. Я влюбилась в твоего отца сразу, как только начала работать у вас.

Джейми огляделся. Коттедж, хорошее вино, которое всегда было у Лу в баре, красивая одежда, частые поездки — ну как он раньше не догадался? Он посмотрел Лу в глаза:

— Не верю! Как ты можешь его любить? Он ведь никого не любит… — Тут голос Джейми вновь сорвался, и он постарался взять себя в руки, чтобы не заплакать.

— Ты совсем не знаешь своего отца. Никто его не понимает, только я. Он хороший, добрый человек! — Лу заплакала.

— Да уж, ты так сильно любила его, что затащила меня к себе в постель! — выкрикнул юноша.

— Джейми, ты зашел слишком далеко, — произнес Гарри Грантли с тихой злобой в голосе.

— Никуда я не зашел!

— Тебя исключили — мне звонили из школы.

— Мне наплевать на школу! Мое место здесь, рядом с Лу — но не рядом с тобой. Я люблю ее и собираюсь на ней жениться. У нее будет ребенок, мой ребенок…

— Твой ребенок? Ты уверен?

Перед глазами Джейми снова возник кровавый туман.

— Абсолютно. — Он повернулся лицом к отцу. — А чей же еще? Ты знаешь, как часто мы этим занимались? Она никак не могла мною насытиться, правда, Лу?

Отец взмахнул рукой — так быстро, что Джейми даже не увидел, как в лицо ему ударил кулак.

Канны, осень 1992

— Вот черт! — воскликнул Джейми, взглянув на часы. Он опаздывает на встречу с Гатри!

Он опустил ноги на пол. Как странно — все это время вместо того, чтобы одеваться, он лежал на кровати и вспоминал те далекие годы. «Бедная старушка Лу», — тихо улыбнулся он. Сколько ей сейчас? Пятьдесят девять? Шестьдесят? Он не мог этого вспомнить — а когда-то думал, то никогда не забудет.

Джейми сидел в большой гостиной прекрасной виллы Гатри. Здесь вполне можно было немного подождать хозяина — в комнате было достаточно чем полюбоваться. К примеру, абстрактным полоном Пикассо или Матиссом. Не вставая с белой софы, Джейми оглядел помещение. Ничто здесь не выбивалось из общего тона, все было размещено идеально гармонично. Даже вазы с белыми цветами расставлены именно так, как надо. Джейми отхлебнул черного кофе из чашки, которую принес ему слуга.

— Извини, дорогой друг! — В комнату с шумом вошел Гатри, одетый в длинный белый халат с золотым подбоем. За ним следовали шесть мопсов и очень красивый молодой человек в джинсах от Гуччи, легких кожаных туфлях и пиджаке от Армани. — В последнее время мне становится все труднее и труднее заставить себя двигаться. Не желаешь ничего покрепче? — Гатри кивнул на кофе.

— Нет, спасибо.

— Ты уже завтракал? — поинтересовался Гатри, стараясь не думать о том, что сам он уже недавно поел. «Сегодня такой день, что о диетах можно забыть», — сказал он себе.

— Вообще-то нет.

— Тогда присоединяйся к нам.

После этого Гатри заговорил на прекрасном французском, попросив молодого человека поставить на стол еще один прибор.

— У нас сегодня просто восхитительные блины… и попка у него восхитительная, ты так не считаешь? — добавил Гатри, наблюдая, как его нынешний любовник выходит из комнаты.

— Ну, если тебе так кажется… — ухмыльнулся Джейми.

— А как поживает прелестная Мика?

Джейми внимательно посмотрел на Эвримена. Этому человеку не было смысла лгать — казалось, Гатри всегда узнает о событиях еще до того, как они произошли.

— Понятая не имею. Когда я в последний раз видел ее две недели назад, у нее было все прекрасно, — искренне ответил он.

— Я слышал, на прошлой неделе она хорошо проводила время у Таки.

— Рад за нее, — ответил Джейми, не сумев скрыть грусть в голосе.

— Бросай ее, старина. Она тебе не пара.

— Это будет непросто, — признался Джейми. Если бы ему сказал нечто подобное кто-нибудь другой, он дал бы резкую отповедь.

— Только первое время — ты найдешь кого-нибудь еще. Ты все еще божественно красив, ты знаешь это?

— Мне кажется, я немного обрюзг.

— Но откуда эта грусть из-за женщины, которая тебя не заслуживает?

— Гатри, почему это я позволяю тебе говорить мне такие вещи?

— Потому, что ты знаешь: я питаю к тебе дружеские чувства и всегда говорю правду… О, я уверен, одно время Мика тебя любила — это было видно даже глупцу. Проблема заключается в том, любит ли она тебя до сих пор. Гм… — Гатри сложил свои короткие толстые пальцы в щепоть и внимательно посмотрел на Джейми. — Мой друг, иногда у меня складывается впечатление, что тобою просто воспользовались по полной программе.

Джейми не ответил, лишь покачал головой, словно отметая эти слова. Гатри сказал именно то, что ему самому иногда приходило в голову и что он предпочел бы ни от кого не слышать — слишком больно это было.

Джейми поднял голову и нахмурился: в гостиную возвращался симпатичный молодой человек. Говорить с Гатри — это одно, но обсуждать свои личные проблемы в присутствии какого-то незнакомца — совсем другое.

— Не беспокойся насчет Жан-Пьера — он человек темный, не понимает из нашей беседы ни слова, правда, милый? — Гатри широко улыбнулся Жан-Пьеру, который тут же улыбнулся в ответ. — Я нашел его в одном баре в Марселе, с тех пор он выглядит намного лучше, ты не находишь?

— Гатри, а ты не боишься СПИДа?

— Бог ты мой, ну конечно нет! Я не стал бы делать ничего такого, что подвергло бы меня риску. Я никогда не копался в отверстиях тел других людей!

— В этот момент красивая филиппинка ввезла в комнату тележку с завтраком. Гатри сосредоточился на блинах с икрой, запивая их «Бак Физз», и прошло некоторое время, прежде чем он обратился к вопросу, ради которого пригласил Джейми.

— Ты не против пожить у меня?

— С удовольствием. Мне не очень-то хочется возвращаться в Англию.

— На днях я слышал что-то о твоем кузене и рулетке. Я так понимаю, это были твои деньги.

Джейми кивнул.

— Ты просто олух, друг мой.

— Я знаю.

— Есть какая-то надежда на то, что ты бросишь играть?

— Возможно — если мои дела пойдут на лад.

— А ты не принимаешь желаемое за действительное?

— Не думаю. Я пообещал себе, что если в этот раз удача повернется ко мне лицом, — то он станет последним.

— Я уже слышал эту сказку раньше, — мягко проговорил Гатри.

— Нет, я серьезно, — как можно увереннее сказал Джейми: он ощутил в атмосфере комнаты запах какой-то удачи. — Я хочу покончить с такой жизнью. Мика и так втянула меня в долги.

— А как там твой дорогой братец Эсмонд?

— Все богатеет, — с улыбкой ответил Джейми.

— Ты не обозлился на него за то, что все деньги достались ему?

— Да не то чтобы слишком… Мне досталось Грантли — к счастью, в нашем роду оно всегда переходит к старшему сыну, иначе оно также отошло бы Эсмонду.

— Но тебе, наверное, сложно содержать такой большой дом и поместье, не имея значительных средств.

— Я продавал кое-какие вещи, да и от моих ролей в кино продолжает кое-что капать.

— Ах да, роли в кино. — Гатри поднялся со своего удобного кресла и подошел к белому круглому мраморному столу, на котором аккуратными стопками лежали книги. К восторгу Джейми, вернулся он, держа в руках папку, в которой, без сомнения, был киносценарий. — Я хотел попросить тебя просмотреть это творение. Мне предложили вложить в производство этого фильма деньги, но я мало что знаю о киномире. Мне нужно суждение эксперта. То, что я встретил тебя вчера вечером, было словно даром богов.

Джейми взял сценарий и, попытавшись скрыть свое разочарование, дал согласие помочь другу.

— Кстати, в этом фильме есть роль, которая словно для тебя написана.

— Ты серьезно? — вновь воспрянул духом Джейми.

— Конечно, я здесь не режиссер…

— Само собой.

— Но мог бы замолвить за тебя словечко.

— Да, наверное.

— При условии, что ты мне поможешь.

— Что угодно, Гатри.

— Что ты думаешь о Дитере и Уолте?

— Один — фриц, другой — янки. Этим все сказано, не так ли? — с высокомерием англичанина ответил Джейми.

— Именно так, — со смехом проговорил Гатри. — Но если серьезно, что ты о них можешь сказать?

— Думаю, они оба очень жадные. Дитер не тот человек, за кого себя выдает, а Уолт, хотя и выглядит культурным, всегда казался мне настоящим неандертальцем, который лишь до поры держит себя в руках. И если быть честным, я не хотел бы иметь дело ни с одним из них — особенно с Дитером.

— Он на самом деле замешан в грязных делишках.

— Ты хочешь сказать, что он и впрямь приторговывает оружием?

— О, без сомнения. Это известно мне из очень надежного источника. — Гатри улыбнулся, вспомнив свою долгую беседу с Его Превосходительством — довольно гнусным типом, хотя и весьма полезным как источник информации. — Так вот, я имею в виду эту свою охоту за кладом.

— Так ты не шутил? — рассмеялся Джейми.

— Отнюдь, друг мой. Я вот уже некоторое время планирую ее.

— И Дитер с Уолтом будут ее участниками?

— О да! Вчерашняя встреча была случайной, но если бы ее не было, я предложил бы им эту забаву на своем балу. А теперь мне нужна твоя помощь.

— Но как я помогу? Я хочу сказать, что у меня нет таких денег.

— Если ты пообещаешь, что не будешь играть на мои деньги, я сделаю ставку за тебя. Я хотел бы, чтобы ты присматривал за этой парочкой. Я не доверяю им ни на йоту… А между делом ты мог бы остановить свои чудесные голубые глаза на этом сценарии.

Глава 4

Джейми

1

Канны, осень 1992

Джейми, погруженный в одно из уютных кресел в роскошной гостиной Гатри, был просто в восторге. Ничего подобного он не переживал уже много лет: его сердце бешено стучало, а от ощущения покалывания на коже волосы на затылке стали дыбом.

Он посмотрел на папку со сценарием, лежащую у него на коленях, мягко, почти нежно похлопал по ней и улыбнулся своей сентиментальности. Сценарий был хорош, более того, он был великолепен! Именно такой фильм Джейми молил Небеса послать ему в последние годы. Вот что ему было так нужно!

Все в этом сценарии рассчитано на зрителя девяностых годов. Это был психологический триллер, очень далекий от полуфантастических фильмов о Джеймсе Бонде или о Питере Аскоте, сыгранном им. В нем разрабатывалась столь актуальная в наши дни тема экологии; героини были сильными женщинами, диалоги живыми и остроумными, персонажи правдоподобными, а место действия не настолько отдалено, чтобы стоимость производства стала заоблачной. Этот фильм обязательно надо было снять.

Восхищение Джейми сценарием было вполне искренним, особенно если учесть, что герой — Берни Льюис — был писан как будто именно для него. В этом Гатри оказался прав. Он просто обязан сыграть эту роль!

Джейми поднялся, подошел к большому зеркальному окну и стал рассматривать тихий сад виллы, залитый зимним солнцем. Легкий ветерок чуть заметно шелестел в деревьях, и казалось, что шторм, налетевший на побережье предыдущей ночью, был всего лишь сном.

Если бы только эта роль досталась ему! Без сомнения, Гатри его не подведет. Это подарок Эвримена. Джейми был именно в том возрасте, когда актер может сыграть роль Берни — пресыщенного жизнью и слегка потрепанного ею человека, в этом персонаже чувствовалась глубина, которой так недоставало прошлым героям Джейми. То были пустоголовые придурки, красиво прыгающие из одной сцены перестрелки в другую. Частный детектив Аскот сделал его знаменитым, но Джейми первый готов был признать, что он уже слишком стар, слишком побит жизнью, чтобы даже задумываться о новой роли в этом сериале.

А что у него было потом? Бледные подражания, не способные долго обманывать поклонников — их вообще невозможно провести. Зрители знали, что он уже не тот, что его личная жизнь наложилась на сценическую.

Возможно, ему не следовало так предаваться эйфории. Возможно, его провалы были чересчур шумными, чтобы кто-то нужный согласился вложить в него деньги. Но ради этой роли он пойдет на все — снова заложит Грантли, продаст все оставшиеся картины и даже душу.

— Ну, так что ты думаешь про это, милый?

Джейми обернулся на звук голоса и увидел Гатри, словно плывущего к нему по огромной комнате. На Эвримене все еще был необъятный белый халат с поясом, но на этот раз он был один — если не считать бегущих за ним шестерых сопящих собачонок.

— Сценарий хорош, очень хорош, — без колебаний ответил Джейми.

— Я так и думал — весь мой организм затрепетал, а он редко когда ошибается. — С этими словами Гатри подошел к большой софе и просто упал на нее. Софа скрипнула и застонала. Мопсы один за другим запрыгнули на нее и улеглись аккуратной шеренгой, их умные черные глаза на маленьких мордочках внимательно смотрели на Джейми, словно их интересовало его мнение.

— Он написан по какой-то книге? Я хотел бы прочесть ее.

— Нет, это оригинальный киносценарий. Ты знаешь автора?

— Роджера Маршала? Да, это настоящий профессионал. Много лет назад я работал с ним над «Радостями любви». Так это он послал тебе сценарий?

— Нет, кинокомпания — «Спайрел филмз» или что-то в этом роде. Ее президент — мой старый приятель, хотя мне кажется, что он всего лишь зиц-председатель, прикрытие для кого-то другого. Если хочешь знать мое мнение, сам он это не потянет.

— Так ты собираешься единолично финансировать производство фильма?

— Ну конечно нет! Если я ошибусь — а я знаю, что это весьма вероятно, — то просто спущу в канализацию миллионы долларов, так ведь? И тогда мое сердце будет разбито. Нет, я внесу лишь часть.

— Я знаю парочку людей, которые были бы не прочь взять на себя определенную долю риска.

— Ну, так отыщи их, сладкий мой. Звони во все колокола! А что ты сам?

— Мне ясно только одно. — Джейми застенчиво посмотрел на Гатри — по крайней мере, таким было его намерение, но он в который раз убедился, что этого человека трудно провести.

— И что же?

— Я выясню по своим каналам, смогу ли я сыграть роль Берни.

— Я уже сказал тебе, что считаю: эта роль идеально тебе подходит, но ты знаешь кино лучше, чем я, решение принимать не мне.

— Да ладно тебе, Гатри, если ты дашь знать, что согласишься вложить деньги только при условии, что Берни сыграю я, не возникнет ни малейших проблем. Настали тяжелые времена, сейчас трудно найти деньги даже для телесериалов, не говоря уже о большой картине.

Гатри сложил толстые пальцы с прекрасно ухоженными ногтями в щепоть и некоторое время внимательно их разглядывал.

— Вот что я тебе скажу. Если ты победишь в охоте за кладом, то сможешь сам вложить деньги.

— Но я думал, что ты хотел, чтобы я просто сопровождал Уолта с Дитером и присматривал за ними.

— Само собой, ты также должен принять участие в этом деле. Иначе это будет нечестно, не так ли? Это вам не крикет какой-нибудь, это большая игра. Жозе, принеси шампанского и чего-нибудь на закуску, — обратился Гатри к невысокому загорелому слуге с плоским лицом. Потом Гатри со слугой перешли на какой-то неизвестный Джейми язык.

Вечером Джейми уже сидел в самолете, летящем в Лондон. Оглядев салоп первого класса, он, к своему сожалению, не увидел ни одного знакомого лица. Он любил поболтать во время перелета, но не любил незнакомцев — они могли оказаться скучными людьми. Джейми не — понравилось и то, что ему пришлось заплатить за первый класс вместо экономкласса и таким образом переплатить чуть ли не вдвое. Но если и есть правило, которого должна неукоснительно придерживаться закатывающаяся звезда, оно заключается в том, что не следует давать миру понять, как плохи у тебя дела.

Он откинулся на сиденье. Было бы неплохо остаться у Гатри еще на несколько дней, но новое дельце обещало намного больше удовольствия. Если все выгорит, он убьет сразу двух зайцев — возобновит свою карьеру в кино и, возможно, вернет Мику. При мысли о жене Джейми вздохнул и бросил взгляд в иллюминатор. Промелькнувшая под крылом вилла с лужайками, спускающимися к лазурному морю, показалась ему чем-то знакомой — возможно, именно ее много лет назад снимала его мать…

Франция, 1966

— Дорогой, что Ты натворил? Твой папа просто вне себя от ярости, — донесся из телефонной трубки мурлыкающий голос матери Джейми. Она звонила из своей виллы, которую в этом году снимала во Франции. — Я так и не поняла, что он хочет сказать. — Поппи рассмеялась. Джейми был уверен, что слышит в трубке шум очередной вечеринки, устроенной матерью.

— Я не хотел бы ничего рассказывать, — сухо проговорил Джейми, покраснев от смущения, хотя находился совсем один в лондонской квартире отца.

— Ой, да ладно тебе, дорогой, ты же говоришь с мамочкой. Я знаю, что в прошлом пренебрегала своим материнским долгом, но кто поймет тебя лучше, чем я? — В трубке зазвучал булькающий смех.

«Кажется, она довольна жизнью», — подумал юноша.

— У тебя там вечеринка?

— Да нет — Свен уехал на весь вечер и оставил бедняжку Поппи одну.

— А мне показалось, что я слышал какую-то возню, — озадаченно произнес Джейми, теперь он слышал лишь голос матери. — А кто такой Свен?

— Это мой новый муж, он тебе понравится — такой себе суровый северянин. — Поппи хихикнула. — Ну, давай же, Джейми, скажи мамочке…

— Меня выгнали из школы.

— О, это мне известно — именно поэтому я и звонила. Меня так взволновало это известие! Но в чем причина? Вот что мне до смерти хочется узнать.

— Мама, честное слово, мне так неудобно об этом рассказывать…

— Ну, скажи же!

Все еще охваченный колебаниями, Джейми сделал глубокий вдох. Возможно, его рассказ шокирует даже Поппи.

— Ну же, я жду! — ворковала его мать.

— Отец узнал, что у меня роман, — быстро проговорил юноша.

— Ну и что в этом такого? Ты уже взрослый. Или… или все дело в том, с кем у тебя роман? Джейми, ты же не гомик?

— Не говори глупости! Это была Лу.

— Лу? Я ее знаю?

— Моя няня. Помнишь ее?

На другом конце провода мгновенно воцарилось молчание.

— Ну-ка повтори еще раз, только медленно.

Джейми повторил.

— О, дорогуша, это просто отпад! Эй, слушайте все! — услышал Джейми. — Мой дорогой сынок занимался этим со своей няней, с которой вот уже много лет путается мой бывший муженек!

Раздался дружный хохот, и Джейми покраснел еще сильнее.

— Мама, как ты могла! — Он почувствовал, что его может стошнить.

— Но ведь это божественно смешно! Ты не должен злиться на то, что я рассказала все своим друзьям. Я горжусь тобой — это была хорошая шутка.

— Это была не шутка, мама. Я любил ее. — К горлу Джейми подступили слезы.

— Ну конечно, милый! Я ляпнула большую глупость. Немедленно лети сюда! Я настаиваю.

— Не хочу, мама. Мне хочется побыть одному.

— Может, и так, но сейчас тебе просто нельзя оставаться в одиночестве. Здесь есть тысячи женщин, намного более красивых, чем старая корова Лу…

— Лу не корова! — сердито перебил мать Джейми.

— Приезжай, сынок. Пожалуйста! Я вышлю тебе деньги на проезд.

— Нет, мама, — твердо ответил он.

Но в итоге он все же поехал.

Как оказалось, это было правильное решение. По пути на юг Франции Джейми решил, что его сердце навсегда разбито, что жизнь без Лу и ее любви бессмысленна и что ему лучше умереть.

Но уже спустя три часа после прибытия на виллу матери он оказался в центре вечеринки, организованной на скорую руку. Джейми танцевал до изнеможения и пил, как ему казалось, до потери памяти. Когда настала ночь, он усердно работал над очень красивой и сговорчивой девушкой-блондинкой, словно пришедшей из его подростковых мечтаний.

— Ну что, дорогой, полегчало? — спросила его мать во время завтрака и подставила гладкую щечку для поцелуя. Джейми застенчиво приветствовал своего нового отчима; тот выглянул из-за газеты «Нью-Йорк геральд трибьюн», чтобы улыбнуться ему, кивнуть и снова погрузиться в чтение.

— Завтракать будешь? — Поппи похлопала по незанятому стушу рядом с собой. — Думаю, сегодня мы должны съездить в Канны и купить тебе кое-что из одежды. Сегодня в полдень мы встречаемся в «Карлтоне» с кое-какими друзьями. Потом Свен собирается поиграть в гольф, он хотел бы взять тебя с собой, правда, дорогой? Вечером мы поедем в Монтре, отужинаем с Ари и посетим казино. Ну, как тебе такой план?

— Просто чудесно! — улыбнулся Джейми.

Зашелестела газета, и голубые глаза Свена вновь остановились на Джейми.

— Возможно, нам с твоим сыном следует поговорить о его будущем, — сказал он.

— Свен, не надо так помпезно! Ты сейчас похож на его отца, а это совсем не то, что нужно парню. Если ты собираешься разговаривать с ним о делах, я запрещаю ему играть с тобой в гольф. — Поппи красиво надула губки, и Джейми ощутил облечение. Учась в школе, он не имел ни малейшего представления о том, чем ему заниматься в жизни, а теперь, когда перспектива удачно сдать выпускные экзамены и поступить в университет отодвинулась в неопределенность, его планы на будущее стали еще более туманными.

— Я просто подумал, чем скорее… — проговорил Свен с певучим шведским акцентом.

— И мы благодарны тебе, ведь правда, Джейми? Но сперва позволь бедолаге немного отдохнуть! — Она кокетливо улыбнулась мужу — Джейми точно не помнил, третьему или четвертому по счету.

Появился дворецкий, сопровождаемый невысоким молодым темноволосым человеком.

— А, фон Вайлер, дорогой мой! — вскочил на ноги Свен. — Я хотел бы познакомить вас с герром Дитером фон Вайлером.

Поппи протянула ручку, которую прибывший довольно элегантно поцеловал, щелкнув при этом каблуками. Тогда женщина интимно улыбнулась немцу, глядя прямо в его красивые голубые глаза.

— Обожаю тевтонский шарм, — засмеялась она, и все прочие также рассмеялись. Джейми протянул руку, и ее словно сжали небольшие тиски.

— Мистер фон Вайлер, вы сюда надолго? Мы тут часто устраиваем вечеринки… — Поппи неопределенно помахала в воздухе рукой.

— К сожалению, я уезжаю уже сегодня. У меня кое-какие дела с вашим мужем.

Молодой человек согнул руку так, словно боялся посмотреть на часы и таким образом выказать невоспитанность.

— Свен, как ты мог? Красивые мужчины так редки в этом году! Быстрее делайте свои дела, и пусть очаровательный молодой человек приходит к нам на ленч.

— Мадам, я благодарен за приглашение, но, к сожалению, мне надо уехать.

— Поппи, дорогая, у некоторых людей день расписан наперед.

— Фу, как скучно, — надулась Поппи.

— Дитер, пойдемте… — Свен собрал свои бумаги, и после церемонного прощания они ушли.

— Джейми, возможно, тебя удивило увиденное, но я просто обожаю немецкую педантичность.

— А мне он показался холодным и бесчувственным, как рыба. От этих ледяных голубых глаз у меня по спине побежали мурашки, — это глаза убийцы.

— Джейми, ты меня смешишь. У этого парня просто божественные, очень сексуальные глаза. — Поппи мечтательно повернула голову, и ее лицо осветилось солнцем.

— Мама, ты такая красивая! — робко проговорил юноша.

— Как мило, что ты это сказал! Вообще-то я очень стараюсь, — хихикнула женщина, проведя рукой по волосам. — Никому не говори об этом, но через год мне стукнет сорок, — шепотом произнесла она.

— Да ты что?! Ты выглядишь намного моложе — лет на тридцать.

— Конечно, когда ты рядом, мне становится труднее скрывать свой возраст. Я надеялась, что смогу выдать тебя за четырнадцатилетнего, но теперь вижу, что на это нет, ни малейшей надежды — ты такой высокий и крепкий!

— Извини, — застенчиво улыбнулся Джейми.

— Может быть, гости примут тебя за моего любовника — я бы ничуть против этого не возражала.

Лишь тогда Джейми вспомнил, что предыдущим вечером Поппи ни разу не назвала его при людях своим сыном — она представляла его просто как Джейми.

Следующий месяц был для Джейми калейдоскопом удовольствий. Он даже решил, что отыскал свое место в жизни. Ему нравилась такая жизнь, нравились жизнелюбивые, яркие люди. Казалось, все здесь стремились только к радости, и с ними ему было проще тоже чувствовать себя счастливым.

Юноша многому научился и решил, что эта наука намного полезнее для него, чем скучные французский и история, которые он был вынужден зубрить в школе. Он узнал о существовании многих доселе неведомых ему блюдах. Дядя Фред обучил его азам знаний о винах, но вина, которые он пил теперь, были совсем другими. Его французский стал намного лучше, и произошло это гораздо быстрее, чем в результате усердных занятий. Мать рассказала ему, как надо одеваться и что с чем сочетается, а также научила ни в какой ситуации не смущаться. Джейми овладел искусством вести легкие светские беседы, узнал, что обладает шармом, а в этих кругах быть молодым и очаровательным значит очень много. Он был уверен, что Лу обучила его всему, что нужно знать о сексе, ио это оказалось не так Девушка, с которой он провел первый вечер, так больше и не появилась, хотя он и просил мать снова пригласить ее. Но скоро он об этом забыл — в объятиях подруги матери, которая была моложе Поппи, но намного старше Джейми. Лаура научила его вещам, которых он себе и вообразить не мог.

Затем он с восторгом узнал, что двадцатитрехлетний Гатри Эвримен, ставший после ранней смерти отца мультимиллионером и стальным магнатом, купил виллу неподалеку. Один телефонный звонок, и Джейми пригласили на ленч.

— Сладкий мой, будь готов к шоку — Гатри сотворил нечто невообразимое, а именно влюбился. — Эвримен заразительно рассмеялся. Таким образом, подъезжая к вилле, Джейми сгорал от любопытства: ему было интересно увидеть, как изменился его друг за пять лет и интриговало, в кого влюбился Гатри.

И Джейми действительно испытал шок его любовью оказалась женщина, тогда как все предполагали…

— Я точно знаю, о чем ты думаешь: «Мне казалось, что Гатри голубой», — ну признай же, что я прав. — Эвримен, светловолосый, загорелый и, если это вообще возможно, ставший еще больше, игриво толкнул Джейми в плечо.

— Если честно, Гатри, ты немного преувеличиваешь…

— Ох уж эти англичане, они безнадежны! Лишь потому, что у твоего друга артистическая натура и он берет от жизни все ощущения, которые та ему предлагает, ты делаешь скоропалительные выводы.

— Ну, извини меня.

— Да ладно, я это не всерьез. Я сам долго не мог понять, какой я есть, и понемножку пробовал всего. Но теперь я остановился на женщинах — точнее, на одной женщине, Зите.

— Она и впрямь ошеломительна, — произнес Джейми, наблюдая, как Зита грациозно идет через сад под верандой, на которой они сидели.

— Я мог бы остаток жизни провести, просто любуясь ею, и умереть счастливым человеком, — вздохнул Гатри и улыбнулся самодовольной улыбкой человека, уверенного, что лишь ему открылся тайный смысл жизни.

Высокая, гибкая Зита с длинными, блестящими иссиня-черными волосами и подкрашенными темно-карими глазами действительно была очень красива. Она уже давно отказалась от сари и носила европейскую одежду, одета она была элегантно, но при этом чуть небрежно. Зита была профессиональным художником и даже достигла на этом поприще некоторого признания, но больше всего удивило Джейми то, что она оказалась весьма серьезным человеком.

Джейми прибыл на виллу Гатри, ожидая, что здесь будет очень весело, но обнаружил, что обстановка туг мрачновата — шторы опущены от солнца, стены задрапированы в багряное и черное, где-то на заднем плане постоянно играет ужасная, лишенная какой бы то ни было мелодии пронзительная музыка. Не менее мрачными показались ему и гости виллы: бородатые мужчины в одежде темных, невыразительных цветов, женщины все как на подбор в черном, с подведенными тоже черным глазами на бледных угрюмых лицах. Они сидели тесными кучками, погруженные в какие-то споры.

Гости Гатри сразу же решили, что сверкающие лакированные туфли и короткая стрижка Джейми выдают в нем неинтересного человека, а потому, проигнорировав его, вернулись к своим разговорам и марихуане. Если бы не Гатри, суетившийся вокруг него, Джейми ушел бы сразу после ленча. Но он не мог обидеть друга, а потому остался и даже вынес демонстрацию картин Зиты. Почему ее творения сделались известными, он так и не понял, но все равно с заинтересованным видом смотрел на ее полотна, похоже все до единого изображавшие не что иное, как большие вагины. Каким-то образом ему удалось сделать достаточно уместное замечание, правда для этого пришлось хорошо напрячься.

Джейми ушел быстро, насколько это позволяли приличия, пообещав как-нибудь позвонить или прийти в гости. «Разве что в следующей жизни», — решил он, направляясь к материнской вилле, где текла нормальная и такая привлекательная для него жизнь. Оставалось только надеяться, что в этой обстановке Гатри не повредится умом.

Впрочем, Джейми быстро оправился от разочарования, ибо открыл в жизни новое удовольствие, которое нравилось ему даже больше, чем общение с Лаурой. Он начал посещать роскошные казино Монте-Карло и играть на деньги, которыми его регулярно снабжал Свен. Джейми пришел к выводу, что с волнением, которое охватывает его в тот момент, когда переворачивается карта, а в кровь выбрасывается адреналин, не может сравниться ничто на свете. Воспоминания о выигрышах для него всегда заслоняли собой память о разочарованиях.

Это было счастливое время, когда каждый орган чувств Джейми был пресыщен удовольствиями. А еще он отыскал мать — наконец-то его яркая звезда немного приблизилась к нему. Теперь она постоянно касалась его, гладила по голове, целовала, шепталась и шутила с ним. Мать любит его и хочет, чтобы он был рядом с ней!

Свен, которому, как узнал юноша, принадлежало несколько танкеров, был чрезвычайно богат. Иначе и быть не могло, ведь в противном случае Поппи никогда не вышла бы за него. И теперь женщина щедро делилась этим богатством с Джейми и своими многочисленными друзьями.

— А что стало с Уэйном? — однажды поинтересовался Джейми.

— Каким Уэйном?

— С тем типом в голубом бархате, которого ты привезла с собой в школу.

— А, с этим! — Поппи рассмеялась. — Дорогой, это была маленькая интерлюдия между мужьями. Но каким же надутым ты показался мне в тот день — я даже решила, что навсегда потеряла тебя, что ты стал похож на своего занудного отца.

— Да что ты говоришь?! — При мысли о том дне и своем унижении Джейми беспокойно заерзал в кресле.

— Но теперь я вижу, что ты ничуть не похож на Гарри. Ты мой сын с головы до пят. — Мать нежно поцеловала его.

Когда на следующее утро, вернее, почти в полдень, Джейми проснулся, в доме было удивительно тихо. Он накинул халат и вышел на веранду. Стол был накрыт на одного человека.

— А где все? — спросил юноша дворецкого, появившегося, как только он подошел к столу.

— Мадам Йохансен оставила вам вот это. — Мужчина передал — Джейми конверт.

— Оставила? — с удивлением в голосе переспросил юноша.

— Сегодня утром она уехала — кажется, в Бейрут, Желаете омлет, как обычно?

— Да, спасибо.

Джейми уселся за стол и надорвал конверт. Там лежали пачка долларов, билет на самолет до Лондона и написанная небрежным почерком записка.

«Извини, что не попрощалась — ты спал так сладко, что я не решилась тебя будить. Это тебе на расходы. Поппи.

P. S. Пиши мне до востребования, в банк «Пикте» в Женеве».

2

Англия, 1966–1970

Джейми прибыл в Лондон с загаром, двумя чемоданами дорогой одежды, часами «Пате Филипп», мини-фотоаппаратом «Минокс», радиоприемником «Зениц» и суммой в долларах, эквивалентной пятистам фунтам.

Войдя в квартиру отца, он заметил еще одну записку — на этот раз от семейного адвоката. В ней было написано, что он не должен находиться в квартире, что если его еще раз здесь заметят, то обратятся в суд, и что портье поставлен обо всем в известность.

Джейми осмотрел комнату и увидел, что здесь не осталось ни единой его вещи. Несколько секунд он стоял, глядя на такую знакомую комнату, которая когда-то была его детской. А еще он вспомнил Лу, и все его существо пронзила острая боль, хотя ему казалось, что это лето излечило его.

Когда он постучался к портье и попросил посторожить его вещи, пока он подыщет себе жилье, тот, казалось, был крайне удивлен. Позвонив двум агентам по недвижимости, Джейми понял, что не может позволить себе жить в районе Мейфейр — его денег хватило бы здесь ненадолго. Он подумал: «Интересно, будет ли в Челси дешевле?»

Когда он попал на Кингс-роуд, это стало для него откровением — в последнее время он редко бывал в Лондоне и не знал, что тут произошла настоящая революция. Улица была полна чрезвычайно пестро одетой молодежи, гордо шествующей по своим делам. Каждый второй магазин стал бутиком и соперничал с соседями, кто из них более темен и шумен. Одетый в спортивный пиджак и коротко подстриженный, Джейми заметил, что привлекает всеобщее внимание. Он ощутил себя чужим здесь.

Юноша зашел в ресторан выпить кофе, быстро разговорился с официанткой, выглядевшей точной копией Джули Кристи, и понял, что появилась возможность получить комнату бесплатно. Но сначала девушка дала ему адрес места, где сдавалось внаем дешевое жилье, выразив при этом сомнение, что в такой одежде его туда возьмут. Джейми поблагодарил ее, положил в карман бумажку с адресом, оставил щедрые чаевые, вышел на улицу и зашел в первый встретившийся бутик.

Он так и не решился купить костюм в пастельных тонах, о котором с таким восторгом отзывался хозяин магазина — наряд был слишком похож на то одеяние, в котором ходил друг Поппи Уэйн. Вместо этого он остановился на костюме из черного бархата с алым вышитым жилетом и на черных кожаных ботинках.

— Вау! — хлопнул в ладоши продавец, когда Джейми вышел из примерочной.

Это вложение денег оказалось весьма удачным. Час спустя Джейми уже платил за комнату на верхнем этаже высокого белого дома, стоявшего на тенистой площади на Кингс-роуд. В доме царил хаос, было шумно, здесь пахло марихуаной и приправой «карри». Комнату ему сдали две молодые девушки, одетые в самые короткие юбки, которые когда-либо видел Джейми, и утверждавшие, что они модели. Джейми был уверен, что взяли его в основном благодаря новому наряду. Девушки спросили, не вернулся ли он из армии, — очевидно, на такую мысль их натолкнула его короткая стрижка.

— Нет, я был в другом месте.

— О, как интересно! И за что же? — спросила одна из них.

— Наверное, за наркоту? — поинтересовалась другая.

Джейми лишь с загадочным видом улыбнулся. Девчушки пришли в восторг. «Куда катится мир, — подумал Джейми, — если быть уголовником уже стало большим плюсом?»

В тот же вечер он опять пошел в ресторан, где познакомился с красивой официанткой. Она была на месте. Джейми заказал тарелку спагетти и бутылку отвратительного, чрезмерно дорогого «кьянти», и в полночь уже лежал в постели с копией Джули Кристи.

«Вот это жизнь!» — подумал он, проваливаясь в сон.

Последующие месяцы его жизни оставили после себя странное впечатление.

Это был отличный и в то же время неприятный период его жизни. Он чувствовал себя счастливым и одновременно грустил. У него было больше друзей, чем когда-либо раньше, и при этом он ощущал себя одиноким, как никогда. Он упивался новообретенной свободой, но иногда она его пугала.

Казалось, что деньги утекают сквозь пальцы. Джейми решил, что не может постоянно ходить в черном бархатном костюме, и накупил себе джинсов, «клешей», свитеров, курток, жилетов, ботинок, туфель и ремней. Теперь он был одним из самых ярко одетых молодых людей, гулявших по Кингс-роуд и восхищавшихся друг другом.

Джейми обменял свою крошечную комнатушку на большую и более дорогую — та как раз освободилась на первом этаже. Он купил ковры, большой персидский постелил на пол, а двумя накрыл кресла. В персидский ковер юноша буквально влюбился. Кроме того, он приобрел лампы, картину, несколько плакатов и яркие расшитые подушки, чтобы сидеть на полу.

Джейми был похож на ласкового и резвого щенка, который хочет всем нравиться, и люди принимали его за отпрыска богатых родителей. Он легко давал в долг друзьям и часто больше никогда не видел ни денег, ни этих «друзей». Он старался не думать о том, — сколько денег он спустил на скачках, убеждая себя, что черная полоса скоро кончится.

Его шарм и мускулистое тело притягивали женщин, как магнит. Он менял их, словно перчатки, но так ни разу и не влюбился. Ему было немного жаль, что это так, и он все ждал, когда появится та, которую он сможет полюбить. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким, никогда не тянулся так к родственной женской душе.

Еще он ждал, что с ним свяжется мать. Джейми написал письмо в ее банк в Швейцарии, сообщив свой новый адрес. Он намеренно сделал письмо забавным, подробно описал, как его вышвырнул из квартиры отец, искусно скрыв обиду, которую сначала не почувствовал, но которая через некоторое время начала давить на него.

Так и не дождавшись ответа, он написал матери вновь, потом еще раз, затем послал телеграмму. Его деньги стремительно таяли, и материнское молчание тревожило его все сильнее.

В конце концов, Джейми поборол гордость и позвонил отцу, но тот отказался разговаривать с ним. К чувству обиды добавилась злость. «Это просто безумие!» — думал он. Быть практически без денег и не иметь возможности зарабатывать на жизнь — при двух богатых родителях, которым, судя по всему, было на него просто наплевать! Тогда он достал один из костюмов, которые теперь совсем не носил, начистил свои старые туфли и помыл волосы, хотя так и не смог заставить себя подстричь их. Одевшись таким образом, он отправился в расположенную на Вэлбек-стрит адвокатскую контору, занимавшуюся делами его семьи.

К счастью для него, даже Вильям Мотрем, чья кровь, казалось, уже давно превратилась в воду, был неравнодушен к симпатичным девочкам. На месте секретаря сидело чудо в мини-юбке, с подведенными тушью глазами и крашеными белыми волосами. Джейми произвел на секретаршу такое же впечатление, как она на него, и девушка уверила его, что то, что встреча с адвокатом ему не назначена, абсолютно не является препятствием.

После десятиминутного ожидания Джейми был приглашен в кабинет Мотрема, без сомнения совсем не изменившийся со времен его дедушки. И хотя Вильям Мотрем проявил некое сочувствие, он дал понять, что происходящее его не касается. Но теперь Джейми знал, что может очаровать кого угодно. Он вышел из конторы, имея — в активе договоренность о свидании с секретаршей и обещание адвоката попытаться убедить лорда Грантли выделить сыну некоторое содержание.

Удача улыбнулась юноше — теперь ему каждый месяц выплачивали пять фунтов! Этой суммы едва хватало, чтобы оплатить комнату, но это было хоть что-то. «В конце концов, можно найти работу», — подумал Джейми. Но какую работу можно получить с такими отметками и без малейшего представления о том, кем ты хочешь быть?

За последующие три месяца Джейми перепробовал множество занятий. Поскольку все они были чрезвычайно приземленными, он быстро утрачивал к ним интерес и начинал пренебрегать своими обязанностями. В результате он всегда уходил, не дожидаясь, пока его уволят — это было неизбежно.

Он много раз мысленно благодарил мать за то, что во время его французских каникул она накупила ему одежды. К его удивлению, когда начинался светский сезон, он каждый год неизменно обнаруживал себя в списке приглашенных молодых людей, вращающихся вокруг юных дебютанток и их мам.

В прежние времена развод родителей, образ жизни, который вела его мать, и то, что он сам был исключен из школы, закрыли бы ему доступ в круг этих людей. Но теперь появилось новое поколение матерей, у них были деньги и честолюбивые планы относительно дочек, которые раньше считались бы никуда не годными.

Пока длился светский сезон, Джейми хорошо питался и вволю, пил. Постоянно танцуя, он поддерживал себя в хорошей физической форме. Более того, он даже кормил девушек, с которыми жил в тот или иной момент: на каждый бал он брал с собой пакетик, якобы для своего прожорливого лабрадора, и без стыда наполнял его.

Он лгал и дебютанткам, и их родителям. Работа продавцом в отделе хозтоваров в «Хэродсе» в его устах называлась должностью специалиста по связям с общественностью. Когда он работал барменом, то называл себя импортером вина, а когда подрабатывал торговым агентом, распространяя какую-то энциклопедию, то представлялся работником издательства, выпускающего учебную литературу. Пока он довольно неудачно трудился страховым агентом, продавая полисы домохозяйкам, то обычно намекал на должность в компании «Ллойдс». Его едва не разоблачили, когда, работая дворником на Оксфорд-стрит, он имел неосторожность сказать, что учится в Оксфорде, получая стипендию Родса[4].

Отец одной из девушек, наверное соображавший быстрее, чем остальные, спросил его, как такое возможно, ведь он англичанин. Джейми с перепугу даже уволился с работы.

Ему постоянно недоставало наличных. Плату за жилье он всегда вносил вовремя, поскольку много раз слышал истории о людях, которых выселили за несвоевременную оплату. Джейми все еще немало тратил на одежду, но главной причиной того, что он все-таки сводил концы с концами, была игра на скачках. В последнее время он совсем не играл в карты, ведь в его окружении это было не в моде. Однако в городе, как грибы после дождя, росли букмекерские конторы, и это искупление было слишком сильным для Джейми. Время от времени он выигрывал, что позволяло ему не терять оптимизма при проигрышах.

Он покуривал траву, но не потому, что ему очень нравилось, а потому, что это делали все вокруг. Марихуана давала приятные ощущения, но Джейми, как общительный человек, решил, что уж лучше пить, ведь наркотик превращал компанию в сборище погруженных в себя людей. Однажды он попробовал ЛСД, но так перепугался, что никогда больше не повторял попытки и абсолютно не понимал своих друзей, злоупотреблявших наркотиками.

Женщины проходили через его жизнь нескончаемым потоком. Это никогда не были дебютантки, чьи балы и вечеринки он посещал, — он не мог себе позволить водить их куда-либо. Нет, он выбирал официанток, барменш, продавщиц, начинающих моделей и актрис, надеющихся на счастливый поворот в своей карьере, — почти все они были так же стеснены в средствах, как и он. С ними было приятно иметь дело, да и вообще, хорошо быть. молодым и свободным! Модой эпохи было знакомство на одну ночь, золотым правилом — «никаких привязанностей». «Мы радуемся жизни, мы должны радоваться жизни», — витал в воздухе незримый девиз.

«Но так ли эта жизнь радостна?» — в который раз спрашивал себя Джейми. Он часто лежал ночью без сна, слушая, как его последняя пассия во сне сопит ему в плечо, ощущая себя физически насыщенным, но все равно жалея, что все прошло так заурядно. Теперь он знал, что существуют две разновидности секса — эта и другая. Другой секс у него был только с Лу. В постели соединялись не только их тела, но и их души. Испытает ли он когда-нибудь нечто подобное?

А потом он встретил Салли.

3

Лондон, осень 1992

Подлетая к Хитроу, самолет попал в воздушную яму и накренился. Джейми откинулся на спинку, поглядел на часы и изумился тому, как быстро пролетело время после взлета с аэропорта Ниццы. Копаться в прошлом было для него нехарактерно, но всю поездку он только этим и занимался. Он выглянул в иллюминатор и передернул плечами, увидев серую грязь. В ноябре Лондон — далеко не самое лучшее место на земле, и утреннее солнце над виллой Гатри уже казалось Джейми смутным сном.

Самолет замер. Джейми встал, взял свою дорожную сумку и терпеливо подождал, пока остальные пассажиры не начнут выходить из салона. Он улыбнулся при мысли о том, сколько раз он прилетал сюда, чтобы выйти через комнату для особо важных лиц, с ее символическими таможенным досмотром и паспортным контролем, с почти мгновенным появлением багажа и отсутствием назойливых зевак. Вообще-то Джейми даже любил, когда ему докучали, и терпеть не мог равнодушия. Теперь он мог делать все что угодно, не опасаясь попасть в объятия толпы поклонников — только папарацци следовали за ним в надежде заснять его пьяным или ухаживающим не за своей женой. Да и их интерес все слабел и слабел!

Джейми не ошибся: никто его не задерживал, и вскоре он с сумкой и чемоданом в руках вышел из здания. На этот раз он решил проявить благоразумие и добраться до центра Лондона на автобусе, сэкономив деньги.

— Такси, лорд Грантли?

— Спасибо, — сказал Джейми шоферу, коль уж его узнали, приходилось платить. Сев на заднее сиденье, он уже собирался было назвать свой адрес, но мужчина перебил его:

— Сэр, вам нет необходимости называть адрес. Я не раз возил вас раньше, когда вы были знамениты.

— Вот и хорошо, — проговорил Джейми и выдавил из себя улыбку. — Старые, добрые дни, — произнес он в легком замешательстве.

— Сэр, вы больше не играете в кино?

— Ну, конечно же, играю. У меня как раз намечается крупный проект. — Джейми был рад тому, что на этот раз можно было не лгать.

— Могу поспорить, он будет не так хорош, как те фильмы о Питере Аскоте — они были просто великолепны. Я всегда стараюсь не пропускать их, и если я на работе, то прошу жену записать их на видео.

— Прекрасно, — ответил Джейми, испытывая жгучее желание ударить таксиста по голове чем-то тяжелым и острым. Ну почему он чуть ли не на последние деньги сел в такси и теперь вынужден слушать отвратительную болтовню этого типа? Зачем ему это надо было? Если быть честным, кому какое дело до того, что Джейми Грант, закатившаяся кинозвезда, поедет из аэропорта на автобусе? Возможно, если он примет существующее положение вещей, ему станет легче жить. Но он все равно дал себе зарок, что, если из последнего проекта что-нибудь получится, он не станет вести себя, как раньше, — швыряться деньгами направо и налево, требуя отношения к себе как к звезде и платя за это соответствующую цену.

Больше этого делать нельзя — беззаботные деньки давно миновали.

Джейми сквозь дождь смотрел на бесконечную ленту домов. Все могло быть намного хуже — в конце концов, у него есть приличная квартира и Грантли. Иногда его охватывало презрение к себе за то, что он так часто жаловался на судьбу — если на то пошло, таксист все же узнал его! Остаток пути он вежливо выслушивал то, что рассказывал ему шофер.

Джейми вошел в квартиру. Как он и ожидал, Мики здесь не было — она проводила в Лондоне все меньше и меньше времени. Поначалу Джейми думал, что ей просто не нравится этот город, но в последние месяцы у него все чаще появлялось чувство, что это его самого она избегает.

Он быстро принял душ, переоделся и позвонил своему агенту.

— Рути, мне надо встретиться с тобой.

— Джейми, прости, но у меня для тебя ничего нет — видит Бог, я и так делаю все возможное.

— Я звоню тебе по другому поводу; мне надо кое-что тебе показать. — Чтобы женщина не успела сказать, что она слишком занята и не может встретиться с ним, Джейми повесил трубку.

Выйдя на улицу, он остановил такси. Его планы экономить могут немного подождать, тем более в такую отвратительную погоду.

Секретарша расположенного в Сохо агентства тепло приветствовала его. Джейми был один из ее любимых клиентов. В этом не было ничего удивительного — после того как они поцеловались, Джейми презентовал ей флакончик «Мисс Диор». Хихикнув в знак благодарности, девушка по телефону вызвала помощницу Руг Коэн, Мириам, приветствие которой было не менее теплым и также было вознаграждено подарком, на этот раз духами «Лэр дю Тэ».

— Джейми, ты всегда так внимателен…

— Но я же не мог забыть о своих дорогих дамах? — Он подмигнул им. Обе они хорошо знали, что этот флирт ничего не означает, но обе подыгрывали ему.

Наконец его провели в небольшой кабинет Рут, представлявший собой свалку сценариев, портфолио актеров, писем, на которые нужно было ответить — Рути всегда забывала это сделать вовремя.

— Хорошо выглядишь, Джейми. — Она улыбнулась ему и поблагодарила за «Калеше», которые он всегда привозил ей и которые ей не подходили, хотя она никак не решалась сказать ему об этом. В последнее время Рут боялась встреч с ним, ибо ей нечего было ему сообщить. Недавно она получила указание от директора агентства. Это указание она знала наизусть: со всяким актером, приносящим агентству менее чем полторы тысячи фунтов в год, следует разорвать отношения. Пока что в эту категорию попадал и Джейми, но Рут не хватало духу ему об этом сообщить, особенно если учесть, сколько денег они заработали на нем когда-то.

— О, Боже! Надеюсь, вы не ведете его дела? — Джейми указал на фотографию молодого новозеландского актера, снявшегося в нескольких мыльных операх и недавно приехавшего в Лондон. — Он просто не в состоянии играть, я даже с похмелья играю намного лучше, чем он.

— Он просто подонок, надменная неблагодарная свинья. Но, Джейми, ты ведь знаешь, что в наше время основные деньги идут от телевидения.

— Или вот отсюда. — Джейми достал из портфеля сценарий, который передал ему Гатри.

— О, еще один… — Рут усталым жестом указала на кипу непрочитанных сценариев у себя на столе.

Джейми сгреб их в кучу и засунул под древний диван, на котором лежал мопс, не обративший ни малейшего внимания на его приход. «Бог ты мой, даже собака знает, что моя звезда уже закатилась», — подумал он.

— Рути, даже если это будет последняя услуга, которую ты мне окажешь, пожалуйста, прочти его. Он именно то, что мне нужно.

Женщина лениво пролистала папку.

— Видела, какая компания собирается это снимать? Они из Голливуда.

— «Спайрел филмз»? Никогда о них не слышала. Джейми, ты же не хуже меня знаешь, что эти компании появляются неизвестно откуда и так же быстро исчезают.

— Нет, это совсем другое дело. Тут замешан Гатри Эвримен.

— Гатри? Ты шутишь? — Рут c-интересом на него посмотрела.

— Нет, он действительно собирается участвовать. Будет писать музыку, — сквозь стиснутые зубы сказал неправду Джейми, но потом подумал, что это чудесная мысль. Как же она не пришла ему в голову раньше?

— Серьезно? — Рут посмотрела на первую страницу.

- Кстати, он тоже держит мопсов, — с улыбкой заметил Джейми.

Женщин улыбнулась в ответ:

— Ну, раз так…

— Так вот, Рути, я тут поддал, не можешь ли ты попросить Мириам сделать несколько копий, чтобы я мог показать их нужным людям?

— Значит, финансирования пока нет?

— Кое-какое есть… но этого недостаточно, нужно еще немного.

— Сколько же?

— Немного.

— Джейми!

Он неохотно сообщил Рут, как обстояли дела.

— О, Джейми, советую тебе не слишком на это надеяться.

— Рути, я ничего не могу с собой поделать. Нутром чую — этот фильм будет большой удачей.

— Сколько раз я уже слышала нечто подобное?

— Будь паинькой, не пытайся испортить мне настроение!

Рут заметила на красивом лице Джейми явственные признаки нетерпения и желания во что бы то ни стало вернуть свою славу. Она подняла трубку:

— Мириам, у меня тут сценарий, нужно сделать несколько копий. Сколько, Джейми?

— Пять или, лучше, шесть.

— Шесть? — Рути покачала головой, а Джейми тем временем прикинул, сколько денег он сэкономит на «ксероксе».

— Ты сегодня же его прочтешь, обещай мне.

— Обещаю, — рассмеялась женщина. Оставалось надеяться, что сценарий действительно так хорош, как утверждал Джейми.

Вернувшись в свою квартиру, Джейми занялся звонками. Это было нелегкой задачей. Когда-то его соединяли с кем угодно по первому требованию и ему не приходилось очаровывать, изворачиваться и спорить с упрямыми секретаршами и личными помощниками.

Из двенадцати человек, которые, как считал Джейми, могут помочь ему с финансированием фильма, удалось поговорить с пятью: остальные словно были за каменной стеной. Четверо не проявили особого интереса, и лишь один, Арчибальд Макнейл, согласился как-нибудь встретиться с ним, и то, наверное, лишь потому, что они вместе учились в школе.

Джейми решил не давать Арчи времени передумать и сразу же поехал в его офис в коммерческом банке на Флит-стрит. Они провели приятный час, предаваясь воспоминаниям за бокалом солодового виски, и Арчибальд пообещал Джейми сегодня же прочесть сценарий и обсудить этот вопрос со своим нью-йоркским партнером.

«Все-таки лучше, чем ничего», — думал Джейми, возвращаясь в свою квартиру. В конце концов, еще остается Уолт, один из богатейших людей в мире — ну почему он не вспомнил об американце раньше? Надо будет обязательно позвонить ему завтра.

Он проверил автоответчик — там было лишь одно сообщение: «Джейми, мне надо поговорить с тобой, перезвони, пожалуйста». Женщина не представилась, но в этом и не было нужды — он сразу узнал ее голос. Почему она вдруг позвонила ему спустя столько времени? Они не общались уже много лет. И почему у нее был такой голос, словно она долго плакала? Отыскав номер, Джейми набрал его. Ответа не было. «Наверное, не так уж это срочно», — подумал он.

Налив себе в бокал виски, он открыл холодильник, увидел в морозилке пиццу и засунул ее в микроволновую печь. То, что получилось в результате, совсем не понравилось ему и полетело в мусорное ведро. Вместо пиццы Джейми плеснул себе еще виски и, взяв засохшее печенье и пачку каких-то даров моря из холодильника, вернулся в зал, поставил на проигрыватель Луиса Армстронга, опустился в свое любимое кресло и расслабился.

«Ну вот, еще один голос из прошлого», — подумал он. С чего бы это его первой жене Салли звонить ему? Она была, наверное, последним человеком, от которого он ждал звонка. «Бедная Салли, мне не следовало жениться на ней», — сказал себе Джейми.

Англия, 1970

Джейми шел двадцать второй год, когда он встретил Салли, сделал ее беременной, женился на ней и почти сразу понял, что совершил ужасную ошибку.

Но Салли была, ни в чем не виновата — он знал, что вина целиком лежит на нем.

Это была маленькая худощавая девушка с отличными ногами, выглядевшими еще привлекательнее в сапожках, которые она почти всегда носила. Она была смуглой, с темными, почти черными волосами, блестевшими, как у довольной жизнью кошки. Еще у нее были большие проникновенные глаза, охраняемые длинными накладными ресницами и сильно подведенные, отчего казались еще больше. Когда Салли смотрела на него этими глазами, полными любви, ему даже казалось, что он становится выше ростом.

Салли хотела стать кинозвездой, и сила ее желания изумляла абсолютно не честолюбивого Джейми. Ее послужной актерский список состоял из одной картины — она снялась в эпизодической роли в фильме «Продолжай». Чтобы сводить концы с концами, Салли работала стенографисткой и ждала счастливого поворота в своей жизни с такой же убежденностью, с какой христианин-фанатик дожидается второго пришествия. Джейми с удивлением для себя понял, что хотел бы позаботиться о девушке в том случае, если ее постигнет разочарование.

Романы на одну ночь прекратились, Салли переехала к нему. Ей нравились его друзья, нравились ночные посиделки с дешевым вином и спорами до зари. Съев собаку на связях с молодыми женщинами из Лондона, Джейми теперь знал, что большинство из них, что бы они ни говорили, мечтают о замужестве и нормальной семейной жизни. Но Салли была не такой — ей нужна была карьера. Это целиком устраивало Джейми: возможно, ему и понравилось бы заботиться о ней, но пока что он не был готов остепениться.

Она не любила противозачаточные пилюли и этим создавала им лишние проблемы. Салли говорила, что эти таблетки сделают ее толстой, и тогда она никогда не получит никакой роли. Джейми отвечал ей, что она может не беспокоиться, он будет осторожен. И он действительно проявлял осторожность, но однажды, полупьяный и раздраженный необходимостью всегда прерываться в самый неподходящий момент, забыл обо всем на свете, проигнорировал беспокойные восклицания Салли и, войдя в раж, выплеснул в нее семя.

— Все будет в порядке, — успокаивал он ее чуть позже. — Мы сделали это только один раз, так что не переживай.

Но то, чего боялась Салли, все же случилось — две недели спустя она сообщила ему, что у нее двухдневная задержка, хотя раньше ее организм работал как часы. Джейми сразу догадался, что произошло, и понял, что ему некого в этом винить, кроме себя самого.

— Теперь мне никогда не стать актрисой! — хныкала девушка.

— Ну конечно же, ты станешь ею! Я позабочусь об этом.

— Как?! — воскликнула Салли. До этого она еще ни разу не злилась на него, по крайней мере, не выказывала этого.

— Я говорил с одним парнем, живущим по соседству, и подружка его двоюродного брата…

— Джейми! — Девушка села на кровати, на которой безутешно рыдала еще мгновение назад. — Ты же не предлагаешь мне?… Но как ты можешь?

— Салли, не глупи. Ну, разумеется, я ничего тебе не предлагаю, — запинаясь, проговорил он, поняв, что об аборте не может быть и речи.

— Тогда что тебе сказал этот парень? — отрывисто спросила Салли.

— Что лучше всего рожать ребенка в университетском медколледже, — солгал Джейми.

— О, какой ты милый! Ты хочешь, чтобы я оставила ребенка?

— Ну конечно! — воскликнул он, про себя отметив, как легко лгать в подобных случаях.

— Ты должен познакомиться с моими родителями.

— Чудесно, — произнес Джейми, но его голос сорвался — это были именно те слова, которых так боятся молодые люди.

Салли подозрительно на него посмотрела, и он, взяв себя в руки, бодрым голосом сказал:

— Как насчет воскресенья?

Когда Джейми увидел аккуратный особняк в Лутоне со стоящим на подъездной дорожке «вольво», стриженой живой изгородью и звонком в виде колокола, ему стало понятно, почему Салли так манили Лондон и слава кинозвезды.

Ее отец-бухгалтер и мать-домохозяйка тепло приветствовали его. За всю встречу бьы только один скользкий момент — когда Салли и ее мать после почти получасового пребывания за закрытой дверью на кухне появились с красными глазами и с платками в рутах и миссис Уолтерс сказала мужу, что хотела бы перекинуться с ним парой слов наедине.

— Ты ей все рассказала?

— Мне пришлось это сделать.

— Да, наверное. — Джейми посмотрел через высокое створчатое окно на аккуратную лужайку. — Она рассердилась?

— Скорее огорчилась.

— Неудивительно.

— Но когда она узнала, что мы собираемся пожениться, то немного пришла в себя.

— Понятно, — проговорил Джейми.

— Само собой, она хочет встретиться с твоим отцом. Я сказала, что он лорд, и она даже обрадовалась.

— Чему? — простосердечно спросил новоявленный жених.

— Джейми, не глупи…

Джейми просто изумился, когда узнал, что Уолтерсы хотят устроить большую пышную свадьбу — ему казалось, что при таких обстоятельствах это было бы чрезмерным лицемерием. Он написал своим родителям, сообщив им о свадьбе, но не о ребенке. К его удивлению, оба ответили. Его настроение резко улучшилось: он решил, что женитьба восстановит его добрые отношения с отцом.

Гарри устроил в Лондоне обед, на котором родители, казалось, прекрасно поладили, а Джейми впервые за много лет увидел своего младшего брата Эсмонда и почувствовал, что ему нравится тихий пятнадцатилетний подросток.

Он также был очень рад получить от отца чек на немалую сумму.

— Вам нужно будет жить где-то, — холодно сказал отец, когда они прощались. — Кажется, она неплохая девушка, — добавил он, садясь в поджидавшее его у ресторана такси.

Реакция Поппи была весьма бурной. Она заявила Джейми по телефону, что прибывает завтра же, они втроем встретились в ее номере «люкс» в отеле «Кларидж».

По мнению Джейми, вечер прошел чудесно — его мать была приветлива с Салли, задавала ей самые разные вопросы, но делала это вежливо и тактично. Поэтому когда, на следующий день она пригласила его на ленч, он был совсем не готов услышать то, что услышал.

— Джейми, тебе нельзя жениться на ней. Я не допущу этого брака.

— Но почему?! Мне показалось, что она тебе понравилась.

— Да, она мне понравилась — она просто не может не нравиться, правда? Салли очень милая девушка, но тебе она абсолютно нс подходит. Она типичная мещанка из пригорода, ты в ней растворишься.

— Ты серьезно? Да она пытается сбежать от всего этого!

— Да ну? — Поппи изогнула изящную бровь дугой.

— Да, она равнодушна к браку, домам, машинам, ей наплевать на мнение соседей…

— Тогда почему она выходит за тебя?

Джейми отвел взгляд.

— Она беременна, ведь так? — спросила мать.

— Так, — тихо ответил он.

— Заставь ее сделать аборт, я все оплачу.

— Она ни за что не пойдет на это.

— Тогда позволь ей оставить ребенка, но не женись.

— Мама, я не могу так поступить! — сказал шокированный Джейми. — Надо отвечать за то, что ты сделал.

— Ее никто не заставлял спать с тобой.

— Не заставлял, но все уже случилось, и у меня нет выбора.

— Мне кажется, ты сошел с ума. На что вы собираетесь жить? Отец помогает тебе?

— Он дал мне несколько сотен и, кроме того, согласился выплачивать пять фунтов в неделю.

— Злобный ублюдок!

Поппи взяла свою сумочку, достала оттуда чековую книжку и быстро выписала Джейми чек.

— Спасибо, мама. — Джейми мельком заглянул в чек, и фигурировавшая там сумма заставила его сердце подпрыгнуть от радости. — Да, еще одно, мне нужна будет хорошая работа.

— Какая именно?

— Даже не знаю — может быть, в банке?

— В банке ты умрешь от скуки.

— Может быть, и нет.

— Позвони Свену, он все организует. И еще, Джейми… — Поппи протянула руку и нежно дотронулась до сына. — Когда у тебя настанут трудные времена, вспомни, что я твоя мать.

— Спасибо, — ответил Джейми, в то же время, подумав, насколько все же она бестактна.

Он обналичил чеки, и они с Салли начали подыскивать себе дом.

К удивлению Джейми, Салли заявила, что им лучше переехать в пригород.

— Но почему?

— Так будет лучше для ребенка.

«К черту ребенка!» — хотелось ему ответить. У него не было намерения с головой погрузиться в быт — он хотел остаться там, где прожил последние годы. Но вместо этого он просто сказал:

— Тебе надо быть в центре событий — знать слухи, поддерживать связь со своим агентом.

Как Салли его ни уговаривала, он стоял на своем, поэтому они стали подыскивать дом в районе Фулхэма.

— Как ты думаешь, нам хватит денег на недорогой автомобиль? Мы могли бы по Воскресеньям ездить на обед к моим родителям — они же должны понянчить внука!

— Автомобиль? — застыл на месте Джейми.

-. Да. Почему у тебя такой удивленный вид? — рассмеялась Салли.

— Вообще-то я против машин — от них больше проблем, чем пользы.

— О, тебе наверняка понравится завести автомобильчик. Ну что ты? — Она прижалась к нему. — Поехали в «Хэродс» или в «Питер Джонс», нам надо посмотреть мебель.

Список вещей, которые Салли считала жизненно необходимыми, все рос, и Джейми поздравил себя с тем, что по неясной ему самому причине не сказал невесте о чеке матери, иначе эти деньги также уплыли бы. Он сохранит их на черный день.

День свадьбы приближался. У Джейми было такое чувство, словно он все глубже увязает в болоте, куда сам же и забрел. Уолтерсы взяли все заботы на себя, ему оставалось только решить, где провести медовый месяц. Он сказал Салли, что уже все устроил, хотя это было не так.

За неделю до свадьбы он встретил в пабе старого школьного друга, который теперь занимался разведением беговых лошадей. Этот друг сообщил ему информацию, которую он просто не мог оставить без внимания: взял немалую часть свадебного подарка матери и поставил экспрессом на четырех лошадей.

На следующий день он нервничал не меньше, чем лошади, от которых зависела судьба его денег. Он не мог расслабиться, не мог работать — на тот момент он работал помощником киномеханика в кинотеатре «Эссольдо», — не мог сидеть дома и терпеть непрестанные расспросы Салли о том, что с ним такое.

Итак, Джейми отправился в букмекерскую контору. Попав в такую родную для себя атмосферу, он прождал некоторое время, с трудом сдерживая волнение, и наконец услышал, что победила его первая лошадь, затем вторая. Потом его сердце чуть не остановилось: чтобы определить победителя в третьем заезде, понадобился фотофиниш, но все закончилось счастливо для него. Когда же и четвертая лошадь выиграла, на этот раз со значительным отрывом, он уже едва стоял на ногах от нервного истощения.

Получив свой выигрыш, он подумал было, не повторить ли все завтра, но затем выскочил из конторы и побежал по улице так, словно за ним гнались черти. Забежав в бюро путешествий, он заказал авиабилеты в Канны и номер в отеле. Теперь прекрасный медовый месяц был обеспечен.

4

Англия, 1971–1974

Много позже Джейми со смехом рассказывал знакомым о том, как его брак дал трещину уже в медовый месяц. Годы спустя на эту тему легко было шутить, но в то время, все это было совсем не смешно.

В один из дней своего свадебного путешествия он наткнулся на Басти Мортимера, также считавшегося когда-то в свете завидным женихом, а теперь банкира, женатого на наследнице кондитерского магната. Тем же вечером, играя с Басти в нарды, он спустил весь подарок матери. На следующий день, решив отыграться, он проиграл и треть той суммы, которую дал ему отец. К его удивлению, именно Басти положил этому конец — очевидно, совесть подсказала ему, что он лишает Джейми слишком многого, и он ушел под тем предлогом, что договорился встретиться с женой.

Они вернулись в Лондон. Салли сильно располнела, и теперь с ее лица почти не сходило кислое выражение. Джейми торжественно поклялся, что больше не будет совершать таких глупых поступков. Запланированный ими домик с садиком, в котором можно было бы гулять с ребенком, превратился в небольшую квартиру с двумя спальными комнатами. Заказы на мебель и коляску от фирмы «Сильвер Кросс» пришлось отозвать, они купили все в магазине подержанных вещей. Разумеется, миссис Уолтерс этого не одобрила. Поскольку Джейми так и не нашел хорошую работу, работать пришлось Салли. Он потерял место киномеханика после того, как выскочил в паб опрокинуть пару бокалов, не заметив, что вставил в кинопроектор не ту пленку. Новую работу он так и не нашел — работодателей настораживало то, что он ни на одном месте не задерживался подолгу.

Охваченный скукой, Джейми бродил по квартире и ждал письма, от Свена, но оно так и не пришло. Он постоянно думал о том, в какой тупик себя загнал, и разрабатывал невероятные планы, как вырваться из него. Но эти планы были чистыми утопиями, ничего конкретного и реального в них не было, всего лишь мечты идущего ко дну.

В тот день, когда родилась его дочь, Джейми стал другим человеком. Он лишь взглянул па девочку сквозь стекло, отделявшее приемную от комнаты, где лежали новорожденные, и тут же влюбился в нее.

Он и не знал, что ребенок может быть так красив. Его охватили незнакомые ему доселе чувства — гордость, любовь, желание заботиться о дочери. «Что ж, придется пересмотреть свои взгляды на жизнь», — сказал себе Джейми.

Он хотел назвать девочку Эммой, но Салли и миссис Уолтерс отвергли это имя, они заранее объявили миру об ожидаемом появлении Фионы.

Шли недели. По недомолвкам и сердитым взглядам Джейми начал догадываться, что Уолтерсы злы на него за то, что он не работает. Теперь он со страхом ждал воскресенья и поездки в Лутон на малолитражке, которую отдал Салли ее отец, после того как стало ясно, что Джейми не в состоянии сам купить машину. Его смущал размер сумок, которые родители каждый раз передавали дочери, зятю и внучке. «Благотворительная помощь бедным», — пытался шутить он.

Салли начало раздражать то, что он непрестанно слонялся по крохотной квартирке, и он стал шататься по Лондону — просто для того, чтобы держаться подальше от жены.

Как-то, когда Джейми, брел по Риджент-стрит, ему показалось, что он увидел Лу. Он бросился вперед, расталкивая прохожих.

— Лу! — закричал он на всю улицу.

Женщина обернулась.

— Джейми! — воскликнула она и улыбнулась ему все той же улыбкой, от которой его сердце всегда таяло. — Какой чудесный сюрприз! — Она подставила щеку для поцелуя.

— О, Лу, ты ничуть не изменилась!

— Да ладно тебе, Джейми, не надо мне льстить. Мне уже почти сорок.

— Я не льщу. Ты действительно выглядишь прекрасно.

И он говорил это вовсе не для того, чтобы сделать Лу приятное — у нее был просто чудесный вид. Ее кожа оставалась гладкой, Джейми не заметил ни одной морщинки. Да, светлые волосы были чуточку неухоженными, но лишь самую малость. На Лу был элегантный брючный костюм синего цвета, на плечах — шаль, закрепленная брошью.

— Правда, я слежу за модой? — улыбнулась женщина. — Давай зайдем в кафе, возьмем по чашечке чая и поболтаем — мы не виделись слишком долго.

Ведя светскую беседу, она подождала, пока им подадут чай.

— Джейми, почему ты ни разу не приехал домой?

— А меня никто не приглашал.

— Не глупи, с тех пор уже много воды утекло. Ты знаешь, что твой отец скучает по тебе?

— Так ты все еще?… — робко улыбнулся Джейми.

— Все еще с ним? Да. Удивительно, правда? А моя мама, упокой Господи ее душу, говорила, что это не будет длиться долго, — рассмеялась Лу.

— Ты любишь его?

— Очень. Тебя я тоже любила, знаешь ли, как оказалось, это вполне возможно.

— Но, почему же тогда ты так поступила? — спросил Джейми. Хотя прошло столько времени, ему все равно хотелось узнать, почему она была так жестока с ним.

— Потому, что я была нужна твоему отцу больше, чем тебе. Ты был еще ребенком, перед тобой лежала вся жизнь. Мне не следовало допускать этого — я знаю, что поступила ужасно глупо, но я просто не смогла устоять, понимаешь?

— Да, теперь понимаю, — засмеялся Джейми.

— Мне пришлось оттолкнуть тебя. Я знаю, что ты при этом чествовал. Иногда мне даже казалось, что ты хотел бы жениться на мне.

— Так и есть.

— Вот видишь? Теперь ты понимаешь, почему мне не следовало так поступать?

— А что случилось с ребенком?

— Я избавилась от него, — проговорила Лу, стараясь не глядеть на него и энергично размешивая сахар в чашке.

— О, бедная моя Лу!

— Никакая я не бедная. Я сама решилась на это, ведь Гарри предложил поддерживать ребенка материально. Но это было бы нечестно. Подумай: я воспитывала бы незаконнорожденного ребенка, который знал бы, что все на свете достанется тебе и Эсмонду. Нет, его нельзя было оставлять.

— Отец мог бы и жениться на тебе.

— И стать посмешищем для всего графства? Джейми, ты говоришь ерунду.

— Да кто сейчас обращает на это внимание?

— Ты думаешь? Тогда ты совсем ничего не знаешь о классе, к которому принадлежишь. А как ты? Как семейная жизнь?

От внимания Лу не ускользнуло грустное выражение, промелькнувшее по его лицу.

— Я вижу, не очень? Ну признайся же Лу!

Джейми словно мгновенно перенесся назад, в свою детскую: он рассказывал няне о том, что его тревожит, и знал, что она все исправит. Он рассказал, как Салли забеременела, как сильно она изменилась, рассказал о своем медовом месяце, Басти Мортимере и деньгах.

— А что ты чувствовал, когда потерял все эти деньги? — явно заинтересованная, спросила она.

— Это было просто прекрасно — глупо, правда? Если ты думаешь, что я весь изошел слезами, то ошибаешься. Мне казалось, что я очутился на самом краю пропасти, но это ощущение было таким острым, что я ни на что бы его не променял. Тем не менее, это меня кое-чему научило — больше такого не произойдет.

— Ой ли? — Лу склонила голову набок и понимающе улыбнулась ему.

— Не надо так улыбаться, а то я опять в тебя влюблюсь, — шутя сказал Джейми. Или это была не совсем шутка?

— А ведь ты теперь женатый мужчина! — заметила Лу. — У тебя есть работа?

Неделю спустя отец прислал Джейми приглашение. Еще через неделю у него уже была должность в брокерской фирме в Сити. Он знал, что все это организовала Лу — она, как и прежде, опекала его.

Уолтерсы и Салли пришли в восторг. Салли снова начала улыбаться и строить планы насчет дома с садиком, а в почтовом ящике опять стали появляться проспекты с рекламой мебели.

Были счастливы все, за исключением самого Джейми. Он сразу возненавидел свою работу, у него появилось ощущение, что он обменял тюрьму своей квартиры на тюрьму офиса, а настоящая жизнь по-прежнему проходит где-то в другом месте. Если бы не Фиона, он, наверное, уже давно сбежал бы.

На протяжении двух лет он зарабатывал хорошие деньги. Обаяние и связи сделали Джейми ценным работником, и его комиссионные все росли.

Ему очень нравилось проводить время с Фионой, он был горд ею, любил играть с дочерью, но все дело в том, что еще сильнее его влекла жизнь за окнами. Ребенок, дом, магазины, телепрограммы — у Салли не было никаких других тем для разговора. После ужина (обычно приготовленного на скорую руку из полуфабрикатов — Салли слишком уставала, чтобы готовить что-то свое) они включали телевизор и смотрели его, пока не подходило время ложиться спать. Ее любимыми передачами были телесериалы и игровые шоу Джейми частенько думал: всегда ли она была такой и как получилось, что он не замечал этого раньше?

Теперь он постоянно мечтал о сексе. Да, они занимались любовью, хотя назвать это так было бы большим преувеличением. Скорее, они спаривались удобства ради — всякое волнение безвозвратно ушло из этого процесса. Он знал каждый сантиметр тела жены, и иногда, когда его руки занимались ею, он задумывался, зачем ему это нужно, ведь никакой реакции его усилия не вызывали.

Взяв кредит, он таки купил дом с садом, но не прошло и года, как Салли уже начала уговаривать его купить домик за городом.

— Лучше где-нибудь в районе Данстейбла, так ближе к маме. Да и Фионе там будет лучше.

Эти слова прозвучали в ушах Джейми похоронным звоном.

Его жизнь изменил кухонный комбайн. Родители купили Салли его, в то время диковинку, во Франции, и теперь она только и говорила что об этом аппарате, а их еда ничем не отличалась от детских пюре, которые ела Фиона. Джейми начал засиживаться в офисе допоздна и ужинать по пути домой.

Он уже собирался войти в кафе, чтобы съесть там большой бифштекс с кровью, когда услышал знакомый голос.

— Джейми Грантли, дорогой друг, как дела?

Джейми обернулся и увидел Гатри, но это был совсем другой Гатри — великолепное когда-то тело стало попросту толстым, а красивые черты лица заплыли жиром.

— Гатри! Сколько лет, сколько зим!

— Да уж, старик, давненько не виделись. Не хочешь зайти со мной в мой клуб? Мне скучно ужинать одному, а остальные там — просто легкомысленные болтуны.

За столом Гатри скоро оказалось с десяток знакомых — тут были и французы, и американцы, и немцы. Одни работали в киноиндустрии, другие были писателями, третьи художниками. Разговор, который они вели, буквально оживил Джейми: никто из них даже не заикался о деньгах.

Джейми жадно вслушивался в беседу, получая от этого острое наслаждение. Но потом он обратил внимание, что сидевший рядом с ним Гатри, который обычно был душой любой компании, словно витает где-то далеко.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Со мной? Да, — ответил Эвримен.

— Нет, я чувствую: что-то произошло. Ты здесь, за столом, но в то же время тебя нет с нами, и у тебя грустный вид.

— Какой ты проницательный! — рассмеялся Гатри, но Джейми знал, что это всего лишь маска — глаза его друга так и остались грустными.

— Расскажи мне, что случилось. — Джейми положил руку на запястье Гатри и сжал его.

Эвримен глубоко вздохнул, и Джейми к своему ужасу заметил, что друг может в любую секунду расплакаться. Ресторанный шум сразу отошел на задний план, и в мире остались только они двое.

— Ты слышал такое:

Рождение, и смерть, и тел соединенье -

Вот все, что в мире преисполнено значенья,

Я был рожден, но мой черед пришел.

— Гатри, я не понимаю, о чем это ты.

— Дорогой мой, я работал над тобой, но всегда знал, что твоя внешность не позволит тебе получить хорошее образование. В данном случае Элиот все сказал за меня.

— Что все? Почему ты так мрачен?

— Говорят, что смерть прекрасна. Так вот, дорогой мой Джейми, это ложь. Смерть уничтожает красоту, а не создает ее. Смерть — это боль и страх, разложение и вонь, это сочащиеся гноем тела, это ад. — Он говорил это так, словно боялся, что Джейми не поймет его.

— Кто умер, Гатри? — тихо спросил Джейми.

— Ты что, действительно не знаешь? А я, дурак, был убежден, что об этом известно всему миру, что мое горе должны разделить все без исключения. Зиты больше нет.

— О, Боже! Это просто ужасно.

— Да, ты прав. Насколько я понимаю, ты хотел бы узнать, как это произошло, но считаешь, что спросить напрямую было бы невежливо. Что ж, похвально. Так глупо: у нее болел живот, но все были так жестокосерды, что не обращали на это внимания. Оказалось, что у нее аппендицит, перешедший в перитонит, и она просто сгорела в лихорадке. Я ничего не мог поделать — это со всеми-то моими деньгами. — Гатри посмотрел на свои похожие на сардельки пальцы. — Знаешь, незадолго до ее смерти мы поженились, это такая милая церемония. — Он улыбнулся, но Джейми увидел, что в его глазах блестят слезы. — Она была очень довольна. Что же теперь? — Он пожал плечами. — Я знаю, что никогда не найду другую такую женщину, она была уникальна. Теперь я ем и пью до отвала и надеюсь, что таким образом смогу ускорить собственный конец.

— Гатри, пожалуйста, не надо так говорить. — Джейми украдкой вытер слезу.

— Милый, милый Джейми! Я всегда знал, что не ошибался в тебе, ты мне понравился с первого взгляда. Среди всех этих людишек только ты наделен душой. — Внезапно он встал. — Все это слишком грустно, чтобы можно было подобрать нужные слова. Эй, народ, поехали в «Элизиум», немного посорим деньгами! — Он почти мгновенно вновь сделался веселым, а Джейми опять стал слышать окружающий шум и видеть сотрапезников, ему даже показалось, что этот разговор он вообразил.

В казино Джейми с головой окунулся в азарт — это было неизбежно. К полуночи он проиграл все деньги, которые откладывал на идиллический дом неподалеку от Данстейбла.

Но это еще не все: Гатри познакомил его с кинопродюсером по имени Форест Элингем.

— Вы — мой Питер Аскот! — возбужденно сказал мужчина, наставив указательный палец на Джейми.

— Прошу прощения?

— Вы смотрели какие-нибудь фильмы о Джеймсе Бонде?

— Ну конечно!

— Открою вам секрет: мои фильмы из серии про Питера Аскота затмят «бондиаду». До сих пор меня сдерживало только то, что я не мог подобрать актера на роль Питера.

— Но я никогда не играл в кино!

— О, Джейми, дорогой, пусть это тебя не беспокоит. Если Форест говорит, что ты годишься на эту роль, хватайся за его предложение обеими руками и начинай благодарить его, — посоветовал Гатри. — Но, Форест, на всякий случай: этот парень натурал. Видел бы ты, как он играл Джульетту в четвертом классе — у меня просто слезы на глаза наворачивались, — и Гатри от души рассмеялся.

— Бросить работу? Да ты просто спятил! — визжала Салли па следующее утро.

— Мне стоит хотя бы попробовать, — ответил он, чувствуя, что попал в дурацкое положение.

— Попробовать? Ты должен всем сердцем хотеть играть, иначе у тебя ничего не выйдет!

— Думаю, им нужны мое лицо и тело, а не игра, — застенчиво улыбнулся Джейми.

— Черта с два! Есть тысячи актеров, которым ты даже в подметки не годишься! — Салли сердито скомкала кухонное полотенце. — Так вот, ничего у тебя не выйдет. Я просто не позволю тебе все испортить, ты задолжал мне и Фионе и обязан держаться за свою работу. Это всего лишь одна из твоих дурацких азартных игр. Если ты уйдешь из фирмы, я также уйду — клянусь тебе в этом!

— Тогда уходи, — тихо произнес Джейми.

— Я серьезно!

— Я тоже.

— А что будет со мной и с Фионой? — спросила Салли, подбоченившись; ее когда-то красивое личико исказилось злобой.

— Три проклятых года я только и думал о тебе и Фионе. Теперь мне подвернулся шанс, и я не собираюсь упускать его.

— Джейми, ты просто никуда не годный мерзавец.

— Именно так. Хочешь узнать еще кое-что? Сегодня ночью я проиграл деньги, отложенные на дом, и мне это понравилось до чертиков.

— Ах ты ублюдок! — заверещала Салли. — Я тебя ненавижу!

Она выскочила из комнаты.

Утром их с Фионой уже не было.

5

Англия, 1977–1984

Далеко не все знали, что у Джейми есть дочь: он старался не говорить об этом, а когда заполнял анкету для справочника «Кто есть кто», то не упомянул о своем браке с Салли. Иногда ему казалось, что он поступил так, чтобы внушить самому себе, что семьи у него никогда и не было, и таким образом избавиться от тяготившего его бремени вины. Разумеется, это не помогло. Для тех, кто знал его достаточно долго, чтобы быть осведомленным о существовании Фионы, все это выглядело так, словно память внезапно изменила ему. Но это было лишь уловкой, чтобы скрыть свою тоску.

Редкий день проходил без того, чтобы Джейми не думал о Фионе и не ощущал острого, до боли, желания увидеть ее. Она часто снилась ему, и это всегда был один и тот же сон: Фиона, четырехлетняя, как в день, когда он их бросил, лежит в его объятиях. Когда же он приходил в себя и понимал, что это всего лишь сон, то его глаза становились мокрыми от слез.

С тех пор как маленькая ручка дочери в последний раз доверчиво лежала в руке Джейми, прошло шесть лет, шесть месяцев, две недели и три дня. Ей было пять, когда он перестал видеться с ней. Разлука причиняла ему сильную боль, но встречаться с дочерью на короткие часы, гулять по парку или зоопарку и потом прощаться было еще больнее, кроме того, это не нравилось Фионе. Она цеплялась за него, плакала и кричала каждый раз, когда они расставались. Джейми любил свою дочь слишком сильно, чтобы еженедельно подвергать ее такому испытанию. Он решил, что будет лучше, если исчезнет из ее жизни и позволит ей забыть его — ведь это неизбежно случится. Сам он никогда ее не забудет, он будет хранить свою любовь к ней, надеясь, что однажды, когда Фиона подрастет, она отыщет его.

Его надежда на то, что Салли найдет себе кого-нибудь еще, сбылась менее чем через два года после того, как они расстались. Раньше она отказывалась дать ему развод, теперь же сама торопила его. Зная, что в жизни Фионы появится «новый папа», Джейми несколько недель мучился от ревности, которую у него никогда не вызывала ни одна женщина. Однако рассудок все же победил — он сказал себе, что Фионе станет только лучше, если у нее будет более надежный отец, такой, который сделает ее мир устойчивым и безопасным — в конце концов, новый «выбор» Салли оказался бухгалтером.

Само собой, его намерение больше не видеться с Фионой, хотя и тщательно разъясненное Салли, было неверно понято. Каждый раз, звоня Джейми, она намекала на то, что как отец тот несостоятелен. Иногда он получал сухие письма от мистера Уолтерса и слезливые — от бывшей тещи. Ему удалось немного улучшить их мнение о себе тем, что он всегда вовремя платил алименты, и гораздо больше, чем было установлено судом.

Его решимость не вмешиваться в воспитание Фионы сильно поколебалась, когда Салли сообщила ему в письме — не спросила совета, а именно проинформировала, — что отныне девочка будет носить фамилию отчима. Салли объяснила это тем, что так Фионе будет проще учиться в школе. Джейми пригрозил, что в таком случае не даст им больше ни пенса, и настоял-таки на своем. Пару лет спустя он ничуть не удивился, когда пришел запрос дать разрешение на формальное удочерение Фионы новым мужем Салли. Джейми сообщил, что никогда не даст на это согласия и будет бороться до конца, чего бы это ему ни стоило. Салли пошла на попятную, но сначала дала ему знать, что считает его бездумным эгоистом. Однако это было не так. Он регулярно писал Фионе — что было для Джейми непростым делом, ведь он терпеть не мог писать письма, кроме того, теперь он совсем не знал девочку, которой адресовал эти письма. Он отправлял веселые письма, где описывал свою работу в кино, свои поездки, но Фиона никогда не отвечала. На каждое Рождество и на каждый день рождения он посылал подарки, однако даже не знал, доходили ли они. Он всегда вовремя платил алименты, оплачивал учебу дочери, давал деньги на все, чего просила у него Салли.

К тридцати годам Джейми Грантли стал Джейми Грантом, высоким мускулистым блондином с голубыми глазами, всемирно известным и высокооплачиваемым киноактером. Форест Элингем оказался прав, а Салли ошибалась: Джейми прошел кинопробы без малейшей заминки. Спустя восемнадцать месяцев первый фильм из серии о Питере Аскоте уже собирал огромную кассу по всему миру — как и четыре его продолжения. Шестой фильм обещал стать не менее успешным. С каждой серией гонорар Джейми рос, и теперь он был одним из наиболее высокооплачиваемых актеров в мире. Джейми заработал целое состояние, но богатым человеком так и не стал.

Он хорошо знал свою натуру и, чтобы обеспечить Фионе будущее, немалую часть своих доходов передавал в доверительный фонд, который основал для нее. С тем что у него оставалось в результате, он, разумеется, был волен поступать, как ему заблагорассудится.

И он так и делал.

Джейми жил, что называется, на полную катушку. У него была роскошная квартира в Лондоне, в придачу к которой он собирался приобрести виллу в Швейцарии. Он всегда фигурировал в списках наиболее стильно одетых людей Англии и США. У него была масса женщин, и ни одна не жаловалась на его скупость. Он питался в лучших ресторанах, пил только изысканные вина, водил спортивные автомобили последних моделей. У Джейми было абсолютно все.

И при этом он был несчастлив, потому что редко видел единственного человека, которого по-настоящему любил, и никогда с ним не разговаривал.

Он начал кутить. Теперь он был знаменит не только благодаря своим ролям, но и из-за выходок в барах и ночных клубах всего мира. Когда не было работы, он мог пить неделями напролет, в таком состоянии часто ввязываясь в драки. Само собой, поблизости всегда оказывались репортеры. Его подвиги освещались в газетах всех стран, где демонстрировались его фильмы.

Это беспокоило кинокомпанию, и Джейми несколько раз предупреждали о возможном разрыве контракта. Когда это случалось, он ощущал себя школьником, которому сообщают, что, если его выходки повторятся, его исключат. Джейми всегда извинялся, признавал ошибки, улыбался своей озорной улыбкой, от которой женщины всего мира млели, и продолжал жить той жизнью, которая, как он знал, только и способна немного приглушить постоянную тупую боль.

Настал день, когда у дирекции киностудии наконец открылись глаза на то, какую рекламу фильму делает разгульная жизнь их звезды. А поскольку, приступая к съемкам очередной серии, Джейми всегда на месяц заезжал в санаторий, чтобы протрезветь и вернуть себе физическую форму, и никогда не пил во время съемок, то компания начала делать заявления для прессы, описывая дебоши, в которых Джейми никогда не принимал участия.

