Гаврилович Владимир

Куда улетает Ангел

Владимир Гаврилович

Куда улетает Ангел

Святая Параскева

Матерям

В этом мире за все нужно платить. Ничто не приходит нам даром, кроме милости Божией…

Из услышанного

1

В мыслях она укоряла себя: «Впервые — это же надо такому случиться! — за несколько десятков лет проспала рассвет». И вот теперь, не застав восход солнца и не прочувствовав его новую энергию, разве могла предвидеть, как он, этот весенний день, сложится и чего от него ожидать? Как на беду, утреннее солнце даже ни на минуту не показалось в широком северном окне, у которого она стояла уже около двадцати минут, вероятно, оно вообще сюда никогда не заглядывало, и его отсутствие еще больше расстраивало пожилую женщину. Находясь в глубокой растерянности, она рассматривала то крутые верхушки недалекого соснового бора, то одноэтажный районный городок, который, правда, за последние годы разросся и теперь стремился ввысь, но все ее мысли были о том же. Блуждая в предположениях — почему это с ней случилось? — и не находя нужного ответа, даже не услышала, что по коридору второго этажа сюда кто-то стремительно приближался.

Со стороны могло показаться, что за светловолосой девушкой в бежевом пальто кто-то гнался: она шагала очень быстро, почти бежала, а в ковровое напольное покрытие мягко и глухо опускались высокие тонкие каблучки черных сапожек. На ходу, не глядя перед собой и ни на что не обращая внимания, она что-то искала в своей такого же цвета, как и пальто, сумочке-клатче. Однако старания, невидимому, были напрасными, и из-за этого девушка была раздосадована. Остановившись напротив дверей приемной, она снова нервно стала что-то искать в сумочке. Наконец, когда пропажа нашлась за прорвавшейся подкладкой и очутилась в ее руке, девушка с облегчением вздохнула, даже мимолетная улыбка тронула ее тонкие красивые губы. И только собралась поднести найденный ключ к замку, что-то подсказало ей: здесь, на длинном коридоре райисполкома, она уже не одна.

Круглые электронные часы, напоминавшие затаившуюся сову, моргающим ярко-синим цветом высвечивали только семь утра. До начала рабочего дня было полтора часа и, разумеется, девушка никого в райисполкоме в это время не собиралась встретить. Она решительно крутанулась на каблучке и увидела в нескольких шагах от себя стоящую у окна женщину. Все, о чем разочарованная девушка подумала в этот момент, было написано на ее лице: «Это какая-то напасть, все планы рушатся! С самого утра придется выслушивать чьи-то жалобы…»

Но на смену явному неудовольствию вдруг пришло удивление: что-то знакомое ей показалось в фигуре ранней посетительницы. Та так и не обернулась на появление рядом другого человека. Одновременно девушка поняла, что стоявшая к ней спиной женщина уже немолода, и ей, очевидно, очень тяжело: одной рукой она держалась за широкий подоконник, а второй опиралась на металлическую трость.

Девушке стало жаль ее, ведь присесть негде — по какой-то причине в правом крыле неуютного и темного коридора недавно убрали стулья. Скорее всего, ранняя посетительница приехала издалека. По-видимому, ей не было куда деваться, и сюда, на второй этаж, сжалившись, ее провела сердобольная уборщица — судя по тому, как в левом крыле загремело ведро и специфично зашаркала по полу швабра (в пустом здании это напоминало небольшое землетрясение), тетя Лиза была занята своей повседневной работой.

Оторвавшись от своих предположений, девушка негромко спросила:

— Простите, а вы к кому?

Женщина услышала ее. Медленно повернулась на приятный голос, что есть сил двумя руками оперлась на ручку трости. Настроенная еще долго стоять у окна и тоже не ожидавшая в этот ранний час кого-то увидеть из сотрудников райисполкома, с нескрываемым удивлением она посмотрела на девушку, добродушно ей улыбнулась и негромко ответила:

— Доброе утро, милая!

Екатерина, так звали секретаря приемной, до сей поры была уверена: уж что-что, а удивить ее уже ничем невозможно. Практически ежедневно приходилось принимать и выслушивать разных ходоков, которые приходили и приезжали со своими непростыми проблемами и, зачастую, даже бедами к местному руководству. Сердобольная, она жалела каждого, старалась подсказать, помочь, чем могла. Но больше всего переживала за стариков, которых несправедливо обидели. Девушка, конечно, подмечала и то, что не всегда пришедшие в приемную райисполкома за правдой были столь опрятны, как эта высокая, худощавая, седая женщина. И, пожалуй, сейчас это больше всего ее изумило.

На ранней посетительнице был аккуратный шерстяной, светло-синего цвета костюм, поверх белой блузки красовались огромные янтарные бусы. Ноги были обуты в добротные теплые кожаные сапожки, а узкие плечи покрывал серо-голубой пуховый платок. Сбоку, на широком подоконнике, лежала сложенная вдвое сиреневая куртка, а рядом с ней небольшая коричневая сумка — в тон зимним сапогам. Все говорило о том, что посетительница следила за собой.

Мгновения хватило, чтобы девушка поняла еще одну важную вещь: стоящая перед ней женщина в молодости была чрезвычайно красива. Продолговатое, с глубокими морщинками, говорящими о прожитом, но очень светлое лицо даже с годами не утратило многое из своей прежней природной красоты — оставалось привлекательным, миловидным и женственным, чего бы желала для себя в таком почтенном возрасте любая из представительниц прекрасного пола. Седые волосы не потеряли своей густоты, сзади они аккуратно были уложены в гульку (такие, девушка хорошо помнила, в школе носили ее учителя), скрепленную золотистой заколкой с вкраплениями янтаря. А глубоко посаженные глаза, удивительного, схожего на светло-васильковый, цвета, в которых ощущалась какая-то глубокая грусть, но в них не было безразличия, безысходности и отчуждения, с чем в глазах людей девушка практически ежедневно встречается и видит в этой приемной, все время доверительно улыбались ей.

В какое-то мгновение Екатерине показалось, что ранняя посетительница, она бы дала ей не больше семидесяти пяти лет, чем-то была похожа на не так давно ушедшую из жизни ее родную бабушку. «Баб Маня» — так они, внучки, звали ее, — жила в недалекой от городка деревушке и работала фельдшером в сельской амбулатории. Так как заменить ее было некем, до последнего своего дня лечила земляков. И умерла прямо на работе, успев поставить укол односельчанке… А еще эта чужая женщина совсем не пахла старостью, как многие из пожилых посетителей, — от нее, как и от ушедшей навсегда бабушки Мани, исходил приятный аромат трав, особенно мяты и чабреца, а еще ванили и корицы, словно та только что выпекала домашнюю сдобу и вот-вот собиралась подавать к столу вкусный чай.

От неожиданно нахлынувших чувств девушка едва не расплакалась, словно на самом деле столкнулась с родным человеком, которого с годами вспоминала, к сожалению, все реже и реже. И мысленно упрекнула себя, что редко бывает на ее могилке, а бабушка, наверное, заждалась…

— Здравствуйте… Меня зовут Катя, я — секретарь… — отрываясь от своих спрятанных в глубинах души воспоминаний, девушка представилась и растерялась, даже чуть-чуть покраснела, опустив глаза.

Пожилая женщина ощутила происходящие в этот момент какие-то внутренние перемены в настроении девушки и еще больше удивилась. Она внимательно рассматривала эту сосем молоденькую сотрудницу администрации, чем-то напомнившую ей саму себя в молодости.

— Здравствуй, милая… — голос женщины был низкий, но не грубый, мягкий. Она доверительно улыбнулась юной незнакомке и дружелюбно продолжила. — Я вот, деточка, к главному нашему начальству.

— А кто вы, откуда? — уточнила Екатерина и, как внучка бабушке, снова улыбнулась посетительнице.

— Меня звать, милая, Параскева Максимовна Миронова. Я из Веснянки. Это, считай, край нашего района, медвежий угол, как говорят. Знаю, неприемный день, но, может, все-таки примет меня Дмитрий Васильевич? Будет ли он сегодня, доченька, на работе?

— Ах, да… — девушка в эту минуту что-то вспомнила и снова улыбнулась. — Я же видела вас. Да, да… В прошлом году, это был День Победы… Вы с Дмитрием Васильевичем на параде в первой колонне шли. Потом наш шофер Пётр Сергеевич вас домой отвез. Вы же — подпольщица, партизанка, ветеран войны, заслуженная учительница, правда?

— Так, деточка, было и такое… — на мгновение задумалась, вспомнив прошлогодний городской парад, посетительница. Но тут же отбросила эти хорошие воспоминания и уточнила, зачем в общем-то она пожаловала сюда в столь ранний час. — Дело у меня к нему. Личное дело. Хотелось бы именно сегодня решить его, а то, получится, зря выбралась из своей деревни. Ведь к нам рейсовый автобус заезжает среди недели по вторникам да по пятницам, в райцентр прибывает уже после десяти, и как тут угадаешь, будет ли нужный человек на месте? А тут оказия такая возьми да случись! Мой сосед хотел еще до работы дочке свежину отвезти, она у него с той стороны реки живет, так ехал все равно мимо, вот я и напросилась в дорогу к хорошему человеку, не отказал старушке. Так представляешь, деточка, уснула я на заднем сиденье его машины. И рассвет проспала, в городе не заметила, как и оказались, еще мало кто здесь и проснулся…

Видно было, что услышанное озадачило секретаря. Подумав несколько секунд, девушка предложила:

— Давайте поступим так, Параскева Максимовна. Подождете у меня в приемной. Давайте потихоньку пройдем со мной… Я чаек нам заварю. А Дмитрию Васильевичу попытаемся на мобильный набрать. Он с утра ведь в «Сельхозтехнику» планировал. Здесь еще долго никого не будет… Возможно, сам сможет принять, а, может, распорядится, чтобы вас выслушал и нужный вопрос решил кто-либо из его заместителей.

— Нет, деточка, никто мне не поможет… Я знаю. Только он. Мне в сельсовете отказывала наш председатель Курочкина уже не раз. Потому и решилась, приехала. В его это власти. У меня не совсем обычный вопрос. Дождусь его.

— Тогда я вам помогу, возьму вашу курточку…

Когда Екатерина отворила дверь в просторную приемную, вдруг обе — секретарь и посетительница — опешили от увиденного и некоторое время не решались войти. Все помещение было заполнено золотисто-огненным ярким светом, через широкие окна лились радостно-торжественные, искристые солнечные лучи. Мгновенно они захватили небольшую часть и этого угрюмого, темновато-неуютного коридора и ослепили женщин. Девушка не заметила, как Параскева Миронова искренне им улыбнулась, словно встретилась с кем-то особо долгожданным и родным, тем самым предвестником положительного решения ее мечты, как еле слышно прошептала: «Слава Богу!» А Екатерина подумала в этот момент о своем: «Наконец наступила весна! Судя по всему, этот апрельский день обещает быть по-настоящему солнечным и очень теплым, и он приблизит меня к одной счастливой встрече…»

Опираясь на трость, Параскева Максимовна аккуратно переступила через порог и потихоньку направилась к стульям, которые в рядок стояли сбоку от стены, за ней как раз и находился кабинет руководителя района. Екатерина завороженно наблюдала за седой и такой красивой старушкой, утопающей в солнечном золоте, и снова вспомнила свою бабушку, которая в последние годы своей жизни жаловалась на ноги и тоже передвигалась с ореховой клюкой.

Миронова, поставив трость в угол и устроившись на крайнем стуле, снова тепло, с благодарностью улыбнулась девушке. Екатерина, державшая в руках ее куртку, все еще оставалась мыслями где-то далеко, в деревенском детстве. Ощутив на себе добрый взгляд пожилой посетительницы, она вспомнила, чем сейчас должна заняться, и сдвинулась места. Закрыв глаза, шагнула, словно в прорубь, в ярко-притягивающую солнечную пелену света.

Через пару секунд девушка уже стояла у шкафа. Развернула и повесила на плечики бабушкину куртку. Туда же направилось и ее демисезонное красивое пальто. На верхней полочке оставила свою сумочку. Затем переобулась в офисные белые туфли на длинном каблучке, а сапожки, в которых пришла на работу, быстро спрятала в нишу. Обернулась и увидела, что пожилая женщина внимательно наблюдает за каждым ее движением. Краешки ровных, немного бледно-розовых губ посетительницы, которых все-таки коснулось время, словно говорили: «Да, мы — женщины, и чтобы ни делали, не должны забывать о себе, всегда обязаны стремиться быть красивыми». Юная секретарь — это было видно по доброжелательному и одобрительно-оценивающему взгляду — ей понравилась, и девушке было очень приятно.

— Простите, Параскева Максимовна, мне лишь минуточка еще нужна…

— Конечно, деточка, знай свое… — ласково ответила женщина и медленно перевела взгляд на настоящий рукотворный цветник в вазонах. Поняла, что все это зеленое хозяйство выращено не кем-нибудь, а именно милой хозяйкой приемной. В центре, в нескольких горшках, росли белые и голубые орхидеи — таких ей, долгие годы выращивающей цветы для души, еще не приходилось видеть, и она не могла на них наглядеться.

Секретарь тем временем открыла дверцы второго, рядом стоящего, шкафа, нажала красную кнопку белого электрического чайника. Нагревательное устройство в ту же секунду заработало — из него послышался тихий гул.

Затем, вспомнив о чем-то важном, из своей сумочки взяла яркую помаду и, подойдя к зеркалу, которое висело напротив кабинета шефа, одним движением мастерски подвела губы. Осмотрев нанесенный дома на привлекательное молодое лицо макияж, девушка придирчиво оценила новую кружевную белую кофточку и приталенную черную юбку. И, судя по всему, осталась довольна: все, к рабочему дню полностью готова.

— Ты очень красивая, Катюша. Как эта нежная, едва зацветающая орхидея. Всякие цветы люблю, сама их развожу, но таких, кстати, никогда не видела… За такой красотой, признайся, все парни города, наверное, гоняются, если не передрались? — одобрительно улыбнулась пожилая женщина, уже внимательно наблюдавшая за Екатериной. Та только что подошла к своему рабочему столу и собиралась звонить главе района.

— Что вы, Параскева Максимовна, у меня парень в армии. Мы учились вместе в университете. Правда, из-за болезни мамы, после ее нескольких сложных операций, а он один у нее, взял академический отпуск. А когда она вылечилась, восстановился и закончил вуз, но уже на два года позже меня. Вот, жду, что в конце мая он отслужит и вернется, проведает маму, она живет в деревне под Мозырем, и приедет ко мне… — неожиданно для себя вдруг призналась этой женщине с васильковыми глазами в том, о чем никогда не говорила даже своей матери.

Эти откровенность и простота еще больше понравились Мироновой, она улыбнулась девушке.

— Что ж, у Бога все вовремя, милая. И счастье твое, сердце мое подсказывает, не задержится. Ты вот что, голубка. Держись за этого парня, не упусти. Мужчину ведь характеризуют поступки: учебу вот бросил из-за дорогого человека, мать выходил, но все же затем выучился, от армии не бегал, как многие теперь поступают. Я таких за мужчин не считаю… Значит, настоящий, не подведет тебя и семью в трудную минуту. А жизнь, поверь мне, штука непростая. Этот мужчина умеет брать ответственность на себя.

Слова женщины шли, Екатерина это чувствовала, от самого ее сердца, они очень взволновали девушку.

— Да, Коля такой, милый, добрый, заботливый…

— Но главное, деточка, чтобы вы любили друг друга, — продолжила внезапная посетительница. Чувствовалось, что у женщины в этот момент подступил комок к горлу, сперва голос стал снова низким, затем начал садиться, и слова глухо тонули в просторном кабинете.

— Я вот своего человека, он у меня офицером был, да и старше меня на семь лет, полюбила с первого взгляда. Едва увидала, когда случайно проезжал мимо поля, где работала. В ту пору я первой трактористкой была, не поверишь… Девчонка, соплячка еще, а туда же — любовь. И все у нас было бы хорошо да гладко, если бы не проклятая война. Ничто не приходит даром, за такое большое чувство я заплатила страшную цену, но Господа всю свою жизнь за это благодарю и до последнего вздоха благодарить буду, что послал мне моего Игната и его настоящую любовь…

Она внезапно замолчала, а из уголков ее красивых глаз выкатились слезы. Екатерина, увидев их, опешила и не знала, что сказать, как продолжить разговор, который на нее все больше и больше действовал магнетически.

Чайник, закипев, отключился. Девушка на время отвлеклась, чтобы приготовить напиток. А затем, расставив чашки, призналась, что не успела дома почаевничать, почти на ходу вскочила в первый городской автобус, идущий из нового микрорайона — бывшего военного городка — в центр. Рассказала неожиданной гостье, что там, на территории воинской части, она и родилась, где служил давно бросивший ее с мамой и младшей сестрой отец, создавший новую семью в Мозыре, а затем переехавший в Россию. Теперь это другая страна, и ни разу за последние двадцать лет он не напоминал о себе, словно и не было его вовсе в их жизни. Катя росла без отца, обижалась за это на судьбу, завидовала своим подружкам, у которых были мама и папа, даже как-то поклялась, что замуж никогда не пойдет, потому что мужчинам не сможет доверять. По ее мнению, все они лживы и похотливы, только и умеют обманывать. А мама, ее милая мама, из кожи вон лезла, чтобы вырастить и дать образование своим девочкам, и это ей, как ни сложно было одной, работающей медицинской сестрой в стационаре районной больницы, удалось. Но затем в жизни Екатерины, студентки филологического факультета Гомельского университета, появился Колька, будущий физик и программист, перевернувший в ее душе и мире все: они, мужики, оказывается, разными бывают!

Словно со своей давней подружкой, бабушка и по годам внучка или правнучка, вместе пили чай и разговаривали о жизни. Девушка напрочь забыла, зачем сегодня ни свет ни заря приехала на работу, а ведь хотела разобрать вчерашние документы, оставленные ею же, уходя вечером домой, шефу на подпись. В период старта посевной руководитель района возвращался из хозяйств в свой кабинет только к ночи. Уже с его поручениями эти документы утром нужно было как можно раньше передать исполнителям, которые через час-другой просто задергают ее то просьбами, то новыми обращениями, адресованными главе района. Но она не сожалела, что вместо рутинной работы сегодня познакомилась с таким удивительным человеком.