Испания, 1984

Джейми очень устал. Он гордился тем, что, по его словам, никогда не использовал в своих фильмах дублера. На самом деле это было не так — иногда, когда трюк был так опасен, что страховые компании отказывались покрывать возможный ущерб, Джейми уступал место в кадре каскадеру. Но поклонники, конечно же, об этом не знали. Все остальное он делал сам. Сегодня Джейми жалел об этом — он почти весь день провел в седле, ведь по сценарию Питер Аскот должен скакать по песчаным дюнам на берегу Черного моря, преследуемый агентом КГБ. Разумеется, съемки проходили не в СССР, а в Испании — это было намного дешевле. Джейми едва держался на ногах от усталости, после ряда падений все его тело покрылось синяками, ему было жарко, и у него вконец испортилось настроение, что так не походило на него, ведь он был известен своим добрым нравом. А еще Джейми раздумывал над тем, не слишком ли он стар для таких нагрузок — ему исполнилось уже тридцать пять, и за плечами остались пять фильмов о Питере Аскоте.

— Джейми, не желаешь сегодня сходить на одну вечеринку?

— Ты что, шутишь? Я чуть жив, — ответил он своей партнерше по фильму Шин Стори. Тем временем костюмер пытался снять с него плотно облегающие ногу сапоги.

— Да ладно тебе, пошли! Вечеринка пройдет в том сказочном замке, который мы вчера видели — ее устраивает какой-то то грек-судовладелец. Там будут только сливки общества.

— Даже не знаю… Вообще-то я мечтаю о джакузи и мягкой постели.

— О, Боже, Джейми, ты что, стареешь? Не знала, что ты стал таким занудным. Пойдем, я не хочу идти туда одна! — Шин встряхнула знаменитой копной рыжих волос и надула свои не менее знаменитые пухлые губки.

— Ну ладно — но только на часок. Журналисты будут в восторге.

На протяжении всех съемок масс-медиа лепили из Джейми и Шин влюбленную парочку. Это до колик смешило всех знающих людей, ведь Шин была убежденной лесбиянкой.

Она оказалась права насчет замка — тот действительно был просто сказочным. Камень его стен был необычайного желтовато-розового оттенка — наверное, за столетия, проведенные на горячем испанском солнце, он выгорел и стал словно фреска. Замок был квадратным по форме, отталкивающим и в то же время прекрасным. «Мавританский стиль», — предположил Джейми.

На вечеринку пригласили массу народу, но иначе и быть не могло, ведь только так можно заполнить большие залы, под сводами которых непрестанно звучало эхо. «Если бы гостей было меньше, вечеринка производила бы впечатление одинокой горошинки, попавшей в железнодорожную цистерну», — решил Джейми, поднимаясь по длинной каменной лестнице. Он шел под руку с ошеломляющей Шин. С хозяином он до этого не встречался, тем не менее, его встретили как друга детства, пропавшего много лет назад.

Слава имела для Джейми хотя бы тот плюс, что он никогда не оставался один. Как только они с Шин вошли в необъятный зал. их тут же окружили какие-то люди, похоже считавшие себя их близкими знакомыми, хотя Джейми почти никого из них не помнил.

— Джейми, я хотел бы представить тебя своей жене. Она давно мечтает познакомиться с тобой.

— Уолт! Рад тебя видеть, — искренне ответил Джейми — кого-кого, а этого человека он знал. Он несколько раз встречался с Уолтом Филдингом на благотворительных мероприятиях в Нью-Йорке и даже снимался в рекламе шампуня из натуральных компонентов, который производила компания американца. Разумеется, он делал это не из дружеских чувств, а ради огромной суммы, которую выплатил ему Уолт и большую часть которой он проиграл на скачках в Кентукки.

— Лорд Грантли, мне так приятно. — Черити Филдинг протянула худую, напоминающую клешню руку, которая казалась слишком хрупкой, чтобы выдержать все надетые женщиной украшения из золота и драгоценных камней.

— О, пожалуйста, называйте меня Джейми, — проговорил он своим чарующим голосом, и это заставило Черити по-детски хихикнуть, так что с ее лица на мгновение сошло неизменное кислое выражение, наводившее на мысль, что она только что проглотила лимон.

— Как это мило! Я буду звать вас Джейми, если вы станете называть меня Черити. — Женщина по-прежнему глупо улыбалась и держала Джейми за руку. — Мне только непонятно, почему мы не встречались раньше.

— Да, Черити, это даже странно, — убежденным тоном произнес Джейми.

— Я уже говорила Уолту, что мы могли бы пригласить вас отправиться вместе с нами в круиз, который мы собираемся совершить на арендованной яхточке, — быстро проговорила Черити.

— Ты называешь этот корабль яхточкой? — сказал Уолт, и по его тону Джейми догадался, что идея взять судно наверняка принадлежала не ему, а Черити.

— Сочту за честь — если вы согласны терпеть мою морскую болезнь. — Джейми всегда принимал подобные приглашения: это позволяло ему экономить деньги.

— Джейми, говорят, что здесь будет Гатри Эвримен. Вы ведь его знаете? Не могли бы вы познакомить нас с ним или, еще лучше, уговорить его отправиться с нами в этот круиз?

Джейми внимательно посмотрел на женщину, худобой и хищными повадками напоминавшую ему богомола.

— Мне очень жаль разочаровывать вас, но Гатри никогда не покидает сушу, он даже не летает самолетами.

— Правда? Как необычно. А как он передвигается по миру?

— Автомобилем и поездом.

— Но как же Ла-Манш?

— Он дожидается, пока под ним пророют туннель. — Утомленный этим разговором, Джейми оглянулся, и почувствовавший его настроение Уолт указал жене на только что прибывшего короля Испании. Очевидно, в представлениях Черити монархи имели намного более высокий ранг, чем кинозвезды, и она бросилась к очередной жертве.

Джейми поискал глазами Шин и увидел, что та прогуливается под руку с ошеломительно красивой блондинкой, немецкой графиней. Было видно, что это не просто светская болтовня, и Джейми мысленно порадовался, что не стал ухлестывать за Шин.

— Да, дорогуша, настали трудные времена. Теперь сложно определить, кто натурал, а кто нет, правда? — Человек, которому принадлежал этот голос, словно читал его мысли.

— Гатри! Как я рад тебя видеть!

— А как я рад!

— Я говорил, что считаю тебя своим ангелом-хранителем?

— Как забавно! Меня по-всякому называли, но чтобы ангелом?! — Гатри рассмеялся своим чудесным рокочущим смехом, который, казалось, берет начало где-то ниже пояса, громыхает в круглом животике, набирая силы, пробегает вверх по туловищу и выходит наружу громким торжествующим фальцетом.

— Впечатляет, правда? — Джейми указал на толпу, бурлящую под их балконом.

— Деметриус любит пустить пыль в глаза.

— Мне казалось, что ты не любитель шумных сборищ.

— Не любитель. Но иногда зов долга оказывается сильнее, да ты и сам это наверняка знаешь.

— Зов долга?

— Я время от времени выполняю обязанности представителя ЮНИСЕФ, ооновского фонда помощи детям, и сейчас намереваюсь вытянуть из этого грека пожертвование. Он собирает коллекцию знаменитостей, а я собираю деньги.

— А я и не знал — про ЮНИСЕФ, я имею в виду.

— Все мы должны делать что-то полезное для этого безумного испорченного мира.

— Да, наверное, — с сомнением в голосе ответил Джейми. Его собственная благотворительная деятельность ограничивалась ежегодными пожертвованиями в фонд помощи бывшим жокеям, а также вложениями в свой пенсионный фонд.

— Кстати, тут есть одна американка, светская дама, которая мечтает познакомиться с тобой. Ее муж очень богатый человек, возможно, он будет тебе полезен.

— Спасибо, дорогой, но мне что-то не хочется. У меня аллергия на женщин такого типа — честное слово, в их присутствии у меня на коже появляется сыпь. Они едят так мало, что их уносит ветром, кроме того, они все без исключения пытаются посадить меня на диету. Нет, я уже выполнил на сегодня свой долг перед обществом и как раз собирался уходить, но тут увидел твои милые очертания.

— Ну, ты и загнул! — рассмеялся Джейми.

— Ну что ты, это парни вроде тебя обедняют наш язык.

— О, Боже, кто это? — воскликнул Джейми, посмотрев на кого-то из гостей.

— Ну, теперь ты понимаешь, когда я говорю про обеднение английского? — неодобрительно заметил Гатри. — Ты о ком? — поинтересовался он, с трудом повернув голову.

— Про ту девочку возле камина.

— Это Мика.

— Что за Мика?

— Просто Мика. Хочешь, познакомлю?

Джейми всегда был окружен прекрасными женщинами, но сейчас подумал, что никогда в жизни не видел никого, кто мог бы сравниться с Микой.

Она была высокой — примерно шести футов, — гибкой, как стебель лилии, и такой же грациозной и величавой. Ее шея была такой длинной и тонкой, что казалась неспособной нести голову. Черные волосы зачесаны назад от невероятно красивого лица, такого совершенного, что трудно было выделить какую-то его черту. Ее глаза казались черными, но это была мягкая чернота бархата — или центральной части лепестка «анютиных глазок», — а когда девушка повернулась и ее глаза отразили свет, они стали карими, похожими на сухой осенний лист. У нее были высокие, словно вырезанные из кости скулы, отчего щеки казались впалыми и притягивали взгляд к полным губам над идеально закругленным подбородком. Мика стояла как бы не совсем в толпе, шум как будто обтекал ее, и Джейми подумал, что видит тихий оазис посреди всеобщего буйства. Она наблюдала за другими гостями с серьезным выражением лица, словно оценивая их и не совсем одобряя то, что они делали.

— Мика, дорогая, познакомься с моим близким приятелем Джейми Грантли.

— Добрый вечер, — сказала девушка благозвучным спокойным голосом, напоминающим голос ребенка. Когда она пожимала Джейми руку, то не улыбалась, а серьезно смотрела ему в глаза, и ему показалось, что она заглянула ему прямо в душу.

— Милая вечеринка, — проговорил Джейми, ощущая, что красноречие напрочь покинуло его.

— Шумная, — ответила Мика.

— Вам не нравятся большие сборища?

— Не очень.

— Мне тоже, — солгал Джейми, чувствуя, что уверенность возвращается к нему. — Не хотели бы вы поехать в какое-нибудь местечко поспокойнее?

— Хотела бы. — Девушка тут же повернулась к нему спиной и пошла прочь, на миг глянув на Джейми через плечо — он решил, что это было приглашение следовать за ней. Он так и поступил. Мика прошла через толпу, двигаясь так элегантно и в то же время так чувственно, что Джейми тут же начал подбирать для нее подходящее сравнение — леопард, пантера, гепард, змея… «Вот черт, что за женщина!» — про себя воскликнул он, решив, в конце концов, остановиться на сравнении с Саломеей.

Он отвез ее в маленький ресторанчик, который кто-то из съемочной группы отыскал на высокогорье, подальше от суеты прибрежных городков. Она почти ничего не говорила, лишь сидела, выпрямившись, рядом с ним. Ее взгляд почти не отрывался от лица Джейми — она внимательно слушала то, что он говорил ей.

— Ты почти не улыбаешься, — с улыбкой заметил Джейми, подвигая ее на ответную улыбку.

— Улыбаюсь — когда есть чему.

Джейми не знал, что на это можно ответить, да и вообще было непонятно, о чем говорить с ней, как ее развлекать, как заинтересовать. Но он знал, что должен попытаться — ему так хотелось заставить ее остаться с ним! Мика словно загипнотизировала его. Поэтому он болтал без остановки, лишь бы говорить — это была просто неудержимая лавина слов. Он рассказал о фильме, в котором снимался, о себе, о своей жизни. Мика внимательно слушала этот монолог, ее большие, чуточку печальные глаза по-прежнему не отрывались от него.

Джейми казалось, что он разговаривает с ребенком. Несмотря на дорогое белое платье и золотые украшения на тонкой шее и запястьях, в ней было что-то невинное, как будто окружающий мир совсем не касался ее.

Он спросил, не нашли ли ее в каких-нибудь джунглях или на необитаемом острове и не чувствует ли она себя здесь чужеродным элементом.

— Нет, — даже не улыбнувшись, ответила Мика. — Я приехала из Пэкема.

Больше она не сочла нужным ничего добавить.

— Мика, а ты… ты кому-нибудь принадлежишь?

На это она таки отреагировала — ощетинилась, как волчонок:

— Я не принадлежу никому!

— Ну конечно! Это был глупый вопрос. Просто я… я хотел бы увидеться с тобой как-нибудь еще. — Джейми, соблазнивший сотни женщин, чувствовал себя косноязычным школьником.

— Спасибо, — ответила девушка. Он не понял, было ли это согласием на его предложение.

— С твоей внешностью тебе надо работать моделью. — Сказав это, он тут же пожалел о своих словах — наверное, Мика слышала их бессчетное количество раз. Но она, явно придя в волнение, наклонилась вперед:

— Именно этого я и хочу!

— Тогда почему ты до сих пор не стала ею?

— Я пыталась — в Лондоне. Я получила кое-какую работу, но не совсем то, о чем я мечтала. Фотограф прямо сказал, что я должна переспать с ним, и ему очень не понравилось, когда я его ударила. Он рассказал всем, что со мной трудно иметь дело, я не могла найти заказов, и мой агент больше не захотел работать со мной. Кроме того, я зарабатывала так мало, что этого едва хватало на жизнь. — Мика сказала ему, сколько именно. — Все говорят, что для того, чтобы достичь настоящего успеха, надо поехать в Америку. — Она откинулась на сиденье, словно удивленная тому, что так разговорилась, и в первый раз улыбнулась. Это была робкая, застенчивая улыбка, но Джейми разглядел идеально правильные белые зубы и кончик розового язычка.

— Ну и что, ты собираешься поехать туда?

— Не знаю. Я немного боюсь. Там столько негодяев! — Девушка вздрогнула, и Джейми подумал: что такого ужасного случилось в ее жизни?

— Чего же ты боишься? — мягко спросил он.

— Неизвестного.

— Я поеду с тобой, помогу тебе, — услышал он собственные слова.

— Я была бы этому очень рада, — буквально засветилась Мика. Из ее глаз ушла настороженность, она стала еще более красивой, и Джейми почувствовал, что влюбляется.

— Мне пора, — внезапно встав, проговорила девушка.

— Да, но куда?

— В замок.

Большую часть пути они молчали. Раз или два Джейми пытался втянуть Мику в разговор, но она, казалось, погрузилась в свои мысли.

— О чем ты думаешь? — в конце концов, спросил он.

— О том, всерьез ли ты говорил об Америке или это была просто шутка.

— Я не шутил.

— Понятно, — ответила Мика. Они подъехали к замку, отсюда было видно, что вечеринка все еще продолжается. Джейми собирался выйти из машины, но девушка положила ему на плечо длинную худую руку:

— Нет, будет лучше, если ты не пойдешь туда. Я позвоню тебе…

И она, словно тень, выскользнула из спортивного автомобиля.

Мика была девушкой Деметриуса Папандопулоса — одной их многих. Джейми узнал об этом неприятном факте на следующий день. Ему сообщила это Шин, которая сгорала от желания узнать, куда он возил Мику, — и, похоже, это интересовало не только ее.

— Но ведь он такой старый, а ей не больше двадцати! — сказал ошеломленный Джейми.

— Если быть точными, девятнадцать. Я с тобой согласна — такое милое созданье и этот старый пень… — Женщина передернула плечами. — Просто ужас.

— Мне и в голову не могло прийти такое.

— Мужчинам вообще редко что-то приходит в голову! — рассмеялась Шин. — Ты что, не обратил внимания на ее платье? Оно явно пошито в Париже, кроме того, на ней был, наверное, килограмм золота.

— Она показалась мне очень грустной.

— Ты ее в чем-то винишь?

— Думаю, я хочу на ней жениться.

— Вау! Все настолько серьезно? Это может быть намного более трудным делом, чем тебе кажется. Не думаю, что этот грек так просто ее отпустит. Он очень опасный человек.

— Да ладно, что он может мне сделать? — рассмеялся Джейми.

6

1984–1985

— Но она же чернокожая!

— Ну и что?

— Ты не можешь жениться на негритянке!

— Отец, ты описал ее правильно — у нее действительно черная кожа. Но при чем тут женитьба?

— Джейми, возможно, это действительно твое личное дело. Меня уже давно не удивляет ничего из того, что ты делаешь. Но обществу это не понравится — как не нравится мне.

— К черту общество! Я не вращаюсь в этих кругах.

— Твои дети будут полукровками.

— Я бы предпочел, чтобы их не называли этим оскорбительным словом.

— Ты подумай, мулаты в Палате лордов!

— О, Боже, отец! — Джейми рассмеялся, но этот смех был невеселым. — Ну, какое значение имеет эта Палата лордов — возможно, когда мой сын станет достаточно взрослым для нее, ее уже давно распустят. Но даже если он попадет туда — и что? Разве в нашей стране живут только представители белой расы? Папа, на дворе восьмидесятые годы!

— Тебе не кажется, что не тебе делать такие далеко идущие заявления? Ты просто невыносимый сын, Джейми. Твоя женитьба на этом существе из пригорода стала настоящей катастрофой, у тебя есть ребенок, которого ты совсем не видишь. Твои поступки бросают тень на всю нашу семью, ты пьяница, игрок, мот…

— За последний год я заработал больше, чем принесли тебе все твои вложения за пять лет! — с гордостью сказал Джейми, чувствуя, что начинает терять контроль над собой, и желая, чтобы отец остановился: ему не хотелось продолжать этот бесполезный спор.

— Я надеюсь, что эти деньги задержатся у тебя, Джейми, хотя надежды на это мало. И что дальше? Какую пользу тебе принесли твои баснословные доходы? Куда ты их вложил?

— Я получаю удовольствие от жизни.

— А тебе не кажется, что жизнь дана нам нс только для этого? Что нужно выполнять свои обязанности перед обществом, подавать пример другим?

— О, отец, что за чушь ты несешь? Какой пример ты мне подавал? А кто много лет тайно содержит любовницу и не женится на ней лишь потому, что обществу это не понравилось бы? А? Ну скажи же мне, отец, почему ты не женишься на Лу? Да потому что ты сноб! А я нет.

— Джеймс, ты немедленно извинишься передо мной за то, что разговаривал в таком тоне. Моя личная жизнь тебя не касается!

— А моя — тебя. Я люблю Мику, и мне плевать на то, примете ли ее ты и твое общество. И извиняться я не буду — ни сейчас, ни позже.

— Так тому и быть, — холодно произнес отец, повернулся в своем кресле и долго смотрел в окно на ухоженные сады и парки поместья Грантли — земли, уже много столетий принадлежащей их семье.

— В этом я бессилен, — сказал он, скорее себе, чем торжествующе улыбавшемуся Джейми. — Джеймс, отныне можешь на меня не рассчитывать. Боюсь, ты зашел слишком далеко. Хотелось бы поздравить тебя с законным браком, но, боюсь, я не смогу этого сделать. — Он взял ручку и занялся бумагами, лежавшими на столе. Очевидно, аудиенция закончилась.

С момента первой встречи с Микой Джейми видел ее лишь два раза, и хотя, прилет в Лондон, он сообщил отцу о своем намерении, с девушкой на эту тему он еще не разговаривал. Когда Джейми сделал ей предложение, она явно испугалась. И, несмотря на то, что он сделал все по правилам, как в кино: встал на одно колено и подарил ей кольцо, она не улыбнулась, не засмеялась, никак не выказала своей радости. Вместо этого она лишь нервно оглянулась, словно опасаясь, что за ними кто-то следит.

— Послушай, Мика, я знаю про тебя и Деметриуса. Если тебя беспокоит именно это, уверяю, мне все равно, что у тебя было раньше.

— Нет, дело не в этом, а в самом Деметриусе. Ты не знаешь его! — Большие темные глаза девушки, в которых сквозил страх, остановились на его лице. Джейми ощутил, как его охватывают гнев и желание защитить ее.

— Он не в силах ничего мне сделать, а как только мы поженимся, ты окажешься вне его досягаемости.

— Это настоящий паук, он любит коллекционировать людей и безраздельно владеть ими.

— Ну что ж, отныне ты покидаешь его коллекцию. Я собираюсь увидеться с ним.

— Нет, пожалуйста, не делай этого! Это будет неразумно. Я сама все скажу ему — сегодня же вечером. — Мика протянула руку и, нервно сжав его ладонь, с мольбой посмотрела на Джейми.

— Ну ладно, хотя это все мне и не нравится. Завтра я заберу тебя и мы полетим в Лондон — съемки уже закончены.

— Нет, я сама доберусь до Лондона. Жди меня у себя, — настаивала девушка.

Заметно нервничая, Джейми на своей квартире ждал прихода Мики: курил одну сигарету за другой и беспокойно мерил шагами комнату. Шли часы, и он почувствовал, что начинает сходить с ума от беспокойства. Ну, зачем ей приходить к нему, зачем отказываться от всего того, что может предложить Деметриус? Как он мог быть таким самоуверенным? Черт возьми, она даже не согласилась выйти за него! Подумать только — она почти ничего не сказала, никак не обнаружила своей радости. Он слишком много возомнил о себе — обычно женщины прыгали к нему в постель при первой же возможности, и любая другая сразу же приняла бы его предложение, опасаясь, что он может передумать. Но не Мика! Джейми недоуменно покачал головой: он добивается руки девушки, которую видел всего четыре раза и с которой даже не переспал. Но какое-то внутреннее чувство все равно подсказывало ему, что он поступает правильно.

Утро перешло в день, день — в вечер. Когда звонил телефон, Джейми молил Небо, чтобы это оказалась она — и каждый раз разочаровывался. Его тошнило от дурных предчувствий, он был охвачен отчаянием и злостью на Мику за то, что она играет с ним в какие-то игры. И вот в десять часов вечера зазвонил телефон, и через некоторое время она уже стояла на пороге его квартиры. Джейми крепко сжал ее в объятиях, от облегчения он чуть не заплакал, а вся его злость пропала без следа.

— Я думал, ты не приедешь, — сказал он, наконец, отпуская девушку и помогая ей снять плащ.

— Я же сказала, что приеду.;

— Но мне казалось, что мы договорились на утро…

— Это было непросто…

Джейми провел ее по длинному, тускло освещенному коридору своей большой квартиры и завел в гостиную.

— Здесь я могу, наконец, рассмотреть тебя, дорогая, — сказал он и повернул Мику лицом к себе. — Вот дерьмо! — воскликнул он. — Кто это сделал? Этот неандерталец Деметриус? Черт возьми, я убью его! — Он осторожно коснулся шишки на виске девушки.

— Я упала с лестницы, — ответила она, поморщившись от прикосновения.

— Мика, не лги мне. Он тебя ударил?

— Пустяки. — Мика отвела взгляд. — Симпатичная комната, — сбивчиво проговорила она, а затем безо всякого перехода закрыла лицо руками и заплакала, бормоча: «Извини меня».

— Тсс! За что ты извиняешься? — Джейми сжал ее лицо в ладонях и начал целовать ее глаза, нос, губы, каждую часть ее чудесного лица, и постепенно из ее глаз уходили боль и грусть.

— Теперь тебе ничего не угрожает. Я люблю тебя и всегда буду заботиться о тебе, — шептал он.

— Хотелось бы верить, — глухо сказала Мика ему в грудь. Чтобы лучше видеть девушку, Джейми слегка отстранил ее от себя.

— Почему ты так говоришь? Я ведь не шучу, — чуть обиженно проговорил он.

— Я устала от избиений и издевательств.

— Я никогда не подниму на тебя руку. В жизни не бил женщину, а тебя не ударю тем более.

Мика посмотрела на него так, словно не верила ему. Задетый за живое, Джейми подумал: что же ей довелось пережить в девятнадцать лет, что заставляет ее разговаривать так, словно она уже утомлена жизнью. Не находя слов, он просто прижал ее к себе и начал гладить волосы.

— Извини меня, — снова сказала Мика. — Извини за то, что я так усложняю твою жизнь.

— Больше никогда не говори этого. Хочешь выпить? — Джейми налил ей большую порцию бренди. — Ты уже ела? — додумался спросить он, передавая ей бокал.

Девушка покачала головой.

— Тогда тебе нельзя пить на пустой желудок — сначала перекуси. Давай я сделаю тебе омлет. Ты понятия не имеешь, как хорошо я готовлю. Я даже решил, что когда стану старым и некрасивым, то сделаюсь знаменитым поваром.

— Ты всегда будешь красивым.

— Ты и впрямь так думаешь? Или это шутка? — засмеялся Джейми и потащил Мику за собой в кухню.

Пока она жадно поглощала еду, он пошел за ее сумками и лишь тогда вспомнил, что она пришла налегке.

— У тебя совсем нет никаких вещей? — спросил он, возвращаясь в кухню с бутылкой вина в руках.

— Я не хотела брать абсолютно ничего из того, что мне дал Деметриус. Ничего! — вздрогнула девушка.

— Вот и отлично. Завтра мы пойдем на Бонд-стрит, взяв с собой лишь карточку. Я обожаю делать покупки с кредитной карточкой — так мне кажется, что я получаю все даром.

— Джейми, что за глупости ты говоришь! — Мика наконец рассмеялась.

— Мика! — вздохнул он и, притянув ее к себе, начал целовать волосы, дуги бровей, закрытые глаза. Он буквально усыпал ее лицо мягкими нежными поцелуями, бормоча при этом, как любит ее. Гибкое тело девушки расслабилось в его руках. Он начал ласкать ее затылок, затем его рука стала опускаться по ее спине, расстегивая элегантное черное платье. Вдруг она вырвалась из его объятий, отбросила его руку от застежки «молнии» и сама расстегнула свою одежду. Когда платье упало на пол, открыв его взгляду обнаженное поджарое тело, она переступила через него и отбросила ногой. Ее соски, еще более темные, чем кожа, возбужденно торчали, а карие глаза были широко открыты и не отрывались от Джейми, словно следя за его реакцией. Она ничего не скрывала от его восхищенного взгляда, а гордо выставляла себя напоказ.

— Я хочу тебя! — проговорила она низким хриплым голосом, подошла к нему, обвила одну его ногу своей длинной ногой и начала тереться черными как ночь волосами на лобке обо что-то твердое под его джинсами. Она, задыхаясь, извивалась на его ноге, изгибала спину дугой, отчего ее грудь выгибалась колесом, и дергала себя за соски, вскрикивая от причиненной самой себе сладкой боли.

Чтобы не упасть, Джейми вынужден был широко расставить ноги. Одной рукой сметя на пол свой ужин и продолжая тереться о его ногу так, словно она хотела ощутить ее внутри своего тела, Мика села на стол.

— Ну, давай же! — вскричала она, и ее руки, словно хищные зверьки, накинулись на пуговицы его джинсов, выпуская на волю его мужское достоинство. Затем с грацией балерины нагнулась, и ее полные губы начали ласкать его, чуть посасывая. Она играла с его членом, то касаясь его нежно, словно крыло бабочки, то всасывая в себя с такой силой, что Джейми приходило на ум сравнение с пылесосом. Он почувствовал, как ослабли его ноги, и понял, что может в любую секунду упасть. Как будто поняв, что он ощущает, Мика разогнулась, приглашающе выставила таз., и приблизилась к нему, ее бедра начали ритмично двигаться еще до того, как он вошел в нее.

Всякое самообладание напрочь покинуло Джейми. Как только ее мягкая плоть сомкнулась вокруг него, он до отказа погрузился в нее и начал быстро двигаться, чувствуя себя огромным и всемогущим, как никогда раньше.

Когда его охватил экстаз, он, припав к ней, выкрикнул ее имя. В следующую секунду, не в силах больше стоять на ногах, он упал на нее, завалив на пол. Сверху на них упала бутылка вина, зазвенел разбившийся бокал, но они лишь смеялись — от счастья и довольства друг другом.

На следующее утро Джейми, как и обещал, повел Мику по магазинам. Каждый раз, когда она примеряла вещи, они выглядели так, словно были пошиты специально для нее, и Джейми распирала гордость. Продавцы эксклюзивных магазинов суетились вокруг девушки, поправляя корсаж или полу, а она стояла спокойно, почти с царственным видом. Когда же он спрашивал ее, нравится ли ей тот или иной наряд, она лишь серьезно глядела на него и отвечала:

— Мне нравится все, что нравится тебе.

Джейми хотел бы, чтобы она проявляла чуточку больше воодушевления, но он счел ее сдержанность природной застенчивостью.

Позже, придя домой, он сидел на постели с бокалом вина в руке, наблюдая, как Мика перебирает платья, брюки, кофты, нижнее белье, сумочки и туфли, которые он ей купил. Девушка двигалась с такой грацией и ловкостью, что Джейми таял от удовольствия, просто следя за ней.

— Ты такая аккуратная, — сказал он.

— Я люблю, когда мои вещи хранятся в порядке.

— Ты довольна?

— Ты был щедр!

— Мне было приятно доставить тебе удовольствие, — наклонив голову, произнес Джейми.

Некоторое время Мика продолжала раскладывать покупки, ничего не говоря, а Джейми также молча смотрел на нее, думая, что бы такого сказать.

— Когда ты в последний раз жил здесь с женщиной? — вдруг спросила Мика.

— Никогда, — ответил Джейми, но его сердце сжалось от радости: означает ли этот вопрос, что она, так же как и он, ревнует его к прошлому? Он пояснил: — После того, как распался мой брак, мне не хотелось жить здесь с какой-нибудь временной женщиной, лишь с женой, но моя персона так никого и не заинтересовала. — Джейми ухмыльнулся, но Мика промолчала. — Наверное, меня можно назвать старомодным, — добавил он, решив, что в конце двадцатого века такие принципы могут показаться смешными.

— А куда же ты водил своих подружек?

— Сюда, понятно. Но мне кажется, что ты не это имела в виду, что ты спрашивала о продолжительных отношениях. Но я предпочитал не заводить их — дамы проводили здесь одну-две ночи. Это были в основном «одноразовые» романы. — Сказав это, Джейми вновь почувствовал себя неловко: почему он избегает слово «трахаться»? Но словосочетание «заниматься любовью» он почти не использовал — в таких отношениях совсем не было любви. Он хотел было попытаться объяснить все Мике, но почему-то постеснялся. Как глупо! Джейми начал поочередно закидывать ногу за ногу и разглядывать свои черные шелковые носки.

— Надеюсь, тебя это не смущает? — наконец сказал он. — Терпеть не могу менять мебель. Но если ты захочешь, мы купим себе все. новое.

— Hei; в этом нет необходимости. Мне нравится эта. Кажется, это шведская, фирмы «Бидермайер»?

— Вообще-то да, но откуда ты… — проговорил Джейми и лишь потом понял, что Мика не заслуживала такого высокомерного к себе отношения и такой изумленной реакции с его стороны. А вот он вполне заслужил тот испепеляющий взгляд, которым она удостоила его, прежде чем вновь заняться своими вещами.

— Как насчет того, чтобы поехать завтра в этот твой Пэкем и спросить разрешения твоих родителей на брак — ведь люди так любят это? — спросил Джейми, скрывая под утрированным лондонским акцентом смущение, вновь охватившее его при мысли, насколько же мещанскими являются его представления о женитьбе.

— Нет! — крикнула Мика и встала. С плечиков в ее руках соскользнуло на пол новое платье. — Не надо этого делать, — торопливо добавила она.

— Ты боишься, что им не понравится, что ты выходишь замуж за белого? — самоуверенно рассмеялся Джейми.

— Меня не волнует их мнение. Я уехала оттуда и возвращаться не собираюсь.

— А как же твоя мама, она ведь будет волноваться за тебя? Мы не можем долго скрывать, что женаты — за мной всегда внимательно следят журналисты.

— Моя мать умерла. А на отца и братьев мне плевать, они больше не существуют для меня, — заявила Мика, вешая платье на плечики. Она проговорила это таким холодным тоном, будто говорила о вещах, а не о живых людях. По спине Джейми пробежал холодок.

— Почему ты так отзываешься о своих родных? — спросил он.

— Я не хочу обсуждать эту тему.

— А я хочу. — Джейми спрыгнул с кровати. — Расскажи мне все.

— На самом деле ты не хочешь этого слышать.

— Я хочу знать о тебе все, ведь так я смогу лучше тебя понять.

Мика остановила на нем долгий внимательный взгляд, при этом на ее красивом лице невозможно было различить никаких эмоций.

— Правда? Ты сможешь лучше меня понять, если узнаешь, что отец трахал меня с тех пор, как мне исполнилось восемь, и что моя мать знала, но ничего не делала? И что мои братья, когда подросли, также взялись за меня? Вот такая у меня семья, — вызывающим тоном закончила она.

— О, Боже. — Джейми стоял, разинув рот и округлив глаза.

— Moгy спорить, ты жалеешь, что задал этот вопрос.

— Бедняжка! Что я могу сказать? Что мне сделать? Я так хотел бы облегчить твою боль!

— Наверное, уже немного поздно делать это, — ответила Мика, повернулась и грациозной, как всегда, походкой прошла в ванную. Джейми услышал, как дверь закрылась на щеколду, и что он ни говорил ей, следующие два часа она просидела в ванной.

Они улетели в Америку, чтобы там расписаться. Помимо того, Джейми должен был закончить работу в фильме, но сначала он хотел выполнить обязательства контракта относительно рекламы средств после бритья. Когда они прибыли в нью-йоркский отель «Пьер», одним из первых Джейми позвонил Уолт Филдинг.

— Мы с Черити приглашаем вас отужинать с нами сегодня — если, конечно, вы не слишком устали после перелета.

— Как это мило с вашей стороны, — как настоящий англичанин, ответил Джейми — он знал, что его американскому другу это понравится.

Простым ужином дело не ограничилось. Черити с энтузиазмом взяла Мику под свою опеку и повела ее по магазинам скупать приданое. Затем она организовала для девушки что-то вроде презентации на своей квартире на Парк-авеню, и Мика получила кучу чудесных подарков от людей, которых она никогда раньше не встречала. К величайшему разочарованию Черити, Джейми сказал ей, что уже организовал свадьбу — по ее словам, она была бы очень рада, если бы такая звезда, как Джейми, провел свадебную церемонию в ее загородном доме в Коннектикуте. Но зато роль посаженого отца должен был исполнить Уолт, хотя для этого им с Черити пришлось лететь в Калифорнию. Черити ненавидела Западное побережье США, считая, что по утонченности оно и близко не стоит с Восточным.

На телешоу Джонни Карсона Джейми встретился с Гатри.

— О, Боже, что ты здесь делаешь? — изумленно спросил он.

— Видишь ли, мою пьесу запускают на Бродвее, и мне нужна кое-какая реклама. К сожалению, времена, когда хорошим вещам не нужна была раскрутка, давно миновали.

— И как же ты здесь очутился? Ведь ты никогда не летаешь самолетами.

— Я накачался успокоительными и сел на борт «Королевы Елизаветы». Больше я этого не повторю — мой бедный животик просто не перенесет второго такого вояжа. Что еще хуже, мне попался отвратительный стюард.

— О, Гатри, ты такой неженка!

— Я слышу, твой английский немного улучшился? — заметил Гатри, приставив ладонь к уху. — А что здесь делаешь ты?

— Я женюсь, честное слово!

— Да?! И кто же твоя счастливая смущенная невеста?

— Ну как же, это Мика. Ты должен бы стать посаженым отцом — ведь это ты нас познакомил.

— Действительно? Какая неосторожность!

— О чем ты?

— Мне не нравится нести ответственность за ошибки, которые ты совершаешь.

— Ну, не всем же быть голубыми, — натужно рассмеялся Джейми, почувствовав, что неизвестно почему злится на старого друга.

— Это точно, не всем. Джейми, а ты хорошо обдумал этот шаг?

— Ну конечно!

— Но ведь, если я не ошибаюсь, в последний раз мы виделись недели три назад. А теперь ты говоришь мне, что женишься.

— Именно так. Ну и что? — с вызовом ответил Джейми.

— По-моему, тебе нужен трезвый взгляд и добрый совет старого друга. Ты совсем не знаешь эту девушку.

— Мне и не нужно: она — это все, о чем я мечтал.

— Что касается внешности я согласен, а интеллект?

— Гатри, мне кажется, ты хочешь меня обидеть.

— Ну, извини, я не хотел. Я просто должен предостеречь тебя. Ты уверен, что влюбился в нее, а не в ее красоту? Ведь она просто прекрасна.

— Мне не нравится то, что ты говоришь.

— Что она прекрасна? — рассмеялся Гатри, но потом резко посерьезнел и, схватив Джейми за руку, горячо заговорил: — Послушай меня, друг. Можно жениться на женщине из низшего класса, из бедного квартала, но ни в коем случае нельзя соединяться с той, кто тебе неровня в плане интеллекта. Ты не самый яркий светоч разума на земле, но по сравнению с милашкой Микой твоя лампочка светит на миллионы ватт мощнее. Она быстро наскучит тебе до смерти.

— Отвали, Гатри. Да кто ты вообще такой? — Джейми уже готов был ударить друга.

— Эй, полегче. — Эвримен быстро отошел на шаг.

— Джейми, Гатри, рад вас видеть — вы что, тоже принимаете участие в этой программе?

— О, Дитер фон Вайлер! Какая неожиданность! — Гатри пожал протянутую руку. — А ты как здесь оказался? Сделал крупный благотворительный взнос? Впрочем, я в этом сомневаюсь.

Похоже, эта тирада озадачила Дитера.

— Нет, я просто заплатил рекордную цену за отличный триптих работы одного итальянца, пятнадцатый век. Я…

— О, все бросаешься деньгами? Какой ты все-таки расточительный тевтон! — Гатри игриво похлопал Дитера по руке.

Пройдя все необходимые формальности и сдав анализы крови, они поженились в саду при расположенном в Беверли Хиллз чудесном особняке Фореста Элингема. Джейми знал, что его ждет великое счастье.

Почти все родные Джейми были категорически против этого брака — за исключением одной Поппи. Узнав о свадьбе из газет, она тут же объявилась: прислала поздравительную телеграмму и настояла, чтобы молодые при первой же возможности навестили ее.

Джейми видел свою мать очень редко: за все тридцать пять лет его жизни, если не считать первых шести, они встречались от силы, десять-пятнадцать раз. Поппи была для него почти чужим человеком, со своими друзьями он виделся в сто раз чаще. Но когда они все же встречались, Поппи каждый раз приветствовала сына так сердечно, словно все эти годы с нетерпением ждала встречи. Джейми никогда не оставался у нее надолго — со временем он понял, что она быстро устает не только от мужей, но и от других людей. Когда Джейми узнал об уходе Свена, это ничуть не удивило его: швед был слишком серьезным человеком для его легкомысленной матери. Затем его место на некоторое время занял австралиец с глупым именем Ривер — да и сам он, по мнению Джейми, был весьма туп, что компенсировалось лишь его колоссальным состоянием. Теперь же обязанности мужа Поппи выполнял Филипп — утонченный, но бедный французский дворянин. В данном случае его бедность не играла особенной роли, ведь хитроумный адвокат Поппи уже давно сделал ее богатой женщиной, содрав с мужей немалые отступные.

Джейми увидел элегантную, жизнерадостную, все еще красивую пятидесятипятилетнюю хозяйку принадлежавшего Филиппу замка в долине Луары.

— Думаю, твоя мать очень рада тому, что ты женился на мне вопреки отцу, — сказала Мика, когда они прогуливались по унылым в зимнюю пору окрестностям замка. В длинной лисьей шубе, которую Джейми купил жене в Париже, она выглядела просто восхитительно.

— Не понимаю, о чем ты.

— Я негритянка, и именно это приводит твоего отца в ярость, и твоя мать принимает нас с распростертыми объятиями только поэтому. Я уверена: она сделает так, чтобы отец узнал об этом визите.

— Но мне казалось, что ты понравилась маме.

— Ты считаешь? Твоей матери не нравится ни один человек, за исключением ее самой.

— Возможно, — проговорил Джейми, отвернулся и обратил внимание Мики на летящего низко над землей фазана — все это лишь для того, чтобы она не заметила грусти в его глазах. «Как глупо, — подумал он. — Взрослый мужчина по-прежнему жаждет любви своей матери».

— Джейми, ты любишь играть?

— А почему ты спрашиваешь?

— Все говорят мне, что любишь.

— Ну да, я обожаю перекинуться в карты или бросить кубики. Но теперь я не такой, каким был раньше. В моей жизни был период, когда я готов был ставить деньги на все что угодно. — Он рассмеялся этому воспоминанию. — Но все в прошлом.

И он не лгал — время от времени он все еще посещал букмекеров, и играл в нарды, но делал это все реже и реже. Наверное, сказывалось то, что он теперь много зарабатывал.

— Я рада этому — не хотела бы, чтобы мой муж был заядлым игроком. Деньги нужны не для того, чтобы швыряться ими.

— Ты права.

Теперь, спустя четыре месяца после их свадьбы, Джейми удивляло то, что при встрече он решил, будто Мика похожа на ребенка. Он вынужден был признать, что во многом она была даже более зрелым человеком, чем он. Кроме того, он понимал, что Мика гораздо более сдержанная.

— Кстати, на следующей неделе, сразу после Рождества, я улетаю в Нью-Йорк, — объявила Мика через некоторое время.

— Да? Ну что ж, я свободен и тоже могу полететь с тобой. Что ты там будешь делать?

— Пока мы были там, я познакомилась с кое-какими людьми из модельного бизнеса — меня представила Черити. Теперь мне надо увидеться с ними.

— Но тебе нужна будет моя поддержка.

— Ну что ты, в этом нет необходимости.

— Понятно, — ответил Джейми и в который раз ощутил обиду на жену — она всегда казалась ему такой отстраненной, как будто совсем в нем не нуждалась.

Ночью, в постели, он совершенно забывал об этой сдержанности — Мика превращалась в страстную любовницу. Ночью все было отлично, с ней он получал от секса больше удовольствия, чем с кем-либо раньше. Мика постоянно изумляла Джейми, уложившего в постель сотни женщин и считавшего, что он знает о сексе все. Когда она желала его, то никогда не стеснялась открыто это продемонстрировать. В постели она не признавала никаких ограничений, заставляя его ощущать себя властелином мира.

— Мика, ты меня любишь? — спросил он как-то после занятий любовью.

— А почему ты спрашиваешь?

— Ты никогда этого не говоришь.

— А это так необходимо?

— Для меня — да.

— Я люблю тебя, — словно уступая ему, произнесла она.

Когда она улетела в Нью-Йорк, Джейми дожидался ее в Лондоне, охваченный страхом, что она не вернется. Он пытался разобраться в своих опасениях — ну зачем ей бросать его так быстро? Мика вернулась с победой — ее карьера модели началась.

Именно ее отчужденности и равнодушия он больше всего боялся, но именно эти качества и влекли его к ней. Джейми казалось, что она возвела вокруг себя высокую стену, а он постоянно пытается снести ее голыми руками. К отцу Мики он ощущал невыразимую ненависть, а ей отчаянно хотел помочь преодолеть последствия детских потрясений. «Мы встретились лишь потому, что я могу помочь ей, излечить ее, — твердил он себе. — Наступит день, когда она станет другой, когда она придет в себя и расслабится, и тогда она будет полностью принадлежать мне».

7

1987–1992

Джейми не любил размышлять о том, в чем в глубине души всегда был уверен. Он считал, что такие размышления — слишком опасное времяпрепровождение, что постоянный самоанализ может довести до беды. Он был актером, а значит, принадлежал к числу людей, помешанных на самих себе и своих побуждениях, но он не разделял слепой веры своих коллег в психиатров. Однако даже он пытался понять, почему после появления в его жизни Мики он стал меньше думать о дочери. Джейми никогда не обсуждал этот вопрос с женой, ведь ему не хотелось, чтобы Мика неправильно его поняла, решив, что она для него — всего лишь замена утраченному ребенку. К тому же о подобных вещах они вообще никогда не говорили. Он все еще посылал Фионе подарки, но неистребимая тяга к ней, казалось; прекратилась. «Быть может, — думал Джейми, — любви во мне хватает лишь на одного человека, и этим человеком стала Мика».

Он был уверен, что любит Мику, — он гордился ею и ее красотой, скучал по ней, когда ее не было. Но по ночам ему все чаще стали приходить в голову предательские мысли. Можно ли назвать то, что между ними было, любовью? Что у них общего? И как можно любить того, кто в ответ лишь обдает тебя холодом? Когда такие мысли одолевали его, он ощущал себя несчастным и ужасно одиноким.

Была еще одна неприятная мысль, которая грызла его долгими бессонными ночами: он понимал, что все его неприятности — а их было немало — начались после того, как он женился на Мике.

Фильмы о Питере Аскоте всегда снимались в Европе, и на время съемок Форест Элингем, продюсер и режиссер этого сериала, обосновывался в Англии. В его планах был очередной фильм — «Гонконгская история», в нем Питер Аскот должен был помериться силами с китайскими мафиозными структурами — «триадами». Этот фильм обещал стать самым ярким и красочным из всех.

Но однажды, когда Форест возвращался домой после званого вечера, на его автомобиле лопнула шина. Будучи под хмельком, он не смог справиться с большой тяжелой машиной, и та, перевернувшись несколько раз, врезалась в опору моста. Форест и его молодая жена погибли на месте.

Джейми был буквально убит горем. Он очень уважал Фореста, который, в общем-то, и сделал его знаменитым, и знал, что без Элингема его дела непременно ухудшатся. Джейми первый готов был признать, что актером в полном смысле этого слова он никогда не был, что звездой его сделали внешность, красивое тело и шарм, которые, к счастью, могла запечатлеть камера.

— Вы просто скажите, что я должен делать, — часто шутил он на съемочной площадке. — Я абсолютно не умею играть.

И поклонники обожали его за эту честность.

— Форест всегда чрезвычайно терпеливо добивался от своей звезды того, что ему нужно было в кадре, и это непрестанно изумляло Джейми, когда он позже просматривал готовый фильм. Но теперь Элингем погиб, причем погиб просто глупо — скорбь Джейми превратилась в злость, когда он узнал, что Форест был из тех странных людей, которые, чтобы сэкономить несколько долларов, устанавливают на свои автомобили восстановленные протекторы.

Всю неделю после похорон Джейми не просыхал — водка и бренди лились нескончаемым потоком. Главной причиной запоя был страх: как он будет теперь сниматься, ведь Элингема больше нет?

Письмо от кинокомпании свалилось на него как снег на голову — без каких-либо предварительных обсуждений его уведомили, что «Гонконгскую историю» снимут без него. Джейми прочитал, что пришло время заменить его более молодым актером и таким образом омолодить зрительскую аудиторию сериала. Его место занял Майк Дерри, малоизвестный актер, который был на десять лет моложе его. Смысла подавать в суд и закатывать скандал не было — ему и так немало заплатили за расторжение контракта.

В ту же ночь Джейми отправился в «Элизиум», в прошлом его любимое казино, и там вволю поиграл. Выражение ненависти, появившееся на лице Мики, когда он признался в содеянном, заставило его поклясться, что такие срывы больше не повторятся.

Целый год он не мог найти работу. Сначала Джейми отверг несколько сценариев: в них, как он считал, его роль была слишком похожа на ту, которая сделала его знаменитым. Он сыграл в одном телесериале роль, за которую его в пух и прах разнесли критики, и озвучил рекламу собачьего корма, что было чрезвычайно скучно.

Мика терпеливо сносила его неудачи — когда была рядом. Если Джейми не мог найти работу, то Мика ею перебирала. В самом начале карьеры на нее положил глаз французский кутюрье Серж де ля Понт, и на показах весенних и осенних коллекций она была его ведущей моделью. После этого предложения работы посыпались на нее дождем, и теперь она проводила в путешествиях по свету намного больше времени, чем дома. Джейми это совсем не нравилось, он боялся, что Мика уйдет к более богатому или более молодому мужчине. Но он все равно очень гордился ею. Сам он все ждал, когда же появится сценарий, который вернет его карьеру к жизни.

Поскольку Мики часто не было дома, а у него появилась масса свободного времени, Джейми вновь начал думать о Фионе. Он каждый день ездил в Данстейбл и, сидя в своей машине, смотрел, как она выходит из школы. К его радости, Фиона была очень красива — он судил об этом не только как гордый отец, но и как профессиональный актер. Девушка была выше своей матери, ее волосы были светлыми, как у самого Джейми в молодости, да и вообще, он с радостью отмечал, что дочь похожа на него больше, чем на Салли. Ему очень хотелось услышать ее голос или смех, но она обычно была одна. Девушка торопливо проходила мимо его машины, и знать, что она совсем рядом, но не осмеливаться окликнуть ее, было для Джейми невыносимой мукой.

И вот однажды он подумал: «А почему, собственно, я боюсь? Она уже взрослая, ей почти восемнадцать». Все эти годы он щадил чувства ребенка, но ведь ребенка больше не было!

— Фиона! — позвал он, выходя из машины. — Это я, твой отец!

«Какой дешевый драматизм!» — промелькнула у него мысль.

Девушка медленно обернулась, и вот он уже смотрел прямо в ее голубые, как небо, глаза — такие похожие на его.

— Я тут подумал, что настало время нам познакомиться, — неловко проговорил он.

Фиона молча стояла, сжимая свою сумку, а стайки девушек все проплывали и проплывали мимо нее.

— Прошло так много лет… — добавил Джейми.

— И кто же в этом виноват?

— Ты многого не понимаешь.

— И не хочу понимать!

— Но, Фиона… — Джейми шагнул к ней, и она тут же отошла на шаг. — Фиона, я ведь твой отец!

— Нет, ты никогда не был моим отцом. Не смей даже произносить это слово!

Она повернулась и побежала прочь, оставив Джейми в таком состоянии, словно она ударила его. Его сердце сжалось от острого ощущения одиночества.

Больше он даже не пытался увидеть дочь.

На следующий год его отец, вручая кубок обладателю лучшего быка на местном сельскохозяйственном фестивале, упал и мгновенно умер — как оказалось, от тромбоза венечных сосудов. Первой мыслью Джейми было: отец наверняка счел бы смерть на публике чем-то крайне неприличным.

Он долго не мог поверить тому, что случилось. Гарри было всего шестьдесят четыре — слишком ранняя смерть, по мнению Джейми. Он был абсолютно не готов к такому повороту событий. Хотя между ними никогда не было той близости, которой желал бы Джейми, он опять почувствовал себя брошенным. И то, что у него была Мика и были друзья, вдруг утратило всякое значение — он словно мгновенно стал изолированным от всего мира маленьким мальчиком, у которого умерла часть души. К кому ему теперь обращаться за помощью? Ведь, несмотря на отчуждение, разъединившее их с отцом из-за брака с Микой, Джейми знал, что случись какая-то катастрофа, он всегда сможет обратиться к Гарри. А теперь эта катастрофа произошла с его отцом.

Отец несколько раз снился ему по ночам, и когда он просыпался, ему казалось, что Гарри жив и все идет хорошо, но потом он осознавал, что отца больше нет. И тогда Джейми прибегал к тому средству, которое он всегда использовал, чтобы отгородиться от неприятной действительности, — к алкоголю.

В день похорон отца он стоял на холме над домом и думал о том, что Грантли теперь принадлежит ему, но эта мысль не доставляла ему того удовольствия, которого он ожидал ощутить, когда много лет назад, еще маленьким мальчиком, впервые осознал, что Грантли когда-нибудь перейдет к нему. Вместо этого он смотрел на свой любимый дом и размышлял о том, какая большая ответственность отныне легла на него.

Вернувшись в дом, он пожалел, что не остался стоять на холме: семейный адвокат сообщил, что отец абсолютно ничего ему не оставил! Согласно завещанию, все деньги доставались его брату Эсмонду. Разумеется, Грантли и все то, что было в нем, отходило Джейми: его прадед еще много лет назад включил в свое завещание пункт, предусматривающий именно такую ситуацию и не позволяющий обозленному отцу передать дом не старшему сыну, а кому-то еще.

Следует признать, что Эсмонд был шокирован и смущен не меньше самого Джейми.

— Джейми, я понятия об этом не имел, — сказал он, когда адвокат, собрав свои бумаги, ушел и братья остались одни.

— Все нормально, брат. Я уверен, что ты и впрямь не знал о том, каким будет завещание. — Джейми улыбнулся Эсмонду и похлопал его по плечу. Он совсем не знал своего брата, они словно жили в разных мирах. Эсмонд работал в коммерческом банке в Сити и в тридцать один год уже был восходящей звездой банковского дела. Он женился на симпатичной, но довольно глупой графской дочери, у них было двое детей, милый особняк в Ноттинг-Хилле и загородный домик в Дордоне. Джейми подумал, что в общем-то отец был прав — у Эсмонда деньги будут в безопасности.

— Ты не знаешь, почему он так поступил? — спросил Эсмонд, явно обрадованный тем, что Джейми воспринял все так легко.

— Думаю, из-за моих привычек и стиля жизни — он не одобрял их.

— А может, из-за Мики?

— Эта была капля, переполнившая чашу его терпения.

— Она такая необычная, — неуклюже выразился Эсмонд. — Ну, ты понимаешь, что я имею в виду, — добавил он, покраснев от смущения. — Ты сможешь содержать поместье? — торопливо продолжал он, явно решив, что позволил себе лишнее.

— Понятия не имею. Я даже не знаю, сколько на это нужно денег. Впрочем, мои роли дают мне вполне достаточно, — произнес Джейми с уверенностью, которой совершенно не ощущал.'

Как это ни странно, но он сделал именно то, что делал всегда, когда был ребенком. Едва гости ушли, Мика сказала, что хочет полежать, а Эсмонд с женой отправились пройтись. Джейми быстро пошел через парк, постучал в двери коттеджа Лу и был Тепло принят хозяйкой.

— Если тебя интересует мое мнение, он поступил довольно гнусно. Он и словом не обмолвился о своих планах, — сказала Лу, наливая ему бокал вина.

— По крайней мере, он обеспечил твое будущее.

— Можешь взять эти деньги себе — мне они не нужны.

— Не глупи, Лу. Они тебе еще понадобятся. Грамотно вложи их, и твой доход будет гарантирован.

— Но он все равно поступил неправильно. Я была бы более довольна, если бы эти деньги достались тебе и пошли на содержание Грантли.

— Лу, не думаю, что та сумма, которую он тебе оставил, могла на что-то повлиять. Но все равно спасибо, я всегда буду помнить твою доброту. — Джейми почувствовал, что готов заплакать, но сумел обернуть рыдания в смех. — К тому же у меня полно денег, можешь не беспокоиться, — солгал он, чтобы успокоить Лу.

— Что ж, я рада. Это из-за Мики он на тебя разозлился?

— Не только, наши отношения разладились намного раньше.

— Оттого, что ты постоянно играл?

— Да, ему это очень не нравилось.

— Вот лицемер! Он сам любил поставить деньги на лошадь.

— Ты серьезно?!

— Да. Скажу тебе больше: если бы не я, он, возможно, давно спустил бы свое состояние. К счастью, когда дело касалось лошадей, он прислушивался к моим словам.

— Лу, ты просто чудо, — рассмеялся Джейми.

Женщина вновь наполнила до краев его бокал.

— Эта твоя Мика кажется мне такой надменной.

— Ты ошибаешься. Просто она стесняется всего на свете, — словно защищаясь, ответил Джейми.

— Можешь не пытаться меня провести. По-моему, это просто высокомерная стерва… Думаю, что на похоронах она в душе смеялась над всеми нами. У тебя с ней все нормально?

— Ты про что?

— Я имею в виду — ты с ней счастлив? Она кажется мне такой холодной, а тебе нужна более сердечная жена, та, которая обожала бы тебя и давала уверенность в себе. Тебе всегда этого недоставало, хотя я так и не поняла почему.

Джейми смущенно пожал плечами. Ему никогда не нравилось, когда с ним говорили о нем самом, тем более — подвергали его подобному анализу.

— А ты не думаешь, что она вышла за тебя только потому, что ты знаменит и мог помочь ей с карьерой? — спросила женщина.

— Лу, что ты такое говоришь! Я люблю Мику, она для меня все, и мне не хотелось бы, чтобы о ней говорили в подобном тоне, — произнес Джейми, чувствуя себя все менее комфортно.

— Если ты любишь кого-то, это не обязательно означает, что ты счастлив с этим человеком. Я так понимаю, она хороша в постели?

— Просто бомба! — ответил Джейми, понимая, что не должен был отвечать на такой нескромный вопрос, но не удержался, чтобы не похвастаться.

— Ну что ж, это уже кое-что.

Лу открыла новую бутылку вина. Очевидно, ответ Джейми удовлетворил ее — развивать эту тему она не стала.

Был ли он счастлив с Микой? Джейми сказал себе, что да — ему всегда удавалось убедить себя, что в жизни ему очень везло. Но и теперь, спустя четыре года после их свадьбы, стена, которую Мика возвела вокруг себя, все еще стояла на своем месте и даже, казалось, стала выше и крепче. Джейми понимал, что он знает жену ненамного лучше, чем в тот день, когда впервые ее увидел. И так же мало знала она о нем, но он боялся, что причиной этого было ее безразличие к нему. Быть может, Лу права и он для Мики всего лишь ступенька на пути к ее целям?

Ее красота все еще безмерно радовала Джейми. Когда он смотрел на ее прекрасное лицо и грациозное тело, его переполняла гордость. Иногда, глядя, как она кошачьей походкой шествует по комнате или по подиуму, он испытывал острое желание встать и закричать: «Она моя жена! Правда, она прекрасна? Она моя, вся моя!» Но так ли это было?

Его, как и раньше, влекло к Мике, и стена между ними убивала его. Он все надеялся, что завтра или послезавтра эта стена исчезнет без следа. А когда ее великолепное тело изгибалось под ним, а чувственный рот ласкал его до тех пор, пока он не начинал кричать от восторга, Джейми совершенно забывал о терзавших его страхах и сомнениях. И тогда он отдавал ей еще большую часть себя.

Чтобы раздобыть денег на содержание Грантли, Джейми продал часть прилегающей земли. Хотя Мика теперь зарабатывала немало, он был слишком щепетилен, чтобы обратиться к ней за помощью. Кроме того, его грызло мерзкое подозрение, что она ему откажет, хотя, казалось, она получала от Грантли не меньшее удовольствие, чем он.

Джейми хотелось бы, чтобы отец был жив и видел, как ловко Мика справляется с ролью хозяйки такого поместья. Она словно родилась дочерью пэра Англии — с таким достоинством она себя держала.

Теперь ей безумно нравилось приглашать в Грантли побольше людей и устраивать бурные вечеринки. Это не всегда были те люди, которых хотел бы видеть Джейми, но они нравились Мике, и этого было достаточно.

Мика со своим дизайнером занялись перестройкой дома, и вскоре он стал почти неузнаваемым. Приходили огромные счета, и Джейми оплачивал их с большим трудом.

Он вновь пристрастился к бутылке, так что теперь он частенько был не в состоянии заняться с Микой любовью — даже если бы она пришла к нему в комнату, что случалось теперь нечасто, ведь она с недавних пор предпочитала гулять ночи напролет.

Джейми стал брать в Лондон кое-какое фамильное серебро и фарфор и продавать их там. Получив деньги, он шел в казино, где иногда выигрывал, иногда проигрывал — но чтобы он принял решение прекратить играть, необходима была длинная череда проигрышей.

Алкоголь, ночи без сна и беспокойство начали сказываться на его внешности, а ведь теперь, когда ему стукнуло сорок, этого ни в коем случае нельзя было допускать. Чтобы остановить старение, Джейми даже стал пользоваться лосьонами и кремами Мики.

За три следующих года ему дважды предлагали роли в фильмах — больших, дорогих фильмах, финансируемых известными американскими киностудиями. Каждый раз в нем вспыхивала надежда на новый взлет карьеры, и каждый раз роль в последний момент доставалась кому-то другому.

Позже он узнал причину своих неудач — ему мстил Деметриус Папандопулос, которому принадлежал немалый пакет акций обеих кинокомпаний. Как оказалось, у грека были длинные руки и хорошая память. Теперь Джейми знал, что его ни в коем случае нельзя было злить.

Один из самых неприятных моментов в его жизни случился семь лет спустя после свадьбы, вскоре после его сорок второго дня рождения, — тогда он сидел без работы и ждал в отеле встречи с очередным продюсером, который должен был убедить Джейми, что он именно тот актер, который ему нужен. Он прошел мимо двух женщин и сел за колонной, в укромном уголке — ему не нравилось, когда на него глазели.

— Кажется, это тот самый Джейми Грант? — услышал он громкий шепот одной из женщин.

— Да, тот самый. Он здорово постарел, правда?

— Я уверена, его довела жена. Ты знаешь, что она опять сошлась с тем ужасным греком?

— Да ты что?! Кто тебе сказал?

— Муж моей двоюродной сестры видел их вместе в Нью-Йорке.

К горлу Джейми подкатила тошнота. Он всегда боялся, что Мика найдет кого-то еще, но вернуться к Деметриусу после всего того, что грек сделал с его карьерой? Это было двойное предательство! Вмиг забыв о продюсере и о фильме, в котором он хотел получить роль, Джейми выбежал из отеля и поехал в свою квартиру. Мика была дома.

— Это правда? — крикнул он.

— Не будь дураком, — ответила Мика, не отрываясь от своего маникюра.

— Ты же не станешь мне лгать?

Жена спокойно посмотрела на него:

— Джейми, я сама решаю, с кем мне дружить. И не смей допрашивать меня, я тебе ничего не должна.

— Но ты же понимала, что я почувствую, когда узнаю об этом?

— Да мало ли что люди говорят? — Она резким движением задвинула ящик стола. — Я сегодня улетаю в Нью-Йорк.

— Опять? — растерянно произнес Джейми. — Ты ведь только вернулась.

— У меня назначена встреча, — заявила Мика.

Лишь после того, как жена вышла из квартиры, Джейми вспомнил, что она так и не ответила на его вопросы.

В конце концов, он все же получил роль, потом еще одну, но для этого ему пришлось снизить свои требования — теперь он снимался во второсортных малобюджетных фильмах, большинство из которых даже не выходили в прокат — их переводили на видео и показывали по телевизору поздно ночью. Он также стал сниматься в небольших ролях в телесериалах. Его звезда стремительно закатывалась.

Он отчаянно нуждался в деньгах и в большой роли.

Лондон, осень 1992

Джейми взглянул на часы и решил, что он, наверное, задремал. Было уже слишком поздно опять звонить Салли — лучше поспать. Впрочем, он знал, что заснуть будет трудно, — как когда-то давно, Джейми ощущал душевный подъем и возбуждение. Он от всей души надеялся, что уж в этот раз…

— Мика? — Когда он наливал себе стаканчик на ночь, ему показалось, что хлопнула входная дверь.

— Я вернулась, — отозвалась его жена. Джейми не мог поверить своей удаче — она здесь, в Лондоне!

— Дорогая, у меня чудесные новости! — выбежал он ей навстречу, размахивая драгоценным сценарием, который дал ему Гатри.

— Ты опять вел себя, как полный придурок? — бросила Мика, проходя мимо него. Сбросив пальто, она с размаху уселась на диван. — Черт, как же я устала от всего этого!

Поджав под себя длинные стройные ноги, она начала перелистывать глянцевый журнал со своей фотографией на обложке.

— Не понял? — застыл на месте Джейми.

— Я о том мега-проигрыше в казино Монте-Карло. И не стоит, как ты привык делать, отрицать это. Мне сказали, что ты был там, — сказала Мика, не глядя на него.

— Мика, я все объясню. Я был в отчаянии. Мой банковский счет почти пуст, и мне надо было на что-то решиться.

— Азартные игры — это забава для идиотов.

— Я знаю, я действительно был идиотом. Но мне нужно было что-то заплатить банку. Я все еще расплачиваюсь за ту вечеринку, которую ты устроила в Грантли.

— Джейми, мне начинают действовать на нервы твои привычки.

— Неужели ты не можешь мне помочь?

— Что?! — Мика выпрямилась и недоуменно посмотрела на мужа.

— Я хочу сказать, я зарабатываю намного меньше тебя.

— Ты ждешь, что я буду вытаскивать тебя из дерьма, в которое ты сам залез? Ну, уж нет, я могу найти для своих денег лучшее применение!

— Мика, пожалуйста, сделай это хоть раз!

— Джейми, пожалуйста, отвали! — Она вернулась к своему журналу.

— Ну ладно, если ты не хочешь помочь, то окажи мне другую услугу. Попроси своего друга Деметриуса в этот раз не мешать мне. Если я не получу этой роли, то мне конец.

Он стоял, сжимая в руке сценарий и чувствуя себя униженным оттого, что вынужден был просить об этом.

— Неужели ты считаешь, что я обладаю таким влиянием на Деметриуса? — холодным тоном произнесла Мика.

— Я уверен, что обладаешь. Пожалуйста, поговори с ним! — уговаривал ее Джейми, сам себя презирая за это.

— Джейми, не разговаривай со мной так — мне это очень не нравится, так ты мне кажешься еще более слабым, чем ты есть на самом деле.

— Черт возьми, что ты хочешь этим сказать?

— Да все ты понимаешь. — Мика зевнула и потянулась.

— Нет, не понимаю. Я понятия не имел, что ты такого мнения обо мне.

— Правда? Тогда ты не слишком наблюдателен.

— Мика, пожалуйста, прекрати! — сказал Джейми, подойдя к ней на пару шагов. На его лице появилось выражение недоумения и отчаяния.

— Джейми, ты что, совершенно не слушаешь, что я тебе говорю? Я сыта тобой по горло. — Она провела пальцем под красивым аккуратным подбородком.

— Но почему ты вдруг так заговорила? Что случилось?

— Наверное, мне надо было сделать это намного раньше. Быть может, тогда ты меньше разбрасывался бы деньгами. — В обращенном на Джейми взгляде читалась такая ненависть, что он буквально окаменел.

— Ты… ты что, больше меня не любишь? — запинаясь, пробормотал он.

— А я когда-нибудь тебя любила?

— Я думал, что любила. Я же тебя любил!

— Правда? А мне кажется, что тебе просто нравилось чувствовать меня своей, обладать мною! Ты любил показываться па людях вместе со мной. Впрочем, может быть, ты действительно был увлечен мною, как и все другие.

— Какие другие?

— Ты же ничего не знаешь обо мне, тебе наплевать на меня!

— Это ты не позволяла мне узнать тебя получше.

— Брось, Джейми. Тебя интересует только собственная персона, ты всегда говоришь только о себе и о своей карьере. Ты хоть раз проявил интерес к моим делам? Мы хоть раз разговаривали по душам? Ты когда-нибудь хотел знать, какие у меня интересы? Тебе даже не нравятся мои друзья!

— А кому они могут нравиться? Бесполые тупицы!

— Вот и я о том! А твои приятели хоть чем-то лучше?

— Мика, ты не права. Мои друзья всегда были добры к тебе…

— Снисходительны, ты хотел сказать? Как же, добры к негритянке…

— Мика, да что с тобой такое? Я всегда интересовался твоими делами, гордился тобой. Я пытался помочь тебе справиться с ужасными воспоминаниями единственным доступным мне способом — демонстрируя свою нежную любовь к тебе.

— И когда же ты делал это в последний раз?

— Но ты ведь сама отталкивала меня! Я не хочу об этом говорить — когда мы обсуждали твое прошлое…

— Одну минутку! Это ты обсуждал мое прошлое, мне на него начхать. Как бы там ни было, что было, то сплыло. Мой отец уже много лет как бросил нас.

— Ты хочешь сказать, что твоя мать не умерла?

— Нет, почему же, умерла.

— А твои братья?

— У меня две сестры, которых я ненавижу.

Не зная, что и думать, Джейми сел и схватился руками за голову. Лжет она на этот раз или говорит правду?

— Тогда зачем ты меня обманывала?

— Чтобы ты пожалел меня, чтобы ты не просто трахнул меня, а женился на мне и обеспечил мне начало карьеры. Я знала, что ты будешь мне полезен в этом, и я не ошиблась.

Потрясенный Джейми не сдержал невольный крик.

— Нет!

— Ты удивлен, правда? Однако если бы ты побеспокоился узнать меня получше, то удивился бы еще больше. Но ты слишком увлечен собой, чтобы интересоваться чьим-то внутренним миром. Тебе наплевать на всех, кроме себя самого, в этом ты так похож на свою чертову мамашу!

— Мика, это не так. Пожалуйста, замолчи! Ты ведь пожалеешь о том, что говоришь.

— Я замолчу. — Его жена поднялась на ноги. — Но замолчу потому, что мне больше нечего тебе сказать.

— Но если ты так ко мне относишься, почему ты продолжала жить со мной?

— Это меня устраивало. Дело в том, что мне нравится быть хозяйкой в Грантли.

— Мика, ты просто сука!

— Не большая, чем ты — ублюдок, — сказала она и, как всегда, изящной походкой подошла к двери. Там она секунду постояла, словно размышляя о чем-то.

— Вот что я тебе скажу, Джейми. Я заплачу за последнюю вечеринку, но только потому, что продукты поставляла одна моя подруга и я не хочу лишать ее честно заработанных денег. Но ничего более, ты понял?

— Спасибо, Мика, ты просто молодчина. Но тебе не кажется…

Как оказалось, он разговаривал сам с собой: дверь за Микой уже закрылась. Джейми почувствовал, что дрожит. Он подошел к подносу с выпивкой и налил себе большой бокал виски, который выпил одним глотком. По его спине пробежал холодок. Неужели между ними все кончено? Неужели Мика ушла от него?

Самое большое впечатление на него произвело то, как Мика разговаривала с ним: спокойно, не повышая голоса, не проявляя абсолютно никаких эмоций. Смысл сказанного ею начал просачиваться Джейми в кровь, отравляя ее, лишая его желания жить. «Но ведь она всегда разговаривала со мной так, — подумал он, наливая себе еще один бокал. — Неужели все эти годы я жил не с живой женщиной, а со своей мечтой?»

Глава 5

Уолт

1

Нью-Йорк, осень 1992

Уолт хорошо знал, что его странствия по свету с целью отыскать какое-то чудотворное лекарство тревожили бухгалтеров его фирмы и забавляли работников, считавших подобные поездки такими же бесполезными, как поиски Святого Грааля.

Но Уолт все равно считал, что они ошибаются. Он любил повторять, что если бы образованные люди прислушивались к рассказам знахарей, то пенициллин и многие другие средства были бы открыты на сотни лет раньше. Одно только уничтожение бразильского тропического леса стоило человечеству Бог знает скольких лекарств. Уолт знал, что время сейчас бежит слишком быстро, и если такие люди, как он, не станут вкладывать значительные деньги в исследования и эксперименты, то многие вещи будут безвозвратно утеряны.

Работники его компаний, если бы они меньше боялись своего шефа, наверняка согласились бы с таким замечанием, но при этом упрекнули бы его за то, что он тратит почти все свое время на поиски средств от облысения и импотенции. А он бы ответил на это, что компании, выпускающей такую продукцию, с головой хватало бы денег на исследования лекарств от всех прочих болезней.

Поездки Уолта так часто заканчивались ничем (кстати, тот же результат принес и последний вояж в Бомбей и Каир), что он сам задумывался над тем, стоит ли в следующий раз лететь через полмира только для того, чтобы встретить очередного шарлатана, пытающегося надуть его. Но он всегда знал, что стоит ему услышать об очередном чудо-средстве, как он тут же отправится в путь. Эти поиски стали для него чем-то вроде наркотика. Кроме того, таким образом он воздавал память дедушке.

Больше всего на свете Уолт жалел о том, что его дед прожил недостаточно, чтобы стать свидетелем нынешнего процветания его компании «Дабл-Ю-Си-Эф»: он не успел увидеть огромных полей с лекарственными растениями, многочисленных фабрик и лабораторий, оснащенных по последнему слову техники, всеамериканской аптечной сети… Сейчас на него работали тысячи человек, но в самом начале своего пути он был так занят, что ему хватало времени лишь на одно письмо деду в месяц, да и то это было скорее не письмо, а отчет. Теперь, когда дед был мертв, Уолт сожалел, что не посылал настоящих писем и редко навещал его. Он так и не побывал на могиле Дензила. «Как-нибудь надо будет вырвать время», — подумал он, вставляя ключи в дверь своей двухуровневой квартиры на Парк-Авеню.

Он повесил пальто в стенной шкаф, обклеенный фотообоями, с изображением вида на Версаль. Затем достал из кармана черный кожаный блокнотик и, как всегда, записал время своего прихода. Уолта часто спрашивали, почему он фиксирует время всех мало-мальски значащих событий его дня, но он никогда не удосуживался объяснять это, отговариваясь тем, что любит иметь точное представление о распорядке своего дня. Его не останавливало даже то, что пришлось разработать специальный шифр, чтобы помешать Черити совать нос в его дела.

— Уолт, это ты? — крикнула его жена из зала, который ей нравилось называть салоном. Когда-то на его месте были три большие комнаты, но после перепланировки они превратились в одну, просто огромную. Окна здесь выходили на Центральный парк, но они были постоянно закрыты портьерами, такими вычурными, что Уолта всегда удивляло, зачем надо было дополнительно платить сотни тысяч долларов за вид из окон и при этом никогда его не видеть. Черити сидела за своим французским секретером восемнадцатого века и что-то писала. В камине, обошедшемся просто в невероятную сумму, горел огонь. Но Уолт всегда считал, что коль уж подобные вещи делают Черити довольной, то они стоят любых денег.

— Повезло на этот раз? — спросила она, не отрывая взгляда от списка, который составляла.

— Пока неясно. Надо будет провести более тщательный анализ средства от облысения — это вытяжка из мангового дерева. Но с лекарством от импотенции все как обычно — какой-то несчастный носорог погиб зря. Когда эти людишки наконец поймут, что им меня не провести?

Уолт сел на элегантный золоченый стул, стоявший у камина и предназначенный скорее для украшения, чем для удобства. Он решил, что поговорит с женой минут пять, а затем пройдет в свой кабинет и упадет на потрепанный, но такой уютный диван, который он так любил, а Черити ненавидела.

— Что это за список? — спросил он, скорее из вежливости, чем из интереса.

— Это список людей, которых я приглашу на благотворительный обед — сбор средств для ВИЧ-инфицированных и умственно отсталых детей.

— Что ж, похвально.

— Кажется, я слышу в твоем голосе иронию?

— Ну, что ты! Надо же что-то делать для бедняжек.

— Тем более, если учесть, в какой области ты работаешь…

— Именно.

— Ты не хотел бы рассказать моим дамам о том, какие исследования ты сейчас проводишь?

— Нет. Если желаешь, я поручу это Винтер Салливан.

— А, этой… — презрительно усмехнулась Черити. — Не думаю, что выступление такой дамочки будет воспринято всерьез.

— Ты хочешь сказать, такой молодой и красивой? — улыбнулся Уолт, представив себе, как отреагируют на появление Винтер подруги его жены — худые, как скелеты, и с одеревеневшими от многочисленных подтяжек лицами.

— Ничего я не хочу сказать. Просто дамам не понравится, если перед ними выступит какая-то секретарша.

— Винтер — наш лучший специалист по связям с общественностью. Она и впрямь очень хороша — знает, о чем говорит, и отлично формулирует свои мысли. Если я попрошу кого-то из химиков, они дадут ей все нужные данные: профессионалы не всегда способны подать информацию наилучшим образом.

— У нее такое глупое имя[5]!

— А мне оно нравится. Как она сказала, все дело в том, что она родилась в январе, а ее мать как раз читала роман Ду Маре «Ребекка». — Он улыбнулся, но выражение лица Черити стало еще более кислым. На самом деле она. и не догадывалась, что имела полное право дуться — ведь Винтер действительно очень нравилась Уолту. Он даже иногда думал, что его чувства к ней сродни влюбленности школьника. Уолт про себя улыбнулся этой мысли и тут же вздохнул — он сомневался, что их отношения когда-нибудь сдвинутся с мертвой точки.

— В январе нас пригласили на бал в Париже, — вспомнил Уолт.

— Но мы не можем поехать! — Его жена энергичным жестом отбросила свою золотую ручку. — Мы пообещали Колриджам, что поедем с ними на курорт в Аспен.

— Бал устраивает Гатри Эвримен, — спокойно продолжил он.

— Гатри?! Ты виделся с ним? — Черити повернулась и посмотрела ему прямо в глаза, ее лицо выражало возбужденный интерес. — Но он так не любит высшее общество!

— Ему исполняется пятьдесят.

— Я позвоню Джилли Колридж и все объясню. Она наверняка поймет — ведь это же Гатри! Там соберется весь мир! — Придя в сильное волнение, Черити хлопнула в ладоши, звякнув при этом многочисленными кольцами. Уолт улыбнулся ей и в который раз подумал, как сильно женщину могут изменить к лучшему дорогая одежда, опытные парикмахеры, драгоценности и хороший пластический хирург.

— Что же мы купим ему в подарок?

— Что-нибудь простенькое, ведь у него и так есть все. — Уолт встал. — Мне надо сделать кое-что. Увидимся. — Он пересек элегантное помещение, украшенное имитациями римских колонн и множеством золоченой мебели, и с чувством облегчения прошел в свою уютную комнату, где преобладали кожа и красное дерево.

Там он налил себе выпить — совсем немного, он никогда не опускался до больших доз спиртного потому, что много раз видел, до чего оно доводит людей. Поставив компакт-диск с Эллой Фицджеральд, он упал на свой старый диван, минут пять расслаблялся, а потом занялся бумагами, которые всегда накапливались на столе за время его отсутствия.

Уолт подумал, что хорошо уже то, что возможность побывать у Гатри обрадовала Черити — ведь это было большой редкостью. «Впрочем, — сказал он себе, — я ничуть не лучше ее: меня также волнует мысль, что я знаком с таким человеком». В этом они с женой были похожи: оба обожали компанию знаменитых людей.

Уолт Филдинг всегда признавал эту свою странную слабость. Ему даже казалось, что он знает ее причину: это был еще один способ продемонстрировать всем, какого успеха он, мальчик из лесной глуши, добился в жизни. Но существовало и еще одно, более важное соображение, хотя в этом он никогда и никому не признавался: водясь с известными людьми, он пытался произвести впечатление на мать. При таких знакомствах его имя и фотографии часто появлялись в глянцевых журналах и в газетных отделах светской хроники. Теперь мать наверняка знала о его положении в обществе, о том, какого успеха он добился.

Уолт положил голову на вышитую подушку — подарок жены. «Деньги — это главное», — гласила надпись, чуть ниже было вышито «Черити». Чувствуя себя смертельно уставшим, Уолт закрыл глаза и сказал себе, что посидит так минут пять.

Несмотря на свое решение никогда не вспоминать о матери, он часто думал о ней. Вот и сейчас он задумался, как у нее идут дела и как она теперь выглядит: Уолт всегда представлял ее точно такой, какой она была в тот день, когда они виделись в последний раз…

Штат Орегон, 1966

— Жениться? В твоем-то возрасте? Уолт, ты с ума сошел? Тебе же едва исполнилось двадцать, ты еще слишком молод!

— Нет, мама, — тихо ответил юноша, уставившись на блюдце с печеньем, которое мать всегда пекла к его приезду. Это стало для них каким-то ритуалом.

— Но ты даже ни разу не сказал мне, что тебе нравится Черити, не говоря уже о любви!

— Да, мама, но в жизни всякое случается.

Розамунда, которая до сих пор носила траур, абсолютно не шедший ей и делавший ее еще более бледной и измученной, грустно посмотрела на сына.

— И давно это у вас? — спросила она.

— Со смерти отца, — честно ответил Уолт.

— А, ну тогда понятно, почему я ничего не заметила, — печально проговорила его мать — она сама не раз признавалась ему, что те черные месяцы пролетели, как страшный сон. И даже теперь жизнь была для нее лишь тягостной обязанностью. Уже более двух лет она несла тяжкую ношу скорби и боли. Розамунде казалось, что все это вросло в нее, стало частью ее тела — как ребенок, но с тем отличием, что от этого бремени ей уже никогда не разрешиться. Единственным, что ее радовало в жизни, были короткие приезды Уолта.

— Жаль, что ты не приезжаешь домой почаще, — произнесла Розамунда своим усталым голосом. Судя по всему, она решила сменить тему, ведь предыдущая доставляла ей слишком сильную боль.

— Мне тоже, мама. Но я не могу рисковать своей работой в аптеке.

— Ты не обязан там работать — ты ведь знаешь, что дед и так оплатит все твои расходы.

— Нет, мама, этого не будет. Может быть, если бы я поступил в Калифорнийский университет, как мы планировали, я бы и согласился, но учеба в Вестлейке стоит так дорого, что даже деду такие расходы не под силу, — мягко, и в то же время категорически, произнес Уолт. В конце концов, это из-за матери он отказался от места на фармацевтическом факультете Калифорнийского университета — лучшем в стране — и перевелся в Вестлейк, дорогой частный университет, который к тому же оказался далеко не самым лучшим. К его плюсам относилось то, что в отличие от многих других вузов он предлагал курс фармации и находился в сотне миль от его дома. При сыне Розамунда всегда старалась сдерживаться, но он не раз слышал, как она плачет по ночам, и когда Уолт упомянул о возможности перейти в Вестлейк, она заплакала от радости и обняла сына, таким образом предопределив его академическую судьбу.

Уолт отнюдь не возлагал на нее всю ответственность — в конце концов, решение принимал он сам, кроме того, если бы не смерть отца, ему не пришлось бы менять университет. Но какой смысл размышлять о том, что было бы, если бы не… А так он по крайней мере все шесть лет обучения будет, можно сказать, рядом с матерью.

Дед сразу же согласился — да иначе и быть не могло, ведь он очень любил свою дочь и понимал, как тяжела ноша, которую приходится нести Уолту. Но юноша, понимая, что вся вина за случившиеся лежит на нем, настоял на том, что будет работать и частично оплачивать свое обучение.

Он получил работу в единственной аптеке городка Вестлейк, она была расположена в миле от университета. Уолт работал там пять вечеров в неделю, а в субботу — весь день, поэтому учиться ему было непросто. Почта каждую ночь он, отработав несколько часов в аптеке, еще и грыз гранит науки так, что ему редко когда удавалось поспать более четырех часов. По воскресеньям, несмотря на осуждающие взгляды хозяйки, ярой пресвитерианки, он все утро спал, а день и вечер использовал для того, чтобы нагнать учебную программу. Его отметки были довольно высокими, однако он постоянно чувствовал усталость.

Он знал, что мать представляет его себе в аккуратном белом халате, помогающим аптекарю отпускать таблетки и снадобья. Но это было не так. Несмотря на постоянные намеки и откровенную демонстрацию интереса, до сих пор Уолту разрешали лишь подавать покупателям молочные коктейли, содовую и мороженое — аптека была совмещена с кафе.

Почта все его однокурсники жили довольно богато — у них были автомобили и деньги, которыми их снабжали чадолюбивые родители. Уолт почти не общался с ними: он просто не мог позволить себе принимать участие в их развлечениях. Часто, глядя, как его однокашники познают радости праздной жизни, он ощущал себя чужаком. Он видел, как они пьют, курят траву, употребляют ЛСД — словом, берут от жизни все, и находил их отношение к учебе крайне легкомысленным. Работа и высокие оценки были для него слишком важны, чтобы рисковать ими ради таких развлечений, поэтому Уолт всегда отклонял предложения однокурсников позабавиться вместе с ними. Вскоре его сочли занудой и оставили в покое. Он даже был вынужден отказаться от своей мечты завоевать место в сборной университета по американскому футболу.

Приблизительно раз в полтора месяца ему удавалось обменяться сменами со вторым помощником аптекаря, копившим деньги на свадьбу, и поехать домой. И каждый раз он пытался избежать встреч с Черити, но тщетно: она всегда знала, о его приезде, даже в тех случаях, когда он сам не был уверен, удастся ли ему вырваться. Иногда юноша подумывал, не влезла ли она каким-нибудь образом в его душу, — иначе откуда ей всегда известно, что он собирается делать?

Черити так и не отказалась от своего плана выйти за него замуж, и теперь угрожала, что если он и на этот раз не скажет матери об их намерении, она сообщит ей обо всем сама.

— Черити, но ведь это шантаж, — устало проговорил Уолт.

— Да, конечно, — спокойно признала девушка.

Так что ему, хочешь не хочешь, пришлось поведать матери о своих матримониальных планах.

Доев печенье, он сидел и раздумывал, как выйти из дому, не огорчив мать еще сильнее, и как пройти в город так, чтобы не повстречаться с Черити. Уолт собирался повидаться со своим другом Габби, который пришел в отпуск из армии и сейчас был в своем трейлере на другом конце городка.

— У Габби родился еще один мальчик, — сообщила мать; вытирая руки полотенцем.

Уолт довольно улыбнулся — неприятный разговор о его женитьбе наконец-то завершился.

— Я как раз размышлял, хватит ли у меня душевных сил дойти до Габби. Знаешь, мама, иногда мне кажется, что ты читаешь мои мысли.

— Очевидно, у меня это получается не всегда. Иначе я знала бы о Черити, ведь так? — Розамунда села за сосновый стол напротив него.

— Ох, мама, мама… — сказал юноша, стараясь не встретиться с ней глазами/

— Эта девушка совсем тебе не пара. С твоими мозгами ты мог бы заполучить кого угодно. Она здесь никому не нравится, она такая недоброжелательная… Ну зачем тебе это? Ее даже нельзя назвать симпатичной. — Розамунда нервно сворачивала и разворачивала снежно-белую скатерть. — К тому же говорят, что с ее семьей что-то не в порядке. Сестра миссис Хорнбим доживает свой век в сумасшедшем доме, а двое ее детей умерли вскоре после рождения, — мрачно проговорила она.

Уолт молчал.

— Сын, прислушайся к моим словам, пожалуйста. Ты ведь не хочешь взвалить себе на плечи эту ношу — как бедолага Габби? Он работает автомехаником и живет в трейлере, ему-то в жизни уж точно ничего не светит. Может, дело в ребен… — начала мать и тут же закрыла рот огрубевшей от домашних дел ладонью. — Извини, Уолт. Наверное, все дело именно в этом? Она беременна, и ты просто обязан на ней жениться? Что за глупость ты сотворил!

— Нет, мама, она не беременна. Я даже не спал с ней.

— Тогда в чем дело? — громко спросила Розамунда. Уолт не знал, почему она вдруг повысила голос — от раздражения или от боли. — Как бы мне хотелось, чтобы твой отец был жив!

— Я не могу сказать тебе этого. — Он поднял взгляд, ожидая, что увидит мать плачущей, но ее глаза были сухими.

— Уолт, ангел мой, ты сам знаешь, что можешь сказать мне все что угодно.

— Но не это, — ответил юноша, отводя глаза. Он часто представлял себе, как расскажет все матери, попросит ее простить его, сбросит с души груз вины. И она, конечно же, облегчит его боль — так же, как в детстве обмывала его синяки и лечила его тело.

— Уолт, ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше, чем саму жизнь! Ты должен понимать, что ничто сделанное тобой не способно помешать мне любить тебя.

— Ничто? — еле заметно улыбнулся юноша.

— Ничто, — повторила его мать. — Расскажи мне все, позволь мне помочь тебе. Ты ведь не хочешь жениться на Черити?

— Нет, — ответил Уолт, почувствовав облегчение от этого признания.

— Тогда в чем дело? Ну скажи же, Уолт, я ведь твоя мама. — Розамунда мягко улыбнулась ему и похлопала по руке.

— Она увидела, как я кое-что сделал, и сказала, что если я не женюсь на ней, она донесет на меня, — ответил он, понимая, как глупо, как по-детски звучат его слова.

— О, Боже! — рассмеялась Розамунда. — Но что она могла видеть? Как ты кого-то поцеловал? Или украл яблоко? Ты нарушил закон? — Она все еще смеялась, не в силах поверить в абсурдность ситуации.

— Она видела, как я убил отца, — услышал Уолт собственные слова. Он не хотел этого говорить, но было уже поздно: мать выпрямилась на стуле и мгновенно стала очень серьезной.

— О нет, — скорее выдохнула, чем произнесла она. — Ты это не всерьез.

— Мама, это правда. Я не хотел, просто так получилось. Это был несчастный случай, но…

Он не мог рассказать ей о весле и об удивленном выражении на лице Стива — или все-таки мог?

— Что произошло? — удивительно спокойно спросила мать.

— Думаю, у него был апоплексический удар — ты сама говорила мне, что это может случиться в любой момент. И я… сам не знаю почему, но вместо того, чтобы вытянуть его из воды, я ударил его…

— Но почему? Уолт, скажи мне, почему ты это сделал?

— Потому что он избивал тебя. Я просто не мог больше этого выносить. — Он опустил взгляд.

По его щеке с силой ударила материнская рука.

— Ты не мог этого выносить?! Да при чем тут ты?

— Но я люблю тебя, и мне было больно видеть, как ты страдаешь…

— Ты меня любишь? И ты осмеливаешься заявить это после того, как забрал у меня единственного мужчину, которого я любила?

— Но как ты могла любить его?!

— Да, кто ты такой, чтобы указывать мне, кого я могу любить, а кого нет? Он бил меня только тогда, когда напивался, он не хотел этого. — Розамунда стояла, опершись ладонями о стол и яростно глядя на него.

— Он мог и убить тебя.

— Какай же ты идиот! Он ни за что не убил бы меня, ведь он меня любил! Когда он не пил, мы были так счастливы! Эти случаи становились все более редкими. Что же ты наделал? Что ты сделал с моей жизнью? — Мать откинулась на спинку стула и замерла так.

— Мама, мне очень жаль…

— Жаль! — взвизгнула она. — Какое бессмысленное слово! И это, после того, что ты натворил! И ты еще говоришь, что любишь меня? — Она рассмеялась, но этот смех был страшен. Уолт знал, что уже никогда не забудет этого жуткого звука.

Вдруг мать встала, опрокинув стул, быстро пересекла кухню, взяла его сумку и подала ему:

— Убирайся, Уолт! Убирайся из моего дома и из моей жизни! — Она сорвалась на крик. …

— Мама, это был несчастный случай.

— Но он был, Уолт, и вот тебе его последствия. А теперь уходи. Пока я жива, я не хочу больше тебя видеть. Иди к своей Черити, а я буду молить Бога, чтобы он ниспослал тебе такую же ужасную жизнь, на которую ты меня обрек. Я ненавижу, тебя, сын, и буду ненавидеть до самой смерти.

2

Штат Орегон, 1966–1967

Уолт сидел в кабине большого грузовика, шофер которого согласился подбросить его до Вестлейка, и, чувствуя себя полностью опустошенным, невидящим взглядом смотрел на дорогу перед машиной. Водитель, ради него нарушивший установленные его компанией правила, уже отказался от попыток завязать разговор и теперь с мрачным видом вел грузовик на север.

Уолт чувствовал такую усталость, что хотел бы заснуть, но мрачные мысли не позволяли ему сделать это. В голове пульсировала тупая боль.

— Принял вчера лишку? — заметив его резкое движение, поинтересовался шофер.

— Что? — Уолт очень медленно повернул голову.

— Бурно провел ночь? — Мужчина поднес к губам воображаемый стакан.

— Да, что-то в этом роде, — ответил Уолт: было проще согласиться. На самом деле водитель был почти прав — за последние сутки он не выпил ни капли, но испытывал такое чувство, будто несколько дней пил не просыхая. Его тошнило, по голове словно били молотом, в висках ощущалась тяжесть — словом, все симптомы похмелья, но оно было вызвано не алкоголем.

Шофер понял реакцию юноши как согласие поговорить. Уолт предпочел бы, чтобы тот молчал, но, изредка вставляя в его монолог свои восклицания, он создавал у мужчины впечатление, что внимательно его слушает.

Проносились мили, а Уолт все сидел, сгорбившись и погрузившись в свои мрачные мысли. Раньше ему казалось, что он знает мать, что она любит его, что если и не испытывает ненависти к мужу, то по крайней мере не любит его. Но, как же он ошибался! Убив отца, он лишился и любви матери.

Целую неделю юноша пролежал в своей комнате. За все это время он ни разу не выходил наружу, обходясь черным кофе, печеньем и конфетами, которые он нашел у себя в буфете.

Всю неделю он ожидал гостей. Теперь, когда мать все знала, Черити уже не могла навредить ему, рассказав обо всем его матери, но ведь оставалась полиция! Уолт все ждал, когда же за ним придут, но так и не дождался.

Вместо этого приехала Черити. Было воскресенье, и его хозяйка, миссис Чезмен, исполнив свой религиозный долг, разбудила его, постучав в дверь.

— Там внизу какая-то девушка, говорит, что она ваша невеста, что вы ее ждете.

— Черити?

— Она не представилась. Предлагаю вам одеться поприличнее. Надеюсь, вы не будете развлекаться с ней в моем доме?

— Ну что вы, миссис Чезмен! — ответил он, про себя подумав, почему его хозяйка всегда носит эти ужасные огромные шляпы.

Черити дожидалась его в гостиной. Она была все такой же долговязой, но ее худоба теперь превратилась в модную стройность. Ее мышиного цвета волосы до плеч были мелированы, чтобы придать им хоть какой-то объем, она зачесала их назад и перевязала лентой. Черити уже знала, какое впечатление производят на людей ее красивые карие глаза, и всегда подводила их черным карандашом, таким образом отвлекая внимание от своей тяжелой челюсти. Но пластинки, которые она носила на зубах, сделали свое дело: теперь ее зубы были почти идеальными — ровными и белыми. Ее по-прежнему нельзя было назвать ни красивой, ни привлекательной, но она хотя бы стала терпимой.

— Черт возьми, что ты здесь делаешь? — вскричал встревоженный Уолт, заметив у ее ног чемодан.

— Приехала к тебе.

— А как же школа?

— Я закончила ее этой весной. В колледж я решила не поступать — в этом нет смысла, ведь мы скоро поженимся. Я никогда не хотела работать, как некоторые другие девочки, я мечтаю быть настоящей домохозяйкой и матерью. — Черити доверительно улыбнулась ему.

— О, Боже, Черити! — Его ноги подкосились, он опустился на стул напротив нее. — Но как я смогу тебя содержать? Мне только двадцать лет, и мне еще четыре года учиться. Ничего у тебя не выйдет!

— Выйдет, дорогой, я все обдумала. Я найду работу и стану помогать тебе. Тебе больше не надо будет столько трудиться.

— А твои родители? — ухватился юноша за последнюю соломинку надежды. — Наверное, твой отец пришел в ярость, когда узнал, что ты уходишь из дому?

— Вовсе нет. Ты всегда ему нравился, он знает, что ты очень умный и обязательно станешь богатым — что может быть лучше для его маленькой принцессы? — Черити жизнерадостно улыбнулась. — Я рассказала им, что задумала, и они не возражали. Я сказала, что сниму комнату — им бы не понравилось, если бы они узнали, что мы живем вместе, по крайней мере, пока мы не… — Девушка многозначительно подняла бровь. — Они знают, что я буду хорошей девочкой, — добавила она, словно положив конец обсуждению.

— Я не могу сейчас жениться на тебе…

— Да, конечно. Мы поженимся в следующем году, тогда тебе будет двадцать один, а мне — девятнадцать.

— Но после университета меня заберут в армию…

— Не обязательно. Мой дядя — член законодательного собрания штата, разве ты не знал?

— Но ведь Габби отправляют во Вьетнам.

— Лишь по его собственной глупости. Он сам захотел пойти туда, вероятно только потому, что решил сбежать от Мэри-Лу.

— Я не буду уклоняться от призыва! Само собой, я не хочу идти служить, тем более во Вьетнам — да и кто хочет? Но такой способ не для меня.

— Посмотрим, — ответила Черити и присела напротив него. — Как бы там ни было, я буду дожидаться тебя. Когда герой вернется домой, его встретит любящая жена.

— Я рассказал матери о том, что произошло, — сказал Уолт, чувствуя, что уверенность Черити в разработанном ею плане начинает раздражать его.

— Я знаю, я встречалась с ней. Это было не слишком приятно, скорее наоборот. Она хотела узнать все о том, что случилось в тот день, — она словно желала убедиться, что ты действительно сделал это.

— Теперь ты уже не можешь навредить мне.

— Но остается полиция… — Черити улыбнулась бесившей его самоуверенной улыбкой. — Послушай, Уолт, почему бы тебе не принять все как есть? Нам суждено пожениться, ты не сбежишь. Я знаю, что ты меня не любишь, но это дело времени. Я понимаю, что ты, такой красивый, можешь затащить в постель любую девчонку, но ведь я теперь выгляжу намного лучше, чем раньше, правда?

— Ты стала настоящей красоткой, — проговорил Уолт, внезапно почувствовав, как его охватывает жалость к ней.

— Ты серьезно? О, Уолт, ты такой милый! — хихикнула девушка. — Все будет не так уж плохо — я буду помогать тебе, стану хорошей женой. Пожалуйста, женись на мне! В следующем году…

За весь год перед их свадьбой Уолту абсолютно не в чем было упрекнуть Черити. Она сняла для себя комнату в доме, расположенном в соседнем квартале. Днем она работала помощником адвоката, а по вечерам официанткой в забегаловке, популярной среди студентов университета Вестлейка.

В каком-то смысле Уолту даже нравилось то, что она была рядом. Она стирала и гладила его вещи, не дожидаясь, пока он об этом попросит. По воскресеньям она готовила для него тушеное мясо. Юноша признавал, что ему приятно сидеть у нее и беседовать со знакомым человеком о своем доме. Здесь он мог хоть немного расслабиться — Черити понимала его, в отличие от его однокурсников. Они разговаривали, но он никогда не прикасался к ней, даже ни разу не поцеловал.

Целый год Черити на всем экономила, и того, что она накопила, хватило, чтобы внести первый взнос за небольшую квартирку, которую она отыскала. Уолту квартира из двух комнат, кухни и ванной не понравилась — она показалась ему мрачной.

— Зато она нам по карману, — уверенно отвечала Черити.

Теперь, когда свадьба казалась Уолту неизбежной, он и сам начал понемногу откладывать на мебель и тому подобные вещи — как говорила его мать, это были деньги «на всякий пожарный». На свадебное путешествие денег не было.

Хотя Уолт с Черити и пригласили Розамунду на свое бракосочетание, она нс сочла нужным приехать. Ее поступок просто ошеломил всех.

Хорнбимы крепко обиделись на нее, но добрая по натуре мать Черити убедила мужа, что причина подобного поведения в том, что Розамунда все еще не оправилась от горя, вызванного смертью Стива. Однако миссис Хорнбим так и не нашла хоть сколько-нибудь убедительного ответа на вопрос, почему Уолт, прежде такой заботливый сын, теперь совсем не навещал мать. Она пробовала выпытать это у зятя, но безуспешно.

Свадьба получилась на загляденье. Она проходила в местной гостинице — большом здании в швейцарском стиле, стоявшем на живописном берегу озера. Уолт и Черити были повенчаны под симпатичным, украшенным розами тентом из тончайшего муслина, трепетавшего на легком ветерке. В торжествах фигурировали восемь подружек невесты, один паж, четырехъярусный праздничный торт, струнный квартет и сто пятьдесят гостей — все со стороны невесты.

Ко всеобщему удивлению, Черити, в полупрозрачном шелковом платье с вырезом сердечком, в пышной юбке и с розочками в прическе, выглядела почти красавицей. Миссис Дьюэр, продавщица местного магазина скобяных товаров, была далеко не единственной из гостей, кто, поздравляя молодых, не сумел скрыть изумления в голосе.

Уолт на протяжении всей церемонии чувствовал себя неловко — он видел, что многие гости о чем-то перешептываются и бросают на него изумленные взгляды. Он даже знал, о чем они говорят — они размышляли, почему преданный сын перестал навещать одинокую мать и почему любящая мать проигнорировала свадьбу?

Он всегда был рад видеть своего старого товарища Габби, а в такой обстановке — и подавно. Но ему хватило одного взгляда на бледное измученное лицо друга, чтобы понять, что тот побывал в настоящем аду.

— Болит? — спросил он, указав на правую ногу Габби, в которую через два месяца после его приезда во Вьетнам попала пуля. Габби полгода провел в госпитале и до сих пор передвигался с помощью трости.

— Иногда, обычно когда мне хочется пива, — засмеялся его друг, но Уолт готов был поспорить на любые деньги, что Габби лжет. — Впрочем, когда я думаю об альтернативе, меня совсем не тянет жаловаться.

— Что за альтернатива?

— Деревянный костюм. Именно он достался почти всем остальным ребятам из моего взвода, так что раздробленная кость — это лучшее из того, что случилось со мной в том аду.

— Так там и впрямь настолько плохо?

— Намного хуже, чем ты можешь себе представить. Уолт, пообещай мне, что не будешь проявлять этого гребаного геройства — если у тебя есть возможность избежать призыва, хватайся за нее двумя руками. Туда лучше не попадать.

— Черити сказала, что у вас есть дядя, который может помочь с этим. — На лице Уолта отразилась борьба с собственной совестью. — И что же ты теперь собираешься делать?

— О, я теперь снова надеюсь, что стану юристом. Я слышал, что существует какая-то программа переподготовки ветеранов, но чтобы пробиться через всех бюрократов и быть зачисленным, одного героизма будет маловато. Такое впечатление, что нам намеренно вставляют палки в колеса — деньги они, что ли, экономят? Я уверен, что когда эта война закончится, о нашем существовании сразу же забудут, ведь только так они смогут смыть с себя вьетнамский позор.

— Не верю! — воскликнул Уолт.

— Может, поспорим? — одними губами улыбнулся Габби.

— Я тут слышал, что скоро тебя можно будет поздравить с очередным ребенком — кажется, уже третьим?

Габби внимательно поглядел на Уолта, словно пытался понять, не смеется ли тот.

— Он мой, — уныло проговорил он.

— Черт возьми, Габби, что это значит?

— Ты что же, не слышал всех этих разговоров про Мэри-Лу? — Габби издал короткий сухой смешок, и Уолт подумал: неизвестно, что было для него тяжелее — война или возвращение домой.

— Габби, даже не знаю, что тебе ответить.

— Лучше всего помолчи, — Габби крепко сжал запястье Уолта. — Вот что я тебе скажу. Я первый готов признать, что Черити может быть нестерпимой, но она будет тебе преданной женой — в этом можешь не сомневаться. Если ты выполнишь свою часть договора, то она тоже не подведет.

«Наверное, она все ему рассказала», — вздрогнув, подумал Уолт. Но затем он осознал, что ничуть не боится за свою тайну — скорее даже наоборот, то, что Габби обо всем знает, почему-то радует его.

— А вот что скажу тебе я, Габби. Когда я стану богатым и знаменитым, то сделаю все возможное, чтобы ты поступил в школу права. Как насчет такого договора?

— Забито, — рассмеялся Габби, и они ударили по рукам.

Уолт и Черити возвращались в Вестлейк на маленьком «форде» — подарке Хорнбимов на свадьбу. Уолт думал о том, что найдется не так уж много женщин, которые согласились бы обойтись без свадебного путешествия так внешне спокойно, как это сделала Черити.

— Нам надо строить свою жизнь, — сказала она. — Медовый месяц мы устроим попозже.

И Уолт был рад этому — в тех условиях, в которых они жили, было не до роскоши.

— Закрой глаза, — приказала Черити, отпирая двери их новой квартиры. — Все, теперь можешь открывать! — воскликнула она, когда он вошел.

Уолт в изумлении огляделся по сторонам. Темно-коричневая краска на стенах сменилась белой, пол был отциклеван и навощен, на окнах висели цветастые занавески, тут же стояли диван и стулья, обитые в тон.

— Черити, но как…

— Мама дала мне швейную машинку.

— А все остальное? А краска? Это действительно та самая квартира?

— Так тебе нравится! — в восторге взвизгнула девушка.

— Даже очень. Но как тебе это удалось?

— Когда ты читал свои нудные книги, я занималась ремонтом.

— Но ведь ты работала на двух работах!

— Я выкраивала время.

— Черити, это просто чудесно, спасибо тебе! — Он впервые по- целовал ее от всего сердца.

В ту ночь они занялись любовью — не слишком удачно, надо сказать. Уолт за всю жизнь переспал лишь с одной девушкой — это случилось два года назад, после какой-то вечеринки, и он понятия не имел, что ему следует делать. Черити была девственницей и знала еще меньше. Когда он вошел в нее — слишком поспешно, он был уверен, — она сжалась и захныкала, а когда он излился в нее, она заплакала от счастья. Потом он лежал, крепко обняв ее и ощущая стыд. Его жена шептала, как сильно она его любит, но он не мог ответить ей тем же. «Она заслуживает лучшего к себе отношения, — думал Уолт. — Ведь она действительно меня любит! Даже немного жаль, что я не люблю ее».

3

Штат Орегон, 1970–1978

Уолт окончил курс с отличием. Поджидая своей очереди на церемонии вручения дипломов, он улыбался Черити. Она каким-то образом заняла место в первом ряду и теперь сидела там в соломенной шляпе с вишенками, улыбаясь улыбкой чеширского кота — она была горда им ничуть не меньше, чем многие присутствовавшие здесь родители выпускников. И у нее было на то полное право. Черити много трудилась, и это дало Уолту возможность не работать по вечерам в аптеке и сосредоточиться на учебе. Он был искрение благодарен ей за то, что она для него делала. Не обращая внимания на ее протесты, он по-прежнему трудился в аптеке по субботам — это было полезно ему как будущему фармацевту.

Он стоял и смотрел на ряды гордых родителей, ощущая, как на него накатывается какая-то тоска — такое иногда бывало, и тогда он чувствовал себя сиротой. Уолт не раз говорил себе, что если хочет выжить и преуспеть, следует забыть прошлое, но сделать это было непросто. Он знал, что Черити пригласила на церемонию его мать, но та так и не пришла. Это огорчило его, но теперь его ждало большое будущее, а призраки прошлого надо было в прошлом же и похоронить. Уолт повел широкими плечами, словно поправляя на себе синюю мантию выпускника: перед его глазами встал образ отца.

«Уходи! Оставь меня в покое!» — содрогнувшись, мысленно приказал он и поискал глазами деда — если и есть на земле человек, которому он обязан своими успехами, то это именно Дензил. Лишь после окончания церемонии, после того, как Уолта вместе со всеми — и с Черити, повисшей на его руке, — сфотографировали на память, жена сообщила ему, что звонила Долли, домработница деда, и сообщила, что из-за сильной простуды он не сможет приехать. Черити была, как обычно, тактична и предусмотрительна — она не стала портить такой новостью его праздничное настроение.

Всему миру они с Черити казались вполне счастливой парой — хотя женщины и недоумевали, как ей удалось заполучить такого привлекательного мужчину. «Наверное, она хороша в постели», — строили они догадки.

В постели Черити была не то чтобы хороша, но и не плоха. Уолту приходило в голову, что то же самое можно сказать и про него. Они отводили для занятия любовью один вечер в неделю — это если у его жены не было месячных. За исключением этих дней, она всегда была мягка и покладиста с ним. Они занимались любовью не потому, что Уолт желал жену, а потому, что он был молод и нуждался в сексе. При этом его не покидало ощущение, что он обманулся в своих ожиданиях и надеждах. Во всяком случае, в объятиях Черити он никогда не испытывал экстаза, земля не вертелась под ним, и звезды оставались там, где им и положено быть. Секс с ней был для него скорее рядовой потребностью организма. Уолт предполагал, что то же чувствует и Черити, что она занимается этим лишь для того, чтобы избавиться от зуда в теле. Но наверняка он этого не знал: она никогда не разговаривала с ним на эту тему, никогда не жаловалась.

Иногда он жалел, что Черити ни на что не сетует: он ощущал себя виноватым перед женой. Чтобы Уолт мог свободно учиться, она работала, а то, как она вела их домашние дела, не могло не вызывать восхищения. У Черити было довольно мало одежды и только одна шляпка. Если бы только он мог полюбить ее и таким образом облегчить мучившее его чувство вины! И надо признать, что Уолт старался это сделать, но так и не смог воспылать любовью к женщине, с помощью шантажа заставившей его жениться на себе. При этом он искренне считал, что Черити заслуживает лучшего к себе отношения.

Они всерьез поскандалили только один раз, когда вскоре после окончания университета Уолт сказал, что на следующий день собирается пойти в призывную комиссию.

— Но я же говорила тебе, что мой дядя… — захныкала Черити.

— Я знаю, он член законодательного собрания штата. Но я все равно должен пойти служить.

— Но почему?! — топнула ногой его жена.

— Даже не знаю, просто должен и все. Если я уклонюсь, то как потом смогу смотреть Габби в глаза?

— Габби первый поздравил бы тебя с тем, что ты проявил благоразумие. Эта чертова война испортила ему всю жизнь.

— Тогда я, наверное, должен отомстить за него — добраться до Вьетнама и завалить хотя бы одного косоглазого.

— Что за бред ты несешь! Как ты можешь — после всего того, что я для тебя сделала? А если я получу похоронку?

Черити стояла посреди их маленького зала, ее худое лицо побелело от гнева, а худые пальцы сжимали платок.

— А я думал, что ты была со мной потому, что любила меня.

Его жена резко обернулась:

— Да, любила и люблю! Ты что, совсем ничего не понимаешь? Ах ты, сукин сын! — сорвалась она на крик.

— Я все равно пойду служить, — с непоколебимой уверенностью в голосе ответил Уолт. — Тебе меня не остановить.

— Ты совсем ничего ко мне не чувствуешь, так? Даже если я сдохну, тебе на это наплевать! — зарыдала Черити. — Я ненавижу тебя, слышишь?

— Правда? А мне казалось, что ты меня любишь, — ухмыльнулся Уолт, довольный тем, что вывел ее из себя.

— О, Боже! — Она повернулась и с каким-то воем побежала в ванную.

Оставшись один, Уолт ощутил угрызения совести. «Можно было вести себя с ней и получше», — сказал он себе и подумал: почему он корчит из себя героя, когда почти все его знакомые призывного возраста прибегают к любым средствам, только чтобы не идти в армию? Быть может, все дело в том, что ему хочется пару лет пожить без Черити? Или в том, что он хотел бы ощутить в крови возбуждение боя?

Уолт так и не побывал во Вьетнаме, так и не услышал разрывов боевых снарядов. Вместо этого он два года провел в Форт-Одре, где выписывал лекарства заболевшим рядовым американской армии и распекал себя за никому не нужную, абсолютно пустую трату времени.

После демобилизации он получил работу на большом фармацевтическом заводе неподалеку от Вестлейка. Работа была однообразной, скучной и платили за нее намного меньше, чем они надеялись. Поэтому Черити, уже давно мечтавшая о ребенке, вынуждена была в очередной раз отложить эти мечты и пойти работать. Они решили, что Уолт по вечерам будет работать над рецептами, которые дал ему дед, — следовало привести их в соответствие с требованиями легального фармацевтического рынка. Однако он, как и многие другие люди до него, узнал, что когда работа нудная и монотонная, от нее очень устаешь. Его желание разбогатеть ослабло, и теперь он после работы частенько садился с бутылкой пива к телевизору или просто дремал — второе даже чаще. Вопреки его решимости забыть о прошлом, оно все равно пробивалось в его мысли, принимая образы отца или матери. Существовала еще одна проблема: казалось, на Западном побережье альтернативной медициной занимается каждый второй, и Уолт решил, что, отправившись служить, он опоздал на свой поезд до станции «Успех». А еще его очень тревожила другая мысль: он пришел к выводу, что больше не хочет быть фармацевтом.

Прошел год. Уолт все глубже погружался в апатию, и тогда Черити взяла инициативу в свои руки: предложила переехать в Нью-Йорк.

— Быть может, то, что тут делают все кому не лень, там большой дефицит, — предположила она.

— Ну да, и с чего же мы начнем?

— Начнем с того, что ты будешь работать не на других, а на себя. — Прекрасно. Отличная идея! — с сарказмом проговорил Уолт. — А на что мы будем жить до того, как чудесные снадобья моего дедушки станут популярны по всей стране?

— Все будет в порядке. — Черити спрыгнула с дивана и подошла к столу, сидя за которым, она рассчитывала бюджет их семьи и писала еженедельные письма матери. Достав из ящика блокнот, она протянула его мужу. — Вот, посмотри.

— Десять тысяч долларов? Черт возьми, но откуда? — в изумлении воскликнул Уолт. На его счету в банке была всего лишь сотня.

— Я экономила на всем, кроме того, тетя Пегги отписала мне две тысячи в своем завещании, и еще тысячу добавил дядя Марк Нехорошо так говорить, но они протянули ноги очень вовремя.

— Похоже, в твоей семье никто долго не живет, — заметил он.

— К чему это ты? Надеешься, что я тоже долго не протяну? — бросила Черити.

— Не глупи, это было так, к слову. Но почему ты не сказала мне об этих деньгах?

— Я думала, что ты можешь захотеть потратить их на что-то бесполезное, вроде отпуска. Поэтому я решила, что буду откладывать до тех пор, пока у меня не скопится десять тысяч.

— Черити, ты просто чудо.

— Ты и впрямь так думаешь? — улыбнулась его жена. — Я все распланировала, мы продадим это, — обвела она рукой мебель, которую все эти семь лет покупала на деньги, заработанные тяжким трудом. — Мы также продадим машину, наймем контейнер и перевезем то, что решим оставить, по железной дороге.

— А тебе не будет жалко отдать все это? — спросил Уолт, зная, как нелегко ей доставался каждый предмет и как она радовалась новым приобретениям.

— Не будет — в конце концов, это всего лишь вещи. Вскоре мы сможем заменить их новыми. Прежде всего в Нью-Йорке мы купим другую машину.

— Черити, твой план очень хорош, я признаю это. Но если ты хочешь купить новую машину за наличность, а не в кредит…

— Никакого кредита! — перебила она его.

— …тогда наших денег хватит ненадолго, ведь Нью-Йорк — очень дорогой город.

— Обещаю тебе, совсем без денег мы сидеть не будем. Мы снимем дешевое жилье с большой кухней — там ты сможешь работать над рецептами. А я найду работу — так же, как находила ее здесь. Когда ты решишь, что лекарства готовы — я предлагаю начать с двух, к примеру с крема от экземы и настойки от мигрени, а потом постепенно увеличить их число, — я сложу продукцию в багажник и начну объезжать аптеки штата. Видишь, как все просто?

Вот так и образовалась корпорация «Дабл-Ю-Си-Эф» — название предложила Черити, оно было сложено из их инициалов.

— Так будет лучше, клиенты подумают, что у нас большой фармацевтический завод. Некоторые продавцы средств народной медицины настолько глупы, что дают своим фирмам названия вроде «Лесного болотца».

— Я хотел назвать фирму «Водолей».

- Именно об этом я и говорю — от такого названия тянет любительством и духом хиппи. А «Дабл-Ю-Си-Эф» — это солидно. Но слоган мы возьмем дедов, тот, что тебе так нравится: «В старинных рецептах таится великая сила».

— Как скажете, босс. — Уолт улыбнулся воодушевлению жены. Его часто изумляло то, с какой легкостью она выдавала отличные идеи.

Сначала им пришлось нелегко. Они сняли однокомнатную квартирку без горячей воды в бедной части Ист-Сайда. Кухня даже отдаленно не напоминала «большую»: это был всего лишь отгороженный угол комнаты.

Вскоре кухня распространилась на всю квартиру — везде стояли горшки, колбы, пробирки, с потолка свисали пучки сушеных трав. В квартире было очень жарко, ведь газ горел почти постоянно.

Уолт должен был сделать средства, приготовленные по рецептам деда, устойчивыми и внешне привлекательными, ведь для деда их внешний вид почти не имел значения — покупали эти средства только провинциальные любители нетрадиционной медицины.

Советы и указания, которые слышал от Дензила внук, абсолютно не годились для Нью-Йорка.

«Быстренько все перемешай», «Ну и что, что здесь плесень? От нее одна польза», «Я знаю, что вкус у этого лекарства ужасный, но чем хуже его вкус, тем лучше оно лечит».

Однако теперь дедовские снадобья надо было продавать в условиях жесткой конкуренции, кроме того, следовало получить лицензию от соответствующих органов, прежде всего от Управления по контролю за продуктами и лекарствами. Кремы и лосьоны должны были быть однородными, очищенными от примесей и устойчивыми, то же касалось и микстур: нельзя было допустить, чтобы они распадались на компоненты или были очень неприятными на вкус. И, само собой, о плесневом грибке не могло быть и речи.

В выходные дни, когда Черити не работала, они выезжали за город и прочесывали леса в поисках необходимых им трав и коры деревьев.

Получать таким образом материалы для своих медикаментов было утомительно, дорого и требовало немало времени. Денег на их счете становилось все меньше, и жизнь была такой трудной, что Уолта даже перестали мучить воспоминания об отце и матери.

Работа нравилась ему ничуть не больше, чем раньше, но теперь он понимал, что она может привести его к цели — к богатству.

Черити заявила, что дизайном упаковки должны заниматься профессионалы.

— Даже если это обойдется нам недешево, мы пойдем на это, ведь привлекательная упаковка — ключ к успеху, — объявила она.

— А я думал, что наша продукция будет выдержана в коричневых тонах — ностальгия, знаешь ли, — сказал Уолт.

— Но в таком виде продаются и печенья, и сиропы, и лекарства… Нет, мне кажется, что наши средства должны быть белыми, в твердой упаковке с серебряными буквами — так они будут выглядеть стерильными. И, само собой, на них должна быть бросающаяся в глаза надпись «Испытано в лабораторных условиях», — добавила она.

Уолт оглядел их комнату и расхохотался: чем-чем, а лабораторными условиями этот беспорядок назвать было трудно. Обиженно помолчав несколько секунд, к нему присоединилась и Черити.

Восемнадцать месяцев спустя в распоряжении Черити уже было три вида продукции — все устойчивые, проверенные и одобренные Управлением. Эта процедура оказалась не такой сложной, как они боялись, ведь вся их продукция содержала только натуральные, безвредные ингредиенты. Теперь Черити выезжала на поиски клиентуры в новом синем костюме, хрустящей белой блузке, новых кожаных туфлях и с большим черным «дипломатом», в котором она держала образцы продукции.

— Ты похожа на приходящую няню, — сказал ей как-то Уолт.

— Именно этого я и хотела, — ответила Черити и пошла к двери. — Удачи.

— Мне не нужна удача. У нас качественная продукция, и я в нее верю. Она будет хорошо продаваться, — уверенно заявила она. Уолт нахмурился — у него такой уверенности не было.

Черити оказалась права. «Как и всегда», — сказал себе Уолт. Заказы потекли рекой, и чтобы выполнить их, Уолт вынужден был работать сутки напролет. У. них появились деньги, но какой ценой? Теперь он почти не выходил из квартиры, он даже не знал, что расположено по соседству.

Уолт заявил Черити, что им необходимо более подходящее помещение, и если они останутся в старом, он попросту сойдет с ума. Поиски оказались долгими и трудными. — Черити накладывала свое «вето» на все, что казалось ей чрезмерно дорогим. В конце концов, придя в раздражение от ее нерешительности и даже не посоветовавшись с ней, Уолт подыскал помещение сам и заплатил за него, взяв кредит в банке.

— Да как ты посмел сделать это без меня! — пришла в ярость его жена.

— Если бы я дожидался, пока ты решишься, то, наверное, состарился бы.

— Мне не нравится это место.

— Мне очень жаль.

— Ненавижу залезать в долги, — заявила Черити.

— Все бизнесмены занимают деньги, — не вдаваясь в излишние объяснения, бросил Уолт. Он сам до сих пор не пришел в себя от изумления: взять кредит оказалось намного проще, чем он предполагал. В банке лишь взглянули на его книгу заказов и предложили кредит, в два раза больший, чем им требовалось. Уолт чуть было не поддался искушению, но взял себя в руки и решил пока ограничиться половиной суммы.

— Но ведь эта квартира нас вполне устраивала, — настаивала Черити, словно не желая признать, что уже слишком поздно что-то менять. Похоже, больше всего ее изумила самостоятельность Уолта: до сих пор деньгами распоряжалась она, а не он.

— Меня она не устраивала! — возразил Уолт. — Работать здесь приходилось мне, а не тебе.

— Ты хочешь сказать, что я не работаю?!

Так простая мысль найти квартиру получше привела к грандиозной ссоре, которая не затухала несколько дней. Но ссоры и так уже становились для них обычным делом.

Хотя условия труда в новом помещении стали намного лучше, Уолт все равно вынужден был работать от зари до зари — дела у Черити шли успешно, и заказов прибавлялось все больше.

— Надо подумать о том, чтобы дать рекламу. Может быть, стоит рассылать заказы по почте? — как-то предложила Черити.

Они взяли помощника, потом еще одного, а затем, чтобы у Уолта оставалось больше времени на разработку новых лекарств — третьего. Прошел год. Уолт пошел в банк и легко взял большой кредит на развитие производства.

В тот год его дед серьезно заболел, но он так и не нашел времени, чтобы проведать старика. А потом Дензил умер, однако Уолт не смог даже слетать на похороны. Габби ампутировали ногу, но навестить его также было некогда. Уолт все работал и работал, в конце дня чуть ли не падая от изнеможения, и однажды он почувствовал, что лаборатория превратилась для него в ненавистную тюрьму: теперь его радовали только цифры в бухгалтерской книге.

А потом Черити забеременела, и все изменилось.

4

Нью-Йорк, 1979

Беременность протекала непросто. Тело бедной Черити раздулось, как воздушный шарик. Ее ноги сделались раза в два толще, и теперь она удобно чувствовала себя только в домашних тапочках. Ее волосы даже после мытья выглядели так, словно их не касались несколько месяцев, а лицо сделалось одутловатым и покрылось сыпью. У нее развилось варикозное расширение вен и началась изжога, а в довершение всех несчастий ее тошнило не только первых три месяца, но и полный срок беременности.

— В блокнотах твоего деда нет никаких средств, которые помогли бы мне? — приставала она к Уолту.

— Я уже все испробовал, — виновато ответил тот. Он действительно очень жалел жену, но не знал, как ей помочь. Теперь она только и делала, что с унылым видом бродила по маленькой мрачной квартирке, смотрела телевизор и читала дрянные журнальчики.

— Извини, но я помогу работать: как мне показываться на людях в таком виде? — хныкала она.

— Все в порядке, я все понимаю. Я сам займусь продажами.

— Но ты ведь не умеешь!

— Я научусь.

— А лаборатория?

— Эндрю и Скотт вполне способны сами заниматься производством, — ответил Уолт.

— Но ведь они смогут узнать состав наших средств, производить их и продавать на сторону!

— Дорогая, любой хороший химик легко может сделать это.

— О, Уолт! — мечтательно проговорила Черити. — Ты так давно не называл меня дорогой!

Ее глаза наполнились слезами, и Уолт смутился.

Несколько раз он пытался разобраться в положении дел. Ему предстояло стать отцом, и это очень радовало его. Черити была хорошей, заботливой женой: она бережно относилась к его деньгам, следила за его здоровьем и за тем, чтобы он всегда хорошо выглядел. Уолт понимал, что ее нынешнее состояние вызвано беременностью и должно пройти после рождения ребенка. Он часто думал о том, как обернулась жизнь для его друзей: Габби уже давно был в разводе и выплачивал алименты Мэри-Лу — и это с мизерной зарплаты автомеханика! Двое его однокурсников также успели развестись, а они с Черити, объединенные отнюдь не взаимной любовью, а всего лишь взаимным уважением, по-прежнему были вместе. «Возможно, мне повезло больше, чем я думаю», — сказал себе Уолт. С другой стороны, поскольку он вступил в брак не по любви, не по своей воле, ему очень недоставало настоящего чувства к жене. Их связывали странные, почти бесполые отношения. Уолту отчаянно хотелось испытать, наконец, что такое подлинная любовь.

Несколько дней спустя Уолт пошел в банк и долго беседовал со своим консультантом. Выйдя оттуда, он направился прямиком в агентство по недвижимости и снял на Тридцатой улице роскошную квартиру с двумя спальнями, выходящую на Ист-Ривер. Из окна зала было видно здание ООН.

Черити была настолько погружена в депрессию, что даже не стала упрекать его за новые расходы. Она лишь разразилась слезами благодарности, а выплакавшись, немного взбодрилась и даже стала активно подбирать для новой квартиры мебель.

Примерно в это время Уолт открыл для себя новый мир. Он обнаружил, что ему нравится продавать и что это у него неплохо выходит. Он легко устанавливал деловые контакты, но больше всего любил обсуждать условия договоров — проценты, суммы, условия поставки и так далее.

Теперь он каждое утро садился в машину с чувством, что ему предстоит путешествие по новому, неизведанному миру. Работая в лаборатории, он не испытывал ничего похожего. Ему абсолютно не хотелось туда заходить. Проблема заключалась в том, что в последнее время Черити начала поговаривать о скором возвращении на работу. Итак, у него было примерно полгода на то; чтобы завязать столько деловых контактов, чтобы Черити уже не могла вести дела фирмы без его помощи.

Однажды его вызвали в банк и спросили, не интересует ли его фармацевтическая компания, выпускающая обычные медикаменты. Эта компания разорилась, и банк намеревался продать ее. Уолт обошел просторные производственные помещения и хорошо оснащенные лаборатории, и к концу обхода он уже с трудом сдерживал возбуждение. Фабрика была просто великолепной: Уолт знал, что здесь они смогут в четыре раза увеличить выпуск своей продукции. Да, расходы вырастут, но их легко компенсировать за счет увеличения продаж. А когда он разговаривал с работающими на предприятии химиками, которые из кожи вон лезли, чтобы произвести хорошее впечатление на будущего босса, то пришел к еще одному приятному выводу: можно будет не прерывать производство традиционных медикаментов. Его уже некоторое время тревожила мысль о том, что увлечение нетрадиционной медициной окажется лишь временной модой, и если они будут заниматься только этим, то могут прогореть. Но теперь он будет производить обычные витамины и пищевые добавки! «Американцы никогда не откажутся от витаминов», — сказал себе Уолт.

Но возникал другой вопрос. Почему разорилась эта компания? Впрочем, найти ответ было очень просто: достаточно взглянуть на стоящий в гараже автомобиль нынешнего владельца, большой дорогостоящий «ягуар», рядом с которым так невзрачно смотрелось подержанное «шевроле» Уолта. Если прошедшие годы чему-то и научили Уолта, так это тому, что надо ограничивать себя в зарплате, ездить на недорогой машине и все средства пускать на развитие производства.

Он вернулся в банк, чтобы обсудить условия финансирования. Сначала он очень волновался, но быстро успокоился, почувствовав, что банк всецело ему доверяет: иначе, почему бы они с такой легкостью давали ему ссуды? В тот же день его подпись уже стояла под контрактом на покупку фабрики.

Вернувшись в свою симпатичную квартиру, обставленную самой модной мебелью, Уолт не сообщил Черити о том, что сделал. «Не следует волновать ее», — сказал он себе. Но в глубине души он хорошо понимал истинную причину своего поведения: ему не хотелось, чтобы жена узнала о покупке, ведь это была его собственная сделка. До недавних пор все важные решения принимала Черити, но теперь Уолт знал, что ему очень нравится все решать самому.

Беременность Черити протекала своим чередом, но ее прекращающиеся жалобы становились для Уолта все невыносимее, и ему было все труднее с пониманием относиться к жене. Он начал раньше уходить на работу и позже возвращаться. И дело заключалось не только в его желании сбежать от бесконечного хныканья — чтобы привести в порядок новое предприятие, ему пришлось работать, засучив рукава, а ведь оставались еще старые контакты и новые заказчики!

— Я знаю, у тебя есть другая женщина! — как-то обвинила Черити мужа, вернувшегося домой в одиннадцать часов вечера и еле живого от усталости.

— Ну, что ты, дорогая, не говори глупости! Как бы я нашел для этого время? — спросил он, заваривая себе кофе. Черити больше этого не делала: по ее словам, запах кофе вызывал у нее тошноту.

— Я знаю тебя, ты на все найдешь время. Ты ждал чего-нибудь вроде этого, чтобы пуститься во все тяжкие.

— Чего-нибудь вроде чего?

— Вроде моей беременности.

— Дорогая, ты забеременела потому, что забыла принять таблетку.

— Ты не хочешь этого ребенка, ведь так? Ты никогда его не хотел. Теперь, обрюхатив меня, ты ненавидишь меня еще больше!

И Черити заплакала; это был неприятный захлебывающийся плач, словно ей вдруг не стало хватать воздуха.

— Черити, но это не так! — Оторвавшись от своего кофе, Уолт посмотрел ей прямо в глаза. — Я рад, что у нас будет ребенок, ведь ты этого так хочешь.

— Вот видишь, я была права — это я его хочу, а не ты, — всхлипнула его жена.

— Послушай, Черити, у меня был тяжелый день, может, обойдемся без этой сцены?

— Кто она?

— У меня никого нет, — ответил Уолт настолько терпеливо, насколько ему позволяла его усталость.

— Тогда почему ты возвращаешься домой так поздно?

— Потому, что у меня много работы, без тебя мне приходится заниматься всем самому.

— Но ты, же сказал, что Скотт и этот, другой, способны со всем справиться!

— Эндрю. Да, Скотт и Эндрю справляются с вопросами производства, но…

Уолт помолчал. Что ж, рано или поздно ему все равно пришлось бы рассказать ей о новой фабрике, и тянуть нет смысла.

— Черити, дело в том, что я приобрел еще одно производство.

— Что-что ты сделал? — Жена подошла к нему вплотную.

Он размешал в чашке сахар.

— Это небольшая фармацевтическая компания, расположена она в Квинсе и выпускает главным образом витамины. Мы можем продолжать…

— Да как ты посмел! — накинулась на него Черити. — Ах ты сукин сын, как ты мог сделать это без меня!

— Черити, я не сказал тебе, потому что в твоем нынешнем состоянии тебе вредно излишнее волнение. Клянусь, это правда.

Уолт с чашкой кофе в руках стоял посреди небольшой продолговатой кухни.

— Это было наше общее дело, мы вместе его организовали… — Черити вновь заплакала.

— Дорогая, я не понимаю, о чем ты. Фирма до сих пор наша, я работаю ради нас и нашего ребенка…

— Ах ты грязный ублюдок! Ты хочешь забрать его у меня!

— Черити, ради Бога, о чем ты?

— О деле. Оно было моей единственной связью с тобой, дрянь!

С этими словами она подскочила к мужу, выхватила чашку из его рук, выплеснула горячий кофе ему в лицо и с криком выбежала из кухни.

Через десять дней Уолт впервые в жизни изменил жене.

Он не собирался этого делать. Он работал допоздна, но не обращал внимания на то, что его секретарша Иоланда также задерживается в офисе. О том, что он завел секретаршу, Уолт тоже умолчал дома — он намеревался сказать жене об этом лишь после рождения ребенка. Вообще-то он и не должен был извиняться перед Черити за то, что нанял секретаршу: помощница в офисных делах была ему очень нужна. Но жене наверняка не понравилась бы внешность новой сотрудницы: Уолт унаследовал Иоланду от предыдущего владельца фабрики, который отличался весьма экзотичным вкусом не только в отношении автомобилей, но и в отношении женщин.

Иоланда была высокая и полногрудая женщина с привлекательными округлыми бедрами, которые она отнюдь не скрывала от окружающих — Иоланда всегда носила обтягивающие вещи. Еще у нее были роскошные длинные рыжие волосы, которые, как понял Уолт, не могли быть ее собственными, и огромные серые глаза, почти всегда влажные — как, впрочем, и полные красные губы. Говорила она с протяжным южным акцентом, вызывавшим трепет у многих представителей сильного пола. Ходили слухи, что она была любовницей предыдущего владельца фабрики, и весь штат предприятия мучился загадкой, почему с такой внешностью она держится за должность секретарши — мужчин ее персона интересовала потому, что они ее жаждали, а женщины, само собой, были против такой соперницы в коллективе.

— О, мистер Филдинг, я и не знала, что вы еще здесь, — проговорила Иоланда, застыв на пороге его небольшого кабинета.

— Пожалуйста, зовите меня Уолтом. Я как раз заканчиваю работать с бумагами. Но что делаете здесь вы?

— Я занималась организацией новой системы регистрации документов, ведь у нас появилась эта чудесная новая продукция. Я подумала, что вы хотели бы иметь точную информацию о том, что как продается и все такое.

— Да, пожалуй, хотел бы. Нам надо отслеживать сбыт старой и новой продукции и смотреть, что продается лучше.

— Хотите, я поясню вам, как работает эта система?

Уолт бросил взгляд на часы — было чуть больше половины восьмого.

— Что ж, если вы не против остаться, то и я не прочь.

— О, мне совсем нечего делать дома, разве что свой парик простирнуть, — встряхнула она своей безупречно ухоженной гривой медного цвета.

На то, чтобы разобраться с новой системой регистрации, Уолту понадобился примерно час. Он признал, что эта система очень продуманная и простая, а значит, намного лучше той, которую оставила после себя Черити. Поэтому было бы даже невежливо не пригласить молодую женщину поужинать вместе, ведь она потратила на него столько своего личного времени. Иоланда с радостью приняла приглашение, сообщив, что знает в паре кварталов отсюда неплохой итальянский ресторанчик.

Девушка оказалась очень приятной в общении: Уолту понравилось то, как она слушала его, слегка наклонившись вперед и опершись локтями о стол, словно с нетерпением ждала, что же он еще ей скажет. Они быстро перешли на «ты».

— Но почему такая красивая девушка, как ты, работает секретаршей?

— Уолт, мне кажется, ты недоговариваешь. Ты хотел сказать «всего лишь секретаршей», так? — Она улыбнулась ему, нейтрализовав этим свой упрек. — Чтобы работать на этой должности, нужны мозги, а я очень хорошая секретарша.

— Охотно это признаю и прошу прощения за свою грубость, просто ты так красива… — начал Уолт, но замер на полуслове.

— О, спасибо, Уолт. Как это мило с твоей стороны, — ответила Иоланда с непринужденностью женщины, привыкшей к таким комплиментам. — Когда-то я хотела стать моделью, но для этого у меня неподходящая фигура: все нынешние модели формами напоминают лезвие бритвы, а не женщину. — Она разразилась восхитительным смехом. — Потом я три года была любовницей одного человека — пока он не бросил меня. После этого я решила, что с меня хватит, лучше ни от кого не зависеть.

— Извини, я не хотел совать нос в чужие дела.

— Уолт, я ведь сама тебе все рассказала. Просто ты мне нравишься. — А ты — мне.

Час спустя они уже находились в ее квартире и лежали в постели, и это было, в общем, вполне естественным делом. Сначала Уолт ощущал себя неловким и неуклюжим: с такой сексуальной женщиной он быстро, еще до того, как они занялись любовью, понял, каким наивным в сексе он был. Как оказалось, он зря переживал: он попал в руки очень опытной женщины, и теперь она лепила из него то, что хотела. Стоило ему возбудиться, и у него сразу возникло впечатление, что его тело само знает, что делать дальше.

Сравнить то, что случилось той ночью, с исполнением супружеского долга в постели с Черити было просто невозможно. Когда Уолт был с Иоландой, страсть накрывала его с головой. Он понял, как нуждался в настоящей женщине, лишь тогда, когда начал торопливо срывать с себя и с нее одежду. Он знал, что на теле Иоланды для него не существует запретных зон — в отличие от тела Черити, которая стеснялась заниматься этим при свете. С Иоландой он чувствовал себя самцом — могучим, большим и страстным. Так он впервые в жизни узнал, что такое настоящий, безудержный секс.

Черити узнала о происшедшем, только лишь он стушил на порог их квартиры. Было уже два часа ночи, но дело даже не в этом — Уолта сразу выдало выражение его лица. Он внутренне подготовился к невиданному скандалу, но его не последовало.

— Уолт, я уже довольно давно ждала чего-то подобного, — холодным тоном заявила ему жена. — Но продолжения быть не должно. Кем бы она ни была, это было одноразовое приключение, понял? Ты завтра же скажешь ей об этом. Ты мой и всегда будешь моим! Я обещаю, что ты никогда со мной не разведешься — ты не забыл, что мне кое-что про тебя известно? И если ты начнешь брыкаться, я сразу же пойду в полицию. Сегодня ты спишь в детской. Спокойной ночи.

С этими словами она повернулась и пошла к их супружеской постели, за ней шлейфом тянулась ее длинная ночная рубашка.

Уолта бросило в дрожь. Они были вместе двенадцать лет, и все это время он заботился о жене, был верен ей, даже старался полюбить ее. Но каждый раз, когда он начинал думать, что прошлое осталось в прошлом, Черити тут же напоминала ему о том, что он сделал, и угрожала ему. Содеянное им когда-то стало некой жуткой ношей, которую он был обречен нести на своих плечах всю жизнь. И даже во сне ему не было спасения — сколько раз он с ужасающей ясностью видел то, что совершил в тот страшный день, и просыпался в холодном поту!

Он повернулся и прошел в детскую, уже приготовленную к появлению ребенка. Раздевшись, он лег на застеленную одинарную кровать, стоящую рядом с детской колыбелью. Черити подвесила на потолок слоников на веревочках, и вызванные его движениями колебания воздуха заставили слонов затанцевать. Большой мужчина с грубыми чертами лица долго лежал, наблюдая за фигурками и слыша доносившиеся из соседней комнаты всхлипывания жены.

Неужели он совершил такой ужасный проступок? Он никогда не лгал Черити, не говорил, что любит ее. Иногда он называл ее дорогой, но это и все. Он честно выполнил все условия их сделки, но, как оказалось, Черити выдвинула новые. Он не ожидал, что изменит жене с Иоландой, но это случилось, и это было чудесно! Уолт понял, что хочет вновь и вновь испытывать этот восторг. В ту ночь он почувствовал себя освобожденным, на короткий миг вдохнул воздух свободы, и это ему очень понравилось. Он выключил свет и, чтобы не слышать рыданий Черити, накрыл голову подушкой.

5

Нью-Йорк, 1980–1989

Именно переезд Габби в Нью-Йорк привел к тому, что Уолт встал на путь, с которого больше не сворачивал.

Ребенку, мальчику по имени Хэнк, тогда исполнился год. К собственному удивлению, Черити стала преданной, заботливой матерью, и о ее возвращении на работу теперь не могло быть и речи.

Без сомнения, Черити сильно изменилась. Она словно смягчилась, в том числе физически: набранный ею вес шел ей, она больше не казалась такой угловатой. Все свое время она посвящала ребенку; и теперь Уолт интересовал ее намного меньше, что его вполне устраивало.

Уолт решил, что ему нужен помощник — человек, роль которого раньше выполняла Черити и которому он может полностью доверять. И тогда он пригласил в Нью-Йорк своего шурина Габби.

Сейчас они сидели в манхэттенском баре, Габби увлеченно поглощал мартини, а Уолт маленькими глотками пил пиво.

— Уолт, я рад, что у тебя наконец-то дела пошли в гору. Но почему тебе понадобилось для этого так много времени? После того как ты к тридцати годам не стал миллионером, я уже махнул было на тебя рукой.

— Сам не знаю. Одно время я застрял в лаборатории, и мне это очень не нравилось. Я не предполагал, что так увлекусь коммерческими вопросами, и узнал это, лишь когда Черити забеременела и мне пришлось взять на себя продажу.

— Так ты не собираешься бросать это дело?

— Нет. Можешь мне поверить, либо я лет через пять стану миллионером, либо разорюсь! Недавно я совершенно случайно наткнулся на целый комплекс неподалеку от Бостона. Там полно ненужных мне вещей: парочка магазинов, автозаправочная станция в отвратительном состоянии, работники, без которых я запросто обойдусь… Но ядро фирмы в полном порядке — само собой, речь идет о фармацевтическом производстве. Я собираюсь избавиться от хлама, но лаборатории оставить и даже расширить. На это пойдут деньги, которые я выручу от продажи всего остального. Я уже получил согласие банка.

— Кажется, в коммерции это называется выкачиванием ценностей из купленной компании?

— Я предпочел бы назвать это рационализацией.

— Но почему ты не попробуешь оставить и магазины, и АЗС?

— Габби, ты слишком многого от меня требуешь, я ведь только начинаю! — Рассмеявшись, Уолт отхлебнул пива. — Может быть, в следующий раз, — добавил он.

— Черити сказала мне, что ты завел какую-то мамзель.

Уолт резко перевел взгляд на друга, но увидел, что Габби добродушно улыбается ему.

— Вообще-то да, завел. Я думал, что на этот раз она о ней не узнает.

— Женщины чувствуют подобные вещи. А у той девушки нет подружки?

— Фу ты черт, а я думал, что брат собирается вступиться за честь сестры, — облегченно засмеялся Уолт.

Габби наклонился вперед:

— Послушай, дружище, я и так вижу, что с моей сестрой все в порядке: приличная квартира, хорошая одежда, симпатичный ребенок… Ты никогда ее не любил, она заставила тебя жениться на себе с помощью самого обычного шантажа. Не думаю, что она имеет право требовать от тебя пожизненной верности.

— Я много раз пробовал полюбить ее, и если бы не то, как начались наши отношения, возможно, у меня что-то и получилось бы. А так она обходится мне слишком дорого.

— В том числе и в смысле денег?

— И это тоже. Но когда мне исполнилось тридцать три, я понял, что хочу узнать, что такое настоящая любовь.

— Наверное, в постели твоя цыпочка совсем не то, что Черити?

— Это уж точно.

— Насчет любви я тебя абсолютно не понимаю, для меня это полная чушь. Я любил Мэри-Лу, и куда это меня завело? Теперь я просто трахаю их и ухожу.

— Кажется, я тебя понимаю… — Уолт подозвал официанта и заказал еще выпивки.

— Ты когда-нибудь вспоминаешь об отце? — задал Габби вопрос из того разряда, которые могут задавать лишь старые друзья.

— Я стараюсь этого не делать, но он все равно возвращается ко мне. Может быть, со стороны кажется, что с моей жизнью все в порядке, но… — Уолт шлепнул себя по лбу ладонью. — Это как в фильме ужасов: никакого предупреждения, он просто внезапно появляется ниоткуда. А еще меня мучают кошмары. Думаю, это что-то вроде кары за содеянное.

— Я считаю, что ты оказал матери большую услугу. Мне известно, что она не хочет тебя видеть, но если бы ты этого не сделал, опа, наверное, уже была бы мертва.

— Я тоже в этом уверен. Мой отец был всего лишь злобным ублюдком. Ты часто видишь мою мать?

— Нет. Она стала вести затворническую жизнь, особенно когда умер твой дед. Мама пыталась вытащить ее куда-нибудь, но она упирается руками и ногами. Мама говорит, что она упивается своим горем.

— Ты считаешь? — спросил Уолт и подумал, что в таком случае вина за их разрыв лежит не только на нем.

— А ты сам пытался с ней помириться? — ворвался в его мысли голос Габби.

— Пытался. Вернее, приезжал к ее дому пару раз, но так и не смог решиться постучать в двери. Я просто стоял снаружи, но она, наверное, меня видела. Когда я писал ей, она не отвечала — даже когда я сообщил, что у нее родился внук.

— Как грустно и глупо!

— Да, ты прав. Но если ей нравится эта роль… — Уолт пожал плечами.

— Ты стал жестким человеком.

— Ты так думаешь?

— И давно пора — одно время мне казалось, что ты слишком мягок, чтобы выжить в этом мире.

— Жизнь способна многому научить, ведь так?

Следующие пять лет принесли с собой множество перемен. Хотя Уолт так и не сдержал своего обещания помочь Габби поступить в школу права, шурину все равно было грех на него жаловаться. Габби стал вице-президентом «Дабл-Ю-Си-Эф» по вопросам сбыта. Он был в полном восторге от своей работы, от дорогой машины, на которой ездил, от женщин, которых он с легкостью снимал, и от зарплаты, положенной ему Уолтом. Уолт также был очень доволен своим выбором: Габби отлично справлялся с обязанностями, заставляя работников трудиться более эффективно, но делая это довольно мягко. Кроме того, он был способен критически оценивать идеи, приходившие Уолту в голову.

Когда появлялись слухи о каком-то новом лекарстве, Уолт неизменно обсуждал их именно с Габби. Если его что-то тревожило, он всегда делился своими проблемами с шурином. Когда надо было принять важное решение, он обращался к Габби за советом.

Уолт ожидал, что Черити это не понравится, но она, похоже, не возражала. Быть может, дело было в том, что Габби — ее родной брат, а может, она все еще получала удовольствие от роли матери и домохозяйки. Теперь они жили в Уайт-Плейнсе, в красивом доме со встроенным гаражом, с четырьмя спальными комнатами, большим садом и бассейном. Они все еще иногда протирали глаза, чтобы убедиться, что это не сон и дом с двумя машинами в гараже и автоматическими воротами действительно принадлежит им. У Черити появились подруги — соседки, чьи мужья также посвящали все свое время работе. Теперь она организовывала ленчи и благотворительные обеды, а также участвовала в работе родительско-учительского комитета. Похоже, такая жизнь полностью ее устраивала.

То же самое ощущал и Уолт: после паршивого начала жизнь наконец-то повернулась к нему лицом. Он гордился своим домом и большим «мерседесом». Еще больше он гордился фирмой, которая росла так быстро, что, когда ему исполнилось тридцать девять, его уже можно было назвать очень богатым человеком. Но главной его гордостью был Хэнк, голубоглазый и светловолосый, как и он сам. Все указывало на то, что его сын будет таким же крупным и таким же умным, как отец.

Если Уолта и не устраивало что-то в такой жизни, так это то, что он мало видел своего ребенка. Нередко он уезжал из дому еще до того, как Хэнк просыпался, и возвращался, когда мальчик уже спал. Но ведь оставались воскресенья! Выходные Уолт полностью посвящал сыну: учил его играть в бейсбол, ловить рыбу, читать — словом, проводил с ним все свободное время.

У него была любовница — после разрыва с Иоландой это стало для него нормой жизни, хотя его первая секретарша, пожалуй, навсегда осталась в его сердце. Они встречались примерно год, но потом Иоланда бросила его ради кого-то еще. Она честно призналась, что новый мужчина богаче Уолта и что Уолт, в общем-то, ее устраивал, но ей пришло время подумать о своем будущем, и прежде всего о деньгах. Ее уход чуть было не разбил Уолту сердце: он стал рассеянным и даже перестал получать от работы удовольствие. Но прошло несколько недель, и он взял себя в руки. Он решил, что его ошибка заключалась в убеждении, что Иоланда его любит так же, как любит ее он. Но это было не так, и когда месяц спустя Уолт пришел в себя, он с грустью решил, что и сам ее не любил.

С женщинами, последовавшими за Иоландой, Уолт этой ошибки не повторял. Они пользовались им так же, как он использовал их: он установил себе это правило и неукоснительно придерживался его.

Габби женился во второй раз — на этот раз на сотруднице их фирмы, — и этот брак оказался для него счастливым. Иногда он в выходные привозил жену в Уайт-Плейнс, и они отлично проводили вместе время.

Уолт все богател, он приобрел в деловых кругах репутацию надежного партнера, но безжалостного дельца, его сын подрастал, жена была довольна жизнью, а любовница всегда рада принять его. Словом, он был счастливым человеком.

— Черити, ты обратила внимание на то, что Хэнк подволакивает правую ногу? — спросил как-то Уолт, когда они с сыном вернулись с прогулки по лесу.

— Да. Он сказал, что растянул ее, когда упал, споткнувшись о мяч.

— И давно это произошло?

— Не помню. Кажется, с неделю назад.

— И ты не обратилась к врачу?

— Уолт, но ведь это такая мелочь!

— Прошла уже неделя, а он все еще хромает. Вызови педиатра.

— Уолт, не делай из мухи слона. Дети часто падают, и что тут необычного? Хэнк слегка неуклюж, он всегда за что-то цепляется. Если бы я возила его к доктору Бозкичу каждый раз, когда это происходит, то мне пришлось бы жить под дверью его кабинета. Его проблема в том, что он никогда не смотрит под ноги, — засмеялась Черити.

— Его нужно показать врачу, — внешне спокойно проговорил Уолт, укладывая в портфель стопку документов. — Пусть он пока не ходит в школу.

— Уолт, что произошло? — оборвала смех Черити. — Ты никогда не был таким мнительным, что тебя беспокоит?

На ее лице также появилось выражение тревоги.

— Наверное, ты права, а я всего лишь старый паникер. Я уверен, что он просто потянул мышцу или что-нибудь в этом роде, но мы все равно повезем его к Бозкичу.

— Ты едешь на работу? — слегка обиженно спросила Черити. — Но ведь сегодня воскресенье!

— Да, но нам с Габби надо кое-что проверить: завтра мы улетаем в Мичиган, подворачивается одно выгодное дельце. Я останусь в городе.

— С любовницей? — бросила Черити.

— Нет, с Габби — если не веришь, можешь позвонить и проверить.

— Замечательно — тебя беспокоит состояние Хэнка, но заниматься им должна я. Просто прекрасно!

— Что делать, мы с Габби уже договорились. Мне пора ехать.

Ведя машину, Уолт почувствовал, что у него в животе словно образовалась льдинка: это был страх за сына. Он не сказал Черити, что за последние несколько дней заметил две вещи — взятые по отдельности, они ничего не значили, но вместе наводили на размышления.

Неуклюжесть, над которой подшучивала Черити, быстро прогрессировала. У Хэнка начались проблемы с учебой — ему стало трудно сосредоточиться, он словно постоянно витал в облаках. Но в чем причина? А еще тело мальчика стало менее гибким. Черити считала, что именно этим объясняется его неуклюжесть, что Хэнк слишком много играет в подвижные игры и часто растягивает мышцы. Однако когда она написала учителю записку с просьбой временно освободить его от физкультуры, заметного улучшения не последовало. Хэнк всегда хорошо владел пальцами, но после возвращения с прогулки по лесу Уолт заметил, что мальчик даже не может собрать мозаику «пазл».

Уолт подумал, что если собрать все эти факты вместе, то становится очевидным, что они являются симптомами, но симптомами чего?

Всю дорогу до Нью-Йорка он размышлял об этом, но в конце концов, решил, что пока для беспокойства нет особых причин. Однако его все равно тревожило какое-то смутное воспоминание, которое, как он инстинктивно знал, должно все пояснить. На этот раз Черити могла быть спокойной: сейчас он ехал на встречу с медицинскими справочниками, научными журналами и исследовательской лабораторией.

Несколько часов спустя он все же отыскал в горе книг и журналов статью, которую когда-то просматривал, и смутное беспокойство превратилось в сжигавшую его тревогу.

За пару лет до того один из биохимиков его компании прочитал на конференции в Атланте доклад о чрезвычайно редком наследственном заболевании. Как всегда в таких случаях, последовала дискуссия на тему, стоит ли заниматься поисками лекарства. Специалисты решили, что, поскольку болезнь эта редкая, а механизм ее протекания малопонятен, выделить средства на эту программу означало бы выбросить деньги на ветер, и Уолт утвердил это решение. Проект бы свернут, а докладчик, обидевшись, уволился и перешел на работу в другую компанию. Уолт решил, что обязательно должен отыскать бывшего сотрудника.

Он попытался успокоиться, убедить себя, что паникует абсолютно напрасно. Его знания в области медицины, без сомнения, превосходили знания большинства людей, но все же до узкого специалиста ему было далеко. И тем не менее…

Он не полетел в Мичиган, как планировал, вместо него туда отправился Габби. Сам он сидел у себя в кабинете и, забыв обо всех текущих делах, ждал звонка.

— Уолт? Это Дэвид Бозкич.

— Да-да, — чуть слышно ответил он.

— Я решил, что пока у меня ни в чем нет уверенности, лучше поговорить с тобой, а не с Черити.

— Это хорея Хантингтона? — с усилием проговорил Уолт.

— Эй, не торопись! Как ты сказал?

— Хорея Хантингтона… Ты же сам это знаешь, это генетическое заболевание…

— Уолт, не паникуй. Да, я слышал об этом синдроме, но могу тебя уверить, что я не знаю ни одного врача, который бы лично имел с ним дело. Это было бы чрезвычайным невезением…

— У Хэнка наблюдаются все ранние симптомы.

— Уолт, успокойся, пожалуйста! Возможно, это всего лишь совпадение, набор мелких расстройств. — Доктор явно пытался его ободрить.

— Дэйв, я ничего не могу с собой поделать. Ты же знаешь меня, я не впадаю беспричинно в панику. Остается молить Бога, чтобы я ошибался. Назови это инстинктивным страхом, мне все равно: я хочу, чтобы ты провел все необходимые анализы.

— Само собой, я сделаю все, что от меня зависит, и даже больше, — как-то неестественно рассмеялся Дэвид. — А пока что не волнуйся понапрасну, наверное, это всего лишь стрептококковая инфекция, которая не представляет почти никакой опасности, — продолжал успокаивать его врач, но было понятно, что он тоже встревожен.

— Да, Дэйв, еще одно: с семьей Черити что-то не в порядке. Ее родственники частенько попадали в сумасшедший дом, рано умирали или, как считается, спивались. А ведь если все дело действительно в хорее Хантингтона, именно этого и следовало ожидать — раньше эта болезнь была не известна науке.

— Уолт, да приди же в себя: с шестилетним ребенком может случиться что угодно! Давай пока не делать поспешных выводов, сначала мы все как следует проверим. Подумай вот о чем: нигде не упоминается, что хорея Хантингтона может развиться в столь раннем возрасте.

— Я уже думал об этом, — бесцветным голосом ответил Уолт.

Доктор промолчал.

— А что ты сказал моей жене?

— То, что она хотела услышать: что у Хэнка растяжение связок, но ему придется сдать кое-какие анализы. Советую тебе пока что не тревожить ее.

— Договорились.

Повесив трубку, Уолт попытался взять себя в руки. Ему отчаянно хотелось броситься домой, сжать Хэнка в объятиях и так защитить его от всех неприятностей.

Это была хорея Хантингтона: редчайшая болезнь, захватывающая целые семьи. Разумеется, Уолт вспомнил предупреждение матери о том, что семья Хорнбимов поражена безумием, что многие ее члены умерли молодыми. Дело было не в безумии: Хорнбимы просто выглядели такими. Частые падения, плохая координация движений и в итоге неспособность общаться с людьми — и все это из-за дефектного гена. Еще хуже было то, что болезнь поразила Хэнка уже в шестилетнем возрасте. «Ну почему Бог был так жесток к нему, почему не дал спокойно пожить, как многим другим, до двадцати пяти или тридцати лет?!» — повторял впавший в отчаяние Уолт. Кроме того, в молодом организме болезнь развивалась намного быстрее, чем в зрелом: мышцы быстро усыхали, и мальчик прямо на глазах становился беспомощным.

На два года Черити будто впала в безумие. Ее горе было столь велико, что она почти не могла спать; она утратила интерес ко все-. му на свете — к дому, друзьям, саду, к собственной внешности — и все время занималась только сыном. Она буквально душила мальчика своей навязчивой опекой.

— Черити, дай ему немного свободы. Позволь ему ходить в школу — ведь он этого так хочет, неужели ты не видишь? Мы должны, пока это возможно, пытаться относиться к нему как к нормальному ребенку, — сказал жене Уолт. Они сидели в столовой и завтракали — вернее, завтракал один Уолт, а Черити лишь одну за другой курила сигареты и изредка делала глоток черного кофе.

— А что если он упадет и поранится? Что если другие дети станут толкать его?

— Черити, учителя знают, что нужно делать в таких случаях, они ничего такого не допустят. Ты не забыла, что мы беседовали с ними на эту тему?

— Тебе абсолютно наплевать на сына, вот в чем дело.

— Ты сама знаешь, что это не так.

— Тогда почему ты ничего не делаешь?

— А что я могу сделать? — беспомощно развел руками Уолт.

— На тебя работает столько лабораторий и столько ученых! Если бы ты не был таким мерзавцем, то заставил бы их отыскать лекарство для твоего сына. — Черити в очередной раз заплакала.

— Все, что я могу, я делаю. Это жизнь, а не голливудское кино: лекарства не изобретают за одну ночь. На такие вещи уходят годы кропотливых исследований.

— Но разве у нас есть эти годы?! — резко бросила женщина.

— Исследования начались задолго до того, как мы с тобой узнали о существовании этой болезни. Мы и так поддерживаем связь со всеми специалистами мира, работающими в этом направлении. Больше я ничего не могу. Ты думаешь, если бы я мог что-то сделать, то не сделал бы этого? Ведь он и мой сын тоже.

— Это ты во всем виноват! Это тебе кара за твои грехи: Бог наказал тебя за то, что ты убил собственного отца! — Черити сорвалась на крик. Одной рукой она теребила пуговицы на своем халате, а другой мяла незажженную сигарету.

— Никто ни в чем не виноват, — устало проговорил Уолт, после чего встал и взял свой чемодан и ключи от машины.

На пороге он повернулся к жене:

— Послушай, дорогая, я понимаю, что тебе приходится пережить, — но, ведя себя таким образом, ты абсолютно не помогаешь Хэнку. — Он жестом указал на уже давно пришедшую в запустение кухню. — Позволь ему ходить в школу, он очень хочет быть таким же, как другие дети.

По пути в Нью-Йорк Уолт попытался овладеть своими эмоциями. Но тщетно: машина летела по гладкому шоссе, а за ее рулем сидел богатый и успешный человек в безукоризненном костюме и с элегантной прической и горько плакал, даже не заботясь о том, чтобы вытереть слезы.

Уолт часто думал о том, что салон автомобиля — единственное место, где он может побыть самим собой. Иногда он давал волю чувствам и от злости на проклятую болезнь начинал реветь и рычать, словно раненый лев, а иногда, как сегодня, молча плакал.

А что еще он мог сделать? Они летали в Лондон, Торонто, Вену, Стокгольм, во все места, где могли отыскаться специалисты, способные помочь им. Они испробовали все известные человечеству средства народной медицины. Черити подвергала сына десяткам лечебных диет. Уолт потратил состояние только на поездки, не говоря уже об исследованиях. И все это не дало никаких результатов: с каждым месяцем Хэнк все слабел, и в конце концов, врачи пришли к выводу, что в лучшем случае он скоро умрет, а в худшем на всю жизнь останется беспомощным инвалидом, неспособным даже разговаривать. Одни специалисты говорили, что он ничего не будет чувствовать, что его мозг отомрет, другие утверждали, что он останется в сознании, но его мозг будет заперт в увечном теле, более не способный общаться с внешним миром.

Уолт почти не молился — в отличие от Черити, которая обратилась к религии в надежде, что это может помочь. Но когда он все же возносил молитвы, то просил Бога дать его сыну еще немного пожить нормальной жизнью, а потом забрать его. После этого он всегда чувствовал себя виноватым, как будто предавал своего ребенка или даже убивал его. И тогда он ураганом врывался в исследовательские лаборатории и распекал биохимиков за то, что они до сих пор так и не нашли лекарства от хореи Хантингтона.

Уолт никогда не говорил Черити, что винить во всем следует не его, а ее. Хэнка поразила одна из редких болезней, передающихся случайным образом через гены родителей. Габби и Черити пока здоровы, но это не означало, что так будет и дальше. Именно генетический код Черити стал приговором ее сыну, и даже странно, что она, перечитавшая столько литературы по этой теме, до сих пор не сложила два и два и не поняла, в чем заключалась проблема. Быть может, правда была бы слишком жестокой для нее, и ее разум попросту не позволяет ей увидеть все в истинном свете, подобно тому, как неизлечимо больные пациенты верят, что их состояние улучшается?

Им ни в коем случае нельзя было заводить новых детей. Но это не составляло абсолютно никакой проблемы, ведь после того, как Хэнк заболел, Уолт с Черити стали спать врозь, и исполнение супружеского долга превратилось для них всего лишь в воспоминание.

Смахнув с глаз слезы, мешавшие видеть дорогу, Уолт повел автомобиль дальше. Недавно он подошел вплотную к сделке с «Дьюлинг фармацевтикалз», а значит, заложил основу для создания всеамериканской аптечной сети и превратился в крупнейшего в США производителя лекарств. Но весь успех, которого он добился, все деньги, сыпавшиеся на него, как из рога изобилия, не могли помочь ему передать свою империю сыну. Он уже начал задумываться, осталось ли у него желание продолжать это дело.

На третий год после начала болезни Хэнк уже ездил в коляске. Прошло еще несколько месяцев, и он оказался прикован к постели.

— Папа, я умру? — спросил он как-то утром отца.

Уолт остановил взгляд на сыне, ощутив, как болезненно сжалось его сердце от этого вопроса. Как можно говорить о смерти с девятилетним ребенком? Он заставил себя улыбнуться:

— Надеюсь, нет, сынок: мне нравится жить, но я не знаю, захочу ли я продолжать топтать землю, если тебя не будет рядом.

— Тогда мне надо бороться с этой хореей. Я не хочу, чтобы ты умер.

— Ты прав, сын, мы будем вместе бороться с ней. Вот увидишь, пройдет несколько месяцев, и мы опять станем вместе ходить на рыбалку, — стиснув зубы, проговорил Уолт. Лишь выйдя из комнаты, он дал волю своим эмоциям и ударил кулаком по стене.

И Хэнк действительно боролся с недугом. Уолту, охваченному любовью к сыну, оставалось только восхищаться его безропотным мужеством. А потом Хэнк подхватил вирусную инфекцию, и вскоре его горячее маленькое тело билось в конвульсиях. Мольбы Уолта были наполовину удовлетворены: Хэнк остался жив, но его мозг оказался непоправимо поврежден. По крайней мере, он не был обречен жить пленником увечного тела. Иногда Уолт думал, что это в некотором смысле благословение Небес.

Однажды Уолт вернулся из поездки и увидел, что Хэнка больше нет дома. Его комната была пуста, игрушки собраны в коробки и спрятаны, а на стены наклеены новые обои.

— Я отдала его в частную лечебницу, — почти спокойно сообщила Черити.

— О нет! — воскликнул Уолт, ошеломленный этой новостью.

— Легко тебе говорить — ты так редко бываешь дома. Именно мне пришлось вынести основную тяжесть, но я так больше не могу.

Его больше нет, мы будем считать, что он умер. Мы продолжим жить своей жизнью, начнем все сначала… как будто Хэнка никогда и не существовало, — всхлипнув, закончила его жена.

Уатт не стал ее утешать — в этом не было смысла, они уже давно стали фактически чужими людьми. Зайдя в свой кабинет, он сел на диван и задумался. Возможно, Черити права, возможно, в частном доме инвалидов Хэнку будет даже лучше, ведь там его ждет профессиональный уход. Пожалуй, когда он не хотел никуда отдавать сына, им двигал чистый эгоизм.

Теперь он каждое воскресенье ездил навещать Хэнка, но делал это не из чувства долга, а потому, что сам хотел этого. Черити же не побывала в лечебнице ни разу.

6

Они горевали, но порознь. Уолт не знал, что ощущает Черити, и не расспрашивал ее об этом, так же как она не расспрашивала его. Он и не желал этого, не хотел, чтобы кто-нибудь вторгался в его личный мир скорби. Он решил, что Черити чувствует то же — но их реакция на трагедию, произошедшую с сыном, была абсолютно непохожей.

Для Уолта, фактически потерявшего мать, сын оставался единственным близким человеком, и боль его утраты была особенно сильной. Два человека, которых он так любил, были живы, но при этом безвозвратно потеряны для него. Возможно, ему было бы легче жить, зная, что они умерли, а так его сын был живым мертвецом, а мать не желала его знать. Он начал задумываться о том, насколько проще става бы его жизнь, если бы они оба умерли. В первое время он охладел к работе и даже уже решил бросить все — ведь теперь он не мог передать свое творение сыну. К счастью, до этого дело не дошло: работа оказалась для него панацеей от скорби. Без Хэнка дом уже не был для него настоящим домом, поэтому он стал больше времени проводить на работе, а значит, и зарабатывать больше денег. Уолт быстро поднимался вверх по списку самых богатых людей Америки, и теперь его фотографии постоянно появлялись в журнале, «Форбс». Чтобы не сойти с ума и хоть чем-то занять себя, он поставил себе новую цель: оказаться на самом верху этого списка.

Он абсолютно не понимал свою мать. Его отец был мертв вот уже более двадцати лет, но Розамунда по-прежнему не отвечала на письма сына — ни когда родился Хэнк, ни когда он заболел. Теперь Уолт ругал себя за слабость, за то, что писал ей наперекор собственному решению покончить с прошлым. Но тогда он небезосновательно считал, что мать, способная на такую любовь к Стиву, не сможет проигнорировать появление внука. Возможно, она действительно что-то чувствовала к ребенку, возможно, тоже горевала, когда он заболел, но она все равно не захотела поделиться с сыном этой болью, решив продолжать наказывать его.

Он поддерживал Розамунду материально. Старый деревянный дом на краю леса по-прежнему был ее жилищем, но стал совсем другим: в нем теперь были новая кухня, новая сантехника и мебель, и каждый год Розамунда делала косметический ремонт дома. Уолт знал все это от своего адвоката, он сам еще много лет назад сказал, что хочет знать, на что идет каждый цент его денег. К удивлению юриста, Уолту даже нужно было знать, какого цвета портьеры висят на окнах дома матери. Дело в том, что Уолт до сих пор помнил каждую мелочь в родительском доме, и ему не хотелось, чтобы образ дома его детства тускнел. Мать каждый год меняла автомобиль и ежегодно отправлялась на отдых, обычно в морской круиз. Адвокат рассказывал Уолту все, что ему удавалось узнать об ухажерах Розамунды, о том, кем они работают и каков их финансовый статус. Розамунда до сих пор была привлекательна и следила за собой, так что нет ничего удивительного, что у нее были поклонники, но ни одного из них так ни разу и не пригласили в дом. «А значит, — сделал вывод Уолт, — никто не делил с ней постель». Адвокат говорил ему, что Розамунда вполне довольна жизнью, и Уолт надеялся, что так оно и есть.

Мать Не знала, что деньги, позволявшие ей вести такой приятный образ жизни, поступали именно от Уолта: если бы она догадалась об этом, то наверняка отказалась бы принять хоть доллар, и к грузу вины, лежавшему у него на душе, прибавилась бы ответственность за ее нищету. Адвокат рассказал ей сказку о значительных вложениях в доверительный фонд, сделанных ее отцом и приносящих солидный ежегодный доход. Уолт по-прежнему часто тешил себя мыслью, что как-нибудь даст матери знать, что это его усердная работа, его успехи обеспечили ей комфорт. Но это желание оставалось для него несбыточной мечтой.

Уолт был постоянно занят, встречался с множеством людей, но чувствовал себя одиноким. Он знал, что работники дружелюбны к нему лишь потому, что он их начальник, а не потому, что он нравится им как человек. Мало того, он понял, что большинство работников его побаивается. Он знал, что винить в этом следует лишь себя самого — с годами он стал более нетерпимым. И ему было известно, почему это началось: он понял, что дружба была ненастоящей, что сотрудники не спорят с ним лишь потому, что он босс. Это раздражало его и заставляло возводить вокруг себя все более высокую стену. Единственным человеком, которого можно было с натяжкой назвать его другом, была секретарша Бет. Иногда он даже позволял себе думать, что нравится ей именно из-за своих личных качеств.

Женщин Уолт менял дюжинами: такова была его реакция на диагноз, поставленный Хэнку. Он обнаружил, что в постели с женщиной на время забывает о давившей его боли, что боль словно отступает и даже уходит.

Так что, помимо «официальной» любовницы, живущей в снятой им квартире, он постоянно пользовался услугами девушек по вызову. Уолт не слишком гордился тем, что лишь цинично использовал их для облегчения своих мук, и пытался сгладить вину щедрыми подарками и крупными суммами денег.

Именно ненасытность в отношении женщин заставила его усвоить привычку неукоснительно записывать, где и с кем он провел каждый час своей жизни. Причина была проста: однажды кто-то, предположительно клиент, жестоко убил одну девушку по вызову. Полиция нашла в ее бумагах его имя и телефон — в числе многих других, — но информация была зашифрована, и на ее расшифровку полицейским понадобилась неделя. Поскольку клиентов было много, то на их опрос ушла еще неделя, и лишь после этого служители закона добрались и до Уолта. Он долго не мог вспомнить, где и с кем был в ту роковую ночь, и так разволновался, что следователь решил задержать его. Уолт провел почти сутки в предварительном заключении. В его рабочем дневнике отыскалась запись, что весь тот день он провел в Нью-Йорке, но про вечер там ничего не говорилось. Из передряги его вытащил Габби: как оказалось, его шурин вел дневник. В тот вечер они вместе поужинали и отправились в ночной клуб, где Уолт познакомился с девушкой по имени Рокси. После того как полиция отыскала ее, алиби Уолта было обеспечено. Испытанное настолько не понравилось ему, что он решил больше не повторять подобных ошибок отныне он постоянно вел дневник, где с помощью — специального шифра фиксировал каждое свое движение.

Реакция Черити на ухудшение состояния Хэнка изумила всех, кто знал, какой заботливой матерью она была: она вела себя так, будто сына никогда не существовало. Она спрятала все его фотографии, запретила даже упоминать имя мальчика, словом, стерла из своей жизни память о нем.

Это могло показаться весьма необычным способом выражения скорби, но Уолт догадывался, почему жена так делает: она слишком сильно любила Хэнка, чтобы поступать как-нибудь иначе. Судя по всему, лишь делая вид, что мальчика просто не было, она могла справиться с ужасом и болью. Впрочем, это было всего лишь догадкой: они никогда не разговаривали на эту тему, ведь Уолту тоже запрещалось упоминать о Хэнке.

Вскоре после того, как сына отвезли в дом для неизлечимо больных, Уолт предложил Черити вместе навестить его.

— Это хорошее место, медсестры там очень доброжелательные. Ты знаешь, мне даже показалось, что его состояние немного улучшилось. Я уверен, что в прошлое воскресенье он отреагировал на мой голос, — спокойно сказал он. — Почему ты никогда со мной не поедешь? Давай прокатимся, тем более погода просто отличная.

— Спасибо, но я не могу. У меня дела, — вежливо ответила Черити — словно он пригласил ее на какой-нибудь ленч.

— Неужели эти дела не могут подождать?

— Нет, Уолт, я не поеду. И пожалуйста, никогда больше не заговаривай на эту тему.

Уолт по-прежнему каждое воскресенье ездил проведывать Хэнка, а Черити с головой окунулась в светскую жизнь. Она решила, что дом в Уайт-Плейнсе недостаточно велик и недостаточно величествен для ее новых честолюбивых планов, особенно если учесть, какие деньги теперь водились у ее мужа. Уолт был только рад продать дом — с ним было связано слишком много тягостных воспоминаний.

Они купили двухуровневую квартиру на Парк-Авеню. Черити с энтузиазмом принялась обставлять и украшать ее. Уолт предоставил ей в этом полную свободу действий: это было то немногое, что он мог сделать, чтобы загладить по-прежнему грызущее его чувство вины перед женой. По крайней мере, ему надо было вести дела фирмы, а Черити до сих пор совсем нечем было занять себя.

Обустраивая квартиру, Черити также стала больше внимания уделять своей внешности. Она села на диету и сбросила десяток килограммов, снова сделавшись худой, как скелет — но именно этого требовала мода. Она поставила на зубы коронки и сделала пластические операции на челюсти и носу. Она тратила огромные деньги на одежду, которую покупала у лучших кутюрье, и каждый день проводила по несколько часов в салоне красота. Теперь у нее постоянно была новая прическа, волосы она покрасила в белый идет. Словом, это была уже совсем другая Черити, ее даже можно было назвать привлекательной.

Высший свет с радостью принял ее в свои объятия и закружил в нескончаемом вихре. Как оказалось, нью-йоркское общество, в котором они вращались, гораздо больше интересует состояние вашего банковского счета, чем то, откуда вы прибыли и кем вы были раньше. Черити убедила Уолта, что он должен жертвовать значительные деньги музеям, художественным галереям, опере и балету. В ответ их постоянно приглашали на приемы, обеды и балы, а вскоре исполнилась и самая заветная места Черити — она вошла в состав разных благотворительных комитетов.

У нее появилось новое увлечение — встречаться со знаменитыми людьми. Она чуть ли не коллекционировала их. Если в город прибывал знаменитый киноактер, политик или член какой-нибудь европейской королевской семьи, Черити обязательно приглашала его пообедать у них, погостить несколько дней или пройтись по магазинам, а напоследок засыпала подарками.

Первое время Уолта это только изумляло, но постепенно он и сам втянулся в эту игру. Ему доставляло удовольствие видеть за своим столом известного человека, но больше всего ему нравилось, когда в газетах, в отделах светской хроники, появлялась его фотография. «Возможно, в далеком Орегоне одна леди тоже прочитает эту газету и поймет, каким богатым и знаменитым стал ее единственный ребенок?» — думал он.

Желание полюбить кого-нибудь больше не посещало его, и когда он вспоминал, как мечтал об этом в тридцать лет, то начинал смеяться над собой. «Тогда я был похож на потерявшегося ребенка», — говорил он себе.

Теперь любовью всей его жизни была работа.

7

США, весна 1992

Уолт неукоснительно придерживался одного правила: никогда не вступать в любовную связь с сотрудницами. Независимо от того, насколько привлекательной была женщина и как сильно его к ней тянуло, он решил, что никогда не попадется в эту ловушку. Ловушкой он считал подобные отношения потому, что слишком часто видел их последствия. И дело было не в том, что он скучал по Иоланде, а скорее в том, что на подготовку хорошей секретарши уходит много лет — а ведь стоит любовникам один раз поссориться, и секретарша уходит, унося с собой коммерческую информацию, которую она вполне может продать следующему нанимателю. Кроме того, обычно жены легко узнают о служебных романах от других сотрудников: мудрая жена всегда сообразит завести в штате, компании подругу, которая будет передавать ей все сплетни. Было и еще одно соображение: алиби, которое подтверждает кто-то из твоих сотрудников, полиция вполне обоснованно считала менее надежным. «Ну, уж нет, лучше не впутываться во все это», — еще много лет назад решил для себя Уолт.

Когда в компанию пришла Бет, такая красивая и сексуальная, он, как и любой другой мужчина, испытал большой соблазн закинуть удочку, но устоял. И теперь был очень рад этому, их с Бет связывали прекрасные деловые отношения, основанные на взаимном уважении. Она хорошо понимала его, не боялась и знала о том, как функционирует его империя, почти все — лучше ее об этом были осведомлены, пожалуй, только Габби и он сам. Секс мог все это непоправимо испортить.

Сейчас Уолт стоял у окна своего ультрамодного кабинета и глядел вниз, на вереницу фургонов и грузовиков, которые развозили его фармацевтическую продукцию по всей стране. За ними тянулась железнодорожная ветка с вагонами, украшенными логотипом его компании.

В дверь постучали. Он обернулся, и сердце его сладко замерло.

Винтер Салливан, пришедшая на собеседование со своим возможным работодателем, не была красивой в традиционном смысле этого слова. Ее большие зеленые глаза посажены чуточку широко, рот немного меньше, чем того требовала мода, а нос с небольшой горбинкой.

В этом лице все черты были неправильными, и в то же время оно создавало впечатление необычайной привлекательности. Великолепные светлые волосы, прямые и гладкие, напоминали поверхность спокойного пруда, и Уолту тут же захотелось коснуться их, ощутить их шелковистость. Ее нельзя было назвать ни низкого роста, ни высокой, ни полной, ни худощавой. Но главным было то, что Винтер излучала жизненную энергию и оптимизм даже тогда, когда не улыбалась, когда же на ее лице зажигалась улыбка, оно буквально светилось. Ее улыбка не была проявлением вежливости, самодовольства или застенчивости — это была широкая искренняя улыбка.

— Мисс Салливан, — протянул руку Уолт, — судя по всему, вы именно тот человек, которого искала наша компания.

— Но вы ведь не задали мне ни одного вопроса, — ответила женщина мягким голосом, в котором ему послышался смех.

Осознав свой промах и подумав, что же такое на него нашло, Уолт произнес:

— Это собеседование было всего лишь формальностью, приглашением в штат. Вы и ваше резюме произвели на моих кадровиков сильное впечатление. — Он похлопал ладонью по папке, лежавшей на его широком столе из стекла и стали, после чего уселся в кресло из хрома и черной кожи и попытался напустить на себя серьезный вид.

— Они меня изрядно помучили. — В голосе Винтер снова зазвучал смех, и Уолт подумал, что мог бы слушать этот голос часами.

— Вам предстоит занять очень важную должность. Фармацевтика — довольно скользкая область, и нам необходимы хорошие отношения с прессой и общественностью. Я знаю, что последние пять лет вы работали в компании «Цайгелз». Почему вы решили сменить место службы?

Уолт ощутил, что постепенно приходит в себя, но ему все равно хотелось сказать Винтер, какая она красивая и как она ему нравится.

— Скажем, так работая в традиционной фармацевтической фирме, я смогла ознакомиться со всеми плюсами и минусами этой области. Если помните, «Цайгелз» столкнулась с серьезной проблемой: с судебными исками по поводу транквилизатора «Меридиан».

Уолт кивнул: он действительно хорошо помнил тот шум, который поднялся в прессе вокруг этого дела. Тогда его конкурентам пришлось выплатить по несколько миллионов парочке беременных женщин, у которых произошел выкидыш. Не исключено, что успокаивающее средство было тут абсолютно ни при чем, но в тех обстоятельствах было дешевле заплатить, отозвать средство, немного его переделать и вновь выбросить на рынок с предупреждением, что во время беременности принимать его не рекомендуется.

— Кроме того, работая там, я почувствовала, что меня все сильнее интересуют гомеопатия и траволечение. Я знаю, что ваша компания активно этим занимается.