Со второго раза Екатерина дозвонилась Дмитрию Васильевичу, сообщила о визите известного в районе ветерана. Тот помнил Миронову, как и свое обещание, данное еще 9 Мая прошлого года, обязательно отведать ее, но так и не смог выбраться. Глава района поручил секретарю отложить все дела и заниматься только Параскевой Максимовной, пока он не завершит непростое рабочее совещание в «Сельхозтехнике». А когда он вскоре появился, Миронова и Старосельцев долго один на один беседовали в его кабинете.

Екатерина поняла, что проблема, с которой приехала к председателю райисполкома Параскева Максимовна, была далеко не простой, и всем звонившим в приемную или пришедшим по текущим делам к руководителю района предлагала подождать: шеф занят, но освободится скоро, ждите! Девушка уже пожалела, что не расспросила эту красивую старушку, что же такое могло случиться в ее жизни, чтобы понадобилось добираться в ранний час из своей далекой деревни? Еще больше удивилась, когда Дмитрий Васильевич позвонил ей по прямому телефону и отменил послеобеденное заседание райисполкома, причем сообщил, что самолично отвезет ветерана войны и труда в ее родную Веснянку.

Медленно выйдя из кабинета главы района, который с кем-то громко разговаривал по телефону, Миронова была в хорошем расположении духа. Она поздоровалась с пришедшими на прием руководителями и специалистами отделов, а затем при всех обняла и перекрестила полюбившуюся ей девушку, растрогав секретаря до глубины души. Екатерина снова подумала, что именно так всегда делала «Баб Маня», провожая ее на автобус в город. И на душе у девушки сегодня был праздник.

Старушка, одевая куртку, промолвила на прощание:

— Будь счастлива, дорогая! Не забывай то, что тебе присоветовала старая Параскева. Я ведь жизнь прожила, и немалую. Слышишь, не ошибись, внучка! И приезжай, деточка, пока жива еще, ко мне! Я тебя тоже чайком побалую, да со своими ванильными булочками! Сегодня вот жалею, что из-за спешки не захватила их с собой…

Через минуту высокий, худощавый и симпатичный Старосельцев, уже одетый в черную кожаную куртку, появился в приемной и, поздоровавшись, объявил, что все запланированные деловые встречи переносятся на вечернее время. Взял под руку улыбнувшуюся ему Миронову, и они вместе вышли.

Когда за всеми закрылась дверь, Екатерина долго не могла успокоиться. Слова Параскевы Максимовны слышались ей снова и снова: «Не ошибись, внучка!» Как бы она хотела, чтобы ее Колька побыстрее вернулся! Но ждать нужно было еще пару месяцев. Просто набраться терпения!

Наконец она заставила себя поработать: зарегистрировала подписанные Старосельцевым документы, но перед внутренним взором то и дело возникали такие родные, умные и красивые, глаза старушки.

Закончив начатое и раздав представителям отделов материалы, секретарь взялась за свежую, только что принесенную почтальоном почту. Наверху большой пачки, перевязанной шпагатом, лежала районная газета «Правда Полесья».

Развязав шпагат, Екатерина остолбенела: на первой полосе «районки», где практически всегда была передовица главного редактора, с большого цветного фотоснимка ей улыбалась уже знакомая бабушка, которой, оказывается, в ближайшие выходные исполнится девяносто пять лет. Она не поверила написанному — никогда бы не дала ей столько!

Читая юбилейный очерк о Параскеве Мироновой, для девушки во второй раз за сегодня словно остановилось время. А в приемной, где за несколько часов перевернулись десятки людей, до конца дня ощущался пряный запах мяты, чабреца и ванили — столь необычный аромат оставила после себя сегодняшняя гостья.

2

Летом Параскева просыпалась рано. До рассвета, когда каждая последующая минута растворяла темноту уходящей ночи, приближая всегда первозданный восход солнца. В одной ночной сорочке выходила она во двор и, усевшись на нижней приступке высокого дощатого крыльца, вдыхала на полную грудь прохладный, кристально-звонкий воздух. Она любила эти минуты, когда природа и все живое в ней просыпалось, внося в умиротворенную тишину и благоденствие первые звуки жизни. А еще, в зависимости от того, с какой стороны до Веснянки добегал сырой или тепловатый ветерок, предутренний час наполнялся разными лесными запахами. Параскева, дитя леса, каждый раз старалась их разгадать. И радовалась, словно девчонка, когда ей это удавалось…

Позавчера деревню, спрятавшуюся вдали от больших дорог, наполнил аромат ольхи, дуба и орешника, изрядно приправленный кисловатой примесью торфяного болота. Живя в доме свекра уже шесть лет, — сюда ее совсем юную, еще не исполнилось и восемнадцати, после сыгранной бедной, но очень веселой свадьбы привез старший из двух сыновей Тимофея Миронова Игнат, — знала, откуда пригнал его ветер.

В часе конного хода по лесным тропинкам находилось неглубокое, но вязкое болотное озеро. Параскева уже не раз убеждалась: если его запахи пробирались через густой смешанный лес в Веснянку — это предвестник обильной влаги. Жди дождя!

Когда же за завтраком о своем наблюдении рассказала свекрови и свекру, старики не согласились с ней — ничего им, пережившим и видавшим многое на своем веку, не подсказывало, что хотя бы на какое-то время сегодня изменится погода. Да и с утра совершенно не было жарко и не так невыносимо томительно, как в предыдущие дни. Но невестка оказалась права. Ровно в полдень откуда ни возьмись упал на Веснянку дождь. То спорный и шумный, то ровный и тихий, он за несколько часов насытил долгожданной влагой местами уже словно поджаренную июльской жарой землю. А когда медленно в деревню наползал, плавно переходя в ночь, вечер, случился еще и ливень — порывисто-буреломный, сносящий все на своем пути.

Укладывая ко сну двоих детей, Параскева вдруг отчетливо услышала, как, сопротивляясь сильному напору ветра и дождя, будто обижаясь на что-то, словно больной или раненый человек, застонал их яблоневый сад. Это ее так сильно напугало, что не могла сомкнуть глаз. Непогодь, правда, длилась недолго, не более получаса, потом все резко утихло и вокруг установилась чуткая тишина. Но почему-то в доме в эту ночь и дети, и взрослые спали беспокойно, периодически просыпаясь без причины.

Едва надвигался рассвет, выйдя на улицу, женщина поняла, что происходило с вечера за стенами большой бревенчатой хаты и почему страшно стонал еще молодой сад: ветви яблонь оказались пустыми. Будто по чьему злому умыслу весь будущий урожай был сорван и уничтожен — еще не в полную силу налитые соком зеленые и едва покрасневшие плоды обильно, шагу не ступить, усыпали все пространство под деревьями.

Увидев в первых лучах солнца жуткую картину, Параскеву как от холода затрясло, словно совсем голой выскочила на лютый мороз. Внутри ее все похолодело от мысли, что яблони — те же матери, которые в один несчастный миг потеряли своих детей. В одно мгновенье ее глаза заслезились — вспомнила о своем горе. О потерянном ребенке.

Мишеньку, своего семимесячного сыночка, она тоже не уберегла. И уже который год корила себя за это, даже заболевала от мыслей о нем. Сгорел малыш за одну зимнюю ночь от высокой температуры, с которой, как только не пытались, не смогли справиться вдвоем с добродушной свекровью, матерью Игната. Словно какая-то неведомая сила за страшный грех (только вот какой, кто бы сказал?) решила забрать у молодых Мироновых единственного сына, не дав ему пожить на этом свете. Тогда же, накануне Мишенькиной внезапной смерти, январскую оттепель 1939-го резко сменила жестокая снежная буря, и она отчетливо помнила: также, словно переживая невыносимую боль, стонал от колючего, всепроникающего порывистого ветра их сад, словно предварял жуткую потерю в доме, где до этой страшной трагедии, казалось, навсегда поселилось счастье.

Утром стало ясно, что вчерашняя разбушевавшаяся стихия, причинив непоправимый вред плодовым деревьям в садах веснянцев, никому из односельчан других бед, слава Всевышнему, не принесла. Тимофей Миронов, увидев, что сотворилось в саду, конечно, тоже расстроился. Он даже матерился, чего не было в его добродушном характере, а если и случалось, то очень редко в повседневной жизни. Однако хозяин усадьбы больше был встревожен иным. У него, хоть с вечера очень сильно болела нога, в которой сидел осколок — память о гражданской войне, и он заставлял его чаще всего ночью стонать от тупой боли, — было сейчас более важное дело. Но прежде он должен был сделать обыденное и привычное.

Сняв со стены сарая свою косу, старик в конце огорода выкосил свежей травы и, собрав в полотняный мешок, отнес ее в сарай. Широкий деревянный бочонок, смастеренный им по весне из дубовой клепки, мужчина до краев заполнил водой, натаскав ее из недалекого колодца. Переведя дыхание, немного понаблюдал за уплетавшей зеленку стельной телицей, но, вспомнив, что надумал сейчас сделать, вышел из сарая. Опираясь на толстую ореховую клюку, помогая разболевшейся с ночи правой ноге, он отправился в дорогу. Добраться до засеянного им палетка в другом конце деревни — не близкий путь: километра полтора, а то и все два будут. Но обернулся в обе стороны старик на удивление быстро.

Возвратился Тимофей Миронов на свое селище в хорошем расположении духа. Слава Всевышнему, рожь выстояла. Ненастье, как бывало раньше, не прибило к земле, даже не покрутило ее, высокую и еще зеленую, но уже с наливающимся, с каждым днем тяжелеющим колосом. Это немного успокоило Миронова, пожилого, но еще крепкого коренастого хозяина дома, — виды на хлеб были неплохие. За завтраком об этом он довольно сообщил своим домочадцам.

Агриппина, худощавая, невысокая, часто болеющая и набожная, на слова мужа отреагировала ожидаемо: трижды перекрестилась и лишь произнесла: «Слава тебе, Боже!» А Параскева, выслушав рассказ свекра, которому было уже далеко за семь десятков лет, поддержала разговор: он, отец, как всегда, прав, без яблока прожить можно, а вот без хорошего урожая, без своего хлеба туго им всем придется.

Однако к этому обстоятельству, немаловажному для их жизни, в семье Мироновых относились теперь совсем не так, как раньше. Не было в нем особой радости. И каждому из членов семьи было понятно, почему: никто не знал, что будет завтра.

Война изменила все в полесской деревушке в лесной глуши. Еще прошлогодней весной и в начале лета жизнь здесь кипела, а люди строили планы. А теперь добротные колхозные постройки пустовали, всю живность и единственный трактор эвакуировали на восток в первые дни войны. И поля, привыкшие к рукам людей, дичали, зарастали бурьяном. Правда, некоторые плодородные участки кое-где засеяли те, у кого были силы и после тяжелой зимы остались хоть какие семена.

Больше всего пугало неведенье. Ни от кого из ушедших на фронт с той поры, а от июня 41-го миновало уже больше года, не было никакой весточки: мужики, оставившие своих жен, стариков-родителей да малых детей, словно пропали. Как в воду канули. Об этом в деревенских хатах теперь больше молчали, разве что женщины, думая о сыновьях и мужьях, тяжело вздыхали и часто плакали. На них то и дело ругались старики: что, мол, с баб возьмешь, зачем заранее хороните хлопцев: вот развернут фрица и погонят, как пить дать, дай только время, и домой вернутся, заживем тогда по-прежнему или, того гляди, лучше прежнего. Но быстро не получалось, фашисты, доходили слухи, наступали и наступали. Освоились они крепко на Полесье, нашлись и такие, кто побежал к ним на службу.

К мысли о присутствии немцев на своей земле за прошедший год местные немного привыкли: куда ж тут деваться будешь? Германцы за все это время лишь дважды заезжали в Веснянку, но — Господь миловал — бед никому не причинили. Однажды, уже нынешней весной, собрали всех жителей у построенного перед самой войной сразу за деревней, в молодом сосняке, колхозного гумна. Заявили, кто партизанам будет помогать, того расстреляют. Назначили им начальство — старосту, приказали всем подчиняться. Иначе тоже расстрел. И — уехали. Староста, пожилой Степан Гаврильчик, был человеком добрым, никогда в жизни людей не обижал. Только погодя и сказал озабоченным односельчанам: «Что ж, земляки, никуда не денешься, будем жить как сможем, пока…» Что значило это «пока», понимали все: «пока наши не вернутся». А не вернуться свои не могли. Не имели права.

Тем временем каждый жил домашними заботами. Старики и бабы искали забытья в работе. Она их и спасала от тяжелых мыслей.

Не сговариваясь, втянулись веснянцы и в нынешнюю косьбу, зная, что животных, которые водились в большинстве хлевов, зимой словом не накормишь. А без коровки никак не проживешь. Большие надежды на свое молоко были и у семьи Мироновых. Еще до войны сгинула от старости, так и не отойдя от тяжелого отела, их кормилица. От нее остался телок, которого два года растили на коровку. Берегли подрастающее животное как зеницу ока, словно в ней, молодой телке, удачно вскоре погулявшей и почувствовавшей в себе новую жизнь, заключался весь смысл жизни этой семьи.

Оставив детей на свекровь, свой дальний сенокос в урочище Высокий Рог, что почти рядом с болотным озером, в два захода, до наступления и после спада дневной июльской жары, выкосил и семидесятишестилетний свекор с молодой невесткой.

«Крепкая девка, не каждому мужику уступит!..» — думал тогда Тимофей Миронов, едва управляясь укладывать ровный прокос за сиротой — дочерью лесника из такой же глухой деревушки, что за несколько верст от Веснянки, но вошедшей в его дом более чем невесткой — заботливой дочерью, коей ему со старой Агриппиной Бог так и не послал.

А назавтра ветер сменился…

Параскева распознала новые запахи: все вокруг наполнилось густым свежескошенным разнотравьем вперемешку вначале с едва уловимым, а затем уже крепким разогретым ароматом смолы, добирающимся сюда напрямую из соснового бора. Через него шла единственная грунтовая дорога, неширокая и местами колдобистая, связывающая Веснянку с внешним миром. Этот запах женщину сразу взволновал, словно предупреждал: жди, Параскева, новостей!

Впрочем, своим мыслям она вначале не придала особого значения, так как вчера на покосе очень устала, желая не отстать в этой чисто мужской работе от свекра. Но, очевидно, перестаралась, не рассчитала свои силы, и сильно натрудила руку, которая теперь не просто беспокоила женщину, а отдавала в плече ноющей болью. К тому же не выспалась — у полуторагодовалой Шурочки с вечера болел животик. Девочку только после полуночи отпустило, она уснула крепким сном, а Параскева то и дело целовала ее маленький лобик: не горячий ли? А под утро сама сдалась. И впервые за долгое время во сне, коротком и тревожном, увидела свою маму, говорила, как с живым, со своим отцом…

Она была вторым ребенком в семье. Отец, его звали Максим, очень хотел сына. Но его красавица-жена снова родила дочь, но на этот раз похожую на отца как две капли воды.

Родилась девочка в апрельское полноводье, и хотели ее по совету одиноко жившей в деревне бывшей матушки, долго смотревшей в какую-то старую книгу (батюшку арестовали еще за год до этого события), назвать Матроной. Так бы и было, согласились бы родители с матушкой Евой. Но в день рождения девочки случилась большая беда: по неведомым причинам заполыхал, как свеча, деревенский храм Параскевы Пятницы, спасти который даже и не пытались — боялись новой власти. Это был знак свыше, святую Параскеву в народе называли бабьей заступницей. И в семье, в которой издавна от поколения поколению передавали икону Параскевы и почитали святую, набожная мать новорожденную дочь в ее честь и назвала. А у мужа еще долго просила прощения, что не подарила своему любимому, как обещала, сына.

Когда девочке исполнилось пять лет, покинув уже троих дочерей-малолеток, мама Параскевы умерла от воспаления легких. Отец сильно убивался, горевал, но с того света еще никто не возвращался. Деваться некуда, одному ему было тяжело с девочками, вот и женился во второй раз. Вскоре в новой семье появились еще две девочки, и, наконец, родился долгожданный, но болезненный сын. Все бы ничего, если бы не неурожаи и страшный голод. Есть хотелось всегда. Выживали, как могли.

Отец не раз, глядя на Параскеву, вспоминал свою первую жену: «Тебе бы, дочка, все-таки нужно было мальчишкой родиться, хороший из тебя помощник был бы мне!» Она и впрямь росла, как парень: отчаянной, боевой непоседой. Однажды даже он, в самой силе еще мужчина, не смог управиться с лошадью, у которой была сломана нога, из-за этого подешевле купил у цыган и привел на свое селище на самом краю деревни. Храбрая дочь на бегу остановила испуганное чем-то животное. Что-то пошептала ему на ухо, и конь успокоился, присмирел. А еще девочку-подростка влекло отцовское ружье: хоть и попадало за непослушание, но иногда она все же без спросу брала его, и, забираясь в глубокий лес, а окрестности благодаря отцу, с которым постоянно путешествовала, выучила на зубок, и, когда подросла, теперь долго там пропадала. Отец с мачехой уже не раз готовы были бросаться на ее поиски, как она, рослая и выносливая не по годам, а было в ту пору ей не больше четырнадцати лет, возвращалась с охоты с неплохой добычей. Однажды все-таки досталось ей отцовского ремня по мягкому месту: раздосадованный непослушанием, он лупцевал ее и сам плакал — любил ведь, очень любил свою Параскеву. Но она все равно никого слушалась, и, правда, уже без ружья (отец его надежно перепрятал от нее, так и не смогла найти) назавтра снова исчезла в лесной чаще: разгадывала ее богатые запахи, слушала пение птиц, умела копировать их голоса, безошибочно определяла все лесные звуки, которые исходили от человека или зверя. В лесу она чувствовала себя свободной и счастливой. А каждое утро, только взглянув на рассвет, могла сказать, что это день будет солнечным и принесет ей радость или ничего такого не произойдет.

Училась Параскева хорошо. К пятнадцати годам выглядела взрослой девушкой. И тут пришла большая беда: отец внезапно заболел и, недолго пролежав в кровати, умер. Семье пришлось худо без кормильца. Как раз объявили о курсах трактористов. Приплюсовав себе несколько годков, оставив мачеху со старшей сестрой и младшими детьми, падчерица пешком направилась в МТС. Там поверили, что ей уже восемнадцать: и ростом, и всем видом — зрелая девка. Учебу, когда и некоторые мужчины не справлялись, закончила на отлично. А после пригнала в деревню трактор. Так все сбежались поглазеть на первую трактористку. Старики, увидев чудо, вслед шептались: «Лошади-то впереди нет, знать, нечистая там сидит! Небось, чего-то знает эта дочка лесника! Может, ведьма она?» Но на самом деле Параскева ничего такого не знала, просто умела наблюдать за всем, что происходило вокруг нее, а обладая еще и терпением, примечала то, что другие не могли или просто не хотели подмечать.