— В данный момент подобные средства составляют лишь тридцать процентов общего объема нашего производства, — ответил Уолт и тут же пожалел об этом: а что если Винтер утратит интерес к работе? Может, стоит сказать ей, что они собираются увеличить долю народных и гомеопатических средств?

— Мне это известно, но ведь когда речь идет об альтернативной медицине, треть — это не так уж мало, — ответила Винтер еще до того, как Уолт принял решение, стоит ли ему говорить неправду.

— Мой дед утверждал, что растительные лекарственные средства — это вовсе не альтернативная медицина, а настоящая, подлинная. — Уолт рассмеялся. — Кроме того, вспомните, как много современных средств имеют среди своих компонентов лекарственные травы. Вам еще не показывали нашу ферму в Коннектикуте? Нет? Вы обязательно должны побывать там, это очень интересно.

«Я лично покажу тебе все», — мысленно добавил он.

— С радостью, — улыбнулась Винтер. — Я использовала слово «альтернативный» только потому, что лучшего определения пока не придумали. — Она говорила с такой убежденностью, что Уолту захотелось расцеловать ее. — Считаю, что традиционная и альтернативная медицина должны идти рука об руку. Именно эту мысль я хотела бы донести до сознания людей.

Уолт наклонился вперед:

— Жаль, что здесь нет моего деда. Иногда мне кажется, что он пришел бы в ужас, узнав, какую стезю я избрал. Старик никогда не имел дела с традиционными лекарствами, он был категорически против них. Но не все так просто.

Уолт бросил короткий взгляд на часы. Ему хотелось бы предложить Винтер пообедать вместе, но он понимал, что для первой встречи это чересчур.

— У нас тут есть чудесная столовая, так что, если хотите, можете здесь же и пообедать, — не сдержался он. — После обеда я собираюсь в Коннектикут, не желаете поехать со мной?

— С удовольствием. Благодарю вас, мистер Филдинг. — Женщина встала, и Уолт сказал себе, что вместе с ней пойти в столовую было бы перебором. К тому же если уж он вдруг решил поехать на ферму, то придется весь обеденный перерыв заниматься текущими делами, иначе Бет может объявить ему войну.

Как только Винтер вышла, он вызвал Бет.

— Бет, пусть остальными претендентами займется кто-то другой. Скажи механикам, что к двум часам моя машина должна стоять у входа, и сообщи мисс Салливан, чтобы она тоже была готова к этому времени.

— Хорошо, мистер Филдинг, — улыбнулась ему секретарша.

— Что это за ухмылка?

— Так вы решили взять ее?

— Она — отличный специалист.

— Разумеется, мистер Филдинг. — Бет повернулась и плавной походкой вышла из кабинета. Уолт же ощутил себя маленьким мальчиком, которого поймали на краже варенья.

Все это было девять месяцев назад. За это время Уолт ни разу не прикоснулся к Винтер, хотя ему отчаянно этого хотелось. Он знал, почему сдерживает себя: он боялся потерять ее, утратить ее дружеское расположение. По тому, как Винтер иногда смотрела на него и как ее рука время от времени задерживалась в его ладони, Уолт догадывался, что она тоже к нему неравнодушна. Завести роман; было бы так просто — и в то же время так сложно!

Если они станут любовниками, то как долго это будет тянуться? Как скоро она почувствует неудовлетворенность таким положением дел и захочет большего? Ради Винтер он в мгновение ока развелся бы с Черити, но разве это возможно? Жена обязательно обратится в полицию. Без сомнения, наказания можно избежать — прошло уже слишком много лет, и все сведется к ее показаниям против его. Но что скажут его приятели — большие люди, дружба с которыми так ему нравилась? Уолт знал, что они подумают — что дыма без огня не бывает. Тяга к знаменитостям была его слабостью, он это хорошо понимал и пытался с собой бороться. Но теперь все эти люди были частью его жизни, и если они отвернутся от него, это будет означать, что он утратил свои позиции в этом мире и откатился назад.

Уолт с первого взгляда понял, что Винтер совсем не такая, как его знакомые, и за прошедшие месяцы лишь убедился в том, что не ошибся. Ему, в общем-то, и не нужны были никакие доказательства, но окончательно расставил все точки над «i» один эпизод. Как-то раз Вишер вместе с ним посетила заведение, где содержался Хэнк Они собирались принять участие в конференции, которая проходила в Лондоне, а после этого Уолт должен был полететь дальше, в Индию и Египет. По пути в аэропорт Уолт сказал, что ему нужно сперва кое-куда заехать.

Водитель подкатил лимузин к окруженному большим садом яркому зданию.

— Красивое место, правда?

— Это дом инвалидов.

— Похоже, он весьма дорогой.

— Даже очень, но зато он лучший. Иначе и быть не могло, — мрачно добавил Уолт.

— Уолт, кто здесь живет? — мягко спросила Винтер. Когда они оставались наедине, она всегда обращалась к нему по имени.

— Мой сын.

Женщина не стала выпытывать у него подробности и лишь молча положила свою узкую ладонь на его запястье.

— Можно я пойду с тобой? — спросила она, когда лимузин остановился на стоянке.

— Ну, если хочешь… На самом деле это очень скучное зрелище, — ответил Уолт и тут же пожалел, что демонстрирует подобную бесчувственность. — Я хотел сказать, скучное для тебя, — неловко поправился он и подумал, что надо было отказать ей: он предпочитал видеться с Хэнком без посторонних.

— Я уверена, что ты преувеличиваешь.

Они вошли в дом инвалидов. Это название абсолютно не вязалось со зданием, в котором совсем не чувствовалось запахов больницы: скорее оно напоминало обычный загородный дом. В приемной их приветствовала элегантно одетая служащая, непринужденно болтая, она провела их по устланному ковром коридору в комнату Хэнка. Возле двери стояла, словно дожидаясь их, сиделка. Они вошли в довольно симпатичную комнату, уставленную старинной мебелью, ее высокие створчатые окна, завешенные блестящими ситцевыми шторками, выходили в красивый сад.

— Добрый день, мистер Филдинг. Хэнк слегка простудился, поэтому мы решили, что сегодня он должен полежать в постели, — мягко сказала сиделка, совсем не похожая на обычных представительниц этой профессии.

Отметив про себя, что его указания неукоснительно соблюдаются — телевизор выключен, а вместо этого в комнате звучит спокойная музыка, — Уолт по пестрому ковру подошел к кровати и посмотрел на сына. Хэнку было уже тринадцать, но он больше напоминал шестилетнего мальчика. У него было худое, неразвитое тело, однако сильнее всего постороннего человека поражало лицо мальчика-. в нем напрочь отсутствовала жизнь. Выражение этого лица было таким же пустым, как в тот день, когда его мозг прекратил функционировать. Широко раскрытые глаза непонимающе уставились на Уолта.

— Привет, Хэнк! — произнес отец и пожал мальчику руку. — Я решил, что надо проведать тебя. Знаешь, я на несколько дней улетаю в Лондон. Что ты хочешь, чтобы я тебе привез? Я тут подумал, что надо купить тебе настоящий английский макинтош фирмы «Барбери», ведь ты иногда гуляешь под дождем. А еще я привезу тебе открытки…

Этот монолог продолжался добрых двадцать минут. Уолт говорил о бейсбольном матче, на котором не был уже много лет, и о выдуманной им рыбалке, о музыке ни разу не слышанных им групп и о фильмах, которых никогда не видел.

— Ну ладно, Хэнк. Время поджимает, — наконец сказал он, нагнулся и поцеловал мальчика в лоб. — Увидимся, — попрощался он с порога, и тогда Винтер, все это время простоявшая у окна, подошла к кровати и тоже поцеловала Хэнка.

— Пока, Хэнк, была рада с тобой познакомиться, — произнесла она.

Они в полном молчании вышли, сели в машину и поехали прочь. До самого аэропорта никто из них не произнес ни слова. Уолт погрузился в обычные для его воскресений печальные размышления, а Винтер просто сидела, сжав его руку.

— Уолт, мне очень жаль, — наконец сказала она.

— Грустное зрелище, правда?

— Такой милый мальчик!

— Да, — ответил Уолт и опустил голову, сдерживая эмоции, так легко выходившие наружу по воскресеньям.

— Я понимаю, что ты чувствуешь — со всеми-то твоими возможностями, лабораториями и биохимиками. Наверное, тебе ужасно трудно принять это.

— Так и есть, — чувствуя, что он не сможет долго сдерживаться, посмотрел в сторону Уолт.

— Я не слишком назойлива? Ты хочешь поговорить на эту тему?

— Да, — ответил он и судорожно всхлипнул. Все годами подавляемые слезы разом хлынули из его глаз. Винтер обняла его и держала так до тех пор, пока его боль и грусть не стали утихать. И тогда он начал говорить — так, как не говорил больше ни с кем, даже с Габби.

— К нему ездишь только ты? — спросила Винтер, когда буря эмоций затихла.

— Да… Думаю, Черити просто не может… Я не держу на нее зла это действительно тяжелое зрелище. Она исключила его из своей жизни, сделала так, чтобы он для нее не существовал. Наверное, только так она могла избежать безумия.

— А ты — почему того же не сделал ты?

— Ни за что! Пока он лежит здесь, во мне не угасает надежда. Мне говорят, что он меня не узнает, что он не понимает ни слова из того, что я ему говорю, но я в это не верю. Кто знает…

— Действительно, кто знает, что он чувствует на самом деле? Ты прав — нельзя бросать его здесь одного. Я уверена, что он узнает тебя, что такая любовь, как твоя, пробьет любые барьеры.

Уолт улыбнулся женщине:

— Прости, что подверг тебя этому испытанию.

— Ну что ты! Наоборот, я рада, что ты почтил меня своим доверием.

В Лондоне Винтер зашла в магазин и купила там дорожную сумку «Барбери».

— Это для Хэнка, — просто сказала она, передавая сумку Уолту.

Это произошло две недели назад. Тогда Уолта пронзила мысль, что он не сможет долго сдерживаться…

США, осень 1992

— Ты что, собираешься проваляться здесь весь день?

На пороге его кабинета стояла Черити.

— Вот черт! Должно быть, я заснул. — Уолт зевнул и потянулся.

— Сегодня мы идем на ужин к Шопширам. Кажется, там будет Роберт Редфорд.

— Правда? — проговорил он, ощутив, как его охватывают усталость и безразличие.

— Да что с тобой такое? У тебя есть час, чтобы прийти в себя, — резко проговорила Черити.

Уолт опустил ноги на пол и сел.

— Черити, пожалуйста, скажи мне, почему ты никогда не ездишь к Хэнку?

Лицо жены напряглось:

— Мы уже обсуждали эту тему.

— Разве? А мне кажется, что нам следует поговорить об этом.

— Ты знаешь, что я чувствую по поводу этой катастрофы: я считаю, что это была кара, ниспосланная на тебя Небом. Я не хочу его больше видеть.

— А я считаю, что ты обязана навещать его, что мы не должны его забывать.

— О, я не забыла его, Уолт. Я никогда ничего не забываю.

С этими словами она вышла, а Уолт еще некоторое время сидел и вспоминал, какое облегчение он испытал, поговорив с Винтер. Ему было немного жаль Черити, ведь она ничего подобного не пережила.

До приема, который устраивал Гатри, оставалась неделя. Черити ходила по магазинам и подбирала аксессуары к купленному на днях платью. Должно быть, задумавшись о чем-то своем, она вышла на проезжую часть и была сбита каким-то такси.

Уолт сидел у себя в кабинете, когда Бет сообщила ему это известие. К своему стыду, он осознал, что его первой реакцией было чувство огромного облегчения. Быть может, отныне он свободен? Но это была лишь минутная слабость: он быстро взял себя в руки и спросил секретаршу:

— С ней все в порядке?

— Не знаю, мистер Филдинг. Я вызвала вашу машину.

Спустя несколько минут он подошел к койке, на которой лежала его жена.

— Что произошло? — спросил он.

— Сама не знаю — витала в облаках, наверное. Вот незадача! Ты только погляди на меня! — жалобным тоном проговорила Черити.

— У тебя на лбу огромный синяк.

— Это пустяки, главное — нога. Доктор говорит, что пройдет месяца три, прежде чем я смогу ходить. Я хочу, чтобы ты забрал меня отсюда и отвез домой — терпеть не могу больницы.

— Конечно, дорогая.

— Жаль, что я не попаду на бал, который устраивает Гатри, я так его ждала. Но ты все равно должен туда пойти.

— Сам?

— Ты будешь знать почти всех гостей. Я хотела бы услышать, что там будет.

С трудом подождав ровно столько, сколько требовали приличия, он вышел из палаты. Ему так не терпелось позвонить, что он воспользовался ближайшим телефоном-автоматом:

Винтер, это Уолт. На следующей неделе я приглашен на одну вечеринку в Париже, не хочешь поехать со мной?

Глава 6

Дитер

1

По дороге в Германию, осень 1992

Дитера безмерно удивили собственные ощущения. Он заключил с Его Превосходительством неплохую сделку, и внушительная сумма — часть его комиссионных, уже была переведена на его счет в швейцарском банке. Остальная часть должна была поступить после завершения операции, однако он чувствовал, что все это оставляет его абсолютно равнодушным.

Он сидел на веранде испанской виллы, пил чашку за чашкой слад-, кий кофе и наблюдал за тем, как Его Превосходительство изучает характеристики огнестрельного оружия, бронетранспортеров, ракетных комплексов и прочих вещей, которые более благоразумные державы запрещали приобретать его стране. Дитеру отчаянно хотелось сказать: «Бога ради, решайтесь: берете или нет? Мне лично наплевать, что вы решите!» Это желание поразило его: раньше он никогда не чувствовал ничего подобного. Описывая свой товар, он всегда переживал истинное удовольствие — но на этот раз все было иначе.

Вместо эйфории он чувствовал какую-то пустоту. Он не был возбужден, не был доволен и даже не скучал. Это было так не похоже на него!

Всю дорогу от прибрежного испанского городка до его дома в Германии Дитера мучили смутные дурные предчувствия. Это было так странно, что он даже не остановился на ночь в Каннах, хотя заранее планировал эту остановку. Необычность ощущений не позволяла ему заснуть и не давала усталости завладеть им. Ему было ясно: что-то пошло не так.

На рассвете его мощный «мерседес» ворвался на узкие улочки городка, около которого он жил, промчался по ним и свернул на дорогу, ведущую к его дому. Там он замедлил ход, чтобы не сбить какое-нибудь животное, случайно выскочившее из лесу. Подъехав к высокой вычурной железной ограде, он притормозил у ворот, возле которых стояла будка с его личной охраной. Еще раз он затормозил, когда из-за поворота дороги показался любимый дом. При виде старинного ухоженного здания он с облегчением вздохнул: последние сто миль его терзало мрачное чувство, что с самым дорогим из его владений случилось что-то плохое. Перед ним стоял окруженный парком небольшой белый замок, такой живописный на фоне коричнево-зеленых гор. Сознание того, что он обладает замком, в котором провел раннее детство, всегда доставляло ему острое наслаждение. «По крайней мере, хоть это ощущение никуда не делось», — подумал Дитер и, нажав на педаль сцепления, покатился вниз по пологой подъездной дорожке.

Услышав урчание мотора, на ступеньки вышла Магда. Дитер с самого начала знал, что она обязательно выйдет встретить его. Она ждала мужа всегда, даже когда он не сообщал точного времени своего приезда, и выходила ему навстречу независимо от того, был ли это день или ночь. За все годы их брака он еще ни разу не возвращался в пустой дом.

— Любимая! — Дитер поцеловал жену в щеку. Ему хотелось подхватить Магду на руки и усыпать ее лицо поцелуями, но он никогда этого не делал — это было бы нечестно, ведь дальше поцелуев дело: у них не шло. Он всегда держался с ней чуть холодно: так было лучше для них обоих.

— Дитер, я скучала по тебе! — как обычно, воскликнула Магда. Учитывая характер их отношений, можно было подумать, что она просто отдает дань вежливости. Но такой вывод был бы ошибкой: Магда всегда была искренна в проявлении чувств.

— Позавтракаешь или сначала ты хотел бы поспать?

— Позавтракаю. Если я лягу спать, то просплю до завтрашнего утра, а у меня назначена встреча в Мюнхене.

Дитер прошел следом за женой в маленькую столовую, окна которой выходили на заливные луга. Пожалуй, эта сторона замка была его любимой. Как всегда, стол был сервирован идеально, в центре в серебряной вазе стояла живая роза — по словам Магды, этим утром она сорвала ее с куста, который они вместе посадили, когда она только переехала в замок. Сообщив это, она исчезла в крохотной кухоньке, которую они оборудовали в кладовой. Магда сама предложила такое устройство столовой — так она могла, не беспокоя прислугу, кормить и поить его, когда бы он ни вернулся. Она всегда была очень тактичной и сердечной — неудивительно, что их слуги готовы были умереть за нее.

— Извини за то, что слоилось два дня назад! — Чтобы жена услышала его из кухни, Дитер почти крикнул это. Он уже извинялся по телефону, что ударил ее, но для того, чтобы извиниться лично, специально выбрал момент, когда она не могла его видеть. Так ему было проще: он терпеть не мог просить у кого-нибудь прощения.

— А, ты об этом… Ты ведь уже извинялся. Пустяки, я обо всем забыла, — ответила Магда. Дитер был абсолютно уверен, что она скажет именно это. Ему часто приходилось просить прощения за свои внезапные вспышки, и Магда всегда прощала его. Но одно дело — вспылить и совсем другое — ударить ее. Оба они прекрасно знали, в чем причина его несдержанности, но такое поведение все равно было непростительным: джентльмены никогда не бьют своих леди. Быть может; он не джентльмен? Чтобы отбросить эту неприятную мысль, Дитер тряхнул головой. Иногда он даже жалел, что Магда такая покладистая: если бы она громко выразила свое недовольство, он, наверное, не чувствовал бы себя таким виноватым за то, что был неспособен заниматься с ней любовью. Скрывая свою досаду, он принялся играть ножом, заворачивать его в салфетку и вновь разворачивать.

— По дороге домой меня мучило глупое чувство, что случилось что-то плохое. Я даже не мог заставить себя посмотреть на замок — боялся увидеть на его месте пепелище, — сказал он все еще неестественно громким голосом, но уже более спокойно: извинения принесены, и можно было расслабиться.

— Да ты что? Как странно! — прокричала в ответ Магда. Дитер сидел и ждал ее, поглаживая ладонью тонкую скатерть. Затем развернул салфетку и накрыл ею колени. Он никогда не переставал получать удовольствие от прекрасных вещей, которыми наполнил свою жизнь, — вещей, на которые большинство людей попросту не обращают внимания.

Неся в руках серебряный поднос с кофейником, из кухни появилась Магда. Она мягко улыбнулась мужу.

— Дорогой, у тебя усталый вид.

— А ты выглядишь так же прекрасно, как всегда, — ответил Дитер. И это была не мужская ложь, а самая настоящая правда: Магда была настоящей красавицей даже сейчас, когда ее возраст приближался к сорока годам. У нее были темные волосы и большие серые глаза, а кожа на идеальном лице — гладкой и свежей. Дитера всегда привлекали блондинки, и все шло к тому, что на одной из них он должен был жениться. Он надеялся, что у него будут светловолосые дети, настоящие маленькие немцы, но вместо этого полюбил темноволосую Магду и женился на ней. Детей же у них не было вообще — и, похоже, никогда не будет. Дитер нахмурился: эта навязчивая мысль всегда портила ему настроение.

Он выпил чашку кофе и съел два ломтика поджаренного хлеба с мармеладом «Купере», который ему присылали из Англии. Ему совсем не нравилась эта страна и все, что с ней связано, но мармелад. был одним из немногих исключений.

Магда села напротив мужа. Он знал, что, когда закончит есть, жена закурит сигарету. Ему это не нравилось, в особенности же тревожило количество сигарет, выкуриваемых ею за день. Но он ничего не мог с этим поделать, ибо понимал, что причиной этой пагубной привычки, судя по всему, является он сам.

— Хочешь еще кофе? — сказала Магда, подняв кофейник, и лишь тогда Дитер заметил, что ее рука дрожит.

— Магда, что случилось? — обеспокоенно спросил он.

Его жена с лязгом поставила кофейник обратно на поднос.

— Даже не знаю, как тебе сообщить об этом.

— Ну, говори же! — воскликнул Дитер, ощутив, как внутри у него все сжалось.

— Мне очень жаль, но этой ночью твоя мать мирно скончалась во сне.

— Моя мать мертва? — непонимающе повторил он и потряс головой, словно это могло помочь ему осознать новость. Магда восприняла его движение как отказ поверить ей.

— Мне жаль, но это правда. Звонил твой отчим.

— Откуда он знает мой номер? — резко проговорил Дитер.

— Не знаю, дорогой, откуда-то узнал.

— Но его же нет в телефонном справочнике!

— Я знаю, дорогой, но какое это имеет значение? Тебе надо было сообщить об этом, ведь так?

— Да, наверное, — неохотно произнес Дитер и замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям.

Через несколько секунд он резко встал:

— Знаешь, думаю, мне лучше пойти прилечь.

— Хорошая мысль. Я взяла на себя смелость отменить твою сегодняшнюю встречу. Естественно, меня поняли правильно.

— Магда, ты просто чудо, ты всегда успеваешь обо всем подумать! — сказал Дитер и нежно поцеловал жену в макушку.

Когда он преодолевал длинный пролет мраморной лестницы, ему показалось, что ноги его закованы в тяжелые водолазные сапоги — так давила на него усталость. Быстро раздевшись, Дитер опустил портьеры и лег в кровать, но, несмотря на истощение и желание заснуть, сон не шел к нему, а лишь дразнил: его веки тяжелели и опускались, однако в следующий миг он просыпался и от бессилия в который раз начинал рассматривать полог своей кровати.

— Бедная, бедная Софи… — разнесся по пустой комнате его тихий голос.

Кембридж, 1957

Дитер стоял на людной улице напротив желтого кирпичного дома с эркером и пытался унять свое отвращение. Все здесь было таким мерзким! Он проверил, заперта ли дверца фургона, на котором приехал, толкнул перекошенную калитку и пошел по короткой мозаичной дорожке, скользкой от сырости. Позвонив в дверь, он поплотнее закутался в пальто — было довольно холодно. Он решил, что даст им десять секунд, а потом уйдет. Вообще-то он сам не знал, зачем пришел сюда. «Наверное, из любопытства», — ответил себе юноша.

Дверь открыл маленький мальчик в плохо сидящей на нем английской школьной форме: серые чулки до колен, сейчас полуспущенные, и чересчур длинные серые шорты. Так ничего и не сказав, он принялся подозрительно рассматривать Дитера маленькими серыми глазками.

— Миссис Кларксон дома? — спросил Дитер.

— Ты не англичанин, — ответил мальчик.

— Точно.

— Я сразу догадался. Ты разговариваешь как-то не так.

— Какой ты умный! — напряженно улыбнулся юноша. — Я спросил у тебя…

— Мама! — крикнул ребенок. — Тебя хочет видеть какой-то иностранец.

Дитер недоверчиво посмотрел на мальчика, который, судя по всему, был его единоутробным братом.

В конце узкого холла показалась женщина, на ходу вытирая руки полотенцем и близоруко вглядываясь в гостя.

— Слушаю вас? — неуверенно проговорила она и пошла к порогу.

«Это не моя мать!» — недоуменно сказал себе Дитер при виде приближавшейся к нему невысокой полной женщины с седеющими волосами.

— Дитер! Неужели это ты? — Она обняла его и встала на цыпочки, пытаясь поцеловать.

Юноша стоял, напряженный, как солдат перед атакой противника.

— Дитер, дорогой мой, я всегда знала, что ты придешь! Заходи, на улице так холодно. В этом городишке холодно почти всегда.

Софи провела его в прихожую, и теперь они неловко стояли, глядя друг на друга. Мальчик, явно заинтересованный, наблюдал за ними, прислонясь к стене.

— Ты стал таким большим! — проговорила Софи.

— Это и понятно, мама, ведь дети всегда вырастают, — не смог сдержать он раздражение, услышав столь банальное замечание.

— Ой, я говорю глупости! Ну конечно, ты теперь взрослый мужчина. Тебе уже двадцать? Даррен, это твой старший брат, о котором я тебе так часто рассказывала. Мы назвали его почти что в твою честь. Дитер — Даррен, Даррен — Дитер… — Женщина рассмеялась, и в этом смехе Дитер наконец узнал свою мать. — Ну что же ты, проходи в зал, там горит камин, — продолжала она.

Они зашли в небольшую комнатушку, которая казалась еще меньше из-за того, что была заставлена мебелью.

— Я сейчас сделаю тебе чай. Даррен, пойдем, поможешь мне. — Она подтолкнула мальчика к выходу из комнаты.

Дитер осмотрелся. В убранстве комнаты явственно чувствовалась рука его матери — синевато-серые бархатные шторы и симпатичные полосатые обои определенно подбирала именно она. Но было видно, что в столь убогой комнатушке ее усилия пропали даром. Юноша нагнулся и подгреб в огонь угля.

В комнату с подносом в руках вошла Софи. Дитер принял у нее ношу.

— У тебя всегда были такие приятные манеры! — мечтательно проговорила женщина. — Боб будет рад узнать о твоем приезде. Он вернется с минуты на минуту. Ты же останешься на ужин? — Она разговаривала короткими фразами, очень быстро. — Ты должен в подробностях рассказать мне, чем занимался…

Дитер задумчиво посмотрел на мать. Что он может сообщить ей о прошедших восьми годах? Что она поймет?

— Да так, занимался кое-чем… — туманно ответил он.

— Ты понятия не имеешь, как мы переживали, когда ты сбежал. Знаешь, мы искали тебя сутками напролет. Где ты был?

Дитер улыбнулся. Он иногда задавал себе вопрос, разыскивала ли его мать, ему нравилось думать, что это было именно так.

— Я жил в заброшенной хижине посреди леса, Я сделал ее очень уютной, а когда наступила зима, я перебрался к одному своему другу.

— Ты до сих пор живешь в Берлине?

— Нет, в Мюнхене. Я переехал туда три года назад.

— Но ведь это теперь другая страна?

— С британским паспортом сделать это было не так уж сложно. Мне не хотелось жить в коммунистической стране.

— Так значит, паспорт здорово помог тебе? Я помню, тебе очень не нравилось, что Боб усыновил тебя.

— Я научился быть благодарным, — ответил юноша, решив не говорить матери, что теперь у него было два паспорта: английский для его деловых операций, и немецкий, в котором стояла фамилия его отца. Получить последний было довольно просто — стоило лишь подделать кое-какие документы и дать пару взяток.

— А чем ты сейчас занимаешься?

— Торговлей.

— И чем же ты торгуешь?

— Всем, что могу продать, — кратко ответил Дитер. И это было правдой. Дитер быстро понял, что если он не увидит дефицита в чем-то, то это обязательно заметит кто-то другой. Его работа заключалась в том, чтобы обеспечивать людей тем, что им нужно. Но юноша не сказал матери, что он с выгодой перепродавал продукты питания, сигареты и алкоголь, которые получал от коррумпированного сержанта, освобождавшего армейские склады от запасов. Не сказал он и о том, что некоторое время занимался покупкой металла на лом, но, заработав кругленькую сумму, бросил это дело, решив, что оно не вяжется с его честолюбивыми планами. Зато он рассказал, что в хаосе послевоенной Европы было довольно легко покупать различные ценные вещи — мебель, живопись, серебро. Софи легко поверила, что свою лавку антиквариата он приобрел на доходы от удачных операций — хотя на самом деле на это пошли деньги, вырученные от продажи бриллиантов.

— Я собираюсь открыть магазин побольше. На этом сейчас так легко делать деньги!

— Я уже и забыла, как это — зарабатывать деньги.

— Здесь все такое серое и скучное! Как ты все это выносишь?

— Привыкла.

— Правда?

— Ну конечно. Я вполне довольна своей жизнью, — с чуть слышным вызовом в голосе ответила Софи.

— А где Боб? Он все еще в армии?

— Нет, он уволился при первой же возможности. Работает привратником в одном колледже. Ему очень нравится эта работа, — поспешно добавила она. Дитер ничего не ответил — он не знал, что здесь можно сказать. После жизни в замке его отца смириться с таким? Тут надо было или восхищаться матерью, или жалеть ее.

Услышав, что в замке повернулся ключ, они дружно подняли головы.

— Ба, вот уж кого не ожидал увидеть! Дитер, это ты?

На пороге стоял Боб Кларксон — краснолицый, мужиковатый на вид, одетый в мешковатый костюм, из-под которого выпирало приличное брюшко. Дитер понял, что мать надо жалеть.

Посещение родных обернулось для Дитера сплошным испытанием. Он всегда недолюбливал Боба, а теперь и вовсе возненавидел его за то, что тот обрек его мать на такую жуткую жизнь.

Тот ужин показался ему бесконечным, а еда — отвратительной.

— Дитер, это немного подзарядит тебя, — загоготал Боб. — Бифштекс и почечный пудинг, старая добрая английская еда. — Он раздулся от гордости.

— Это она помогла нам победить в войне, ведь так, папа? — произнес Даррен, хитро глянув на Дитера, но тот, к очевидному разочарованию мальчика, не клюнул на эту приманку.

— Даррен, перестань. Мы не хотим разговаривать о войне, правда, Дитер?

Юноша лишь холодно посмотрел на отчима и брата.

— Боб, ты знаешь, что дела у Дитера идут отлично? Он открывает уже второй антикварный магазин, — быстро вмешалась Софи.

— Ну что ж, прекрасно, сынок Меня только удивляет, что на старинные вещи есть спрос. Мне казалось, что после того, как мы надрали немцам задницу, у них еще долго не будет денег на такие штуки.

— Наоборот: мои сограждане хотят как можно быстрее вернуться к нормальной жизни, — возразил Дитер.

— Твои сограждане? А я думал, что ты француз.

— Нет, Даррен, я немец, — холодно ответил Дитер брату.

— Знаешь, на твоем месте я не стал бы хвастаться этим, — бросил Даррен и, резко отодвинув стул, вышел из комнаты.

После этого Дитер отвечал на все вопросы односложно. Боб, извинившись, объявил, что собирается в клуб, на партию в «дартс», которую он просто не может пропустить. Это только обрадовало Дитера.

— Ты заночуешь у нас? — спросил Боб, надевая плащ.

— Боюсь, не могу. Мне надо уехать.

— Дитер, ну как же так? А я надеялась, что ты останешься, — сказала Софи.

— Прости, мама, но завтра утром мне надо встретиться с одним человеком в Норфолке — покупаю у него кое-какие картины. А в полдень я должен сесть на паром, отплывающий из Гарвича.

— Это надо запретить: наши ценности не должны уплывать из страны, тем более в Германию! — громко объявил Боб.

— Но вы и так выиграли войну, разве вам этого мало?

Боб остановил на юноше долгий внимательный взгляд, и Дитеру даже показалось, что отчим сейчас бросится на него. Или он просто подыскивал подходящие слова для ответа?

— Я ухожу! — наконец бросил мужчина.

— Дитер, разве можно так раздражать Боба? Это нечестно, ведь он не так умен, как ты, — упрекнула его Софи, когда они наконец остались одни.

— А меня раздражает их тупая английская гордость. Эта страна — просто отстойник, совсем не то, что Германия. О, мама, ты бы не поверила своим глазам: жизнь там буквально кипит, и скоро нам вновь будет чем гордиться. Мы полны решимости опять стать лучшими. Тебе следует вернуться в Германию!

— Чего ради? — засмеялась Софи. — Я вполне довольна здесь. — Но как это может быть? Как ты можешь быть довольной с такими людьми, в таком доме и в такой стране? — пылко проговорил Дитер.

— Я признаю, денег у нас немного. Но мы всегда сыты и обогреты, а другие вещи, которые я считала важными, утратили для меня свою значимость. У меня нет серебра, но зато мне не приходится его чистить. Мой гардероб невелик, но так мне меньше приходится стирать, гладить и латать одежду. Я могу за день навести в доме идеальную чистоту. У меня нет слуг, но когда они были, мне приходилось мириться с тем, что они шпионят и ссорятся между собой.

— Но Англия? Я имею в виду…

— Меня целиком устраивает жизнь здесь. Мне нравятся здешние люди. Они обязательно придут в себя. Ты уж мне поверь, — добавила «она, когда Дитер покачал головой. — Здесь я чувствую себя в безопасности — впервые за много лет. Ты спросишь меня, почему? Благодаря Бобу. Я знаю, что он кажется тебе немного вульгарным, но он хороший, добрый человек, и он любит меня так, как никто никогда не любил.

— Но после отца… — озадаченно проговорил юноша.

— Твой отец… — Софи опустила взгляд, на ее лице появилось мечтательное выражение.

«Я был прав, — подумалось Дитеру. — Другого такого, как отец, быть не может».

— Я знаю, что так, как я любила Генриха, я никогда уже не полюблю. Он был красив, очарователен и любезен, а я была так молода. Но с ним я не чувствовала себя в безопасности, и он никогда меня не любил — и в этом он проигрывает Бобу.

— Мама, я не могу в это поверить.

— Тогда почему он на мне так и не женился? — грустно улыбнулась сыну Софи.

— Он обязательно женился бы — после войны.

— Нет, Дитер, ты ошибаешься. Я сама убедила себя в том, что мы поженимся, но в глубине души всегда знала, что это лишь мечта, которая дает мне силы жить. Я была его любовницей, и после того, как моя красота увяла бы, он обязательно бросил бы меня.

— Ни за что! — энергично возразил Дитер.

— Милый, милый мой мальчик, ты всегда так предан памяти отца. Но подумай вот о чем: неужели ты думаешь, что если бы нашего блестящего графа Генриха не убили, если бы твой отец уцелел в той бойне, он, узнав о том, что я, пытаясь выжить, стала проституткой, вернул бы меня в свою постель?

От этих слов Дитер поморщился. Софи посмотрела сыну в глаза, но он отвел взгляд.

— Конечно, нет! А Боб сделал это, — тихо сказала она.

— Мама, ты очень изменилась.

— А как иначе? Если бы я осталась прежней, то просто погибла бы.

— Мама, я не могу этого забыть, — глухим от подавляемых эмоций голосом произнес Дитер.

— Ты хочешь сказать, что не можешь простить меня? Тогда извини, но это твоя проблема, а не моя. Я не стыжусь своего прошлого. Что бы я ни делала и ни говорила, оно останется таким, каким было, и если ты не можешь его принять, то так тому и быть.

Дитер внимательно посмотрел на мать, сидящую под примитивной лампой, полупрозрачный плафон которой с внутренней стороны был усыпан дохлыми мухами. Но как человек может настолько измениться? Куда подевалась его ветреная, кокетливая мама? Как могло столь восхитительное создание превратиться в философски воспринимающую превратности судьбы матрону?

— Дитер, скажи, почему ты приехал? Ведь прошло столько лет.

— Я хотел видеть тебя.

— И все?

— Наверное, мне было любопытно.

— Я думаю, у тебя была и другая причина.

— Не было, — солгал юноша.

Другая причина таки существовала: на следующей неделе он должен был отплыть на небольшом рыбацком катере, груженном оружием, в одно африканское государство, где произошла революция. Время от времени он по мелочи приторговывал подобным товаром, но знал, что уже созрел для более серьезных дел. И теперь этот день настал. Дитер понимал, что его затея опасна: не исключено, что его схватят и отправят заживо гнить в вонючей африканской тюрьме. Возможно, он даже погибнет… И тогда он решил, что должен на всякий слушай попрощаться с матерью.

2

Европа и Африка, 1957–1962

Маршрут, по которому Дитер собирался переправить оружие, начинался в Голландии. За год до этого юноша для прикрытия учредил в Роттердаме небольшую экспортно-импортную фирму. Истинная принадлежность фирмы была скрыта за лабиринтом холдинговых компаний, зарегистрированных в Лихтенштейне. Первое время деловые партнеры Дитера из-за его молодости не воспринимали его всерьез, но вскоре они признали гордого юношу равным себе — в конце концов, его деньги были ничуть не хуже любых других. Он импортировал с Востока ковры и деревянные изделия, шелковые и другие ткани, а экспортировал сыр, офисную мебель и запчасти для автомобилей — по крайней мере, так было написано в выданной ему лицензии.

Поскольку он не мог и не хотел проводить все свое время в Голландии, ему нужны были сотрудники, которым он мог доверять: предполагалось, что через фирму будут, проходить значительные суммы денег, да и вообще, подобные операции требовали совершенно определенных исполнителей. Он знал, что единственный способ добиться такой лояльности от наемных рабочих — нанять людей, которые чем-то ему обязаны.

С Йеном он познакомился в баре — тот топил свои горести в алкоголе. После войны он попал в тюрьму за сотрудничество с оккупантами. Отсидев срок и выйдя на свободу, он обнаружил, что общество так и не простило его: он стал безработным изгоем. Когда он понял, что в стране полно людей, которые помогали врагу намного больше, чем он, но избежали наказания и теперь процветают, то затаил обиду на весь мир. Такой человек — обозленный, безденежный и умный — был именно тем, кого искал Дитер. Он подружился с Йеном, накормил его, одел, обеспечил жильем, а потом предложил работу в компании «Ист-вест импорт-экспорт», сокращенно ИВИЭ. Благодарность Йена не знала границ.

Чуть позже Дитер увидел на скамье в парке Реналту, горько плачущую маленькую блондинку. Присев рядом с ней и молча взяв девушку за руку, он подождал, пока поток слез не начал иссякать.

Рассказанная ею история была самой обычной. Она познакомилась с американским матросом, который кормил ее баснями о плантациях на Юге США и о том, как он распивал мятные джулепы. Такой впечатлительной девушке, как Реналта, эти россказни показались чем-то вроде романа «Унесенные ветром», а моряк — живым Рэттом Батлером. В результате он легко ее соблазнил. Обнаружив, что она беременна, девушка сделала еще одно неприятное открытие — оказалось, что в стоявшей неподалеку американской воинской части нет матроса с таким именем. Когда она призналась во всем своему отцу-пастору, тот в лучших традициях дешевых мелодрам выгнал ее из дома. Денег у Реналты не было, и она уже раздумывала над тем, не совершить ли ей самоубийство, когда ее увидел Дитер.

Он заплатил за аборт, который девушка сделала в приличной частной клинике, и подыскал ей чистую симпатичную комнатку. Затем предложил ей должность секретарши Йена. Для полной уверенности в том, что Реналта его не подведет, он пару раз с ней переспал — разумеется, девушка по уши в него влюбилась и теперь готова была ради него на все.

Шкипер Дитера Брюс был огромным, зловещего вида шотландцем со шрамом на щеке и хромотой, причину которой он упорно не хотел раскрывать. Он прошел через ад войны в тихоокеанских джунглях, и мирная жизнь казалась ему невыносимо скучной и пресной. Брюс перепробовал десятки профессий, но через несколько недель — или месяцев его неизменно увольняли, потому что, когда ему становилось скучно, он уходил в запой.

До того как их пути пересеклись, Дитер успел прочесать бары десятков портов. Они с Брюсом сразу прониклись уважением друг к другу, и, как показали дальнейшие события, Дитер не ошибся в шотландце: перспектива жить полной опасностей жизнью контрабандиста и получать за это большие деньги убедила Брюса, что ему наконец-то подвернулась действительно стоящая работенка.

По совету Брюса Дитер приобрел списанный после войны торпедный катер. Он долгое время колебался, стоит ли это делать — мотор катера оказался настолько большим, что места для всего остального просто не оставалось. Но когда шотландец разъяснил ему, что катер развивает скорость, намного превосходящую скорость всех прочих плавательных средств, он согласился. Вообще-то такой прожорливый мотор очень ограничивал дальность плавания и часто требовал дозаправки, но Брюс решил эту проблему, предложив сделать двигатель дизельным, превратить заднюю кабину в дополнительный топливный бак, а немногочисленный экипаж размещать в особых гамаках.

Они предусмотрительно оборудовали корабль тайниками для оружия, разместив их за переборками, вдоль днища и под металлической обшивкой машинного отделения. Деньги на операцию Дитер раздобыл, избавившись еще от нескольких бриллиантов. Как обычно, он скрепя сердце заставил себя продать дорогие его душе камни.

Работающий в Берлине военный атташе одной из западных стран ознакомил Дитера с основополагающими принципами подобных авантюр. Следовало выбрать какую-нибудь африканскую страну, в которой после борьбы за независимость все еще царил хаос и которой предстояло ощутить на себе все прелести революции, а потом воспользоваться многочисленными связями, приобретенными Дитером за годы жизни в Берлине.

Значительная часть его груза была получена с американской военной базы в Германии, за что следовало благодарить продажных американских интендантов. Чтобы перевезти оружие через советскую оккупационную зону, понадобилась сложная и дорогостоящая система с использованием грузовых и легковых автомобилей, оборудованных тайниками и замаскированных под перевозку других грузов. Операцию прикрывал один советский дипломат, жадно копивший доллары Дитера для претворения в жизнь своей мечты сбежать на Запад. На последнем этапе они встретились с офицером одного элитного полка британской армии, который проиграл большую сумму и потому согласился передать им крупную партию боеприпасов. Рандеву состоялось на пустынном участке западного побережья Англии.

За время, прожитое среди развалин Берлина, Дитер постиг одну чрезвычайно важную истину: у каждого человека есть цена, и сердца предателей могут биться под самыми уважаемыми мундирами. Кроме того, теперь у него была своя команда.

Когда весь груз оказался на борту, Дитер наконец почувствовал, что может расслабиться, лег на койку в крошечной каюте на носу своего катера и задумался. Он собирался назвать корабль «Софи», но в последний момент передумал: теперь, на черном боку были выведены большие буквы «РЕНАЛТА». Дитер хотел оставить невыразительную серо-зеленую краску, так хорошо сливавшуюся с цветом моря, но Брюс посоветовал поступить по-другому.

— Перекрась катер — это будет вызывать меньше подозрений. Если он останется серым, все встречные будут думать: «А что они скрывают?»

Когда они наконец вышли в море, Дитер понял, что совершенно вымотан. Он никогда не забудет того нервного напряжения, которое давило на него, когда на борт грузили лично им разработанные маскировочные контейнеры. На всех контейнерах стояла надпись «Запчасти», а оружие, мины и гранаты лежали под настоящими запчастями, находились в головках сыра, в заново закатанных консервных банках и в тайниках. Лежа на целом плавучем арсенале, Дитер. ощущал легкое головокружение и острое удовольствие.

Торпедный катер явно не предназначался для комфортабельных прогулок по морю, и как только они вышли в Бискайский залив, началась болтанка: судно демонстрировало свой вздорный характер. Дитеру еще никогда в жизни не было так плохо, и это, кажется, чрезвычайно забавляло Брюса.

— Тебе нужна двойная порция рагу, — посоветовал шкипер, после чего обратился к немому ирландцу, выполнявшему на катере обязанности кока. — Налей-ка миску побольше для мистера Вайлера.

— Брюс, не надо шутить со мной, мне и так плохо.

— Я не шучу. — тебя тошнит потому, что в твоем желудке пусто. Поешь, и тебе полегчает. После этого выходи на мостик: будем любоваться океаном.

Дитер остался в каюте: у него не было ни малейшего желания любоваться чем бы то ни было. Но Брюс оказался прав: проглотив рагу и запив его парой стаканов бренди, он мирно заснул.

Проснувшись утром, Дитер почувствовал, что с его желудком все в порядке. Похоже, море приняло его: он понял, что получает от качки удовольствие, а колючий морской ветер бодрил его. А еще он полюбил наблюдать за неугомонным, вечно меняющимся морем.

Чем дальше они продвигались на юг, тем больше Дитера очаровывало небо. Южные звезды светили намного ярче, казались гораздо ближе, а когда он всматривался в черноту бесконечности, то ему казалось, что ее можно коснуться рукой.

Плавание выдалось спокойным, но когда они приблизились к месту назначения, Брюс удвоил вахту: экипаж день и ночь следил за возможным появлением военных, судов, береговой охраны, таможенников — всех тех, кого могли заинтересовать контрабандные бренди и сигареты, которые, как было сказано членам команды, они перевозили.

В ночь накануне запланированной встречи они на тихом ходу приблизились к берегу. Почти все бортовые огни были погашены, а людям было приказано разговаривать только шепотом. Наблюдая за тем, как растет темная громада Африки, Дитер чувствовал, что от возбуждения его сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Все случилось абсолютно неожиданно: еще минуту назад он был погружен в поэтические мысли о загадке великого континента, а теперь ощутил, как ему в затылок уперлась холодная сталь.

— Таможня, — послышался за его спиной низкий голос. — Вы не шевелиться, мы не вредить.

Борясь с гневом, Дитер подчинился. Но как часовые могли пропустить гостей? Неужели они зашли так далеко лишь для того, чтобы потерпеть неудачу?

— У вас оружие. Давай мне.

— У меня нет никакого оружия, только сыр и запчасти. Можете посмотреть мои документы, — спокойно и вежливо заговорил Дитер. — Вам нет необходимости тыкать в меня этой штукой. Это небезопасно, вам не кажется?

Он начал медленно поворачиваться, сам удивляясь тому, насколько он спокоен — и это несмотря на душивший его гнев. Мгновение спустя Дитер уже смотрел в полные страха глаза на потном черном лице. На чернокожем были только футболка и шорты, его ноги были босыми.

— Таможня, мать твою! — донесся из темноты рев Брюса. В следующую секунду шотландец прыгнул вперед, выбил пистолет из рук ночного гостя и ударил его по голове рукояткой своего револьвера, после чего одним быстрым, почти грациозным движением сбросил тело в море. — Акулы позаботятся о нем!

Где-то рядом раздался выстрел, и пуля пролетела так близко от щеки Дитера, что он машинально поднял руку, уверенный, что его задело.

— Ложись, придурок! — Брюс без лишних церемоний толкнул его на металлическую палубу.

Перестрелка была короткой, но ожесточенной. У человека, назвавшегося таможенником, оказалось три товарища, однако стреляли они препохабно: их пули рвали воздух, Плющились о металл корабля, рикошетили в море, били в лежавший на палубе груз — словом, стрелки попадали куда угодно, только не в цель. Брюс был далеко не единственным вооруженным членом экипажа катера: не прошло и нескольких секунд, как три черных тела свалились в темную воду.

После такого шума мертвая тишина показалась Дитеру почти осязаемой. Он резко поднялся.

— Как ты думаешь, кто они такие? — спросил он.

— Да кто знает? Скорее всего, бандиты. С другой стороны, не исключено, что это дело рук твоих клиентов: я уже слышал о таких случаях. Теперь нет смысла притворяться, что нас здесь нет. Полный вперед, быстро выгружаемся и сматываемся — как ты считаешь?

— Ты думаешь, это безопасно?

— Безопасно, говоришь? Пойди поищи безопасность у мамки под юбкой! Нам что, возвращаться с этим грузом в Роттердам? — Брюс бросился к штурвалу, а Дитер остался стоять на месте, чувствуя себя полным идиотом.

Катер проскользнул в глубокую узкую бухточку, где должна была состояться встреча. Они стояли на палубе и вглядывались в ночь, дожидаясь сигнала и вполголоса матерясь. Прошло минут пять, и они увидели, как в темноте замигал фонарь. У Дитера появилось чувство, что он участвует в приключенческом фильме про войну, и он улыбнулся, но тут же выругал себя за такое легкомыслие.

Они с Брюсом вышли на берег. На подножке большого грузовика сидел элегантно одетый джентльмен с «дипломатом» у ног. Они представились и пожали друг другу руки.

— Поблизости есть какие-нибудь неприятные людишки? Солдаты, полиция или что-то подобное? — вежливо поинтересовался Брюс.

— Нет. Они все подмазаны и не станут нас беспокоить, — произнес джентльмен на безупречном английском. Было похоже на то, что он когда-то закончил Оксфорд.

— Подмазаны? — переспросил Дитер.

— Получили взятки, — пояснил Брюс.

— Считаю своим долгом поздравить вас со столь пунктуальным прибытием, — сказал мужчина. — Я слышал выстрелы — были какие-то проблемы?

— Когда мы подплывали, на борт взобрались какие-то пираты, но они уже мирно спят на дне.

Разгрузка ускорилась: к людям Дитера присоединились шесть африканцев в пятнистой форме.

— Итак, к делу. — Мужчина щелкнул замком своего «дипломата». В свете фонаря Дитер увидел аккуратные стопки долларов, и у него потекли слюнки.

— Брюс, пожалуйста, подержи лампу, пока я все пересчитаю.

— В этом нет необходимости, — сказал мужчина.

— И все же, я хотел бы сосчитать деньги. — Дитер начал быстро и четко, словно бывалый кассир, пересчитывать купюры.

Подошел солдат и что-то прошептал на ухо безукоризненно одетому джентльмену. Тот встал, поправил брюки, смахнул с туфель песок, подозвал еще одного своего человека и взял в руки какой-то портфель.

— Кажется, все в порядке. Мой помощник сообщает мне, что все заказанные нами товары на месте. Теперь деньги у вас, так что позвольте откланяться, — проговорил он.

— Пожалуйста, не торопитесь. — В позе Брюса, который произнес эти слова, чувствовалась скрытая угроза. — На вашем месте я бы снова сел и подождал, пока мой партнер не закончит считать.

— Это настолько необходимо?

— Даже очень. — Брюс толкнул мужчину, и тот с глухим стуком сел на подножку.

Некоторое время спустя Дитер нахмурился и поднял глаза на — Брюса:

— Здесь только половина условленной суммы.

— Как я и думал. Ах ты ублюдок! — прорычал Брюс.

— Джентльмены, минутку! — Мужчина помахал в воздухе рукой с большим количеством колец на пальцах. — У нас возникла небольшая проблема. Наши русские друзья передали нам меньше денег, чем мы рассчитывали, и…

Он не закончил фразы: Брюс выстрелил ему в переносицу, и тело мужчины мягко завалилось на спину. Он так и остался лежать, невидяще глядя в великолепное небо, но на звук выстрела начали сбегаться его люди, что-то крича на своем языке и нащупывая оружие. В них начали шлепать пули, разбрызгивая по песку кровь, ее теплый сладковатый запах ударил Дитеру в ноздри. Крик усилился, но его тут же заглушило стрекотанье пулемета. Дитер резко обернулся и увидел на небольшом возвышении кока-ирландца, быстро водящего стволом и хохочущего, как ему показалось, в такт пулеметной очереди. Прошло лишь несколько минут, и на песке уже лежали убитые и стонущие африканцы. Брюс подошел к ним и выстрелил каждому в голову — так же деловито, как охотник, приканчивающий раненого оленя.

— О, Господи, ты что, сбрендил? — подскочил к шотландцу Дитер.

Брюс неторопливо отхлебнул из висевшей у него на поясе фляжки и протянул ее партнеру. Тот раздраженно замотал головой.

— Но зачем?!

— Этот говнюк хотел надуть нас. — Брюс нагнулся и подобрал черный портфель, не обращая ни малейшего внимания на кровь на нем. Когда он щелкнул застежкой, Дитер увидел, что портфель также набит пачками долларов.

— Вот видишь?

— Но как ты догадался?

— Мне не понравились его жуликоватый вид и покрой его костюма, — усмехнулся шкипер.

— Но разве можно убивать людей только за то, что тебе нс нравится, как они выглядят?

— В таких обстоятельствах это было правильное решение. Ты же не думаешь, что наши местные друзья просто так отпустили бы нас с деньгами? Оружие мы оставляем, иначе заказчики обязательно расправятся с нами.

— Но ведь мы договорились, что поставим еще две партии.

— Тогда, я полагаю, мы оказали этому парню большую услугу. — Брюс ткнул труп носком ботинка. — Мне кажется, что он был простым наемником. Его боссы могли бы убить нас во время последнего рейса, но не первого. И он явно тянул одеяло на себя. Нет, мы определенно оказали ему любезность: легкая быстрая смерть — я не думаю, что его друзья были бы так добры к нему.

— Но зачем ты перестрелял остальных?

— На всякий случай.

— Брюс, ты безнадежен! Но что бы я делал без тебя?

— Вероятно, уже был бы мертв. Вот что я тебе скажу, друг Дитер: ты ввязался в грязный бизнес. Если ты хочешь выжить, тебе понадобится кое-какое руководство. — Брюс хлопнул немца по спине, обнял за плечи, и они медленно пошли к катеру. Дитер так и не оглянулся на следы бойни, оставшиеся позади них.

Они отчалили и быстро поплыли на север. В ту ночь они с Брюсом напились до чертиков.

— Брюс, мне немного стыдно в этом признаться, но я получил от нашего вояжа настоящий кайф. Я и не помню, когда в последний раз так остро ощущал радость жизни, — признался Дитер.

— Пробирает, правда? — усмехнулся Брюс.

— Но что, если в следующий раз это повторится?

— Не повторится. Видишь ли, ты оставил свою визитную карточку. Тот шикарный покойник передаст им всем твое предупреждение: «Не надо шутить с герром Дитером!» И можешь не беспокоиться: те, кто тебе нужен, это предупреждение услышат.

И действительно, ни один из последующих вояжей не принес ни малейших проблем. Дитер обнаружил, что с нетерпением ждет этих поездок, что он пристрастился к веселящему кровь волнению, которое они вызывают. Они с Брюсом быстро превращались в очень богатых людей.

Дитер иногда благодарил Небо за то, что встретил Брюса. Он безоговорочно доверял шотландцу и многое от него перенял — не только умение контрабандно провозить оружие, но и знание человеческой природы. Пять лет они работали вместе, поставляя все более крупные партии и используя для этого большие корабли. Вопросы морали и последствия их деятельности никогда не волновали эту пару. Когда разражалась революция или локальная война, когда надо было обойти международные санкции, за помощью обращались к Брюсу и Дитеру. Политикой они не интересовались, их интересы лежали в другой области: они оба хотели разбогатеть и получали удовольствие от того, что делали.

Наступил 1962 год. Как-то в ночь после успешной доставки груза группе террористов Брюс, как обычно, напился с Дитером, после чего отправился на поиски какой-нибудь шлюхи. Дитер, почти равнодушный к такого рода удовольствиям, пошел спать.

На следующее утро Брюса нашли мертвым. Его сердце было пробито ножом, а бумажник украден.

Дитера вызвали в морг на опознание. Увидев безжизненное окровавленное тело, он вынужден был отвернуться, чтобы скрыть слезы. После всех формальностей, оставшись наконец один, он дал волю чувствам: его плечи сотрясли мучительные рыдания. Он остался совсем один, и с этим уже ничего не поделаешь! Брюс был его другом, более того, его единственным другом. Дитер понял, как сильно он любил шотландца. Потом он вспомнил отца и то, как ребенком сдерживал слезы — а теперь, став взрослым мужчиной, он плакал не стесняясь. Брюс стал ему вторым отцом, и он знал, что сейчас горюет по ним обоим.

Больше Дитер ни разу не поставлял оружие лично — он оставил это другим.

3

Германия, 1963–1965

Нелегальные поставки чередовались со вполне законными деловыми операциями — Дитер никогда не забывал о том, что привлекать к себе внимание властей нельзя ни в коем случае. То, что началось как экспортно-импортная компания, необходимая для того, чтобы усыпить бдительность дирекции Амстердамского порта, превратилось в важный источник его доходов.

Реналта, похоже, в конце концов, примирилась с тем, что Дитер не собирается жениться на ней. Но ее босс понимал, что гарантировать рассудительное поведение обиженной женщины невозможно, и чтобы добиться ее преданности, поселил ее в небольшой комфортабельной квартирке, которую оплачивал сам. Кроме того, на день рождения. Реналты или в годовщину их встречи он никогда не забывал дарить ей дорогие подарки. Казалось, она целиком довольна таким положением, а Дитер считал, что эти затраты вполне оправданны.

Большой антикварный магазин в Мюнхене, переделанный из старого склада, оказался очень прибыльным делом. Чтобы добраться до старинных безделушек, продававшихся на верхних этажах, покупатели вынуждены были проходить мимо дорогой мебели и многих других красивых вещей, и часто они с ходу влюблялись в предмет, о существовании которого до этого даже не подозревали. На всем, что продавалось в магазине, стояла цена, поэтому покупатели были избавлены от неприятной для многих необходимости спрашивать стоимость вещей — хотя Дитер следил за тем, чтобы молодые, вежливые и знающие продавцы всегда были рядом на тот случай, если кому-нибудь понадобится консультация.

Но любимым детищем Дитера была небольшая лавка, в которой он торговал военными сувенирами — формой, медалями, старинным оружием. Вскоре коллекционеры из многих стран уже сами искали знакомства с ним. Он даже начал рассылать по почте роскошно оформленные каталоги.

Его коллекция живописи стремительно росла. Современное искусство и почти все то, что было создано в двадцатом веке, его не интересовало: взгляды Дитера на творчество позднего Пикассо заметно отличались от общепринятых. Больше всего ему нравились картины старых итальянских мастеров на религиозные сюжеты, хотя сам он был атеистом. Тем не менее, в его художественной галерее всегда находилось место для многочисленных портретов английских аристократов. Эти картины терпеливо ждали, пока их купит какой-нибудь нувориш, которому не хватало изображений собственных предков, — он называл таких людей «чужими потомками». Дитер обнаружил, что больше других неравнодушны к таким вещам американцы, и всерьёз задумывался о том, не открыть ли филиал где-нибудь в Штатах.

К тридцати годам он уже был очень богат и даже решил, что может принимать участие в аукционах, где продавались предметы высокого искусства. Деньги от нелегальной торговли оружием он хранил на номерном счете в швейцарском банке — это обстоятельство почему-то особенно радовало его.

Рост благосостояния сделал для него возможным одно большое удовольствие — щедрую финансовую помощь матери. Первое время Боб принимал это в штыки, заявляя, что и сам вполне способен позаботиться о Софи. Раздраженный его глупым самомнением, Дитер продолжал настаивать: ему хотелось, чтобы у матери было все самое лучшее. Он также пытался уговорить их переехать в новый дом, но Боб категорически отказался. Приезжая по делам в Англию, Дитер всегда старался увидеться с Софи. Они встречались исключительно в Лондоне: кембриджский дом слишком угнетал Дитера, кроме того, он всегда ощущал себя там незваным гостем. Однако недавно такие встречи прекратились — не по его желанию, а по инициативе Софи: она утверждала, что слишком занята. Дитер часто задумывался над тем, что мешает ей увидеться с сыном, и такое поведение матери очень обижало его.

После смерти Брюса Дитер сильно и долго скорбел по другу. Прошло не меньше года, прежде чем рана на сердце немного зарубцевалась. Он до сих пор иногда ощущал горечь этой утраты, но к ней примешивалась ностальгия по золотым временам, когда они вместе перевозили незаконный груз, обводя правительства многих стран мира вокруг пальца. Но потом он вспоминал свой первый вояж в Африку: запах крови, песок, испачканный человеческими внутренностями, крики умирающих… Вздрогнув, он сказал себе, что лучше оставаться анонимным организатором, должным образом вознаграждая других за риск.

Его жилище в старинной части Мюнхена — он и представить себе не мог жизнь в современном здании — было весьма скромным, но в те времена он не ощущал необходимости подыскать себе что-то более роскошное. Квартира была обставлена уникальной старинной мебелью и украшена картинами из его коллекции. Ничто не задерживалось здесь надолго: все вещи предназначались для продажи. Дитеру нравилось постоянно менять внутреннее убранство, по крайней мере, так ему ничего не надоедало.

Впрочем, кое-какие вещи он ни за что не продал бы — в частности, все то, что принадлежало его отцу и было украдено нацистами. По своим каналам Дитер тщательно отслеживал появление на рынке этих вещей, приходил на аукционы или распродажи и, не торгуясь и не спрашивая, откуда они взялись, покупал их. Все приобретенное он хранил в несгораемом, всегда запертом помещении на своем складе.

Дитер был весьма неравнодушен к хорошей одежде — его рубашки были от торговых марок «Тернбул» и «Асер», костюмы ему шили лучшие парижские и мюнхенские портные, а туфли он носил только ручной работы, лондонские или итальянские. Его нижнее белье было шелковым, с вышитой на нем его личной монограммой. Одежда обычно сидела на нем отлично: Дитер был строен и всегда поддерживал хорошую физическую форму.

Жил он довольно просто: приходящая домработница убирала его квартиру, стирала и гладила его вещи. Если не считать утреннего кофе с тостами, он всегда питался в ресторанах.

Хотя Дитер никогда не собирался заводить животных, как-то к нему приблудилась большая черная кошка. Забавы ради он назвал ее английским именем Могги. Ему очень нравилось то, что, когда он по вечерам возвращался домой, кошка всегда встречала его. Он наливал себе на сон грядущий стакан виски, Могги вспрыгивала ему на колени, и он рассказывал ей о том, как провел день, поверяя кошке многие свои мысли и мечты — чего никогда не сделал бы, общаясь с людьми. Могги была хорошей слушательницей и не доставляла никакого беспокойства: ее кормила домработница. Со временем Дитер очень привязался к своей непрошеной сожительнице.

По правде говоря, он относился к Могги с большей теплотой, чем к любой из женщин в своей жизни. Он всегда встречался исключительно с невысокими блондинками. Мода 60-х на мини-юбки и мини-брючки ему совсем не нравилась, и он сам выбирал стиль одежды для женщин, которые его интересовали. Они всегда подчинялись, но он лишь презирал их за такую покладистость. Одни его подруги были умными, другие — глупыми как пробки. Его это абсолютно не волновало: он подбирал женщин не по уровню интеллекта, а лишь для удовлетворения своих плотских желаний.

Его романы редко длились больше месяца-другого. Личным рекордом Дитера была связь продолжительностью три месяца, и он встречался с женщиной так долго лишь потому, что она была стюардессой на международном рейсе и обычно отсутствовала. Через два месяца женщины неизбежно влюблялись в него. Признаки всегда были одними и теми же они приглашали его к себе, сообщив, что хотят лично приготовить для него какое-то блюдо. Дитер неизменно отвергал подобные приглашения: он любил вкусно поесть и не хотел рисковать пробовать пищу, приготовленную не профессионалом. Как только женщина проявляла интерес к его грязным вещам, предлагала погладить его белье, интересовалась расположением мебели или декором его квартиры, он понимал, что она собирается переехать к нему жить, и сразу же разрывал с ней отношения, всегда делая это одинаково дарил большой букет с вложенной в него вежливой запиской, сообщавшей, что все кончено.

Дитер ни разу не был влюблен, и его озадачивало то, как много женщин в него влюблялось. Он не считал себя обделенным из-за неспособности любить, ибо не ощущал потребности в этом чувстве и был уверен, что оно лишь отвлекает человека от дела и убивает его время, а значит, очень вредно. В каком-то смысле он был даже рад тому, что любовь обходит его стороной.

Зато он обожал секс. Дитер был очень хорош в постели и знал это. Ему часто приходило в голову, что это одна из причин того, что женщины постоянно в него влюблялись. Он презирал их и за это тоже: как можно путать секс и любовь? Любовь была для него terra incognita, неведомой страной, но он хорошо знал, что секс является лишь дополнением к любви, а не ее основой.

У него было несколько приятелей — не друзей, а только знакомых, с которыми он время от времени с удовольствием ужинал или обедал. Почти все они работали с ним в одной области, так что с ними всегда было о чем поговорить. Однако своими чувствами Дитер никогда ни с кем не делился.

Он переехал в Мюнхен не из-за красоты города или окружающей местности, а потому, что Мюнхен был расположен ближе, чем другие большие города, к имению, когда-то принадлежавшему его отцу. Он еще в юности решил, что увидит дом, где прошло его детство, лишь после того, как встанет на ноги, в том числе приобретет отличный новый автомобиль. Но, приехав наконец к замку, он не проехал через, центральные ворота, а объехал поместье стороной и, оказавшись; в удобном для наблюдений месте на склоне долины, достал бинокль. У здания стояло несколько роскошных машин — даже более дорогих, чем его собственная. Дитер заметил каких-то людей и решил, что это гости. Потом он, наконец, увидел и своего дядю, Йоганнеса фон Вайлера, с достоинством расхаживающего между гостями. Долгое время он просидел так, охваченный яростью человека, несправедливо лишенного наследства. Эти поездки сделались регулярными, чаще всего он приезжал сюда в выходные дни.

Как-то в четверг, приобретая неподалеку от замка какую-то мебель, Дитер решил, что заодно сделает и вылазку к замку. Он занял свой наблюдательный пункт, но не прошло и нескольких минут, как автомобиль с дядей Йоганнесом за рулем выехал из ворот замка и на большой скорости понесся прочь. «А почему бы и нет? Ведь дядя вряд ли быстро вернется», — подумал Дитер и завел мотор. Он спустился по горной дорожке и проехал через величественные ворота замка. Его сердце бешено колотилось от воспоминаний, которые вызвал у него этот путь. Ему совсем не понравилось то, что он заметил, пока ехал от ворот до главного здания. Небольшой лесок с деревьями ценных пород, так и не успев вырасти, бьи вырублен, а живые изгороди находились в запущенном состоянии — было видно, что их давно никто не стриг Поля заросли бурьяном, то же безобразие творилось и в окружающем замок саду: траву не подстригали, а от когда-то безупречных клумб осталось одно название. Словом, по сравнению с тем временем, когда за поместьем присматривал его отец, все казалось жутко заброшенным. Перемены, произошедшие с замком, его замком, произвели на Дитера гнетущее впечатление.

Он остановил машину перед входом в дом. Белый замок казался таким же величественным, как когда-то, но деревянные части нуждались «покраске, со стен давно следовало счистить образовавшийся мох, ступеньки центральной лестницы потрескались, а некоторые окна были заколочены. Сточные желоба провисли, а в черепичной крыше виднелись дыры. Дом напоминал прекрасную женщину, переживающую тяжелые времена, но знающую, что ее красоте не может повредить ничто на свете. «Какой он все же красивый!» — подумал Дитер. Его охватили смешанные чувства: гордость, сожаление, грусть, радость, но прежде всего — гнев на того, кто довел поместье до такого запустения. Ему захотелось взбежать по ступенькам и постучать в высокую тяжелую дверь, но осторожность подсказала ему, что следует поступить иначе. Он не сомневался, что, заметив здесь племянника, дядя тут же приказал бы ему убираться вон. Юноша не боялся встретиться с братом отца лицом к лицу, однако знал, что если его выгонят с территории поместья, по праву принадлежащего ему, он может просто не вынести такого унижения. Поэтому он подъехал к тыльной стороне замка, туда, где была расположена кухня. На заднем дворе признаки запустения бросались в глаза еще сильнее.

Кухарка Мария и ее муж Вилли были пожилыми людьми уже тогда, когда Дитер жил здесь, поэтому он сомневался, что застанет их в живых. Он не продумал заранее, что скажет новым слугам — возможно, ему следует просто уехать…

— Вилли! — с чувством облегчения воскликнул он, когда дверь открылась и на пороге показался старик, казалось, ничуть не изменившийся за прошедшие годы. — Вилли, как я рад тебя видеть!

— Прошу прощения? — Вилли отступил на шаг, явно смущенный энтузиазмом незнакомца.

— Это я, Дитер! Дитер фон Вайлер!

— О, Боже! Это вправду ты? Глазам своим не верю — это просто чудо! А мы боялись, что ты погиб… Ну заходи же! — затараторил старый слуга и распахнул пошире дверь. Дитер вошел, вдохнул все тот же теплый аромат, который он помнил с детства, и впервые за двадцать один год почувствовал, что наконец-то дома.

Краснолицая, располневшая Мария в сапогах на застежках, которые, как вспомнил Дитер, она всегда носила, и белом накрахмаленном передничке сжала его в объятиях так, словно больше не собиралась отпускать. Дитер подумал, что здесь ему комфортно и тепло, как нигде.

— Вы ничуть не изменились, — удивленно проговорил он, когда Мария наконец-то отпустила его.

— Что-то мне не верится, — со смехом ответила служанка. — Мне уже семьдесят три, а Вилли — семьдесят семь.

— Выглядите вы намного моложе, — слукавил Дитер.

«Как странно, — подумал он, — когда я уехал отсюда, им было около пятидесяти пяти, но мне тогда казалось, что они уже одной ногой стоят в могиле».

— А сколько тебе, Дитер? Нет, молчи, я сама вспомню. Тебе… если я не ошибаюсь, тебе двадцать девять. — Мария лучисто улыбнулась ему. — Кофе? Шоколадный пирог? Ты обожал мой шоколадный пирог, помнишь? Если бы я позволяла, ты съедал бы его целиком. — От нахлынувших воспоминаний она счастливо рассмеялась.

— Кофе! — с презрением фыркнул Вилли. — У нас чудесный повод устроить себе праздник. Шнапс! — воскликнул он и пошел к буфету за бутылкой. — И еще кое-что, — усмехнулся он и вышел из комнаты, чтобы через пару минут вернуться с маленьким потрепанным чемоданчиком. — Ты не забыл, что это такое, Дитер?

— Ну конечно! Этот чемодан мне пришлось оставить здесь, когда мы с мамой уезжали.

— Да, это именно он, — проговорил Вилли и громко высморкался.

— А что внутри? — Дитер клацнул замками. — Мои солдатики… почти не веря собственным глазам, пробормотал он.

— Я же сказал, что присмотрю за ними, пока ты не вернешься!

И туг Дитер вынужден был не менее шумно высморкаться в свой белый носовой платок От нахлынувших чувств они с Вилли обнялись.

Он сел за длинный, безупречно чистый кухонный стол из сосны, а Мария начала суетиться вокруг него. Он оглядел большое помещение и огромный буфет, полностью закрывавший одну стену. В буфете хранилась посуда, которой пользовались слуги: белые с синим чашки, тарелки, стоящие аккуратными рядами по размеру… На других полках были большие керамические горшки для муки, сахара и других необходимых на кухне продуктов. На стенах, на тех же местах, где и раньше, висели начищенные до блеска медные кастрюли и сковородки. В дальнем углу гудела плита, как обычно поглощающая уйму дров. Ничего не изменилось, все было точно таким же, каким Дитер это помнил.

— Кажется, я чувствую запах хлеба? — втянул он воздух.

— Хочешь? — вскочила на ноги старая кухарка.

— Не сейчас, дорогая Мария, возможно, позже.

— Обязательно захвати с собой буханку. А также варенье — ты не забыл моего варенья? О, милый мой мальчик, столько воспоминаний! — Она уголком передника вытерла глаза.

— Как хорошо! — воскликнул Дитер, откинувшись на спинку стула и чувствуя себя полностью довольным жизнью.

— А как мама? — осторожно спросила Мария — она явно опасалась того, что может услышать.

— С ней все нормально, — улыбнулся ей Дитер, мысленно послав женщине просьбу не задавать больше вопросов на эту тему.

— Она тоже живет в Мюнхене?

Очевидно, телепат из Дитера был никудышный.

— Нет. Она снова вышла замуж, — четко проговорил молодой человек — ему очень не хотелось бы услышать от этих людей бред о своей незаконнорожденности. — За одного англичанина, безупречного джентльмена.

— Так она теперь живет в одном из тех симпатичных английских домиков с разноцветными балками?

— Именно так. Дом окружает огромный парк — раза в два больше нашего, — вдохновенно соврал Дитер.

— Я рада. Плохо, что ты тогда уехал, в этом не было никакой необходимости. Мы пытались внушить это твоей матери, но она была явно не в себе — решила, что непременно отыщет твоего отца. Ее было не удержать, а жаль к Мюнхену приближались американцы, а не русские, как ей казалось. Меня поразило, насколько вежливо и уважительно держались американцы, ведь, что ни говори, мы были их врагами. Сколько раз мы думали о том, что случилось с тобой и твоей бедной мамой и куда вас занесла судьба! Она всегда была так добра к нам!

— Спасибо, Мария. Разумеется, она еще долго не могла забыть отца, и я уверен, что он навсегда останется самой большой любовью в ее жизни.

— Когда человек пропадает без вести, это всегда хуже, чем если доподлинно известно, что он погиб, правда? Чтобы оправиться от горя, нужно сначала увидеть тело, ведь так? Хочешь еще кусочек пирога?

— Нет, благодарю, — машинально ответил Дитер, чувствуя, как забилось его сердце: значит, серебро, лежавшее рядом с телом, тоже никто не нашел? — Ну и как вы здесь живете? — сменил он тему.

Вилли презрительно фыркнул:

— Ни за что не догадаешься, что нынешний хозяин был родным братом предыдущего! Он настоящий мот.

— Вилли, как можно такое говорить? — упрекнула его жена.

— Можно, Мария, можно. Должен признаться, нас с дядей Иоганнесом не связывают абсолютно никакие родственные чувства. Он совсем не похож на отца. Продолжай, Вилли, мне интересно узнать, что здесь происходит. По дороге сюда я не мог не заметить, что в поместье царит запустение. — От любопытства Дитер даже наклонился вперед. — А еще я видел, что лес срубили намного раньше срока и что дядя водит очень дорогую машину.

— Запустение… чертова машина… он идиот, просто идиот! — разволновался Вилли. Его больше не надо было подгонять: он разразился длинным обличительным монологом по адресу Йоганнеса, упомянув отвратительный уход за хозяйством, неаккуратную выплату жалованья и бездумную трату денег на пустые развлечения, невежество в отношении вин, пьянство, плохой вкус в отношении женщин и многое другое. Да, Мария и Вилли явно не одобряли образа жизни нового хозяина!

— А ты знаешь, где он сейчас? — с заговорщицким видом спросила Мария.

Дитер покачал головой.

— В постели с женой пастора — вот каков наш герр Йоганнес. Отвратительно! — бросила старая служанка и отрезала им всем еще по куску пирога.

— Каждый четверг пастор ездит на церковное собрание в Мюнхен и остается там ночевать, А наш Йоганнес набрасывается на его жену, как кобель на течную сучку.

— Отвратительно! — еще более пылко воскликнула Мария.

— Но хуже всего то, что он плохо кончит, — продолжал Вилли. — Он основал лесозаготовительную компанию — попросту говоря, сводит наши леса. Все подряды на поставку дерева от местных властей получает именно он. А ведь такие молодые деревья никуда не годятся: через год доски обязательно покорежатся. Все дело во взятках, которые он дает.

— Его мать очень переживает, — сообщила Дитеру Мария.

— Бабушка здесь?

— Да, она появилась тут вскоре после окончания войны, еще до того, как русские выпустили твоего дядю. Если тебя интересует мое мнение, лучше бы они этого не делали. Графиня управляла имением намного лучше, чем Йоганнес. Она прямо влюбилась в это место, старается о нем заботиться — в отличие от него.

Она что, утратила свое поместье? Кажется, оно было где-то в восточных землях? — спросил Дитер.

— Ее ободрали как липку. Бедняжка пришла сюда среди ночи, с одним чемоданом и служанкой, почти обезумевшей от страха. Эта служанка уже умерла, но даже когда она была жива, от нее было мало проку. Чемодан и одежда — вот все, что осталось у графини. Ее драгоценности, серебро — все это сгинуло! — затараторила Мария.

— Разумеется, она ничего не знала о судьбе твоего отца. Когда мы сказали ей, что он пропал без вести и ей надо быть готовой к худшему, она слегка свихнулась. — Вилли покрутил пальцем у виска.

— Вилли, как ты можешь такое говорить, — сказала Мария, но затем продолжила пересказывать местные сплетни.

Дитер и не помнил, когда он в последний раз получал от разговора такое удовольствие. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и слушал, как пожилая чета трещит без умолку, проклиная своего работодателя. Когда он наконец посмотрел в окно, то увидел, что уже смеркается.

— Мне пора ехать, — поднялся он.

— А ты не хочешь повидаться со своей бабушкой?

— Не в этот раз.

— Значит, ты приедешь сюда еще?

— Знаешь, Мария, пожалуй, что приеду. Мне кажется, следующий четверг будет вполне подходящим днем, ведь мой дядя Йоганнес будет занят своими делами, так? У него совсем иные, чем у меня, интересы — засмеялся Дитер.

— И я этому даже рад, — послышался ответный смех Вилли.

4

Германия, 1965–1967

Дитер никогда не забывал о своем решении отомстить дяде Йоганнесу. Он пока еще не знал, как сделает это, но с каждым годом все лучше понимал, что почти у каждого человека в жизни случилось что-то такое, что он желал бы сохранить в тайне. Дитеру не хотелось вступать в схватку неподготовленным и таким образом испортить дело. Он понимал, что ему потребуются значительные ресурсы, и когда на его банковских счетах скопилась немалая сумма, он решил, что время настало.

За прошедшие годы он завел множество полезных связей: с кем-то вместе делал деньги, кому-то оказал ценную услугу… И теперь он хотел получить кое-что взамен — а именно нужную ему информацию.

Скорость, с какой эта информация полилась изо всех источников, изумила его и еще раз доказала, что его дядя был недалеким, самонадеянным человеком. Если бы Йоганнес был умнее, то лучше заметал бы за собой следы и не считал бы, что ему все сойдет с рук.

Дитеру стала известна целая цепочка грязных тайн. Во-первых, Йоганнес обманул своего партнера по лесозаготовительному бизнесу, и теперь это человек горел решимостью уничтожить его. Во-вторых, он оказался крупным неплательщиком налогов. В-третьих, аферы с поставкой некачественных строительных материалов были намного значительнее, чем это представлял себе Вилли, и распространялись на добрую половину Западной Германии. Помимо пастора, на Йоганнеса имели зуб еще немало обманутых мужей. В поместье жили две молодые девушки; одну из них дядя изнасиловал, вторая же ложилась с ним в постель добровольно, но когда она неожиданно забеременела, он бросил ее и отказался как-то помочь материально — то есть Йоганнеса считали своим врагом два озлобленных отца.

В общем, как оказалось, его ненавидели десятки людей. Дитер даже мог не вредить дяде лично — ему было достаточно сделать так, чтобы отдельные ручейки ненависти слились в один большой поток. До того как он занялся этим делом, все враги Йоганнеса думали, что они остались один на один со своими проблемами, но, объединившись, они превратились в мощную, монолитную силу. Дитер попросту отошел в тень: консультировались с юристами, нашептывали нужные слова в нужные уши и запускали в действие механизмы власти совсем другие люди. Теперь Дитера интересовали лишь время и место ареста дяди Йоганнеса, и чтобы не пропустить это долгожданное событие, он даже дал взятку местному прокурору.

За те три месяца, которые ушли на сбор необходимой информации, он завел привычку каждый четверг приезжать в замок. Дитер заходил исключительно через черный ход, предварительно убедившись, что дядя уехал на очередную любовную забаву. И каждое такое посещение становилось для Дитера настоящим испытанием. Он всегда знал, что любит замок, в котором прошло его детство, но о силе своей любви даже не подозревал. Обладание поместьем стало для него физической потребностью, ему до боли хотелось вновь поселиться здесь. Чувства к старому дому лишь подчеркивали то, как далеки от любви были его отношения с женщинами. Но эта мысль ничуть не тревожила Дитера: он говорил себе, что дом намного более устойчив и надежен, чем любая женщина, и к тому же он красивее самого привлекательного человеческого существа.

Теперь Дитер знал, что таится за его неодолимым желанием копить деньги. Мысль о приобретении замка всегда лежала где-то в глубинах его подсознания — эта мечта досталась ему в наследство от детских лет, но до сих пор казалась несбыточной.

Он так никому и не сказал о местонахождении останков отца. Его долгое время влекла мысль отправиться в охотничий домик и забрать все серебро, но он переборол себя. Если его поймают, то назовут самым обычным вором, а это никуда не годилось, поэтому он отложил все до лучших дней.

Дитер разрешил Марии небольшими порциями кормить старую — графиню рассказами о маленьком мальчике, который жил в замке во время войны. Некоторое время спустя служанка рассказала старушке о том, что Дитер часто приезжает к ней, но не покидает пределов кухни замка. Первое время бабушка Дитера никак на это не реагировала, потом начала интересоваться, приезжал ли он на прошедшей неделе, и наконец попросила Марию устроить с ним встречу. Как и предполагал Дитер, любопытство в конце концов победило гордость. Но пока что он решил не принимать этого приглашения…

Дитер ехал к замку и думал о том, что, возможно, настал самый лучший день его жизни. На этот раз он не пробирался тайком к черному входу, а спокойно подъехал к парадному. Через несколько минут после того, как он остановил машину, двери замка распахнулись — и по ступенькам начал спускаться Йоганнес, сопровождаемый парочкой огромных полицейских. К разочарованию Дитера, на дяде не было наручников — это было бы наивысшим шиком, — но подавленный вид и неуверенная походка Йоганнеса красноречиво говорили о том, что он морально убит. Дитер оперся о капот своего новенького «БМВ» и с улыбкой наблюдал за этим зрелищем.

— Добрый день, дядя, — вежливо произнес он.

Йоганнес поднял глаза:

— Кто ты такой, черт возьми?

— Ваш родной племянник. Неужели вы меня не помните? Я сын Генриха. Это меня вы пытались выгнать из одного берлинского подвала, вместе с моей матерью, Софи. Ее-то уж вы точно помните, вы тогда так злились на нее за то, что она выбрала не вас, а вашего брата, — с улыбкой продолжал Дитер. Он понимал, что в таких обстоятельствах эта улыбочка должна просто бесить Йоганнеса. Было заметно, что его откровения вызвали живой интерес у полисменов: до сих пор Дитер никому не рассказывал о своем происхождении, но знал, что к вечеру вся округа уже будет в курсе дела.

— А, это ты, ублюдок? Лягушатник вернулся, чтобы позлорадствовать? — нанес ответный удар Йоганнес.

— Что-то в этом роде. Но прежде всего я хотел, чтобы вы знали, что это все моих рук дело, что именно я сделал все возможное, чтобы вас арестовали.

И тогда Йоганнес прыгнул на него, занеся руку и пытаясь ударить его в лицо. Но Дитер даже не шелохнулся. Дядю прямо на лету перехватил гигантский полицейский, и он вынужден был ограничиться проклятиями по адресу своего незаконнорожденного племянника.

— Думаю, мне надо осмотреть замок, поглядеть, что здесь требует ремонта, — тягуче проговорил Дитер.

— Ах, ты дерьмо! Ты никогда его не получишь, никогда! — зарычал Йоганнес.

— А вам не кажется, что со всеми предстоящими вам штрафами и при нынешнем состоянии вашего банковского счета вы будете просто вынуждены его продать? — спокойно и рассудительно сказал Дитер.

Его дядя уже чуть не лопался от злости.

— Даже если мне придется это сделать, ты будешь последним человеком, которому я его продам! Ты получишь замок только через мой труп! — завизжал он.

— Как пожелаете, — рассмеялся Дитер. — Удачи вам, дядюшка! — И он впервые за двадцать два года вошел в дом своего отца через парадный вход. Захлопнув за собой дверь, он без сил прислонился к ней и замер, впав в какое-то тихое неистовство. Да уж, правду говорят, что месть сладостна: такого счастья он не знал с самого раннего детства!

Следующего этапа неумолимого падения дяди Дитеру пришлось ждать совсем недолго. Допросы по поводу мошенничества и уклонения от налогов продолжались несколько дней, после чего Йоганнеса выпустили под залог — дожидаться результатов расследования. Дитеру понравилась эта зловещая формулировка. Он тешил себя воображаемыми картинами того, как охваченный страхом и уже покрытый позором дядя сидит в замке, гадая, чем обернется все это расследование. В итоге было принято решение предъявить Йоганнесу обвинение по трем пунктам: мошенничество, хищение и дача взятки должностному лицу. Финансовые вопросы интересовали государство больше, чем нравственные.

Адвокат Йоганнеса посоветовал ему признать себя виновным и таким образом получить меньший срок лишения свободы — ведь его вина была очевидной. Но дядя Дитера отреагировал на это предложение, послав юриста к черту, после чего отправился в ресторан, напился, провел незабываемую ночь у любовницы, вернулся домой и застрелился.

— По крайней мере, он кончил жизнь как джентльмен, — с удовлетворением заявил Дитер Вилли.

Он решил, что предоставит старой графине приличествующий случаю срок на оплакивание сына: подождал три месяца и лишь тогда сообщил Марии, что хотел бы встретиться с бабушкой.

По тому, что рассказывала служанка о своей хозяйке, Дитер ожидал встретить согбенную годами, чуть тронувшуюся умом старую каргу. Поэтому он с трудом смог скрыть свое изумление, когда, пройдя в главную залу, увидел элегантно одетую и, несомненно, умную женщину с горделивой осанкой, очень красивую для своих лет. Это немного огорчило его: сумасшедшей старой каргой было бы совсем просто манипулировать, а в глазах этой женщины явственно читался вызов.

— Графиня, — щелкнув каблуками, поклонился он.

— Мария говорит, вы утверждаете, что приходитесь мне внуком, — без предисловий заявила дама, почти не обратив внимания на его вежливое приветствие.

— Я не утверждаю, я и есть ваш внук.

— Встаньте вон там, — сказала она, указав на место у окна, и целую вечность рассматривала его.

Наконец она проговорила:

— Вы немного похожи на моего сына Хайни, но он был блондином, а вы темноволосы.

— Моя мать была француженкой, брюнеткой.

— Да-да, я знаю, что Хайни предпочитал брюнеток. Я также припоминаю разговоры о француженке, дочери владельца бара. Вряд ли можно назвать эту связь достойной его положения в обществе.

— Я полностью с вами согласен, графиня. Боюсь, мой отец был излишне романтичен.

— Но недостаточно романтичен, чтобы жениться на той женщине, не так ли? — графиня окинула его взглядом, в котором светился острый ум.

Перед тем как ответить, Дитер обходительно улыбнулся.

— Вы правы, но ведь, как вы уже отметили, она была ему неподходящей парой.

— Как вы думаете, как бы он поступил, если бы вернулся с войны?

— Я часто задумывался над этим. Зная своего отца, я пришел к выводу, что он назначил бы матери щедрое содержание и предложил бы ей вернуться в Париж, в квартиру, которую он купил бы ей. Он обеспечил бы мне достойное образование и приемлемый уровень жизни — по крайней мере, на годы молодости.

— Понятно, — безучастно ответила старая дама. — А вас не задевало бы такое положение вещей?

— Без сомнения, в конце концов, я принял бы его как объективную реальность, — уклончиво ответил Дитер: смысла строить из себя ангела не было.

— Неужели вас не злило бы то, что отец, по существу, бросил вас?

— Наоборот. Я только рад тому, что все обернулось именно так я научился пробивать собственную дорогу в жизни. Если бы меня ограждали от всех неприятностей богатство и опека отца, я, возможно, не стал бы таким успешным человеком.

— Так вы считаете, что добились успеха? — переспросила графиня, не обращая внимания на Марию, которая вошла с чайным подносом в руках.

— Да.

— И насколько же вы успешны? — поинтересовалась бабушка Дитера и принялась разливать чай по чашкам.

Дитер подождал, пока Мария выйдет. Казалось, графиню это забавляет.

— Я не возражаю против того, чтобы вы знали размер моего состояния, но слуги… — сказал он.

— Правда? И почему же? — в голосе графини послышался едва сдерживаемый смех.

— Потому что вы моя бабушка, — со спокойным достоинством ответил Дитер, после чего сообщил ей, каково его богатство — вернее, лишь его часть, ведь он не собирался раскрывать истину никому, даже самым близким людям.

— Да, вы крепко стоите на ногах, — заметила старая графиня, передавая ему чашку чая.

— Я трудился не покладая рук. — Он добавил в чай сахар.

— Мой второй сын узнал о вашем существовании?

— Можно сказать, в самом конце жизни, — ответил Дитер, с трудом скрыв свое изумление.

— Вы его не любили?

— Нет. Мне очень жаль, что я…

Его собеседница подняла руку:

— Можно обойтись и без проявлений сострадания. Я тоже недолюбливала своего второго сына, он причинял мне только боль. Но, кроме этого замка, мне негде было жить.

— Я так понимаю, ваше поместье на востоке страны…

— Да, оно очутилось в руках коммунистов. Именно оно было моим настоящим домом. А этот замок мой муж считал всего лишь охотничьим домиком, но теперь я всем сердцем полюбила его.

— А дом в Берлине?

— Йоганнес продал участок, и теперь там невероятно уродливый многоквартирный дом, в котором живут гнусные людишки. Я не стала бы жить там, даже если бы могла себе это позволить.

Сразу после этого графиня сменила тему, и Дитер ничуть против этого не возражал: ее рассказы о юности в Берлине показались ему очень интересными. Он пришел сюда, готовый невзлюбить бабушку, но когда час спустя уходил, то почувствовал, что графиня ему понравилась — хотя было понятно, что она его не признала.