У красавицы не было отбоя от парней, но она никому повода не давала, а случись что, могла присмирить любого. «Отцов характер!» — постоянно твердила мачеха. И радовалась: трудолюбивая и настойчивая девка работает в поле сутками, зарабатывая трудодни и помогая своей большой семье. Но любовь, настоящая и искренняя, не прошла мимо нее! Парней вокруг много, вот только избранником стал пришлый.

Однажды, проезжая по делам службы в ее местах, старший лейтенант Игнат Миронов увидел девушку за работой: та пахала зябь. В деревне расспросил о юной трактористке, которая от темна до темна всегда на тракторе, в поле, и — направился к мачехе: так и так, хочу взять за себя вашу дочь. А та против: ведь благодаря Параскеве хлеб в доме худо-бедно водится, как без нее сирот прокормить? Да и рано ей о замужестве думать, восемнадцатый годок пошел только.

Но Игнат не сдался, посватался. Хоть и не встречались они, но приглянулся он Параскеве с первого взгляда. Не то что здешние парни бестолковые. Бессонными ночами она думала о мужчине, который был куда старшее ее: красавец лицом, статен, умен. И не раз, встречая восход солнца, спрашивала у него: «Как быть, ведь влюбилась!»

Сама свою судьбу и решила падчерица тогда: «Не обижайтесь, мама, пойду я за этого офицера замуж. Видать, мне по судьбе записано с ним быть!» И — пошла. Забрал ее муж в Веснянку, не успели полюбиться за его короткий отпуск — ему на службу надо, в область, в далекий Мозырь. Уехал. Молодую жену, еще не догадывающуюся, что в ней уже зародилась новая жизнь, оставил на время у родителей, а как только собрался забрать к себе, его с внезапным повышением перевели служить в районный центр, поближе к дому. И на выходные он теперь постоянно был с молодой женой и родителями. Родилась дочь Зиночка, а потом, годом погодя, сынок, смерть которого молодая женщина тяжело перенесла. Спасло от отчаянья лишь то, что вскоре появилась еще Шурочка-Александра. А тут — война, муж-военный в первый же день ушел на фронт…

3

Параскева сидела на крыльце и, наблюдая за восходом солнца, думала о внезапном, таком коротком и тревожном сне. Она укоряла себя, что уже стала забывать, как выглядели ее мама и отец в молодости. А во сне родные выглядели такими молодыми. Сейчас она слабо помнила все, что снилось, разве отчетливо запечатлелось в памяти, как по какой-то причине они грузили свой нехитрый скарб на колеса. Отец заколотил досками окна, как будто собрались уезжать из родной хаты навсегда. Она вспомнила, как во сне крикнула им: «Но вы же нас забыли в доме!» и проснулась, не дождавшись ответа.

Сон очень взволновал ее, постоянно думала о печальной судьбе рано ушедших матери и отца, о том, что теперь, выйдя замуж и переехав в Веснянку, все реже видит мачеху, заменившую умершую мать, сестер и любимого брата Ваську, на которого, не было того года, чтобы не цеплялись всевозможные болезни. И корила себя за это.

Мироновы до недавнего времени чем могли помогали ее мачехе, но теперь, когда и самим стало непросто, поделиться по весне смогли лишь картошкой: в прошлом году у них она неплохо уродила. Но с Радуницы, когда Параскева со свекром и старшенькой Зинкой, наняв подводу, отведали ее родных, прошло несколько месяцев, и давно от них не было весточки. Параскева не знала, живы ли они, здоровы, и этот внезапный сон не на шутку напугал ее. Решила, если все будет хорошо, а старики согласятся остаться с детьми, она пешком выберется к мачехе на Яблочный Спас — в их деревне это приходской праздник, родня всегда ходила друг к другу в гости. Правда, теперь — не раньше. Война. Опасно в одиночку ехать туда, но она все-таки постарается за два дня управиться, отведать родных.

Вслушиваясь в предрассветную тишину, она снова вдруг вспомнила об опустевшем саде и его беде. Теперь даже к святому празднику не будет яблок — все погибли в злополучный вечер, и с чем тогда проведать умерших родственников на кладбищенском погосте? Впрочем, подумалось женщине, возможно, вдоль лесных дорог сохранились дички, и они вырастут еще до Спаса, тогда можно будет хотя бы их немного насобирать. А может, в родной деревне все обошлось? И там уцелели и яблоки, и сладкие груши, которые она так любила с самого детства.

Вдруг в дремлющем еще густом и парном потоке воздуха Параскева уловила терпкий запах смолы. Будоражащий и крепкий, такой она иногда встречала, безудержно путешествуя в детстве по лесной чаще. И сразу забылось все: тревожный сон и неуемные, не очень радостные мысли, от которых так тяжело было на ее душе. Параскева уже укоряла себя: «Почему же все должно быть плохо — у нее, у мачехи с сестрами, которые за эти годы подросли и похорошели, у ее брата Василия, которого любили все?» В эти минуты она заставила себя поверить, что непременно сегодня должно случиться что-то хорошее. Непременно!

Предчувствие молодую женщину не подвело. Едва ядреное солнце заявило о своем приходе, Мироновых ожидало неожиданное прибавление в хозяйстве. Без помощи людей, хотя отела ожидали только недели через две, а то и все три, не раньше, вдруг очистилась их первотелка. Параскева принесла телице свежеприготовленное пойло и от неожиданности испугалась, увидев лежащих на сухой травянистой подстилке рядом со стоящей коровой сразу двух телят. «Как же похожи эти рыжики на свою мать!..» — испуг женщины сменился большим удивлением. Малыши были еще слабенькими, а из больших черных глаз животного, смотревшего на сбежавшихся в сарай домочадцев, выкатились крупные слезы.

Оторопев, Параскева увидела в глазах животного горькую печаль, а не радость матери, родившей детей, и почему-то в этот момент снова вспомнила о своем странном сне, о пострадавшем вчера саде, прежде положенного времени потерявшем весь свой урожай, и едва не заплакала сама, когда следом наплыло воспоминание о потерянном сыночке.

— Святы Боже! Век такого не бачила. Не к добру тое… — испуганно перекрестилась и заплакала стоявшая у калитки свекровь, увидев, как из черных коровьих глаз снова потекли крупные, с цельный горох, слезы.

— Да брось ты, старая, невесть что несешь с утра! Дело лучше делайте свое, бабье! Невестке расскажи, как управиться, скотина не ждет, не божкай! — старик почему-то разозлился на нее, что бывало очень редко, недовольно посмотрел на жену и, сплюнув под ноги, вышел из сарая.

«Не к добру тое…» — мысленно за старой Агриппиной повторила и Параскева, но заставила себя не думать о плохом: восход солнца и приятные лесные запахи пророчили, что сегодня все будет хорошо.

Когда солнце высоко поднялось над лесом, невестка выдоила первотелку, за что та пыталась уже с благодарностью лизнуть ее в щеку, немного развеселив молодую хозяйку. Затем предстояла непростая задача: свекрови и невестке изрядно пришлось намучаться, чтобы напоить первым желтоватым молозивом новорожденных телят. Они совсем не умели глотать, давились, выплевывая большую резиновую соску.

За этим необычным, невиданным ранее действом, которое совершали в хлеву мама и бабушка, через отверстие в двери, затаив дыхание, внимательно наблюдали пятилетняя Зинка и полуторалетняя Шурочка, тоже проснувшиеся как никогда рано.

Когда семья Мироновых позже обычного собралась за столом, в хату вошел тот, кого еще несколько минут назад мысленно вспоминали все взрослые, направив свои взгляды на иконы двух святых — Николая Угодника и Параскевы Пятницы (ее, свою защитницу, в память о матери принесла в этот дом невестка), которые украшали красный угол в обрамлении вышитых рушников. Только в этом немощном человеке, заросшем и с сединой, опиравшемся на деревянную клюку, ничего не осталось от прежнего красавца Игната, за которого выходила замуж юная Параскева. Только запавшие глаза, такие родные, такие натерпевшиеся, убедительно доказывали, что это он — ее судьба, первая и единственная любовь. А хата наполнилась радостными и счастливыми возгласами:

— Игнатко! Неужто это ты!

— Милый мой!..

— Сыночек! Кровинка моя!.. Что с тобой эти звери сделали?

— Родные!..

— Мама, а кто этот цузой дядя?…

Радости у Мироновых в это летнее утро не было предела. Без расспросов — в семье не было принято говорить о военной службе сына даже в мирное время, — мужчину накормили, отмыли в баньке и переодели во все чистое, а затем уложили спать. Проспал он практически весь день. И только вечером, когда вместе с Параскевой уложили дочерей в чистой половине хаты, Игнат сухо сообщил родителям и жене то, что посчитал необходимым.

Под Белой Церковью капитан Миронов очутился в плену, а затем попал в концентрационный лагерь для военнопленных. Такие же, как он, солдаты, обессилев от холода и голода, десятками умирали каждый день. В лагере кругом была грязь, вся трава вокруг съедена. Игнат был уверен, что не выдержит, тоже умрет, и каждый день терял силы, пока совсем не потерял сознание. Посчитав его мертвым, немцы выбросили тело за колючку. Волей судьбы ему повезло: среди груды мертвецов, едва показывающего признаки жизни, его увидели местные старики. Под покровом ночи, погрузив почти неживого Игната на коляску, притащили к себе домой. Выходили, поставили на ноги. Потом уже рассказали, что их четверо сыновей и два зятя на фронте бьются с фашистами, и они не знают, что с ними, живы или нет. «Может, и наших сыновей также кто-нибудь спасет!..» — только и сказали ему эти, рисковавшие своей жизнью, добрые люди. На дворе уже стоял июнь 1942-го. Избежавший смерти, возвращенный к жизни Игнат Миронов, простившись со своими спасителями, почти месяц пробирался на оккупированное фашистами Белорусское Полесье к родному дому. Дошел-таки.

Когда взволнованная рассказом мужа Параскева направилась к заплакавшей во сне Шурочке, Игнат тихо спросил у отца о партизанах. В Веснянке ему, коммунисту и офицеру, оставаться опасно. Это без лишних слов понимали и домочадцы.

Старик признался, что поможет: «Отдохни только пару дней, сынок, но дальше дома не ходи. Немцы здесь, слава Богу, не появляются. Да и староста хороший человек, не выдаст. Я сообщу через верного человека твоему брату, что ты вернулся домой…»

Игнат был рад этой новости.

Младший Миронов тоже был коммунистом и до войны председательствовал в соседнем сельском совете. Своей семьи, хотя уже за тридцать, еще не успел завести. С началом войны в райкоме партии ему приказали организовывать подполье. А теперь, как выяснил Игнат, его младший брат был у партизан комиссаром, и уже дважды навещал своих родных. Адама ждали и на прошлой неделе, не спали всю ночь, однако тот так и не появился. Старики очень переживали и за своего младшего: как бы чего не вышло, не нарвался на лихих людей, которые, пробежал слух, стали появляться в их местах как грибы после дождя. Набегали все больше с украинской стороны, называясь партизанами, но вели себя как бандиты: забирали у людей силой последнее добро. А еще и немцев бойся — не менее страшной беды. Но отцу кто-то подсказал: в планах партизанского командования произошли изменения, отряд перебазировался на новое место, он уже где-то вблизи от их района, так что новая встреча родителей и сына вскоре обязательно состоится. Старые Тимофей и Агриппина немного успокоились, живя надеждами на лучшее. А тут, спасибо Господу, случилась и такая великая радость — живой воротился домой старший сын, о котором больше года не знали, что и думать.

4

…Восход солнца нового дня уже приближался. Параскева проснулась по привычке рано, но встала не сразу. С минуту еще понежилась в супружеской постели, ощущая почти забытое тихое дыхание и мягкое тепло своего любимого. Игнат был очень нежен с ней, казалось, что в эту их первую ночь после долгого расставания, длившегося больше года, она едва не умерла от распаленной, неудержимой любви и неожиданно вернувшегося счастья. Но вместе с бесконечным блаженством, наполнившем все тело женщины, в ее сердце снова вернулась прежняя тревога за мужа. Вчера признался, что не может оставаться здесь и должен уйти к партизанам.

— Что же будет завтра, Игнат? — снова и снова шепотом спрашивала у него Параскева, но муж молчал. Женщина поняла, что ответа на этот вопрос не знал никто, даже ее любимый.

Она решилась встать и потихонечку выскользнула из постели.

— Ранняя пташка, Параскевочка моя, ты куда? — проснувшись, сонным голосом спросил Игнат.

— Спи, мой любимый, спи… — она наклонилась и с благодарностью за эту долгожданную и счастливую ночь сладко поцеловала мужа. — Я всегда рано встаю…

Светало. Набросив на плечи теплый платок, Параскева вышла на крыльцо и сразу почувствовала что-то неладное: во влажном и неподвижном воздухе устоялся горьковато-едкий дым. Застыв на одном месте, долго пыталась понять, с какой стороны прибился в Веснянку этот чадный запах, но — безрезультатно. Босой она медленно прошлась по двору. Ногам было очень приятно ступать по мягкой траве, на которую опустилась прохладная роса. И вдруг Параскева осознала, что смолистый запах гари ощущался везде.

Первое, что предположила, — лесной пожар, что было похоже на него: не раз с отцом-лесником ей приходилось тушить подпалы и самовозгорания. Скорее всего, несмотря на обильную влагу от прошедших дождей, загорелся недалекий сосновый бор. Именно оттуда, от дороги, ведущей к соседним деревням и к райцентру, ползучий, едкий дым, несмотря на безветренную погоду, добрался до Веснянки.

Однако что-то ее все-таки настораживало в этом тяжелом запахе. Только Параскева не могла понять, что именно, но ощущение чего-то плохого, какой-то страшной беды, не покидало ее ни на минуту.

Вдруг где-то вдалеке она едва расслышала знакомый гул. Долго перебирала, на что он похож, но что-то ей подсказывало, что работал двигатель автомобиля. Он, то пропадал, то появлялся и снова надолго утихал.

Параскева вдруг вздрогнула от неожиданности: в утренней дремотной тиши, наполненной этим густым дымным смогом, ее окликнул взволнованный женский голос.

— Параскева, ой, добре, что не спишь…

Женщина оглянулась и увидела у калитки еще моложавую, не более сорока пяти лет, тетку Ганну, и, словно та притягивала неведомой силой, подалась к ней навстречу.

Соседка крепко запыхалась, выглядела растерянной и своим видом испугала невестку Мироновых не на шутку, ведь тетка Ганна никогда по такой поре не приходила к ним.

— Горе случилось, милая… — вдруг заплакала тетка, едва переведя дыхание. — Немцы Высокую Рудню сожгли… Смог видишь какой, до нас оттуда добрался…

— Как сожгли? — оцепенела от страшной новости Параскева.

— А я разве знаю? Это ж только прибежал едва живой племянник мой, Витька, младшей сестры сын, погодок моего младшего Кольки. Так нельзя смотреть на хлопчика. Боже мой! Плачет, заикается, натерпелся такого страху. Говорит, позавчера в Высокую Рудню прискакал всадник-чех, сказал, чтобы уходили все люди, сожгут их. Но ему никто не поверил: не могут люди людей жечь, и никто никуда не съехал. А под утро немцы и полицаи деревню окружили, из хат всех выгнали в чем были, сказали, что если не выдадут партизан, коммунистов и комсомольцев, да и всех тех, кто им помогает, хлеб печет, расстреляют. Но кто ж выдаст, жили все ведь по-человечески, дружно, я добре знаю. Много кого и постреляли прямо в хатах, а потом всех, антихристы, живьем в школе сожгли. Сестра моя, Надька, Витьку в бульбянище за домом спрятала, одному Богу известно, как и догадалась. На свои глаза видел он все, как мамку вели, как люди кричали в том огне адском. Дите горькое, плутал всю ночь по лесу, пока прибился. Еще слышал малец, как полицаи, которые вели на смерть людей, обмолвились, что завтра очередь и Веснянки… Хлопчика вон никак не успокою, всех в доме поднял, трясется: «Тикать, тетечка, надо!!!»

Ганну раздирали слезы. Растерянная Параскева, жалея ее, обняла соседку.

— А я подумала, что это в лесу пожар…

— Нет, Рудни нет, спалили вороги. И что нам теперь делать, куда идти, ведь придут, придут нехристи… — дрожащим голосом продолжала соседка. И вдруг замолчала, что-то обдумывая, принимая решение.

— Может, послышалось ему? — никак не могла поверить в услышанное Параскева.

— Нет. Беда будет. Верное дело: в лес, к болоту и озеру надо с детьми уходить. Пересидеть день-другой там. Авось, нас не тронут. Как тихо будет — вернемся до деревни.

— Поздно, они уже тут… — ужаснулась Параскева, увидев, как у крайней хаты, метров за триста отсюда, вырвавшись из леса, как черный ворон, остановилась грузовая машина. Из нее стали выпрыгивать немецкие солдаты. Вскоре Веснянка была окружена.

5

Дмитрий Васильевич впервые приехал в этот район пять лет назад начальником управления сельского хозяйства и продовольствия. И был удручен увиденным. Земли здесь разные. Есть и от 100 баллов — почти как во Франции. Но таких — с гулькин нос, а все больше 20-бальный песочек. Половина — мелиорированных, с которых в прежние десятилетия выжали уже все, что могли. Такие были тогдашние хозяева жизни: мало кто думал о будущем. Практически все хозяйства, за исключением одного фермерского, были в плачевном состоянии.

В минувшие годы колхозы и совхозы объединяли и укрупняли, многие, не дождавшись перемен, на глазах разваливались сами и исчезали с карты района, многие еще как-то карабкались, но с уходом хозяйств вслед за ними умирали маленькие деревни. Сельчане кое-как дотягивали до пенсии, старели и вскоре уходили в мир иной, а их дети уезжали в города, не видя просвета и будущего в деревнях, где не было постоянной работы и, естественно, заработка, чтобы прокормить семью. Те же, кто остался, ибо деваться им со своей земли, хоть и такой бедной, было просто некуда, смирились: горевали на своей усадьбе, обрабатывали брошенные соседские участки, собирали грибы и ягоды, сдавая их коммерсантам. Тем и жили.

Старосельцеву всегда было жалко эти маленькие деревушки. Он сам вырос в отдаленной от промышленных центров деревне на Могилевщине, к тому же окропленной ядом Чернобыля. Но так хотелось, чтобы жизнь в них хотя бы немного улучшилась!

В первый год работы ему пришлось поступать жестоко: сменил три-четыре десятка зарвавшихся или совсем негодных кадров. Правда, кое-кого удалось убедить работать, и уже через год, благодаря поддержке главы района, который особо не стремился влезать в АПК, переложив все на молодые плечи первого заместителя, он сумел-таки навести относительный порядок на селе, и с дисциплиной также стало в последние годы получше, чем раньше. Землю, благодаря поддержке государства и приобретенной новой технике, соблюдению всех технических и агрономических регламентов и севооборота, стали обслуживать лучше, применять элитные семена, и она, родимая, ответила ростом урожайности как ржи, так и пшеницы. Одновременно в районе, который занимал до этого самые низкие позиции в области, пошло движение по производству молока и мяса, а люди стали получать пусть еще небольшую, но стабильную, день в день, зарплату.

Полтора года назад руководителя района по его личной просьбе перевели в областной Гомель, где давно устроились его дети, теперь он руководил крупным строительным трестом, а Дмитрию Старосельцеву, сумевшему улучшить ситуацию в сельском хозяйстве, но, самое главное, умевшему ладить с людьми, доверили руководить всем этим непростым районом, редко становившемся лидером в области по экономическим показателям.

В первые дни работы на новом посту, как раз накануне Дня Победы, специалисты подготовили входившему в дела Старосельцеву информацию о здравствующих ветеранах и заслуженных людях. Так как дома его никто не ждал, жена уехала на две недели с детьми к теще на Брестчину, Дмитрий Васильевич всецело отдавался работе. Тогда впервые и прочитал о старейшей жительнице района — Параскеве Мироновой из Веснянки.

Может быть, и не обратил бы он особого внимания на короткие сведения, но к информационной записке идеологи приложили копию заметки из 1970-х, опубликованную областной газетой «Полесская правда». Перечитал ее дважды и был просто шокирован непростой судьбой человека.

Старосельцев долго ходил взад и вперед по кабинету. Рука сама потянулась за сигаретой. В тумбочке рабочего стола всегда лежала нераспечатанная пачка и зажигалка. Так, на всякий случай. Хотя жена недавно заставила его бросить вредное для здоровья увлечение, но когда Дмитрий Васильевич волновался или что-то задевало струны его души, позарез хотелось закурить — только тогда мог успокоиться, привести мысли в порядок. Курил теперь он очень жадно и, правда, потихоньку становилось легче.

Молодой руководитель района внимательно рассматривал размещенное в газете черно-белое фото. Очень красивой показалась ему эта женщина с проникновенным взглядом, но даже на снимке передавалась грусть в ее глазах.

Снова и снова Дмитрий Васильевич перечитывал строки статьи: «…за одно утро в июле 1942-го потеряла всех — вернувшегося из окружения мужа, детей, свекра и свекровь. Раненая и спасшаяся от сожжения, не знавшая, что под сердцем у нее зародилась новая жизнь, воевала в партизанском отряде, ходила в разведку, брала «языков». И снова трагедия — через год потеряла еще одного новорожденного сына, ставшего для нее смыслом жизни и мщения. Но выстояла, дошла до Берлина и расписалась на рейхстаге».

Он не верил, нет, не представлял, как она, простая женщина, смогла такое пережить, и читал дальше: «Миронова рвалась к фашистскому логову, чтобы мстить. Но не смогла осуществить свою месть. Однажды, когда был взят один из немецких городов, вдруг поняла, что мирные жители, хоть в России, на Украине и в Беларуси, хоть в Польше или Германии ни в чем не виноваты, и спасла от расправы немку-мать с ее малыми детьми, заявив своим: «Мы не звери, мы советские люди! И у нас есть Бог в душе! Матери никогда ни в чем не были виноваты. Фашистами своих детей сделали не они, а Гитлер, он их также наказал: будут оплакивать ошибки своих сыновей всю жизнь!»«

Как следовало дальше из статьи, старшина запаса Миронова была награждена рядом боевых наград, в том числе медалью «За отвагу» и орденом Красного Знамени. Демобилизовалась в конце 1945 года, а после тяжелого ранения, полученного после официального окончания войны от случайной пули недобитого фрица, прятавшегося в берлинских подвалах, лечилась в госпитале. Но куда пойти дальше? Она уже знала: фашисты сожгли ее мачеху с родными сестрами и братом. Неизвестно, выжила ли ее старшая сестра Нина, которую еще до войны по комсомольской разнарядке направили на работу на юг страны. Разыскивая ее, Миронова едва не погибла от рук недобитых бандеровцев: где-то под Брянском, держа путь на Ростов-на-Дону, ночью, забрав документы и нехитрое имущество, ее сбросили с поезда. Но снова, назло смерти, она выжила.

Однако ни война, ни послевоенные испытания не прошли бесследно. Стало сдавать сердце, пережившее столько боли и горя. Не могла похвастаться здоровьем и сестра — ее она все же нашла в Севастополе. Надо было жить дальше. Немного окрепнув, Миронова стала уговаривать сестру вернуться в родные края. Та долго отказывалась, но Параскеве Максимовне переезжать все равно нужно было — врачи советовали сменить климат. Через год принимают решение возвратиться. Все вместе. Добрались в разрушенный Гомель. Сестра устраивается поваром в рабочую столовую, а Миронова, не имеющая профессии, идет на стройку. Там трудится на износ и возглавляет комсомольскую ячейку, одновременно поступает в педагогический институт, готовится по ночам к занятиям. Болеть некогда. Через десяток с лишним лет она уже ударник коммунистического труда. Вскоре переходит на работу в школу учителем истории, трудится завучем, директором школы, получает звание заслуженного учителя БССР. И вдруг, когда все налаживается, подросли племянницы, умирает любимая сестра, а у нее от предстоящего одиночества и внезапной потери случился тяжелый инфаркт. Вся школа тогда стояла под окнами больницы: только бы вышла из комы их Максимовна! Но она стойко все переносит и быстро восстанавливается. Как же иначе: кто, кроме нее, поведет корабль знаний, кто дальше поможет в жизни племянницам, которых любила больше всего на свете. Через годы, дав им образование и выдав замуж, ветеран педагогического труда и инвалид первой группы Параскева Миронова оставляет племянниц и уезжает из Гомеля. Навсегда. Для себя она приняла такое решение давно, как только ушла на пенсию, но все оттягивала, уверенная, что еще нужна своим девочкам. А, почувствовав однажды, что мешает уже им жить своим умом, решилась — возвратилась на родину, в Веснянку, в деревню, которая полностью так и не восстановилась после войны.

В статье, которая лежала перед Старосельцевым, Миронова признавалась, что, перенеся сложные болезни, она совсем не предполагала оставаться на этом свете надолго, но именно родная земля дала ей такую возможность, помогла справиться с ними и жить дальше. И не просто жить! Как коммунист, она всегда была в центре жизни своей и соседних деревень, почти два десятилетия возглавляла ветеранскую организацию сельсовета, была активисткой Фонда Мира, призывала каждого беречь его и помнить тех, кого уже нет. Для многих Параскева Миронова является примером во всем: как трудиться, жить, заботиться о родных, как любить все живое — животных, птиц, насекомых, это человек живущий не для себя, а для других…

На следующее уро на рабочем совещании с подчиненными о праздновании Дня Победы, глава района принял решение пригласить Параскеву Максимовну в райцентр. Он провел рядом с ней почти половину дня и убедился: человек настоящей силы духа, твердости характера которой можно позавидовать.

Тогда Миронова немного рассказала ему о своей жизни в деревне. В Веснянке было не более пятидесяти хат. Из Гомеля она приезжала сюда каждый год на Радуницу. Люди в этот день шли на сельский погост, а она, совсем им не знакомая женщина, прямо с автобуса на весь день уходила в лес — туда, где вместе с односельчанами в общей могиле лежали сожженные ее муж, дети и свекор со свекровью. И там однажды, потерявшую сознание, лежащую на земле, не вернувшуюся к последнему автобусу, случайно нашли ее местные ребятишки, позвали в лес родных. Те привели ее к себе в хату, где потихоньку пришла в себя. И теперь Параскева Миронова приезжала в эту семью словно родная. Когда деревенские знакомые постарели и из-за болезней в далекий город перебрались к детям, они сами позвонили в Гомель и предложили выкупить их крепкую хату. Для нее это казалось спасением! А уже вернувшись сюда навсегда, завела, как и все полешуки, кабанчика и корову, обрабатывала огород, выращивала все больше не для себя, а чем могла помогала семьям племянниц, которые приезжали к ней…

Через некоторое время Старосельцев, помня о своем обещании проведать Миронову дома и зная о надвигающемся ее юбилее, поручил главному редактору районной газеты посетить ветерана войны и труда и, по-возможности, написать о заслуженном человеке добротный журналистский материал. А еще заранее побеспокоился о празднике в ее честь как в районном центре культуры, так и в сельском клубе.

6

В конце марта Старосельцев на заседании исполкома поинтересовался у председателя сельсовета Елизаветы Курочкиной, может, нужна какая-либо ветерану помощь: отремонтировать кровлю, например, поставить новый забор, почистить колодец? Но та сообщила, что Параскева Миронова категорически от всего отказалась, просила передать руководителю района, что она всем довольна. Лишь напомнила, что ждала в гости, да тот не сдержал слова. Правда, говоря об этом, Курочкина добавила:

— У нее если и были в последние годы просьбы, то все какие-то необычные, нематериальные.

— Какие, например, — насторожившись, поинтересовался глава района.

— А вздумалось ей, видите ли, концерты около могилы жертв фашизма устраивать… — с нескрываемой злобой в голосе чеканила Курочкина.

За последние годы руководитель сельсовета сильно пополнела и быстро утратила свою прежнюю красоту и привлекательность, почему-то все больше становилась похожа на прототипа своей фамилии.

Курочкина была хорошим администратором, но вот с людьми жестковата, а от их проблем зачастую старалась отмахиваться, как от назойливых мух. Ссылалась на одно и тоже: денег в бюджете сельсовета нет. И в районе по этой же причине тоже не помогут. Но в районе после обращений жителей деньги все же находились, и Курочкину уже не раз отчитывали за недоработки. На какое-то время она утихала, с критикой в свой адрес редко соглашалась, поэтому недавно по просьбе Старосельцева ей просто намекнули о возможной смене работы. И Курочкину как подменили — жалобы от сельчан прекратились.

— Какие концерты? — удивился руководитель района, услышав, как по рядам зала заседаний пробежал шумок.

— Вы же меня критикуете постоянно, я была против таких концертов. Но ваш предшественник не устоял, разрешил, а мне что оставалось делать? Я же — плохой председатель…

— Ближе к делу… — на этот раз нетерпеливо постучал карандашом по столу Старосельцев, показывая, что недоволен Курочкиной.

— Ежегодно с той поры накрывают поминальные столы в лесу, как раз там, где сожгли веснянцев. И с односельчанами, представляете, поют им песни. Говорит, что они к ней, как один, сгоревшие в огне, приходят во сне. И просят, видите ли, петь. Мы, конечно, пытались запретить, но надо знать нашу Параскеву Максимовну! Против такого танка не попрешь… — с недовольством в голосе тараторила председатель сельсовета. — И вообще, она могла бы иногда выбирать слова. Ее нельзя не уважать, заслуженный человек, но у всего есть мера, что-то у нее с головой не то…

— Даже так? А вы у нас уже врач-диагност? — категорично отреагировал на эти слова Старосельцев.

— Нет, но… На днях вот снова выкинула «номер». Потребовала у меня, даже в категоричной форме, чтобы школьный автобус забирал детей Селицких, многодетной семьи из Веснянки, не на остановке, а около их дома! Представляете, мол, матери тяжело всех восьмерых детей собрать и вести за полкилометра на остановку. Это если всех так забирать…

— Так, а причем тут голова? Разве это глобальная проблема? — сурово спросил Старосельцев. — Миронова права: автобус все равно, насколько я понимаю, едет мимо дома, где живет многодетная семья. Пусть остановится и заберет детей Селицких. Сделайте так, как просят, а не ругайтесь с ветераном, прислушивайтесь к нему. Параскева Максимовна все-таки заслуженный учитель страны, плохого никому не посоветует.

— Поняла, сделаем… — пролепетала озадаченная председатель сельсовета и недовольно всем телом пляснулась на свое место.

Все это предшествовало сегодняшнему внезапному приезду ветерана в город. В кабинете главы района они поговорили о проблемах, которые появились у сельчан: не в полной мере решался вопрос по обеспечению топливом, часто в деревне стал пропадать свет, особенно при сильных порывах ветра, жалуются люди и на качество связи. Старосельцев обещал их разрешить в ближайшее время. Она же была довольна, что руководитель очень внимательно слушает ее, рассказывает о ситуации в районе, ведет себя с ней по-человечески, совсем не так, как на ее просьбы реагирует недальновидная Курочкина.

Глядя в васильковые красивые глаза Мироновой, Старосельцев понял, что женщина хочет его еще о чем-то попросить, но явно не решалась, так как, вероятно, это касалось уже лично ее. Спросил сам.

— Я виноват перед вами, что так и не выбрался в Веснянку, приглашали ведь… Запланировал накануне вашего юбилея, мы тут готовим вам сюрприз. Однако, Параскева Максимовна, вы опередили меня. И пришли с чем-то личным, я чувствую, важным для вас? — Старосельцев внимательно смотрел на пожилую женщину, ловя себя на мысли, что даже в этом возрасте она осталась очень привлекательной. А какой же красавицей была в молодости?

Она попросила, глядя ему прямо в глаза:

— Дорогой Дмитрий Васильевич, я благодарна за все, но, наверное, не нужно делать в мою честь никаких подарков и праздников. Ведь я жила, как могла, как было предначертано судьбой. Жила, может быть, и не желая жить… Много испытаний было, правда. Трудилась, воевала, почти всех своих потеряла, многих уму-разуму за десятилетия научила, в люди вывела. Не зря жила, в общем, скажем прямо. Но вот… есть еще то, о чем хочу попросить… Здесь, в кабинете, вы, наверное, не поймете, какой подарок мне, старой женщине, нужен больше всего. Не бойтесь, я не выжила еще из ума, как считает Курочкина, наш председатель сельсовета. Но, поверьте, я заслужила его и очень давно хочу получить… Ведь я столько лет просила о нем вашего предшественника. Чтобы понять меня, прошу оставить на полдня свои дела и съездить вместе в мою Веснянку…

Посевная с каждым днем набирала обороты, шла напряженно, за каждый день приходилось отчитываться в область. Но Старосельцев, совестливый человек, просто не мог ей отказать.

7

Всю дорогу Миронова молчала, внимательно осматривая засеянные рожью зеленеющие поля и думая о чем-то своем. Когда автомобиль проезжал мимо ухоженного обелиска одной из деревень, она вдруг вспомнила о случае, о котором услышала от своей соседки Елены Прокоповой. Та была родом из заречной стороны района, своей в Веснянке стала лишь после войны: женой привез ее на родительское пожарище один из немногих оставшихся в живых среди ушедших на фронт в первые дни войны веснянцев. Как-то она попала вместе с Мироновой в районную больницу, лежали в одной палате. Неизвестно, что подвигло двух старух к этой теме, но соседка неожиданно сказала Мироновой, что люди на той войне были разные, и вели себя соответственно обстановке, как и сейчас, кто хочет — тот живет по совести, а кто-то уже давно забыл о чести, и то, что порядочности, душевности среди людей становится все меньше и меньше. А это — беда.

Между ними завязался разговор, и Прокопова тут же вспомнила, как на втором году войны недалеко от ее деревни партизаны ночью взорвали переезд через речку, немецкий эшелон пошел под откос. Утром деревню оцепили фашисты с овчарками. К берегу речки согнали всех стариков и даже пацанов, направили на них пулемет и объявили: переезд взорвали местные, следы ведут в их деревню. Если они не назовут тех, кто это сделал, будут расстреливать по очереди — вначале взрослого, потом детей, и так, пока кто не признается, всех перестреляют. Что тут началось — заголосили стоявшие в стороне бабы, запричитали. Вдруг одна из них вспомнила, что ее старик на рассвете принес целый кош плотвы и мелких карасиков: их, да и другой рыбы, видимо-невидимо водилось в неглубокой речке, бывшей притоком Припяти. Но что делать, как объяснить эсэсовцам, что ни в чем не виновны ни мужики, ни дети?

Недалеко от того места жила одинокая, очень старая женщина. Звали ее Ганна Коль. Никто доподлинно не знал, кто она по крови. То ли немка, то ли полька, она уже и сама забыла, кто по национальности. Только поговаривали, что ее предки в этих местах поселились еще с петровских времен. Она недолюбливала советскую власть, в царское время ее семья жила здесь зажиточно. Немцы были удивлены, когда бабы, бросив голосить, кинулись к недалекой хате, а потом привели к немецкому офицеру такую же, практически ничем не отличавшуюся от них, но очень некрасивую старуху. И вдруг Ганна удивила всех, когда заговорила на чужом для местных, но, как оказалось, таком знакомом высокому и стройному офицеру наречии. Каждое произнесенное слово впечатляло эсэсовца: «Не скрою, весь мой род ненавидит советскую власть, но мы живем вместе со всеми, как родня. Если надо, заберите у меня жизнь и считайте виноватой. Но ни я, ни эти люди ни в чем не повинны…». Она смело попросила не трогать ее односельчан, не брать грех на душу, так как они все дети Божьи и невинны, словно ангелы. «Чтобы выжить самим, накормить своих детей, мужчины на ночь ставят самодельные коши в речке и ловят ими разную рыбу — раков, плотву, карасей. И следы, ведущие от реки, — это следы не партизан, а рыбаков».