У порога он обернулся, чтобы напоследок поклониться. Графиня окинула его критическим взглядом:

— Да, без сомнения, вы похожи на Хайни. Но, молодой человек, вы должны понимать, что одного этого недостаточно для того, чтобы я сочла вас своим внуком. Мне нужны доказательства.

В свой следующий визит, после всех необходимых формальностей, Дитер передал графине первое издание Шиллера. Взяв книгу, она некоторое время гладила обложку.

— Я собственноручно передала ее Генриху.

— Я это знаю.

— Откуда?

— Он сам сказал мне об этом.

— На книге имеется моя дарственная надпись. Вы могли купить ее в книжном магазине — нашу библиотеку разворовали нацисты.

В следующий раз он привез с собой маленький револьвер, рукоятка которого была инкрустирована жемчугом.

— Насколько мне известно, его дала вам ваша свекровь, — сказал он, передавая револьвер графине.

— А почему не свекор? — ответила старуха и хитро ему улыбнулась.

Наконец, Дитер привез в замок поднос.

— Преподнесен вашему мужу его полком — 36-м полком прусской артиллерии.

— Это мог разузнать любой дурак.

— Послушайте, бабушка, это все, что у меня есть, — эти вещи и мои воспоминания. Я ответил на ваши вопросы, не так ли? Вас изумило то, что я знаю все это. — Дитер раздраженно наклонился вперед на стуле. Каждый визит сюда превращался для него в экзамен, и он благодарил Бога за свою хорошую память, но ощущал, что та начинает истощаться.

— На карту поставлено слишком многое. Эти предметы мог приобрести и самозванец.

Дитер в негодовании встал:

— Но я не самозванец! Мне известна одна тайна — об этом знаю только я один. Но я не хотел бы сообщать ее вам, она вас очень расстроит.

— Мистер Кларксон, — обратилась к нему графиня — она всегда отказывалась называть его фон Вайлером, как он того хотел, — я потеряла обоих своих сыновей, пережила две войны, утратила все, что имела. У меня остались только этот дом и его содержимое, но если я хочу выжить, мне, как это ни печально, придется все продать. Как вы думаете, могу я оставаться спокойной?

Прежде чем ответить, Дитер долго смотрел на нее.

— Я знаю, где лежит тело моего отца и как он погиб. Кроме того, мне известно, где находится лучшее фамильное серебро. Хоть это вас убедит?

— Да, мистер Кларксон, думаю, этого будет достаточно.

Графиня оказалась храброй женщиной. Надев сапоги и пальто, она села в автомобиль Дитера, и они поехали в лес. Дороги, которая когда-то вела к охотничьему домику, больше не существовало — ее поглотил лес. Но это не остановило графиню: минуту спустя она, поддерживаемая с одной стороны Дитером, а с другой Вилли, уже пробивалась через густой подлесок.

Когда они вошли в домик, Дитер содрогнулся и оглянулся, словно ожидая увидеть эсэсовцев. Он сильно волновался: что если после войны те люди вернулись и забрали награбленное? Что если в подвале ничего нет, что если они решили поступить, как подобает порядочным людям, и похоронили останки отца где-нибудь в лесу? Как он тогда объяснит свои действия бабушке? А может быть, увидев скелет, она обвинит его в том, что он просто подбросил его сюда? Похоже, она была на это вполне способна.

Они с Вилли с трудом сдвинули тяжелый дубовый шкаф, и Вилли начал орудовать ломиком, освобождая дверь подвала от досок. Хотя Дитер уже убедился в бесстрашии своей бабушки, он не мог предложить ей спуститься в подвал на старом кухонном подъемнике, которым он воспользовался в детстве.

Вилли включил мощный фонарь.

— Я пойду первым, — заявил Дитер, — ведь ступеньки могли сгнить.

Его сердце бешено колотилось: а что если кто-то проник в подвал через кухню? Что если все ценности давно украдены?

Если не считать густого слоя пыли и паутины, все выглядело точно так же, как в тот зимний день 1945 года. Было очевидно, что за прошедшие десятилетия здесь так никто и не побывал. На полу лежала сброшенная эсэсовцами форма, с которой Дитер когда-то сорвал значки, а у стен стояли мешки с серебром. Трясущейся рукой он навел свет на кучу сгнившей одежды и костей, которая некогда была его отцом.

Графиня долгое время стояла молча и смотрела на останки. Послышалось громкое всхлипывание — это заплакал Вилли. Графиня обернулась и укоризненно поглядела на него, и тогда бедный старик, борясь с охватившими его чувствами, полез по лестнице наверх.

Почти всю дорогу к замку графина молчала, лишь однажды спросила:

— Вилли, ты ничего об этом не знал?

— Нет, мадам. Во времена графа Генриха домиком уже не пользовались, если не считать того, что там часто играл молодой Дитер. Если бы не мальчик, граф снес бы дом. Я даже забыл, что он существует: лес хорошо его спрятал. Про эти ящики мне также ничего не известно, хозяин, должно быть, сам перевез их туда. Он сказал мне, что все спрятано в надежном месте, что о самом ценном серебре я могу не волноваться. Я решил, что он сдал его в банк.

Графиня ничего не ответила.

Когда они вернулись в замок, Дитера пригласили остаться на ужин и, если он пожелает, переночевать. Само собой, он согласился: раньше такого не случалось.

После того как они закончили ужин и уединились с бокалами бренди в руках, графиня вдруг сказала:

— Я любила его.

Казалось, она ни к кому не обращается и не ждет ответа. Дитер заметил, что в глазах старой женщины заблестели слезы.

— Теперь он по-настоящему умер, — проговорила она и промокнула глаза крошечным носовым платком. Лишь тогда Дитер понял, что графиня надеялась, что сын жив — надеялась несмотря на то, что эта надежда с каждым годом становилась все слабее. Как и многие другие, она убедила себя, что ее сын не погиб, а содержится в каком-то отдаленном лагере в СССР. Сегодня он отнял у нее эту надежду.

— Мне не надо было показывать вам это место. Я лишил вас сына.

— Нет-нет, я должна была об этом узнать. Расскажи мне, что тебе известно.

Дитер рассказал об эсэсовцах, пересказал те обрывки разговора, которые ему удалось услышать, сообщил, что после того, как отец по-французски плохо отозвался о гитлеровском режиме, его, должно быть, пытали и принудили сообщить, где он спрятал ценности. После этого его, судя по всему, отвезли в домик и застрелили.

Графиня долго молчала, словно переваривая услышанное.

— Дитер, нам надо обсудить кое-какие деловые вопросы, — повернулась она к нему, и он улыбнулся, впервые услышав от старой женщины свое имя. — Ты же понимаешь, что я должна была сначала увериться в тебе?

— Да, понимаю.

— Теперь право собственности на поместье перешло от Йоганнеса ко мне. У меня нет ни денег, ни живых родственников, и мне нужен наследник. Я могла бы усыновить тебя, сделать тебя своим законным сыном. Тогда все это достанется тебе, в том числе и титул твоего отца. Ты бы этого хотел?

Его сердце замерло, перехватило дыхание.

— Да, хотел бы, — наконец осторожно произнес он.

— И если я так поступлю, что ты предложишь мне взамен?

— Я пока не думал об этом.

— Тогда давай подумаем вместе. Мои условия просты. Я хотела бы сохранить за собой несколько комнат, в том числе помещение для служанки — мне нужна новая служанка, Мария уже стара. Еще я хотела бы получить в свое распоряжение виллу на юге Франции — мои старые кости требуют солнца, а также соответствующий доход до конца жизни.

— Все это можно устроить.

— Но еще мне потребуется залог, равный стоимости этого поместья — так, на всякий случай.

— Какой случай вы имеете в виду, бабушка?

— А если ты переоценишь свои силы и разоришься?

— Уверяю вас, это вряд ли случится.

— Тем не менее…

Дитер рассмеялся:

— Бабушка, вы так жестко ведете свои денежные дела!

— А ты очень необычный внук.

— В каком смысле?

— Твой отец был сердечным человеком, почему же ты так холоден?

— Вы считаете? Даже не знаю;:. Возможно потому, что наши жизни сложились по-разному. Трудно доверять людям, когда ты борешься за выживание на улицах города, почти стертого с лица земли войной.

— Мне очень жаль. Но ты должен научиться доверять.

— А вы мне доверяете? — засмеялся Дитер.

— Самую малость, — присоединилась к нему графиня.

5

Германия, 1970

Теперь Дитер обладал и титулом отца, и его замком. Когда документы об усыновлении были подписаны, он воспринял это как чистую формальность. Он был дома, и права, данные ему по рождению, наконец, были восстановлены.

Его бабушка рассказывала своим престарелым подругам сказку о том, что ее, наконец, разыскал сын Генриха от брака, заключенного во, время войны. Таким образом, пятно незаконнорожденности было похоронено вместе с телом его отца в величественном мавзолее, который Дитер воздвиг в лесу, на месте старого охотничьего домика. Усыпальница была достаточно велика, чтобы вместить и самого Дитера, и его сына, и сына его сына.

Он отремонтировал замок и вернул окружающие земли в сельскохозяйственный оборот. Еще он восстановил по памяти интерьер помещений и расставил на свои места те вещи, которые ему удалось скупить. После этого он с удвоенным усердием принялся за поиски других пропавших вещей — от мебели до фарфоровых статуэток.

Титул и новое положение в обществе обеспечили Дитеру еще большее процветание. Ему начали предлагать различные выгодные проекты, он стал директором нескольких компаний, так или иначе связанных со сферой искусства. Он приобрел аукцион, который намеревался сделать достойным соперником Сотби и Кристи, и считался теперь признанным экспертом произведений средневековых итальянских мастеров. И, само собой, Дитер с каждым годом становился все богаче.

Круг его знакомых значительно расширился. Его нередко приглашали высказать свое мнение о какой-нибудь картине, которую «мог бы при случае продать» ее владелец. Благодаря аккуратному ведению дел, Дитер получил известность среди обедневших английских аристократов, и теперь они стали для него основными «поставщиками» художественных полотен.

Для этого ему приходилось посещать многочисленные английские приемы, хотя уровень комфорта и кулинарии там редко соответствовал его высоким требованиям. Но он терпел эти неудобства, чтобы быть в курсе последних сплетен и заводить новые ценные знакомства. Приобретенные полотна затем перепродавались другим важным клиентам — богатым американцам.

Он жаждал больших сделок, желал, чтобы ему доверили покупку или продажу знаменитых картин таких художников, как Тициан или Беллини. А потом он познакомился с Гатри Эврименом, и его мечта осуществилась — перед ним распахнуло свои объятия высшее общество.

Дитер достиг такого успеха в жизни, что легко мог бы отказаться от нелегальной торговли оружием. И он действительно всерьез задумывался над этим: всегда оставался риск, что его могут разоблачить, и тогда тщательно выстроенный карточный домик связей в высшем обществе рухнет в одночасье. Он знал, что репутация — вещь чрезвычайно ценная, хоть и нематериальная, и если о ней не заботиться, она растает, как утренняя дымка под лучами южного солнца. Но это беспокойство оказалось не в состоянии перебороть его желание зарабатывать все больше денег. Как и многие другие люди, поднявшиеся с самого дна общества, он безумно боялся того, что однажды его деньги могут исчезнуть и ему вновь придется добывать себе пропитание на улицах.

Тридцатичетырехлетний, богатый и обаятельный, обладающий графским титулом, он был пределом мечтаний многих матерей, имеющих дочерей на выданье. Он получал удовольствие от общения с женщинами, но связывать себя узами брака не спешил.

— Дитер, мне трудно в это поверить: ты стал настоящим графом и вернулся в отцовский замок! Я так горжусь тобой! — Его мать взволнованно обняла его, но он лишь ощутил неловкость.

— Я отремонтировал его и расставил все вещи по своим местам, и, естественно, мне захотелось, чтобы ты стала первым человеком, который все это увидит. Я даже восстановил прежнюю обстановку в твоей бывшей спальне.

— Дитер, у меня просто нет слов! — Обращенные на него глаза наполнились слезами. «Мама, ради Бога, только не надо плакать!» — мысленно произнес он.

— Долго же ты не приглашал ее, — многозначительно сказал его брат по матери Даррен, теперь высокий, довольно вялый молодой человек двадцати двух лет, одетый согласно моде тех времен в костюм из мягкого бархата.

— На восстановление всей обстановки ушло более трех лет. Замок был в ужасном состоянии, и мама наверняка огорчилась' бы, увидев его. Я решил, что он должен выглядеть точно таким, каким она его помнит, — ответил Дитер, про себя пожалев, что его отчим и брат сейчас здесь, а не в своем жутком доме. Он мечтал о том, чтобы мать, как когда-то давно, принадлежала только ему, но Софи настояла на том, чтобы привезти с собой всю свою семью. Дитеру оставалось лишь утешаться тем, что старший сын Боба, Лэнс, отказался приехать.

Все десять дней, в течение которых Софи жила в замке, Дитер ловил себя на мысли, что слова и поступки матери ставят его в тупик. Она заметно потолстела, хотя это было последнее, чего он от нее ожидал; почти не пользовалась косметикой и ничего не делала, чтобы скрыть морщины или закрасить седину. Она носила безвкусные вещи из синтетических тканей и выглядела так, будто сошла со страниц дешевого каталога товаров, высылаемых по почте. В замке она явно чувствовала себя не в своей тарелке, в том числе неловко вела себя с прислугой.

Неужели Софи из его воспоминаний была лишь сном? Была ли она когда-нибудь той элегантной, утонченной, чуточку взбалмошной француженкой, которую он помнил? Он теперь радовался тому, что запланировал приезд матери на время, когда его бабушка отдыхала на юге Франции: графиня ни за что не узнала бы в этой женщине тот образец совершенства, который ей описывал Дитер. Без сомнения, надменная аристократка заставила бы Софи почувствовать себя здесь еще более неловко.

— Мама, почему ты не тратишь свои деньги на хорошие вещи? — как-то спросил он, обратив внимание на то, что Даррен каждый день надевает новый костюм, а Софи, похоже, взяла с собой лишь парочку платьев.

— О, я уже давно не интересуюсь тряпками, — чуть натужно рассмеялась Софи.

— Тогда на что идут все те средства, которые я тебе высылаю?

— Да так, то на одно, то на другое, — сделала она неопределенный жест.

— Мама, ответь же мне! — настаивал Дитер.

— Поверь, мне есть куда их тратить. Я хочу сказать: Боб получает немного, а… он так талантлив…

— Талантлив? Боб? И в какой же области?

— Нет, я говорю о Даррене. Он очень хороший музыкант, знаешь ли. Однажды он затмит самих «Битлз».

— Мама, я мало что знаю о шоу-бизнесе, но мне известно, что пробиться наверх там очень сложно.

— Да, ты прав, и именно поэтому мы с его отцом настояли на том, чтобы он сначала получил хорошее образование. Он учится в политехническом институте, а в свободное время занимается музыкой.

— А ты платишь за его образование, инструменты, костюмы?

— Ну да… Я не думала, что ты будешь против.

— Я не против, мама, это твои деньги, и ты можешь расходовать их как угодно. Но я действительно рассчитывал, что ты хоть что-то будешь тратить на себя.

— На себя мне денег не хватает. — На лице Софи появилось решительное выражение.

Не хватает? Мама, на то, что я даю тебе, можно прокормить несколько семей!

— А мне нужно больше!

— Я уверен, что на Даррена, а не на себя.

— Ему необходимо более качественное оборудование, иначе он не достигнет успеха. Музыкальный мир жесток. Видишь ли, Дитер…

— Нет, мама, я не хочу тебя слушать.

— Ты ревнуешь, так ведь? Ревнуешь потому, что он мой сын, мой ребенок! — Голос Софи сделался пронзительным, она определенно рассердилась.

— Нет, мама. По правде говоря, он мне не нравится.

— Но как ты можешь говорить такое о собственном брате? Знаешь, Дитер, иногда мне кажется, что у тебя большие проблемы — ты так холоден.

— Нет у меня никаких проблем. Проблема заключается в Даррене: он слишком ленив, чтобы что-то делать самостоятельно, и всегда будет качать из тебя деньги. Сомневаюсь, что ему хватит жизненных сил, чтобы добиться хоть какого-нибудь успеха — не говоря уже о том, чтобы превзойти «Битлз»!

— Даже слушать этого не хочу! — Софи закрыла уши ладонями.

— Я и не сомневался: разве можно критиковать твоего драгоценного бесполезного Даррена? Мама, ты прямо-таки помешалась на нем.

— Что ты сказал? — вскочила на ноги Софи. — Почему бы тебе ни признать, что ты не хочешь помогать лишь потому, что ты гадкий человек? У тебя так много денег, но ты отказываешься помочь своему маленькому брату! Ты всегда был эгоистом! Ничего не изменилось: помнишь, как ты в Берлине прятал от меня значки и оружие? Мы могли бы использовать их намного раньше!

— А ты не забыла, на что потратила все то, что мы выручили за них? — гневно возразил Дитер.

К несчастью, эта размолвка переросла в грандиозную ссору. Мать оскорбила его, и он, потеряв контроль над собой, ответил ей тем же. Как оказалось, он был бездушным, бессердечным сыном и сквалыгой. Дитер услышал, что он был просто невозможным ребенком, а Софи — что она никогда его не любила и была легкомысленной матерью. Дошло до того, что мать заявила Дитеру, что он испортил ей жизнь и что лучше, если бы он вообще не родился на свет. Он же ответил, что больше не хочет ее видеть…

Софи быстро собралась и уехала, и тогда на Дитера навалилась черная беспросветная тоска. Он вновь почувствовал, что его предали, но потом подумал: почему это так важно для него? Разве он не забыл мать еще много лет назад, разве не решил, что больше не любит ее? Да и вообще, он взрослый мужчина, какая разница, что говорит ему мать? Да, он навещал ее, но лишь из чувства долга. Если Софи и впрямь думает то, что сказала ему, так тому и быть: он еще раз забудет ее. «Все это не имеет абсолютно никакого значения», — твердил он себе.

Но деньги по-прежнему регулярно пересылались в Англию.

Пять лет спустя, когда Дитеру было тридцать девять, он как-то проснулся с мыслью о том, что стал почти затворником. Его характер постепенно менялся, и когда он осознал случившееся, это потрясло его. Оглянувшись в прошлое, он смог точно установить, когда начались изменения — после ссоры с матерью. Этот разрыв смутил его, хотя он и притворялся, что ему все равно. Пусть он виделся с Софи довольно редко, тем не менее, Дитер знал, что в случае необходимости всегда может обратиться к ней. Очевидно, ему просто везло, что такой необходимости не возникало: теперь он понял, какую боль причиняет ему то, что он может не увидеться с матерью.

После того как Софи в раздражении уехала из замка, Дитер почувствовал, что больше не получает никакого удовольствия от важных для его положения в обществе вечеринок и званых обедов. Теперь он считал их бесполезной тратой времени: всегда одни и те же люди, одни и те же разговоры… Постепенно он прекратил устраивать такие приемы, и сам не посещал их. Прошло некоторое время, и в его ежедневнике остались только деловые встречи.

Дитер понял, что лучше всего чувствует себя дома, то есть в замке. Он получал большое удовольствие, занимаясь перепланировкой поместья. Ребенком он слишком много времени проводил наедине с самим собой, чтобы теперь бояться одиночества. Более того, он почувствовал, что часто его тянет побыть одному. Его вполне устраивали такие вечера с очень вкусным ужином, превосходным вином, музыкой, подобранной им по своему вкусу, и хорошей книгой.

Последним, от чего он отказался, были случайные связи. Как-то в постели со своей новой девушкой он поймал себя на мысли, что абсолютно не помнит ее имени, к тому же оно и не интересует его. Когда-то романы нужны были ему, чтобы удовлетворить потребность в сексе, но с годами эта потребность ослабла. Дитер понял, что довольно долго может вполне обходиться без секса. Когда он вспоминал, как вел себя с женщинами, то чувствовал что-то вроде угрызений совести: он был слишком эгоистичен, чтобы его можно было назвать хорошим кавалером. Теперь он уже не искал женщину — если роман складывался, он просто плыл по течению, но это случалось все реже и реже. Кроме того, укладывая в постель новую женщину, он даже отдаленно не ощущал такого удовольствия, как в молодости: в этих связях всегда чего-то недоставало, но чего именно, он не знал.

Дитер с болью понял, насколько он изменился и какой неуравновешенной стала его жизнь, в тот день, когда умерла Могги. Кошка была уже очень старой, но умерла она мирно, во сне. Дитер сам вырыл могилку в любимом месте Могги, в розовом саду. Пару раз копнув землю, он остановился, оперся о лопату и заплакал. Насколько он помнил, плакал он лишь пару раз в жизни — когда погиб Брюс и когда умерла Могги. Может быть, возводя стену между собой и миром, он зашел слишком далеко? Почему у него совсем нет близких друзей? Как он мог жить без них? Неужели его мать говорила правду и он действительно не способен любить? Если единственным другом тридцатидевятилетнего мужчины является черная кошка, тогда, наверное, Софи была права.

— Дитер, я хочу познакомить тебя с моей компаньонкой Магдой, — сказала его бабушка, стоя в огромном холле замка, срывая с себя перчатки и обводя помещение внимательным взглядом — она словно проверяла, не случилось ли чего за время ее отсутствия. Как обычно, она прибыла в замок без предупреждения. Пожив здесь с месяц, она, как правило, вновь срывалась с места и возвращалась к южному солнцу.

— Очень приятно, — в один голос проговорили Дитер и Магда и дружно засмеялись.

Магда была невысокой и худощавой молодой женщиной с длинными каштановыми волосами, перехваченными лентой. У нее были большие серые глаза и очень милое выражение лица: в нем не было пи малейшего намека на цинизм или искушенность, которые обычно привлекали Дитера в женщинах. Ее голос был весьма благозвучным, чуть хрипловатым, а смех — тихим и мелодичным. Дитер пожал девушке руку.

— Добро пожаловать, — произнес он и ощутил, что его возбуждает красота Магды и что она интересует его так, как давно уже не интересовала ни одна женщина.

За тот месяц, пока его бабушка жила в замке, Дитер влюбился. По крайней мере, он решил, что с ним случилось именно это: никогда раньше он ничего подобного не ощущал. Казалось, он тонул в море неизвестных ему чувств.

Когда он замечал Магду в саду, даже довольно далеко от себя, у него перехватывало дыхание. Когда она входила в комнату, сердце Дитера начинало колотиться. Он поймал себя на том, что подолгу стоит на лестницах и в коридорах, надеясь встретить ее. В присутствии девушки он держал руки прижатыми к бокам: настолько сильным было его желание коснуться ее, погладить ее гладкие блестящие волосы, зарыться в них лицом, вдохнуть их запах — он знал, что этот аромат будет восхитительным. По ночам он не мог заснуть — ему было невыносимо знать, что Магда лежит в одной из соседних комнат, и понимать, что он боится даже приблизиться к ней. Пожалуй, его терзал страх быть отвергнутым. Но больше всего Дитер удивлялся тому, что ему хотелось заботиться о девушке, защищать ее от неприятностей. Раньше он не питал подобных чувств ни к одному человеку — если не считать матери. Новые переживания смущали его и сбивали с толку. При этом ему казалось, что окружающие не замечают его смятения, что он ведет себя так же, как раньше.

— Не понимаю, почему ты не начнешь ухаживать за ней и не избавишь этим нас всех от головной боли? — как-то спросила его бабушка, когда они, как обычно, сидели вдвоем и попивали вечерний аперитив. Как всегда в последние дни, Дитер был очень нервным — вздрагивал при каждом звуке, надеясь, что слышит шаги Магды, а потом с разочарованным видом откидывался на спинку кресла.

— Понятия не имею, о чем вы, — Дитер смущенно отвел взгляд: ему показалось, что бабушка читает его мысли.

— Ты прекрасно меня понял. Даже дураку понятно, что ты влюбился в Магду.

— Она тоже знает? — спросил он, похолодев.

— Чтобы не заметить твоих страданий, надо быть глухим и слепым, — рассмеялась графиня. — Ну конечно же, знает. И все указывает на то, что то же самое происходит и с ней: она стала рассеянной, забывает забрать почту и принести книгу, покупает не те сигареты. Глупыш, она страдает по тебе!

— Но откуда вы знаете, что именно по мне? Что, если вы ошибаетесь и я ей даже не нравлюсь?

— С чего бы это? Своди ее куда-нибудь — например, в ресторан. А потом сделай ей предложение.

— Предложение! — вскричал Дитер. Его мысли еще не заходили так далеко: он ощущал лишь неясное желание заботиться о девушке.

— Как жена она вполне тебе подходит. Она из хорошей семьи, правда разоренной той проклятой войной. Но это не проблема — у тебя и так деньги некуда девать. Ты чудесный жених, Дитер, можешь в этом не сомневаться. — В голосе бабушки слышалось с трудом сдерживаемая гордость.

Все оказалось вовсе не так просто, как представлялось старой графине. Он действительно нравился Магде — об этом можно было догадаться уже по тому, как засветилось ее лицо, когда Дитер пригласил ее поужинать вместе. Он получил от этого вечера огромное удовольствие. Выяснилось, что у них намного больше общего, чем он предполагал: сходные вкусы в литературе, музыке, искусстве… Магде нравилось разговаривать об искусстве и политике; в первом случае Дитер с радостью поддерживал беседу, во втором скорее терпел ее. Он находил девушку удивительно серьезной для человека, который так много улыбается и смеется.

После этого они куда-то ходили почти каждый вечер, и всякий раз свидание оставляло у Дитера самые приятные впечатления. Особенно ему нравилось то, как Магда его слушала: ее большие серые глаза не отрывались от него, наполняя его уверенностью в собственной неотразимости.

В вечер перед тем, как Магда с его бабушкой должны были уехать, девушка призналась ему, как сильно она полюбила замок. «Почти как живое существо», — сказала она. От радости потеряв голову, Дитер сделал ей предложение. Но Магда, не размышляя ни секунды, ответила ему отказом.

— Но почему? Ведь мы просто созданы друг для друга! — проговорил сразу поникший Дитер.

— Дитер, мы знакомы всего лишь месяц, а этого слишком мало для таких решений.

— Для меня этого срока вполне достаточному меня нет никаких сомнений на твой счет: ты мой идеал.

— Мне очень приятно это слышать, но если я когда-нибудь выйду замуж, то это будет на всю жизнь. Я должна быть уверена в своем избраннике.

— Для меня это не менее серьезно: это отнюдь не легкомысленное предложение.

— Дитер, дорогой, я ни капельки в этом не сомневаюсь. Но только время покажет, не ошибаемся ли мы в отношении друг друга. А кроме того… — Девушка вопросительно посмотрела на него. — Да нет, глупости, это не имеет значения.

— Ну, скажи же, что ты имела в виду! — Дитер несмело взял ее за руку.

— Ты так и не сказал, что любишь меня, — проговорила Магда, опустив глаза.

— Дорогая моя, ради Бога, прости! Я просто забыл это сделать.

Девушка рассмеялась.

— Над чем ты смеешься? — нахмурился Дитер.

— Ты так и не произнес этих слов.

— Правда? Но я… Я люблю тебя, Магда, — запнувшись, выговорил он.

— Я тоже тебя люблю, Дитер. Пожалуйста, давай вернемся к этому разговору через полгода.

Но прежде чем она, наконец, согласилась стать его женой, прошел целый год, для Дитера заполненный бесконечными поездками из Германии на юг Франции и обратно, а также бесчисленными предложениями.

— Пожалуйста, повтори это, — почти не веря собственным ушам, попросил девушку Дитер.

— Я согласна, — сказала она и засмеялась изумленному выражению его лица.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Но почему ты решалась так долго?

— Я не была уверена, что ты действительно меня любишь, что ты знаешь, что значит любить другого человека. Я часто задумывалась над тем, не принимаешь ли ты по ошибке свои чувства за любовь: ведь тебе так хочется быть любимым! Ты показался мне человеком, в жизни которого было очень мало любви, а такие люди часто не способны на это чувство: они просто этому никогда не учились.

Дитер был захвачен врасплох ее тирадой: подобные соображения никогда не приходили ему в голову. Он всегда сознательно избегал мыслей об этом, ибо они были ему неприятны.

— А тебя не тревожит наша разница в возрасте? Между прочим, в следующем году мне исполнится сорок один!

— Да что такое восемнадцать лет? Когда любишь, это не имеет ни малейшего значения. — Магда протянула руку и коснулась его. У меня по-прежнему остаются кое-какие сомнения, но я решила, что даже если тебе будет трудно полностью отдаться мне, моей любви хватит на нас обоих.

В тот вечер Дитеру хотелось от радости кричать во все горло.

Их отношения были весьма необычными для семидесятых годов — в том смысле, что они до свадьбы так ни разу и не были близки. Они целовались, и весьма страстно, но до постели дело не доходило. В самом начале их романа Дитер решил, что он будет не таким, как другие его романы. Он слишком уважал Магду, кроме того, ему не хотелось, чтобы она утратила ореол невинности, который был ему так по душе.

Возможно, это было его ошибкой.

— Магда, дорогая моя, мне очень жаль. Сам не знаю, что произошло, — чуть живой от стыда, Дитер откинулся на подушки их брачного ложа.

— Дорогой, не переживай понапрасну. Мы оба слишком устали после всех волнений дня свадьбы. Обними меня покрепче, и давай спать. — Она прижалась к мужу и вскоре уснула. Он же всю ночь пролежал, глядя в потолок.

Утром все повторилось. То же случилось и вечером, и на следующий день. Все романтическое свадебное путешествие к островам Карибского моря на нанятой им яхте пошло насмарку: как Дитер ни пытался, у него не получалось заняться с Магдой любовью. Каждый раз все начиналось просто идеально, но как только он входил в нее, у него разом все опускалось. Дни медового месяца шли за днями, и в конце концов матросы, на которых Дитер раньше не обращал ни малейшего внимания, стали казаться ему большими похотливыми самцами. В его душе поселился страх.

После возвращения Дитер воспользовался своими делами как поводом для двухдневной поездки в Мюнхен. Отыскав свою старую подружку, он трахал ее до тех пор, пока она не стала умолять его остановиться.

Он возвращался домой окрыленный: включил радиоприемник па полную громкость и во весь голос пел под него. Какой бы ни была мучившая его проблема, он излечился! Он поднял Магду на руки, покрыл ее лицо и тело поцелуями, понес в спальню и сорвал с нее одежду. И тут невероятное случилось вновь: как только он вошел в нее, его огромный еще несколько секунд назад пенис мгновенно опал. На Дитера было жалко смотреть: казалось, из него выпустили весь воздух.

Так их брак стал платоническим. Желанию Дитера иметь сына не суждено было сбыться. Он не мог сделать счастливой женщину которую обожал и которую в душе вознес на пьедестал.

Тем не менее, Магда утверждала, что она вполне счастлива, что отсутствие секса в их отношениях не имеет значения, что влечение душ и разумов намного важнее физической любви. Она также твердила мужу, что он не должен впадать в отчаяние, что ему вообще следует забыть об этой проблеме: ведь чем больше он переживал, тем менее вероятным было, что все разрешится к их общей радости.

Дитер завел любовницу: ему пришлось это сделать, ведь его потребность в сексе никуда не делась. Он просыпался по утрам с эрекцией, но из страха опять потерпеть фиаско боялся повернуться к женщине, которую любил, и это было для него невыносимой мукой.

Иногда он жалел, что Магда так терпелива и понимающе мягка: это лишь еще больше запутывало ту ненормальную ситуацию, в которой они очутились. Если бы она закричала на него, выразила свою злость и обиду, дала бы ему понять, что чувствует себя обманутой, — словом, если бы она как-нибудь наказала его, то, возможно, что-то изменилось бы. Но этого никогда не происходило: его жена всегда вела себя с пониманием и, казалось, была всем довольна.

Свою злобу Дитер срывал на любовнице — он почти ненавидел ни в чем не повинную женщину. «Ну почему я могу заниматься с ней любовью хоть ночь напролет, а с любимой женой — никогда?» — изводил он себя бесполезным вопросом.

Судя по всему, высшим силам показалось, что Магда страдала недостаточно, и они решили еще немного позабавиться. Настало время, когда Магда обратилась к нему с предложением зачать ребенка с помощью искусственного оплодотворения.

Другого выхода у них, похоже, не было, но, объясняя доктору жены свою проблему и выслушивая в ответ псевдонаучные фрейдистские банальности, Дитер все равно чувствовал себя до крайности униженным. Однако этот ход принес Магде лишь горькое разочарование: даже если бы Дитер мог заниматься с ней любовью, она все равно не зачала бы ребенка. Оказалось, она просто не может иметь детей.

Они подумали было об усыновлении ребенка, но Дитер отверг эту мысль, решив, что если уж им не суждено иметь детей, то так тому и быть. Но Магда все равно мечтала о наследнике.

Череда быстротечных любовных связей возобновилась. Дитер знал, что ему следует вести себя более сдержанно, но ничего не мог с собой поделать: наверное, он подсознательно желал, чтобы Магда обо всем узнала. «Но почему?» — часто задавал он себе вопрос. Возможно, это заставило бы жену разгневаться на него, и ее ярость подействовала бы на него как удар кнута. Возможно даже, что, узнав о его похождениях, Магда ушла бы от него — такая мысль неизменно наполняла его отчаянием, но и надеждой на то, что это станет для него своеобразным освобождением, то есть опять-таки карой за грехи. Но подобные рассуждения были ошибкой — Дитер понял, что если бы Магда обо всем узнала и смирилась с его поведением, это стало бы для него величайшим разочарованием.

Германия, осень 1992

— Софи, — опять прозвучал в пустой комнате голос Дитера, и тут он понял, что ничего не чувствует. Он не поедет на похороны, в этом нет смысла: в мыслях он похоронил мать еще много лет назад.

Или это не так? Иногда на задворках его сознания начинала шевелиться одна неприятная мысль: может быть, ему мешает быть настоящим мужем Магде что-то такое, что осталось в его прошлом? Быть может, все дело в том, что он вознес жену на этот свой недосягаемый пьедестал любви и считает, что если ее запятнает похоть, то любовь умрет — точно так же, как умерла в нем любовь к матери, после того как он открыл для себя правду о ней?

Дитер перевернулся на постели и некоторое время размышлял над этим. Так вот какое наследие досталось ему от Софи! Выходит, всю жизнь ему омрачило то, что она в детстве предала его?

Глава 7

Бал у Гатри

1

Франция, январь 1993

Гатри не переставал повторять своим друзьям, как он удивлен тому, что счастливо дожил до пятидесяти лет. По его мнению, он не заслужил такого подарка судьбы. Его способность перепить за столом кого угодно вошла в легенду — без сомнения, этому в немалой мере способствовало его большое тело — следствие ненасытной любви Гатри к вкусной пище. Говорили даже, что он совсем не знал, что такое похмелье. Поспав лишь несколько часов, он мог целый день просидеть за письменным столом, а потом отправиться на вечеринку и провести там всю ночь. Его жизненная сила вызывала благоговейный трепет. Высшее общество не интересовало его: он находил этих благопристойных людей слишком скучными. Гатри жил своей собственной жизнью, но все же изредка появлялся в свете. Его неизменно встречали там с восторгом, граничащим с истерией, и это обстоятельство особенно изумляло его. Еще в молодости он открыл, что привлекателен для обоих полов, и часто шутил на тему о том, каким большим плюсом это является: «Это удваивает шансы хорошенько поразвлечься, правда?» Но все продолжалось лишь до того, как в его жизнь вошла Зита — единственный человек, которого он любил. После ее смерти многие обратили внимание на то, что Гатри подавил в себе мужскую часть своей натуры и развил женскую. Как будто он понимал, что никогда больше не найдет женщину, похожую на Зиту, и поэтому отгородился от слабого пола непроницаемой стеной. После этого он часто менял любовников, иногда связываясь с очень опасными людьми. Но он был настолько сердечным человеком, что ни один из брошенных им партнеров — а среди них попадались и цыгане, и большие и маленькие жулики — не вредил ему и не поминал его худым словом.

Несмотря на свои внушительные размеры, Гатри плавал лучше большинства людей, но физические упражнения отнюдь не были его любимым времяпрепровождением. Он жил ради удовольствия и в избытке нес его другим людям. Устраиваемый им бал должен был стать одним из тех редких случаев, когда он поворачивался лицом к высшему свету. Решив одним махом вернуть обществу все гостеприимство и все услуги, которые он получил от него за последние пять лет, Гатри не скупился на расходы. Поскольку на его приемах всегда было очень весело, приглашения на них ценились на вес золота: в зависимости от того, получил ли человек такое приглашение, он мог значительно улучшить свою репутацию или весьма подмочить ее.

Как и многие другие люди одной с ним сексуальной ориентации, Гатри обладал тонкой артистической натурой и просто восхитительно планировал подобные мероприятия. Он всегда обращал внимание на мелочи, создававшие особенно комфортную, изысканную атмосферу, и уж конечно, никто никогда не жаловался, что на приеме у Гатри подавали посредственные блюда или напитки. Чтобы ничего не упустить из виду, он занимался подготовкой бала по случаю своего пятидесятилетия вот уже почти год.

— Гатри, тебе не кажется, что тратить такие деньги неразумно? Надвигаются тяжелые времена, — говорили ему знакомые.

— Тем больше причин от души повеселиться, дорогой мой. Надо делиться тем, что имеешь, пускать свои накопления в оборот. Было бы преступлением хранить их в банке или под матрасом. Разве кто-то может сказать, что старина Гатри не заботится о процветании нашего общества? — рассмеялся он собственной шутке.

Он решил, что его парижский дом слишком мал для такой вечеринки, и приобрел неподалеку от города замок. Этот поступок быстро стал легендарным.

— Вы слышали, что Гатри купил громадный замок только для того, чтобы устроить там вечеринку?

— Боже милосердный! Он что, рехнулся?

Но кем-кем, а сумасшедшим Гатри Эвримен не был. Он подыскивал такое место вот уже несколько лет, предполагая использовать его для другого своего «долгоиграющего» замысла. То, что подходящий замок появился на рынке как раз в нужное время, лишь означало, что теперь Гатри может одним ударом убить двух зайцев.

Его часто спрашивали, к какой национальности от себя относит.

— Ну конечно, к европейской, дорогуша. К какой же еще? Я выше всей этой националистической грязи.

— А ты собираешься когда-нибудь вернуться в Англию?

— Упаси Бог! Там слишком сыро.

Гатри еще много лет назад решил, что лучше всего чувствует себя во Франции. Ему импонировала неукротимое стремление французов к свободе, их гордость за свою страну, их пренебрежительное отношение к власти, он наслаждался тягой этой нации к удовольствиям, к вину и хорошей пище. Он считал французов эксцентриками и любил их за это.

Когда Гатри было двадцать, он понял, что хочет провести во Франции остаток жизни. Он часто рассказывал о случае, который окончательно убедил его принять это решение.

— На светофоре горел красный свет, — спокойно сказал он своему приятелю-французу, катавшему его по Парижу.

— Ну и? — спросил его друг.

— Почему же ты не остановился?

— Если тебе интересно, я расскажу. Что это такое? — указал француз на другой светофор. — Всего лишь куча проводов. И эта коробка имеет право указывать мне, французу, что делать? Да никогда!

Придя в восхищение от такой анархистской философии, Гатри па следующей же неделе приобрел во Франции виллу и за все прошедшие тридцать лет ни разу об этом не пожалел.

Услышав о том, что Гатри Эвримен купил огромный пустой замок, все парижские владельцы антикварных магазинов, картинных галерей и тому подобных заведений пришли в возбуждение, ожидая резкого роста их торгового оборота. К их разочарованию, Гатри не стал скупать все подряд. Вместо этого в старом здании начали работать многочисленные бригады каменщиков, штукатуров и водопроводчиков. Гатри занялся прокладкой труб, оборудованием ванных комнат, туалетов и кухни. «Остальное подождет», — отвечал он любопытствующим. Сантехники и плиточники работали до поздней ночи, а по высоким гулким комнатам эхом разносилось стрекотание многочисленных швейных машинок: это шили портьеры и занавеси с рюшами.

Гатри долгое время раздумывал над замыслом своего бала. Он решил, что это будет бал-маскарад — этот человек любил масштабные зрелища с переодеванием. Вечеринка, выдержанная в золотых или серебряных тонах, не годилась — слишком заезженная тема. Стоит ему лишь намекнуть на то, что следует одеться как можно ярче, и гости придут в нарядах всех эпох и стран, устроив полный хаос — допускать этого было нельзя.

Все решила случайно попавшая ему в руки книга, посвященная творчеству Сэсила Битона[6]. Гатри увидел фотографию одной из постановок мюзикла «Моя прекрасная леди» и пришел к выводу, что это именно то, что он искал. «Поздняя викторианская эпоха, все элегантно выдержано в черно-белых тонах и глубоко символично: черный цвет как скорбь по беспорядочно прожитому полувеку, а белый — как надежда на то, что следующие пятьдесят лет пройдут совсем иначе», — подумал он.

Когда приглашения были наконец разосланы, это вызвало некоторый шок: их было очень мало. Гатри знал очень многих людей, и ожидалось, что он пригласит по крайней мере тысячу человек. Однако Гатри ограничился четырьмя сотнями — просто мизерным количеством, соглашались все. Те, кому приглашение не досталось, были жутко разочарованы, четыреста же избранных не скрывали своего торжества.

Замок находился в часе езды от Парижа, поэтому радушный хозяин, кроме нескольких комфортабельных автобусов, выписал из Лондона четыре двухэтажных омнибуса — для тех гостей, которые остановились в отелях Парижа. Снять номер или виллу поблизости от замка оказалось почти невозможно: все то немногое, что было доступно в той местности, Гатри уже забронировал для своих многочисленных гостей.

Автобусы дожидались гостей на Пляс Л’Этуаль. Полиция дала на это специальное разрешение, что было весьма удобно да тех отелей, где остановились приглашенные. Гатри думал было организовать объезд всех гостиниц, но учел привычку женщин вечно опаздывать и решил вместо этого установить единое место сбора. У каждого из автобусов вместо номера маршрута была табличка с надписью «К Гатри».

На площади играл духовой оркестр, в том числе несколько волынок, и это удивило многих: Гатри часто заявлял, что ненавидит волынки, как и ткань шотландку, и ни за что не станет ногой на шотландскую землю. Завывание волынок и солдаты в пестрых кильтах возбуждали любопытство, и скоро на площади уже собралась толпа зевак.

В таком столпотворении приглашенным было трудно держаться с достоинством. Некоторые из них ни разу в жизни не ездили на автобусе, а другие давно забыли, когда делали это в последний раз, поэтому гости, словно малые дети, пришли в волнение. Среди них была и Винтер Салливан, элегантная, утонченная жительница Нью-Йорка, одетая в обтягивающее платье из черного шелка со вставками из черных и белых квадратиков и с клетчатым турнюром.

— Настоящий лондонский омнибус! Круто! Давай поедем на крыше!

Глаза женщины от возбуждения сверкали, и это очень нравилось Уолту. Он был рад, что его сопровождает Винтер, а не Черити — чтобы Черити вела себя так оживленно, должно было произойти что-то невозможное, и она наверняка отказалась бы садиться в автобус, сочтя это вульгарным. Уолт взял Винтер за руку:

— На крыше, так на крыше.

Еще недавно упорядоченная очередь из гостей быстро превратилась в давку: обычно безукоризненно вежливые светские львы и львицы толкались, стремясь занять в красных омнибусах лучшие места. Про оборудованные кондиционерами обычные автобусы никто и думать не хотел. Используя свою незаурядную силу, Уолт пробился ко входу и помог Винтер взойти на крутые ступеньки, после чего вслед за ней взобрался на второй уровень. Поднимаясь по лестнице, он с восхищением отметил, как идет его спутнице турнюр — недаром эта часть одежды в последнее время сделалась такой модной.

— Уолт! Я занял вам места! — помахал ему рукой Дитер, сидевший рядом со своей женой. — Я заметил вас внизу.

— Привет, Дитер. Ну и драчка выдалась! Здравствуй, Магда, давненько не виделись! — Он поцеловал женщину в щеку и не в первый раз удивился тому, что такая милая женщина находит в сухаре Дитере. — А это Винтер Салливан, наш специалист по связям с общественностью, — представил он свою спутницу, заметив, как на губах Дитера появилась легкая ироническая улыбка. — Она любезно согласилась сопровождать меня: жена сломала ногу, но настояла на том, чтобы я все равно поехал к Гатри, — пояснил он и тут же выругал себя: почему он должен что-то объяснять этому немцу?

— Пажа-алуйста, держитесь крепче! — пропел мужской голос, довольно неудачно подражая лондонскому говору. Звякнул звоночек, и большой красный автобус медленно тронулся с места, свернул на Авеню-Фош и поехал в направлении Булонского леса.

Гостей вновь охватило волнение: в омнибусе такой шум, будто на экскурсию выехал класс начальной школы.

— Пажа-алуйста, оплачиваем проезд!

— Джейми! — в один голос воскликнули Уолт и Дитер. — Так ты теперь кондуктор?

— Классная форма, правда? А взгляните вот на это! — Джеймс Грантли похлопал по большой металлической коробке, висевшей у него на шее. — Настоящий билетный аппарат, из тех, что когда-то носили кондукторы на лондонских маршрутах. Чудесно, правда? Я всегда мечтал стать кондуктором. Пожалуй, мне следует сменить профессию — может быть, я хоть в чем-то добьюсь успеха, — усмехнулся он, но Винтер показалось, что он совсем не шутит. — Оплачиваем проезд!

— И сколько же это стоит? — спросил Уолт, доставая пухлый бумажник. По опыту он знал, что на подобных мероприятиях гостям почти всегда предлагают за что-то заплатать.

— Сколько пожелаете. Деньги пойдут на благотворительные цели, по-моему в фонд ЮНИСЕФ, — пояснил Джейми. Это ничуть не удивило Уолта.

Джейми засунул пять сотен американских долларов, которые ему передал Уолт, в большую кожаную сумку, висевшую у него на плече.

— Но ведь это только за один билет, не так ли, сэр? — с ухмылкой проговорил он, крутанув ручку своего аппарата и протянув Уолту билетик Уолт засмеялся и выдал вымогателю еще одну пачку банкнот. На глаз оценив размер его пожертвования и не желая показаться скрягой, Дитер быстро удвоил сумму, которую собирался заплатать.

— За два билета, — четко произнес он.

Джейми коснулся козырька своей фуражки:

— Спасибо, папаша.

— Джейми, я написал Гатри, но ответа не получил. Ты не знаешь, поиски клада не отменяются? — спросил Дитер.

— Насколько я знаю, нет. Тебя все еще интересует эта затея?

— Может быть, — уклончиво ответил немец.

— А меня очень интересует, — решительно проговорил Уолт. — Думаю, это будет забавно.

— В этих поисках может принять участие каждый? — полюбопытствовала Винтер.

— Каждый, но это будет дороговато, — рассмеялся Джейми.

— Не хотела бы ты поучаствовать в этом приключении вместе с нами? — спросил Уолт свою спутницу, глянув при этом на Джейми, чтобы увидеть его реакцию.

— Лично я ничуть не возражаю против этого. — Джейми чарующе. улыбнулся Винтер, которая ожидала, что улыбка такого известного актера будет механической, профессиональной, а потому была тронута его искренностью и теплотой. — А ты что скажешь, Дитер?

— Мы все будем польщены. — Немец наклонил голову, но его улыбка впечатлила Винтер значительно меньше.

— Я бы тоже хотела поехать, — вступила в разговор Магда. — Конечно, если это возможно, — добавила она, и Винтер подумала, что немка, похоже, чем-то подавлена.

— Думаю, не стоит, дорогая. Кто знает, что нас ждет? Что, если это будет опасно? Лучше, если ты останешься дома. — Дитер погладил Магду по руке, и Винтер подумала, что если бы она была замужем за ним, то за этот покровительственный тон дала бы ему пощечину. Но затем решила, что просто не вышла бы за этого человека — он был явно не в ее вкусе.

— Но в таком случае я просто обязана поехать с вами, — заявила Магда, и Уолт подумал, как же все-таки повезло Дитеру с такой женой.

— Ну что ж, решено. — Он пожал Винтер руку и тут же извинился, чуть не покраснев от смущения.

— Не стоит извинений. Ты ведь не только мой босс, но и мой друг? — Винтер вопросительно глянула на своего нанимателя, и тот ощутил, что его сердце почему-то забилось быстрее. В который раз Уолт спросил себя: что в этой молодой женщине есть такого, что отличает ее от других?

— А о каком кладе идет речь и где он спрятан? — поинтересовалась Магда.

Казалось, и Дитера, и Уолта ее вопрос смутил: они оба часто говорили себе, что поиски эликсира жизни — это просто смешно.

— Мы сами не знаем, куда нам придется отправиться. Гатри утверждает, что открыл эликсир жизни, и наша задача заключается в том, чтобы отыскать его, — ничуть не смущаясь, объяснил Джейми женщинам. По его тону можно было сделать вывод, что поиск такой невероятной вещи был для него будничным делом. — Мы должны будем внести определенную сумму, и победитель получит все.

— А зачем это нужно вашему Гатри? — спросила Винтер.

— Если мы не доберемся до клада, он заберет наши деньги себе, — усмехнулся Джейми, по выражению лица Винтер поняв, насколько впечатлило ее услышанное.

— Эликсир жизни, большой взнос за участие… Мне все это кажется надувательством, — немного подумав, твердо заявила женщина.

— Нет, Гатри не такой человек, — ответил Уолт, но сам почувствовал, что его голос прозвучал как-то неуверенно.

— Но ведь человек, у которого есть такой эликсир, может заработать миллиарды. Зачем отказываться от них? — упорствовала Винтер.

— Деньги Гатри не интересуют — у него и так их куры не клюют.

— Я ни разу не встречала человека, настолько богатого, чтобы ему не хотелось стать еще богаче, — заявила Винтер. Уолт подумал, не показалось ли ему, что она при этом бросила на него многозначительный взгляд.

— Гатри не такой, как все! — категорически заявил Джейми и еще более внимательно посмотрел на симпатичную женщину. «Интересно, что ее привлекло в Уолте — его деньги? — подумал он. — Она его любовница, или мне тоже можно поухаживать за ней?» Но потом он вспомнил о Мике и сказал себе, что новая привязанность — это последнее, что ему сейчас нужно.

— Джейми, так значит, ты насобирал денег на взнос? — спросил Уолт так, чтобы не обидеть англичанина. Но когда Джейми утвердительно кивнул, он засомневался, откуда у этого парня такие деньги.

— Я продал кое-какие картины, словно прочитав его мысли, ответил Джейми.

— А что ты будешь делать, когда продашь их все? — с улыбкой поинтересовался Дитер — он ни на минуту не поверил Джейми. Если бы на рынке появилась какая-нибудь значительная работа из тех, что составляли коллекцию семейства Грантли, он обязательно узнал бы.

— Наверное, тогда мне придется распродавать фамильное серебро, — чуть криво, но все равно довольно мило усмехнулся лорд Грантли.

— Я удивлен, что оно все еще не продано, — с улыбкой протянул Дитер.

Винтер удивленно глянула на него. До этого немец был само очарование, но теперь в его голосе явственно чувствовались резкие нотки. Англичанин также показался ей очень милым человеком, так какова же причина этой их скрытой неприязни? Винтер заметила, что Магда тайком пожала мужу руку, словно предостерегая, чтобы он не заходил слишком далеко.

— Знаешь, Дитер, кое-что еще осталось. Тебе известно, как это водится у нас, англичан, мы всегда в состоянии достать из тайника какое-нибудь семейное сокровище и откупиться от серого волка, стучащегося в двери, а заодно и подбросить работенку людям вроде тебя. — В этот раз ухмылка на лице Джейми была чуть издевательской. — Впрочем, я заболтался и забыл про свои обязанности. Увидимся в замке. — Он поправил свою кондукторскую фуражку. — Пажа-алуйста, оплачиваем проезд, — вновь запел он на своем фальшивом «кокни» и двинулся дальше по проходу. Винтер почувствовала, что ей хотелось бы, чтобы он остался.

Настроение в автобусе по-прежнему было приподнятым — даже когда стало понятно, что водитель запутался в лабиринте сельских дорог и свернул не туда. Решив, что должность кондуктора возлагает на него и обязанности массовика-затейника, Джейми организовал на крыше хоровое пение.

— Весело, правда? Мы словно очутились на посиделках где-нибудь в Ист-Энде, — усмехнулся Джейми. Он явно получал удовольствие от происходящего.

— Что-что? — не понял его Уолт.

— Он имел в виду, что все это напоминает буйные забавы английского рабочего класса, — объяснил американцу Дитер.

— О, Дитер, тебе всегда не слишком-то нравились англичане, так ведь? — простосердечно сказал Джейми.

— Дело не в том, нравится мне что-то или нет, у меня нет времени на людей, живущих за счет былой славы. А второсортные нации меня никогда не интересовали, — холодно улыбнулся Дитер.

— Да ну? А мне почему-то казалось, что ты очень даже дружишь с народами второго и третьего сорта, особенно со всяческими банановыми республиками — лишь бы у них водились деньжата.

— Джеймс, по-моему, сегодня тебе изменяет твое знаменитое британское чувство юмора.

— Да откуда тебе знать, изменяет оно мне или нет? За все те годы, что мы знакомы, я ни разу не слышал, чтобы ты рассмеялся.

— Ты ошибаешься, Джеймс. Я хохочу, как безумный, когда Германия дерет вас при игре в ваш любимый футбол. Вы только вообразите: великая английская нация бита в своем национальном виде спорта! — теперь Дитер обращался ко всем пассажирам автобуса.

— Большое дело, приятель! Мы тоже не раз били вас в вашем любимом спорте — вспомни хоть два всемирных состязания, состоявшихся в этом столетии.

Раздался дружный хохот. Но до Дитера английский юмор так и не дошел, и он обиженно замолчал.

— Да кем он себя возомнил? — прошептала Винтер на ухо Уолту.

— Он английский лорд.

— Я имею в виду немца.

— Он граф, — ответил Уолт.

— Он не слишком хорошо воспитан, правда? — заметила его спутница.

Завизжали тормоза, и омнибус резко остановился. Среди пассажиров поднялся ропот.

— Это просто возмутительно! — вскочил на ноги Дитер. — Пойду, поговорю с водителем.

— Бедняга! — вслух произнесла Винтер.

Подойдя к кабине водителя, Джейми увидел, что тот сидит, расстелив на руле большую дорожную карту, и с демонстративно терпеливым видом смотрит в темноту, а Дитер его распекает. Наконец немец замолчал.

— Ты закончил, приятель? Так вот, скажу тебе, что мне нравится сбиваться с дороги ничуть не больше, чем тебе. Я проголодался и хочу пить, я чертовски устал, но это еще не все: мне дали не ту карту. Если, черт возьми, ты такой умный, то выбирайся отсюда сам! — С этими словами мужчина открыл дверцу кабины, спрыгнул на землю и медленно пошел вдоль автобуса.

— А ну вернись немедленно! — крикнул Дитер.

— Ну что ж, большое спасибо, друг. Ты замечательно решил нашу проблему, — сказал Джейми.

— Верни этого человека обратно! — приказал ему Дитер.

— Обязательно верну. Но сначала ты пройдешь на свое место, сядешь и заткнешься. Я разберусь без тебя, иди! — Теперь приказы отдавал Джейми.

Чуть не лопаясь от злости, Дитер вернулся в верхний салон и под неодобрительное гудение других пассажиров, которые уже знали о том, что случилось в кабине водителя, уселся рядом с женой.

Джейми был вынужден пустить в ход все свое обаяние и даже что-то достать из черной кожаной сумки, но в конце концов, добился своего: водитель, получив его автограф и крупную купюру, вновь сел за руль, и после непродолжительных поисков замок был найден.

2

— Вот это да! — воскликнула Винтер. Перегнувшись через каменную балюстраду балкона, она смотрела вниз, на шумную толпу в большом зале замка. Со стен цвета топленого молока, чередуясь, свисали узкие черные и белые флаги, их чуть заметно шевелил сквозняк, вызванный движениями толпы людей, и казалось, что сами стены тоже шевелятся. Пол зала был вымощен большими черными и белыми мраморными плитами и напоминал шахматную доску, а гости в своих одноцветных костюмах — фигуры на ней. Все цветы в гигантских черных вазах были белыми. Просьба Гатри была выполнена в точности; эффект не портил ни один цветной клочок.

— То же самое можно увидеть и в столовой, — сообщил подошедший Джейми. — Она напоминает огромный шатер или гигантскую коробку с конфетами ассорти.

— Все это точно воспроизводит сцену с Аскотом из «Моей прекрасной леди», — повернулась к нему Винтер.

— Надеюсь, нас пригласили не для того, чтобы мы что-нибудь оплакивали, — проговорил Уолт.

— А я бы сказал, что пятьдесят лет — это очень уважительный повод впасть в меланхолию, — улыбнулся Джейми. Винтер опять подумала, насколько он все же красив — намного лучше, чем на экране. В свою очередь, Джейми решил, что неправильные черты лица этой женщины ничуть не портят ее, скорее наоборот.

— Ну что, пошли к остальным? — предложил Уолт, после чего по-хозяйски взял Винтер за руку и повел ее прочь, словно намекая Джейми, что ему нечего тут ловить.

Войдя в танцевальный зал, они увидели, что стены и потолок здесь затянуты черным бархатом. Помещение освещали крошечные лампочки под сводами, напоминая звездное небо.

— Это все равно, что танцевать в открытом космосе, — заметила Винтер. Уолт провел ее в гущу танцующих и уже в который раз пожалел о том, что мода на вальс прошла — так он мог бы обнять ее за талию. Протанцевав два танца и почувствовав, что он вот-вот оглохнет, Уолт предложил, пока звучит следующая мелодия, где-нибудь посидеть. Винтер подчинилась, хотя, как показалось ему, чуть неохотно. Но сколько они, ни искали свободные места, найти их так и не удалось — те немногие стулья, что стояли у стен, уже были заняты пожилыми гостями, которые терпеливо внимали ритмичной музыке, доносящейся из огромных колонок.

Винтер хотелось спросить Уолта, сколько могло стоить нанять на вечер всемирно известную группу, под музыку которой они танцевали, но сдержалась, решив, что это было бы бестактностью. Кроме того, ее спутник мог просто не знать этого. Вообще-то она вспоминала о возрасте Уолта лишь в подобные моменты — в нем было больше энергии и жизненной силы, чем во многих ее сверстниках. Больше того, он держался как молодой человек, так что разница в возрасте обычно ничуть не смущала ее. Тем не менее, пару раз молодая женщина задумывалась, сможет ли она выглядеть так же хорошо через те пятнадцать лет, которые их разделяли.

— Давай отыщем местечко поспокойнее, — предложил Уолт, не отпуская ее руку. Они прошли в большой зал, но, как оказалось, поменяли шило на мыло — здесь здоровались и болтали друг с другом столько людей, что в помещении стоял неумолчный гул. Они влились в толпу и с бокалами в руках начали перемещаться среди стоящих группами гостей, при этом Уолту приходилось почти непрерывно представлять свою спутницу. Понимающие взоры мужчин заставляли Винтер чувствовать себя некомфортно. Еще меньше ей понравились холодные ответы некоторых женщин, дававших ей понять, что она их ничуть не интересует. Тем не менее, она ощущала на себе их внимательные взгляды: они словно оценивали ее внешность, после чего прикидывали, сколько стоят ее платье и украшения, решали, что немного, и после этого вновь напускали на себя надменный вид. «Интересно, как бы они на меня реагировали, будь я одета в платье от Версаче и усыпана бриллиантами?» — подумала Винтер.

— Уолт, они думают, что я твоя любовница, — прошептала она на ухо своему спутнику.

— Черт возьми, с чего ты взяла? — Он сделал вид, что шокирован этим замечанием.

— Это понятно по взглядам, которыми они меня одаривают.

— Винтер, это всего лишь плод твоего воображения, — ответил Уолт, чувствуя себя виноватым, — его собственное воображение рисовало ему те же картины. Кроме того, он хорошо знал, что в этих кругах такой ярлык наклеят на любую молодую женщину, идущую под руку с мужчиной старше себя.

В конце концов, они нашли, где посидеть — на широких ступенях величественной каменной лестницы, ведущей наверх. Здесь уже было полно людей, также не нашедших себе места получше.

— Тебе не скучно? — озабоченно спросил Уолт, сообразив, что они вот уже несколько минуя молча наблюдают за перемещениями гостей.

— Нет, что ты! Мне очень нравится наблюдать за людьми, а тебе? Я люблю угадывать, кто они по национальности и чем занимаются. Кроме того, меня интересует, почему богатые люди так некрасивы.

— Это мы-то некрасивы? — улыбнулся Уолт.

— Я не тебя имела в виду! — Винтер легонько толкнула его в плечо. — В тебе присутствует привлекательность старой, но добротной вещи.

Уолта позабавил этот двусмысленный комплимент.

— Но ты не такой, как они все, — продолжала Винтер. — Остальные либо заплыли жиром, либо просто загорелые мускулистые роботы.

Мимо них проплыла величественная блондинка в платье, настолько сильно облегавшем ее фигуру, что вряд ли ей удалось бы сесть, даже если бы она нашла стул. Блондинка поздоровалась с Уолтом, подчеркнуто проигнорировав Винтер.

— По крайней мере, нельзя сказать, что все эти женщины некрасивы, — заметил он, наблюдая, как блондинка движется прочь. — А ведь она очень богата: она замужем за владельцем крупнейшей в США сети магазинов розничной торговли.

— Тогда богата не она, а ее муж.

Винтер хотела было добавить, что сомневается, так ли хороша эта восхитительная дама по утрам, без толстого слоя косметики, но решила промолчать. Вместо этого она с улыбкой проговорила:

— Ты думаешь, что вон те женщины когда-то выглядели так же, как она?

Она кивнула в сторону подруг Черити — худых, как скелеты, женщин с явно облагороженными пластическими операциями лицами, было видно, что в этот кружок не может попасть небогатый человек.

— Я хочу сказать: что несет с собой богатство? Женщины здесь или вот такие клонированные манекены, или длинноногие цыпочки, годящиеся в дочери богатым мужчинам, с которыми они приходят. Неужели толстосумов привлекают либо тупые телки, либо ходячие скелеты?

— Винтер, а ты, оказывается, циник.

— Никакой я не циник, я реалист. Здесь нет ни одного живого человека — все какие-то искусственные.

Уолт взглянул на ее почти не тронутое косметикой лицо и решил, что она имеет право на такие высказывания.

— Ты говоришь так потому, что молода и красива естественной красотой. Когда-то ты постареешь, и неужели тебе не захочется воспользоваться всеми имеющимися средствами, чтобы сохранить привлекательную внешность?

— Когда природа начнет брать свое, я не буду этому мешать: пока что я собираюсь естественно постареть. Уж лучше это, чем выглядеть так, как они! Моя мать со всеми ее морщинами даст любой из них сто очков вперед!

В этот момент мимо них прошли Дитер и Магда.

— Вот тебе живое опровержение твоей теории: Дитер богат и красив.

— Ничего он не красив. Он такой холодный, что напоминает мне статую. Настоящей красоте не обойтись без человечности, душевности… А от этого типа у меня мурашки идут по коже. Ты хорошо его знаешь?

— Мы знакомы уже много лет, но я не могу утверждать, что знаю его. Не думаю, что найдется хоть один человек, который с уверенностью может это сказать: он сплошная загадка. Может быть, он — открывается хотя бы перед своей милой женой.

— Странно, почему она от него не уйдет?

— Возможно, она его любит — видишь ли, это иногда случается даже с богатыми людьми, — засмеялся Уолт.

— Мне все равно кажется, что терпеть рядом такого человека непросто. Чем он занимается?

— Торгует произведениями искусства, — ответил Уолт, решив не упоминать разговоры о втором бизнесе Дитера: он мог представить, какой будет реакция Винтер на это.

— Ах да, конечно! Когда я услышала фамилию «фон Вайлер», она показалась мне смутно знакомой. Я читала статью, посвященную ему, там говорилось, что его личная коллекция оценивается в миллиарды долларов. Такое богатство — это просто неприлично. Странно, правда: он любит искусство, но с виду похож на серийного убийцу.

— Ох, Винтер, советую не бросаться подобными обвинениями, тебя могут привлечь к суду за клевету! — улыбнулся ей Уолт и подумал, что даже если он когда-нибудь решится приударить за ней, не исключено, что она просто его отошьет. Обычно его состояние соблазняло женщин, и будет забавно, если Винтер откажет ему именно потому, что он богат. Тем не менее, ее простодушие пришлось ему по душе: он хорошо знал, что большинство людей раболепствуют перед ним из-за его денег.

Джейми до последнего момента не собирался ехать на бал к Гатри, настолько мрачным было его настроение. Во-первых, он скучал по Мике и понимал, что она вряд ли вернется к нему: нашлись доброжелатели, сообщившие ему, что видели его жену на яхте Деметриуса. Он знал, что одной из причин, побудивших его все же прибыть на бал, была надежда на то, что Гатри пригласит и Мику. Ему казалось, что если он несколько минут поговорит с ней с глазу на глаз, объяснит все, если нужно, даже встанет на колени, умоляя вернуться, все будет хорошо. Второй причиной депрессии Джейми были неудачные попытки собрать деньги на фильм по предложенному Гатри сценарию. Джейми связывал с этим фильмом очень большие надежды, особенно после того, как автор сценария Роджер Маршал при личной встрече признался ему, что мечтает о том, чтобы главная роль в фильме досталась именно Джейми и что писал роль специально для него. Немногие его знакомые, которые проявили интерес к фильму, ограничились пустыми словами. Джейми сам не знал, в чем дело — может быть, их отпугивала его слава выпивохи и дебошира? Или столь долгое отсутствие хороших ролей — то, что он стал «неликвидным товаром», закатившейся звездой? Или это снова чувствовалась длинная рука Деметриуса? Последняя возможность просто выводила его из себя, неужели мстительному греку мало того, что он увел у Джейми жену, и он продолжает вредить и его карьере?

По этим причинам Джейми заставил-таки себя пойти на бал и теперь был очень рад. Распространилась новость, о которой он еще не слышал: Гатри решил предложить съемочной группе фильма, о роли в котором мечтал Джейми, свои услуги в качестве консультанта, а кроме того, действительно намеревался написать музыку к фильму. Теперь найти желающих вложить деньги стало намного проще: с Гатри ничего не мог поделать даже Деметриус. К своему большому удовольствию, Джейми сейчас мог даже выбирать инвесторов для фильма. Эти люди чуть ли не становились в очередь, чтобы поговорить с ним, размахивая своими чековыми книжками. Джейми не спешил давать определенный ответ — он сам еще точно не знал, что происходит, а поэтому просто отсылал всех к Гатри, вежливо объясняя, что он актер, а не финансист, хотя и делая вид, что он вполне в курсе дела.

Он уже давно не пользовался такой популярностью: благодаря титулу Джейми всегда приглашали на подобные мероприятия, но теперь, когда все указывало на то, что он может вернуть себе утраченные позиции в мире кино, его общества искали все без исключения. В этом обществе восхищались успешными людьми и относились к неудачникам как к носителям заразной болезни. С годами Джейми стал мудрее и понимал, что, если фильм провалится, эти люди бросятся от него прочь и прекратят обращать на него внимание, переключившись на других потенциальных звезд.

Джейми спрятался за большим горшком с лилиями, от аромата которых у него вскоре началась головная боль. Он стоял, наблюдая, как толпа собирается в группы, распадается и сливается вновь — словно скопище гигантских амеб. Интересно, что он находил в этих людях и почему их одобрение когда-то значило для него так много?

Его горячее желание сыграть роль в этом фильме никуда не делось: ему нужно было доказать себе, что он может еще раз добиться успеха и что на этот раз уже не свалится в бездну забвения. Он еще покажет Мике, на что способен! Этой своей мысли Джейми улыбнулся: кто она такая, чтобы он что-то доказывал ей? Но нет, самоуважение надо вернуть! А если Мика при этом поймет, что он чего-то стоит, ничего плохого не случится.

Впрочем, что-то было не так… Проанализировав свои ощущения, Джейми понял, что ему скучно — а ведь раньше это слушалось очень редко.

И дело вовсе не в бале и его устроителях: судя по стоящему шуму, бал проходил с большим успехом. Кроме того, он познакомился с несколькими интересными для себя людьми. Несмотря на инцидент с Дитером, поездка на автобусе получилась весьма забавной — но ведь это тоже было в каком-то смысле новое ощущение. И все же ему было скучно. Разговаривая несколько минут назад с группой банкиров и их женами, он поймал себя на мысли, что ему отчаянно хочется сказать им что-то вроде: «Мне начхать на то, что вы обо мне думаете!» Внезапно Джейми почувствовал себя старым и пресыщенным, и это ему совсем не понравилось. Он встряхнул головой, словно отгоняя наваждение, вышел из своего укрытия и решил, что надо как следует напиться.

Дитер довольно долго беседовал о политике Франции и Генеральном соглашении по таможенным тарифам и торговле, но потом с ужасом узнал, что молодой человек в элегантном костюме, с которым он разговаривал, — водопроводчик Гатри.

— Дорогой, не надо так нервничать, — сказала ему жена. — Тут такой интересный подбор гостей… Я уже познакомилась с плотником, двумя сиделками и садовником Гатри.

— Идиотский подбор! — бросил Дитер.

— Ну, не знаю, не знаю… Думаю, нам стоит почаще встречаться с людьми разных социальных кругов.

— Но с какой стати? — недоуменно спросил он. — Если мне захочется поговорить с садовником, у меня в замке их и так полно.

Магда замолчала: она уже хорошо знала, что когда Дитер приходил в такое состояние, разумнее всего помолчать. Он весь вечер был довольно раздражителен. «Но почему? — задумалась женщина. — Может быть, па него так подействовала перепалка в автобусе? Или все дело в этой охоте за кладом — возможно, он уже воспринимал Уолта и Джейми как своих соперников?» Магда уже несколько раз видела мужа таким — обычно это случалось на аукционе, когда он хотел приобрести какое-нибудь ценное полотно.

— Ты хоть понимаешь, что Гатри расселил всех этих людишек либо в замке, либо в местных отелях, а его друзья теперь вынуждены добираться до замка и обратно на этих дурацких автобусах?

— Мне очень понравилась поездка автобусом.

— Кто бы сомневался! — Дитер взял у проходящего мимо официанта бокал шампанского. — Но во всем этом есть хотя бы один плюс.

Магда выжидающе смотрела на него.

— Гатри еще не обставлял замок, а ведь это обойдется ему в кругленькую сумму — что-нибудь и нам перепадет.

— Вот и хорошо, — спокойно ответила его терпеливая жена.

— Интересно, где он сам? Странный хозяин, скажу я тебе, до сих пор его никто не видел.

— Пойду, припудрю носик, — сказала Магда.

Иногда ее мужа начинало раздражать все на свете, и как Магда ни любила его, она вынуждена было признать, что сегодня как раз один из таких дней.

Вопрос о том, где же Гатри, был на устах у всех. Просьба юбиляра не дарить ему подарков, а вместо этого жертвовать деньги в ЮНИСЕФ была многими проигнорирована. Вдоль одной из стен зала стоял длинный стол с невероятных размеров серебряной супницей, уже заполненной конвертами с чеками и наличными, но рядом также высилась кипа подарков, в соответствии с просьбой хозяина относительно цветов одежды завернутых в черную, белую и серебристую бумагу.

Когда наверху каменной лестницы появились четыре трубача и по замку разнеслись звуки фанфар, все гости как один вздрогнули, но сами же засмеялись своей реакции. Появились шесть молодых священников в длинных черных сутанах и в таких же шляпах с широкими полями. Они шли вниз по лестнице, опустив глаза, так что создавалось впечатление, будто это семинаристы-богословы скорым шагом пересекают площадь Святого Петра.

Вновь зазвучали фанфары, и под громкие аплодисменты на вершине лестницы вдруг показался Гатри, одетый, как кардинал — с головы до пят во все алое. На середине лестницы он остановился и грациозно помахал гостям рукой. «С днем рождения!» — зазвучал в зале нестройный хор голосов. Затем послышались выкрики: «Речь! Речь!»

Гатри взглянул на часы и поднял руку, словно для благословения.

— Ровно через тридцать секунд мне стукнет пятьдесят! — провозгласил он. Громкие удары барабана начали отсчет секунд. Затрубили трубы, толпа разразилась приветственными криками, и тогда в зал вкатили колоссальный торт. Поднялся большой занавес у дальней стены, открывая взорам самый большой фонтан шампанского, который когда-либо видел человек.

— Речь! — все кричали гости.

Гатри поднял руку, требуя тишины.

— Не сегодня, дорогие мои. Я слишком устал после этих пяти десятков. Тем не менее… — Он театральным жестом обвел зал. — Наслаждайтесь!

После этого он царственно спустился с лестницы и начал прохаживаться среди гостей, благосклонно принимая поздравления — красный остров в море черно-белых цветов.

Час спустя один из «священников» провел Уолта, Дитера и Джейми в комнату с впечатляющим столом из красного дерева и софой, на которой лежали мопсы Гатри. Собачки глянули на мужчин черными глазами-бусинками и дружно решили, что те не заслуживают их внимания. В комнате полукругом стояли три обитых тканой материей очень дорогих стула с высокими спинками. Окна были завешены плотными шторами, а шум бала заглушала тяжелая дверь. Помещение освещалось лишь отблесками огня, пылавшего в камине, и неяркой настольной лампой.

— Как хорошо, что, наконец, можно присесть! — Уолт с довольным видом уселся на один из стульев.

— Оказывается, он начал меблировать замок еще до бала! — пробурчал Дитер.

— Это непохоже на Гатри, наверное, он решил, что… — протянул Джейми.

— Что решил Гатри? — в комнату влетел хозяин замка, и собаки с восторженным лаем, бросились ему навстречу. Ему понадобилось некоторое время, чтобы успокоить и вновь рассадить их.

— Так что на меня непохоже? — повторил Гатри, опускаясь на напоминающий трон стул за столом.

Трое мужчин растерянно переглянулись. В конце концов, Уолт и Дитер предоставили право ответить Джейми.

— Обычно ты просто идеально обставляешь все свои помещения, — объяснил тот. — Мы были немного озадачены: в замке явно недостает стульев.

Не успел он закончить фразу, как почувствовал, что сказать подобное было проявлением неучтивости — после всей той груды икры, копченого лосося и омаров, которые поглотили гости, не говоря уже о бесчисленных бокалах шампанского. Действительно, жаловаться на недостаток мест для сидения было несколько неуместно.

— Да, мне очень жаль, что так вышло со стульями — нехорошо получилось. Но, что касается меблировки, то замок ожидает другая судьба.

— В каком смысле? — поинтересовался Джейми.

— Я приобрел его не для себя.

— Не для себя? — растерянно повторил Джейми.

— Да, — подтвердил Гатри, но не стал ничего пояснять. — Ну что же, джентльмены, вот мы и собрались. Вы все трое пришли, как и обещали, значит ли это, что вы все еще в игре? Чеки у вас с собой? — Гатри буквально светился лукавством.

— Гатри, я хотел бы, чтобы у нас не возникло никаких недоразумений, — сказал Дитер и улыбнулся своей улыбкой прожженного плута. — Как я понимаю, каждый из нас должен внести два с половиной миллиона швейцарских франков или эквивалент этой суммы в другой свободно конвертируемой валюте. Победитель, то есть лицо, нашедшее эликсир жизни, получает все — деньги и эликсир. Двое проигравших должны будут дополнительно передать победителю такую же сумму, что в итоге составит пять миллионов франков.

— Сформулировано абсолютно точно, дорогой друг.

— Но у кого будут храниться деньги?

— Я решил, что у меня. Или вы мне не доверяете? — Гатри окинул присутствующих взглядом. Выражение его лица оставалось серьезным, но в глазах проскакивали веселые искорки.

— Ну, конечно же, доверяем! — рассмеялся Уолт, при этом почувствовав некоторое смущение: ему в голову пришла та же мысль.

— Джейми, а ты?

— Гатри, ну как ты можешь спрашивать такое? — небрежно проговорил Джейми: поскольку за него ставку делал Гатри, а сам он лично не внес ни франка, ему было глубоко безразлично, кто держит банк.

— Что ж, не хочу никого обидеть, но мне все это кажется очень необычным. Сумма слишком велика, чтобы оставлять ее в…

— Дитер, тебя никто ни к чему не принуждает. Если тебя что-то не устраивает, можешь отказаться.

— Нет, я не это имел в виду. — Немец с рассерженным видом глядел на двух других участников игры: этот вопрос должен волновать их ничуть не меньше, чем его, а они молчат как рыбы, оставляя ему выяснить все детали. — Если мы заключаем деловое соглашение и речь идет о крупных суммах, у нас должны быть надежные гарантии, не так ли?

— Да брось ты, Дитер! Ты в меньшинстве: два голоса против одного, — произнес Уолт, которому не терпелось перейти непосредственно к игре. — Гатри, я ничуть не возражаю, если деньги будут у тебя.

— Спасибо, дружище Уолт. Как это мило с твоей стороны! — протянул Гатри, и Уолт понял, что над ним смеются.

— Остался еще один вопрос, — не унимался Дитер.

Все вновь посмотрели на него, на это раз уже несколько раздраженно.

— Зачем это нужно лично тебе, Гатри? Я хочу сказать: ты можешь утратить эликсир, а деньги достанутся тебе, лишь если все мы потерпим неудачу. Что-то подсказывает мне, что эти поиски могут оказаться невыполнимой задачей, что нас приглашают стать жертвами розыгрыша.

— Дитер, ответь, пожалуйста, почему ты не высказал всего этого еще в Каннах?

— Если ты помнишь, Джейми, Гатри сделал нам это предложение лишь в конце долгой, сопровождаемой излишествами ночи. Позже я как следует, обдумал его.

— Дорогой Дитер, право же, ты портишь нам настроение. Расслабься, парень. Я искренне надеюсь, что один из вас все же преуспеет в поисках — разве можно прятать такую вещь от человечества? Кстати, Дитер, этот эликсир никакой не волшебный. Это абсолютно бесплатная подсказка вам всем, наверное, мне следовало сообщить об этом раньше. Противный старый Гатри! — Эвримен шлепнул себя по руке. — Что касается денег, они меня не интересуют. Ели вы все проиграете, я пожертвую их на благотворительность, даю вам честное слово. Тебе этого достаточно?

Дитер неохотно кивнул.

— И вообще, главная цель всей затеи — как следует позабавиться, понимаешь, Дитер? Получить удовольствие, поиграть в азартную игру… — Гатри улыбнулся, и Дитер почувствовал себя мальчиком, которому читают нотацию. — Ну, так как, приступим? Покажите старику Гатри, что вы спрятали за пазухой.

Долларовый чек был передан Гатри мгновенно, за ним сразу же последовал пустой конверт с эмблемой английского банка Хорс, а через некоторое время — и тратта, выставленная на швейцарский банк.

Гатри оторвал свое тело от стула и подошел ко встроенному в стену сейфу, который никто из его гостей при таком тусклом освещении не заметил.

— Здесь им и покоиться, пока один из вас не вернется триумфатором. А теперь… — Он передал каждому из мужчин по конверту. — Здесь ваша первая подсказка, вторую вы найдете, когда разгадаете эту. Думаю, наше приключение следует ограничить: скажем, тремя месяцами, как вам такая идея? Получается шестое апреля. Если до одиннадцати утра никто из вас не появится, я сочту, что могу распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению, и буду дожидаться от вас второго платежа. У вас есть вопросы?

Трое участников принялись разглядывать свои руки и туфли — как студенты, которых неожиданно поднял лектор и которым в голову никак не придет уместный вопрос.

— Все начинается прямо сейчас? — спросил Джейми, просто чтобы заполнить тишину. Всем было понятно, что выбраться из замка посреди ночи будет совсем не просто.

— Я подумал, что будет честно, если вы все начнете свою охоту в одно и то же время, именно поэтому я предложил вам приехать в замок и уехать отсюда на омнибусе. В таком случае вы прибудете в Париж одновременно, не так ли? — улыбнулся Гатри, вставая. — Ну, что ж, если все довольны, то я вернусь к своим гостям. Веселая выходит пирушка, вы не находите?

— Так мы можем открыть это? — помахал Уолт своим конвертом.

— Ну конечно, мальчики, когда захотите. Счастливой дороги вам всем! — С этими словами Гатри вышел.

Уолт положил конверт в карман, решив вскрыть его позже — в конце концов, они все до утра застряли здесь. Джейми открыл свой, пробежал написанное глазами и сунул листок в карман. Дитер же внимательно прочел подсказку и засмеялся.

— Ну, если они все будут такими простыми, то отыщет эликсир тот из нас, кто бегает быстрее других. Джентльмены, позвольте откланяться. — Он щелкнул каблуками и пошел к двери.

— Самонадеянный сукин сын, — сквозь зубы пробормотал ему вслед Уолт.

Глав 8

Поиски сокровища

1

«Где розы цветут в доме, что плох…»

Дитера не было ни на первом красном автобусе, выехавшем в Париж в два часа ночи, ни на втором, который отъехал в три. Не оказалось его и на последнем, четырехчасовом.

— Этот гад уже удрал в Париж! — заявил Джейми, когда они с Уолтом и Винтер расположились на втором уровне омнибуса: очевидно, на обратном пути кондуктор не был нужен. — Интересно, в подсказке имеется в виду именно Париж?

— Уолт, но почему ты до сих пор не прочитал ее? — сонно поинтересовалась Винтер.

— Если учесть, сколько мы за вечер выпили шампанского, понадобится хороший завтрак, чтобы мои мозги заработали на полную мощность.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Уолт. Наверное, мы уже староваты для таких забав с головоломками, — усмехнулся Джейми.

— Я попросил бы не обобщать! — улыбнулся в ответ Уолт.

— Возможно, нарушив правила и не поехав на автобусе вместе с нами, Дитер сам исключил себя из участников состязания, — предположила Винтер.

Уолта эта мысль явно обрадовала, Джейми же заметил:

— Но разве кто-то говорил, что этого нельзя делать? По-моему, Гатри лишь заметил, что так будет честно. Я надеюсь, что Дитера не исключили — без него наша охота потеряет половину своей притягательности. Мне бы очень хотелось обыграть этого самоуверенного хама.

— Ты говоришь про коротышку в сапогах выше колен? — Какой-то человек с заднего сиденья похлопал Джейми по плечу.

— О, привет, Тверп! Я не видел тебя в замке: где ты прятался, бродяга?

Джейми представил своим спутникам виконта Темсайда, лучше известного друзьям и ведущим отделов светской хроники под именем Тверп.

— Джейми, мне жаль, что у тебя так все вышло с Микой, — сказал мужчина, и его не обезображенное интеллектом лицо на секунду стало серьезным.

— Спасибо, Тверп, но что поделаешь, такие вещи случаются со всеми, — Джейми с беззаботным видом пожал плечами и улыбнулся. — Так тебе что-то известно о нашем исчезнувшем боше?

— Что-то? Он несколько лет назад выдурил у меня картину Рембранта, сказав, что ее происхождение весьма сомнительно. Да так оно и было, ведь эти полотна висят на одном месте многие столетия, а наши предки редко когда вели учетную книгу, правда?

Джейми сочувственно улыбнулся: он точно знал, что произойдет дальше.

— Так вот, этот чертов Дитер сказал, что он сомневается в подлинности картины, но потом все равно купил ее — за гроши. После этого он перепродал ее, заработав несколько миллионов. Кусок дерьма! — раздраженно проговорил полупьяный виконт и тут же извинился перед Винтер за свои слова. — Тем не менее, сегодня я хоть немного отомстил ему. Смотрите. — Он сунул руку в нагрудный карман, достал пачку банкнот и помахал ею в воздухе. — Я продал свой старый «рендж-ровер» вдвое дороже, чем он стоит. Тупой ублюдок! — Тверп во второй раз извинился.

— Ну, что ж, теперь мы знаем, как он выбрался из замка, — произнес Джейми.

— Но для нас более важно, куда он поехал, — заметил Уолт.

Они договорились вместе позавтракать в снятом Уолтом «люксе» отеля «Риц». Джейми остановился не в таком дорогом «Отель де Лувр». Проспав всего часа четыре и ощущая, что если он не подзаправится чем-нибудь, то похмелье омрачит ему весь предстоящий день, Джейми уговорил своих сотрапезников заказать к завтраку шампанское «Бак Физз».

— Без бутылки нам с этой подсказкой не разобраться, — заявил он.

— Ну что ж, начнем, пожалуй. — Уолт, который отказывался вскрыть свой конверт до того, как подадут завтрак, разрезал конверт ножом для масла и вытащил лист плотной бумаги кремового цвета.

— Что там написано? — вытянув шею, спросила Винтер.

— «Где розы цветут в доме, что плох», — с озадаченным видом прочел Уолт, потом еще несколько раз повторил эту фразу. — Ненавижу кроссворды! Ну почему я согласился участвовать в этом дурацком розыгрыше?

— Кажется, кто-то сегодня встал не с той ноги? — проговорил Джейми и приступил к своему омлету. Винтер тем временем отламывала кусочки круассана и отправляла их в рот, Уолт с хмурым видом сидел за столом.

— Мы оба сошли с ума: заплатили такие деньги за участие в глупой игре с невразумительными подсказками, а наш маленький немецкий друг уже, без сомнения, намного нас опережает!

— Не все так плохо… — начал Джейми.

— Я хотя бы могу позволить себе выбросить эти деньги на ветер. А ты?

Винтер подняла глаза на своего босса, подумав, с чего это вдруг он сделался таким агрессивным.

— Интересно, что означает «плох» — имеется в виду «не хороший» или «испорченный»? — произнесла она, чтобы рассеять напряжение.

— А вы знаете французский язык? — с понимающим видом спросил ее Джейми.

— Нет! — рявкнул Уолт.

— Я кое-что помню из школы, — сказала Винтер.

— Ну, так?… — Джейми ободряюще улыбнулся ей, и женщина вновь подумала, насколько он все же красив, и сама же удивилась тому, что находит человека порядком за сорок таким привлекательным.

— Так, сейчас подумаем… — произнесла она и помотала головой, словно отгоняя от себя ненужные мысли.

Уолт с таким видом, словно он уже отказался от участия в игре, протянул Винтер листок бумаги, и она, нахмурив брови, стала изучать его. Джейми поймал себя на том, что любуется ее красотой, и в который раз подумал: что же связывает ее с Уолтом? «Что-то должно быть», — решил он: ему было хорошо известно, каким женолюбцем был Уолт. Тем не менее, англичанин не мог уловить никаких признаков существования между ними близких отношений: Винтер зашла в номер Уолта уже после него, вежливо постучав в дверь.

— Что ж, с розами все понятно, — начала женщина.

— На твоем месте я бы сосредоточил внимание на окончании фразы, — вежливо подсказал ей Джейми.

— Ты что, уже знаешь, о чем речь? — взглянула на него Винтер, и он кивком головы подтвердил это.

— Сколько денег ты хочешь за то, чтобы рассказать нам это? — резко спросил Уолт.

— О, Уолт, разве можно так жульничать? — упрекнула его Винтер.

— Но это сэкономит нам немало времени, разве не так?

— Да ладно тебе, Уолт, это не очень…

— Джейми, если ты хотел сказать «по правилам», то не стоит утруждать себя!

— На самом деле я хотел сказать «не очень красиво», — улыбнулся Джейми.

— Так что, «плох» следует перевести на французский как mal или как mauvais? А дом — это maison. — Винтер покачала головой. — Не вижу никакого смысла. Может быть, имеется в виду сумасшедший дом или что-то в этом роде? Может, когда-то такие заведения французы называли «плохими домами», maison mal?

Джейми молчал, терпеливо ожидая продолжения.

— Мезон моль… Мезон мове, мове мезон, маль мезон… — перебирала варианты Винтер. — Стоп! Что-то знакомое. Мальмезон — это какое-то место, так? Но какое? Уолт, вспомни, ты должен знать его!

Уолт покачал головой.

— А, вспомнила! — воскликнула женщина. — Это какой-то дом, но кто там жил? Кто-то знаменитый, кажется женщина… Я знаю! — Она вскочила на ноги. — Там жила Жозефина Богарне, она любила выращивать цветы, и, наверное, у нее был розовый сад. Нам нужна дорожная карта! — затараторила она.

— Жозефина — жена Наполеона? — спросил Уолт.

— Именно.

— Я считаю, это нечестно. Если бы не ты, я никогда не догадался бы: откуда мне знать историю Франции?

— Уолт, но я же рядом! — Винтер коснулась его руки, и внутри Джейми все оборвалось: этот жест был слишком интимным для простой служащей.