Вокруг стояла мертвецкая тишина, офицер долго о чем-то говорил со старухой и улыбался. И все-таки послушал ее: деревенским повезло, всех отпустили по домам. Правда, через год заречную деревню эсэсовцы сожгли одной из первых с не успевшими укрыться в лесу жителями, а в огне вместе со всеми сгорела и та самая Ганна Коль: то ли немка, то ли полька, но ставшая своей, местной, белоруской. Она и в этот раз пыталась уговорить фашистов, но ее, которая могла остаться в живых, расстреляли первой.

Рассказав об внезапно вспомнившемся, Миронова тяжело вздохнула:

— О таких героях, преданных своим землякам, пусть и другой национальности, еще книг не написали и фильмов не сняли. Потихоньку все забывается, у молодежи другие ценности. Да, что там о войне говорить… Вот видела сегодня в райцентре памятник мальчику, который еще в советское время отвел беду от своих одногруппников — вынес с картофельного поля снаряд, сам погиб. Помню, даже кино о нем сняли. Разве не пример для патриотизма? Почему о нем никто не вспоминает, ведь это и есть настоящий герой…

— Вы правильно подметили, Параскева Максимовна: люди на той войне и в то время были разные, как и сейчас, ведь многие начали забывать, через что вашему поколению пришлось пройти, а это недопустимо. Да и о подвиге Миши Мороза как-то стали забывать, словно другие духовные ценности у нас появились, но на самом деле других-то нет… — ответил ей Старосельцев, уверенно ведя машину.

— Да, забывают… Все забывают. Но я, поверьте, не таю обид. Ни на кого. Не обижаюсь и на председателя сельсовета, она ведь представляет власть, а власть — от Бога. Это я как коммунистка вам говорю, точно знаю, Бог ведь есть и каждого видит…

Она по-доброму улыбнулась молодому мужчине и снова надолго замолчала, углубившись в свои мысли.

Через полчаса они подъезжали к затерянной в смешанных лесах Веснянке. К ней, отстроенной после воины не на пожарище, а в чистом поле, теперь вела асфальтированная дорога. Однако Миронова, оторвавшись от своих воспоминаний, попросила Старосельцева не ехать в саму деревню, а, не доезжая до нее, свернуть на лесную старую дорогу, которая раньше вела в деревню, а теперь ей редко кто пользовался.

— Не бойтесь, Дмитрий Васильевич, там сухо. Иванчик, лесник наш, мне вчера сказал, будет по пути лишь одна лужа, так ее объехать можно… — успокоила мужчину попутчица, и вскоре, проехав минут пять по лесу, показала, где лучше остановиться.

У кромки длинного поля, залитого ярким апрельским солнцем, Старосельцев заглушил двигатель. Ярко-зеленая рожь радовала глаз, и Миронова похвалила качество пахоты и всходов.

— Знаете, я ведь до замужества была трактористкой. Как вспомню… Ужасный был трактор, но я потом сутки плакала, когда вышла замуж и расставалась с ним. А в Веснянке уже был свой тракторист, он, говорили, погиб на войне. Тут я была лишь женой офицера…

— Этого факта — о трактористке — в вашей биографии, признаюсь, я не знал, Параскева Максимовна, — удивился Старосельцев, выйдя из автомобиля и предложив женщине помощь.

— Было такое, дорогой мой человек. Почти два года, считай, не слазила со своей железяки, мне и шестнадцати годков еще не было, как за него впервые пришлось сесть. Сейчас, конечно, техника не та, двадцать первый век…

— Прогресс не стоит на месте, — согласился Старосельцев. И уточнил: — Так куда все же мы путь держим, Параскева Максимовна?

Через пару минут ему стало и так понятно: Миронова уже устремилась вглубь леса. Шла она, опираясь на трость, на удивление, достаточно быстро, словно спешила опоздать куда-то. И он в недоумении направился за ней.

8

Через пару минут, углубившись в лес метров на тридцать, у мужчины перехватило дыхание: Миронова привела его к месту сожжения своих земляков и родных.

Это был отгороженный невысоким деревянным забором прямоугольный участок, разделенный на две части дорожкой из серой плитки, а ровно по центру стоял массивный памятный камень.

Старосельцев остановился у входа, а женщина, словно не замечая его присутствия, открыла калитку и направилась к захоронению. Он слышал, как она здоровалась с теми, кто лежал в этой земле.

— Ну, как перезимовали, мои дорогие? На Деды зимние я была у вас, соскучилась… Как вы тут, тетка Ганна? Как твои сыночек Колька и племянник Витька? Не судьба ему было убежать во второй раз от кары фашистской. От судьбы ведь не убежишь. Вас, мои хорошие, мне в партизанском отряде рассказывали, так и не опознали в этом кровавом месиве. Простите, милые, простите, что я то жива до сих пор, чай, не думала не гадала, что Господь оставит меня на земле, чтобы одной душенькой мучиться на белом свете, без всех вас жить. А я так не хотела без вас жить… А здесь и свекор мой любимый, рядом с вами, и свекровушка моя милая, Агриппинушка… Родителей мне вы заменили, слова плохого, сироте, не сказали, за дочь кровную приняли. Помните, свекор дорогой, как мы с вами косили за Высоким Рогом? Только вот убрать тот покос уже не пришлось, сгнили те травы, густые да высокие… Здравствуйте, дорогие Юлька, Максим, Катя, Петрик, Соня, Аня, дядька Рыгор, вся, считай, семья собралась, кроме старшего вашего, Ивана. Похоронка на него, сказывали, в 45-м пришла, да кому ее отдать? Отдать то ее некому. В сельсовет и отдали. Все вы тут, дружненько, мирно лежите. Небось песен наших все ждете?! Ну, ждите, милые!.. Будем живы, придем к вам на День Победы, еще споем… Вы ж просили, приходя ко мне во сне, а ведь часто мне снитесь, не с плохим, а всегда с радостью к вам сюда приходить… Ох, не обижайтесь, людцы добрые, слов на всех не наберу, всех вот и не вспомнила, память уже стала не та. Скоро, уже совсем скоро к вам приду, ждите. Но мне нужно еще к своим, посоветоваться…

Она подошла к молодой сосне, выросшей недавно на самой большой могилке, немного сбоку от центра захоронения, обняла ее и замолчала. Стояла так долго, словно слушала рассказ дерева, как им там, ее землякам, в ином мире. Наблюдавший за ней Старосельцев заволновался, подошел к ней, тихо спросил:

— Вы как, Параскева Максимовна?

— Все хорошо, друг мой, все хорошо. Здесь когда-то было колхозное гумно, оно и стало общей могилой моим веснянцам. С ними вот я душу отвела, отведала. Все хорошо. А теперь пойдем к другим могилкам. Там похоронили опознанных людей.

Они медленно вдвоем прошли по бровке к одинокой могилке. Параскева поцеловала металлический крест, но не плакала и не голосила, только приговаривала, а растерянный Старосельцев стоял рядом, боялся отпустить ее руку.

— А здесь мой Игнат с Шурочкой… Им хорошо, вместе они. Муку страшную приняли. Улетели как ангелы. Они почему-то не снились мне никогда. Наверное, в раю им вместе хорошо. Хоть бы раз приснились за столько годочков… А там, в углу, тоже семья похоронена, один мал меньше… Здесь я вам, Дмитрий Васильевич, и расскажу, как было в то страшное утро. И пусть послушают мои любимые…

9

На улице людей становилось все больше, и все двигались, выполняя приказ, по одному направлению — на колхозный ток. Вокруг — немцы, полицаи с закатанными рукавами.

Около соседской усадьбы Мироновы увидели, что высокий, как жердь, эсэсовец навел автомат на Ганну, требуя добровольно выйти из дома. Пряча сзади себя погодков — сына и племянника — те выбежали на улицу. В этот момент позади послышался дикий рев телицы, оставшейся со своими малышами в закрытом сарае — и Мироновы обернулись: он уже был охвачен огнем.

Параскева вспомнила коровьи слезы: ведь почувствовало животное близкую смерть, освободилось, а теперь гибнет в страшном огне. И ей стало ясно: никакого собрания сегодня не будет, с людьми поступят также, как и в соседней деревне.

Плачущую Шурку Параскева держала на руках, а девочка не могла никак успокоиться и показывала пальчиком на сарай: «Тям телятки гоят…» Старшая Зинка молча шла рядом, держась за юбку и вдруг спросила: «Мама, нас всех убьют?»

Все отвернулись от разгорающегося пожарища, пошли быстрее. И вдруг послышался выстрел. Ни Игнат, ни Тимофей, ни Агриппина не сразу догадались, что пуля попала в младшую дочку, и та тихо, без единого стона, умерла. Не сразу поняла это и Параскева, а когда оказалась вся в крови, словно раненая птица, с мертвым ребенком на руках, уже не соображала, что происходит. С затуманенными от слез глазами она шла дальше, не видела, как гневом наполняются глаза ее мужа и свекра, как заголосила Агриппина. Игнат придерживал Параскеву, чтобы жена не упала, но она не чувствовала под собой земли.

Ток длинный, в нем несколько ворот. Немцы их забили гвоздями, оставили только одни, посередине. Через них и загнали людей. Напротив поставили столы, на них два пулемета. Начали допрос. Спрашивали о партизанах, коммунистах, комсомольцах. Все молчали.

Из сарая вывели старосту, спросили у него: «Кто здесь партизан?» Тот молчал. Худой, болезненный гитлеровец прокашлялся и, махнув платком, направился к машине, стоящей на краю поля.

Старосту расстреляли и затащили назад в сарай, бросили под ноги веснянцам. Дети плакали, бабы голосили. Параскева безутешно гладила по головке убитое дитя, но слышала, как, выйдя вперед, к самым дверям, говорил фашистам ее Игнат: «Звери, вам не простят за стариков и детей. Отпустите их!»

Тогда другой, старший из немецких офицеров, сказал по-русски: «Все вы партизаны. И всем вам гореть в аду!»

Наглухо закрылись две половинки дверей. Как в гроб снаружи в них вколачивали гвозди. Когда пламя охватило крытое соломой гумно, находящихся внутри его веснянцев захлестнули ужас и паника, Игнат скомандовал ломать ворота с обратной стороны. Под напором людской силы они поддались, и он первым выбежал на волю. И тут же, скошенный пулеметной очередью, упал мертвый. Люди врассыпную бросились в лес, но некоторых пули все-таки настигали, и они падали замертво.

Параскеву сразу ранило в грудь, еще одна пуля пробила плечо, она потеряла сознание, накрывая своим телом малышек — мертвую Шурочку и раненую Зиночку. Когда очнулась, увидела, что ворота открыты, старшая дочка, которая лежала рядом, как ей показалось, дышала. Все горело. Люди, еще живые, ползли в лес…

Как в тумане, не чувствуя боли, взглянув в последний раз на Шурочку, Параскева схватила Зиночку на руки и побежала в лес. Казалось, бежала долго, а, обессилив, положила дочку на землю. И только сейчас поняла, что от места расправы она всего лишь в нескольких десятков метров, а у ее Зиночки изо рта пошла пена, она перестала дышать. Окровавленная Параскева стала перед ней на колени и заголосила. Но вдруг кто-то ее, обезумевшую от всего, ударил по плечу: «Не плачь, видишь, она не живая. Убегай сама». Оглянулась — какая-то женщина, нога окровавлена, тащит своего ребенка… Люди по лесу бегают, а за ними каратели гоняются. Миронова обняла свою дочурку, закрыла ей глазки и только собиралась встать, как пуля настигла ее, и Параскева безжизненно упала на дочь…

Израненную и бесчувственную, ее забрал с собой в партизанский отряд брат погибшего мужа Адам, комиссар партизанского отряда. Увидев, что никого не осталось из его семьи, молодой человек на глазах поседел и принялся хоронить сожженных земляков. Через некоторое время он погиб от вражеской пули…

— А меня выходили все-таки, раны не были смертельными, я выкарабкалась. Наравне с мужчинами ходила в разведку, уничтожала фашистов, полицаев. Знаете, я не боялась их расстреливать. Рука не дрожала. Насмотрелась, как они казнили невинных людей, кровь словно закипала в моих жилах… — Параскева Максимовна замолчала и посмотрела куда-то в сторону.

У Старосельцева от услышанного выступили на глазах слезы. В этот момент он вспомнил прочтенное об этих событиях в статье «Полесской правды», написанной еще в конце 1970-х: они были описаны двумя-тремя предложениями, а ведь правда оказалась еще более страшной и жестокой.

— Трудно представить, как вы все это пережили… — его приглушенные слова Миронова едва услышала, а когда поняла, улыбнулась.

— Это еще не все. Никому я не рассказывала о том, что случилось со мной дальше. Вы — первый. И здесь я буду плакать, простите, так как с этой болью я не могу справиться до сих пор!

Она замолчала и долго смотрела на крест с табличкой с инициалами мужа и маленькой Шурки. Наконец нашла в себе силы продолжить.

— Игнат тоже впервые это слышит. Ведь та единственная ночь любви после его бегства из плена, несмотря ни на что, оставила свой след. Через некоторое время я почувствовала в себе новую жизнь. Это была та соломинка, которая и держала меня, потерявшую все на этом свете. Твой брат, милый, конечно, поддерживал, но вскоре и сам не возвратился в отряд — попал в какую-то переделку после важной встречи с руководством другого партизанского отряда. Так вот… В марте 1943-го в партизанах я родила нашего мальчика. Словно Мишенька вернулся. Он был удивительно крепеньким, наш маленький Максим, Максимка, я его назвала в честь своего отца… Где-то через месяц после родов я ходила на задание, береглась, конечно, но апрель был промозглый и сырой, я все-таки простудилась. Стоял сильный жар, лежала в беспамятстве. Максимка был голодный, и так как делать было нечего, командование нашло выход. У кого-то из партизан жена в недалекой деревне недавно родила, и, пока я болела, моего ребенка переправили к ней. Когда же пошла на поправку, вдруг пришла страшная весть: всех взрослых там расстреляли, деревню сожгли, пощадив лишь нескольких матерей и младенцев — их отобрали и куда-то увезли. Среди них была жена нашего партизана со своим и моим малышами. Я рвала на себе волосы… Так в очередной раз я потеряла свое дитя. И смысл жить дальше? — Миронова в этот момент не сдержалась и зарыдала.

Остановить ее мужчина был не в силах.

Через несколько минут Параскева Максимовна стала успокаиваться.

— Простите, вы так ничего и не узнали о его судьбе? — спросил, глотая слезы, Старосельцев.

— Нет. Но однажды кто-то из выловленных полицаев проговорился. Был такой приказ: мамочек с молочными детьми задерживать и везти в гебитскомиссариаты, якобы потом детей у них отбирали, матерей расстреливали, а малышей затем увозили в Германию… — глубоко вбирая в себя воздух, ответила женщина.

— Знаете, я читал об этом. Был такой спецпроект «Лебенсборн» — в переводе с немецкого «Источник жизни». Под патронажем рейхсфюрера Генриха Гиммлера в 1935 году были организованы приюты СС в составе Главного управления расы и поселений Третьего рейха для «подготовки расово чистых матерей и воспитания арийских младенцев». С 1942 года «Лебенсборн» в массовом порядке занимался онемечиванием маленьких детей арийской внешности с оккупированных территорий Европы и СССР: у родителей отнимали малышей от месяца до трех лет. Согласно доктрине Гиммлера, они не должны помнить своего прошлого…

— Да, я узнала об этом тоже. Через десятки лет. После освобождения района ушла в действующую армию, воевала. Было у меня еще немало страшных минут, когда выбор между жизнью и смертью от меня не зависел. Видела и предательство. Да, и не раз приходилось наблюдать, когда люди, которым верила, топтали свою честь и совесть, думая о том, что через годы все забудется, ничего о содеянном не будет известно, какой ценой твоя жизнь куплена. Много нечисти, по-нашему, по-белорусски, поскуди, встречала, которых, если бы было позволено, сама бы убила, без суда. Некоторых из таких «горе-героев» довелось после войны встретить или читать о них в книгах, но они этого не заслужили. А заслужили те, кто умирал на моих руках, с мыслью о том, что по-другому нельзя, и близкие их поймут, почему они шли осознанно на смерть. Я такой же была, так как дома меня не ждал никто. Я хотела мстить. И себе только смерти. Но Бог меня остановил… Вернулась. Искала сына. Куда потом только не писала, все тщетно. Время примирило с потерей. После войны жила проблемами сестры и ее дочерей. Но сердце болит до сих пор: может быть, мой Максимка остался жив? Однажды, когда я молила Бога: «Подскажи, где мне его искать, в какой точке мира, если он остался жив?», показалось, мне ответили: «Твоей жизни не хватит, чтобы узнать всю правду о сыне. Прости…» И тогда я окончательно успокоилась. Прости, Игнат, что его не уберегла. Я уже не жду чуда.

— Сочувствую вам, Параскева Максимовна… — Дмитрий Васильевич не мог подобрать слов, которыми можно утешить мать, потерявшую все самое ценное в жизни. А она, уже совершенно спокойная, улыбнулась мужчине, как своему сыну.

— Такова моя судьба. Наверное, хотите узнать, почему я вас накануне своего 95-летия уговорила сюда приехать? Но потерпите, мил человек, еще чуть-чуть…

Уходя, она снова поцеловала крест, попрощалась с мужем и дочкой, и не спеша направилась к калитке. Оглушенный рассказом, взволнованный мужчина шел за ней следом. Выйдя за территорию захоронения, Миронова сама закрыла дверцу. Еще минуту постояв здесь, вытирая слезы платком, она, боясь зацепиться за корни деревьев, медленно направилась в сторону, к густому сосновому лесу.

Остановилась недалеко, метров за пятьдесят, между двух сосен. Притихший Старосельцев, подойдя ближе, увидел небольшую металлическую оградку — такую обычно устанавливают покойникам на кладбище.

Тем временем женщина открыла дверцу и подошла к могильному холмику, поцеловала аккуратно выкрашенный в светло-голубой цвет крестик, поправила дрожащей рукой искусственные корзинки и разноцветные ленточки.

— Здравствуй, дорогая! Скучно тебе здесь, дитятко мое? Знаю, что скучаешь. Если бы мамка могла сама это сделать… — Параскева Максимовна не сдержалась и снова заплакала навзрыд, долго не могла успокоиться.