Закончив завтрак, они сели в автомобиль Уолта и выехали в холодное, слякотное парижское утро.

— Это далеко?

— Нет, миль десять, — заверил их Джейми. Он мастерски вел большой «вольво» по забитым транспортом улицам в направлении ультрасовременного здания Министерства обороны. Его немного удивило, что у Уолта такая заурядная машина, но американец объяснил, что обычно ею пользуется, и то довольно редко, жена. По его словам, когда они приезжают в Европу, Черити любит объезжать антикварные магазины, выискивая там вещи, которыми можно было бы украсить их многочисленные дома, а «вольво» значительно облегчает перевозку этих грузов. Но Джейми обратил внимание на то, что, разговаривая о жене, Уолт выглядел смущенным — похоже, из-за того, что рядом была Винтер, — и ему это вновь очень не понравилось.

Почти всю дорогу они молчали: сказывалась бурно проведенная ночь. Джейми решил, что ему следует прекратить думать о Винтер. Что он может ей дать? Денег у него нет — они появятся лишь в том случае, если фильм станет успешным. Предложить ей сердце, разбитое неудачным браком? Кроме того, у него был дом, поглощавший все деньги, которые попадали в его руки, и до сих пор не решена проблема с азартными играми. Нет, с Уолтом ей будет лучше! Его пальцы крепко сжали руль: лучше ли? Всем известно, что Уолт Филдинг — неисправимый бабник, что он лишь использует женщин, а потом выбрасывает их, как ненужные вещи. Джейми сказал себе, что ни за что не допустит, чтобы это случилось и с Винтер.

Уолт погрузился в раздумья о том, с какой стороны ему лучше подойти к мисс Салливан. Он не переставал удивляться тому, что; вопреки страстному желанию, до сих пор так и не сделал попытки затащить ее в постель. Наверное, столь долгие отношения без секса были его личным рекордом — но ведь Винтер не такая, как прочие женщины! Уолт чувствовал к ней уважение, более того — ему казалось, что он уже начинает влюбляться в нее.

Винтер задремала.

— Запущенное местечко, правда? — проговорил Джейми, глядя на проплывающие мимо полуразрушенные дома, невзрачного вида магазинчики и многочисленные гаражи и автостоянки.

— Что-что?

— Этот район — совсем не то место, где императрице подобает уйти из жизни. Правда, я думаю, что в те времена он выглядел приличнее.

Чуть было не пропустив поворот на узкую, обсаженную деревьями дорогу, ведущую к особняку, он резко повернул машину. Толчок разбудил Винтер.

— Мы уже приехали?

— Почти, — ответил Джейми. — Вот черт! — воскликнул он и резко вывернул руль вправо, чтобы избежать столкновения с «рендж-ровером», вылетевшим из ворот замка. Джейми ударил по тормозам, но на сырой мощеной дороге «вольво» занесло: по стеклам хлестнули ветки деревьев, и когда автомобиль, наконец, застыл на месте, оказалось, что они смотрят в ту сторону, откуда только что приехали.

— Дерьмо! — выругался Джейми и, опустив голову на руль, подождал, пока его пульс хоть немного придет в норму. — Слава Богу, что машина такая устойчивая: более легкая наверняка перевернулась бы.

— Сукин сын! — крикнул Уолт, ударив себя кулаком по колену. — Это был Дитер! Он сделал это специально: хотел столкнуть нас с дороги.

— Ты уверен в этом? — спросил Джейми.

— Ты что, ослеп? Это был тот самый «рендж-ровер»!

— Но они очень популярны во Франции — такая крутая тачка!

— Мне тоже показалось, что я видела его и Магду, — заявила Винтер. — Кроме того, руль был расположен с правой стороны.

— И все же, как он узнал, что мы в этой машине? Скорее всего, он просто плохой водитель, — спокойным, рассудительным голосом проговорил Джейми, и у Винтер возникло такое чувство, словно она очутилась в одном автомобиле с Питером Аскотом, самым известным из сыгранных Джейми персонажей.

«Интересно, — подумала она, — играет ли он сейчас или он такой и в жизни? Но ведь в этом случае ему можно было совсем не играть перед камерой? Да уж, загадка…»

— Он знает, что у меня есть такая машина. В прошлом году я подвозил его в Антиб, а потом он взял ее у меня на пару дней — мне она была не нужна. Кстати сказать, Дитер вернул ее с вмятиной на крыле и с пустым баком.

— Неспортивно, вы не находите? — Джейми вновь завел мотор.

— Мне нравится твой английский, он такой сочный! — рассмеялась Винтер с заднего сиденья.

— Не могу же я разговаривать на американском! — повел широкими плечами Джейми.

Винтер влюбилась в Мальмезон с первого взгляда.

— Замок такой красивый и в то же время такой грустный! Я так и вижу, как по этим дорожкам прогуливается Жозефина, оплакивая свою утраченную любовь… — мечтательно проговорила она.

Джейми сказал, что ему тоже представляется нечто подобное, но Уолт промолчал: он не отличался богатым воображением.

— Как вы думаете, эти розы посадила Жозефина сама? — спросила Винтер, когда они зашли на территорию розария.

— Не уверен, — ответил Джейми, но, заметив разочарование на лице женщины, быстро добавил:

— Наверное, лишь некоторые из них.

— Мне тоже так кажется, — произнесла Винтер, уловив, что Джейми говорит это, только чтобы не расстраивать ее.

— Так что нам теперь делать? Искать пергамент, привязанный к кусту? — спросил Уолт, с несчастным видом посмотрев на небо, откуда сыпался мелкий дождь.

Словно услышав эти слова, из небольшой беседки вышел промокший хмурый мужчина и, не говоря ни слова, подал им два конверта.

— Он мог хотя бы убедиться, что мы — именно те, кто ему нужен, — пробурчал Уолт, разрывая конверт.

— Думаю, у него есть фотографии вас обоих. Когда мы подошли, он взглянул на какую-то бумагу, которую достал из кармана — наверное, это были ваши фото. Что там написано, Уолт? — Пытаясь прочесть подсказку, Винтер даже встала на цыпочки.

— Что скажешь, Джейми?

— Послушай, Уолт, я был не прочь помочь тебе с первой подсказкой мне показалось, что это несправедливо, ведь ты совсем не знаешь французского. Но неужели ты думаешь, что я буду помогать тебе до самого конца? Это будет нечестно, кроме того, кому из нас достанется приз?

— Мы могли бы поделить его, — предложил Уолт.

— Ну да, или, к примеру, столкнуть конкурента с дороги, — как бы в шутку произнес Джейми. Однако в этой шутке была изрядная — доля правды: он не знал, способен ли Уолт убить человека ради денег, но теперь был уверен, что Дитер способен.

2

«Где карибу стоит на страже в поле смерти…»

Дитер был очень доволен собой: ему удалось вырваться из замка раньше своих соперников, и теперь он опережал их на час — два. «В конце концов, — сказал он себе, — Гатри не говорил открытым текстом, что выезжать из замка следует только на автобусе».

— Я думала, это всего лишь игра, — сказала ему Магда, все еще не пришедшая в себя после утреннего инцидента с «вольво».

— Когда на карту поставлена такая сумма, это уже не игра, — ответил Дитер и прибавил газу. Неуклюжий «рендж-ровер» он оставил в Париже и сейчас на своем спортивном «порше» несся по автостраде, ведущей на север.

— Думаю, что у Джейми другое мнение: не могу себе представить, чтобы он воспринимал все это всерьез.

— Джейми — идиот. Ему все в жизни доставалось слишком просто. Он совсем не уважает деньги, иначе не спускал бы их в казино.

— А Уолт?

— Тот любит деньги, я уверен, что ради победы он готов па все.

— Даже столкнуть конкурентов в кювет?

— Бога ради, ты про что?

— В машине, в которую ты чуть не врезался сегодня утром, сидели именно они.

— Но, Магда, дорогая, ты наверняка ошиблась. Скорее всего, за рулем той машины был пьяный, и нам удалось избежать столкновения лишь потому, что я отличный водитель.

— На пустынной дороге? — спросила Магда и потянулась к зажигалке на приборной панели.

— Тебе обязательно курить? Ты хорошо знаешь, что я терпеть не могу, когда ты куришь в салоне.

— Я очень нервничаю, когда ты так быстро водишь машину по мокрым дорогам, — ответила женщина, затягиваясь сигаретой. Раздраженно хмыкнув, Дитер чуть опустил стекло, и в машину ворвались ветер с дождем. Магда еще раз втянула дым й покорно затушила сигарету.

«Ну почему я так груб с ней? — спросил себя Дитер. — Почему бы ни признать, что ради победы я действительно пойду на что угодно, ведь согласиться на чье-либо верховенство — это выше моих сил! Нет, причина вовсе не в возбуждении от игры».

Обычно он был внимателен к жене: сделать ее счастливой было одним из его жизненных приоритетов. Вообще-то Магда знала его с такой стороны, о существовании которой его партнеры по бизнесу не подозревали. Он никогда не пропускал дня ее рождения и памятных дат, и хотя Магда знала о его бесприютном детстве, он ни разу не жаловался, никогда не использовал это как оправдание своих поступков. В бизнесе он мог быть безжалостным, но с женой — никогда. Иногда Дитер подавлял ее, но по ее реакции он догадывался, что ей это нравится: возможно, это хоть как-то сглаживало тот факт, что в постели он доминировать не мог Дитер знал, что Магда винит себя за его неспособность заниматься с ней любовью. Им следовало бы открыто обсудить проблему, но он никак не мог на это решиться: тема была слишком неприятной. Но как же он хотел любить ее по-настоящему! Дитер вздохнул. Магда протянула руку, погладила его, а он нежно пожал ее пальцы.

Ему пришло в голову, что причиной раздражительности является Гретель, его нынешняя любовница. Обычно он был осторожен, но на этот раз, похоже, пару раз утратил бдительность — Магда могла видеть их в одном мюнхенском ресторане. Теперь в глазах жены часто появлялось еще более грустное, чем обычно, выражение, кроме того, она постоянно ощущала непреодолимую потребность утешать его и доставлять ему приятное. Это лишь усугубляло его чувство вины перед ней, но также, как ни странно, раздражало его. Дитер никогда прежде не ощущал ничего подобного, а потому стыдился своих чувств. Его мучила неприятная мысль о том, что, даже если Магда узнала о его связи, она не собирается препятствовать ей, что в своей самозабвенной заботе о муже она понимает, почему ему необходима Гретель. Дитер настолько хорошо знал жену, что легко мог представить себе ход ее мыслей: «Если я не могу сделать его счастливым, то слава Богу, что хоть кто-то может!» Кроме того, ей наверняка приходило па ум, что если она не станет поднимать шум, он всегда будет возвращаться к ней. Но в результате Дитер лишь ощущал себя еще большим подонком. Он до отказа нажал педаль газа.

Его мысли потекли дальше. Для всех будет лучше, если он покончит с Гретель. Ему обязательно надо это сделать, но способен ли он на это? Гретель была не такой, как остальные его женщины. Разумеется, она была блондинкой — единственным исключением из этого правила в его жизни оставалась Магда, — но, кроме того, это была умная, добрая, терпеливо сносящая его выходки женщина. Во многих отношениях она походила на Магду. Дитер не зашел бы настолько далеко, чтобы утверждать, что любит Гретель, но она ему очень нравилась.

А еще он нуждался в ней. Дитер знал, что без их встреч и без подвигов в ее постели он может превратиться в бледную лень самого себя: потерять уверенность в своих силах, а потом и вовсе сделаться неудачником. Но он не был добр с ней — не в смысле денег, тут он абсолютно не скупился. Его жестокость чаще всего проявлялась в постели: он словно мстил Гретель за то, что она не Магда.

Он понимал, что окончательно запутался.

Если бы Магда узнала о Гретель, Дитер счел бы своим долгом расстаться с любовницей. Больше всего, на свете он боялся, что женщины могут встретиться и подружиться: ведь они так похожи друг на друга! И тогда, возможно, Магде станет известен его тайный план, которым он поделился лишь с Гретель.

Ему хотелось иметь сына. Было время, когда он от чистого сердца убеждал Магду в том, что его не тревожит тот факт, что у них нет и не будет детей. В определенном смысле ее бесплодие помогало ему хоть как-то мириться с собственной импотенцией — по крайней мере, в том, что у них нет детей, были виноваты они оба. Но со временем у него возникло желание зачать наследника, и это желание с каждым годом становилось все сильнее. Гретель была бы дня его сына идеальной матерью. Дитер предусмотрел два варианта: либо она оставит ребенка у себя, а когда тот вырастет, он усыновит его и таким образом превратит в законного наследника, либо же они с Магдой усыновят ребенка еще во младенчестве и будут воспитывать вместе. Дитер все не мог решить, какой вариант предпочтителен, и боялся сообщить о своих намерениях и той, и другой женщине. Стоит ли ему притворяться перед Магдой, что ребенок является найденышем, или следует честно признаться ей, что это его сын? Кто знает, какой будет ее реакция? Его опасения были настолько сильны, что он даже подумывал, не отказаться ли вообще от своего замысла.

Дитер не мыслил своей жизни без Магды, но и не хотел терять Гретель и ту физическую радость, которую она ему давала — это и было главной причиной его раздражительности. Он вновь прибавил скорость и обогнал какой-то грузовик.

— Дорогой, что случилось? Ты такой нервный!

— Ты считаешь? Да нет, вроде бы ничего не случилось, — покачал он головой.

— Ты не хотел бы обсудить все со мной?

— Да нет же, говорю тебе — просто небольшие проблемы с аукционом…..

В этот момент автомобиль замедлил ход.

— Где мы? — спросила Магда.

— Это городок Альбер возле реки Соммы. Чуть позже мы пообедаем и подумаем над очередной подсказкой. Ты такая задумчивая, что тебя тревожит?

— Да так, ничего. Просто я устала. — Магда улыбнулась мужу и подумала: когда он наконец осмелится рассказать ей о ребенке, которого им должна была родить ее новая подруга Гретель.

Сидя в своем номере, Джейми размышлял над второй подсказкой. Карибу — это североамериканский олень, то есть прямое указание на этот континент. А поле смерти — это определенно место какого-то большого сражения. Джейми позвонил одному своему другу, когда-то женатому на женщине, брат которой какое-то время работал в канадском посольстве в Париже, и через десять минут уже получил ответ на свой вопрос.

Он позвонил в агентство по прокату автомобилей, пообедал и полчаса спустя уже ехал в город Альбер, расположенный на севере Франции.

В это время Уолт и Винтер уже были в Альбере. Винтер весьма впечатлило то, что Уолт разгадал эту подсказку менее чем за минуту.

— Это было очень просто. Это Бомон-Хэмел — во время сражения на реке Сомме там стояла канадская дивизия. Там оставили нетронутым поле битвы. Карибу — это памятник, который там стоит.

— Но откуда ты это знаешь?

— Меня всегда интересовала Первая мировая — война, главной причиной которой была человеческая жадность.

«Откуда начинать искать?» — думал Дитер, ставя «порш» на стоянку Бомон-Хэмел, пустынного в это время года, но обычно людного места паломничества туристов. Они с Магдой прошли через поле сражения, сохранившееся настолько хорошо, что было понятно, что за ним постоянно ухаживают.

— В таких местах обычно есть книга отзывов посетителей, — сказал Дитер, когда стало понятно, что к ним не подойдет человек с конвертом. — Может, там?

Он быстро отыскал книгу в бронзовом переплете, хранившуюся в нише каменной пирамиды, на каждом камне которой был барельеф в виде листа клена. Дитер пролистал книгу и на последней странице увидел три конверта. Не раздумывая ни секунды, он сунул все три в карман.

— Пошли, — сказал он Магде.

— Я хотела бы посмотреть здесь все…

— У нас нет времени. Пошли!

Как только его машина отъехала на сотню метров, из маленькой рощицы вышел садовник. Подойдя к пирамиде, он открыл книгу и вложил в нее три конверта, адресованные Дитеру фон Вайлеру, Уолту Филдингу и Джеймсу Грантли.

Полчаса спустя Дитер с Магдой встретили на дороге, ведущей к Альберу, Уолта и Винтер. Уолт мигнул фарами и подал сигнал, но Дитер сделал вид, что не заметил их.

— Уолт, ты только посмотри на эти поля! Они не плоские: на них повсюду видны какие-то неглубокие канавы, — сказала Винтер, когда они мчались по обсаженной деревьями прямой дороге, ведущей, из Альбера к мемориалу.

— Это остатки окопов — до сих пор хорошо видно, где они пролегали. Наверное, они останутся здесь навечно.

— Хорошую же память мы оставляем своим потомкам!

— Это точно.

— Наверное, эта дорога когда-то была запружена солдатами.

— Да, по ней подвозили боеприпасы, увозили раненых… На ней было полно выбоин от снарядов.

Они свернули с шоссе и въехали в переплетение извилистых второстепенных дорог, пролегающих мимо многочисленных деревень и кладбищ. Белые однообразные надгробия, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга, напоминали солдат из камня — и действительно, они были воздвигнуты над могилами павших в той войне.

— О, Боже, Уолт, ты только посмотри! Остановись, пожалуйста.

Они смотрели на дорожный указатель.

— «На родину», — тихо прочла Винтер. — Имеется в виду Англия?

— Да, но эти бедняги так туда и не вернулись.

— О, как грустно! — На глазах Винтер показались слезы. — Это место навевает такое уныние!

— Сейчас ведь зима, Винтер, — проговорил Уолт и улыбнулся своему невольному каламбуру, но женщина, очевидно слышавшая его много раз, никак не отреагировала. Уолт поехал дальше.

— Даже не знаю, нравится мне это или нет, — сказала Винтер, когда они зашли на территорию парка Бомон-Хэмел. Поле боя выглядело точно так, как в то жуткое лето 1916 года. Эти поросшие травой, осыпающиеся траншеи бесчисленное число раз становились свидетелями того, как молча или с криком «Мама!», обливаясь кровью, падали на землю взрослые мужчины, как других разрывало на куски, а третьи утопали в грязи, от слабости не в состоянии даже поднять руку. Отталкивающего вида, искореженные, ржавые металлические обломки лежали там же, где и семьдесят пять лет назад. Впечатление от этого зрелища было бы еще более сильным, если бы не наполовину скрывавшая все ухоженная трава. Поле, лежавшее перед Уолтом и Винтер, напоминало море, а бугры и впадины — застывшие зеленые волны. В этом месте веяло умиротворением и покоем, но и бесконечной грустью.

По тропинке они взошли на усаженный аккуратными рядами кустов курган, где стоял на страже большой бронзовый карибу. Бронзовая стрелка на стене указывала расстояние до Ньюфаундленда.

— О, Боже, Уолт, мне хочется заплакать, — сказала Винтер, и Уолт, также тронутый увиденным, обнял ее за плечи. Вдруг где-то рядом раздался громкий детский смех. «Какое неподходящее место!» — разом подумали они, обернулись и увидели шагах в тридцати от себя маленькую девочку. Выбившиеся из-под ярко-красного берета светлые волосы развевались на ветру, а маленькие ножки топали по сырой земле: девочка, визжа от возбуждения, убегала от преследовавшего ее старшего брата.

— Именно за это они умерли: чтобы она могла вот так бегать, — сглотнув ком в горле, произнес Уолт.

— Надеюсь, они об этом знают, — сказала Винтер и вложила свою ладонь в его руку. — Я хотела бы что-нибудь написать в той книге отзывов.

— Я тоже, — согласился Уолт, не отпуская ее руки.

Когда они подошли к пирамиде, там уже был Джейми.

— Привет! Эти подсказки не слишком трудные, правда? — завопил он, размахивая в воздухе конвертами. Винтер нахмурилась: его оживление показалось ей неуместным. — Вы остановились в Амьене или в Альбере? Или решили вернуться в Париж? Здесь есть вполне приличный отель…

— Мы собирались переночевать в Амьене, — сказал Уолт.

— Вот и отлично, я тоже. Может, поужинаем вместе?

— Мне не хочется оставлять их, — тихо произнесла Винтер.

— Кого?

— Этих бедных мертвых солдат.

— От этого места мурашки по спине бегают, правда? — бодро проговорил Джейми.

— Тебе ни капельки не грустно? — спросила женщина, явно озадаченная его безразличием.

— Винтер, советую тебе не вдаваться в бесполезную меланхолию — ни к чему хорошему это не приведет. Где-то здесь лежат останки двух моих дедушек, дяди моего отца и полудюжины других родственников.

— И тебе не хочется найти их могилы?

— Вообще-то не очень. Видишь ли, это довольно неприятно. — Джейми отвернулся и начал рассматривать зеленовато-серое поле боя.

«Я никогда не научусь понимать этих англичан», — решила Винтер.

3

«Там, где Людвиг бушевал…»

Все трое участников игры пришли к одному и тому же выводу о том, что значит очередная подсказка — хотя на это у них ушло разное время.

Дитер нанял частный самолет, и тем же вечером они с Магдой улетели домой. Уолт дал своему личному водителю указание перегнать «вольво» в Германию, и они с Винтер вылетели в Мюнхен на принадлежащем ему «Боинге». Джейми же, решив сэкономить, сел на вечерний поезд.

Очутившись у себя на родине, Дитер решил, что быстро получит следующую подсказку. Молодой Людвиг Баварский — а именно на него, похоже, указывала подсказка — был наиболее симпатичным ему персонажем немецкой истории. Кроме того, в детстве он много раз перечитывал «Песнь о нибелунгах» и был просто очарован рыцарским духом этого произведения. Разве он не тянулся к дому своей мечты точно так же, как этот монарх, пусть даже ему не пришлось, как Людвигу, строить замок на пустом месте? Разве опера Вагнера «Кольцо Нибелунга», которая могла бы и не быть написанной, если бы не покровительство Людвига, не трогала его и не заставляла каждый раз ощущать прилив гордости за свою нацию? Дитер хорошо знал возведенные Людвигом многочисленные замки: в свое время их считали причудами полубезумного короля, но теперь они превратились в один из главных источников дохода Баварского окружного управления.

«Да уж, этот этап будет совсем простым», — думал он, входя в замок своей мечты.

Всю дорогу домой Магда была необычно молчалива. Дитер чувствовал, что она зла на него, но не мог понять отчего, а так как ему следовало обдумать свои планы, этот вопрос он отложил на потом. Ох уж эти женщины! Похоже, Магда утратила всякий интерес к поискам клада, лишь только он уступил и позволил ей поехать с ним.

Они вернулись домой очень поздно и решили ограничиться легким ужином.

— Как ты думаешь, мне следует поехать в замок Нойшванштайн сразу или в самом конце? — спросил он жену. — Это самый знаменитый из построенных Людвигом замков, поэтому такой вариант кажется мне слишком очевидным.

— Да, — ответила Магда.

— Но тогда, наверное, Гатри имел в виду какое-то менее известное место — скажем, охотничий домик Шахен.

— Наверное.

— Но это было бы нечестно по отношению к остальным… Возможно, они слышали только о Нойшванштайне или Линдергофе.

— Возможно.

— Тебя ничуть не интересует это дело? — задетый за живое ее холодностью, проговорил Дитер.

— Очень интересует, — механически улыбнулась его жена.

— Тебя что-то тревожит?

— Нет, — был ответ.

Дитер почувствовал, что его раздражение усиливается.

— Ты хотела бы и дальше сопровождать меня? — подчеркнуто вежливо спросил он.

— Ну конечно. — В ответ последовала все та же пустая улыбка.

— Ну ладно, у меня дела. — Дитер встал, сорвал с себя салфетку и с силой бросил ее на стол.

Подойдя к двери, он остановился.

— Не понимаю я тебя, Магда. Ты говоришь, что хотела бы проводить со мной больше времени, но когда это, как сейчас, возможно, ты… ты теряешь интерес.

— Дело не в этом. Просто я хотела бы…

— Что?

— Я хотела бы, чтобы ты не стремился победить любыми средствами. Меня пугает то, что ты можешь совершить ради этой победы..

— О, ты это серьезно? Какие глупости! Но мне все равно приятно, что ты такого обо мне мнения. — Борясь с охватившим его раздражением, Дитер поцеловал жену в щеку.

Пройдя в свой кабинет, он стал читать все найденные в замке книги про Людвига: следовало узнать, нет ли какого-нибудь места, где король особенно явно демонстрировал свое безумие. Казалось, наиболее очевидным ответом на вопрос был замок Берг, где Людвиг, заключенный из-за своего сумасшествия под стражу, убил врача, который за ним присматривал, а следом и себя самого. «Разве можно бушевать сильнее?» — сказал себе Дитер. Но ведь Берг находится в частной собственности… Нет, без сомнения, Гатри имел в виду один из более известных замков. Дитер решил, что сначала поедет в Геренхимзе, где Людвиг попробовал воссоздать Версаль. Сложив книги в стопку, он позвонил Гретель, воспользовавшись для этого линией, на которой в замке не было параллельных телефонов — на случай, если Магде взбредет на ум подслушать его. К его досаде, телефон любовницы был постоянно занят.:

Уолт и Винтер поселились в отеле «Рафаэль», в номере с двумя спальными комнатами. Прибывший вскоре Джейми подыскал себе отель подешевле. «Как жаль, — подумал он, — что мне опять приходится заботиться о своем имидже: иначе можно было бы поселиться в какой-нибудь дешевой, но опрятной придорожной гостинице». Теперь он понимал, как сглупил, отклонив предложение Гатри в придачу к сделанному за него взносу профинансировать и его расходы.

— Отлично, — сказал Джейми сам себе, потрогав рукой постель в маленькой комнатке, которую он снял, и с удивлением обнаружив, что кровать невероятно мягкая — на ней лежала перина из гусиного пуха. Затем снял шляпу и темные очки, которые всегда носил, чтобы его не так просто было узнать: он представлял себе, что напишут в желтой прессе, если станет известно, что знаменитый в прошлом актер останавливается не в лучшем из номеров. «Впрочем, — подумал Джейми, — я мог бы победить в этой игре — до сих пор все было очень просто». Ему пришло в голову, что все может разом измениться: либо подсказки станут более сложными, либо Гатри устроит какой-то сюрприз. Но даже если он придет к финишу лишь третьим, всегда остается тот фильм: похоже, маховик уже запустили, и в мае в Праге должны начаться съемки. Все-таки он счастливчик: немногим дается в жизни второй шанс. Но потом Джейми вспомнил о Мике, о ее привлекательном гибком теле и подумал, так ли уж ему везет.

— Не стоит горевать о чем-то таком, чего ты не можешь заполучить. Давай посмотрим правде в глаза: вряд ли можно винить во всем Мику. Кому захочется жить с таким транжирой, как ты? — вслух сказал он своему отражению в зеркале и, чтобы взбодриться, начал отрабатывать одну из тех своих усмешек, которые когда-то сделали его знаменитым. Осмотрев свое лицо безжалостным взглядом профессионала, он в очередной раз задумался, стоит ли делать подтяжку кожи. На этот шаг решались очень многие. Но поразмышляв немного, Джейми покачал головой: почему-то такой поступок казался ему неправильным. Что сказал бы отец, узнав, что он это сделал? Он рассмеялся, показав зеркалу идеально правильные зубы: ну почему стоматологическая имплантация считается самым обычным делом, а сделать косметическую операцию на лице вечно мешают какие-то предрассудки?

«Надо перекусить», — сказал себе Джейми. Ему нравилась немецкая кухня, и он решил, что сходит куда-нибудь и закажет сосиску с кислой капустой, выпьет пару бутылочек пива, а затем, возможно, пойдет в библиотеку. Он немногое знал о Людвиге Баварском: лишь то, что тот свихнулся и понастроил везде замков, в том числе знаменитый Нойшванштайн. Это была не слишком сложная задача; возможно, ему даже удастся очаровать какую-нибудь библиотекаршу, знающую английский, и она выполнит исследование за него.

Уолт уже связался со своим представителем в Европе и попросил его подыскать специалиста по эпохе Людвига Баварского, который к тому же знал английский. Он договорился, что эксперт зайдет к нему в номер после ленча.

Дитер проснулся очень рано и тихо, чтобы не разбудить сладко спавшую Магду, поднялся с постели. На скорую руку позавтракав, он написал жене записку и прошел в гараж; если Магда собирается сдерживать его, то лучше он отправится на поиски без нее. Спустя несколько минут он уже гнал автомобиль по шоссе, ведущему к озеру Химзе.

Несмотря на ранний час, там уже было немало туристов. Дитер остановился и принялся разглядывать их, но никакого ответа так и не получил. Как только вход в замок открыли, он зашел и начал бродить по комнатам. Роскошное, но такое утонченное внутреннее — убранство замка привело его в восхищение. Особенно много времени он провел в комнате с фарфором. Экскурсия так захватила его, что на некоторое время он забыл о цели своего приезда. Когда он все же взглянул на часы, то увидел, что уже почти полдень. Очевидно, где бы ни находилась очередная подсказка, искать ее следует не в Геренхимзе. Дитер прошел на автостоянку, сел в машину и поехал.

Войдя, он сразу заметил, что его обычно спокойная секретарша была просто вне себя от волнения.

— Вильма, что такое, черт возьми?

— Слава Богу, что вы приехали, господин граф! Вам постоянно звонит какой-то человек, он явно очень недоволен, в последний раз даже начал угрожать. Я сказала ему, что передам эту информацию, как только вы появитесь, но вы вопреки обыкновению ни разу не позвонили.

Дитер сделал вид, что скрытый упрек в словах секретарши его не трогает.

— Думаю, вам надо сейчас же перезвонить ему, — продолжала Вильма.

— Есть какие-нибудь документы на подпись? — спросил Дитер, решив ни в коем случае не звонить человеку, который проявляет такую неуместную настойчивость. И уж точно у него не было настроения прислушиваться к указаниям собственной секретарши.

Девушка подала ему пачку аккуратно напечатанных писем, которые он подписал, почти не читая — на Вильму вполне можно было положиться. Проглядев другую стопку — почту, прибывшую за последнее время, — он не увидел там ничего неотложного и лишь тогда переключил свое внимание на записки с именами звонивших и указанием причины звонка. Следовало проверить, не требуют ли какие-нибудь из них немедленного ответа.

Отбросив шесть листков в сторону, он взял в руки другие шесть и нахмурился: все сообщения были от Тото. Обычно этот человек никогда не звонил в его офис: за все годы сотрудничества с Его Превосходительством Дитер ни разу не разговаривал с Тото с телефона, номер которого можно было бы легко установить. Но почему же это неписаное правило было нарушено? Дитер глянул на телефонный аппарат так, будто тот мог дать ответ на его вопрос: может быть, лучше поехать в отель и позвонить из автомата? «Слишком поздно, ведь Тото уже не раз набирал этот номер», — решил он и посмотрел на часы: если он хочет сегодня поехать в Нойшванштайн, то придется сделать этот звонок прямо сейчас.

— Тото? Это Дитер фон Вайлер. Прошу прощения за задержку — я был в деловой поездке, — произнес он.

— Граф фон Вайлер, Его Превосходительство весьма недовольны, — необычайно угрюмым для себя голосом сказал Тото.

— Почему же, Тото? Я проверил, все идет по плану, — во второй раз солгал Дитер: он с самого начала не слишком интересовался этим делом, а за подготовкой к балу и к поиску клада и вовсе забыл о нем, что было совсем на него не похоже. Он еще несколько недель назад передал по факсу Йену в Амстердам кодированное сообщение, гласившее, что запчасти следует поставить в срок, описал, каким образом должна прийти оплата. Они наверняка уже давно получили от Его Превосходительства предоплату — с этой стороны причин для задержки быть не могло. Йен сразу же прислал подтверждение с уведомлением, что получил его указания, так что все должно было пройти без сучка, без задоринки.

— Так чем я могу вам помочь? — улыбнулся трубке Дитер.

— Его Превосходительство хотел бы знать, почему он до сих пор не получил товар, за который уплатил столь значительную сумму.

Дитеру показалось, что стены комнаты разом надвинулись на него, а все тело покрылось холодным потом. Ничего подобного раньше не случалось: половина оружия должна была уже прибыть в пункт назначения, а вторая находиться в пути.

— Тото, дорогой, мне очень жаль, но я понятия не имею, что произошло — насколько мне известно, все идет согласно плану.

Он произнес эти слова с уверенностью, которой совершенно не ощущал.

— Граф, быть может, вы что-то перепутали и отправили товар не Его Превосходительству, а кому-то еще? — холодно поинтересовался Тото.

— Должно быть, произошла какая-то задержка в пути, уверяю вас. Вероятно, виновата плохая погода.

— Граф, надеюсь, что причина именно в этом. Я пытаюсь связаться с вами вот уже пять дней. Планы Его Превосходительства самым серьезным образом нарушены, и, боюсь, его терпение кончается.

— Тото, я немедленно займусь этим делом.

— На вашем месте я именно так и поступил бы, граф. Вообще-то Его Превосходительство согласен дать вам на исправление ситуации не более двадцати четырех часов. — В трубке зазвучали короткие гудки.

Несколько секунд Дитер сидел без движения, ничего не видя и не слыша. Тото всегда обращался к нему по имени и вот уже много лет разговаривал с ним вполне сердечно. Желудок Дитера сжала невидимая рука: произошло что-то серьезное. В прошлом уже случались небольшие переполохи, но не более того: он был слишком хорошим организатором, чтобы допустить нечто подобное. Впервые за долгое время Дитер по-настоящему испугался. Его Превосходительство был не тем человеком, который мог понять и простить накладку: он был профессионалом и ожидал такого же отношения к делу от других. Дитер позвонил в амстердамский офис и долго слушал длинные гудки, потом в слабой надежде на то, что он не туда попал, набрал номер еще раз. Затем отослал факс. Факс прошел вполне нормально, и Дитер минут десять ждал ответа, но так его и не дождался.

Он сидел за своим столом, сплетя пальцы и невидяще уставившись в окно. Куда подевался Йен? Этот человек работал на Дитера вот уже тридцать семь лет, и его преданность и благодарность трудно было переоценить. Они с Реналтой получали за свою работу очень хорошее вознаграждение, не шедшее ни в какое сравнение с зарплатами обычных офисных работников. Реналта несколько лет назад вышла на пенсию и теперь мирно доживала свой век в роскошной квартире. Дитер задумался: не обманывает ли его Йен, хотя зачем ему это нужно — сейчас, когда ему уже порядком за шестьдесят и он собирается вот-вот бросить работать. Какой смысл прибегать к подобным фокусам? Пальцы Дитера нервно забарабанили по столу. «Нет, вряд ли», — сказал он себе. Но затем вспомнил, как несколько недель назад Йен попросил увеличить ему зарплату, объяснив это тем, что должен выплатить какую-то закладную за дом внука. Дитер отказал ему, и обоснованно: Йен и так получал за свою верность вполне достаточно.

После смерти Брюса на Дитера работало несколько моряков, но ни один из них не шел ни в какое сравнение с шотландцем. Впрочем, нынешний, американец по имени Эл, так и не сумевший вернуться в мирную жизнь после войны во Вьетнаме, был лучше большинства других. Само собой, за свою опасную работу он получал хорошие деньги. Дитер всегда считал, что этому человеку можно доверять. «Как бы там ни было, сейчас у меня просто нет другого выбора», — подумал он, набирая номер Эла.

— Привет, Эл, это Дитер фон Вайлер. Ты давно виделся или разговаривал с Йеном ван Рентасом?

— Знаешь, Дитер, за прошедшие несколько недель ни разу. Я в последний раз встречался с ним, когда мы получали ту партию ковров из Индии.

— Так-так… — проговорил Дитер. — Он не связывался с тобой по поводу особого груза?

— Извини, но мне ничего про это не известно.

— Спасибо, Эл.

Положив трубку, Дитер закрыл глаза и задумался. Если Йен таки надул его, то когда он это сделал? Если на прошлой неделе, то все пропало. Возможно, он все еще в Амстердаме? Дитер позвонил своему пилоту и договорился встретиться в баре отеля «Амбассадор», чтобы как можно быстрее вылететь в Голландию. Затем он сделал еще один телефонный звонок: попросил частного детектива, с которым ему не раз приходилось иметь дело, «сесть на хвост» Уолту и Джейми и выяснить, что они будут делать во время его отсутствия.

После этого он поехал в мюнхенскую квартиру, которую снимал для своих личных встреч, принял там душ и переоделся. Сделав это, он вспомнил, что до сих пор так и не поговорил с любовницей Гретель, но решил, что на это нет времени. Гретель была терпеливой женщиной и понимала, что дело превыше всего; потерпит она и на этот раз, а он ублажит ее маленьким подарком. Возможно, стоит купить ей в Амстердаме какую-нибудь вещичку с бриллиантами: женщина всегда приходила от них в восторг, и это очень нравилось Дитеру.

Два часа спустя он уже стоял у стойки бара и маленькими глотками пил лимонад: он был слишком напряжен и понимал, что алкоголь может сыграть с ним злую шутку.

— Как дела, друг?

Дитер резко обернулся и увидел стоящего рядом Уолта. Как всегда, у американца был уверенный, независимый вид.

— Просто отлично, Уолт, а у тебя? — спросил Дитер, умело скрыв удивление: как Уолт очутился здесь, ведь он забрал их конверты?

— Разгадываешь подсказки? — засмеялся Уолт. — Они не слишком трудны, правда? Знаешь, что я тебе скажу? Не понимаю я Гатри! Я хочу сказать: эти загадки решит даже ребенок, и с такими деньгами на кону у него наверняка есть какие-то скрытые мотивы. Ты ведь хорошо его знаешь? Как ты думаешь, в какую игру он играет?

— Я знаком с Гатри много лет, но не стал бы утверждать, что знаю его.

— Понятно, — хмыкнул Уолт, — то же самое говорит и Джейми. А я-то думал, что англичане способны понять друг друга!

Дитер засмеялся:

— Нет, скорее наоборот! Как поживает замечательная мисс Винтер? — поинтересовался он, многозначительно глянув на собеседника.

— Она устала. Мы ездили в этот… как его… Герен-что-то-там. На мой вкус, ваш Людвиг немного хватил через край — вся эта позолота и роскошь… Как бы там ни было, к нам никто не подошел. Мы решили, что завтра поедем в Нойван-тра-та-та или в какой-нибудь другой замок. А ты что-нибудь нашел?

— Боюсь, у меня не было времени на эти поиски — дела, знаешь ли, — не моргнув глазом, ответил Дитер.

— Дитер, у конторки такое столпотворение… может быть, ты мне поможешь? Мой водитель перегонял машину из Парижа и попал в небольшую аварию. Ничего серьезного, но автомобиль пострадал, и на его ремонт уйдет по крайней мере неделя. Мне нужно нанята лимузин, ты не посоветуешь мне какую-нибудь хорошую компанию?

— О, без проблем, Уолт. А впрочем, можешь воспользоваться моей машиной.

— Она тебе не нужна?

— Нет. К сожалению, мне нужно по срочному делу отбыть из страны на несколько дней. Я с радостью предоставлю тебе свою колымагу: в любом случае у меня в гараже стоит еще несколько.

— Как это мило с твоей стороны, Дитер! Особенно если учесть, что мы конкуренты… Большое спасибо, мы с Винтер очень тебе благодарны.

В этот момент в бар вошел пилот и с порога помахал Дитеру рукой. Немец тут же извинился и вышел, и несколько минут Уолт просидел в одиночестве, но затем в зал вошел Джейми.

— Привет, Джейми, как успехи? — поинтересовался Уолт.

— Никак. Дурацкая подсказка, скажу я тебе. Этот сумасшедший король правил всей Баварией — он мог бушевать где угодно, разве не так? Я решил, что Гатри имеет в виду один из возведенных Людвигом замков, но что если это не так? Что если он безумствовал где-то еще?

— Мы были в Герен… вот черт, все забываю название этого места — я про замок на острове посреди озера. Винтер сказала, что он напомнил ей Версаль. Мы ничего не нашли, хотя прождали там несколько часов.

— Я тоже там был. Вообще-то я даже вас видел.

— Тогда почему ты не подошел к нам?

— Я подумал, — что лучше этого не делать: вы были так увлечены друг другом… — Джейми преувеличивал: Уолт и Винтер вели себя как самые обычные туристы, но он хотел бросить пробный шар и посмотреть на реакцию американца. Однако его ждало разочарование.

— Завтра мы собираемся побывать в двух замках в окрестностях городка Фюссен. Аты? — спросил Уолт, проигнорировав намеки Джейми.

Джейми узнал от милой библиотекарши, которая оказалась его пылкой поклонницей и даже несколько раз смотрела все фильмы про Питера Аскота, что Людвиг построил три замка, Нойшванштайн, Линдергоф и Геренхимзе, а также восстановил бессчетное множество других. Джейми решил, что сосредоточит свое внимание на трех первых, и, судя по всему, точно к такому же выводу пришел Уолт.

— После того, как Дитер попытался устроить нам аварию, его, похоже, замучила совесть, и он решил загладить свою вину, — сообщил американец. — Он дал мне свою машину, сказав, что сам улетает по делам, так что мы можем намного обогнать его.

— Правда? Как странно.

— Да уж, это точно. Можно было бы ожидать, что он сделает все возможное, чтобы помешать нам, а не протянет руку помощи.

— Ты прав. Возможно, он уже разгадал эту подсказку: в конце концов, он живет совсем рядом, и здесь у него ощутимое преимущество перед нами. Не исключено, что никакого дела у него нет и он просто полетел навстречу следующей подсказке.

— Мне почему-то кажется, что это не так. Он показался мне очень напряженным, его словно что-то сильно тревожило. Впрочем, это его проблемы.

— Точно, и если у него трудности, я не буду переживать за него. Как насчет ужина?

— В смысле?

— Ну, поиски поисками, но вечера мы могли бы проводить вместе.

— Не вижу причин не согласиться с тобой, Джеймс.

Прилетев в Амстердам, Дитер взял такси и поехал в свой офис. Там никого не оказалось. Он долго стоял посреди комнаты, сжав кулаки: каким же дураком он был, когда доверял Йену! Ему не было нужды звонить в банк и так понятно, что денег, переведенных на счет фирмы, а также денег на номерном счету в швейцарском банке, к которому имел доступ Йен, нет. Захватив их, Йен скрылся в неизвестном направлении: и это после всего того, что Дитер сделал для него! Если бы не он, то и Йена, и Реналты давно не было бы в живых. Дитер сел за стол и постарался успокоиться: гнев мог толкнуть его на ошибочное решение.

Ну, конечно же, надо связаться с Реналтой! Она может знать, что случилось: их с Йеном всегда связывали самые дружеские отношения. Дитер набрал номер своей старой секретарши. К счастью, она оказалась дома и, как обычно, был рада услышать его. Оборвав болтовню женщины, он спросил, известно ли ей что-нибудь о Йене. Реналта сообщила, что не видела его вот уже около месяца: в последнее время она редко приходила в офис, а в нерабочей обстановке они почти не встречались.

— Знаешь, Дитер, когда я в последний раз разговаривала с ним, он был очень зол на тебя. По его словам, ты не помог ему выплатить какую-то закладную, это так?

Женщина явно надеялась, что он в подробностях расскажет ей о случившемся.

— Это все, что тебе известно? — не вдаваясь в объяснения, спросил Дитер. Он все равно не хотел верить, что Йен мог так обмануть его.

Дитер отправился на склад. Контейнеров с оружием не было: без сомнения, Йен украл и их и теперь уже наверняка продал все по своим личным контактам — но не Его Превосходительству.

Он вернулся в офис, немного подумал и, достав из нагрудного кармана записную книжку, набрал один номер. Он звонил человеку, к услугам которого пару раз с успехом прибегал, когда нужно было отыскать людей, не желавших, чтобы их нашли.

— Карл, мне плевать, сколько это будет стоить: разыщи этого ублюдка и притащи сюда… Нет, мне только что пришло в голову, что я не хочу его больше видеть. У тебя ведь есть нужные связи? Организуй все сам — ты понял, что я имею в виду?

Попрощавшись, Дитер вновь набрал номер Реналты и попросил ее прийти и помочь ему. Пиджак он повесил на спинку стула: предстояло активно потрудиться.

Ужин, за которым к Уолту и Джейми присоединилась Винтер, затянулся намного дольше, чем все рассчитывали. Возможно, они выпили немного больше вина, чем того требовало благоразумие, и уж подавно им не стоило заказывать в конце тройную порцию коньяка.

Когда подвыпивший и еле живой от усталости Джейми вернулся в свой номер, он вспомнил, что согласился поехать наутро в Нойшванштайн вместе с Уолтом и Винтер — хотя за день до того решил, что будет работать исключительно в одиночку. И он знал причину: ему хотелось проводить больше времени с Винтер. Джейми уже давненько не встречались женщины, с которыми было бы так приятно и легко общаться. В обществе Винтер он совершенно не вспоминал о Мике.

Это был один из тех морозных, свежих деньков, которыми изредка благословляет Европу январь. В «мерседес» Дитера погрузилась очень веселая компания, на фоне которой еще более мрачным казался сидевший за рулем шофер Уолта — он прибыл за несколько часов до того. Винтер ожидала, что Уолт устроит водителю разнос за то, что тот разбил машину именно это обычно ждало работника, допустившего подобную оплошность. Похоже, этого же ожидал и сам шофер.

— Ничего не поделаешь, такое иногда случается. Хорошо хоть, что ты сам цел, — услышал изумленный мужчина.

«Как приятно иногда быть добрым», — про себя заметил Уолт.

Они получили большое удовольствие от поездки и чудесных баварских пейзажей: лесов и гор, усыпанных сверкающим на солнце снегом, а на их фоне…

— Вы только посмотрите! — воскликнула Винтер. — Вы когда-то видели что-нибудь более прекрасное?

Повернув головы, они увидели вдали Нойшванштайн, похожий на замки из детских книжек про добрых рыцарей и прекрасных. принцесс. Его белые башни красиво оттенял темно-зеленый сосновый лес, казавшийся нарисованным на фоне покрытых снегом гор. Безоблачное небо над замком было нежно-голубым.,

— Он такой аккуратный, что кажется вырезанным из сосновой кости, — заметила Винтер.

Они поставили машину па стоянке на изрядном расстоянии от замка. Винтер хотелось бы нанять одну из запряженных лошадьми карет, стоящих неподалеку, но она промолчала: логика подсказывала ей, что на таком менее романтичном средстве передвижения, как автобус, они достигнут цели намного быстрее.

Автобус привез их на утес, возвышающийся над замком, и они влились в толпу туристов, которые, расталкивая друг друга, бросились вниз по склону. Купив билеты, они, наконец, вошли в замок и некоторое время стояли во внутреннем дворе, но к ним так никто и не подошел. Туристы просто на мгновение задерживали на них любопытные взгляды и шли дальше. Как обычно, кто-то постоянно толкал своих спутников в бок и тихо спрашивал: «Это он?» Но за время, проведенное рядом с Джейми, Уолт и Винтер уже успели к этому привыкнуть.

— Что ж, коль уж мы сюда добрались, просто глупо не осмотреть замок внутри, — к радости Винтер, сказал Уолт.

— Интересно, где сейчас Дитер? — проговорила женщина.

Бродя по великолепному зданию, которое воздвиг бедный сумасшедший Людвиг, они не никак не могли отделаться от чувства, что забрались на частную территорию: украшенные резьбой и позолотой помещения были в основном маленькими и темными, и Винтер казалось, словно они не в замке, а в современной квартире бедного городского района.

— О, Боже, мне все время мерещилось, что король Людвиг просто вышел на минутку и вот-вот вернется. Этот замок навевает такие печальные мысли! — заметила она, когда они, наконец, выбрались наружу.

— Думаю, перед тем как отправляться в Линдергоф, надо пообедать. Что вы на это скажете? — спросил своих спутников Уолт.

Проехав в расположенный неподалеку городок Фюссен, они быстро отыскали ресторанчик по своему вкусу. Как всегда, обед затянулся, и немудрено: за столом царила непринужденная, дружеская атмосфера. Пожалуй, опять было выпито многовато вина, но зато они уже научились получать удовольствие от общения друг с другом. И хотя Уолту хотелось, чтобы они с Винтер остались наедине, а Джейми очутился где-нибудь далеко (надо сказать, что Джейми также посещали подобные мысли), в итоге чувство товарищества все же перебороло мужскую ревность. Они вышли из ресторана лишь в три часа и по узкой, закрытой для автотранспорта улице медленно пошли к стоянке.

— А где водитель? — спросила Винтер.

— Вон он, — ответил Джейми. — Он заявил мне, что устал от этой немецкой пищи и хочет отыскать старый добрый гамбургер.

Посмеявшись, они окликнули шофера. Тот пересек улицу, сел в «мерседес», повернул зажигание, — и автомобиль исчез в столбе пламени.

4

Грохот взрыва прокатился по городу, отскакивая от стен, как огромный резиновый мяч, и сотрясая старинные дома до основания. Пламя мгновенно выжгло кислород в воздухе, и прохожие в ужасе замерли на месте, прижав ладони к груди и хватая ртом воздух. На тротуары шумным водопадом посыпалось битое стекло, раня тех несчастных, которых угораздило очутиться рядом. Затем на пару секунд воцарилась абсолютная тишина: люди приходили в себя после шока, оценивали размер ущерба, ощупывали себя, чтобы убедиться, что они не пострадали. После этого возникла суматоха: одни кинулись к охваченной пламенем машине, другие сгрудились вокруг раненых. Мертвенно-бледная от шока Винтер повернулась, словно собравшись бежать вместе с толпой, но Уолт схватил ее за руку:

— Нет, Винтер, оставайся здесь.

— Но Уолт, мы должны посмотреть, что там произошло! — Женщина засунула дрожащие мелкой дрожью руки в карманы.

— Зачем? Мы ничем не можем ему помочь, он мертв. Выжить после такого взрыва просто невозможно.

— Уолт, это же твой водитель! Мы должны обратиться в полицию: рассказать, что мы были с ним, сообщить его имя… — дрожащим голосом проговорила Винтер.

— Не думаю, что это такая уж удачная мысль: чем меньше мы будем замешаны в это дело, тем лучше.

Женщина недоуменно посмотрела на своего шефа:

— Извини, Уолт, но так не пойдет. Бога ради, он ведь работал на тебя!

— Да, да, я позабочусь обо всем, оплачу его похороны, помогу его вдове, но если мы обратимся в полицию, то не исключено, что нам придется застрять здесь на несколько недель. Что скажешь, Джейми?

— Я понимаю твое желание, Уолт, и мне тоже очень хотелось бы сбежать из этого кошмара, но… Нам придется обратиться в полицию и объяснить, что это была наша машина, что она принадлежала Дитеру.

— Ну что ж, ладно, — пробурчал Уолт.

— Он прав, Уолт. У нас нет другого выхода. — Винтер взяла Уолта под руку. Джейми же подумал, насколько все-таки бессердечный человек этот американец.

Хотя им и разрешили ночевать в отеле, два последующих дня они в основном провели в полиции. Приняв от них заявления, их развели по разным комнатам и допрашивали там, после чего попросили еще раз написать заявления и вновь допросили — очевидно, чтобы убедиться, что их показания ни в чем не противоречат одно другому. Винтер ответила на вопрос о том, есть ли у нее враги, отрицательно. Джейми попытался было пошутить, что несколько мужей очень хотели бы увидеть его мертвым, однако немецкие полицейские его чувства юмора не оценили. Но Джейми отнесся к этому философски: для него главным было то, что ему позволили купить сигареты. Если назойливые расспросы привели Винтер в легкое раздражение, то Уолт просто вышел из себя. «Бога ради, у какого же бизнесмена нет врагов! — чуть ли не кричал он. — Как вы думаете, каким образом я стал тем, кем стал? Постоянно осенял себя крестным знамением?»

Винтер и Джейми позволили уехать из города — при условии, что они оставят в полиции свой адрес. Уолта же задержали еще на один день унизительных расспросов.

Когда все трое наконец встретились вновь, у них была лишь одна тема для разговоров — Дитер.

— У меня это просто в голове не укладывается: ведь все должно было быть простым развлечением! И что в итоге? Этот бош попытался нас убить! — говорил Уолт, непонимающе покачивая своей большой головой.

— А Дитер ли это устроил? — спросила Винтер. — Я имею в виду: не могла ли машина просто загореться? Я несколько раз видела такое на автобанах.

— Могла, Винтер, могла, но загореться — не значит взорваться с таким грохотом. Нет, это точно была бомба: кто-то захотел кого-то убить, — мягко проговорил Джейми.

Несмотря на не по-зимнему светившее теплое солнышко, Винтер задрожала и, чтобы согреться, обхватила себя за плечи. Мужчины одновременно шагнули к ней, намереваясь обнять и успокоить, и тут же оба смущенно остановились и вернулись назад.

— Ну ладно, давайте перекусим что-нибудь: Винтер замерзла, — продемонстрировал заботу Уолт.

Они отыскали уютный теплый ресторанчик и, заказав три больших бокала «мартини», уселись за столик.

— Но кому это понадобилось? Мы так чудно проводили время… Как вы думаете, эта бомба стояла в машине все время, пока мы ехали в Фюссен? Наверное, мы могли в любой момент взлететь на воздух? — испуганно проговорила Винтер.

— Нет, думаю, за нами следили, — ответил Уолт. — Наверное, бомбу подложили, когда мы пошли обедать. Тот, кто это сделал, не знал, что с нами был мой водитель. Не скажу, что я многое знаю о том, как подкладывать взрывчатку, но сделать это, кажется, было довольно просто.

— Зато нам известен один человек, который на таких делах собаку съел, правда? Я имею в виду нашего дорогого друга Дитера. О, он не стал бы пачкать руки, делая это лично, но кто, если не торговец оружием, знает, как найти человека, способного подложить бомбу? — сказал Джейми.

Глаза Винтер стали круглыми.

— Дитер торгует оружием? Что ты хочешь сказать? Конечно же, он занимается этим законно? — спросила она, словно умоляя их развеять ее опасения.

Джейми медленно покачал головой.

— Как это ужасно! — воскликнула женщина. — Если не считать того, что он не любит англичан, он такой вежливый, милый человек!

Джейми расхохотался:

— Он уже во второй раз пытается нас убить, и ты все равно считаешь его милым человеком?

— И что же нам теперь делать? Мы позволим этому мерзавцу тевтону спокойно жить дальше или отплатим ему той же монетой? — спросил Уолт.

Винтер выпрямилась на стуле:

— Ушам своим не верю! Даже если он пытается нас убить, неужели мы будем делать то же самое? Да кто нам дал такое право? У меня складывается впечатление, что я очутилась в плохом кино, и моя роль мне совсем не нравится, — покачала она головой.

— Думаю, нам следует просто забыть о нем. Мы и так сообщили полиции вполне достаточно. Если мы еще и обвиним его в попытке убийства, это будет уже чересчур. Нет, предлагаю предоставить полицейским возможность самим все распугать, — спокойно произнес Джейми. — Я уверен, что он не станет делать этого еще раз.

— Винтер, ты не считаешь, что нам следует отказаться от этой игры? Может, ты хочешь, чтобы мы вернулись в Нью-Йорк? — поинтересовался Уолт.

— Нет, мы доведем дело до конца. Теперь мы просто обязаны опередить его, ведь так?

— Вот что я вам скажу: быть мишенью для злодея гораздо приятнее в кино, чем в жизни, — усмехнулся Джейми, и Винтер почувствовала, что готова расцеловать его за умение вовремя разрядить обстановку.

В ту ночь Джейми, не в силах заснуть, долго ворочался на постели. В конце концов он сдался: включил свет, налил себе выпить и в слабой надежде найти что-нибудь стоящее начал переключать телевизор с одного канала на другой. Мягкое порно он отверг сразу и в итоге остановился на документальном фильме. Закадровый текст диктор читал на немецком языке, так что Джейми не понимал, о чем речь, но съемки были очень хорошими: оператор с низко летящего самолета или вертолета снимал величественный тропический лес. Затем в кадре появилась деревня какого-то первобытного племени: оператора окружили невысокие люди с плоскими, широконосыми лицами, похожие на слугу Гатри.

— Ну конечно! — воскликнул Джейми и ударил кулаком подушку. — Мы ищем не того Людвига и не на том континенте!

Хотя была глухая ночь, он поднял трубку и набрал номер аэропорта. Прошел час, а он все еще держал трубку в руке. Джейми испробовал все возможные варианты: с пересадкой в Лондоне, Париже, Лиссабоне… Он даже забыл про осторожность и попробовал купить билет на «Конкорд», но на все рейсы до Бразилии не было мест, причем не только на ближайшие дни, но и на всю последующую неделю. Чтобы добраться до цели, надо было описать замысловатую траекторию: сначала полететь в Штаты, оттуда — в Аргентину и лишь потом в Бразилию. Но ведь на это уйдет несколько дней! Джейми сел на кровать и задумался. Решение пришло к нему почти сразу: в шесть утра он уже стучал в дверь номера Уолта.

— Джейми, черт возьми, что тебе нужно в такую рань? — пробурчал Уолт, впуская его.

Они зашли в гостиную. Уолт по телефону заказал в номер кофе и апельсиновый сок. Через открытую дверь Джейми было видно мятую постель, но на ней никого не было. Он с облегчением вздохнул.

— Так вот, Уолт, мы искали подсказку не там, где нужно, теперь я точно это знаю. Но проблема в том, что я не могу купить туда билет, на рейсы в эту страну нет мест до конца недели. Я тут подумал, если я скажу тебе, где искать, ты не отвезешь меня туда на своем замечательном «Боинге»?

В дверь постучали. Уолт впустил служащего, и пока тот разливал кофе по чашкам, он обдумывал ситуацию. Пребывание в Мюнхене ничего им не дало — если не считать того, то они чуть не погибли, — и у него было желание уехать отсюда. Чем дальше они окажутся от Дитера, тем лучше. Этой ночью он почти решился выйти из игры — но не потому, что сдался, а чтобы не подвергать Винтер новой опасности.

— Ну ладно, договорились, — он опять поднял трубку. — Так что сказать пилоту?

— Пусть готовится лететь в Бразилию.

— Бразилию? — недоуменно повторил Уолт. — Но какое отношение Бразилия имеет к Людвигу Баварскому?

— Никакого. Это не тот Людвиг! — рассмеялся Джейми. — Нам следовало вспомнить о Дэниеле К. Людвиге — знаешь такого?

— Ну конечно! Первый американец, которого обеспокоило уничтожение влажных тропических лесов, и до недавнего времени — самый богатый человек в мире. Кажется, не так давно он умер.

— Все правильно. Так вот, нам надо лететь в Бразилию.

— Но Джейми, Бразилия очень велика! И почти так же необозримы ее джунгли — хоть их и уничтожают. У меня там ферма — я пытаюсь спасти растения, которым угрожает исчезновение, — так что я знаю об этом не понаслышке. На этой ферме мы искусственным путем воссоздаем условия, характерные для влажного леса, но пока наши успехи невелики. И с какой части этой громадной страны нам начинать поиски?

— Я не сомневаюсь, что как только мы прилетим туда, случится то же, что и раньше: появится вежливый человек и передаст нам конверты с очередной подсказкой. Полетели в Рио, а там видно будет.

— Что ж, надеюсь, ты прав. Иначе нам предстоят длительные поиски.

Прошло два дня, но Дитера все не было. Магда заволновалась. Она знала о том, что случилось с машиной: к ней несколько раз приезжали полицейские, а главное, они задавали очень неприятные вопросы. Были ли у ее мужа враги? Известны ли ей люди, которые ненавидели ее мужа настолько, что хотели бы убить его? Магда ответила, что мало что знает о мире бизнеса, но, насколько ей известно, за торговлю произведениями искусства не убивают. Однако в душу ей закралась тревога.

Она звонила секретарше Дитера так часто, что сама поняла, что начала раздражать женщину. Она также обзвонила магазины, галереи, партнеров мужа по бизнесу, но никто ничего не знал. Оставался только один человек, который мог знать о местонахождении ее мужа — его любовница Гретель.

Чтобы решиться набрать номер соперницы, Магде понадобилось немало времени. Она узнала о Гретель несколько месяцев назад, и очередная пассия мужа очень беспокоила ее: она была красивее и умнее остальных, а главное, Дитер встречался с ней дольше обычного. Поэтому Магда решила разузнать о ней побольше. Она узнала имя разлучницы и, когда та пошла в парикмахерскую, последовала за ней. Завязать там дружбу оказалось проще простого. Они завели обычай вместе посещать парикмахера, а потом — заходить в кафе на чашечку кофе с пирожным. Когда Гретель призналась Магде, что ее любовник хочет, чтобы она родила от него ребенка, страх женщины перерос в смертельный ужас.

Сняв трубку, Магда еще некоторое время колебалась: она знала, кто такая Гретель, но сама Гретель не имела, ни малейшего представления о том, что ее подруга — это жена Дитера.

Когда Гретель узнала, с кем дружила, она была шокировала и смущена, но в итоге страх за Дитера перевесил все. У женщин появилась общая цель, поэтому вполне естественно, что Магда пригласила Гретель в замок и та согласилась приехать.

Обычно сдержанная Магда расплакалась в ту же секунду, когда увидела гостью. Гретель принялась ее успокаивать.

— Расскажи мне, что случилось, — мягко проговорила она. — Я слышала о взрыве, а когда узнала, что машина принадлежала Дитеру, то чуть не умерла от страха. Как ты думаешь, бомба предназначалась ему?

Магда испуганными глазами посмотрела на подругу;

— О, Гретель, я так боюсь! Его нет уже два дня, а ведь он всегда звонит мне, чтобы сообщить, что с ним все в порядке. Происходит что-то очень плохое, и мне кажется, это связано с поисками клада.

И Магда рассказала Гретель, что именно занимало мысли Дитера последние две недели.

— Не думаю, что тут есть какая-то связь. В конце концов, он дал машину своим соперникам. Если только он не…

Женщины в ужасе переглянулись.

— О, я уверена, что это не так! — прижав руку к груди, воскликнула Магда.

— Конечно же, нет! — ответила Гретель — Дитер ни за что не совершит ничего подобного…

День перешел в вечер, а они все ободряли друг друга. Разговор вертелся вокруг их излюбленной темы — персоны Дитера. Как ни странно, Магда почувствовала, что уже не воспринимает Гретель как соперницу и что общение с ней успокаивает ее. Их объединили любовь к Дитеру и беспокойство за него.

— Оставайся ночевать в замке! — предложила Магда.

— А что если он вернется и увидит нас здесь? Возможно, ему это не понравится.

— Он все равно рано или поздно узнает, что мы встретились.

— И прониклись симпатией друг к другу.

— Ты права: я рада, что ты рядом. Ты понимаешь меня так, как никто другой.

Держа в руках бокалы с выпивкой, они сидели у телефона и ждали звонка. Шли часы, и Магда опять занервничала.

— Попытайся уснуть, — сказала ей Гретель. — Ты уже чуть жива от усталости.

— Но что если он позвонит, а я не услышу? Кроме того, я не хочу оставаться одна.

— Я посижу рядом и разбужу тебя, если он позвонит. У тебя есть какое-нибудь снотворное?

— Где-то есть. Доктор прописал его мне, когда пару лет назад у нас с Дитером немного ухудшились отношения, но я так ни разу его и не принимала.

— Но сегодня, похоже, стоит сделать это, ты не находишь?

— Да, наверное.

Гретель попросила служанку подогреть молоко и добавить туда бренди. Она, словно нянюшка, стояла над Магдой и смотрела, как та глотает таблетки и запивает их молоком. Прошло несколько минут, и Магда уснула. Гретель села в кресло, но скоро ей стало неудобно сидеть там, и она сбросила туфли, сняла платье и в одном нижнем белье легла на кровать рядом с Магдой, укрывшись одеялом. Минуту спустя она уже спала.

Дитер валился с ног от усталости. В поисках оружия для Его Превосходительства он облетел почти всю Европу. Отыскать его оказалось совсем непросто: в Югославии бушевала война, Ирландская Республиканская Армия, как обычно, регулярно устраивала теракты, Южную Америку сотрясали мятежи и перевороты, а в России царил хаос. Чтобы приобрести нужные ему товары, он порядком истощил свои счета в швейцарских банках, но удалось достать лишь половину необходимого. Дитеру сообщили, что вторую половину товара придется ждать десять дней. Запрошенная цена заставила его пс морщиться, но выхода не было. Еще раз презрев осторожность, он позвонил Тото из отеля во Франкфурте и сообщил, что половина товара уже в пути. Тото ответил, что передаст Его Превосходительству эту информацию, но сомневается, что он будет доволен.

— Я надеюсь раздобыть вторую половину в течение двух недель. Пожалуйста, уговорите его дать мне еще четырнадцать дней! — стиснув зубы, проговорил Дитер: он очень не любил о чем-нибудь просеть.

— Постараюсь, — ответил Тото.

Дитер дрожащей рукой положил трубку и сказал себе, что с него достаточно: эта была последняя поставка оружия в его жизни. Былое возбуждение сменилось страхом. Ну, зачем он постоянно подвергал себя подобному риску? У него вполне достаточно денег, чтобы до конца жизни обеспечить себе и Магде безоблачное существование. Каким же идиотом он был!

Он полетел домой. К Мюнхену он подлетел уже на рассвете. В его изнуренном мозгу вертелась только одна мысль: «Домой, в постель к Магде!» Но сначала следовало позаботиться еще кое о чем. Он взял в прокате машину и поехал к себе в офис. Войдя в пустое здание, он не стал смотреть кипу факсов и записок, а еще раз позвонил Тото. Несмотря на то, что было раннее утро, Тото поднял трубку почти мгновенно, и по его голосу никак нельзя было сказать, что его разбудили.

— Его Превосходительство дал свое согласие, — услышал Дитер, и в трубке зазвучали длинные гудки.

Он облегченно вздохнул, после чего сел за стол и посмотрел сообщения, которые оставила секретарша. Одно его сильно удивило, и он несколько раз перечитал его. Ну, зачем Уолту и Джейми лететь в Бразилию? Дитер набрал номер нанятого им частного детектива. Тот, в отличие от Тото, ответил далеко не сразу, и ему явно не понравилось, что его разбудили в столь ранний час.

— Именно так, граф фон Вайлер: вчера вечером они улетели в Рио-де-Жанейро на принадлежащем американцу «Боинге». Ошибки быть не может, я все проверил через свои связи в аэропорту.

— Бразилия? — осенило Дитера. — Ну конечно! Дэниел К. Людвиг!

— Да, еще, граф, вы слышали…

Дитер не стал выслушивать окончание фразы и повесил трубку, даже не сказав детективу «спасибо»: он очень часто забывал поблагодарить людей, стоящих на социальной лестнице много ниже него. Посмотрев на часы, он позвонил своему пилоту и дал указание подготовить все к отлету в Южную Америку. Как бы ни был он богат, все равно нужно компенсировать убытки, вызванные бегством Йена, а для этого следовало победить в устроенной Гатри игре. А в Европе ему пока что делать нечего — разве что злиться на себя и других. Судя по простоте подсказок, он покончит с этим делом за неделю. Тогда на отправку второй партии «игрушек» у него останется лишь неделя, но этого вполне достаточно.

Выйдя из здания и сев в автомобиль, он медленно проехал по пустынным в столь раннее время улицам Мюнхена, вырулил на автобан и поехал домой. От усталости его глаза слипались, а веки словно налились свинцом. Чтобы не заснуть, он опустил боковое стекло, вставил в магнитофон кассету с музыкой Вагнера и до отказа повернул ручку громкости.

Он вошел в здание. Наверное, впервые в жизни Магда не встречала его, но вряд ли он может винить ее за это. Дитер улыбнулся: после обеда они вместе полетят в Бразилию. Магда еще ни разу там не была, и эта страна наверняка придется ей по душе. Взбежав по лестнице, он заскочил в спальню и увидел спящих в одной кровати Магду и Гретель: рука Гретель обнимала Магду за плечи. Дитер застыл у изножья кровати, и выражение гнева на его лице стремительно превратилось в гримасу отчаяния.

Первой проснулась Гретель.

— Дитер! — воскликнула она и с радостным видом протянула к нему руку.

— Ах, вы шлюхи! — Он развернулся и, хлопнув за собой дверью, выбежал из комнаты и из замка.

Джейми оказался прав: не успели они назвать свои фамилии клерку отеля в Рио, как к ним подошел человек с уже знакомыми конвертами в руках.

Судя по указаниям, которые оставил им Гатри, конечной точкой их пути был маленький пыльный городок Санта-Анна, до которого им пришлось долго добираться на небольшом самолетике с ужасно шумным мотором. Жара был почти невыносимой, к тому же ее усугубляла большая влажность. Они поселились в крошечной убогой гостинице без удобств в номере, но зато комнаты были чистыми, а еда довольно приличной. Эти номера так резко контрастировали с оснащенными кондиционерами «люксами» в отеле Рио-де-Жанейро, что у путешественников мгновенно возникло впечатление, будто они очутились в другом мире.

— Знаете, я никогда в жизни не видела столько церквей, — заметила Винтер и села в кресло из ротанга, одним своим видом вызывающее воспоминания о давно минувшей эпохе, о плантаторах и фазендах, рабах и пальмовом роме… В обивке кресла зияло несколько дыр.

Винтер только что вернулась с прогулки, и было заметно, что она очень устала.

— Я не удивлюсь, если окажется, что местные жители каждый день в году посещают новую церковь, — продолжала она. — Эти церкви стоят здесь на каждом углу, и все они пахнут абсолютно одинаково: затхлым ладаном.

— Мне кажется, что баров тут ничуть не меньше, — сказал Уолт.

— Все дело в бедности. Она здесь во всем: в разбитых дорогах, в вонючей канализации… Это просто ужасно! Меня поразили дети, играющие в грязи: они так красивы, особенно их большие, печальные карие глаза. У детей не должно быть таких грустных глаз! А вы обращали внимание на матерей? От их лиц веет равнодушием и безнадежностью, хотя эти женщины не могут быть старыми — их преждевременно состарила жизнь.

— Наверное, тебя смущает то, что в наших странах жизнь совсем другая и мы воспринимаем это как должное? — спросил Джейми.

Уолт почти не принимал участия в беседе. Он разбогател уже довольно давно и носил свое богатство как панцирь, защищающий его от любых проявлений бедности. Почти все то, что он видел, казалось ему невыразимо убогим, но он уже много лет назад научился не чувствовать себя виноватым при виде подобных вещей.

— Я хочу показать вам нечто такое, что наверняка вас заинтересует, — сказал он, — но сначала предлагаю выпить по пиву;

Он щелкнул пальцами, и к их столику вразвалочку подошел явно страдающий плоскостопием официант — единственный в этом ресторанчике.

Такси определенно были редкостью в этих местах, но в конце концов, одно все же отыскалось. Глядя на него, можно было сразу, сказать, что его гораздо чаще используют для транспортировки скота, чем для перевозки людей. Автомобиль, подскакивая на ухабах и скрипя внутренностями, покатил по отвратительной дороге. Водитель вел машину, ничуть не заботясь об удобстве своих пассажиров, и лишь свисающее с зеркала заднего вида большое распятие давало им надежду на то; что они доберутся до места целыми и. невредимыми. Наконец, он затормозил на окраине городка, у невысокого длинного здания современного вида, резко выделявшегося на фоне окружающих его старинных развалюх с их давно не крашенными ставнями, древними каменными стенами и симпатичными коваными балкончиками, которые все как один требовали ремонта.

— Где мы? — Винтер с интересом посмотрела на Уолта.

— Это мои лаборатории, — гордо ответил тот.

— Я и не знала, что они здесь есть. Уолт, но почему ты не сказал мне об этом? — чуть раздраженно спросила женщина. — Как твой менеджер по связям с общественностью, я должна была это знать. Для чего они здесь нужны?

— Люди уничтожают тропические леса, а с ними — и многие растения, из которых в будущем можно изготовлять лекарства. Поэтому мы здесь пытаемся противостоять разрушительному воздействию времени. Вы знаете, что человек исследовал лекарственные свойства лишь около одного процента известных растений? Поэтому лет восемь назад я построил эти лаборатории — близко к джунглям и индейцам, чье знание лекарственных трав могло бы дополнить квалификацию моих ученых, — объяснил Уолт.

— Но это же просто чудесно! Ты только подумай, какую рекламу можно себе сделать, рассказывая людям об этом. Тебе давно надо было сообщить мне об этих лабораториях.

— Я не говорил о них намеренно: решил, что расскажу тебе все, когда наша работа здесь принесет больше результатов. Заходите же!

Они вошли внутрь. Их появление вызвало большое оживление среди работников, которые, очевидно, знали Уолта по фотографиям. Из своего кабинета им навстречу торопливо вышел директор филиала.

Следующие два часа ушли на осмотр современных лабораторий. Уолт явно не скупился на оборудование для них, хотя Винтер все равно почувствовала, что ученые считают, будто их незаслуженно забыли в этой дыре.

— Проблема в том, — сказал им один молодой энтузиаст родом из Америки, — что пока не происходит что-то чрезвычайное, людям; нет ни до чего дела.

— А вы можете рассказать о том, чем занимаетесь, поподробнее? Мне правда очень интересно! — проговорила Винтер и улыбнулась ученому так, что он сразу же расправил плечи и выпятил грудь.

— Это наш банк замороженных семян, — объяснил он и предложил им надеть теплые куртки. Они вошли в большое холодное хранилище, вдоль стен которого стояли бесчисленные шкафы с подписанными контейнерами. — Мы храним их для будущих исследований, а также как страховку на тот случай, если эти растения вдруг вымрут. Скажу лишь, что около полутора тысяч растений, которые можно отыскать в здешних лесах, обладают противораковыми свойствами. Кроме того, многие растения можно использовать как сырье для фармацевтической промышленности.

— Уолт, но это же чудесно! Какой замечательный проект! Мы можем рассказать о нем общественности…

— Я не для того все это затеял, — перебил ее Уолт.

— Я понимаю. Но почему бы не воспользоваться подвернувшейся возможностью? — Винтер сжала его запястье, и ему сразу захотелось, чтобы они остались одни.

— Еще я всерьез подумываю о том, чтобы построить тут больницу, — польщенный всеобщим одобрением, начал развивать свой успех Уолт. — Если джунгли дадут нам то, что мы надеемся от них получить, то надо хоть как-то отблагодарить эту страну не так ли?

— О да, это было бы чудесно! — воскликнула Винтер, уже прикидывая, какие пресс-релизы она распространит по возвращении в Нью-Йорк. Она подумала: насколько все же скромен этот такой богатый человек, он будто сам не понимает, как много добра он несет миру.

— Уолт, а какую выгоду ты собираешься получить? — спросил Джейми.

— Это может быть что угодно: мы пока не обработали даже тысячной доли того, что могу!’ предложить нам амазонские леса. Неплохо бы разработать лекарство от артрита: вы когда-нибудь видели индейца, страдающего этой болезнью? Кроме того, кто знает, не растет ли здесь какая-нибудь травка, способная лечить СПИД? Вы только подумайте об этом!

Джейми не знал, что больше возбуждает Уолта: возможность осчастливить человечество или деньги, которые он на этом заработает. Но тут американец резко погрустнел и как-то сник.

— Еще я мечтаю о том, чтобы открыть лекарство от хореи Хантингтона, — проговорил он.

Винтер вновь взяла его за руку и сочувственно посмотрела в глаза, но Джейми нс понял, в чем тут дело. Впрочем, ему почему-то не хотелось допытываться у Уолта, в чем дело: похоже, здесь была замешана какая-то личная тайна.

Следующий день они провели в гостинице. Скука и раздражение становились все сильнее: пилот самолета, на котором они прилетели, сообщил, что они должны чего-то дожидаться, но чего именно, не сказал — если он вообще это знал. Каждый раз, когда двери гостиницы открывались, они с надеждой вскидывали головы, надеясь увидеть человека с конвертом — ведь в Рио все произошло именно так. Но когда в дверь вошел Дитер, никто из них не испытал особой радости.

Немец с уверенным видом пересек небольшой вестибюль и подошел к тому месту, где они сидели. Дитер был одет в элегантный кремовый костюм, а когда он приветственно снял панаму, путешественники увидели, что его прическа в идеальном порядке: казалось, сорокаградусная жара ничуть не задевает его. Он с улыбкой протянул руку.

— Привет всем, вот мы и встретились опять. — Он щелкнул каблуками и наклонил голову, но на этот раз его манеры уже не казались Винтер очаровательными.

Трое друзей проигнорировали протянутую руку, и Дитер несколько секунд стоял, глядя на них с озадаченным видом.

— Прошу прощения, если я ошибаюсь, но мне чудится здесь враждебная атмосфера.

Все молчали. Дитер был искренне изумлен: ему казалось, что, одолжив Уолту машину, он загладил впечатление от инцидента на дороге во Франции. Его решение столкнуть их с дороги было абсолютно спонтанным, и позже он пожалел о нем.

— Я чем-то вас обидел? — поинтересовался он.

При этих словах Уолт фыркнул, Винтер с ненавистью глянула на него, а Джейми откинулся на спинку стула, вытянул длинные ноги и произнес:

— Что ж, Дитер, на мой взгляд, ты вполне достоин титула «лицемер года».

— Не будет ли кто-нибудь из вас так любезен, что объяснит мне, в чем дело? — отрывисто спросил Дитер.

— Ты проявил такую невиданную доброту, когда одолжил Уолту свою машину! Твоя доброта дошла до того, что ты попытался взорвать его, а с ним — и меня с Винтер.

Дитер резко повернулся и полными ужаса глазами уставился на Винтер и Уолта:

— Что-что? Я правильно вас понял? С «мерседесом» что-то случилось?

— Не «что-то», а бомба, дорогой наш Дитер, — протянул Джейми. — Неужели ты ничего об этом не знаешь? Нам повезло уцелеть, но после этого мы крепко задумались. Уолт так и не вспомнил, кто бы в Германии мог желать его смерти. Но затем мы подумали, что знаем одного человека, который имеет отношение к тому, что взрывается, и этим человеком оказался именно ты!

— Друзья мои, даже не знаю, что сказать вам на это. Мне ничего не известно про бомбу — меня не было в Германии, я вернулся домой буквально на минутку, чтобы собрать вещи в дорогу.

— Дитер, за кого ты нас принимаешь? Магда должна была обо всем тебе рассказать. К ней наверняка приходили полицейские, у них есть к тебе несколько неотложных вопросов. — Джейми пустил в ход одну из язвительных своих улыбочек.

— Я не виделся с женой, — сухо произнес Дитер, но гут перед его глазами встала картина Магды и Гретель, спящих в одной постели, и, чтобы не застонать от боли, он стиснул кулаки.

— Неужели твоя секретарша не связывалась с тобой, не оставляла тебе никаких сообщений? — недоверчиво спросил Уолт: что касается его самого, Бет всегда знала, где он находится. — Кроме того, у тебя наверняка есть мобильный телефон.

— На этот раз не было, а моя секретарша не могла со мной связаться. Джентльмены, вы должны мне поверить: я понятия не имел о том, что случилось. Я одолжил машину исключительно из дружеских побуждений, и если эта бомба и предназначалась кому-то, то это был именно я. Прошу простить за причиненные вам неудобства, но, боюсь, это все, что я могу сказать по сему поводу. — С этими словами он поклонился Уолту, повернулся и пошел к портье за ключом от своего номера.

Его слова произвели на компанию, которую он оставил за спиной, сильное впечатление: все они были настолько убеждены в том, что Дитер пытался убить их, что даже не рассматривали возможность того, что мишенью был сам Дитер. Но ведь сделанный ими вывод был вполне логичным, особенно если учесть, что немец был замешан в нелегальном бизнесе. Возможно, если бы он не пытался сбросить их с дороги, ведущей в Мальмезон, они ни в чем его не заподозрили бы.

А тем временем Дитер сидел на постели и, опустив голову невидяще глядел на свои дрожащие руки. Безусловно, взрывчатка предназначалась ему; несомненно, взрыв организовал Его Превосходительство. «Интересно, есть ли в этой дыре международная связь?» — подумал Дитер и снял трубку. Ему понадобилось часа три, чтобы дозвониться до своего мюнхенского офиса, и он чуть не заплакал от облегчения, когда Вильма прочла ему пересланные по факсу условные сообщения: с оружием, предназначавшимся Его Превосходительству, все шло по плану Оставалось лишь молиться, чтобы груз достиг места своего назначения в запланированный срок. Возможно, ему следовало бы лично проконтролировать все, но приобретенное в спешке вооружение обошлось ему так дорого, что лишь, победа в гонке за кладом Гатри могла залатать черную дыру в его финансах. Кроме того, ему попросту не хотелось возвращаться в Мюнхен: когда он думал о Магде и Гретель, лежащих в одной постели, то начинал скрежетать зубами. Дитер понимал, что должен хорошенько обдумать увиденное в то утро, но пока не мог заставить себя сделать это: его боль была слишком велика. Ему нужно было занять ум каким-то серьезным делом.

На следующее утро всех четверых участников состязания пригласили проехать на небольшое бугристое взлетное поле, расположенное на окраине города. Там их уже ждал самолет — еще меньший по размерам, чем прежде. Очевидно, задержка была вызвана отсутствием Дитера. Самолет взлетел, и спустя несколько минут они уже летели над необъятным тропическим лесом. Ковер джунглей под крылом был настолько густым, что казалось, будто земля затянута упавшими с неба и позеленевшими облаками, которые тянулись, сколько хватало глаз.

— Как же он велик! — заметил Джейми. — Слава Богу, уничтожить такой лес не так-то просто.

— Как вы думаете, куда нас везут? — спросила Винтер. — Не то чтобы я жалуюсь, скорее наоборот, мне здесь очень нравится. Я ни на что не променяла бы этого зрелища. Смотрите, река! — Она указала на полосу воды. — Это Амазонка? — обратилась она к пилоту.

— Нет, Арагуайя, — был ответ.

Они припали к небольшим иллюминаторам в борту самолетика и стали смотреть на широкую, извилистую коричневатую реку внизу. Пару часов они летели над ее руслом, затем самолет накренился вправо, и они увидели посреди деревьев небольшую посадочную полосу. На фоне обступившего ее бесконечного леса она казалась такой крошечной, что, когда самолет пошел на спуск, сердца путешественников испуганно замерли. Самолет коснулся земли и побежал по полосе, постепенно замедляя ход; его пассажиров немилосердно трясло. Но, как оказалось, это был еще не конец маршрута, а всего лишь остановка на дозаправку. Вскоре они вновь поднялись в воздух. Несколько часов спустя захватывающая дух процедура посадки на импровизированную взлетно-посадочную полосу посреди девственного леса повторилась.

Их уже дожидался проводник, который мог бы сойти за близнеца слуги Гатри: он был такого маленького роста, что все они, включая Дитера, возвышались над ним, как башни, и с таким же плоским лицом, с темно-карими глазами и широким мясистым носом. Индеец был одет в мешковатые белые брюки и футболку с изображением Мадонны. Ничего не сказав, он своей палкой указал, куда им идти, и они пошли вслед за ним по тропинке, судя по всему лишь недавно прорубленной в 1устых зарослях. Листва была настолько плотной, что путешественники не видели у себя над головой ни клочка неба — лишь ярко-зеленую растительность. Они обратили внимание на необычный, незнакомый им прежде запах сырости, который испускали эти в избытке вырабатывающие кислород леса — легкие Земли. Вокруг шуршали и жужжали бросающиеся от них врассыпную разнообразные мелкие животные. Путешественники держались вместе: зрелище, открывшееся их глазам, было одновременно прекрасным и пугающим. Затем листва слегка поредела, и им стало видно небо. Когда они вышли на крутой берег реки, которую они видели с самолета, солнце уже начало садиться. Его огромный красновато-золотистый шар отражался от поверхности воды, которая была уже не коричневатой, а поблескивала оранжевым и золотым. На берегу гостей поджидали два длинных каноэ. Они расселись, но каноэ не поплыли ни верх, ни вниз по реке — их просто вывезли на середину реки и высадили на песчаном островке.

— Вы спать здесь, — на ломаном английском сказал им проводник — Здесь? — воскликнул Уолт. — Но какого черта?

Мужчина ничего не ответил, только что-то приказал индейцам-гребцам, и те выгрузили с лодок рюкзаки и спальные принадлежности. Затем проводник знаками показал, что им следует вырыть в песке ямы, в которых они и будут спать.

— Ты ведь хороший парень, правда? — с улыбкой сказал ему Уолт, но лицо индейца осталось невозмутимым.

— Мне почему-то кажется, что мы ему не нравимся, — заявил американец своим спутникам.

— И не говори, — согласилась Винтер, впервые за время игры засомневавшись в правильности своего решения сопровождать Уолта. — Как это мило, — принужденно засмеялась она. — Мне много где приходилось ночевать, но никогда — подобно черепахе, в песке на острове посреди реки.

— Возможно, здесь нам будет безопаснее, — предположил Уолт.

— Безопаснее? — Винтер бросила на него быстрый взгляд.

— В джунглях полно всяких ползучих тварей, — усмехнулся Джейми и движениями пальцев показал, как эти твари будут подбираться к ней.

Женщина промолчала.

— Послушай, Винтер, здесь ведь только песок, — поспешил успокоить ее Джейми, поняв, что сказал лишнее: похоже, она действительно напугалась.

— А как насчет аллигаторов? — простосердечно проговорил Дитер.

— Аллигаторов? — переспросила Винтер. — Что-то мне здесь не нравится…

— Эй, ты, — обратился Уолт к проводнику тоном, который обычно заставлял людей беспрекословно выполнять его указания. — Как насчет аллигаторов? — медленно, словно разговаривая с ребенком, спросил он.

Проводник похлопал рукой по винтовке, висевшей у него на плече.

— Я сторожить, — ответил он.

Разожгли костер, и проводник стал готовить своим гостям ужин. Никто из них не имел ни малейшего представления, что за блюда у них сегодня в меню, и индеец объяснил, что подаст подстреленную им лично дикую утку с рисом и бобы, посыпанные фариньей — как он сообщил, это была мука грубого помола, получаемая из корней маниоки. Уолт знал, что это растение употребляется в пищу, поэтому успокоил своих занервничавших спутников. К их удивлению, ужин доставил им немало удовольствия. Ощущая приятную тяжесть в желудке, они немного поболтали, а потом стали готовиться к ночевке: они очутились в местах, где практически не бывает сумерек и ночь сменяет день почти мгновенно. Быстро похолодало, и путешественники закутались в спальные мешки. Чтобы защититься от москитов, они накрыли лица марлей: здешние места буквально кишели летающими кровопийцами, а средства от насекомых, похоже, ни капельки не помогали. Никто из них не ожидал, что может быстро уснуть в таких условиях, и тем не менее звуки, доносившиеся из первобытного леса, скорее баюкали, чем тревожили их. Прошло лишь несколько минут, и над маленьким лагерем воцарилась тишина.

6

Утром их разбудил поднятый обезьянами гам: животные заявляли на джунгли свои территориальные права. Солнце взошло так же быстро, как и закатилось. Завтрак состоял из остатков ужина. Путешественники пришли к выводу, что по утрам желудок переваривает холодную утятину, рис и бобы намного хуже, чем вечером. Когда спальные мешки были скатаны, а кастрюли вычищены, они сели в каноэ и поплыли вниз по реке, на север.

Первобытные лодки скользили по прозрачной воде часа два. Над высокими берегами нависали густые джунгли, и создавалось впечатление, что лес в любую минуту может обвалиться и поглотить реку. Показалась какая-то деревня. Построенные из листьев лачуги прижимались к берегам реки так же плотно, как и деревья. Когда каноэ проплывали мимо, все население деревеньки высыпало на берег, что-то крича, смеясь и возбужденно размахивая руками.

Лес не затихал ни на секунду: подавали голос какие-то животные, кричали птицы, постоянно шелестела сама растительность. Вряд ли нашелся бы человек, решивший назвать это место спокойным и мирным. За каждым поворотом их поджидали новые диковинки: то важно вышагивали похожие на духовных особ большие белые аисты со склоненными черными головами, то с берега соскальзывали в воду аллигаторы, то в чаще мелькал олень….. А диких уток было просто не счесть.

— Эти места — настоящий рай для животных, — заметила Винтер, опустив в воду пальцы.

— На твоем месте я бы этого не делал, — улыбнулся ей Уолт. — Не забывай об аллигаторах и пираньях.

Винтер резко выдернула руку из реки:

— О, Боже, как я могла забыть? Вот дура!

Все рассмеялись — за исключением Дитера, который всю поездку молчал, погруженный в свои мысли.

Впереди показалась небольшая дощатая пристань, и каноэ повернули к ней. На берегу в молчании стояла кучка туземцев, они жались друг к другу словно чего-то боялись. Прибывшим помогли выбраться из лодки на пристань, причем сделано это было не слишком вежливо.

— Погодите! — воскликнул Уолт, но индейцы либо не поняли его, либо проигнорировали: они сошли с хлипкого деревянного строения и вереницей пошли прочь.

Гид, очевидно сочтя свою миссию выполненной, куда-то пропал. Зато на берегу стоял белый молодой человек в медицинском халате и в очках, на его лице застыло суровое выражение.

— Добрый день, меня зовут доктор Буш, я работаю на благотворительный фонд «Друзья Бразилии». Должно быть, я имею честь говорить с мистером Филдингом, лордом Грантли, графом фон Вайлером и мисс Салливан.

Он проговорил это быстро, но довольно холодным тоном, в его речи чувствовался бостонский акцент.

— Вы не ошиблись, это действительно мы, — ответил Джейми.

О том, что никто из них не слыхал о таком фонде, они промолчали: это было бы бестактно.

— Следуйте за мной, — сказал мужчина, повернулся и довольно быстро пошел в глубь джунглей.

— Что-то этот парень тоже не слишком дружелюбен, — тихо обратился Джейми к Винтер, и та хихикнула.

Доктор обернулся и глянул на них с таким изумлением, что Винтер с трудом сдержала смех.

Через пять минут они вышли на небольшую поляну, отвоеванную у джунглей с помощью пилы и топора. Перед ними стояли два невысоких длинных здания, окруженных многочисленными хижинами из веток и листьев. С одной стороны поляны был разбит огород, который обрабатывал тяпкой одноногий мальчик с лицом умственно неполноценного. Немного в стороне находился одноэтажный дом, окруженный частоколом, рядом была разбита большая розовая клумба, которую Винтер сочла вопиюще неуместной. Через завешенную мелкой сеткой дверь они вошли в одно из продолговатых зданий и очутились в длинном, невероятно жарком помещении, где к тому же стоял неприятный гнилостный запах. В комнате было почти невозможно разговаривать из-за ритмичного завывания генератора. Вдоль стен двумя рядами стояли больничные койки, краска на них местами слезла, но белье было безупречно чистым.

На четырех кроватях лежали дети: двое из них пустыми, невидящими слезящимися глазами смотрели в потолок, а двое других, казалось, впали в кому. Лица всех четверых были обезображены: у одного мальчика был только один глаз, у другого — зияющая дыра на том месте, где должен находиться нос. Уолт, Винтер и Джейми разом ощутили сильное желание отвести взгляд, но заставили себя не делать этого. За длинным столом посреди палаты сидели несколько индейских детей, все они были безрукими, а у некоторых недоставало и ног. Уолт наконец-то узнал запах: это была незабываемая вонь разлагающейся плоти, запах гангрены. Путешественники на ходу улыбнулись больным детям смущенными полуулыбками и вслед за доктором Бушем, который все так же молчал, пошли дальше. Доктор привел их в другую длинную комнату, почти точную копию предыдущей, но пациентами здесь были маленькие девочки.

— Они совсем еще дети! — прошептал Джейми.

— Как вы думаете, сколько им? — спросил Уолт.

— Навряд ли кому-то из них больше десяти, самым маленьким же около шести. Но кто знает, как оно на самом деле: здешние индейцы вообще малорослые, — почти безразличным тоном проговорил Дитер: увиденное как будто никак не подействовало на него.

Та же картина наблюдалась и во втором здании. Гости молчали: зрелище было столь грустным, что слова тут были излишни. Они покорно, словно ягнята, прошли вслед за врачом по всем помещениям и направились к дому, окруженному палисадником.

— Скажите, доктор, вы давно здесь работаете? — вежливо поинтересовалась Винтер.

— Два года, но через шесть месяцев я уезжаю.

— Почему же? — улыбнулась ему женщина, но он не ответил ей улыбкой.

— Организм белого человека не приспособлен к такому климату, и через несколько лет вы неизбежно начинаете болеть. Но не беспокойтесь, этих детей никто не бросит: моя церковь пришлет другого врача.

— Доктор, это было очень печальное зрелище, и я хотел бы чем-нибудь помочь: скажем, пожертвовать больничное оборудование. Или игрушки — я не заметил здесь ни одной, — сказал Уолт.

Доктор Буш неодобрительно взглянул на него:

— Спасибо, мистер Филдинг, но не надо. Мы и так уже получили от вас достаточно даров.

Вошел слуга, и доктор попросил принести всем лимонаду, забыв спросить, не хочет ли кто-нибудь чего-то другого. — Джейми, к примеру, после увиденного готов был отдать полцарства за добрую порцию виски.

Все они ощущали, что доктор подчеркнуто холоден с ними, но причина такого поведения была им неясна.

— Прошу прощения, доктор, но я не совсем понимаю, что вы хотите сказать: я не помню, чтобы передавал что-то вашей церкви, — чуть раздраженно произнес Уолт. — Кстати говоря, я вообще никогда не делал пожертвований ни одной религиозной организации.

— Я и не думал, что вы это поймете, мистер Филдинг. Дело в том, что эти дети — ваши жертвы, и за то, что с ними случилось, несете ответственность именно вы.

Джейми, Винтер и Дитер посмотрели на озадаченного Уолта.

— Это просто смешно, ведь я совсем вас не знаю. Да кто дал вам право так со мной разговаривать? — гневно проговорил американец, но это, похоже, не произвело на врача никакого впечатления.

— Насколько я понимаю, вы собираетесь отрицать то, в чем я обвинил вас? — осведомился он.

— Ну конечно, черт возьми! Мне ничего не известно ни про этих детей, ни про это место. Я попал сюда в первый раз в жизни — и в последний!

— А вы помните, что примерно десять лет назад одна из принадлежащих вам компаний пыталась разработать противозачаточное средство, которое нужно было принимать лишь раз в полгода?

— Да, помню. Мы тогда надеялись довести интервал между приемами до одного года, но затем свернули этот проект.

— И почему же, мистер Филдинг?

— Это средство не срабатывало, вот почему! — отрубил Уолт.

— Это показали проведенные вами анализы?

— Именно: как это иногда случается, лабораторные тесты показали, что средство неэффективно, — пожал плечами американец.

— А какие результаты принесли натурные испытания? — не отставал доктор Буш.

— Их не было: до этого дело попросту не дошло. Я уже сказал, что лабораторные тесты, то есть опыты на животных, провалились. Или вы против таких вещей? — с воинственным видом спросил Уолт, почувствовав в мужчине возможного противника вивисекции.

— Но в таком случае как вы объясните то, что только что лично видели? Ваш проект был свернут именно из-за рождения этих несчастных созданий, — сказал доктор.

Уолт непонимающе посмотрел на него, и Винтер заволновалась.

— Доктор, думаю, вы должны объяснить мистеру Филдингу, что вы имеете в виду. Какой смысл говорить загадками? — резко произнесла она. Похоже, потенциальная угроза напомнила ей о ее профессиональных обязанностях.

— Прошу прощения, если у вас сложилось впечатление, что я говорю загадками, мисс Салливан. Я думал, что мистер Филдинг меня хорошо понимает. Его средства были испытаны на местных туземках, но как контрацептивы они оказались несостоятельны: были зачаты эти бедные калеки. Отсутствие конечностей — еще не самое страшное: у некоторых из детей, родившихся у тех женщин, не было лиц и даже мозга. Тем, кого вы видели, еще повезло, остальные умерли вскоре после рождения.

Повисло тяжелое молчание. На Уолта никто не смотрел.

— О, Боже, я понятия не имел! Вы должны мне поверить, я совершенно не знал о случившемся! — Уолт обращался ко всем присутствующим, но в особенности к Винтер. В его глазах даже появилось умоляющее выражение.

— В таком случае, не кажется ли вам, что вы должны были разузнать, к чему привели ваши опыты? Поскольку компания принадлежит вам, именно вы несете за все ответственность! — очень холодно, но все так же рассудительно произнес доктор. — Но вы, само собой, не захотели лично посетить здешние места? Вы просто послали сюда других. Без сомнения, вы решили не затруднять себя инспекцией и прочих принадлежащих вам лабораторий?

— В этом вы правы. Мои филиалы — во многих точках земного шара, ио в некоторых из них я ни разу не был. У меня нет времени, кроме того, в этом нет необходимости: на меня работают только самые лучшие специалисты, и я доверяю их профессионализму и отчетам, которые они мне предоставляют. По этому конкретному проекту я отчета не получал.

— Возможно, на будущее вам стоит более внимательно проверять результаты своих проектов — если, конечно, вы сейчас говорите правду.

— Разумеется, я говорю правду, доктор! У меня нет привычки врать! — Уолт резко встал, подошел к окну и застыл там, глядя на длинные низкие здания, стены которых скрывали столько горя.

В Винтер тем временем проснулся профессионал. То, что она услышала, было настоящей катастрофой, и если это просочится в печать, недруги Уолта раздуют настоящий скандал. В таком случае ущерб репутации Уолта и его бизнесу будет огромным — возможно, дело дойдет и до банкротства.

— Вы можете предъявить доказательства? — спросила она.

— Да, — ответил доктор, ничего не уточняя.

— Но это очень серьезное обвинение: лично я за всю свою жизнь не слышала ничего подобного.

— Правда, мисс Салливан? Без сомнения, вы принимаете противозачаточные пилюли, и, возможно, вам будет интересно узнать, что много лет назад, еще в 50-х годах, перед тем, как подвергнуть риску западных женщин, эти средства опробовали на индианках. Некоторые люди… — доктор на мгновение перевел взгляд на широкую спину Уолта, — некоторые люди считают, что жизнь индейцев не так важна, как жизнь белых людей.

— Но это ведь ужасно! — воскликнула Винтер, про себя решив обязательно проверить эту информацию, но с облегчением поняв, что Уолт с этим делом явно никак не связан: в те времена он был всего лишь школьником.

Уолт отошел от окна, встал перед ними и раздраженно проговорил:

— Я уже сказал вам, что ничего об этом не знал!

— Ну как вам нравится ощущать себя убийцей, мистер Филдинг?

— Вот черт! — потеряв контроль над собой, рявкнул американец: перед его глазами внезапно возникло синее лицо отца, показавшееся на поверхности.

— Док, мне кажется, вы немного перегибаете палку, — вмешался в разговор Джейми.

— А возможно, и клевещете на нашего друга, — в первый раз подал голос Дитер.

— Думаю, нет смысла извиняться — в жизни этих бедняг уже ничего не исправишь, — вновь заговорил Уолт. — Но я по крайней мере в силах облегчить их существование. Доктор, даже если вы не хотите брать мои деньги, я все равно передам их вам. Я уверен, что ваши начальники будут рады принять мое пожертвование. Благодарю вас за то, что потратили на меня свое время. — С этими словами он повернулся и с достоинством вышел из помещения.

В комнате стоял накрытый стол — очевидно, это был их обед, но все молча встали и вышли вслед за Уолтом: им было не до еды.

— Минуточку, — остановил их доктор Буш, — у меня для вас кое-что есть.

С этими словами он передал своим гостям уже знакомые им конверты с их именами. Однако охота за кладом казалась им в тот момент лишь мелким, суетным делом, и никто из них не пожелал даже взглянуть на подсказку.

Выйдя из здания, они молча пошли друг за другом. Винтер нагнала Уолта и, ничего не говоря, пожала ему запястье. Он лишь посмотрел на нее полными безысходного отчаяния глазами.

Члены экспедиции вернулись на пристань, уселись в каноэ и поплыли назад. Всю дорогу в лодке царило молчание: Уолт был погружен в свои мысли, а Джейми и Винтер чувствовали, что болтать о пустяках в таких обстоятельствах было бы просто некрасиво. Дитер же обдумывал новую подсказку: он был единственным, кто открыл конверт. Они добрались до песчаного острова посреди реки лишь под вечер, и проводник вновь развел для них костер.

— Я пойду, прогуляюсь, — сказал Дитер.

— Но куда? Здесь же просто нет места, — удивленно произнес Джейми, оглядев островок длиной в несколько десятков шагов…

— Я переплыву на каноэ на тот берег и пройдусь по просеке, мне хочется размять ноги, — ответил немец. — Никто не хочет пойти со мной? — добавил он, но по его тону было понятно, что он не рассчитывает на согласие.

— Я нет, — заявил Джейми. Не говоря о том, что Дитер и так не слишком-то нравился ему, у графа на протяжении всей поездки был такой отсутствующий вид, что его общество вряд ли могло показаться кому-то приятным.

— А я слишком устала, — заявила Винтер. Это было неправдой, но она решила, что не оставит Уолта, который, сгорбившись и не замечая ничего вокруг, сидел на песчаном берегу и смотрел куда-то вдаль.

Дитер сел в одно из каноэ и, мастерски орудуя веслом, поплыл к берегу, туда, где начиналась тропинка, ведущая на просеку.

— Он явно умеет обращаться с каноэ, — заметила Винтер, глядя ему вслед.

— Да уж, специалист… — съязвил Джейми.

На этот раз ужин немного отличался от вчерашнего: проводник на их глазах выловил из реки несколько рыбин, почистил их и положил в котелок с рисом и бобами.

— Думаю, если бы мне пришлось пожить здесь подольше, этот рацион надоел бы мне до смерти, — заявил Джейми.

— Зато мы получили массу незабываемых впечатлений, правда? Я хочу сказать, что это очень красивое место, совсем не похожее на любую другую точку земного шара. Здесь только мы и животные, — ответила Винтер, пытаясь втянуть своих спутников в разговор: сидеть и молчать было бы глупо. Внезапно где-то в отдалении подняли испуганный гам те самые животные, которых она имела в виду; спустя секунду до них долетел звук мотора. Прошла минута, и над их головой промелькнул маленький самолетик, на котором они прилетели.

— Этот ублюдок опять удрал! — воскликнул Джейми.

— Ты имеешь в виду Дитера? — уже зная ответ, растерянно спросила Винтер. — Он что, умеет летать?

— Летать он не умеет, — улыбнулся Джейми, — но это ему и не нужно: готов поспорить, что он просто подкупил пилота.

— Вот черт! И что нам теперь делать? Уолт! — крикнула Винтер, и американец, оторвав взгляд от воды, медленно повернул голову.

Женщина подошла к нему и потрясла за плечи.

— Уолт, Дитер угнал самолет! — взволнованно проговорила ' она. — Как же мы теперь отсюда выберемся? У тебя есть какие-то предложения?

Уолт встряхнул головой, словно избавляясь от оцепенения.

— Гм… — протянул он, сунув руку в карман. — У меня есть деньги, быть может, нам удастся нанять какой-нибудь катер или хотя бы лодку побольше?

— Уолт, не думаю, что этих людей интересуют деньги, — рассмеялся Джейми. — Ты еще покажи им свою карточку «Америкэн экспресс платинум». Думаю, им нужно предложить что-то другое. Ну-ка посмотрим, что у нас есть?

Они выложили на рюкзак часы — золотой «ролекс» и «картье» — и кольцо с бриллиантом. Кроме того, Джейми достал из кармана золотую зажигалку «данхил» и, тоскливо взглянув на нее, погладил пальцами. «Интересно, где сейчас Мика?» — подумал он.

— Возьмите это: я все собираюсь бросить курить, — вздохнув, произнес он и улыбнулся, но улыбка получилась какой-то жалкой.

Друзья решили, что переговоры с проводником проведет Джейми. Им предложили большую и более быстроходную лодку: насколько понял Джейми, она была выдолблена или выжжена из цельного ствола дерева. Проводник принял «ролекс» и сообщил, что для плавания потребуется «много гребцов», после этого в карманы его белых штанов перекочевала и золотая зажигалка. По словам индейца, на то, чтобы добраться до расположенного в устье Амазонки города Белем, а значит, и до цивилизации, должно было уйти шесть дней, но когда ему предложили «картье», он сбросил этот срок сначала до пяти, а затем и до четырех суток. Довольный своим умением вести переговоры, Джейми вернул Винтер ее кольцо.

За ужином Джейми и Винтер ели совсем немного, Уолт же к еде даже не притронулся. Потом Уолт вновь погрузился в свои невеселые размышления, а его спутники, отойдя на несколько шагов, завели беседу. Джейми не мог припомнить, когда он в последний раз вел с женщиной подобные разговоры — во всяком случае, с Микой он точно этого не делал. Он подумал, что слишком много внимания уделял намерению соблазнить своих собеседниц. Но теперь он сидел на краю земли рядом с такой привлекательной Винтер и думал, что ему вполне достаточно разговора по душам.

Сначала Винтер рассказала ему о своем детстве. К его радости, оно было идиллическим: он просто не вынес бы рассказа о несчастьях. Женщина описала свою учебу в колледже, жизнь в Нью-Йорке, своих друзей… О, как же он завидовал ее друзьям!

А потом произошло нечто необычайное: Джейми принялся пересказывать Винтер свою жизнь. Раньше он не обнажал душу ни перед кем, даже перед Микой, теперь же без стыда рассказал Винтер о своем одиноком детстве, о Том, как обижала его холодность отца, и даже о своих запутанных отношениях с няней Лу. Винтер отнюдь не смеялась над ним, и он почему-то знал, что она не будет этого делать. Джейми описал и свои неудачные браки, и последнюю попытку поговорить с Фионой, и то, как дочь отвергла его.

— И ты позволил ей просто так уйти?

— Я не знал, что сказать, как отреагировать.

— Бедняжка! Наверное, она была так расстроена…

Джейми озадаченно глянул на Винтер. «А я? Ведь это я оказался пострадавшей стороной!» — хотелось ему сказать, но он промолчал.

— Родители способны причинять своим детям столько вреда — и лишь потому, что они хотят отомстить…

— Я не хотел навредить Фионе! — возмутился Джейми. — Я перестал видеться с ней потому, что так было лучше для нее.

— Ой ли? Ты уверен, что не потому, что был зол на жену? Мне кажется, девочке было бы намного лучше, если бы ты хоть иногда виделся с ней…

— Винтер, как ты можешь такое говорить!

— Правда часто бывает неприятной, так ведь? Впрочем, если ты сам не захотел встречаться с ней, разве можно винить ее за то, что теперь она не хочет видеть тебя?

— Нельзя… — печально проговорил Джейми, впервые пожалев, что не попытался соблазнить Винтер и таким образом обрек себя на это испытание.

— Джейми, пойми, я не читаю тебе морали, я просто сообщаю свое впечатление от твоего рассказа. Все это ужасно грустно. Я уверена, ты стал бы чудесным отцом.

— Салли так не считает.

— А сколько Фионе сейчас?

— Мне самому трудно в это поверить: через несколько месяцев ей исполняется двадцать один. Наверное, именно поэтому я стал так часто о ней вспоминать: еще чуть-чуть, и она будет совершеннолетней…

— Я уверена, что ты и так постоянно о ней думаешь.

Помолчав, Джейми ответил:

— Это не совсем так. Моя вторая жена помогла мне забыть о дочери. После того как я на ней женился, мне немного полегчало… Ты не подумай, я не хочу сказать, что Мика заняла место Фионы в моем сердце, я не извращенец какой-нибудь, — добавил Джейми, сам рассмеявшись этой мысли.

— Ну почему ты всегда шутишь, когда ощущаешь душевную боль? — сказала Винтер, взяв его за руку.

— Ну, ты же знаешь нас, англичан, — отвел взгляд Джейми.

— Нет, не знаю. Объясни, пожалуйста.

— Вот черт! — Он начал смущенно ковырять песок носком туфли. — Наверное, все дело в том, что у нас не принято нагружать людей своими личными проблемами.

— В моей стране некоторые люди профессионально занимаются проблемами других. Многие специально для того, чтобы облегчить душу, принимают участие в различных ток-шоу.

От этой мысли Джейми передернуло.

— Я смеюсь потому, что не могу взглянуть действительности в лицо, — торопливо проговорил он. — Моя дочь не хочет меня видеть, а жена ушла к другому мужчине. Я ужасно одинок. Если моя карьера на этот раз не восстанет из гроба, я погиб: я по уши в долгах и отчаянно нуждаюсь в деньгах. Все, что осталось в моей жизни, — это спасительная ирония.

— Почему ты женился на Мике?

— Я любил ее.

— Правда? Или ты просто хотел сделать ее своей?

— Но ведь это одно и то же?

— Разве? Вы с ней были друзьями?

— Как мы с тобой? Пожалуй, что нет. За эти дни я разговаривал с тобой больше, чем с ней за все годы нашего брака.

— Наверное, именно поэтому она и ушла от тебя: ей было с тобой одиноко. Людям, которые не стали друзьями, сложно поддерживать близкие отношения.

— Я никогда об этом не думал. Она сказала, что я наскучил ей и что от меня нет никакой пользы — и, пожалуй, она права. — Джейми вновь рассмеялся, но потом, словно вдруг осознав, что он делает, резко замолчал.

— Ты все еще ее любишь?

— Винтер, если честно, я сам этого не знаю. Когда ее нет, я даже не знаю, с кем она. Похоже на то, что ей нравится жить в мире, отдельном от моего.

— Возможно, ей нравится быть разной с разными людьми.

— Все-то ты знаешь…

— Не в том дело. Не люблю, когда люди страдают, а у тебя явно душа не на месте. Наверное, это просто невыносимо — знать, что твой ребенок жив, и не иметь возможности с ним видеться.

Джейми восхищенно посмотрел на Винтер:

— Ты сама не знаешь, насколько ты права!

— Попытайся встретиться с Фионой еще раз. Она так нужна тебе!

— Даже не знаю… Что если она ненавидит меня? Я этого не переживу!

— Джейми, с чего ей тебя ненавидеть? Ты ведь такой хороший человек!

— Я многовато пью.

— Ничего удивительного.

— А еще я игрок. Моя жена права: вся моя жизнь — это борьба с пагубными привычками. — Джейми помолчал. — Странно, но я впервые признал это перед другим человеком!

— А ты знаешь, почему играешь и пьешь?

— Да. Это помогает мне притвориться, что я всем доволен и что моя жизнь интересна и насыщена событиями. Ты понимаешь меня?

— Боюсь, что нет.

Джейми понравилась честность Винтер: женщине было бы гораздо проще сказать, что она его поняла. Он протянул руку, погладил ее по щеке, провел пальцем по линии ее подбородка, мысленно восхитился тем, как ее светлые волосы поблескивают серебром в лунном свете…

— Винтер, ты такая чуткая и такая красивая!

Женщина повернулась к нему лицом, положила руку на его запястье и несколько мгновений смотрела на него своими большими зелеными глазами.

— Не надо, Джейми, ты все испортишь, — мягко проговорила она и отвела его руку — Давай-ка спать, — добавила она.

Уолт все еще сидел на своем месте и невидящим взглядом смотрел в темноту: Винтер встала, подошла к нему и села радом. Закуривая сигарету, она увидела в свете зажигалки, что Уолта заживо едят москиты, но он не обращает на это ни малейшего внимания.

— О, Уолт, ты только посмотри на себя! Это просто глупо, завернись во что-нибудь!

Взяв одеяло, она накинула его на своего босса, а потом достала из сумочки средство от москитов и обрызгала их обоих.

— Уолт, ты не считаешь, что не стоит позволять этим маленьким чудовищам съедать себя?

Он повернулся к ней;

— Винтер, я совсем не знал про это. Честное слово!

— Я верю тебе.

— Тут что-то произошло. Я должен вернуться в Нью-Йорк и выяснить, кто несет за все это ответственность.

— Да, я понимаю. Я полечу с тобой.

Уолт отвернулся, потом выпростал руку из-под одеяла и схватил Винтер за запястье.

— Полетишь? Действительно? Мне так плохо одному, у меня нет никого…

Он резко замолчал.

— Нет, Уолт, ты не один, я с тобой.

— Я всегда был один! Я понял это только сейчас, сидя здесь и глядя на воду. Всю свою жизнь я был одинок.

Винтер обняла его за плечи:

— Но теперь все изменилось!

Наблюдавший за ними Джейми отвернулся, в самом мрачном расположении духа залез в песчаную яму, которую он вырыл, и попытался заснуть.

На рассвете он проснулся и увидел, что над ним стоит Уолт.

— Джейми, мне придется отказаться от поисков этого эликсира: мне надо вернуться домой.

— Я понимаю, Уолт, — с улыбкой ответил Джейми, но его сердце тревожно сжалось. Черт возьми, как он вернется в Европу из Южной Америки? Однако улыбка по-прежнему не сходила с его лица.

— Послушай меня, Джейми, и не сочти мои слова за попытку уязвить твое самолюбие, — продолжал американец. — Я знаю, что ты далеко не так… не так богат, как мы с Дитером, так что как насчет того, чтобы довезти тебя до Нью-Йорка и обеспечить тебе комфортное возвращение в Англию?

— Большое спасибо, Уолт, я высоко ценю твою щедрость. Ты уже смотрел подсказку?

— Знаешь, Джейми, не смотрел. Я как-то вдруг охладел ко всей этой игре, она меня больше не интересует.

7

«Где Дело Принципа весь континент зажгло, там и доселе пламя не погасло…»

Джейми сидел в самолете, летящем в Лондон, причем в салоне первого класса: Уолт не стал скупиться. Время, проведенное в Бразилии, оставило в его душе неоднозначное впечатление. Во-первых, Дитер как будто ушел в себя и был менее общителен, чем обычно. Подумать только, он даже не ругал англичан! У него был вид человека, которого что-то очень тревожит, но то, что он угнал самолет, лишило их всех желания хоть как-то помочь ему с решением его проблем. Во-вторых, тяга Джейми к Винтер стала еще сильнее, а романтическая привязанность была, наверное, последним в списке того, что ему сейчас требовалось. И хотя он признавал, что эту женщину следует оставить Уолту, он никак не мог забыть ее, в частности то, как сильно его взбодрило общение с ней. Его тревожило и то, как подействовала на Уолта история с детьми-калеками. После того как этот богатырь их увидел, из него словно выпустили воздух. И Джейми, и Винтер безоговорочно поверили Уолту, когда он сказал, что ничего не знал о нелегальном тестировании того средства и его последствиях. Винтер постоянно повторяла своему шефу, что он просто физически не мог контролировать абсолютно все, что происходит в его огромной империи. «Ты принимаешь это слишком близко к сердцу!» — в один голос твердили Джейми и Винтер, но Уолт был не в том настроении, чтобы на него повлияли их попытки вывести его из депрессии. В таких обстоятельствах Джейми даже одобрял решение Уолта отказаться от дальнейшего участия в игре: поведение Дитера, в особенности то, что он угнал самолет, было не просто жульничеством, оно подвергло их жизни серьезной опасности. Что если индейцы также решили бы бросить их? Как долго они продержались бы в столь враждебной среде? А ведь оставалось еще дело со взрывом автомобиля в Германии и смертью водителя Уолта. Таким образом, эта игра оказывалась совсем не тем невинным развлечением, каким, судя по всему, ее предполагал сделать Гатри. Джейми даже подумывал о том, чтобы тоже отказаться от участия в ней, но Винтер уговорила его продолжать. При мысли о ней Джейми улыбнулся: он вспомнил, как она стояла посреди большого салона в квартире Уолта, положив руку на стройные бедра и небрежно встряхивая длинными светлыми волосами. Ее привлекательное лицо пылало гневом, а глаза воинственно горели, отчего их цвет сделался еще более насыщенным.

— Джейми, да как ты смеешь сдаваться?! Неужели ты позволишь этому мерзавцу Дитеру победить? Ты же видишь, что мы не можем продолжать, поэтому ты просто обязан выиграть — за себя и за нас…..

Ему тогда безумно захотелось сжать ее в объятиях. Но он этого не сделал: Уолт оказался хорошим, сердечным человеком, и совершить такое было бы предательством по отношению к другу. Было очевидно, что американец влюблен в Винтер: он вел себя с ней совсем не так, как с другими женщинами, с которыми его видел Джейми.

Джейми решил, что перед тем как продолжить поиски, он пару дней поживет в Нью-Йорке, отоспится и приведет в порядок свои мысли, и Уолт предложил ему остановиться у него. Джейми сдал одежду в чистку и купил себе кое-какие новые вещи. Иногда его посещала мысль о том, не затягивает ли он свой отъезд лишь потому, что хочет еще несколько раз встретиться с Винтер. Или все дело в том, что он утратил интерес к игре?

В магазине одежды Джейми неожиданно встретил Тверпа, который на неделю прилетел в Нью-Йорк по каким-то своим делам. Тверп предложил ему вместе вечером сходить в клуб: у него там назначена встреча. В тот день Джейми в одиночестве пообедал в клубе «Фрайерз», хотя что касается одиночества, то, наверное, это было небольшим преувеличением: он знал в этом городе так много людей, что к его столику постоянно кто-то подходил, здоровался и желал удачи в новом проекте.

Когда поздно вечером он приехал в модный клуб, куда пригласил его Тверп, там уже собралось полно народу. Его провели к столику, и он некоторое время сидел, дожидаясь Тверпа и наблюдая за танцами на освещенном снизу танцполе. Вдруг его сердце екнуло: он увидел Мику, по-прежнему стройную, гибкую и красивую. Ее движения были такими непосредственными, что она напоминала какое-то экзотическое животное. Ее глаза были закрыты — она ушла в себя прямо посреди людного зала, подчинив свои движения пульсирующему ритму музыки. Джейми знал, что в какой-то момент они неизбежно столкнутся, и боялся этого момента. Он поймал себя на том, что наблюдает за ней с удовольствием, смешанным с сожалением об утраченном счастье. Вдруг ему пришло в голову, что их связь или, скорее, его связь с ней была лишь миражом, созданным его же собственными руками. Как оказалось, увидеть ее было совсем не так больно, как он предполагал. Теперь Джейми стало очевидно, что их брак был мезальянсом, что Мике будет лучше без него: так она сможет найти мужчину, который сделает ее по-настоящему счастливой — она этого заслуживает.

От такой мысли Джейми выпрямился на стуле. Так чего же заслуживает Мика? Если честно, годы, прожитые с ней, были абсолютно пустыми. Он, по крайней мере, может утверждать, что пытался наладить их отношения, но можно ли сказать то же о ней? Откровенно говоря, он был счастлив с ней, лишь когда они оказывались в постели. Мика была для него лишь своеобразным произведением искусства, он испытывал настоящее удовольствие от того, что она с ним: в этом Винтер была права. Что еще их связывало? Ничего! И почему он раньше этого не замечал? Их связь просто не могла длиться долго — во всяком случае, на такой основе. Джейми знал, кто открыл ему глаза на все это: Винтер. За время, прошедшее с начала игры, она наглядно продемонстрировала ему, что дружба между мужчиной и женщиной вполне возможна. Одного секса недостаточно, и как он мог этого не понимать? Что ж, если ему суждено обойтись без Винтер, то он будет искать кого-то другого…

Музыка умолкла, и Мика изогнула свою длинную шею, рассмеявшись в ответ на какое-то замечание своего спутника. Обняв его за талию, она вышла на возвышение танцпола, и Джейми увидел, что она пришла сюда с женщиной, также знаменитой моделью. На какую-то секунду рассудительность напрочь покинула Джейми, уступив место слепой ярости, боли и чувству унижения. Он вдруг понял, почему многие посетители втихомолку поглядывали в его сторону: очевидно, ожидали его реакции. Было ясно, что Мика не просто пришла потанцевать с подружкой: то, как девушки касались друг друга и с какой любовью друг на друга смотрели, не оставляло сомнений — у Мики была любовница!

Джейми показалось, что в желудке у него вдруг очутился тяжелый камень. Ему и в голову не могло прийти нечто подобное — он предполагал, что его жена может найти себе другого мужчину, но что она лесбиянка… Джейми почему-то знал, что, увидев ее в объятиях соперника, он испытал бы гораздо меньшую боль. Когда Мика повернулась к нему спиной, он быстро встал и торопливо вышел из зала: ему не хотелось, чтобы жена заметила его и стала свидетельницей его позора. Подозвав такси, он поехал к Уолту.

Войдя, он увидел Винтер, что-то писавшую за изящным секретером. На переносице у нее сидели очки в черепаховой оправе, и это придавало ей вид очень соблазнительного «синего чулка».

— Джейми, на тебе прямо лица нет, что случилось? — сказала она. сняв очки и озабоченно глядя на него.

Джейми сел и почесал затылок.

— Случилось что-то невероятное. Дело в том, что я видел свою жену с женщиной, и это очень меня расстроило. Наверное, я просто старомодный дурень, но такое зрелище застало меня врасплох.

Он проговорил все это быстро, не глядя на Винтер.

Она положила ручку на стол:

— То, что ты расстроен, вполне естественно. Ты видел их в каком-то общественном месте?

— Да, в клубе «Пеликан», и там было полно моих знакомых.

— О, это еще хуже! Наверное, они знали о происходящем с самого начала, — сочувственно проговорила женщина.

— Так ты не думаешь, что я реагирую на это чересчур остро?

— Ну, конечно же, нет, это было бы шоком для кого угодно.

— Я так разозлился, когда увидел их! Я сказал себе. — «С этим ничего не поделаешь», — но почему бы мне просто ни порадоваться тому, что Мика, возможно, наконец-то нашла свое счастье?

— Джейми, она подвергла тебя унижению. Это все равно, что дать тебе понять, что она всегда была к тебе равнодушна, поэтому нет ничего удивительного, что ты просто убит. Наверное, когда жена уходит к другой женщине, это воспринимается как самое большое предательство. Тебе никогда нс понять, зачем она это сделала, и в любом случае ты здесь бессилен — это совсем не то, что изменять тебе с другим мужчиной.

— Именно так, Винтер, ты абсолютно права. Пожалуй, я все же принял это слишком близко к сердцу, но мне казалось, что я уже пережил этот разрыв. Мне действительно хотелось, чтобы она нашла себе подходящего человека, но когда я увидел их там…

— Может быть, они, скажем так, просто переигрывали со своей дружбой? Ты ведь знаешь этих манекенщиц… — сказала Винтер, не сводя с Джейми внимательных глаз и думая про себя, какой все же дурой была Мика! Она даже испытывала злость на женщину, которая причинила Джейми такую боль. Но значит ли его реакция, что он все еще влюблен в свою жену?

— Да нет, я хорошо знаю Мику. Видишь ли, она не любит, когда до нее дотрагиваются, а та женщина дотрагивалась до нее. Нет, она точно влюблена — что ж, удачи ей. Она того заслуживает.

— Мика ведь не знала, что ты будешь в этом клубе?

— Нет, не знала.

— Но ты все равно когда-нибудь узнал бы о ней.

— Ты права, это просто уязвленная гордость самца. — Джейми заставил себя засмеяться.

— Так-то лучше, — улыбнулась Винтер, и Джейми с удивлением подумал, как все же его успокаивает общение с ней.

— Ну ладно, хватит об этом… Как Уолт?

Улыбка разом сошла с лица Винтер, и она нахмурилась.

— Его состояние тревожит меня, Джейми. Да, он работает не меньшe, чем обычно, даже наоборот — именно поэтому я до сих пор здесь. Он собирается построить новую больницу в Санта-Анне, а также, возможно, еще в парочке мест. Что-то решив, он бросает все силы на претворение в жизнь своего плана. Честное слово, он самый щедрый человек, которого я когда-нибудь знала. Люди и не подозревают, сколько денег Уолт перечисляет на благотворительность. Он побывал в лабораториях, где было изготовлено то противозачаточное средство, и опросил нескольких ученых, после чего сразу же уволил их. Больше они никогда не получат работу ни в одной приличной фирме. В общем, с виду Уолт такой же, как всегда, но я-то знаю, что это лишь видимость.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джейми, подходя к бару и наливая себе виски. — Думаю, Уолт не стал бы возражать против того, чтобы я угостился?

— Уолт — возражать? Не говори глупостей, Джейми. Дело в том, что после Бразилии он какой-то потерянный, словно у него пустота внутри. Наверное, тебе кажется, что я сгущаю краски?

— Нет, я хорошо тебя понимаю. Когда он сразу после посещения того ужасного места сидел на берегу реки, мне он тоже показался каким-то опустошенным.

— Вот-вот. Я решила, что некоторое время буду присматривать за ним — по крайней мере, пока не вернется его жена. Она сейчас живет у каких-то своих друзей — наверное, залечивает ногу. Уолт категорически против того, чтобы я сообщила Черити о его состоянии: похоже, ему абсолютно все равно, рядом она или нет. Я пообещала ему, что на пару дней останусь здесь и попробую помочь ему преодолеть этот «бразильский синдром» — честно говоря, Джейми, лучше, если кто-то не будет спускать с него глаз.

— Я рад, что ты здесь. Знаешь, я знаком с Уолтом много лет, но раньше как-то не доверял ему. Он казался мне любителем удовольствий, безжалостным дельцом, готовым за десять центов убить человека, но на самом деле он не такой, правда? Он лишь выглядит таким из-за своей грубоватой внешности, однако внутри он довольно мягок.

— Я его просто обожаю, — заявила Винтер.

«Ага!» — сказал себе Джейми и резко поднялся.

— Ну, хорошо, я сегодня рано встал, так что прошу прощения, но я иду спать.

И он действительно лег в постель, хотя спать ему совсем не хотелось. Он желал бы остаться с Винтер, поговорить с ней, попробовать узнать ее получше. Джейми долгое время лежал, глядя в потолок и сожалея, что все так обернулось: он отчаянно нуждался в такой женщине, как Винтер, ведь она способна была стать его другом, к тому же была умна и хорошо понимала его. А как славно она успокоила его насчет Мики! «Просто высший класс! — про себя произнес Джейми. — Ну да ладно, будут в моей жизни и другие Винтер».

Теперь он возвращался в Лондон. Он достал из кармана конверт, который ему передал доктор Буш, и вновь задумался над очередной подсказкой. «Где Дело Принципа весь континент зажгло, там и доселе пламя не погасло…» «Итак, — подумал он, — это дело принципа было каким-то резонансным поступком. Но почему это словосочетание написано с большой буквы? Может быть, Принцип — это фамилия? А какой континент имеется в виду? Европа? И что такое «зажгло континент» — наверное, речь идет о войне? В таком случае это дело стало причиной большой войны — может быть, одной из мировых? Второй? Да нет… Возможно, Первой?»

Джейми вскинул голову: да, что-то такое было… Как звали того типа, который убил австрийского эрцгерцога и тем самым положил начало Первой мировой?

— Вот дерьмо! — вслух проговорил он, шокировав сидевшую рядом пожилую англичанку с аристократическими манерами. — Я прошу прощения! — тут же извинился он, но дама фыркнула и встала — очевидно, отправилась просить стюардессу подыскать ей другое место.

— Все понятно! — уже тише сказал Джейми. — Это Сараево, там сейчас как раз идет эта чертова война.

Дама обернулась и укоризненно взглянула на него.

— Лорд Грантли, предлагаю вам использовать эту грязную лексику исключительно в кино!

Джейми, чувствуя себя нашкодившим школьником, еще раз извинился.

Прибыв в Мюнхен, Дитер не поехал в замок. У него не было ни малейшего желания видеть Магду. Он чувствовал себя преданным и уязвленным до глубины души: с него было вполне достаточно того, что он увидел их с Гретель в постели. Если Магда к тому же признается, что любит Гретель, это может оказаться для него последней каплей. Дитер решил, что в таком состоянии не покажется на глаза никому, даже жене. Вместо этого он с головой ушел с работу. С товаром, заказанным Его Превосходительством, все было в полном порядке, и он мог расслабиться и перестать пугаться каждого шороха: по крайней мере в ближайшее время его никто не придет убивать. Убедившись, что все идет по плану, Дитер решил, что может вернуться к поискам клада, — он воспользуется своими связями в среде нелегальных торговцев оружием, чтобы добраться до труднодоступного по нынешним временам района расколотой войной страны, которая когда-то называлась Югославией.

Тревога Винтер за Уолта все росла. Он действительно работал в обычном режиме, но словно превратился в какого-то робота.

— Хочешь, я свяжусь с миссис Филдинг? — как-то вечером спросила она за ужином.

Уолт рассмеялся:

— На черта это тебе нужно?

— Уолт, я раньше этого не говорила, но я очень беспокоюсь за тебя: ты стал таким мрачным, что мне даже кажется, это уже не ты. Я считаю, что тебе надо с кем-то поговорить по душам, а кто подходит для этого лучше, чем собственная жена?

Перед тем как ответить, Уолт долго смотрел на Винтер.

— Знаешь, все это замечательно, но есть одна небольшая проблема: я не люблю свою жену. Говорить с ней о чем-то — это последнее, что пришло бы мне в голову.

Винтер отвела взгляд. Как часто она слышала этот пассаж от нью-йоркских мужчин! Они все одинаковы, даже Уолт. Винтер гордилась тем, что вопреки своей репутации он не пытается за ней приударить: то, что о нем рассказывали окружающие, сильно огорчало ее. Уолт ей нравился, она даже призналась Джейми, что испытывает к нему нечто большее, чем просто дружеские чувства, но он был женат, а она неукоснительно придерживалась одного правила: не путаться с чужими мужьями.

— Я никогда не любил свою жену, — заявил Уолт.

— Мистер Филдинг, наверное, будет лучше, если вы воздержитесь от обсуждения со мной столь личных вопросов, — подчеркнуто официально сказала Винтер.

— Винтер, напрасно ты так! Ты сама знаешь, что значишь для меня больше, чем просто сотрудница. Не беспокойся, я не собираюсь с тобой флиртовать: если бы мне нужна была легкая интрижка, я уже давно, попробовал бы ее закрутить. Винтер, все намного серьезнее: кажется, я тебя люблю.

— Мистер Филдинг, Бога ради… — она подняла руки, словно пытаясь отгородиться от него.

— Пожалуйста, не называй меня так! Зови меня по имени, как раньше! — попросил Уолт.

«Ну, зачем я сказал это ей? Я все испортил!» — промелькнуло у него в голове.

— Уолт, ну как ты не понимаешь? Мне нравится моя работа, и я не хочу ее терять, поэтому мне не нужны эти сложности. Я много слышала…

— Ты слышала, что я бабник?

— Вообще-то, да. Я хочу сказать, в компании об этом знают все.

«А я не намерена становиться очередной твоей жертвой», — мысленно добавила женщина.

На губах Уолта появилась кривая усмешка.

— Винтер, мне можно кое-что тебе объяснить?

— Вряд ли это хоть что-то даст — лишь создаст неловкость между нами… — проговорила она, но про себя отметила, что за время знакомства с Уолтом ни разу не видела, чтобы он пытался за кем-то ухаживать.

— Как бы там ни было, я должен объясниться. Да, мне известно, что обо мне говорят, и это, наверное, лишь половина правды. Я целиком заслужил эту репутацию, но знаешь ли ты, что такое брак, в котором ты не испытываешь к другому ни любви, ни просто теплых чувств? Знаешь ли ты, что такое много лет делить постель с человеком, к которому ты абсолютно ничего не чувствуешь?

Винтер смущенно опустила взгляд.

— А какое облегчение — и одновременно пустоту — я испытал, когда мы с Черити решили спать в разных комнатах! Я признаю, что грубо использовал женщин, но, по крайней мере, я был честен и щедро делился с ними деньгами. Я все равно сожалею о своем поведении, но череда женщин в моей постели была просто необходима мне, понимаешь? В их объятиях я хотя бы на время забывал о своем одиночестве.

— А что теперь?

— Теперь меня это уже не интересует. С того момента, как ты вошла ко мне в кабинет, я был буквально одержим тобой, Винтер. Я пытался заставить себя увлечься другими женщинами, но из этого ничего не вышло. Я и представить себе не мог, что способен в таком возрасте влюбиться, как мальчишка. Но это чувство лишь усугубило мое одиночество, ведь я знал, что ты никогда не будешь моей.

— Уолт, прости, но я не понимаю тебя. Ты постоянно твердишь, что одинок, но как это возможно, ведь у тебя столько знакомых?

Кроме того, ты уже много лет живешь с женой. Если этот брак был для тебя сплошным разочарованием, то почему же ты не развелся с ней? Тебе это было вполне по средствам, — не преминула уколоть его Винтер: слухи о его донжуанстве все не шли у нее из головы, кроме того, она жалела, что Уолт наговорил ей все это, и их отношения теперь не будут такими, как раньше.

Она встала и сделала шаг к двери.

— Винтер, мое одиночество началось в тот день, когда я убил своего отца, и усугубилось, когда я признался в этом матери и навсегда стал для нее врагом.

Винтер опустилась на диван, ее глаза расширились от потрясения. Уолт издал короткий горький смешок.

— Не ожидала, правда? Как же, Уолт Филдинг, уважаемый член общества… — Он вновь засмеялся. — Я живу с этим грузом с восемнадцати лет. Иногда чувство вины становится невыносимым, иногда немного отступает, но в Бразилии оно накатило на меня с невиданной силой. Когда я увидел этих детей и узнал, что это я сделал их калеками, перед моими глазами сразу встала ужасная в своей четкости картина смерти отца. Я убил его, — словно желая убедить женщину, повторил он. — Этот поступок лег мне на сердце тяжким бременем. Знаешь, Винтер, иногда будущее кажется мне таким безысходным, что мне хочется покончить со всем этим…

- Уолт, пожалуйста, не говори так! Мне кажется, что я знаю тебя намного лучше, чем раньше. Я поняла, что под твоей внешней грубоватостью скрывается добрая, щедрая душа. Я уверена, что если ты убил отца, то у тебя просто не оставалось другого выхода. Наверное, у тебя были на то очень веские причины.

Ее слова стали той снежинкой, которая вызвала лавину, — слова, буквально хлынули из уст Уолта. Он рассказал Винтер о своем отце и его жестокости, о том, какую боль Стив причинял его матери, о роли Черити в этом деле. Уолт сам не знал, почему после стольких лет молчания без утайки рассказывает этой молодой женщине все на свете: он понимал, что таким признанием может навсегда настроить ее против себя. Однако остановиться было ему не под силу: он поведал о том, что случилось много лет назад, даже более подробно, чем когда-либо рассказывал Габби. Но ведь они с Габби уже много лет не возвращались к этой теме! Свою тайну Уолт давно уже похоронил в прошлом, но сегодня, подняв ее на поверхность памяти, он, как это ни странно, ощутил, что ему стало намного легче — даже если в результате он навсегда потеряет женщину, которую успел полюбить.

— Итак, теперь ты знаешь, что я убийца, и, вероятно, больше не захочешь работать со мной.

«Не говоря уже о том, чтобы любить меня», — про себя с грустью добавил он.

— С чего ты взял? Для меня большая честь, что ты избрал меня для такого трудного признания. Но я считаю, что ты должен кое-что сделать.

Уолт вопросительно на нее посмотрел:

— Что же? Сесть в тюрьму? Хотя прошло столько лет, уж там-то меня всегда с радостью примут!

— Кто знает? Я думаю, тебе надо облегчить совесть: пойти и признаться в том, что ты совершил. Но прежде ты должен поехать к матери и уговорить ее засвидетельствовать перед судом, что твой отец был настоящим деспотом и что его зверства заставили тебя потерять голову. В конце концов, ты был еще ребенком.

— А Черити?

— Любила ли она тебя когда-нибудь? Или ей нравилось обладать тобой? Мне кажется, что если бы любила, то отпустила бы тебя на свободу еще много лет назад.

— Может быть. Но иногда мне кажется, что я ее ненавижу. Было время, когда я честно пытался полюбить ее. Видишь ли, я многим ей обязан: в молодости она работала до изнеможения, чтобы я мог спокойно учиться, кроме того, ее вклад в развитие компании трудно переоценить. Я всегда буду ей благодарен за это, но когда она отвернулась от нашего сына, я не смог ее простить. В тот день в моей душе что-то навсегда умерло: я перестал пытаться полюбить ее и у меня в сердце поселилась ненависть.

— И долго ты будешь благодарить ее за это? До конца жизни? Несомненно, она делала то, что делала, лишь потому, что сама этого хотела. Ты ведь ее не заставлял?

— Нет. На самом деле мне даже иногда хотелось, чтобы она не была такой честолюбивой: в нашей жизни совсем не оставалось времени на развлечения.

— И что ты собираешься теперь делать?

— Если честно, сам не знаю.

— Что ж, думаю, для начала тебе следует поехать к матери. Попытайся добиться ее прощения. Подумай о том, что она тоже наверняка страдала.

— Она не хочет меня видеть.

— Тогда сделай так, чтобы у нее не осталось выбора.

— А стоит ли? Я плохой человек.

— Уолт, не говори так! Тебя можно назвать заблудшей душой, но ты совсем не плохой.

Винтер обняла его, и он, припав к ее плечу, подумал, что она, как обычно, во всем права.

8

Дитер огляделся. Вокруг не было ни одного неповрежденного здания: одни почернели от огня, в других зияли огромные дыры от снарядов. Хлопали снайперские винтовки, в воздухе стояла отвратительная вонь паленого дерева и ощущался тошнотворный запах разлагающейся плоти. Холод пробирал до костей, и Дитеру на мгновение показалось, что он перенесся назад во времени и вновь очутился на улицах разрушенного войной Берлина. Он вздрогнул. Ну зачем Гатри надо было отправлять их. в этот ад? Незнакомый мужчина что-то крикнул ему на непонятном языке, но для того, чтобы понять смысл этой фразы, не нужно было знать слов: Дитер резко пригнулся. Воздух разорвал вой снаряда, и через секунду в ста шагах от него вырос столб пламени. Прогрохотал взрыв, на миг наступила тишина, затем раздались крики раненых: снаряд ударил прямо в центр рыночной площади, туда, где продавалась убогая еда. За время пребывания здесь Дитер не видел ни кошек, ни собак: если судить по голодному блеску в глазах исхудавших людей, всех животных уже давно съели.

— Здесь не слишком-то весело, правда? — спросил молодой человек, стоявший рядом с ним. — Нам лучше поискать укрытие.

Они спустились в какой-то подвал, где уже было полно народу. От вони, стоявшей в помещении, Дитер поморщился.

— Ничего, привыкнете, — усмехнулся его спутник.

Они нашли какую-то деревяшку и сели.

Молодого человека звали Джо, он оказался довольно приятным человеком. Дитера встретили в Белграде и, передавая по цепочке, доставили в зону военных действий. С Джо он повстречался милях в пятидесяти от этого места. Обходя многочисленные опасности, парень провел Дитера в город, названия которого тот раньше не слышал и даже не смог бы выговорить.

— Это просто ужасно, — заметил немец. — В новостях проскальзывают репортажи о войне, но в. действительности все выглядит гораздо хуже.

Он попытался подобрать слова, которыми можно было бы описать свое впечатление от увиденного, тот шок, которой он испытал от соприкосновения с жестокими реалиями осажденного города, но вместо этого лишь сказал:

— Ты отлично говоришь по-английски.

«Какие же банальности мы изрекаем!» — пришло ему в голову.

— Еще бы: я всю жизнь прожил в Милуоки, — рассмеялся Джо. — Я здесь всего три месяца, но люди тут быстро учатся всему. Мои родители родом из Боснии, так что мать заставила меня выучить язык пращуров.

Дитер вспомнил гнев и боль, охватившие его при виде развалин на месте берлинского особняка отца, и подумал: как Джон может быть таким веселым, видя, что сравнивают с землей город, в котором жили его предки?

— Так ты ощущаешь себя югославом или американцем? — поинтересовался он.

— Конечно, американцем, но я решил, что просто обязан приехать сюда и помочь этим людям.

— А кто прислал тебя на встречу со мной?

— Главврач. Скажите мне, зачем вы сюда приехали? Вы ведь не журналист? Да и, похоже, не какая-нибудь знаменитость: до того как нас начали постоянно обстреливать из пушек, они частенько приезжали к нам. Может быть, вы политик?

— Так ты не знаешь Гатри? — спросил Дитер, решив не отвечать на вопрос парня: как он мог объяснить, что променял роскошь пятизвездочных отелей на этот ужас лишь ради такой пустой забавы, как поиски клада?

— Гатри? Нет, не знаю, а что, должен был? Мне просто приказали встретить вас и доставить в сиротский приют.

— Сиротский приют? О Боже, опять?

— Прошу прощения? Вы не любите детей?

— Нет, это я прошу прощения. Просто лишь на прошлой неделе я стал свидетелем очень грустного зрелища, и оно также было связано со страданиями детей. По-моему, кто-то намеренно направляет меня на встречи с ними.

— Тогда вы попали именно туда, куда нужно: детям здесь живется очень непросто. Иногда мне даже кажется, что здешние малыши совсем разучились радоваться.

— А сюда поставляют какую-нибудь гуманитарную помощь?

— Очень нерегулярно. Все зависит от того, кто сейчас у власти, как долго длится очередное перемирие и сколько денег эти гады требуют за то, чтобы разрешить доставку помощи.

— Ты намерен остаться здесь надолго? — спросил Дитер.

— Сначала я вообще хотел сразу же бросить все и вернуться в нормальную, безопасную жизнь. Мне казалось, что я просто не выдержу, но прошло время, и я решил, что останусь. Когда ты видишь это, то чувствуешь себя таким беспомощным… Тебя охватывает желание хоть чем-то помочь этим детям. — если все от них отвернутся, то как они выживут?

Дитер коротко глянул на молодого человека и опустил глаза: ему вдруг стало стыдно за то, что в молодости, да и в зрелости тоже, ему никогда не приходило в голову помогать другим.

Обстрел прекратился, и они вышли на улицу. В воздухе плавала пыль и стоял запах взрывчатки.

— Нам надо перейти улицу вон там, где столпились люди. Снаряды уже не падают, но зато остались снайперы. Видите то полуразрушенное здание на повороте? Они стреляют оттуда, так что это самое безопасное место — относительно, конечно, — рассмеялся Джо. — Нам придется дождаться своей очереди.

— Неужели другого пути нет? — спросил Дитер.

— Только если вам надоело жить, — усмехнулся Джо.

Дитер принялся наблюдать за стоящими у каких-то развалин пожилыми женщинами с хозяйственными сумками и мужчинами в костюмах и с портфелями — они словно делали вид, что все в их жизни идет нормально. Лица людей застыли в ожидании: они к чему-то прислушивались. Когда раздавался сухой треск выстрела, они все дружно пригибали головы, и трое или четверо перебегали открытое пространство — очевидно, стрелку требовалось время на то, чтобы перезарядить оружие. Чтобы успокоиться, Дитер несколько раз глубоко вдохнул. «Черт возьми, я что, сошел с ума? Что я здесь делаю? Надо повернуться и пойти туда, откуда я пришел. Ради чего я подвергаю жизнь опасности?» — говорил он себе.

Раздался пронзительный крик в женщину, перебегавшую улицу, попала пуля. Тут же трое мужчин, в том числе Джо, припали к земле и по-пластунски поползли по выщербленному асфальту. Оказавшись рядом с женщиной, они осторожно перетащили ее в безопасное место.

— Джо, это был очень храбрый поступок, — проговорил. Дитер, похлопав парня по плечу.

— Пустяки, — пожал тот плечами. — Наверное, все дело в том, что я получаю от опасности какое-то извращенное удовольствие: честно говоря, жизнь здесь сильно отличается от жизни в Милуоки.

Наконец подошла их очередь. Дождавшись выстрела, Дитер бросился бежать. Его сердце бешено стучало — и от возбуждения, и от страха. Добравшись до противоположной стороны улицы, они радостно обнялись.

— Теперь будет полегче, — сообщил немцу Джо. — Но на всякий случай пригибайте голову.

Петляя и держась поближе к стенам, они продолжили свой путь и наконец достигли большого невзрачного здания с оштукатуренным фасадом. Похоже, когда-то это была школа, но теперь ее окна были забиты досками: стекол давно не было. На школьном дворе нс осталось ни одного дерева, зато повсюду торчали пни — судя по всему, деревья пошли на дрова. Джо открыл дверь, ведущую в подвал, и спустился по ступенькам. Вошедшему следом Дитеру показалось, что он попал в преисподнюю: в тусклом свете одинокой лампочки, висевшей под потолком, трудно было что-то разглядеть, но, судя по стоящему здесь шуму, помещение было битком набито детьми.

— Это наш сиротский приют, — почта с гордостью произнес Джо. — Мы не знаем наверняка, все ли они сироты: одних мы нашли на улицах, другие прятались в разрушенных домах. Некоторые из них здесь уже полгода, а некоторые прибыли лишь час назад. Пойдемте.

Они прошли через большую комнату и вошли в помещение поменьше, где юная медсестра терпеливо кипятила на огне кастрюлю с кухонными ножами и парой ножниц. Дитер подумал: не стерилизует ли она их, и если так, то с какой целью?

— Это не только приют, но и госпиталь? — спросил он.

Медсестра обернулась.

— Думаю, можно сказать и так, — ответила она. — Здесь менее опасно, ведь местная больница постоянно обстреливается. Мы делаем для детей все, что можем, и если ранения не слишком серьезные, то стараемся сами с ними справляться. Если же состояние ребенка по-настоящему тяжелое, мы отвозим его в больницу, но сегодня мы никого не возили: на улице постоянно стреляют. Джо, доктор опять не добрался до нас, — обратилась она к молодому американцу.

— Вот черт! — выругался тот. — Как мальчик?

— Мне очень жаль, но он умер. — Девушка протянула руку и погладила Джо по запястью. — Ты и так сделал все, что от тебя зависело.

Джо отвел взгляд.

— Вы принимаете только детей? — поинтересовался Дитер, чтобы дать парню возможность прийти в себя.

— Да, взрослые уж как-нибудь сами о себе позаботятся. Но кто позаботится о детях? А ведь они — наше будущее, — проговорила медсестра.

Дитер не стал ничего говорить по поводу того, как хорошо она знала английский — такие комплименты явно были здесь неуместны.

Джо и девушка провели его в следующую комнату. Весь пол здесь был устлан аккуратными рядами матрасов: их было так много, что пройти между ними было довольно трудно. На каждом из матрасов лежали по два или даже по три ребенка. На Дитера уставились большие детские глаза, но в этих глазах совсем не было жизни.

— Это наши самые тяжелые пациенты. Другие дети, те, которых вы видели в большой комнате, выглядят получше, — словно услышав его мысли, сказала медсестра.

Глядя на грязные бинты, Дитер медленно прошел между матрасами. Он почти физически ощущал страх и боль, не отпускавшие детей. Дойдя до стены, он обернулся.

— Их глаза совсем не похожи на глаза детей! — с мукой в голосе, проговорил он.

— Они видели то, чего не должны видеть дети — и смерть еще не самое страшное. Они видели, как пытают их родных, как насилуют их матерей и сестер. Некоторые из них испытали такое потрясение, что даже перестали говорить, — пояснила медсестра.

— Но если вы будете использовать такие грязные бинты, их раны воспалятся, — Дитер указал на одного мальчика, нога которого была обмотана какой-то серой тряпкой.

Девушка рассмеялась:

— Это все, что у нас есть.

— Думаю, я способен обеспечить вас всем нужным, — заявил Дитер.

— О, мы всем обеспечены, просто до нас ничего не доходит, понимаете? Из-за этого проклятого конфликта помощь не могут нам доставить.

Медсестра подошла к одному из матрасов, опустилась на колени и начала разматывать повязку на ноге девочки, которой было не больше трех лет.

— Шрапнель, — объяснила она Дитеру.

Девочка захныкала и попыталась вырваться из рук медсестры. Дитер с удивлением увидел, что слез не было, ребенок лишь издавал какие-то странные сдавленные звуки. Бессмысленное выражение у нее на лице сменилось гримасой страха.

— Вы можете ее подержать? — обратилась сестра к мужчинам. — Иногда они брыкаются.

Дитер осторожно прижал к матрасу худое, как скелет, тельце.

— Неужели у вас нет обезболивающих средств?

— Кое-что есть, но мы приберегаем их для по-настоящему тяжелых случаев.

— По-настоящему тяжелых? Боже мой, а как же можно назвать вот это? — Дитер указал взглядом на гнойники на ноге девочки. — Она выживет? — спросил он.

— Это известно одному Господу, — ответила медсестра.

— Как же вы все это выносите? — воскликнул немец. — Ведь это просто ужасно!

— Кто-то же должен это делать, — был ответ.

Девочка захныкала сильнее, худенькие пальчики впились в костюм Дитера, и ему захотелось, чтобы часть ее боли перешла к нему.

— Как тебя звать? — мягко спросил он.

Разумеется, ребенок не понял его и ничего не ответил.

— Она не знает, как ее зовут: она просто забыла это. Ее нашли в подвале в деревушке неподалеку отсюда, на ней лежала ее мертвая мать — наверное, женщина прикрывала ее от пуль своим телом. — Медсестра сообщила это таким сухим тоном, что у Дитера мурашки пошли по коже.

— О, Боже! — воскликнул он. — Забыла, как тебя зовут, да? — улыбнулся он малышке. — Тогда я буду звать тебя Катей — хорошее имя, правда? Я хотел бы назвать Катей свою дочь, — спокойным рассудительным голосом заговорил он. — Хочешь, я расскажу тебе сказку? Ну, конечно же, хочешь! Однажды давным-давно жила-была прекрасная принцесса по имени Катя…

Тем временем медсестра продолжала перевязывать рану.

— Большое спасибо… Дитер, кажется? Я никогда еще не видела ее такой спокойной. Она как будто понимала, что вы ей рассказываете — странно, правда?

Девушка собрала свои немногочисленные инструменты и поднялась.

— Вам еще нужны помощники? — к крайнему своему изумлению, услышал Дитер собственный голос. Он все еще держал ребенка на руках — отпускать маленькую Катю ему не хотелось.

— Ну, конечно же, мы не откажемся. Это было бы просто чудесно.

— Я подержу ее так, пока она не уснет. — И Дитер, чуть покачивая девочку, стал рассказывать ей новую сказку о рыцарях на горячих белых скакунах.

Вот уже третий день Дитер работал в приюте: помогал убирать помещение, стерилизовал драгоценные инструменты, даже как-то прокипятил на газовой печке кучу тряпок, которые медсестра называла бинтами… В подвале были слышны непрестанные разрывы снарядов, так что детям не давали забыть о происходящих наверху ужасах; Днем они плакали, а во сне все время вскрикивали.

Каждую свободную минутку Дитер старался проводить с Катей: держал ее на руках, старался успокоить… Он несколько раз думал о том, почему ее судьба тревожит его намного больше, чем жизнь других детей, и что в девочке было такого, что заставило его обратить на нее внимание. Наверное, подсознательно Дитер понимал, что помочь всем он не в состоянии, поэтому и решил облегчить жизнь хотя бы одному несчастному ребенку. Его безмерно удивляла охватившая его потребность заботиться о ком-то.

На четвертый день до приюта дошел слух о том, что в Сараево доставили груз гуманитарной помощи, предназначавшейся именно им, и что этот груз уже прибыл на контрольно-пропускной пункт, расположенный милях в двадцати от городка. Помощь могли украсть, поэтому нужно был немедленно выезжать за ней.

Не колеблясь ни секунды, Джо предложил свои услуги.

— Я поеду с тобой, — заявил Дитер, сам не зная, зачем вызвался на это опасное дело. Он понимал, что может пожалеть о своей опрометчивости, но в глубине души ему было ясно, что не поехать он просто не мог — Кате нужны были антибиотики.

Они сели в машину, которую словно только что привезли с какой-то свалки: она проржавела чуть ли не насквозь, а дверь со стороны пассажирского сиденья была настолько покорежена, что не захлопывалась, и чтобы не выпасть, Дитеру приходилось постоянно придерживать ее.

— Где вы берете бензин? — поинтересовался он.

— Связи… — односложно ответил Джо.

Им повезло: поездка до КПП прошла без каких-либо происшествий. Но добравшись до склада, они поняли, что самое трудное впереди: на военной базе царил абсолютный хаос. Найти, кто отвечает за груз, было невозможно: никто не хотел брать на себя ответственность. Еще более усугубило ситуацию то, что груз, за которым они приехали, лежал у всех на виду. Дитер, как это частенько за ним водилось, мгновенно вышел из себя, чем сильно осложнил их задачу: власти сделались еще более непреклонными. Увидев, как обернулось дело, Джо попросил Дитера посидеть в машине, а сам отправился на второй раунд переговоров. После длительных споров и уговоров разрешение забрать ценный груз было, наконец получено — в обмен на кое-какие подарки, разумеется.

Дитеру совсем не понравилось, как молодой американец вел машину, и он настоял на том, что на обратном пути за руль сядет сам. Но не успели они выехать, как их остановил военный патруль. Им сообщили, что из-за обстреливания местности снайперами путь в город слишком опасен и следует дождаться, пока миротворцы сформируют колонну сопровождения. На это ушло еще некоторое время, но зато за бронемашинами миротворческого контингента ООН они чувствовали себя в безопасности. Колонна двигалась очень медленно, не более двадцати миль в час. Внезапно раздался треск, и ветровое стекло покрылось паутиной трещин. Чтобы видеть, куда ехать, Дитер немедленно пробил в стекле дыру.

— Что это было? Камень? — спросил он, поворачиваясь к товарищу.

Джо сидел, выпрямившись и удивленно глядя перед собой.

— Дитер, кажется, в меня попали. Меня подстрелили! — проговорил он.

— О, Боже! — воскликнул немец и остановил машину.

Снова прозвучал резкий треск, и Дитер инстинктивно пригнулся, ударившись лбом о руль.

— Не волнуйся, Джо, и не шевелись: я вывезу тебя отсюда, — сказал он, чувствуя, как поднимается в нем волна паники. Переключая передачу, он выжал сцепление слишком быстро, и двигатель заглох. Джо молчал. Дитер выругался и повернул зажигание, но мотор не завелся. Почувствовав, как заколотилось его сердце, он попробовал еще раз, и на этот раз все получилось, но он так сильно нажал на газ, что мотор буквально заревел и опять заглох.

— Эй, приятель, полегче, ты посадишь карбюратор, — хрипло произнес Джо.

— Я сам знаю, что делаю! — рявкнул Дитер. Машины сопровождения уже исчезали за поворотом, и он почувствовал, как задрожали его руки. Они сидели, пригнув головы к коленям. Дитер несколько раз глубоко вдохнул, заставил себя успокоиться и попробовал завести двигатель вновь. На этот раз все прошло гладко. Держа голову над самым рулем, Дитер погнал машину вслед за конвоем. Руль почему-то стал липким, он опустил глаза, увидел, что на его бедро капает кровь, и повернул голову, чтобы посмотреть, откуда она взялась. Джо был мертвенно-бледен, он сидел, глядя перед собой и держа руку на животе, но крови не было видно. Тогда Дитер вновь опустил взгляд и обнаружил, что кровь стекает по его руке. Кровь была его собственной! У него закружилась голова. Но куда его ранили, и почему он ничего не ощущает? Оглядев себя, Дитер заметил, что кровь течет из-под рукава его пиджака: пуля попала ему в руку. В ту же секунду, когда он понял это, пришла и боль, она пожаром распространилась по руке и спустя несколько секунд достигла пальцев. Ему пришлось отпустить руль, и рука безжизненно упала на колено. Тем временем Джо начал постанывать, и Дитер увидел, что парень вот-вот потеряет сознание. Между пальцами прижатой к животу руки сочилась кровь: очевидно, именно туда попала пуля. Дитер знал, насколько опасны такие раны, и теперь ему следовало быстро научиться управлять своей болью и не обращать на нее внимания: если он хочет, чтобы его товарищ выжил, надо как можно быстрее довезти его до приюта.

Эта поездка стала для Дитера сплошным кошмаром, он знал, что уже никогда ее не забудет: дорога была изрыта воронками, а от каждого толчка и поворота его руку пронзала такая острая боль, что казалось, будто ее режут на куски опасной бритвой.

Когда они, наконец, подъехали к приюту, было уже почти темно. Неловко сойдя на землю, Дитер, придерживая раненую руку здоровой рукой, спустился в подвал. Каждая ступенька отдавалась в его теле электрическими разрядами боли. Он толкнул дверь, крикнул: «Анна, Джо ранен!», после чего без сил опустился в лежавшую на полу кучу и почти с облегчением позволил черноте обморока освободить его от всякой ответственности за то, что происходило дальше.

Неделю спустя Джейми наконец добрался до бывшей Югославии. Он ничуть не удивился, когда в вестибюле отеля в Загребе его остановил какой-то человек и сообщил, что Дитер давно уже здесь: украв в Бразилии самолет, немец значительно опередил его. Вспоминая об этом, Джейми все еще кипел от возмущения, поэтому встречи с Дитером он ждал с большим нетерпением. На этот раз вероломный граф фон Вайлер наконец-то получит то, чего давно заслуживает!

На то чтобы добраться до него, у Джейми ушло немало времени: одно дело приехать в Югославию и совсем другое — проникнуть в зону боевых действий. Туристические поездки в те районы местные власти, мягко говоря, не приветствовали. Поломав некоторое время голову над тем, что ему делать дальше, Джейми наконец пришел к замечательной мысли: на время поездки он превратится в журналиста! Судя по выпускам новостей, для телевизионщиков не составляло никакой проблемы проникнуть в любое место. К несчастью, редакторам газет идея, посетившая Джейми, вовсе не показалась такой уж великолепной. Казалось бы, что может быть привлекательнее для читателей: кинозвезда и одновременно пэр Англии отправляется в Югославию, чтобы оттуда слать репортажи о войне! Но редакторы, разумеется, понимали, что его могут убить: разумеется, тираж газеты значительно возрос бы, но в таком случае им пришлось бы отвечать на разные неприятные вопросы. Поскольку же за всю его богатую трудовую биографию Джейми так и не довелось поработать журналистом, газетчики с большим скепсисом отнеслись к его способности написать что-либо ценное. Однако после затянувшегося изрядно за полночь и сопровождавшегося обильными возлияниями ужина с редактором одной из бульварных газет Джейми наконец получил нужное ему удостоверение. Но даже после этого ему понадобилось несколько дней, чтобы добраться до Югославии, кроме того, проводник привез его не в Сараево, которое, судя по всему, имел в виду Гатри, а в маленький городок, названия которого он не слышал ни разу в жизни — и, как оказалось, мало что потерял.

— Вот дерьмо! — сорвалось у него с языка, когда его привели в крошечную комнатку, где на одном из приютских матрасов лежал Дитер. — Какая жуткая дыра! Дитер, ты выглядишь просто ужасно, — сказал он, хотя собирался приветствовать немца совсем другими словами.

Дитер слабо улыбнулся.

— Спасибо, Джейми, твоя забота придает мне сил, — с трудом проговорил он запекшимися губами.

— Поздравляю, Дитер, тебе осталось совсем чуть-чуть до вершин английского юмора.

— Мне тоже так показалось.

— Что случилось? У тебя что-то болит? — Врожденное добродушие взяло в душе Джейми верх над злостью.

— Мою руку раздробила пуля снайпера. К несчастью, началось воспаление, поэтому я и выгляжу'так плохо — да и чувствую себя ничуть не лучше.

— А у них тут есть антибиотики и болеутоляющие средства? Мне почему-то кажется, что здесь дефицит абсолютно во всем.

— Да, ты прав. Нам с Джо — это доброволец-американец — удалось довезти сюда кое-что, но я сказал работникам приюта, чтобы они раздали все детям, — с трудом произнес Дитер.

«Что-что?» — хотелось воскликнуть Джейми — настолько подобный альтруизм был нехарактерен для Дитера. Но вместо этого он лишь похлопал неприятного ему человека по плечу:

— С тобой все будет нормально, мы не допустим, чтобы что-нибудь произошло.

— Ты не знаешь, как там Джо? Его ранили в живот. Когда огонь стих, его удалось перевезти в больницу, но сегодня я про него ничего не слыхал.

— С ним все в порядке, и скоро он уже будет играть в свой бейсбол.

— Джейми, ты это серьезно?

— Да, мне сказала об этом та симпатичная сестричка. Его рана оказалась не слишком серьезной, так что в больницу следовало отвезти не его, а тебя.

— Мы очутились в настоящем аду. Ты уже видел детей?

— Пока нет. Когда я услышал, что ты ранен, то решил первым делом увидеться с тобой, — ответил Джейми. Его самого изумило, как быстро его гнев превратился в жалость при виде горящего в лихорадке и страдающего от боли Дитера.

— Предупреждаю, Джейми, это очень неприятное зрелище. Бедные дети! Разве можно доводить их до такого состояния? — обессиленный разговором, Дитер закинул голову и закашлялся.

— Но ведь если бы эмбарго на поставку оружия соблюдалось, никто не смог бы причинить им зло? — холодно проговорил Джейми, пожалев, что был так добр к этому лицемеру.

«Если бы люди, подобные тебе, не торговали оружием, то мир был бы намного лучше», — хотелось ему добавить, но из чувства приличия он сдержался.

Дитер остановил на нем горячечные от жара глаза:

— Джейми, я знаю, о чем ты думаешь, и поверь, мне в голову приходят те же мысли. Я лежу здесь и занимаюсь самобичеванием. Одно дело заключать сделки на поставку оружия анонимным людям из далеких стран, и совсем другое — своими глазами видеть, что творят проданные тобой пули.

— Ну конечно! Я уверен, ты и раньше хорошо понимал, что делаешь!

— Однажды я уже видел это в одной африканской стране. Но это случилось очень давно, я был молод, и все воспринималось как приключение: если бы мы не убили их, то умерли бы сами. Я никогда не задумывался о том, что происходит с моим оружием дальше, не думал о женщинах, о детях, которых я делал калеками… Это было для меня всего лишь бизнесом.

— С таким избирательным взглядом на вещи тебе можно только позавидовать, — отводя взгляд, с презрением произнес Джейми и пожалел, что в очередной раз бросил курить.

— Джейми, ты не можешь сказать мне ничего такого, чего бы я сам уже не сказал себе.

— Да ну?

— Ты мне не веришь?

— Что ж, прямо скажем, такое превращение в пацифиста кажется мне уж очень неожиданным. Возможно, когда ты выздоровеешь, все это пройдет — я имею в виду твой приступ совестливости.

— Нет, Джейми, ты ошибаешься! — Здоровой рукой Дитер схватил англичанина за рукав. — Ничего не пройдет. Я изменил свои взгляды не потому, что меня ранило! Ты можешь подумать, что я лежу тут в бреду и готовлюсь к встрече с Богом, но это не так. Это случилось со мной еще до ранения. Увидев этих детей, их страдания, я расплакался. Мое сердце словно растаяло, и меня охватило такое раскаяние…

Лицо Джейми выражало неверие, он ругал себя за то, что пришел сюда.

— Джейми, я занимался грязным бизнесом, я причинил людям столько страданий! Теперь я это понимаю. Если я выберусь отсюда, то навсегда брошу это дело. Заработанные деньги буду направлять на помощь другим таким детям, поверь мне, Джейми! — торопливо проговорил Дитер.

«Интересно, почему для него так важно, чтобы я ему поверил? Исповедовался бы кому-нибудь другому…» — подумал Джейми, по-прежнему глядя в сторону: смотреть на Дитера ему совсем не хотелось. По его мнению, немцу понадобилось слишком много времени, чтобы прийти к таким выводам.

— Мы вытащим тебя отсюда! — взяв себя в руки, бодро произнес он.

— Да, но пока что я не вижу, как это можно сделать. А ты?

— Доверься мне, Дитер, я что-нибудь придумаю, — уверенно сказал Джейми, не имея ни малейшего представления о том, как все организовать.

Как оказалось, Дитер ничуть не преувеличивал: Джейми не мог поверить своим глазам, когда увидел, в каком состоянии находятся некоторые дети и в каких условиях они вынуждены жить — не хватало лекарств, продуктов, даже питьевой воды… Такая бесчеловечность вместе с невозможностью что-либо изменить повергли Джейми в настоящую депрессию. Он мог написать проникновенную статью, но сомневался, что она что-нибудь даст: кто будет его слушать, если гораздо более красноречивые профессионалы уже много месяцев рассказывали о зверствах этой войны, но она все равно продолжалась? Поскольку единственного врача в приюте недавно убило, Анне, молодой медсестре, с которой Джейми познакомился здесь, пришлось взять руководство всеми делами приюта на себя. По мнению Джейми, такая ответственность слишком тяжела для хрупких плеч двадцатилетней девушки.

— Ты не знаешь, с кем мне следует связаться, чтобы вытащить Дитера отсюда? — как-то спросил он.

Анна посмотрела на него, нахмурив брови, словно припоминая, где она его могла видеть. Джейми не удивило, что его не узнают: здесь он совершенно не заботился о своей внешности, что было так не похоже на Джейми Гранта, одного из наиболее элегантных людей планеты.

— Проблема в том, захочет ли он уезжать? Несколько дней назад мы подыскали ему место на отлегающем из страны самолете, но он отказался лететь.

— Серьезно? — удивленно переспросил Джейми: такие благородные поступки как-то не вязались с Дитером.

— Он просто прелесть: постоянно предлагает нам свою помощь. А еще он очень по-доброму относится к детям, старается успокоить их, играет с теми, кто способен играть… После того как его ранило, мне его откровенно не хватает. Когда он улетит, я буду по нему скучать.

— Да ты что?!

Изумлению Джейми не было предела. Быть может, пребывание здесь и впрямь чему-то научило Дитера?

— Я считаю, ты должен сделать все возможное, чтобы увезти Дитера отсюда. Здесь ему не место: у меня нет возможности обеспечить ему нормальное лечение, да и, откровенно говоря, мне не хватает на это времени. Здесь столько больных детей… Скажем прямо: если ты не вытащишь его отсюда, он вряд ли выживет.

В последующие дни Джейми в который раз убедился, что быть знаменитым выгодно: даже в Югославии было очень мало людей, которые не видели фильмов о Питере Аскоте. Конечно, в кинотеатрах их уже не крутили, но зато эти фильмы до сих пор оставались во всех телевизионных программах. Так что когда Джейми умылся, побрился и привел себя в порядок, его сразу начали узнавать, и это заметно облегчило ему задачу.

Им повезло: в Сараево с инспекционной целью прилетела группа западных политиков, причем главный из них был большим поклонником Джейми Гранта. Как оказалось, сейчас он стремительно терял популярность, поэтому хватался за любую возможность лишний раз промелькнуть на экране или сделать так, чтобы его фото появилось в газете. Естественно, всемирно известный киноактер прекрасно подходил для этого, так что два дня спустя Джейми сообщили, что им с Дитером зарезервировали место на самолете и что наутро за ними пришлют машину, которая доставит их в аэропорт. Их предупредили, что эта поездка будет небезопасной, но другого выхода просто не было.

Пока они дожидались машины, Джейми сидел рядом с носилками, на которых лежал Дитер, и разговаривал с ним — разумеется, когда больной не спал. Про предстоящий отъезд он не упоминал: когда он впервые сказал о нем, Дитер пришел в сильное возбуждение и заявил, что не может бросить детей и никуда не поедет. Джейми мало чем мог помочь немцу: лишь поделиться с ним своим скудным запасом воды и уговорить съесть немного жидкого супу, который был здесь единственным доступным блюдом. Когда Дитер спал, Джейми, как мог, помогал Анне и другим работникам приюта. Эта работа очень нервировала его: он с трудом переносил страх на детских лицах, безразличие малышей ко всему, что происходит вокруг, и их страдания. Постепенно маленькие пациенты начали привыкать к нему, и это лишь усиливало в нем чувство беспомощности. Джейми знал, что полные боли крики этих детей будут преследовать его до конца дней. Больше всего он жалел, что не может, словно какой-нибудь суперкиногерой, подогнать к выходу из здания голубой автобус, погрузить туда детей и повезти их навстречу зеленой траве, солнцу и радости.

Обстрел города все усиливался, и Джейми начал уже сомневаться, смогут ли они когда-нибудь выбраться отсюда. Как странно: возможно, именно здесь ему суждено погибнуть, и именно здесь будет положен конец всем глупостям, которые он сотворил в жизни. Теперь он отчаянно жалел, что так и не подружился с Фионой. Винтер была права: он сам избегал дочери. Когда он выберется отсюда — вернее, если выберется, — то обязательно встретится с ней. О том, что он может погибнуть, так и не поговорив с ней, Джейми старался не думать.

Состояние Дитера стремительно ухудшалось, похоже, он даже начал бредить. Сейчас Джейми слушал странный сбивчивый монолог на смеси немецкого, английского и французского: Дитер изливал ему душу. Чаще всего то, что хочет сказать немец, было трудно понять, но порой Дитер начинал говорить исключительно отчетливо.

— Джейми, здесь есть маленькая девочка, она не знает, как ее звать, но я зову ее Катей. Ей всего три года, и ей необходима операция, иначе она потеряет ногу. Мы должны как-нибудь вывезти ее отсюда! — почти прокричал он. — Я так боюсь, что она умрет, сделай же что-нибудь!

— Постараюсь, — пообещал Джейми.

Дитер неожиданно сильно сжал его руку:

— Я говорю серьезно: мы должны вытащить этого ребенка отсюда!

— Хорошо, я же сказал, что займусь этим.

Дитер откинулся на грязную подушку и в очередной раз провалился то ли в сон, то ли в забытье.

Посреди ночи он вдруг пришел в себя и проговорил.-

— Джейми, ты здесь?

Спавший на полу англичанин тут же проснулся.

— Джейми, я так люблю Магду! Пообещай мне, что если я не выберусь отсюда, ты передашь ей, что я ее любил!

— Дитер, ты не умрешь. Хватить болтать всякую чушь!

— Ты ничего не знаешь. Она должна об этом узнать! Я испортил ей жизнь!

— Не думаю, что Магда с тобой согласится, ведь она тебя любит. Достаточно один раз увидеть, какими глазами она смотрит на тебя, и все сразу становится ясно.

— Нет, ты не понимаешь. Я никогда не был для нее настоящим мужем! Я не могу быть с ней мужчиной, понимаешь?

— Гм… Тише, тише… — пробормотал смущенный Джейми и, не зная, что ему делать в такой ситуации, похлопал Дитера по здоровой руке. Так уж вышло, что этот человек был ему очень неприятен, ио за последние дни, слушая сбивчивые рассказы Дитера о детстве, о том, как он нашел в подвале тело отца, о его незаконнорожденности, о битве за жизнь на развалинах Берлина, он начал лучше понимать немца и даже проникся к нему симпатией. Он пришел к выводу, что всегда можно найти объяснение тому, как человек ведет себя, и чаще всего это объяснение следует искать в его детских переживаниях и страхах. В общем-то он был не против того, чтобы выслушивать Дитера, давая ему возможность выговориться и облегчить душу, но это? Наверное, если бы Джейми лучше знал Магду, он воспринял бы это признание спокойнее, а так ему хотелось попросить Дитера заткнуться: некоторых вещей лучше не обсуждать ни с кем. Но потом вспомнил, как он сам раскрыл душу Винтер и как это ему помогло.

— Можешь рассказывать мне все, Дитер, я слушаю.

— Джейми, это все из-за моей матери. Магда напоминает мне мать, и я не могу заниматься с ней любовью.

— Она похожа на твою мать внешне?

— Нет, не в этом дело: просто я люблю ее так же сильно, как любил мать. Я обожествлял Софи, но она опошлила мою любовь. Понимаешь, чтобы мы смогли выжить в том аду, она сделалась шлюхой, и я так никогда и не простил ее за это. А потом я словно поставил Магду на пьедестал — и теперь боюсь дотрагиваться до нее: а вдруг разлюблю ее? Если это случится, то как я смогу жить без этой любви? Ты меня понимаешь, Джейми?

— Да, понимаю.

Джейми удалось сказать это твердо, хотя он не совсем четко представлял себе, что Дитер имеет в виду. Но зато он понимал, что Дитер описывает ему еще одну разновидность ада на земле — ту, о которой он, к счастью, до сих пор не имел ни малейшего понятия.

Когда Дитера грузили в машину скорой помощи, он был настолько плох, что уже не воспринимал действительность. Поездка в Сараево оказалась даже хуже, чем ожидал Джейми: несколько раз волосы у него на голове буквально становились дыбом. Когда они, наконец, добрались до аэропорта, Джейми сказал себе, что острых ощущений ему хватит до конца жизни. Врач из воинского контингента ООН сразу же вколол Дитеру какие-то антибиотики, но немец никак на это не отреагировал. Самолет был уже заправлен и готов ко взлету. В воздухе Дитер открыл глаза и вопросительно посмотрел на Джейми пылающими от лихорадки глазами.

— Катя здесь? — чуть слышно спросил он.

— Да, я ухитрился протащить ее на борт, — ответил Джейми.

— Это хорошо, — прошептал Дитер и погрузился в сон. На его губах так и застыла довольная улыбка.

9

Самолет, на борту которого находились инспекционная группа, Дитер, Джейми и девочка, приземлился в Париже. У трапа их встречала Магда с каретой скорой помощи.

— Магда, у тебя сразу двое больных, — чуть смущенно улыбнулся женщине Джейми: он никак не мог забыть то, что Дитер рассказал ему о своей интимной жизни. — Дитер привез с собой девочку, которой срочно необходима операция.

— Слава Богу, что ты был с ним, Джейми, — ответила Магда. — Не беспокойся, я позабочусь о них обоих.

— Куда ты собираешься его отвезти?

— Я договорилась с администрацией американского военного госпиталя: он самый лучший, а Дитер заслуживает всего лучшего.

— Да, это точно! — от всего сердца произнес Джейми. — А я собираюсь отправиться в отель и на пару часов залечь в горячую ванну.

— А поиски клада?

— Похоже, они себя исчерпали. Мы добрались до Сараево, но никто так и не передал нам очередную подсказку. Вообще-то в том хаосе очень сложно отыскать кого бы то ни было. Скажем так, наша встреча закончилась вничью — если не считать того, что выиграли любимые благотворительные конторы Гатри.

— Очень жаль — Дитер так хотел победить’

— Неужели ты думаешь, что мы хотели проиграть? — рассмеялся Джейми.

Заметив, что Дитера и Катю уже погрузили в «скорую», он помог Магде сесть в кабину и на прощание помахал ей рукой. Водитель включил сирену и тронулся с места, а Джейми про себя пожелал Дитеру удачи.

— Лорд Грантли? — услышал Джейми и резко обернулся.

Перед ним стоял один из членов делегации, с которой они прилетели.

— У меня кое-что для вас есть, — сказал мужчина и помахал в воздухе тремя конвертами. — Я должен передать это вам.

Джейми расхохотался:

— Старый добрый Гатри! Ну не чудо ли он?

Приняв ванну и выпив несколько чашек кофе, о котором он так мечтал в Югославии, Джейми не смог отказать себе в сигаретке, после чего отправился в ресторан, хорошенько поел, вернулся в номер и лег спать. Он проспал как убитый до следующего утра.

Уолт устроил на американском рынке настоящий переполох: он по частям распродавал империю, которую создавал на протяжении — двадцати лет, и делал это настолько стремительно, что создавалось впечатление, что у него есть на это лишь несколько дней. Причину своего решения он объяснил только одному человеку, Габби.

— Понимаешь, Габби, все это зашло слишком далеко. Работая с лекарствами, мы берем на себя ответственность за человеческие жизни. Если бы фирма была поменьше и можно было контролировать все операции и филиалы, я узнал бы о том кошмаре, который случился в Бразилии, и мог бы это прекратить.

— Но кто знает, пошел бы ты на это?

— Надеюсь, что да, друг. Неужели ты думаешь, что я настолько жаден, что допустил бы такие страдания? Габби, от кого-кого, но от тебя я этого не ожидал! — Уолт отреагировал на слова друга гораздо спокойнее, чем воспринимал сомнения в своей порядочности раньше, но все равно почувствовал себя обиженным. — А знаешь, возможно, я действительно не остановил бы этот проект, — помолчав, добавил он и ударил по столу кулаком. — Ни на кого нельзя положиться — только на себя самого?

— Может, и так. Но я не понимаю, почему ты винишь во всем себя. Только вспомни, сколько лекарств буквально убивают людей, сколько председателей правления подают в отставку, а компаний становятся банкротами!

— Пусть это будет на их совести, но с меня хватит: у меня на душе и так достаточно грехов, чтобы выносить еще и это.

— А как же твое честолюбие?

— Глупости все это. Денег мне и так хватит до конца жизни — но что это будет за жизнь? У меня нет ни одного по-настоящему близкого человека, а мой единственный ребенок медленно умирает жестокой смертью.

— Но ты же сущий трудоголик, на что ты будешь тратить свое время?

— Чем-нибудь займусь — может, стану садовником.

— Садовником?! Хотел бы я на это посмотреть! — расхохотался Габби.

— Ты что, зол на меня? Если хочешь, я подыщу тебе приличное место, возможно, даже удастся оставить за тобой должность вице-президента нашей компании.

— Да на кой мне это? Последние несколько лет я продолжал работать лишь потому, что не хотел оставлять тебя. Я так гордился тем, чего ты добился! Честное слово, я совсем не против столь раннего выхода на пенсию. Хочу купить нам с Лиз квартирку где-нибудь на Гавайских островах, покуривать травку и смотреть на волны.

Казалось, эта перспектива действительно привлекала Габби.