Дмитрий Васильевич на этот раз проявил настойчивость: взял ее за руку и вывел за оградку, а она дрожащим голосом, словно боялась разбудить своего ребенка, пыталась прошептать растерянному человеку:

— Понимаете, здесь покоится моя пятилетняя Зиночка… Здесь и меня нашли, я лежала рядом. Не знаю, кто ее похоронил. Наверное, брат мужа, он, я рассказывала, тогда не успел с партизанами спасти веснянцев и, как говорят, хоронил всех. Там, в сосняке, еще есть еще несколько могил погибших людей. Их догоняли и добивали, а многие все же уцелели, смогли сбежать и выжить…

10

Через двадцать минут автомобиль председателя райисполкома остановился напротив хаты Параскевы Мироновой.

В огородике, радуясь солнцу и воле, усердно искали червей пестрые и красные куры. Их хозяйка немного успокоилась в машине и теперь охотно рассказывала гостю о своей теперешней жизни.

— Все мое нынешнее хозяйство — двенадцать несушек… Нынче пять лет будет, как коровку продала добрым людям и поросенка перестала держать. Тяжело уже, не по годам. Огородик только около дома у меня, в поле от участка давно отказалась. А так всего хватает, пенсия неплохая. Автолавка два раза в неделю приезжает, как раз возле моей хаты останавливается, все, что душа пожелает, купишь. А нет, так племянниц прошу, спасибо, не отказывают, и лекарства мне в Гомеле достают, когда в здешней врачебной амбулатории чего недостает. Грех на них жаловаться. Да и председатель сельсовета — она у нас женщина неплохая, только вот всего боится, что накажут. Пару лет тому уговорила меня помощницу от собеса взять. Я вначале упиралась, неудобно как-то, но она такая напористая, настояла. С той поры приходит хорошая женщина ко мне три раза в неделю, хоть поговоришь с ней зимой, и то дело хорошее для одинокой старухи.

— Так вам действительно по дому помощи никакой не надо? — Дмитрий Васильевич удивлялся, убеждаясь, что у Мироновой кругом порядок: со всех сторон селище окружал ровный забор, дом свежевыкрашен, а от улицы разбит большой цветник.

— У меня хата на хату похожа только снаружи. А внутри как в городской квартире. Дарственную на нее оформила недавно. У племянниц спросила, кому оставить. Решили, что младшей, Иринке. Она и заботится обо мне больше всех, а так летом как дачу, когда уйду из земной жизни, будут использовать: у нас же тут зона чистая, грибов видимо-невидимо, озеро рыбное недалеко. Рай земной! — разговорилась Миронова и тут же опомнилась. — Да что ж это я гостя такого в пороге держу? Проходите, сейчас я вас угощать буду, уверена, таких булочек вы никогда еще не пробовали!

Они вошли в дом, и первое, на что обратил внимание Старосельцев, — знакомый запах трав, больше всего улавливались нотки мяты и чабреца. А еще очень вкусно пахло ванилью и корицей. Этот аромат так божественно исходил весь день и от хозяйки этого дома.

Миронова на пороге сняла свою куртку, повесила ее на вешалку, попросила гостя сделать то же самое, и, пригласив его в зал, сразу засуетилась на небольшой кухне.

Старосельцев беспрекословно подчинился. Он с каждой минутой все больше впечатлялся увиденным. Все в этом достаточно просторном, на четыре комнаты, доме было современным — холодильник, стиральная машина, микроволновка, телевизор. И соседствовало с удивительной вышивкой, которая, казалось, присутствовала везде: на иконах Николая Угодника и Параскевы Пятницы в красном углу, и на кроватях, стоящих у стен, и даже на дверях шторы были не покупными, а рукотворными.

— Да вы еще и знатная мастерица!.. — воскликнул он и вдруг замолчал, будто поперхнулся.

От неожиданности Старосельцев даже закрыл глаза, словно испугался: походило на то, что в этом доме готовились к похоронам. Когда снова их открыл, не поверил: рядом с диваном на детском стульчике стоял маленький гробик. Он был обит зеленой тканью и золотой каймой, такого же цвета были маленькие ручки по бокам, а сверху крышки аккуратно прикреплен православный крест.

В эту минуту Параскева Максимовна вошла в зал и поняла, что происходит со Старосельцевым, оцепенело смотревшем в одну точку.

— Подумали, признайтесь: старая совсем сошла с ума? Права Курочкина? — женщина улыбнулась, взяла гостя за руку и, подчинив себе, повела к дивану. Сама присела напротив гробика, а ему предложила сесть рядом.

— Нет, что вы… — Дмитрий Васильевич не понимал, что здесь происходит. — Но зачем вам все это?

— Послушайте меня, мил человек. Бояться смерти — последнее дело. И того, что позволяет красиво его отправить домой. Человек ведь рождается для того, чтобы в конце концов уйти. Но этот гробик, как вы понимаете, не для меня предназначен. Мне ж настоящий гробище надо, а этот, сделанный по моему заказу уже три года назад, ждет своего часа. Впрочем, мне уже сказали в сельсовете, вернее, дали понять, что я старая, хоть и заслуженная учительница, но выжившая из ума дура… — Миронова, словно споткнувшись, замолчала.

Дмитрий Васильевич внимательно смотрел на нее, все еще никак не мог понять, что она этими словами хочет ему сказать. Дрожащими руками Параскева Максимовна сдвинула в сторону легкую крышку гробика, и та мягко опустилась на пол.

По телу мужчины, наблюдавшего за этим, побежали мурашки, а перед глазами, как на картинке в тумане, появилась могилка с маленьким крестиком. Наконец понял, что к чему. Неожиданно на глазах выступили слезы, и он опустил голову.

Миронова словно не замечала, что происходит с сидящим с ней рядом мужчиной. По очереди она доставала из гробика то красивую красную вязаную кофточку и такие же штанишки, то беленькие туфельки и детскую сорочку, то шапочку и носочки. В самом низу гробика лежали мужская в клетку теплая сорочка и легкое васильковое, как и глаза у Мироновой, платьице с желтыми в крапинку сандалиями — для девочки на год-полтора. Руки ее задрожали, когда из-под подушечки Параскева Максимовна вытащила маленькую куклу.

Промолвила:

— Зиночка вот уже который год приходит ко мне во сне и просится, просится к Игнату и Шурочке. У меня душа разрывается, как она невыносимо плачет. Я и сама туда согласна лечь, когда отойду, но ведь закон не позволит, он строго охраняет такие захоронения. Но ведь должно быть исключение: хоть Зиночку, ее останки перенести и похоронить рядом с отцом и сестрой, позвольте мне, Дмитрий Васильевич. Разрешите самой это сделать, я с человеком договорилась уже. Мы все сделаем, как нужно, не побеспокоим моих погибших земляков. Только развяжите мне руки, Богом прошу, пусть упокоится мой ребенок. Это и будет самый большой подарок для меня… — слезы сами текли по ее морщинистому лицу, капали на пол, а добрые васильковые глаза умоляюще просили. И надеялись.

Старосельцев дотронулся до ее таких мягких, родных, хрупких рук, а затем поцеловал их.

— Мама, вы только не плачьте. Все будет хорошо…

Дмитрий Васильевич приобнял женщину. Они долго молча сидели над гробиком, а затем еще пили чай и просто по душам разговаривали: уже о его детях и жене, которых он решил обязательно привезти в гости к этой святой женщине, имя которой Параскева.

В город он выбрался после обеда: Параскева Максимовна собрала для него и для милой девочки Катюши, секретаря Старосельцева, с которой познакомилась утром, вкуснейшие ванильные булочки с корицей.

* * *

P. S. Через несколько дней рядом с могилой Игната Миронова и его полуторалетней дочери Александры появился свеженасыпанный желтый бугорок земли и еще один металлический крест.

Когда с разрешения местных властей (Старосельцев сдержал слово) раскопали могилу и извлекли из песка маленькое тельце девочки, оно оказалось нетронутым, даже темно-русые волосы малышки не изменили цвет. Побыв некоторое время на открытом воздухе, оно стало на глазах рассыпаться. Тельце аккуратно переложили в гробик, мать укрыла свое дитя собранными подарками. Затем Параскева Миронова попросила всех отойти подальше и страшно, дико рыдала на весь лес. Она оплакивала свою дочь сейчас, через много десятилетий, так как не смогла это сделать в 1942-м. А выплакав все слезы, обессиленная, позвала добровольных помощников.

Прочитав молитву, тело пятилетней Зиночки снова предали земле. Уже навечно. Девочка больше не приходила к маме во сне. Параскева Максимовна поняла: дочка рада, что теперь она вместе с отцом и сестричкой.

Надеждам женщины разыскать потерянного в 1943-м сына не дано было сбыться.

До последних дней женщина благодарила Дмитрия Старосельцева за сдержанное им слово. Со своей семьей он приезжал к ней в гости на День Победы. Через несколько месяцев его перевели руководить большим промышленным предприятияем в более крупный город.

Параскева Миронова тихо ушла из жизни через два года после этих событий. Ветеран войны и труда упокоилась на местном кладбище. Перед смертью она просила Курочкину разрешить ее похоронить вместе с мужем и детьми, но понимала, что закон в данном случае не на ее стороне. Курочкина ответила категоричным отказом. В последний путь ее проводили племянницы, их дети и внуки. Дмитрий Старосельцев о смерти Мироновой узнал только через полгода, но приезжал на могилу.

Проводили ее в мир иной и Стаховские — при ее жизни молодая пара несколько раз навещала вновь обретенную бабушку, каждый раз привозили ей белые и синие орхидеи, похожие на те, которые Максимовне так понравились в приемной райисполкома, а старушка была так благодарна новым внукам. К слову, в ближайшие три года Екатерине не придется ездить на работу — у молодых недавно родилась дочь, а ее Николай действительно стал отличным мужем и отцом. Девочку Стаховские назвали Параскевой. В честь святой и такой земной Параскевы Мироновой.

Куда улетает Ангел

1

Алексей Савич все же решил, что полетит на родину. Сестра из Беларуси дозвонилась ему накануне вечером, чтобы сообщить: в их родной деревне, где теперь никого из родственников и близких уже не осталось, состоится встреча одноклассников. Его выпуск. Двадцать пять годков миновало. Сообщила, что собираются все, желают видеть и его…

И сразу засвербело сердце: оказывается, все, что было в юности, помнил до мелочей, словно происходило вчера. Помнил хорошее и скверное, в особенности то, что случилось в десятом классе между ними… Пожалуй, недаром говорят, что свой грех носить всю жизнь. Хотя, если разобраться, какой у него грех? Он же тогда был совсем юным. А что она так…

Стоял жаркий июль. В Питере не было чем дышать, плавился асфальт, можно было одуреть от угара. В пригороде, на природе, было не так дурно. Он уехал на дачу еще неделю назад. Отдыхал. А вчера весь день корпел над научной работой, которую начал еще в прошлом году, в черновике положил на бумагу. Казалось бы, остались незначительные мелочи. Подчистить то, другое… Но телефонный звонок сестры смешал все мысли, и работа, как говорится, начала выпадать из рук. Исчез творческий настрой. Не клеилось что-то. Отложил бумаги в стол, не горит. Пусть подождет, созреет. Отлежится — лучше будет.

Савич принял душ и в полночь лег спать. Но уснуть так и не смог. Сомневался, надо ему ехать на эту юбилейную встречу или нет?

Почти ничего не задерживало. От студенческой суеты он уже немного отдохнул в уединении. Почему же не поехать? Заодно повидается с мамой и сестричками — все обещает, а никак не выберется навестить их. Но, если приедет, хотя и приглашают одноклассники, как они встретят того, кто когда-то оставил деревню с таким ужасным клеймом? И только под самое утро, много всего передумав, решился. Поедет!

…Перелет бизнес-классом был почти незаметным. В минском аэропорту сразу взял такси. Автовокзал «Восточный» он помнил. Приехал туда, имея запас времени на маршрутный автобус, следовавший в Житковичи. Взял билет, долго ходил вокруг вокзала, убивая время и раздумывая: правильно ли делает? И снова убеждал себя: правильно…

К Зинке, сестре, не заехал специально, хотя она жила недалеко, рядом с тракторным заводом. Решил, будет возвращаться назад, тогда и навестит. Несколько дней погостит у мамы, она давно прижилась в столице. Лишь перед самым отправлением автобуса набрал номер мобильного телефона сестры.

Она, конечно, пожурила, что брат не заехал. Сказала, что Серёжка, ее старший сын, мог бы отвезти его на своем «опеле» в далекую от столицы полесскую деревню и привез бы ночью назад. Волновалась, а он про это и не подумал, у кого же там брат переночует? Говорила, что племянник с радостью побыл бы вместе с питерским дядей в деревне, а он лишил его такой возможности.

Зинка даже поспорила: всегда он, Алексей, делает так, как ему хочется, всегда настаивает на своем. Но, может, потому и в профессора выбился, стал известным человеком. Кто же не знает в России и дома микробиолога Савича?! Сожалела разве об одном: сама не смогла бы уехать никак — не отпускали неотложные дела, которые, жаловалась, не дают уже и жить по-человечески (какие дела, так и не сказала). Но взяла с него слово, что поклонится могилам родных — она тоже давно в деревне не была. Просила, чтобы Алексей обязательно, как и обещал, возвращаясь назад, на недельку задержался в Минске. А еще, когда уж взял билет, то пусть едет, племянник же направится в деревню сразу, днем или ночью, как только Алексей позвонит, чтобы приехал за ним.

И вот автобус вез его в детство. Туда возвращаться было и радостно, и страшно. Удивительная вещь! После школы и того случая, из-за которого он вынужден был в спешке уехать из деревни, прошло четверть века. Алексей Савич думал о школьных друзьях. Всех ли он узнает?! А из учителей кто-нибудь остался? Все ли помнят его? А если помнят, то как?…

За окном появлялись и исчезали знакомые ему с подростковой поры населенные пункты, деревеньки и поселки. Читал на дорожных знаках их названия, но думал о родном уголке, в котором родился. А на душе было так неспокойно.

Когда сестра забрала к себе мать, а случилось это почти сразу после того, как он поступил в университет в Ленинграде, бывать в деревне ему не выпадало. Савич знал, хотя и редко приезжал в гости к сестрам и матери в Минск, родственники заботилась о могилах родных. Ездили, когда получалось, обычно на Радуницу. Ненадолго, на часок-второй. Убрать могилки, подкрасить оградки, оставить веночки.

Алексей свыкся с мыслью, что родной дом давно продали. Что ж, человек привыкает к новой жизни очень скоро. Но все же… Стоит ли он еще там, спрятавшись в тени большого сада? Кто теперь живет под его крышей?

С ним, их просторным домом, связано столько воспоминаний. Оттуда на деревенский погост вывезли на колхозном грузовике деда-фронтовика. А через год, неожиданно, когда Алексею исполнилось только шесть годиков, — отца. Рассказывали, он трагически погиб на лесоповале. Дедушку и отца Алексей почти не помнил, только некоторые черты лиц этих родных ему людей всплывают в памяти, словно из тумана. Все же он был тогда несмышленышем. Мать поднимала его, своего младшего, как и двух дочерей, сама.

Живы ли еще соседи? Наверное, многих уже нет. Хорошие были люди. Простые. Порядочные. Ненавидящие вранье. Теперь таких мало. Хотя однажды и они ему не поверили…

Боже, что же с ним такое происходит? То, что, казалось, навсегда исчезло из его памяти, снова наплывало, словно это было вчера, будоражило душу. А он же до этой поездки был уверен: вычеркнуто, выбелено там все пасмурное и неприятное, что связано с завершением его детства и началом юношества. Только вот почему и через годы, после того, как все случилось, он не смог больше никого полюбить по-настоящему?

Наверное, сам Господь избавил его возможности любить. Хотя, что на Бога ссылаться? Был и женат. Недолго, правда… И женщин не избегал — любил их красоту. Но это все было не то. Возможно, он не умел, просто не умел любить, как другие.

Теперь, сидя в новеньком, словно только с конвейера, автобусе, сомневался, а может, сам захотел, чтобы все так было?…

Неправда! Он врал себе. Еще на заре юношества с ним случилось то, что во всех романтических произведениях называют первой любовью. И она — такая горькая. Можно же было все забыть, зачем столько терпеть из-за того, что произошло, и не возвратишь, не исправишь? Зачем вспоминать все, что давно миновало и казалось даже неправдой? Профессор Савич понимал это и хотел бы забыть, отторгнуть из памяти. Но разве сердцу прикажешь?

Как же давно это было…

2

Совсем хрупкая, маленькая и рыжеволосая одноклассница долго оставалась его идеалом. Девчушка, похожая на Мальвину из детской сказки, лишила Алексея сна. Однако Галка всегда водилась с парнями постарше — с однолетками почему-то ей было не интересно. Понятное дело, что и его, особо ничем не отличающегося от других, казалось, просто не замечала.

В то время, кому быть ее провожатым, определялось за углом школы. Зачастую с кулаками. Алексей Савич, так как особым физическим здоровьем похвастаться не мог, смирился со своим заочным поражением. И пока где-то там шли «бои», танцевал вальс, танго, польку со всеми подряд девочками своего класса. Очень уж любил, в отличие от одноклассников и старшеклассников, танцевать. Но ее, увы, так и не посмел пригласить. Ни разу. Наверное, потому что кем-то было установлено приглашать Ангела (так ее, Галку, многие звали в школе, благодаря старушке-завучу, однажды милостиво наградившей успешную ученицу таким прозвищем) старшим односельчанам. И провожать домой тоже.

Несмотря на то, что учились десять лет в одном классе, он, как оказалось, совершенно не знал ее. Поэтому, в зависимости от настроения, рисовал в своих фантазиях девочку редко светлой, а зачастую все больше черными красками. Парень, правду сказать, не принимал на веру все, что доходило до его ушей. Не верил всякому вздору, касающемуся его божества, его Ангела. А молва была плохая. Он же, чудак, на что-то надеялся, втайне мечтал об этом совершенстве в юбке.

О, где эти шестнадцать лет! Юношеские мечты!

Он ведь так и не смог подойти к ней. И, наверное, так и не посмел бы…

Да, он все-таки любил последние два года учебы в школе — особой, одухотворяющей любовью — маленького сельского ангелочка по имени Галка…

Как, оказывается, больно, вспоминать…

Алексей Николаевич попытался отвлечься от своих мыслей. Полупустой автобус въезжал в Слуцк. Город он едва узнал. Чистый, уютный. Поймал себя на мысли, что, очутись случайно на его улицах, без чьей-то помощи вряд ли смог бы найти автовокзал. Двухэтажный красавец, наверное, построен позже. Он его не помнил. Хотя этот город из его детства. Подзаработав денег на заготовке вторсырья (на чем в детстве только нельзя было не заработать: весной — строчки и сморчки, круха, летом — черника, лечебные травы, грибы!), отправлялся к старшей сестренке в Минск. Она уже работала продавцом в продуктовом магазине недалеко от Привокзальной площади. Помнил, там за пять копеек можно было попить различных соков. Это были самые счастливые моменты из его детства-юношества!