Когда Черити, залечив ногу и наконец-то вернувшись от друзей, узнала о решении Уолта, она пришла в ярость.

— Какого черта ты делаешь это со мной? — с порога крикнула она, когда Уолт поздно вечером вернулся домой.

— Потому что всё это меня больше не интересует, — ответил он.

— Что за чушь! Подумать только, тебя больше не интересует то, чем ты занимался всю жизнь, и ты решил все продать? Уолт, ты ведешь себя, как капризное дитя: А как же я? На что мы будем жить?

— Я выручу за своп компании очень значительную сумму. Я выплачу тебе громадные отступные, и ты сможешь продолжать вести тот образ жизни, который тебе нравится. Что я буду делать с остальными деньгами — это мое личное дело.

— Отступные? Ты сказал «отступные»? — встревожилась Черити. — Ты про что?

— Я хочу развестись с тобой, Черити, вот и все. Тебе нечего бояться: у тебя будет достаточно денег.

— Ты не можешь со мной развестись и сам прекрасно это знаешь. Ты забыл, куда я могу обратиться?

— Можешь делать что угодно, теперь мне на все наплевать, поняла? Не вижу смысла продолжать жить в этом мертворожденном браке: я не люблю тебя, а ты не любишь меня.

— И ты говоришь мне это после всего того, что я для тебя сделала? Я полюбила тебя с первого взгляда и никогда не прекращала любить!

— Нет, Черити, ты меня не любишь — ты любишь владеть мной. Я больше не хочу, чтобы мною владели. — Уолт повернулся, чтобы уйти.

— Пожалуйста, Уолт, не уходи! Почему ты меня бросаешь? У тебя есть другая, ведь так? Ты уходишь к другой женщине? — в страхе затараторила его жена. — Послушай, Уолт, я всегда знала о твоих любовницах, мне это совсем не нравилось, но я смирилась, лишь бы ты был счастлив! Для меня главное, чтобы ты всегда возвращался. Так не бросай же меня сейчас! Уолт, не уходи! — взмолилась она.

— Ни к кому я не ухожу. Я хотел бы, чтобы это было так, но… Я устал от такого образа жизни и от того, что делаю. У меня нет желания продолжать жить с тобой, так что можешь взрывать свою бомбу.

С этими словами он захлопнул за собой дверь, а Черити осталась рыдать посреди своей расчудесной гостиной, которую ей так правилось называть салоном.

Несколько дней спустя погруженный в раздумья Уолт сидел в самолете, летящем в Орегон. Он проконсультировался со своими адвокатами и узнал, что все еще может попасть в тюрьму за убийство, совершенное им много лет назад. «Но с другой стороны, — говорили ему юристы, — существуют и смягчающие обстоятельства, прежде всего ваш возраст в момент совершения преступления — вам тогда даже не было восемнадцати. Если бы ваш отец погиб несколько недель спустя, это было бы совсем другое дело». Еще Уолту сообщили, что если бы он смог уговорить мать выступить на суде в его защиту и рассказать, каким издевательствам отец подвергал их обоих, то, по всей видимости, его поступок квалифицировали бы как непредумышленное убийство и ограничились условным сроком — иными словами, ответственности удалось бы избежать. Но сейчас Уолт как раз размышлял над тем, хочет ли он избежать ответственности. Он пришел к выводу, что если бы ему назначили длительный срок лишения свободы, то чувство вины уже не давило бы на него так сильно. Но что если это не поможет ему и он будет лишь попусту гнить в тюрьме? «Надо будет сначала поговорить с матерью — на этот раз ей не удастся отделаться от меня», — сказал себе Уолт. Быть может, Розамунда все решит за него?

Снятый напрокат автомобиль остановился перед жилищем его матери. При виде дома, в котором прошло его детство, сердце Уолта, как всегда, замерло: снаружи дом выглядел точно таким же, как тридцать лет назад, ну разве что казался теперь немного меньше. От своего адвоката он знал, что внутри все изменилось до неузнаваемости, но когда он взошел на крыльцо и протянул руку к кнопке звонка, его охватило чувство, что он наконец-то по-настоящему вернулся домой. Никто не открывал, и Уолт догадывался, в чем дело: мать наверняка услышала, что подъехала машина, и увидела, как он выходит из нее. Теперь она, очевидно, стояла за дверью и размышляла, стоит ли впускать сына на порог. Уолт позвонил еще раз, на это раз более настойчиво. Наконец дверь открылась. Он был готов к тому, что не узнает мать: он не видел ее больше двадцати лет. Но это была она, его Розамунда, морщинистое лицо и седые волосы абсолютно ничего не меняли. На Уолта волной накатила любовь к ней, и ему захотелось, чтобы мать, как раньше, протянула к нему руки. Тогда он сжал бы ее в объятиях и рассказал, как сильно любит ее. Но по суровому выражению лица матери он понял, что этому не бывать.

— Уолт, я думала, что больше никогда тебя не увижу. Мне казалось, что в нашу прошлую встречу я выразилась вполне ясно. — Ее голос был твердым и совсем не напоминал голос пожилого человека, а решимость, которая чувствовалась в нем, заставила сердце Уолта тревожно сжаться.

— Все это так, мама, но с тех пор многое изменилось, и прежде всего изменился я сам. Мне необходимо поговорить с тобой.

Розамунда распахнула дверь, приглашая>его войти. Уолт очутился в просторной прихожей, где на стене висело большое зеркало, а пол был устлан зеркальным паркетом. Затем мать провела его в зал, уставленный прекрасной удобной мебелью.

-. Красиво у тебя здесь, — заметил Уолт, желая нарушить молчание.

— Я обставила все по своему вкусу, — ответила Розамунда. — Твой дед позаботился о том, чтобы я ни в чем не нуждалась.

— Да, дед был хорошим человеком — мы оба многим ему обязаны.

— Уолт, ты хотел поговорить со мной, так не трать времени на пустяки.

— Я решил во всем признаться полиции, мама. За всю свою жизнь я так и не смог справиться с чувством вины за то, что тогда совершил.

— Хорошо, — проговорила женщина.

— Человек должен отвечать за свои поступки, так что я готов к тому, чтобы очутиться за решеткой. Мама, я живой человек и хотел бы провести в тюрьме как можно меньше времени, мои адвокаты говорят, что если ты расскажешь на суде правду о том, во что превратил нашу жизнь отец, я могу получить небольшой срок.

— Может быть, ты вообще не попадешь в тюрьму — когда ты убил Стива, то был еще ребенком.

— Да, может быть и так.

— В таком случае ты не будешь наказан.

— В общепринятом смысле этого слова — нет.

— Расскажи мне, как ты жил все эти годы.

— Не слишком счастливо, мама, — не знаю, утешит ли это тебя… От чувства вины никуда не скроешься, оно проникает повсюду и портит даже самые радостные минуты жизни.

— Ты всегда ощущаешь ту вину, о которой говоришь?

— Если я и забываю о ней, то лишь на мгновение.

Уолт увидел, что мать улыбается, и от такой реакции на его слова внутри у него все замерло.

— А как там твой сын, еще жив?

— О да, он может протянуть в этом своем сумеречном мире еще десять-пятнадцать лет. Он совсем не узнает меня, — грустно произнес Уолт.

— Я уверена, что Черити винит во всем тебя и говорит, что так тебя покарал Господь.

— Вообще-то да… — удивленно протянул он.

— Вот дура! Я всегда считала ее недалеким человеком. — Розамунда села и жестом пригласила сына сделать то же. — Уолт, ты собираешься сделать большую глупость. Какой смысл признаваться во всем после стольких лет? Вся эта грязь попадет в газеты, зачем же бередить старые раны? Неужели ты думал, что я соглашусь продемонстрировать всему миру свое грязное белье и сделаться посмешищем для соседей? Так что я отвечаю «нет» — я не буду давать показания в твою пользу.

— Понятно, мама. Что ж, до свидания. — Уолт встал и пошел к двери.

— Сядь, Уолт, я еще не закончила. Я считаю, что ты достаточно настрадался, что пусть не общество, то хотя бы Бог наказал тебя.

Что-то в голосе Розамунды заставило Уолта замереть на месте. Он обернулся и, не отрывая глаз от ее лица, медленно прошел к дивану и опустился на него.

— Все эти годы я много думала — да и чем еще мне было заняться? Я любила твоего отца и ничего не могла с собой поделать: он был хорошим человеком, хотя я признаю, что иногда в него вселялись демоны. Он был жесток по отношению к тебе, а я была слишком слаба, чтобы как-то помочь. А еще меня ослепила любовь к Стиву. Уолт, я ничуть не оправдываю твоего поступка — это было бы слишком, — но в то же время не хочу, чтобы ты очутился в тюрьме. Ты мой сын, и, как оказалось, я все еще люблю тебя, — с достоинством произнесла Розамунда.

Уолту захотелось броситься к ней и крепко ее обнять, но он так и не сдвинулся места. Эта маленькая женщина до сих пор обладала огромной властью над ним, большим и сильным мужчиной.

— Мама, ты произнесла слово «люблю»?

— Да. Правду говорят: как ни старайся, ты все равно не сможешь разлюбить собственного сына. А я действительно пыталась это сделать. Когда ты приезжал сюда и стоял у дома, я еле сдерживалась, чтобы не открыть дверь и не броситься к тебе. Я так хотела тебя возненавидеть — но не смогла. Когда ты был далеко, мне было легко говорить: «Я не хочу тебя видеть», но теперь, когда ты очутился в этой комнате…

Голос Розамунды сорвался, а на глазах показались слезы. Она шмыгнула носом.

— Мама, мама… Если бы ты знала, как я по тебе скучал! — покачал головой Уолт.

— Я тоже, сынок…

Чуть позже они уже сидели в новой кухне (кстати, купленной на деньги Уолта, хотя его мать и не знала об этом), и Розамунда резала яблочный пирог.

— Насколько я помню, твой любимый… — улыбнулась она сыну.

— Да, мама. Всем известно, что ты печешь самые вкусные пироги на свете.

Разливая кофе по чашкам, Розамунда спросила:

— Так что ты намерен делать?

— Я сказал Черити, что собираюсь развестись с ней и готов заплатить ей значительную сумму. Она будет богатой, но, разумеется, все равно может пойти в полицию.

— Да кто станет ее слушать? Сам подумай: дамочка средних лет, которую оставил богатый муж… Нет, полицейские решат, что это всего лишь мелкие пакости обиженной женщины.

— Ты считаешь?

— Я уверена в этом. — Розамунда впервые засмеялась.

— Мама, я хочу вернуться в Орегон, купить здесь дом и перевезти сюда сына. Мы будем жить вместе с ним, пока он не умрет. Всю жизнь я стремился стать богатым, но чего ради? Если рядом нет близкого человека, богатство не делает тебя счастливым. Неподалеку отсюда у меня есть фармацевтическая фабрика, и я собираюсь оставить только ее, а остальное продать.

— Все-все? — спросила женщина.

— Да. Я хочу заниматься разработкой новых лекарств из растений, которые пока еще можно найти во влажном тропическом лесу — иначе они могут вообще исчезнуть. Еще я оставлю одну лабораторию, которая будет заниматься поисками лекарства от болезни Хантингтона — раньше ее называли хореей, — и, возможно, мы сможем найти его. Это то немногое, что я могу сделать для сына.

— Уолт, у меня такое чувство, что это еще не все.

— Ты права. На деньги, вырученные от продажи своих компаний, я собираюсь учредить фонд помощи индейцам Бразилии, — ответил Уолт. — Лишь так я смогу облегчить еще одну вину, тяжким грузом лежащую на моей совести.

— Ты встретил другую женщину? Именно это подтолкнуло тебя на развод?

— Да. Я так люблю ее! Я совершил большую ошибку — признался ей во всем, но лишь смутил ее. Боюсь, она больше не захочет меня видеть.

— Бедный мой мальчик, — сказала Розамунда.

— Никакой я не бедный, наоборот, мне очень повезло в жизни: мне выпал шанс начать все с начала, а многим ли так везет?

Придя в сознание и почувствовав себя немного лучше, Дитер сказал сиделкам, что не желает видеть жену. Но Магда была вовсе не такой слабохарактерной, как ему казалось: не обращая внимания на поднятый медсестрами крик, она прошла между' ними и зашла в палату, в которой лежал ее муж.

— Дитер, я знаю, о чем ты думаешь, но ты ошибаешься. Гретель оказалась в замке лишь потому, что я волновалась за тебя. Она заснула на моей постели, вот и все.

Дитер угрюмо на нее посмотрел:

— Я и не знал, что вы с ней знакомы.

— Когда ты исчез и тебя начала разыскивать полиция, я стала дергать за все веревочки. В конце концов, мне пришлось позвонить ей, и мы дожидались тебя вместе.

— Наверное, тебе было непросто решиться на разговор с ней.

— Мы уже некоторое время знаем друг друга. Но она очень милая женщина и нежно любит тебя. Я доверяю ей больше, чем остальным.

— Каким еще остальным? — резко спросил Дитер.

— Дитер, не морочь мне голову! Я всегда знала о твоих женщинах. Когда это были глупые романчики на месяц, я относилась к ним более или менее спокойно, но с Гретель было сложнее.

Говоря это, Магда нервно мерила палату шагами, и Дитер с трудом подавил в себе желание рявкнуть, чтобы она прекратила.

— И ты не возражала? — спросил он. Наверное, ему следовало радоваться такому долготерпению жены, но почему-то это лишь еще сильнее угнетало его.

— Конечно же, я была против! — воскликнула Магда. — Дитер, я люблю тебя И всегда любила. Знаешь, как тяжело женщине знать, что твоего мужчину не все в тебе устраивает и что он ищет себе других?

— О, Магда, Поверь мне, дело вовсе не в тебе. Я всегда говорил, что во всем виноват только я сам.

— Как бы там ни было, мы имеем то, что имеем, и ничего тут не поделаешь. — Магда вдруг села на его постель, в ее взгляде промелькнуло отчаяние. — Но пока тебя не было… Нет уж, придется тебе меня выслушать. — Она подняла руки, словно запрещая мужу прерывать ее — точно так же, как он сам всегда это делал. — Пока тебя не было, Гретель рассказала мне о твоей мечте о сыне. Я тут подумала: что если Гретель родит тебе ребенка и мы усыновим его, тогда ты будешь по-настоящему счастлив и не бросишь меня!

Тут Магда заплакала, и Дитер протянул к ней здоровую руку.

— О, дорогая моя, какую же боль ты, наверное, ощутила, когда об этом узнала! Ты когда-нибудь сможешь меня простить? — Он скрипнул зубами, внезапно осознав, каким был эгоистом.

— Иногда мне хочется возненавидеть тебя, но мне много раз приходило в голову, что если ты любишь кого-то так же, как люблю тебя я, с этим ничего нельзя сделать. Кроме того, во всем прочем ты всегда был хорошим мужем.

— Магда, когда я лежал в грязном подвале, сгорая от лихорадки, то многое для себя решил, в частности что отныне никаких женщин не будет — в том числе Гретель.

— Бедная Гретель — ты же знаешь, как она тебя любит!

— Но я-то ее не люблю! Я люблю только тебя, Магда. И нам не нужен ребенок Гретель, мы сможем удочерить Катю, и тогда мы будем жить долго и счастливо, — проговорил Дитер.

«Но возможно ли это? — тут же спросил себя он. — Не будут ли призраки прошлого, как и раньше, омрачать мою жизнь?» Однако Дитер знал, что Магда нужна ему как воздух — одна лишь мысль о том, что он может потерять жену, наполняла его безысходным отчаянием. По сравнению с этим утрачивало какую бы то ни было важность все остальное: деньги, титул, его положение в обществе… Зачем ему все эти вещи, если ими не с кем поделиться?

Джейми подождал пять дней, а затем, предварительно разведав, в состоянии ли Дитер принимать посетителей, навестил немца в больнице. И действительно, пациент выглядел намного лучше, чем раньше. Выполнив «обязательную программу», то есть осведомившись о состоянии здоровья графа и о том, заживает ли его рука, Джейми протянул ему конверт:

— Здесь очередная подсказка. Мне кажется, что я знаю ответ, но я решил подождать, пока ты выздоровеешь, и лишь тогда отправляться в то место. Вряд ли будет честно, если я воспользуюсь преимуществом, которое дает мне твое ранение.

Дитер улыбнулся:

— Ох уж эти англичане — они всегда такие щепетильные в подобных вопросах! Ты прекрасно знаешь, что если бы ранило тебя, я не упустил бы своего шанса.

— Я не уверен: мне кажется, что ты стал немного другим человеком.

— Так ты не будешь заезжать в Англию?

— Нет. Что мне там делать? — Джейми отвел взгляд. Ему все же хотелось поехать в Лондон и встретиться с Фионой, но он никак не мог решиться на это: после того, как его отвергла Мика, еще одного отказа он просто не вынес бы.

— Симпатичные цветы, — произнес он, желая заполнить возникшую в разговоре паузу.

— Джейми, скажи мне, я разговаривал с тобой, когда был болен? — Немного.

— Мне очень жаль: я не должен был нагружать тебя своими дурацкими проблемами.

— Это вовсе не дурацкие проблемы, Дитер. Это очень даже серьезные проблемы. Но мне почему-то кажется, что ты с ними справишься, — сказал Джейми и мысленно выругал себя за ту снисходительность, которая всегда сквозит в словах здорового человека, обращающегося к больному.

— Надеюсь, ты прав: теперь я действительно иначе смотрю на многое, да что там, на всю свою жизнь. И поверь мне, это совсем не просто. Так что я больше не участвую в этой гонке за кладом. Я решил, что как только выйду из больницы — а врачи говорят, что это случится в худшем случае дней через десять, — то организую поставку помощи в Югославию. Возможно, я воспользуюсь для этого своими старыми связями, но помощь обязательно дойдет до тех детей. Видишь ли, я решил, что моя жизнь больше не будет такой, как прежде.

— Я знаю, о чем ты: ты словно видишь все в другом свете, так? Теперь ты понимаешь, на какие глупости мы тратили отведенное нам время.

— Джейми, мне кажется, с тобой все по-другому: сыгранные тобой роли доставляли многим людям огромное удовольствие. Ты должен продолжать сниматься!

— Хотя бы для того, чтобы не потерять крышу над головой, — засмеялся Джейми.

— О, теперь тебе можно не тревожиться на этот счет: из нас троих остался один ты, так что этот клад непременно достанется тебе.

— Если он существует. Дело в том, что мы приняли участие в самых необычных поисках клада, о которых я когда-либо слышал. Разгадывать подсказки было не слишком сложно, и я начал задумываться: что это за клад и есть ли он в природе. По-моему, Гатри просто примерил на себя роль Господа Бога.

— Может быть… Возможно, для него это также было игрой — он хотел посмотреть, как мы будем себя вести. Он ходячая загадка, правда? Но я ничуть не жалею о том, что произошло, а ты, Джейми? Я многое понял, но прежде всего мне хотелось бы поблагодарить тебя за спасение Кати — я в большом долгу перед тобой. Как тебе это удалось?

Чтобы убедиться, что их никто не слышит, Джейми оглянулся.

— Дело в том, что меня убивает вся эта волокита с бумагами. Когда я встречаюсь с бюрократом, это пробуждает во мне самые низменные чувства. Я готов разорвать таких людей на части: дети умирают из-за недостатка лекарств и продуктов, страдают без родителей, подвергаются всевозможным унижениям, но эти чиновники все равно не хотят отдавать их. Если бы я делал все по закону, мы никогда не вытащили бы Катю оттуда, так что я попросил медсестру дать ей снотворное и положил ее к себе в сумку. Она еще совсем маленькая и прекрасно поместилась в большой дорожной сумке.

Я прикрыл ее своими вещами, сделал так, чтобы она не задохнулась, и просто пронес ее в самолет как ручную кладь: в аэропорту нас никто не проверял, ведь мы пользовались дипломатической неприкосновенностью. Эти напыщенные инспекторы принесли Югославии хоть какую-то пользу! Как только мы взлетели, я расстегнул сумку, и ты бы видел их лица!

— Класс! Правда, мы сделали тебя преступником, — рассмеялся Дитер. — Мы с Магдой решили удочерить девочку, но ведь мы ничего о ней не знаем, как мы сможем оформить необходимые документы?

— Думаю, вам просто придется подкупить еще нескольких чиновников.

— Пожалуй.

После возвращения в Германию прошла уже неделя, но Дитер все еще быстро уставал и рано ложился спать. Сейчас он лежал и, держа в руках какую-то книгу, смотрел в потолок В комнату вошла Магда с бокалом бренди в руках: Дитер отказывался принимать какие бы то ни было лекарства, заявляя, что алкоголь помогает ему гораздо лучше.

— Тебе удобно? — спросила жена.

— Да, все нормально, — ответил он. Магда нагнулась, чтобы поправить одеяло, и ее полная грудь прижалась к его плечу. По телу Дитера пробежал электрический разряд удовольствия, и он машинально схватил ее за руку.

— Я люблю тебя, — хрипло проговорил он. — И я хочу тебя!

С этими словами он притянул жену к себе и потянулся ртом к ее губам, а руками стал нащупывать ее грудь.

— О, Дитер, — выдохнула Магда, когда его пальцы добрались до ее сосков и стали возбуждать их. Дитер отвел ладони чуть в сторону и охватил губами сначала один, а потом и другой комочек тугой плоти.

Так давно подавляемая чувственность женщины разом хлынула наружу: застонав, она сорвала с себя одежду, откинула одеяло, стащила с мужа пижаму и, толчком заставив его лечь на спину, оседлала сто. По телу Дитера волной пробежал страх, он отвернулся и пробормотал:

— Что толку?

Магда не ответила, лишь начала тереться о него промежностью — сначала мягко, а потом все сильнее и все быстрее. На пах Дитера словно плеснули расплавленного металла, и в нем разжалась какая-то пружина — его мужское достоинство разом восстало. Издав торжествующий крик, Магда насадила себя на него и, смеясь и что-то выкрикивая, начала ритмичные движения. Экстаз охватил их почти мгновенно.

Придя в себя, они сели на постели, изумленно глядя друг на друга, и в один голос воскликнули:

— О, Магда!

— О, Дитер!

Это рассмешило их, и тогда они крепко обнялись — словно для того, чтобы еще немного продлить этот сладкий миг.

— Я считаю, мы должны попробовать еще разок, — заявила Магда, опять беря инициативу в свои руки.

— Да, наверное, — неуверенно ответил Дитер.

На этот раз их слияние было более медленным, более чувственным. Дитер волновался напрасно — то, что всегда его останавливало, бесследно растворилось в дыму и ужасе войны.

10

«К югу от купальни Ариадны…»

Смысла торопиться не было — все конкуренты Джейми уже сошли с дистанции. Он решил на пару дней задержаться в Афинах. Сидя за чашечкой кофе и просматривая местную газету, он в колонке светских новостей заметил фамилию матери. Как оказалось, Поппи как раз находилась в городе. Это удивило Джейми — март был неподходящим временем для посещения Греции, тем более когда речь шла о такой светской львице, как его мать. «Интересно, что она здесь делает’» — подумал он и решил позвонить ей. Это было всего лишь минутным порывом: с тех пор как Джейми в последний раз виделся — с матерью, прошло уже несколько лет, и теперь он вспоминал о ней очень редко.

Поппи тут же пригласила его на свою роскошную виллу неподалеку от Афин. Зрелище, представшее глазам Джейми, было довольно грустным: крашеные перекисью водорода волосы матери были слишком белыми для ее почтенного возраста, и она явно злоупотребляла пластическими операциями — туго натянутая кожа на ее лице чем-то напоминала мрамор, а глаза были постоянно широко раскрыты, словно она не переставала удивляться тому, что видела. Кроме того, по мнению Джейми, яркое малиновое платье с чересчур короткой юбкой совсем не подходило женщине, которой было порядком за шестьдесят. Минуту спустя стало ясно, как Поппи очутилась в Афинах: она познакомила сына со своим новым женихом, ветхим, но очень богатым греком. Джейми с трудом подавил улыбку: мама была в своем репертуаре. «Интересно, она сама еще помнит, сколько у нее было мужей?» — подумал он.

Как он и ожидал, на вилле оказалось полно народу: жизнь его матери была сплошным непреходящим праздником. Поппи тепло приветствовала его, но даже не стала интересоваться, почему его так давно не было видно.

Думая о том, почему он все же навестил мать, Джейми пришел к выводу, что ему хотелось рассказать ей о Мике, Винтер и Фионе. Но за то время, что он провел на вилле, ему так и не подвернулся случай завести этот разговор: они ни на секунду не оставались одни. Да и вообще, с чего он взял, что Поппи захочет говорить о таких вещах? Они ведь никогда не были по-настоящему близки. Наблюдая, как мать суетится вокруг гостей, флиртует с ними, шутит и болтает, он подумал, что напрасно так много ждал от встречи с ней.

Джейми ощущал себя совершенно чужим на бурлившем вокруг празднике жизни, и это удивило его: обычно он чувствовал себя в такой стихии как рыба в воде. Теперь же он с трудом поддерживал светскую болтовню, а гости были ему попросту неинтересны. Он даже отказался от заманчивой, казалось бы, возможности принять участие в игре в нарды — похоже, азартные игры утратили для него былую притягательность. Словом, с ним явно что-то произошло.

Через два дня Джейми тепло распрощался с Поппи и уехал. В Пирее он сел на корабль, идущий на остров Наксос в Эгейском море. Когда полупустой в это время года корабль отошел от берега, Джейми ощутил огромное облегчение.

Эту подсказку он снова разгадал почти мгновенно — хотя что именно было расположено точно к югу от Наксоса, он не знал. Джейми уже бывал на этом острове — много лет назад, когда был молод, а удобная постель и лучшие рестораны еще не являлись для него главным в жизни. Это было задолго до того, как остров поддался соблазну больших туристских денег, и они с другом чудесно провели там время. Они питались и ночевали в простой таверне, каждый вечер напивались допьяна, а когда деньги начали иссякать, просто стали спать на пляже. «Да, то были волшебные ночи», — сказал себе Джейми, стоя на палубе и наблюдая, как корабль приближается к покрытому густой зеленью острову. То были ночи дружеских разговоров обо всем и ни о чем, когда их британская сдержанность растворялась в неповторимой атмосфере свободы. Чаша небосвода у них над головой была не черной, а чернильно-синей, как одеяние Девы Марии, а звезды казались такими близкими, что мысль о том, что человек не одинок во Вселенной, уже не казалась чем-то необычным. В воздухе стоял аромат дикорастущего тимьяна, слышалось непрестанное стрекотание сверчков… Как же давно это было! Теперь после ночи, проведенной на песке, он наверняка почувствовал бы себя больным и разбитым, да и друга, с которым он пошел бы на такое, у него больше не было — разве что… Нет, лучше не думать о Винтер!

Корабль пришвартовался, и Джейми сошел на берег. Он направился туда, где, согласно легенде, располагалась купальня Ариадны, — она совершала там омовения, когда дожидалась возвращения своего беспутного Тесея. Это было глубокое озерцо со скалистыми берегами, в котором Джейми так нравилось кушаться много лет назад: вода там всегда была теплой, как в ванне. Озеро оказалось меньше, чем то, что осталось в его памяти, кроме того, куда-то исчезла та неповторимая романтическая атмосфера. Узкий канал, связывающий озерцо с морем, наверное, и был той точкой отсчета, от которой следовало двигаться на юг.

Наплыв туристов имел хотя бы то преимущество, что можно было легко найти человека, знающего английский и способного помочь в переговорах с местными рыбаками. Разумеется, к югу от Наксоса были расположены другие острова — в Эгейском море их бесчисленное множество. Обсудив со всеми посетителями бара достоинства и недостатки близлежащих островов и выпив при этом огромное количество местного вина «ретцины», Джейми несколько раз услышал, что Наксос — самый лучший из островов, так что ему лучше не утруждать себя утомительным путешествием и остаться здесь. Но в итоге все же выяснилось, что если Джейми нужно какое-то место точно к югу от Наксоса, то лучше всего подходит Ковос. Если судить по отзывам рыбаков, этот Ковос был редкостной дырой: остров так мал, что скорее напоминает груду гальки, брошенную в море рукой какого-то сердитого бога. Остров был почти голым, вино там никуда не годилось, хлеб был невкусным, и даже оливковые деревья напоминали скорее чахлые сосенки, растущие где-нибудь на Крайнем Севере. Кроме того, Джейми сообщили, что жители острова необщительны, а женщины там уродливы — словом, делать на Ковосе было абсолютно нечего. «Лучше оставайтесь на Наксосе», — в один голос твердили ему местные жители.

На следующее утро Джейми встал очень рано и с гудящей головой отправился на поиски рыбака, который согласился бы отвезти его в столь неприятное место. Когда они наконец подплыли к острову, грек очень удивился его желанию сойти на берег не возле кучки рыбацких домишек, стоявших у самого моря, а на маленьком каменистом пляже, расположенном точно к югу от купальни Ариадны. Ковос действительно оказался почти голым — особенно если сравнивать его с Наксосом, осчастливленным источниками воды. Острову явно недоставало гор: Джейми увидел здесь лишь один невысокий холм. Оливковых деревьев почти не было, да и вообще, здешнюю природу никак нельзя было назвать красивой. «Ничего удивительного, что Ковос так не любят туристы», — подумал Джейми.

Он оглянулся, но увидел лишь залитые теплым весенним солнышком камни.

— Ну, спасибо тебе, Гатри! — произнес он. — Куда мне теперь — на север, восток, юг, запад?

Север исключался — там плескались волны. Если бы Джейми пошел на запад, то через сотню шагов опять уперся бы в море. На юг или на восток? Джейми сделал то, что на его месте сделал бы любой другой игрок достал из кармана монетку, подбросил ее и поймал двумя ладонями.

— Юг, — громко сказал он и отправился в путь.

После того как Джейми пересек каменную россыпь, он вышел на дорогу или, скорее, тропинку, петляющую вдоль берега. Тропа вывела его на возвышенность, откуда он увидел большую деревню. Дома были построены на вырубленных в скале террасах, и создавалось впечатление, что они карабкаются вниз по склону. Судя по всему, Джейми отделяло от деревни полторы-две мили. Он начал спускаться с пригорка, но затем остановился и огляделся. На Ковосе не было ни одной нормальной пристани, да и больших судов не наблюдалось. По сравнению с другими островами Эгейского моря он и впрямь казался гадким утенком, но Джейми почему-то пришлись по душе его простота и незатейливость, его неиспорченность цивилизацией.

Подъем, ведущий к деревне, оказался более крутым, чем Джейми показалось издали, так что он вынужден был несколько раз останавливаться и переводить дух. «Да уж, пора бросать курить и пить», — сказал ему внутренний голос: недавно он вновь начал выкуривать по пачке в день. Джейми исполнилось уже сорок три, и он входил в тот возраст, когда курящему мужчине начинают всерьез угрожать болезни сердца и легких. Кроме того, если он откажется от вредных привычек, это поможет ему улучшить внешность и самочувствие по утрам, и у него будет одной тревогой меньше. Его решимость покончить с этими пороками окрепла после того, как на середине подъема его обогнали две старушки, к тому же с тяжелыми корзинами. Судя по морщинам на их лицах, они были раза в два старше его. Проходя мимо пыхтящего Джейми, женщины приветствовали его кивками головы и улыбками.

«Вот черт, меня уже обгоняют какие-то бабушки! Может, у них моторчики?» — про себя усмехнулся Джейми и продолжил свое утомительное восхождение.

Хотя остров был почти бесплодным, на склонах холма, где стояла деревня, поля зеленели буйной растительностью. Залитая солнцем деревенька походила на все остальные, виденные им в Греции: белые домики в обрамлении деревьев, ведущие к домам крутые лестницы, церквушка на центральной площади и довольно невзрачная таверна, у входа в которую были расставлены на мостовой столики и стулья. Насколько видел Джейми, здесь не было ни почты, ни полицейского участка. Он сел за столик, заказал себе пива и осмотрелся. В этом месте кипела жизнь: ничто здесь не напоминало сонную праздность обычной греческой деревни, да и царивший здесь порядок был крайне нехарактерен для южных поселений. Улицы были чистыми, а строения, видимо, регулярно красили. Джейми знал, что такие деревни обычно населены одними стариками: молодежь в поисках работы и развлечений уезжает в большие города. Но здесь все было по-другому: зазвенел звонок, и из здания школы, возбужденно крича, выбежали дети. Джейми видел также немало молодежи и людей среднего возраста — вымирание деревушке явно не грозило. Впрочем, здесь действительно было очень много старых, укутанных потеплее людей. Однако старушки с хозяйственными сумками вовсе не выглядели согбенными дряхлыми развалинами: они все как одна ходили быстро и почти не горбились. Джейми пожалел, что не знает греческого — как хорошо было бы поговорить с этими женщинами и узнать секрет их бодрости!

Допив пиво, Джейми сделал то, что почти всегда делал, попадая в какую-нибудь деревню: пошел на кладбище. Он не раз говорил, что единственное, из-за чего стоит изучать латынь, это возможность читать надписи на могильных камнях. Образование помогло ему и здесь: хотя надписи были на греческом, его знаний древнегреческого хватало на то, чтобы кое-как разбирать их. Его чрезвычайно заинтересовал тот факт, что почти все люди здесь умирали в очень и очень почтенном возрасте. Кое-кто даже доживал до ста десяти — ста пятнадцати лет, а смерть в семьдесят была почти редкостью. Джейми охватил восторг: быть может, Гатри не обманывал их, и эликсир жизни действительно существует? Иначе, почему в деревне так много полных жизни стариков, а под каждым вторым могильным камнем лежит настоящий долгожитель? Интересно, в чем тут дело? Возможно, местные жители знают рецепт какого-то старинного снадобья?

Джейми окинул территорию кладбища и вернулся в таверну, где уже начали подавать обед. «Быть может, дело в пище, которую они едят?» — спросил себя он. Но меню казалось вполне традиционным для Греции: рагу из баранины, салат с козьим сыром и рыба. Все старики пили вино, и на каждом столике стоял бокал с водой. Но не зная греческого, как он сможет выведать их секрет? Возможно, здесь есть какой-нибудь врач, знающий английский и способный помочь ему? Но если этот секрет существует, о нем наверняка известно и другим людям, так почему же его до сих пор не выведал никто из приезжих?

— Прошу прощения, вы не Джейми Грант, знаменитый киноактер?

Джейми обернулся и встретился взглядом с загорелым священником в длинном черном одеянии — кажется, у православных они называются рясами. На груди мужчины висело очень красивое, богато украшенное распятие.

— Да, вы не ошиблись.

— Я так и подумал. У нас здесь есть ваши фильмы: летом мы ставим экран и смотрим кино, в том числе и те ленты, в которых снимались вы. Это очень интересные фильмы, — проговорил священник на правильном английском, но с сильным акцентом. — Можно присесть? — указал он на свободный стул.

— Конечно! Не желаете вина? Неисповедимы пути мирской славы! — усмехнулся Джейми.

— А вы идете следом за ней! Позвольте поинтересоваться, что привело вас сюда? У нас здесь очень мало туристов, даже корабли не заходят. Туристы считают здешние места скучными.

— Возможно, в этом вам повезло, — заметил Джейми.

— Возможно, — улыбнулся священник.

— Вы очень хорошо говорите по-английски, — сказал Джейми, подумав, что именно этих слов от него ждет собеседник.

— Благодарю вас. Когда-то давно я учился в Кембридже, но так и не сумел избавиться от акцента. Наверное, нам вообще трудно выдавить из себя все греческое, — широко усмехнулся мужчина, на миг обнажив белые зубы.

— Кажется, здесь все живут очень долго, — стараясь не выдать своей заинтересованности, заметил Джейми.

— Да, в этом нам тоже повезло: Господь дает нам возможность многие годы наслаждаться созданным им миром.

— Как вы думаете, почему? Вы что, живете в краю вечной молодости?

— Едва ли — люди здесь, как и везде, стареют и теряют красоту. Вряд ли можно назвать большинство местных жителей красивыми, правда?

— Мне кажется, что и в лице пожилого человека можно увидеть настоящую красоту, — слегка покривив душой, вежливо проговорил Джейми: сам он страшился приближающейся старости. Старость может быть к лицу крестьянину или рыбаку, но не кинозвезде. — Все старики здесь передвигаются с такой грацией, что сразу становится понятно: они в чудесной физической форме! — восхищенно продолжал он.

— Быть может, дело в том, что мы живем очень просто? У нас здесь нет автобуса, так что если мы хотим наловить рыбы, приходится добираться до моря пешком или на велосипеде. На острове два автомобиля: один у доктора, второй у меня. Я уверен, что мы с ним умрем молодыми! — засмеялся священник.

— Возможно, все дело в том, что вы едите?

— Кто знает? Наверное, здоровое питание и впрямь продлевает жизнь, но разве не об этом нам твердят все мудрые врачи?

«Похоже, не все здесь так просто», — подумал Джейми, а вслух сказал:

— Я заметил, что все посетители таверны пьют много воды. Это довольно необычно для греков, неужели вы не боитесь, что холодная вода повредит вам?

— Ну, конечно же, не боимся! Как вода может повредить человеку? Наоборот! — воскликнул священник.

— Тогда, возможно, эта вода обладает какими-то целебными свойствами?

Вместо ответа священнослужитель подозвал официанта и заказал рагу и вино.

«Он что, намеренно уходит от ответа?» — подумал Джейми.

— Скажите, вы знакомы с Гатри? — поинтересовался он, когда священник вновь повернулся к нему.

— Ого! Неужели Гатри знают все на свете? — засмеялся грек. — Да, я знаком с ним: мы вместе учились в Кембридже.

— Да? Ага, теперь понятно: он попросил вас помочь мне в моих поисках.

— Вы думаете? Но что именно вы ищете? Возможно, я вам помогу, а возможно, нет, — загадочно ответил священник.

— Гатри отправил нас искать эликсир жизни, — с иронической улыбкой сообщил Джейми: он всегда улыбался так, когда рассказывал кому-то об этом деле. И даже сейчас, зайдя в своих поисках так далеко, он все равно считал, что такой вещи, как эликсир жизни, просто не существует в природе. — Это что-то вроде поиска клада, — добавка он.

— Эликсир — это нечто такое, что бесконечно продлевает жизнь? Да уж, нелегкая задача!

— Да, добраться сюда было непросто, — в нетерпении проговорил Джейми. — Так это все ваша вода?

— Все наша вода? — непонимающе переспросил священник. — Вы про что?

— Наверное, у здешней воды есть какое-то свойство, позволяющее вам жить так долго? — терпеливо произнес англичанин. — Или причина в чем-то еще?

— Да кто знает? — спокойно ответил священник к крайнему раздражению Джейми. — Возможно, причина в здешнем солнце или в том, как мы живем. Мы довольны жизнью.

— Вы куда-нибудь сдавали эту воду для анализов?

— А зачем? Она чистая, от нее еще никто не умирал.

— Но неужели вам никогда не было любопытно?

— Но зачем это нам? Какой в этом смысл?

— К примеру, вы могли бы разливать воду по бутылкам и богатеть, продавая ее.

— Чего ради? У нас и так есть все необходимое, мы вполне счастливы здесь. Мы не испытываем потребности во многих вещах, которые считают необходимыми «цивилизованные» люди и даже жители соседних островов. У нас здесь мир и спокойствие, мы живем жизнью, полной простых радостей. Те, кому этого мало, уезжают отсюда, но те, кто остается, всем довольны. Видите ли, мы все любим друг друга, и это, наверное, главное.

— Так вы считаете, что дело вовсе нс в воде? — разочарованно спросил Джейми.

— Я этого не говорил: просто здесь сошлись воедино определенные обстоятельства, сделав нас такими, какими мы есть. Но мне казалось, что вас должно было быть трое? — уже другим тоном проговорил священник.

— Вначале так и было, но двое других, так сказать, не добежали до финиша. Мне почему-то кажется, что они нашли то, что искали, и эликсир им больше не нужен.

— А вам?

— Ну, у меня протекает крыша над головой, — ответил Джейми, — и мне совсем не помешают лишние деньги. — Он засмеялся, но, увидев, что его собеседник так и остался серьезным, остановился. — Возможно, мне повезло меньше, чем другим, и я так и не нашел себя, — уже серьезным тоном добавил он.

— Понятно. Что ж, молодой человек, в нашей воде нет никаких таинственных свойств: если хотите, я покажу вам, где находится источник. После этого вы сами решите, что делать дальше.

Джейми и священник вышли из деревни и пошли вверх по склону холма. Никакой дороги не было: среди камней петляла лишь узкая тропа. Наконец они остановились у расщелины в скале, увитой густой растительностью. Священник откинул рукой ветви какого-то вьющегося растения, и они вошли в грот. Грек протянул Джейми один из двух карманных фонариков, которые он достал из своей рясы, и они, согнувшись почти вдвое, двинулись по узкому темному туннелю. Вдруг стены раздались вширь, и они очутились в огромной пещере, показавшейся Джейми похожей на какой-то собор. Опустив взгляд, он увидел широкое, спокойное подземное озеро.

— Видите? Это и есть наш источник воды. Что ни говори, но это настоящее чудо, озерцо не пересыхает даже в самое жаркое лето. Мы не знаем, откуда берется эта вода, но все равно благодарим Господа за нее.

Джейми присел на выступ скалы, нависающий над водой. Через щель где-то у него над головой в пещеру проникал солнечный луч, и вода в том месте, куда он бил, была голубой, как бирюза. Или это была не вода, а камень? Джейми не стал проверять, лишь залюбовался этой невероятно красивой картиной. Белые сталактиты свисали с потолка пещеры, словно трубы гигантского органа, навстречу им со дна озера поднимались сталагмиты, напоминающие руины затопленного призрачного города. Завороженный водой, Джейми долгое время сидел у озера и даже не заметил, что священник давно куда-то ушел. Инстинктивно он знал, что достиг конца пути, хотя что ему теперь делать, не имел ни малейшего представления.

Глава 9

Эпилог

1

Джейми прибыл в замок Гатри под Парижем точно в назначенное время: было одиннадцать часов утра 6 апреля, сегодня истекало три месяца с того момента, как они отправились на поиски клада. За это время он столько пережил и столько повидал, что до сих пор был не в силах сделать надлежащие выводы: словом, он вернулся назад, растерянный и сбитый с толку.

Замок изменился до неузнаваемости. В саду уже расцвели весенние цветы, и куда бы Джейми ни бросил взгляд, повсюду он видел детей — они играли на качелях и горках, прыгали на большом надувном замке… Джейми вспомнил, что несколько раз встречал детей во время поисков: маленькая девочка, бегающая по полю битвы на Сомме, грустные, безмолвно плачущие детишки в Бразилии, страдающие несчастные дети Югославии… И каждый раз малыши цепляли какие-то струны в их душах. Как странно — ведь у Дитера вообще не было детей, сын Уолта был неизлечимо болен, а Джейми из страха, что дочь его отвергнет, никогда не встречался с ней.

Двери замка раскрылись: на пороге стоял плосколицый слуга Гатри, который, как теперь знал Джейми, был бразильским индейцем. Джейми сказал, что пришел к Гатри, и слуга провел его через огромную прихожую, до сих пор не обставленную никакой мебелью — если не считать длинного стола и двух рядов стульев вдоль него. Гатри сидел в своем кабинете: том самом, в котором они виделись в прошлый раз.

— Джейми, как я рад тебя видеть, дорогой мой мальчик! И ты пунктуален, как истинный англичанин, — не вставая из-за стола, приветствовал его Гатри. — Шампанского? — Он указал на поднос, где стояли бутылка в серебряном ведерке со льдом, графинчик со свежевыжатым апельсиновым соком и только два бокала.

— Гатри, я почему-то ни секунды не сомневался, что ты предложить мне именно «Бак Физз».

— Надо будет написать в завещании, чтобы мне положили в гроб пару бутылочек этого волшебного напитка.

— Да, было бы неплохо.

— Ты здесь один?

— Ты и сам это знаешь, — кивнул Джейми на два бокала. — Я так полагаю, тебе известно все, что с нами произошло? Ты, словно волшебник, незримо присутствовал рядом с нами все это время.

— У меня есть кое-какие подозрения, но ты должен их подтвердить.

— Бразильские дети потрясли нас всех, в особенности Уолта. Видишь ли, я уверен, что он не знал об этих экспериментах с лекарствами. Да, их проводила принадлежащая ему компания и на его деньги, но он никогда не допустил бы такого, если бы знал. Его просто убило это открытие, и, как мне кажется, он стал совсем другим человеком. Именно поэтому он отказался от продолжения игры: Уолт сказал, что должен вернуться домой и разобраться со своими делами.

— Как раз сейчас он по частям распродает всю свою империю. Уолт-стрит буквально стоит на ушах. Я слышал, что он оставил себе одну лабораторию в Орегоне и учреждает фонд помощи бразильским индейцам — правда, он просто душка? — усмехнулся Гатри. — А как там наш дорогой Дитер? Расскажи мне о нем.

— Я уверен, что ты и так все знаешь, — махнул рукой Джейми. — Когда я видел его в последний раз, он клялся, что бросит нелегальную торговлю оружием и начнет использовать свои связи среди чиновников для того, чтобы без проволочек поставлять помощь в страны, которые в ней нуждаются. Забавно, правда? Но то, что мы видели в Югославии, заставило бы расплакаться даже самого дьявола. Дитер делал все возможное, чтобы помочь югославским детям, он даже чуть было не погиб там — его ранило, когда он вез детишкам медикаменты.

— Да, не повезло бедняге. Но иго мог подумать, что Дитер пойдет на такой риск? Да и потом, он ведь не умер? Зато наш тевтон стал другим человеком: на свои грязные деньги он учреждает фонд помощи детям стран, пострадавших от войны. Похвально, правда? В придачу ко всему он удочерил югославскую девочку — он сам позвонил мне, чтобы рассказать об этом. Итак, дорогуша… — Гатри поднялся на ноги, подошел к сейфу, открыл его и достал три чека, которые он сам же положил туда три месяца назад. — Поздравляю тебя, ты честно заработал эти деньги — если, конечно, отыскал эликсир. А?

— Думаю, что да, — глядя на чеки, проговорил Джейми.

Гатри молчал.

С трудом сдержавшись, чтобы не протянуть к чекам руку, Джейми сказал:

— Знаешь, Гатри, может, я и выиграл, но деньги я не возьму. В последнее время я начал о многом задумываться.

— Правда? — спокойно переспросил Гатри, словно слова Джейми ничуть его не удивили.

— Да, можешь передать эти деньги в ЮНИСЕФ.

— А ты не против, чтобы я оставил их себе?

Джейми вопросительно глянул на друга и чуть разочарованно произнес:

— Что ж, если ты этого хочешь, я не стану возражать. Скажем честно, я ничего не вкладывал в дело, так что вряд ли имею право на выигрыш, и не мне решать, что с ним делать.

— Эти деньги нужны не мне лично — ты ведь об этом подумал, так? Нет, я потрачу их на крох, которых ты, наверное, видел в замке. Милые создания, правда? Конечно, когда они носятся тут, то изрядно шумят, но ведь они не могут иначе.

— Конечно же, я их заметил. И сколько их здесь?

— Двадцать пять, и есть место еще для десятерых. Это и есть мой новый проект — позаботиться о детях, которым нужно отдохнуть от каких-то неприятных воспоминаний. Это не сиротский приют, нет — скорее, такой себе развеселый дом отдыха. Кратковременный курс реабилитации, если по-взрослому.

— Как ты любишь говорить — похвально. Но скажем прямо, Гатри, я не ожидал от тебя чего-то подобного. Почему ты это затеял?

— Пятьдесят лет я только и делал, что получал от жизни все мыслимые удовольствия — был отъявленным гедонистом, так сказать. Поэтому я и решил, что следующие полвека буду менее эгоистичен и перестану бездумно потакать собственным капризам.

— Ты что, отказываешься от своей виллы и всего остального?

— Упаси Боже, нет, конечно же! Я не смогу выдержать общества этих милашек ни дня! — При мысли об этом все огромное тело Гатри содрогнулось. Он подлил в бокалы пенистого, напитка. — Да и от шампанского я тоже не собираюсь отказываться — до такого маразма дело не дойдет. Нет, все будет продолжаться, как прежде, просто я добавлю к палитре своей жизни кое-какие новые краски.

— И когда ты решил стать другим человеком, то постарался сделать то же самое со мной, Дитером и Уолтом? Продемонстрировал нам наши заблуждения?

— Бог ты мой, да разве я творил нечто подобное? — фыркнул Гатри.

— А тебе не кажется, что ты был слишком самоуверен? — продолжал Джейми.

— Джейми, Джейми, где же твое знаменитое чувство юмора?

— Потерял где-то по пути. Я не шучу, Гатри, — не слишком ли много ты на себя берешь? Да кто ты такой вообще?!

— Как кто? Старый добрый Гатри, конечно же, но мне кажется, что у тебя другое мнение на это счет, так? Говори же.

— Ты не имел права делать то, что сделал. Ты помнишь, что сказал нам, когда все это начиналось? «Эта забава поможет вам развеять зимнюю хандру. Вам понравится, ребята!» — Джейми мастерски подделал голос Эвримена. — Я дословно помню твои слова. Так вот, хорошенькая получилась забава! Подумай, что ты сделал с Уолтом, — теперь он напоминает бледную тень самого себя, а ведь он вовсе не тот бездушный дикарь, которым мы его считали, — он действительно хороший человек. А еще ты чуть не убил Дитера — он был на самом краю гибели, и чтобы окончательно выздороветь, ему понадобится несколько месяцев. И что ты о нем знаешь? Что ты знаешь о его детстве, о том, что сделало его таким холодным, замкнутым человеком? А Уолт? Знаем ли мы, почему он стал таким безжалостным дельцом?

— Ну да, конечно, детство как оправдание всего на свете! Ради Бога, уволь, Джейми! — раздраженно ответил Гатри. — Нас всех кто-нибудь когда-нибудь нагибал — это называется жизнью, если ты еще не знаешь.

— Чушь! Ничто из того, что происходило в нашем с тобой стерильном мире, не идет ни в какое сравнение с тем, что случилось с Дитером. Ты знал, что он нашел в каком-то подвале тело своего обожаемого отца — только тело, головы просто не было! Как на него это подействовало, а? А жизнь в Берлине в самом конце войны? А то, как он узнал, что его мать продавала себя, чтобы им было что есть? В наши дни на такого ребенка налетел бы рой всевозможных психологов и психиатров, ему же пришлось расхлебывать все это самостоятельно.

— Но недавно он все же сделал это, не так ли? А если ты хочешь побольше узнать о своем добряке Уолте, я могу тебе помочь: судя по всему, он убил своего отца. Кажется, ты удивлен?

— Я не верю этому!

— Что ж, так даже лучше. Но это правда.

— Но как это случилось? Когда?

— О, много лет назад, он тогда был еще юнцом. Судя по всему, его отец был не очень приятным типом: он избивал сына и жену. Уолт стукнул его по голове и утопил — и нельзя сказать, что я осуждаю его за это.

— Какой ужас! Но как ты узнал? — недоверчиво спросил Джейми.

— Слухами земля полнится.

— Что это значит? Ты собрал досье на каждого из нас? Гатри, ты просто напыщенный подлец!

— У меня были на это свои причины.

— Могу себе представить, как это понравится Уолту: он вынужден таить в душе такое воспоминание, а тут появляется кто-то вроде тебя и все раскапывает.

— Ого, я вижу, ты стал всепрощенцем!

— Гатри, брось этот сарказм! Я знаю лишь то, что Уолт хороший парень. Если он и впрямь убил отца, то за эти годы достаточно настрадался. Не мне судить его. Что же касается тебя, Гатри, даже не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя за то, что ты сделал. Д ля тебя это все было лишь игрой, но ты не имел права так подставлять нас и корчить из себя верховного судью! Наверное, ты возомнил себя Господом Богом? Да ты просто мразь! А злом зла не исправишь, скажу я тебе.

Уже посреди этой тирады Джейми понял, что с мечтой о фильме придется распроститься, но это почему больше не волновало его. Он просто обязан был сказать это Гатри — высказать от имени всех их.

— Банально, друг мой, банально! — почти пропел Гатри. — Ну что, лекция окончена?

— Да ты все равно меня не слушаешь! Для тебя все на свете — лишь повод похихикать.

— Ну что ж, теперь моя очередь сообщить тебе несколько высших истин. Я не играл ни в какие игры — все это было очень серьезно. Если ты богат, то на тебе лежит определенная ответственность, но твои друзья на нее чихать хотели. Они вполне заслуживали того, что с ними произошло. Ты обратил внимание на Жозе, моего слугу-бразильца? Они с женой были простыми доверчивыми индейцами. — «Белые люди знают, что надо делать», — наивно полагали они. Его жена стала одной из жертв Уолта — именно так мне стала известна вся эта грустная история. У них было трое детей, и они были слишком бедны, чтобы позволить себе еще хотя бы одного. От отчаяния жена Жозе приняла то средство. Скоро у них родился ребенок — у него не было задней части черепа, но он был жив. Женщина отнесла его в лес и там убила, а потом, охваченная раскаянием, покончила с собой. Я хотел, чтобы Уолт узнал про последствия своих действий.

— Но ведь он не знал об этом! Ты что, совсем не слушаешь меня?

— Должен был знать. В конце концов, как ты сам заметил, эти опыты проводила его компания.

— Неужели Жозе не мог подать в суд?

— Простой индеец? Не будь наивным, Джейми. Он даже не знал, что может это сделать, В любом случае ему нужна была жена, а не деньги. Кроме того, содрав с Уолта деньги, он не нанес бы ему никакого ущерба — этого добра у твоего дружка слишком много.

— Но зачем нужен был этот запутанный ребус? Почему ты просто не рассказал ему все?

— А ты думаешь, он поехал бы в Бразилию? Я лично в этом сомневаюсь. Он ведь такой занятой человек!

— А что тебе сделал бедный Дитер? За что ты решил его наказать?

— Ты помнишь ту загадочную авиакатастрофу, которая года два назад произошла над Тихим океаном? Тогда еще погибли триста пассажиров.

Джейми хотелось сказать, что такие катастрофы происходят не так уж редко, но он просто ответил, что, кажется, помнит.

— Это была диверсия: на том самолете якобы летел президент одной африканской страны, которого решили устранить политические конкуренты, но при этом пострадали триста невинных пассажиров. Распространенная в СМИ информация оказалась ошибочной — президента не было на том самолете, но зато среди пассажиров находился один мой друг. Это был очень талантливый юноша — его карьера оперного певца только начиналась. Он обладал чудесным голосом, которого мы больше никогда не услышим. Его жена была беременна, но когда услышала о катастрофе, у нее случился выкидыш. Кроме того, она осталась без денег. Такие, как Дитер, называют оружие благозвучным словом «игрушки». Ты сказал, что я затеял все это ради игры, но я не один такой. Дитер тоже любит играть — для него этот бизнес всего лишь игра, источник адреналина. Он достиг успеха во многих других сферах, и у него не было необходимости марать руки таким грязным делом. На эту игру его подвигла одна лишь алчность. Может быть, ты хочешь опять спросить меня, почему я не мог просто высказать ему все? Но что бы это дало? Он наверняка знал обо всем, но остановило ли его это? Нет и еще раз нет! Поэтому были необходимы радикальные меры.

— Так ты запланировал эту игру уже давно?

— Да. Я хотел, чтобы они немного пострадали, и поэтому некоторое время собирал на них информацию. Но то, что вы все остановились в ту ночь в одном отеле, было чистой случайностью. Мне сообщили об этом мои информаторы.

— А я? Что я такого сделал, чтобы заслужить твое внимание к своей персоне?

— Ничего, дорогой мой Джейми, ты само совершенство. Тебя не за что было наказывать. Да, я считаю, что ты питаешь дурацкую слабость к азартным играм, но ведь того же мнения придерживаются и все твои друзья. Да и кому ты этим вредишь? Лишь себе самому. Нет, ты просто подвернулся мне под руку, и было бы невежливо, если бы я не дал тебе возможность принять участие в этой игре. Но потом мне пришло в голову, что ты можешь оказаться полезен, что ты способен помочь Уолту: разве можно рассчитывать, что американец легко разгадает загадки, которые под силу лишь образованному европейцу? В таком случае у Дитера было бы слишком большое преимущество. Но не исключено, что я ошибался и ты кое-что почерпнул из этой игры: вспомним хотя бы то, что ты отказался взять деньги. Кстати, как же твой фильм, неужели ты не хочешь вложить в него эти деньги?

— После того, как все узнали, что ты тоже собираешься принять участие в фильме, люди просто дерутся за право что-нибудь инвестировать в эту ленту. Продюсеры запросто обойдутся без моих денег.

— Но ведь тебе постоянно не хватает наличных. Почему же ты не забрал, приз?

— Гатри, я понял, что жизнь — не только деньги. Да и, откровенно говоря, эти деньги не принесли бы мне радости: после всего того, что я видел, тратить их на удовольствия было бы неправильно. Их следует использовать на благие цели.

— Ты все еще хочешь сняться в том фильме? Или ты внезапно превратился в монаха-отшельника?

— Я мечтаю сняться в нем еще больше, чем раньше. Я в долгах, как в шелках — взять хотя бы клуб «Элизиум». Кроме того, мне надо заботиться о своем доме. Словом, работа нужна мне как воздух. Однако, насколько я понимаю, после того, как я повысил на тебя голос, вряд ли эта роль достанется мне.

— Не глуши, Джейми. Ты сам знаешь, что я обожаю немного пошуметь. Наверное, ты прав и я действительно взял на себя слишком много — я всегда любил совать нос в чужие дела.

— Ну ладно, старый мошенник, твоя взяла, — улыбнулся Джейми, чувствуя, как его злость на Гатри улетучивается.

— Вот и отлично. Но тебе надо хорошенько подумать о Грантли, своем прекрасном доме, который ты любишь больше всего на свете. Посмотрим правде в глаза: без него ты перестал бы быть тем Джейми, которого я знаю.

— Мне представился шанс возобновить карьеру, и будем надеяться, что я заработаю вполне достаточно. Но я уже решил, что если что-то не получится, то так тому и быть. В конце концов, это всего лишь дом — люди и их отношения намного важнее. Возможно, это еще один урок, который я вынес из твоей игры.

— Итак, ты встретился с Паносом, моим другом-священником. Ты ему очень понравился, и он говорит, что ты в жизни выглядишь 'лучше, чем на экране. Мило, правда?

— Он действительно очень хороший человек.

— И какой вывод ты сделал из встречи с ним?

— Дело ведь не в воде, так?

— Ты считаешь? — Гатри бросил на Джейми быстрый взгляд.

— Да. Я не привез ее с собой, но если бы мы сделали анализ, то узнали бы, что это просто вода, содержащая какие-то минералы, — не хуже и не лучше любой другой минеральной воды.

— Так и есть: как-то я отдал эту воду на химический анализ. Но как бы там ни было, это действительно превосходная вода, и на ней можно было бы зарабатывать неплохие деньги — еще бы, «целебная минеральная вода с острова в Эгейском море»! Почему же это тебя не заинтересовало?

— Признаюсь честно, я всерьез думал об этом… Но к чему бы это привело? Жизнь обитателей деревни очень изменилась бы, а я не хочу брать на себя ответственность за их судьбу, Нет, Гатри, если эликсир жизни и существует, то он заключен в нас самих. Думаю, островитяне живут так долго потому, что они довольны жизнью. Если бы мы построили там фабрику по разливу минеральной воды и сделали их богатыми, разве были бы они по-прежнему всем довольны? Через несколько лет они начали бы умирать в семидесяти-, в крайнем случае в восьмидесятилетием возрасте. Я не хотел бы, чтобы это лежало на моей совести.

— Так ты считаешь, что им продлевает годы их жизненное кредо «быть всем довольным»?

— Да, но не только. Когда священник сказал, что они все любят друг друга, я сначала посчитал его слова странными, но теперь я уже так не думаю: возможно, все дело именно во всеобщей любви. Я имею в виду настоящую любовь: не сексуальную, а духовную. Надо любить других людей больше, чем ты любишь самого себя, — с задумчивым видом закончил Джейми.

— Хорошая мысль. Надеюсь, ты прав, мальчик мой. Еще шампанского? Но скажи мне, Джейми, ведь ты получил от всего этого приключения немало удовольствия?

— О да, конечно! То, что я видел, иногда меня пугало, иногда огорчало, но ты прав: это было забавно. Хотя я не хотел бы пережить все еще раз, — рассмеялся Джейми.

2

Почти весь перелет до Лондона Джейми пребывал в глубокой задумчивости. Следовало признать, что с ним что-то произошло: обычно ради денег он готов был на все, но теперь отверг целое состояние, предложенное ему Гатри. А еще он разглагольствовал о любви и удовлетворенности жизнью, а ведь раньше нечто подобное просто не пришло бы ему в голову. «Наверное, я на старости лет двинулся умом», — заключил Джейми, но туг же улыбнулся себе: уже очень давно он не ощущал такого душевного спокойствия. Он с нетерпением ждал начала съемок — но не только из-за денег. Джейми понимал, что это будет отличный фильм, и чтобы хорошо сыграть в нем, ему предстоит изрядно напрячься — однако это ничуть не пугало его, скорее наоборот. Еще более важным представлялось то, что отныне он будет сниматься в кино не ради славы и обожания поклонников: теперь он знал, сколь пуста и эфемерна эта слава. В одном Джейми был уверен «на все сто»: он больше никогда не будет играть в азартные игры. После того что он видел, проиграть за одну ночь сумму денег, вполне достаточную для того, чтобы целый год обеспечивать всем необходимым сиротский приют в Югославии… «В денежных делах я был сущим идиотом, но больше этого не повторится», — сказал себе Джейми. Вообще-то он и раньше давал себе подобные зароки, но теперь знал, что на этот раз сдержит обещание.

Выйдя из здания аэропорта, он взял такси и поехал в свою лондонскую квартиру. Всю дорогу туда он терпеливо и доброжелательно беседовал с таксистом о фильмах из серии про Питера Аскота. «На что мне жаловаться, когда эти фильмы сослужили такую добрую службу: без них мне никто не предложил бы новой роли», — подумал Джейми.

Зайдя в подъезд своего дома, он обнаружил, что лифт кем-то занят, и решил подняться на свой этаж пешком. Он преодолевал ступеньки очень медленно, но не потому, что устал, а потому, что боялся первого после расставания с Микой возвращения в пустую квартиру.

Будет ли там по-прежнему ощущаться ее присутствие? Не вернется ли к нему тоска по ней? Джейми надеялся, что это будет не так он знал, что ему надо вычеркнуть Мику из своей жизни. Теперь ему нужна другая женщина, но это казалось несбыточной мечтой.

Открыв дверь, он нагнулся, чтобы подобрать почту. Она сплошным ковром лежала на полу у порога — значит, за время его отсутствия Мика ни разу здесь не появлялась. Джейми сам не знал, обрадовало ли его это или огорчило.

В квартире царила гнетущая тишина. Джейми некоторое время стоял в прихожей, прислушиваясь к доносившимся с улицы шорохам и шумам, а затем протянул руку к выключателю. Когда свет залил длинный коридор, он на мгновение зажмурился, ибо хорошо знал, что увидит сейчас: стены, сплошь увешанные большими фотопортретами Мики, сделанными знаменитыми фотографами мира. Двадцать Мик в самых разных позах, то в профиль, то анфас… Джейми бросил почту на пол и быстро прошелся по коридору, срывая со стен портреты. Затем засунул их в шкаф — подальше от глаз, — почувствовав при этом, как ему становится легче.

В их супружеской спальне по-прежнему стоял едва различимый аромат духов Мики. Джейми подошел к гардеробу, распахнул дверцы и увидел именно то, что боялся увидеть: вещи жены. Запах ее тела был для него почти невыносимым. Надо будет вычистить здесь все… Но не сейчас: пока что эта задача была Джейми не под силу. Он решил, что сперва как следует напьется, и лишь потом попробует это сделать.

За двумя актами любви, случившимися, когда Дитер пребывал в состоянии полнейшего физического истощения, вполне естественно последовали и другие. Теперь он выплескивал наружу всю ту любовь, которая скопилась в его теле: они с Магдой словно превратились в юных влюбленных, которые лишь учатся доставлять другому удовольствие и познают свои тела. Их счастье омрачало лишь одно облачко: мысли о Гретель. Как сказать ей, что с ними случилось, и что делать — вот что их теперь беспокоило.

Оказалось, что они тревожились понапрасну. Как-то Гретель, стоя на балконе своей комнаты, увидела их, прогуливающихся в саду, и по тому, как они смотрели друг на друга, обо всем догадалась. Сжав портьеру, женщина опустилась на пол. «Они же просто использовали меня!» Охваченная отчаянием, Гретель рванула портьеру, и та вместе с карнизом упала вниз. Войдя в раж, женщина разгромила комнату, после чего быстро собрала свои вещи и навсегда покинула замок.

Уолт подыскал подходящий дом довольно быстро. Здание было достаточно большим, чтобы можно было разместить в нем сына и сиделок, а также устроить гимнастический зал и внутренний бассейн для мальчика. Специалисты говорили Уолту, что Хэнк просто не заметит бассейна и тренажеров, но Уолт не был в этом так уверен, а потому быстро претворил свои замыслы в жизнь.

До этого момента решение о том, где им жить, всегда принимала Черити. Это первое жилье, который Уолт выбрал сам, и ему очень понравился старинный дом на опушке леса, окруженный пышным садом, на уход за которым, как он надеялся, ему теперь хватит времени. Но самым замечательным был открывающийся из окон вид на океан.

Дом располагался более чем в пятидесяти милях от того места, где жила Розамунда, и в двадцати милях от единственной оставшейся лаборатории. Уолт намеренно поселился не слишком близко от матери: он все еще не совсем верил в их примирение и побаивался, что оно может оказаться хрупким. Если бы они жили по соседству, то искушение часто видеть мать могло оказаться слишком сильным. Розамунда сказала, что любит его, и теперь Уолт должен был дать ей время на то, чтобы она его простила.

Его удивляло то, каким довольным он себя ощущал, вернувшись наконец в свой родной штат. Он не раз слышал, как люди говорят о своих корнях, но всегда считал такие разговоры сентиментальной чушью. Но теперь его мнение на этот счет изменилось: возможно, в здешней почве действительно есть что-то такое, что успокаивает его душу и придает ему сил?

Уолт всегда все делал быстро, и сразу после оформления купчей на дом он нанял несколько бригад строителей, чтобы те подготовили здание к переезду, а сам уехал в Нью-Йорк.

Розамунда оказалась права относительно Черити — та не пошла в полицию, и его тайне ничто не угрожало. Кроме того, после разговора с матерью Уолт понял, что чувство вины действительно почти оставило его.

Как только Черити осознала размер отступных, которые предлагал ей Уолт за развод по взаимному согласию — куда входили и квартира на Парк-Авеню, и дом в Коннектикуте, — ее душевная рана, похоже, мгновенно зажила. Уолт узнал, что она вновь с головой окунулась в светскую жизнь.

Тем временем распродажа активов компании шла полным ходом. Уолт прикинул, что на все про все, в том числе на строительство больницы в Бразилии, уйдет приблизительно год. Он начал тревожиться о том, не станет ли он страдать от безделья: управление лишь одной лабораторией не требовало значительных усилий. Но затем ему пришло в голову, что проблемы надо решать по мере их возникновения: в конце концов, можно будет и впрямь заняться садом или вновь начать ловить рыбу. Одно Уолт знал наверняка: он ничуть не будет скучать по той жизни, которую много лет вели они с Черити. «Наверное, мы вращались в этих кругах лишь для того, чтобы скрыть от себя самих пустоту, бесплодность наших отношений», — сказал он себе.

В идеале ему нужен был бы человек, с которым он мог разделить все радости и горести жизни, — желательно Винтер. «Но ведь иметь все сразу невозможно», — убеждал себя Уолт. Его не слишком удивило, когда он обнаружил на столе в своем кабинете письмо, в котором Винтер объявляла о своем желании уволиться: ее мотивы были ему вполне понятны. Он не имел права обременять ее своим признанием. «Наверное, теперь она отыщет Джейми», — предположил Уолт. Он надеялся, что Винтер найдет свое счастье, но мысль о том, что он больше не увидит ее, приводила его в уныние. «Впрочем, — говорил себе он, — мне и без того есть чем заняться в жизни: прежде всего, окружить сына любовью и заботой». Уолт чувствовал себя освобожденным от тягостных обязанностей, а одиночество не пугало его: теперь он понимал, что и так всю жизнь был одинок.

В квартире у Джейми весь день раскалывались телефоны: весть о его возвращении каким-то образом разнеслась по Лондону, и приятели звонили, чтобы приветствовать его после долгого отсутствия и пригласить куда-нибудь. В перерывах между звонками Джейми заставил себя упаковать вещи жены. Теперь сумки стояли в неиспользуемой комнате и ждали прихода грузчика, который должен был наутро их вынести. Чтобы забыть о грызущей его смутной тоске по Мике, Джейми решил заняться сценарием своего будущего фильма.

Налив себе выпить, он опустился в кресло. «Как было бы хорошо, если бы здесь была Винтер, она как рукой сняла бы всю мою грусть», — подумал он. Затем ему пришло в голову, что можно набраться мужества, связаться с ней и рассказать о своих чувствах, а не освобождать трусливо дорогу Уолту. «Слишком много во мне от джентльмена», — хмыкнул Джейми.

Зазвонил дверной звонок Джейми никого не ждал, тем более что было уже шесть часов вечера. Он тяжело поднялся и как был, босиком, по мягкому ковру поплелся к двери.

— Слушаю вас? — спросил он у какой-то девушки, стоявшей в полумраке внешнего коридора.

— Привет, папа, — раздался неуверенный голос. Затем девушка попыталась улыбнуться, но у нее получилась лишь нервная гримаса.

— Фиона?! Какой чудесный сюрприз! — расплылся в улыбке Джейми, и это, похоже, немного успокоило его дочь. В таких обстоятельствах поцелуй был бы перебором, а рукопожатие выглядело бы слишком официально, и Джейми несколько секунд постоял, не зная, что ему делать.

Наконец он решился: взял дочь за плечи, отступил на шаг и произнес:

— Ну, входи же!

Лишь переступив порог, девушка неловко застыла посреди прихожей.

— Как тут мило! — немного не к месту сказала она.

— Не желаешь выпить? — спросил Джейми: он всегда прибегал к алкоголю, чтобы разрядить обстановку.

— Было бы неплохо. Водки, если у тебя она есть.

— Без проблем: по части выпивки твой отец всегда был специалистом. Со льдом?

К облегчению Джейми, Фиона кивнула, и теперь он мог пройти на кухню и постараться прийти в себя — он обнаружил, что его руки дрожат мелкой дрожью. Наконец бросив лед в бокал, Джейми закрыл глаза и замер: ему до сих пор не верилось, что его дочь здесь. После стольких лет, а главное после того, как Фиона сказала, что не хочет его видеть…

Они поговорили о малозначащих вещах: о погоде, о его коллекции современного искусства, о фарфоровых солдатиках, которые он собирал… И все это время Джейми наблюдал за девушкой, оценивал ее, понимая, что она делает то же самое.

«Она просто прекрасна, и в ее внешности больше от меня, чем от Салли», — с горделивой радостью сказал себе Джейми.

— Как твой колледж? Кажется, ты изучаешь антропологию? — спросил он.

— Откуда ты знаешь? — удивленно проговорила Фиона.

— Ну как же, я регулярно получаю письма от вашего семейного юриста, — ответил Джейми и решил, что следует сменить тему: разговоры об адвокатах и о делах вряд ли приличествуют такой ситуации. — Знаешь, я как раз недавно побывал в Бразилии и даже видел индейцев — так, как сейчас вижу тебя, — сказал он и тут же поймал себя на мысли, что намеренно затевает легкий, ни к чему не обязывающий разговор. «Похоже, я просто боюсь узнать, почему Фиона пришла и что она хочет», — подумал он.

— Вообще-то я занимаюсь современной антропологией — нашим обществом, причинами разводов и тому подобными вещами.

«О, Боже, ты собираешься работать в социальной сфере! Как это мрачно», — хотелось ответить Джейми, но он просто проговорил:

— Понятно.

Повисло неловкое молчание.

«Это просто смешно: так мы ни к чему не придем», — подумал Джейми и сказал:

— Послушай, но почему ты…

— Послушай, папа, я должна… — одновременно с ним заговорила Фиона.

— Говори сначала ты, — сказал Джейми, когда они отсмеялись.

— Мама умерла.

На секунду молчание воцарилось вновь.

— О, Боже, мне так жаль! Когда это случилось? — спросил Джейми, про себя удивившись тому, что он абсолютно ничего не ощутил при известии о смерти женщины, с которой прожил несколько лет и которая родила ему дочь.

— Десять дней назад. У нее был рак. — Фиона проговорила это таким сухим тоном, что Джейми задал себе вопрос, сдерживает ли она свои чувства или дело тут в чем-то еще.

— Теперь понятно, почему она мне звонила, — сказал он, вспомнив о звонке, как-то под Рождество раздавшемся в его квартире. Наверное, Салли звонила, чтобы сказать, что она умирает? Или она хотела загладить былые ошибки?

— Она что-нибудь говорила… обо мне?

— Нет, ничего, — словно извиняясь, ответила Фиона.

— Я попытался перезвонить ей, но никто не брал трубку. На следующий день я уехал, а потом, если честно, просто забыл об этом звонке.

— А почему ты должен был о нем помнить? Наверное, она позвонила перед тем, как лечь в больницу.

— Наверное.

— Мне пришлось разобрать ее вещи… знаешь, я решила продать дом… — сбивчиво заговорила девушка, как будто никак не могла решиться в чем-то признаться.

— Понимаю. Наверное, ты чувствовала себя просто ужасно? Я рад, что мне за всю жизнь ни разу не приходилось после смерти близкого человека делать что-то в этом роде. Но неужели твой отчим не мог сделать это вместо тебя?! — спросил Джейми, чувствуя, как в нем поднимается злость на этого незнакомого ему человека.

— В прошлом году он от нас ушел. Он и так продержался очень долго: последнее время они с мамой с трудом выносили друг друга. Я его не виню: характер у мамы был совсем не сахар. После того как он ушел, я так по нему скучала! Он не знал, что она болела. Да и никто этого не знал: все произошло слишком быстро.

— Хоть это хорошо, — ответил Джейми, решив, что будет бестактностью рассказать, как трудно ему самому было уживаться с Салли. — Фиона, я думаю, ты таишь на меня обиду за прошлое, считаешь, что я тебя бросил. Но на самом деле я всегда о тебе помнил, просто…

Он остановился, подумав, как сложно ему объяснить молодой девушке все хитросплетения своей жизни.

— Ты считал, что лучше, если я не буду видеться с тобой, так? Ты не хотел, чтобы я страдала.

— Да, в том-то все и дело. А еще…

Джейми вспомнил свой ночной разговор с Винтер и несколько секунд помолчал.

— Думаю, еще я оберегал самого себя. Когда я встречался с тобой, мне было невероятно сложно говорить тебе «до свидания», и я решил прекратить эти встречи. Я надеялся, что однажды ты меня поймешь. Я хорошо помню, как в нашу последнюю встречу ты отказалась со мной разговаривать. Фиона, я сделаю все что угодно, лишь бы ты дала мне шанс все исправить! — Он проговорил это умоляющим тоном, ничуть не стесняясь открыто демонстрировать свои чувства.

— Я ненавидела тебя, так на тебя злилась… — Девушка помолчала, словно пытаясь взять себя в руки.

Сердце Джейми екнуло. Тем временем Фиона продолжала.-

— Когда я смотрела твои фильмы или видела твои фотографии в газетах, меня охватывала ненависть к тебе. Я никогда никому не признавалась в том, что ты мой отец: в школе я говорила, что то, что я ношу фамилию Грантли и очень похожа на тебя, всего лишь дурацкое совпадение.

— Понятно, — чуть слышно произнес Джейми.

— Но теперь все изменилось: то, что я недавно открыла, смутило меня. За последние несколько дней я узнала, что мама всю жизнь лгала мне о тебе. Видишь ли, она говорила, что ты бросил нас, ничего после себя не оставив, что ты не хотел, чтобы я родилась, заставлял ее сделать аборт, а когда я появилась, ты не признавал меня своей дочерью. После того как она умерла, я начала рыться в ее бумагах и нашла вот это. — Фиона открыла большую сумку, которую она все это время держала в руках, и достала толстую пачку писем, перевязанных синей лентой.

— Наверное, она окончательно запуталась в своих чувствах к тебе, — продолжала девушка. — Ведь такими ленточками перевязывают только письма от любимых, правда? А в одной из комнат на чердаке нашего дома я нашла альбомы, целиком посвященные твоей карьере в кино. В них мама аккуратно вклеивала статьи и фотографии — их там сотни, такое впечатление, что она не пропускала ни единой заметки. И при этом она говорила, что ненавидит тебя. Не думаю, что это было правдой — скорее, она тебя всегда тайно любила. Как это грустно! Вот письма, которые она получала от тебя все эти годы. Они все мне рассказали, почему ты ушел, что ты чувствовал ко мне, откуда у нас были деньги… Я и не знала, что эти деньги мне присылал именно ты, что ты основал для меня доверительный фонд. Мама говорила нам — мне и отчиму, — что это сделал мой дед. Кроме того, я нашла на чердаке кучи коробок с подарками от тебя, и все они были нераспечатанными. Я тогда так расстроилась, что целый час проплакала. Как же это отвратительно — разве можно так поступать с собственным ребенком?! Да и по отношению к тебе это было очень некрасиво… Я хотела бы, чтобы она была жива и знала, что мне теперь известна правда. Я до сих пор злюсь на нее.

Пока Фиона это говорила, Джейми охватывало все более сильное возбуждение. Места для злости на Салли у него в душе просто не осталось.

— Фиона, не стоит винить ее за это, — проговорил он. — Я действительно был отвратительным мужем, в этом она не лгала. Я был беспутным гулякой, а твоя мать хотела размеренной, спокойной жизни — того, чего я не мог ей дать. Я очень плохо играл роль отца семейства, — засмеялся он.

Фиона также хихикнула, и это еще сильнее подняло настроение Джейми.

— Что ж, я рад, что ты теперь знаешь правду. Хотя мне не очень понравилось то, что, оказывается, из меня делали какое-то чудовище.

— Но почему ты не пришел и не рассказал мне все? Мы потеряли так много времени!

— Я боялся. Когда я попытался это сделать, меня ждало горькое разочарование, — криво усмехнулся Джейми.

— В жизни ты лучше, чем в фильмах, — застенчиво произнесла девушка.

— Но, наверное, не такой крутой?

— Знаешь, а я помню, как ты водил меня в зоопарк. С тобой было так весело, я всегда смеялась до упаду.

— Возможно, мы еще сможем повеселиться. — я не слишком изменился с тех пор.

— Я не против — если ты считаешь, что еще не слишком поздно, что обида не испортила все на свете.

— Фиона, дорогая моя, мы сейчас же забудем все обиды! Моя любовь к тебе никуда не делась — она всегда будет жить в моем сердце!

Джейми почувствовал, что сказал банальность, и, опустив взгляд, смущенно замолчал. Затем, глядя куда-то в сторону, робко спросил:

— У тебя есть какие-то планы на вечер? Может быть, сходим куда-нибудь, поужинаем?

— С удовольствием, папа: нам надо так много наверстать.

— Это точно.

И лишь после этого Джейми позволил себе обнять дочь. Фиона прижалась к нему, и он сквозь слезы радостно засмеялся. — будущее, лишь час назад казавшееся ему таким мрачным, вдруг окрасилось в розовые тона.

Уолт опять жил в Нью-Йорке, а потому возобновил воскресные посещения сына. Сейчас он сидел в такой непохожей на больничную палату комнате Хэнка и держал мальчика за руку. Медсестры предупредили его, что у Хэнка наступило обострение. Он стал еще более худым, чем был четыре месяца назад, когда отец видел его в последний раз, кроме того, у него началось какое-то респираторное заболевание. Нормальный ребенок выздоровел бы за пару дней, но для Хэнка все это означало постельный режим, антибиотики и постоянный контроль — иначе ОРЗ могло перерасти в воспаление легких. Сиделки называли это обострением, но что же тогда было обычным состоянием? Неподвижно сидеть в инвалидном кресле перед работающим весь день напролет телевизором?

Словно только, что сообразив, что телевизор работает, Уолт резко встал и выключил его. По реакции Хэнка никак нельзя было судить, нравится ему та или иная программа или нет. Уолта это немного раздражало. Некоторое время назад он поставил в комнате сd-диплеер на пять дисков и попросил сиделок, чтобы музыка играла постоянно. В надежде добиться от мальчика хоть какой-то реакции: он опробовал все жанры — симфонии, оперу, поп-музыку и даже хэви-метал. «Надо будет поговорить насчет телевизора — зачем Хэнку бессмысленно сидеть перед ним?» — подумал Уолт.

Он поставил в проигрыватель диск с песнями Симпли Реда — он всегда это делал, когда приезжал к сыну, и однажды, перед самым уходом, ему показалось, что при одной песне Хэнк пожал ему руку. Музыка заиграла, и он вновь сел на стул и взял мальчика за руку.

— Хэнк, я купил новый дом, и скоро ты будешь жить со мной. Никаких частных лечебниц. Может быть, мы с тобой когда-нибудь еще пойдем на рыбалку — ты помнишь, как мы это делали раньше? А из окон своей комнаты ты будешь смотреть на океан и миграции китов…

Он разговаривал со своим сыном-калекой целый час.

— Я никогда тебя не брошу, Хэнк, никогда! Мы всегда будем вместе, правда?

Из-за музыки и того, что все внимание Уолта было сосредоточено на мальчике, он не услышал ни стука в дверь, ни тихих шагов по мягкому ковру. Поэтому когда его плеча коснулась чья-то рука, он вздрогнул.

— Привет, Уолт. Надеюсь, ты не возражаешь, что я вот так, без предупреждения, заявилась сюда?

Мужчина резко обернулся.

— Винтер! — воскликнул он. — Вот так сюрприз! Как ты меня нашла?

— Но ведь сегодня воскресенье. По воскресеньям ты всегда сюда приезжаешь, — ответила Винтер и улыбнулась.

Уолту тут же безумно захотелось протянуть руку и коснуться ее прекрасных губ.

— Винтер, я и не думал, что когда-нибудь увижу тебя вновь. Особенно после того, как… Когда ты решила уйти, я понял твои мотивы. Я признаю, что сделал невозможной твою дальнейшую работу в компании. Мне уже известно, что ты выехала из своего кабинета… Я и подумать не мог, что увижу тебя здесь.

Уолт понимал, что несет неимоверную чушь, но ему оставалось лишь болтать о пустяках — иначе он вновь выставил бы себя дураком, заговорив о своих чувствах.

— Я передумала — если, конечно, ты примешь меня.

— Конечно же, приму, но работы для тебя больше нет. Когда я сказал, что собираюсь все продать, то говорил серьезно. Я подыскал нам с Хэнком дом, и скоро мы возвращаемся в Орегон. Я оставил там лабораторию и буду продолжать исследования: ты знаешь, что ген, ответственный за болезнь Хантингтона, уже выделили? Возможно, грядущим поколениям эта болезнь уже не будет угрожать. Теперь я собираюсь сосредоточиться на поисках средства, способного помочь тем, кто уже заболел. Быть может, вернувшись к своим корням и занявшись этой задачей, я достигну какого-то душевного равновесия.

Женщина вновь мягко коснулась его плеча:

— Уолт, я передумала вовсе не в смысле работы.

Она стояла перед ним, выпрямившись и глядя почти вызывающе, словно заставляя себя произносить эти слова через силу.

— Твое предложение все еще остается?

— Какое предложение?

— Ты говорил, что любишь меня. Это правда или ты сказал под влиянием импульса?

— О, конечно, правда! Я ни разу не говорил таких слов другой женщине!

Уолт вскочил на ноги, держась одной рукой за изголовье кровати сына, словно боялся упасть.

— Так вот, Уолт, я вернулась к тебе. Я тоже тебя люблю и хочу быть с тобой. Все эти недели, пока ты находился в Орегоне, мне было очень плохо, и в конце концов я сказала себе, что просто грущу по тебе. Думаю, в глубине души я уже давно знаю, что люблю тебя, но мне почему-то не хотелось в этом признаваться, даже самой себе. Я постоянно убеждала себя в противном — наверное, потому, что не совсем тебе доверяла.

— Но ведь… — начал Уолт.

— Нет, Уолт, позволь мне закончить, иначе мне просто не хватит на это смелости. Я была не права, когда отказывала себе в шансе стать счастливой. Я полюбила тебя таким, какой ты есть, а не какой-то идеализированный твой образ. Лишь глупая женщина может надеяться на то, что переделает своего мужчину. Лучше я приму тебя таким, чем буду жить вообще без тебя.

— Винтер… — чуть слышно выговорил Уолт.

— А потом мне пришло в голову, что ты ничего не знаешь о моих чувствах к тебе — наверное, я скрывала их слишком умело. Ведь после того, как ты отказался от участия в поисках клада, ты мог найти себе кого-нибудь другого! Я поняла, что если не отыщу тебя, если мы не попытаемся начать все сначала, весь остаток жизни я буду казнить себя за это — хочешь, верь мне, хочешь, нет.

— Но, Винтер, я стал другим человеком! Мне не нужен никто — только ты. Ты как будто околдовала меня.

— Но я должна сказать, — продолжала женщина, как будто не слыша его, — что у меня есть одно условие. Я не желаю быть лишь очередной твоей любовницей — этого мне недостаточно. Я хочу значить для тебя больше, чем просто очередной экземпляр в твоей коллекции. И если между нами что-то возникнет, то я попросту не вынесу, если потом ты меня бросишь.

— О, Господи, за кого ты меня считаешь? — Уолт взял Винтер за руку. — Не нужна мне никакая любовница! Как только я стану свободным, то тут же попрошу твоей руки.

— Уолт, я хочу быть твоей женой, — просто сказала Винтер.

— О, я не верю собственным ушам! Мне казалось, что я окончательно все испортил. Должен сказать тебе, что отныне буду вести совсем иную жизнь — тихую, спокойную, никакого праздного времяпрепровождения в обществе денежных мешков.

— Я тоже хочу спокойной жизни в штате Орегон.

— А мне казалось, что тебе приглянулся Джейми.

— Джейми хороший человек, но ты можешь себе представить меня в роли его жены? С его-то стилем жизни… Хозяйка поместья в Англии, жена суперзвезды мирового кино со всеми вытекающими… Нет, Уолт, это не для меня, — рассмеялась Винтер. — Думаю, Джейми действительно казалось, что он полюбил меня, но он все еще не пришел в себя после разрыва с женой, и пройдет немало времени, прежде чем Джейми сможет кого-то по-настоящему полюбить. Как друг Джейми мне очень нравится, и я надеюсь, что смогу поддерживать дружбу с ним и дальше. Но любить кого-то значит ощущать, что без этого человека в твоей жизни многого не хватает — именно это я чувствую к тебе. Нет, Уолт, мне нужен только ты.

— Милая моя, ты ошибешься — это ты нужна мне.

Туг до них донеся едва различимый вздох.

— Хэнк! — в один голос воскликнули они.

— Он слышит нас! Я всегда говорил, что он воспринимает происходящее!

Уолт прижал Винтер к себе — так крепко, словно боялся, что она может исчезнуть. Постояв так несколько секунд, он отпустил женщину, взял ее лицо в свои ладони и застыл, глядя на нее, запоминая, как она выглядит в это мгновение.

Затем он медленно опустил голову и приблизил губы к ее лицу. Губы Винтер чуть разошлись, и поцелуй, который Уолт считал лишь несбыточной мечтой, наконец-то стал реальностью.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Уменьшительно-ласкательное от немецкого Heinrich (Генрих).

2

Жареная филейная говядина с картофельным суфле.

3

Английское Charity — милосердие.

4

Стипендия для обучения в Оксфордском университете, получать которую имеют право студенты из США, стран Содружества и Южной Африки.

5

Winter — зима.

6

Британский художник, фотограф и дизайнер.

Content

Берг Анита Алчность

Анита Берг Алчность

Глава 1 Дитер

1

2

4

5

6

Глава 2 Уолт

1

2

3

4

5

6

Глава 3 Джейми

1

2

3

4

5

6

Глава 4 Джейми

1

2

3

4

5

6

7

Глава 5 Уолт

1

2

3

4

5

6

7

Глава 6 Дитер

1

2

3

4

5

Глава 7 Бал у Гатри

1

2

Глав 8 Поиски сокровища

1

2

3

4

6

7

8

9

10

Глава 9 Эпилог

1

2

Примечания