Березовый сок особенно ему нравился. Ведь дома пили из бочки, кислый и крепкий, настоянный на дичке. А этот, из банки, был сладким, с удивительным привкусом. В деревне еще тогда не научились консервировать свежий березовик с лимонной кислотой и сахаром.

Слуцк же ему запомнился другим: за 8 копеек здесь можно было купить упаковку белоснежного зефира — новинка для сельского парня, еще не видевшего таких сладостей. В райповский сельмаг, пропахший селедкой и табаком, не завозили ничего подобного. А в этот город, о котором в народе говорили, что «у Слуцку ўсё па-людску», вспомнил, он приезжал с одноклассниками за подарками девчонкам к 8 Марта. Тогда купили им какие-то копеечные репродукции, так как понравились красивые рамки, и шоколадные конфеты…

Приобретя местные газеты, Алексей Николаевич вернулся в автобус. Пассажиров стало на десяток больше, а дышать тяжелее, жаркий день набирал свою силу, жестоко расправляясь с утренней прохладой.

Через минуту путешествие продолжилось. Следующая остановка в еще одном городке из его детства — Любани…

3

Был пьянящий летним зноем выпускной…

Алексей Савич все-таки умудрился получить неплохой аттестат, хотя мог, по мнению учителей, проявить в последний год учебы больше усердия. После официальных торжеств, к полуночи, выпускной класс на некоторое время остался без учителей на втором этаже. Всех посторонних (восьмые, девятые классы, бывших выпускников) выпроводили за двери давно, чтобы ребята смогли еще немного побыть вместе в стенах школы. Учителя по установившейся традиции собрались в учительской и по чуть-чуть пили шампанское, заранее подготовленное родителями, а бывшие уже школьники, хотя было далеко за полночь, сбросив с затекших ног новую обувь, неутомимо плясали, взявшись за руки, под только-только входивший в моду новый хит. Все громко, весело подпевали известной группе, словно клялись: «Если не расстанемся, значит, не состаримся…» Как-то так получилось, что она, Галка, очутилась рядом с Алешей. Рука Ангела, такая тонкая и хрупкая, вдруг оказалась в его руке, а их глаза встретились…

— Я так хочу сбежать… — вдруг горячо прошептала маленькая красавица прямо на ухо парню.

— От кого и куда? — взволнованно и одновременно удивленно переспросил он.

— Куда-нибудь… с тобой… — ее глаза не смеялись, она говорила правду.

Будто давно ожидая услышать именно такие слова от девочки-Ангела, Алексей предложил:

— Может, улизнем в колхозный сад…

— Нет, давай пойдем на качели… — предложила девушка. — На Горку…

— Пойдем… — волнуясь, согласился он, не веря в происходящее.

И вдруг его осенило: там, у центрального входа в школу, толпятся ее ухажеры. Неужели они ей надоели? Поэтому и хочет уйти незамеченной, а Горка — в другой части деревни, далековато, куда она, Галка, подевалась — никто не поймет. Но волновало и другое. Что же такое могло случиться, что она обратила на него внимание?

— Не додумаются нас на Горке искать… — словно подтвердив его догадки, сказала Галка и улыбнулась как-то виновато.

Они ушли из школы через запасной выход, не дожидаясь, когда одноклассники с классной руководительницей и директором или физруком выберутся встречать рассвет. Их выпустила добрая тетя Нина, уборщица, в глубокую ночь…

Шли по ночной деревне, взявшись за руки. Молчали. Но обоим было хорошо идти рядом, дышать парным, как молоко, воздухом, который, впрочем, немного охлаждался слабым ветерком. Ее белое платье издавало еле уловимый шелест. То тут, то там нарушали тишину дворняги, верно охранявшие хозяйские дворы. Дорога была длинной, но они пришли к выбранному месту удивительно быстро.

Горка — небольшое возвышение из желтого песка на краю деревни, у вырытого некогда строителями республиканского шоссе карьера, — встретила молочным лунным светом, пробивавшимся через раскидистые густые деревья. Они долго катались на качелях, в паре и по одному, достигая верхних густых ветвей сосен. О, чудо! Галка смеялась над его шутками, а у парня они каким-то непонятным образом сыпались как из рога изобилия. Хотя его мучило все это время то, что было сверх понимания: как могло случиться, что Ангел с ним? Разве мог мечтать об этом, да еще в последний вечер прощания со школой?!

Он разом вычеркнул из памяти все плохое, ранее услышанное о ней. Всякое ведь говорили старшие парни-односельчане об его спутнице, особо не стеснялись в признаниях и откровенных оценках. Во всей этой похвальбе да загадочных намеках часто подчеркивалось что-то состоявшееся во время известных провожаний: «Мордаха — что надо, а так — девка как все, ничего особенного».

Впрочем, плохо о ней начали говорить недавно. До этого побаивались многие в деревне Галкиного старшего брата-солдата. Но в прошлом году Николай возвратился домой в цинковом гробу. Село оцепенело от страшной вести: погиб парень в автокатастрофе где-то на Севере. Осталась девушка с неутешной матерью, которая, рассказывали, с горя запила, да старушкой-бабушкой.

Как же вначале ему было больно слушать о ней такое! Алексей огулом проклинал всю деревню, которая так неуважительно относилась к его Ангелу, его мечте. Но затем, отмучавшись полгода, парень несколько успокоился. Старался ее не замечать, как и она не замечала его. Заставил себя думать: «Кто она такая, чтобы он изводил себя?» И в голову настойчиво пробивалась мысль: «Может, и правду о ней говорят…»

Падший Ангел, горделивый и неприступный, тем временем продолжал учиться на отлично и все также лишал разума сельских парней, передравшихся за право быть ее очередным провожатым. Одно Алексей знал точно — она никого не выбирала сама. Ее выбирали! Не верил, что это так, но это было еще одной правдой не в ее пользу.

И вдруг — как это расценить? — она теперь рядом с ним, с тем, кого еще вчера не замечала, и кто мечтал, но не выстраивался в очередь на роль провожатого…

— Ты, Алёша, такой… — Галка вдруг улыбнулась. В лунном свете блеснули ее глаза. Он раскачивал качели, теплый ветерок развевал легкое белоснежное, словно невестино, платье девушки.

— Какой же? — удивился парень, оторвавшись от своих мыслей…

4

— Мамка, а куда ты сегодня собираешься? — Олежек, светловолосый мальчик-солнце, смотрел на мать обиженно. — Не хочешь признаться? Так я сам знаю…

Галина улыбнулась, нежно и участливо, погладив сынишку по головке, хотя на душе у нее было нелегко.

— И куда же, мой медвежонок?

— Я видел. Это телеграмма на телевизоре… Ты так расстроилась вчера, даже плакала, чтобы я не видел. А ведь мне обещала, что никогда не будешь плакать…

— Счастье мое, даю тебе слово: я никогда больше не буду плакать, только улыбаться. У нас ведь все хорошо, так, Олежка?

— Да, я так люблю тебя… Ты по правде никуда не поедешь? Пообещай тогда! — обрадовался мальчуган.

— Я не знаю, медвежонок. Мне, конечно, надо съездить в одну деревню. Я там родилась. Там жили мои папа, мама, брат, бабушка. Я училась там в школе… Понимаешь, когда я совсем молода была, еще меньше лет, чем нашему Миколке, дурочка совсем… Совершила непростительную глупость…

— Мамка, я знаю, как называется эта деревня. Прочитал в телеграмме — Ветчин?

— Догадливый ты мой, сыночек. Это название моей деревни. Именно оттуда пришла телеграмма.

— А что оно значит?

— Вот те на, я как-то об этом и не задумывалась… Знаешь, что? Вот я поеду и расспрошу у одной старушки-соседки, если та жива… — расстроилась Галина Петровна, поймав себя на мысли: она действительно мало что знает о своей родной деревне, а ей, учительнице, нехорошо это…

— А когда ты поедешь?

— Вечером, наверное. Миколка наш приедет ближе к обеду, и ты с ним останешься…

— Ура, братик приедет! — запрыгал на диване ребенок. Эта его искренняя радость передалась и женщине. Галина, поцеловав мальчишку, направилась в кухню, чтобы приготовить сыновьям еду на завтрашний день.

Она все же была взволнована новостью. За своим маленьким счастьем, что вдруг поселилось в ее квартире и в жизни, совсем забыла о запланированной еще пять лет назад встрече одноклассников. С надеждой ездила в деревню и на десятилетие окончания школы, и на пятнадцатилетие, и двадцатилетие. Встречи проходили чудесно, однако ей всегда было грустно. Она все-таки продолжала надеяться на чудо. На случайность, которую осуждают в произведениях талантливых писателей бездарные критики, не способные сами творить. Но чуда не происходило, не случалось. И она понимала, отчетливо и трезво, что в этом виновата сама…

Потом все забывалось, все снова забывалось на пять лет.

Сыновьям она решила обязательно запечь в духовке курицу. И, улыбнувшись себе, принялась натирать ее солью и пахучими приправами. В этот момент ей вспомнилось другое, счастливое и горестное, что изменило жизнь и принесло столько радости в ее дом. События многих лет сменялись одни за другими.

5

Вторую часть долгого пути Алексей Николаевич размышлял о своей жизни. Разве может он на нее пожаловаться?

Он любил свое дело, профессию, свой научно-исследовательский институт. Благодаря работе стал известен в различных кругах. Автор и соавтор многих работ. Член союзов творческих и ученых советов. Где-то в чем-то побеждал, получал признание как профи на государственном уровне. Но любое очередное звание лауреата давно не грело самолюбие состоявшегося ученого. Однако не только ради праздного любопытства Савич исколесил полмира.

Он просто любил жить. Поэтому и в бытовом плане все строил так, как хотел. Квартира, машина. В пригороде в прошлом году приобрел дачу. Небольшую, но уютную. С садом и современным ландшафтным дизайном…

И в сорок два собой еще недурен. Редкая седина, правда, уже угадывается. Выше среднего роста, худощав, подтянут. В общем, завидный кавалер, как говорит его сестренка Зинка, жаждущая всевозможными способами перетащить брата на ПМЖ на историческую родину. Но он шутил в ответ, упирался, как мог: привык к российской действительности, жесткой, не дающей расслабиться жизни. Его все устраивало в Ленинграде-Питере. Там есть все, чтобы реализовать себя в полной мере. В Беларуси, отшучивался, хорошо быть пенсионером, чтобы потихонечку тратить богатство, накопленное годами.

Но, что греха таить, с годами все больше тянуло сюда, в вылизанный и чистенький Минск. Сестры и мама часто гостили у него, скрашивая холостяцкую жизнь. Может быть, в этой их заботе и есть смысл человеческого счастья? Но было ли полным оно?

— Сынок, не приоткроешь люк? — обратилась к Алексею седовласая бабушка, сидевшая справа. — Нечем дышать становится, право…

— Хорошо, приоткрою… — Алексей вскочил со своего места, отрегулировал положение люка и вернулся на свое место.

Бабушка беззубо улыбнулась.

— Спасибо, сынок…

— Не за что…

Они только выехали за Любань и, обогнув дорожное кольцо, свернули в сторону Житковичей. Неожиданно на дорожном указателе он прочел знакомое название — Ветчин — и затаил дыхание. Не помнил, чтобы здесь в годы его юности стоял такой знак. От увиденного, словно земляка встретил, улучшилось настроение, появилось ощущение гордости: не каждый населенный пункт достоин такого упоминания в пути!

До родной деревни оставалось не больше часа езды. И он почему-то все больше и больше боялся этого момента: встречи с ним, своим детством.

Под шинами автобуса исчезали километры, Алексей Николаевич все больше нервничал, словно спешил на свидание.

Почему-то не хотелось верить тому, что сообщали сестры, казалось, он снова вернется в то время, когда только покинул деревню. А они не раз твердили, что от прежнего совсем мало что осталось. Кто-то уехал, кто-то умер. Колхоз, считавшийся далеко не худшим, давно присоединили к соседям. Кто остался — не могли простить прежнее руководство района, выполнившее установку высокого областного начальства. По доведенной разнарядке, в части укрупнения земель и хозяйств, провели такой эксперимент, и на бумаге он вроде бы удался. О людях и о деревне никто и не собирался думать…

Разве такое возможно? Он не мог в это поверить и упрямо не соглашался с сестрами: белорусы ведь так настойчиво в последнее десятилетие демонстрируют порядок и дисциплину. Примеров он мог привести немало. В отличие от российской сельской действительности, здесь деревни возрождают, агрогородки в них строят, вкладывая бюджетные деньги. Значит, на пользу сельчанам жизнь складывается.

Сейчас его прельщали виды из окна: поля ухожены, рожь в рост человека, залюбуешься. В придорожных селах завидная чистота, ровные окрашенные заборы, новые коттеджи. Да и короткие визиты в Минск и пристоличье, где у родных построены дачные дома, убеждали его без слов, что так в стране, давшей ему жизнь, везде. Конечно, в глубинке может быть похуже, но стоило ли сестрам рисовать жизнь в их родной деревне, где количество жителей во время его детства приближалось к тысяче, столь уныло и только черными красками? Ведь и Чернобыльская трагедия — он отслеживал — совсем не коснулась ее?…

Как ни старался перебить свои мысли другим, вопрос, на который он уже столько лет искал ответ, вдруг в нескольких десятках километров от родного села зазвучал с прежней болью в израненной душе. Алексей даже подумал, что, возвращаясь сюда, совершает непоправимую ошибку. Но что он сделал не так, чтобы расплачиваться за это всю жизнь? Готов посмотреть в глаза всем своим одноклассникам, учителям, землякам — ему нечего и некого стыдиться…

6

На кухне Галина вспоминала все то, что произошло за последний год с ней и ее семьей…

Их было семеро, тех, кого судьба собрала далеко от родных мест. Женщины работали здесь, недалеко от столицы, недолго, не более недели, а затем возвращались домой.

С дневной нормой, несмотря на тяжелую работу — убирали капусту, заполняли кругляками-кочанами разноцветные сетчатые мешки, — справлялись все. Даже она, Галина, не привыкшая к такой физической нагрузке. Старалась.

Она впервые приехала сюда за две сотни километров из своего маленького городка, затерянного в глубинке Полесья. Позвал обещанный заработок. Совершенно случайно прочла объявление в районной газете, что фермерскому хозяйству позарез нужны рабочие руки. Решилась сразу. Позвонила. Фермер дал добро. После договорилась, что напарница заменит ее и впопыхах написала на всю неделю заявление за свой счет…

Фермер оказался порядочным человеком, не скупился. Помимо оговоренной за шесть дней работы отличной оплаты, привозил для общего котла охлажденное мясо, обычно свинину, а овощей в поле — сколько душа пожелает. В приспособленных под временное жилье вагончиках, где ночевали, было две газовые плиты — только готовь себе, не ленись.

А хлеб, белый и черный, — бесплатно. По буханке того и другого на брата. Батоны всегда свежие и очень ароматные. Уже ими можно было наесться с горячим чаем…

Галина ловила себя на мысли, что в последнее время так вкусно и с желанием не ела.

А как она любила свежее печенье! Худой кости, невысокая, никогда не имевшая проблем с полнотой, в отличие от своих бывших коллег, она почти ежедневно, возвращаясь со школы, покупала себе ароматное домашнее печенье или свежеиспеченную пышку-сдобу в райповском магазине. Хорошо, что магазин рядом с пятиэтажкой, где была ее маленькая «двушка». И вот уже который месяц обходила торговый ряд со сладостями.

Муж всегда называл ее ласково сластеной. Когда ж это было?!

Нет рядом с ней Михаила. Давно уж нет. И сын вырос, учится второй год в Минске. Подрабатывает, бедняга, одновременно. Но что тут поделаешь…

По возрасту женщины «в заработках» были почти одинаковые. Моложе всех — она да Вера, только разменяли пятый десяток. Вера — старожил здесь, работает без передышки третью неделю. Только однажды съездила на побывку домой, чтобы помочь растившей ее деток (бросила Вера пропойцу-мужа и подалась в забытую Богом и людьми деревню) матери, отдать деньги и повидать малышек.

— А где я еще столько заработаю? — отвечала вопросом на вопрос Галине, что как-то сразу прониклась к новой подруге доверием. — От моего барбоса не алименты, а слезы! А девок на зиму надо одеть и обуть… Я же фельдшером-лаборантом работала в больнице, у свекрови перебивались. Жили… Только спроси вот, какая там жизнь? Горе целое. Но все б стерпеть, только бы не пил и не бил, зараза! А он творил, что хотел. Не выдержала. В деревне работу хорошую разве найдешь? Просилась дояркой в совхоз — поставили на очередь…

И заплакала.

Галина больше не заводила разговоры на больную тему. И тоже плакала. У самой на душе — сущий ад… Только признаться, рассказать не могла. Даже ей, Вере, открытой и простой бабе. Не перегорело еще все…

Они здорово сдружились, ведь были почти одногодками. В паре днем пели, в перерывах меж песнями вспоминали каждая свое. Хорошее. Больное не трогали. Так незаметно и проходили дни.

А ночью, несмотря на усталость, к тому же очень страдала спина, гудели натруженные, уставшие руки, Галина никак не могла сомкнуть глаз — плакала в подушку. Вспоминалось детство, закончившееся на выпускном балу, чудесный, наивный паренек Алёшка. Уж сколько она себя корила: обидела, ославила его ни за что. Дура. А ведь хороший одноклассник у нее был. Любил ее чистой, нежной любовью…

Слезы против воли текли и текли, а перед ней словно переживалось все сначала, пробегала в который раз вся жизнь. Боже, и за что с ней так? За что?!

7

— Какой-то неземной, Алёшка. Мечтатель… — тихо сказала Галка. И с грустинкой добавила. — Вот только о чем мечтаешь, боишься сказать…

— А это плохо, ты считаешь?

— Нет, это здорово… — девушка улыбнулась и, явно подбирая нужные слова, через несколько секунд продолжила. — Но… как-то странно, что в мире еще остались такие парни. Нет, не странно, скорее, удивительно. Я, признаюсь, всегда тебя уважала: ты, как мне кажется, знаешь, чего хочешь. И своего добьешься. Наверное, благодаря тому, что, как и Колька, мой несчастный брат, ты идеализируешь мир. А он далек от совершенства, увы…

— Это уже что-то из области философии… — рассмеялся Алексей. — Нет, я не идеализирую. Никого и ничего. Здесь я с тобой не соглашусь. Просто люблю все на свете. И эти качели, и эти сосны, и эти лавочки, и волейбольное поле перед нами, и эти березки… Людей, конечно, я тоже люблю…

— А меня ты любишь? — простодушно спросила Галка.

Он замолчал. Прямой вопрос застал врасплох. Парень не знал, как поступить. Сказать правду? Всю до остатка? Что вот уже два года страдает от любви, от безумного влечения. Как страшно переживал, каждый раз по-новому, когда после очередного школьного вечера ее провожал новый победитель кулачного боя, и уничтожал себя вопросом: ну почему же не он? И также до безумия ненавидел ее…

Впрочем, он ведь критически оценивал себя. Разве может среднего роста, худощавый, абсолютно ничем не выделяющийся парень, если не брать в расчет более-менее успешную учебу, претендовать на то, что принадлежало, казалось, более симпатичным и, главное, сильным? Ведь в их деревне сила была в почете всегда. Ум — потом. Может, все-таки стоит именно сейчас вывернуть наизнанку все, что происходит в его сердце, и облегчить душу? А вдруг посмеется? Ну почему он сомневается в ее откровенности? Она ведь сама сделала первый шаг? Так чего же стоишь истуканом, твоя мечта рядом, она с тобой говорит, и у тебя есть шанс…

— Теперь я уже и не знаю… — тихо ответил он, толкнул качели и вдруг отошел в сторону.

— Не знаешь? — не скрывала удивления Галка.

Алексею показалось, что она расстроилась, услышав такой ответ. В ту же минуту на лету девушка проворно соскочила с узкой доски-перекладины, прикрученной болтами к качелям и служившей сиденьем. Подошла к парню, стала напротив, совсем рядом.

— А раньше знал? — спросила прямо.

— Галь, это непросто… — оцепенел Алексей, опустив глаза.

Прошла минута, когда он, наконец, продолжил.

— Я не знаю, что происходит со мной… Я так давно уже…

— Любишь меня… — тихо дополнила Галка. — И, наверное, ненавидишь. Все из-за этих разговоров. Да?

Она также была взволнована, как и Алексей. На горизонте появлялись первые проблески зарождения дня. Девушка смотрела на парня, не отводя глаз.

— Галь… — несмело начал он.

— Я не такая, Алёша… — прошептала вдруг Галка. — Совсем не такая, как в деревне говорят. Я… смогу это… ты понимаешь… сделать, когда полюблю. Или только тогда, когда буду уверена, что меня действительно любят…

— Боже, я ни о чем таком… и не думал…

Он дотронулся до руки девушки и тут же отнял ее — словно его ударили электрическим током. Нет, на самом деле это ее руки были такими холодными! Вот же, дуралей, не догадался, что под утро девушке стало холодно! Он быстро снял пиджак и аккуратно набросил ей на плечи.

Галка не отказалась. Она молчала. Но вдруг ее худенькие плечи задрожали, и он почувствовал что-то неладное. Галка заплакала.

— Что с тобой?

— Ты мне не веришь? Кто мне тогда поверит, если не ты? Даже мать меня презирает… Плохо мне с ней, понимаешь? Как это жить и не любить свою мать… Она совершенно не думает ни о чем, кроме водки… — она вся дрожала. — А ты… ведь меня любишь, любишь, я это чувствовала всегда, но просто ты такой… нерешительный. И я… ведь тебя тоже…

— Галка, этого не может быть… — он был поражен этим внезапным признанием и растерян.

— Думаешь, я слепая? Бессердечная девчонка? — Галка вытерла слезы рукавом пиджака и посмотрела на него с обожанием. — Я давно все поняла. Ты можешь отрицать, но я права…

8

…Она всегда очень волновалось, ожидая первый день сентября. Еще с той поры, когда мама с бабушкой впервые привели ее в школу, осталось в ее душе ощущенье чего-то светлого и настоящего. Хотя, казалось бы, чего теперь уже волноваться: она ведь осталась на работе!

А могло ли быть иначе? Здесь, в специальной школе, она отработала немало лет. И словно это было вчера: перешла из деревенской десятилетки на подмену учительницы, ушедшей в отпуск по уходу за ребенком. Быстро пролетели два года, а когда та вышла на работу, Галина перешла на должность воспитателя. Да так прикипела, что осталась, хотя и место освобождалось учителя-предметника. Менялся статус школы, была она и интернатом для детей-сирот, и школой со специальным уклоном, а Галина Петровна оставалась с воспитанниками после уроков, жила их заботами и проблемами. Ее любили, звали мамой. Через годы, будто птицы, вылетали из гнезда во взрослую жизнь. И многие, обычно, вот чудо, самые тяжелые, непослушные и проблемные, сорвиголовы, на которых в интернате махнули рукой, слали ей поздравления, приезжали в гости, признавались, что скучают.

Последние годы детей в школе-интернате убывало: государство активно пропагандировало воспитание в семьях. Начальство не скрывало, что школу в любой момент могут закрыть. Досадно, но что сделаешь. Хотя и беспокоиться, как казалось, было незачем: она ведь не простой воспитатель, а воспитатель высшей категории. И уж кому, как не ей, найдется место в родных стенах!

Она очень расстроилась, когда последних детишек забирали в другое учреждение, и никто из уже бывших коллег не пришел с ними попрощаться. Забыли либо в хлопотах: коллектив был трудоустроен в разных местах по всему городку. Кто где. Она же наплакалась за всех, обняла каждого и поцеловала на дорогу. Перекрестила. А Олежек Мыслюк, с полнехонькими от слез синими, как само небо, глазами, обнял женщину своими худенькими ручонками сильно-сильно и жалостливо попросил:

— Мам Галя, забери меня!

Сердце ее, казалось, разорвется, лопнет на кусочки от отчаянья: нет, не может она! Не может. Так тяжело жить, сыну надо помогать…

Только и смогла шепнуть на ушко своему маленькому медвежонку, так его называла всегда:

— Я буду тебе звонить…

— Обещаешь?

— Обещаю, дорогой. Только слушайся там, на новом месте, учись как следует…

— Я буду ждать тебя, мам Галя…

И теперь, уже два месяца, стоит в ушах его, полный отчаяния, голос: «Я буду ждать тебя, мама…»

Из дома позвонила ребятам на следующий день. Поговорила с каждым из четырех детишек, кого не разобрали приемные семьи. А Олежек почему-то отказался подойти к трубке.

Она, думая о его обиде, проплакала всю ночь. Но завтра было уже первое сентября…

— Галь, что с тобой?… — очнулась, услышав ее стоны, Вера. — Чего ты не угомонишься…

— Спи, Верочка, спи… — успокоила напарницу Галина Петровна. — Я засыпаю уже…

— Давай, подруга… Завтра последний день… Завтра вкалывать… — сонно вздохнула та.

— Да…

Но растревоженное сердце не давало ей покоя…

— А вы зачем здесь? — новый заместитель директора гимназии, Галина Петровна еще и фамилию не запомнила, остановила ее на полпути, заморгала карими глазами.

Прибранная, как всегда на первое сентября, даже в парикмахерскую сбегала, она хотела стать рядом с учителями — ее теперешними коллегами. С сожаленьем подумала: «В новом коллективе, где ей доведется работать, из бывших работников осталось только несколько человек». Но она искренне радовалась, что оставили почти на прежнем месте, даже обязанности мало изменятся.

— А куда мне стать? — удивилась она. — Не с техперсоналом же?

— Почему нет? Работа ночной няни — техническая…

Казалось, провалилась под ногами земля. Еле сдерживая себя, чтобы не заплакать при всех, спряталась среди родителей. Цветов Галина Петровна не дождалась — впервые почти за двадцать лет…

Сразу после линейки постучалась к директору. Новый руководитель приняла приветливо. Выслушала, поняла, что произошло. Позвонила в отдел образования и, с ужасом в глазах, подтвердила:

— Знаете, а ведь должности воспитателя у нас впрямь нет в штатном расписании… Мне сказали, что вы, Галина Петровна, сами в отделе кадров написали заявление о переводе на должность помощника воспитателя, то есть ночной няни. По статусу эта должность не относится к педагогическим профессиям. Соответственно, вы утрачиваете право на отпуск и все, хотя и небольшие, учительские льготы. Это был ваш выбор…

— Но… я не знала… На ликвидационной комиссии утверждали, что только зарплата будет немного поменьше, а все остальное не изменится. Так хотела остаться здесь… — заплакала она.

— Я же ничего этого тоже не знала… — смутилась молодой директор. — А по образованию вы кто?

— Историк. Но работала воспитателем. У меня высшая категория… — с надеждой посмотрела на директора Галина Петровна.

— Мне, право, очень жаль, но вакансий теперь нет. Обратитесь в отдел образования, может, в других городских школах…

— Простите… — Галина Петровна едва вышла из кабинета, казалось, силы уходили от нее безвозвратно.

Домой шла, не видя дороги.

«Это он отомстил, Михаил! — пульсировала, не уходила из головы неожиданная догадка. Ну почему всю жизнь мужчины ее наказывают?! За что?»

С бывшим мужем она не разговаривала с того времени, когда призналась, что детей у них не будет. Может, потому и пошла на работу в интернат — там столько детишек, которые никому не нужны?

— Мамка, а ты чего сидишь такая? Это я тебя расстроил? Прости, я больше не буду… — Олежек бросился к ней, пытаясь обнять маленькими теплыми ручонками.

— Нет, что ты мой медвежонок… — постаралась улыбнуться сыну Галина Петровна. — Так, знаешь, вспомнила что-то не очень хорошее. Но я не буду плакать, я же тебе обещала.

— Правда-правда? — обрадовался мальчик.

— Правда-правда… Ты беги в комнату, играй, Олежек. А у меня тут на кухне много дел, — улыбнулась женщина.

Она пыталась что-то делать, но все почему-то валилось из рук.

9

…Ангел замолчала. Девушке было нелегко, она собиралась с силами, чтобы рассказать. Он это почувствовал, и уже не требовал каких-то слов. Но она, решившись, опередила его.

— Я не могла запретить, чтобы меня кто-то провожал… Погиб Николай, и все стало по-другому. Дома — сплошной кошмар, мать пьет, а бабушка… Бабушку мне очень жаль, старенькая, несчастная. В школе раздевают взглядами. И эти… провожатые психологически унижали меня. Это самое страшное. А защитить — некому, ты же знаешь… Я всегда убегала от ребят. Жутко боялась больше всех только троих — Серегу Косого, Мишу Сороку и Валеру Полипчука. Провожатые — курам на смех: руки сбитые, нос часто в крови. Привязались — не отцепишься. Словно я кукла бессердечная. Одна лишь бабушка не верила в эти разговоры. Всегда меня дожидалась в сенях либо на лавочке у калитки, иногда шла навстречу. После каждого школьного вечера. Только она меня понимает. Бабушка пораньше с улицы всегда звала, чтобы ничего не случилось, и я всегда убегала. Но после того, когда меня хотел… эта сволочь, Полипчук, а бабушка спасла, я просто измучилась и жила в постоянном страхе.

— Галка, может, не стоит… — тихо попытался остановить расстроенную девушку Алексей. Хотя услышанное и обрадовало его, казалось, с плеч свалился невыносимо тяжелый груз. Парень с облегчением вздохнул.

— Не плачь только, пожалуйста…

— Я с нетерпением жду дня, когда навсегда уеду отсюда. Навсегда, понимаешь. Жалко, что бабушка останется, ведь мать ее загонит в могилу, если не бросит пить. Но в это трудно верится…

— Мне так жаль…

— Не жалей. Лучше… поцелуй меня… — вдруг с дрожью в голосе сказала Галка. — Я давно мечтала, чтобы ты меня поцеловал…

Но он не смог, не решился это сделать, только очень сильно обнял дрожащую девушку, чтобы согреть ее в своих объятьях, и почувствовал, как стучит ее сердце — учащенно, словно готово вырваться из груди. Он молчал, а Галка, уткнувшись в его плечо, прошептала:

— Знаешь, эти подонки избивали каждого, кто мне нравился, кому невзначай улыбнулась. А тебя я берегла — сознательно избегала твоих взглядов, чтобы не догадались ни о чем. Берегла для сегодняшнего вечера, словно знала, что плохо все закончится…

— А что должно произойти сегодня? — Алексей вдруг похолодел только от одной мысли…

Галка плакала, а он не знал, как ее утешить, проклинал одеревеневшие руки, почему-то не решавшиеся дотронуться до ее чудесных волос, до головы, лица!

— Они… договорились. Давно. Вся тройка. Я, спрятавшись под лестницей, случайно услышала их разговор. Эти… твари стояли у окна и обсуждали, как это будет… Чтобы наказать меня за все… Ну, чтобы я не была больше девушкой. Все должно было случиться сегодня до встречи рассвета… Поэтому я убежала с тобой.

— Козлы…

— Хуже…

— Этого не случится…

— Случится. Это судьба. И ты будешь первым… — девушка смело посмотрела парню в глаза. — Я все последние часы только об этом думала…

— Галка… — у Алексея, казалось, остановилось дыхание.

— Молчи. Я все решила…

— Галчонок…

— Лучше с тобой, чем с этими подонками…

— Галка, я ведь и правда, кажется, все время любил. И так ненавидел тебя! Прости!

— Я все знаю…

— Нет, ты не можешь все знать! Я…

— Алёшка… — застеснялась вдруг она.

— Что?

— А ты знаешь…

— Что?

— Как это происходит?… — испуганно прошептала Галка, судорожно обняв руками за шею Алексея.

— У меня… еще не было…

Кровь прилила к лицу парня, а в голове зашумело от невероятного волнения. Они оба замолчали.

— А… ты не будешь жалеть?… — сбивчиво спросил он.

— Я люблю тебя, это главное…

— И я люблю тебя…

— Я очень-очень сильно… — прошептала Галка.

— Люблю тебя…

После долгого и несколько неумелого, почти детского, нежного поцелуя они улыбнулись друг другу.

Вдруг первые петухи завели перекличку, и это словно испугало их.

— Пойдем отсюда… — вдруг решительно потащил девочку за собой Алексей.

— Куда?

Галка даже испугалась этой его решимости, еле поспевая вслед.

— К Дикому полю. Туда, где во время Всенощной[1] всегда жгут костры. Ты вспомнишь… В прошлом году мы там убирали картофель…

Вскоре они пришли к опушке леса. Здесь, у старых великанов-дубов, в спрятанной от людского глаза укромном уголке, поросшем сочным низким разнотравьем, со стороны деревни слышались лишь отзвуки соперничающих между собой петухов.

Но парень и девушка не обращали на них никакого внимания. Как и на выпавшую росу, и на наступающий рассвет. Ошеломленные чувствами, они внезапно открывали друг в друге и в себе новое, несколько болезненное вначале, но приятное предназначенье…

10

…Миколку, белобрысого и веснушчатого малыша, привезли в интернат поздней осенью, ему едва исполнилось шесть. Когда Галина Петровна его увидела, сердце затрепетало, словно птица в клетке. Ладный мальчик, а несчастный, родители погибли. Никого в мире не осталось совсем. Он почему-то вдруг напомнил ей о ее безрадостном детстве, оборвавшемся так внезапно…

Сказала мужу, который в то время работал директором одной из школ.

Михаил наорал на нее:

— О чем ты только думаешь! Знаешь, какие у него гены?

— Я, наверное, не смогу родить… — призналась она.

— Так я не уломок! — зло ответил муж.

— Что же. Ищи такую, как сам… — загорелась, обиженная, Галина. — Я тебя не держу!.. А Миколку все же заберу. С тобой или без тебя…

— Тогда, дорогая, без меня… — Михаил, молча собрав вещи, ушел. Навсегда.

Через месяц после развода он женился на своем заместителе-перестарке, забеременевшей от Михаила после совместного отдыха на природе по случаю завершения учебного года. Свадьба совпала с родами. Квартира осталась Галине, а больше делить не было чего: что особого могли нажить молодые педагоги?

Она сама растила своего сына, обходила бывшего мужа столько лет стороной, хотя он вырос по служебной лестнице и с недавнего времени начал отвечать за все образование района.

Галина Петровна жила тем временем своей жизнью, гордилась сыном: Миколка окончил школу с золотой медалью. На городском празднике первую серьезную награду должен был вручать мэр, но тот неожиданно заболел, и женщина оцепенела, когда увидела, как ее сыну, Николаю Русичу, вручает награду тот, кто мог быть ему отцом. Бывший муж, побелевший, тоже понял, кому только что вручил медаль, и глазами средь сотен родителей нашел ее. Она не скрывала слез под вспышками фотокамер. Почему она не изменила, оставила после развода себе фамилию мужа?! Она стала через какое-то время и Миколкиной…

Все же решилась набрать рабочий номер Михаила: ее же обманули, она не знала, не разобралась, пусть поможет…

Русич поднял трубку.

— Михаил Николаевич, это Галина Петровна. Простите… — начала она, сбиваясь.

— Я вас слушаю… — сухо ответил тот.

— Я не знала, что мне, воспитателю высшей категории, предложат стать… почти уборщицей. Да и можно ли за эту зарплату прожить?…

— Разве вас кто принуждал? Возможно, вам не объяснили, что должность ночной няни не относится к перечню педагогических. Хотя удивительно, что вы, воспитатель высшей категории, не разобрались сами… — жестко прозвучало в трубке.

— Я же отправляла детей в другой интернат, не думала, что так будет… — смутилась она, поняв, что впустую потревожила. Да, впустую!

— Но ведь заявление есть, мы ничего не нарушили. Вы сами хотели остаться на этой работе, ведь так? Какие после этого могут быть обиды и претензии? Зарплату получаете согласно штатному расписанию. Простите, свободных должностей в сентябре не ищут. Обратитесь в отдел кадров в следующем году перед комплектованием…

Она поняла суровую правду: он дождался-таки возможности отомстить. Хотя бы так. Мужик называется! Боже, ну почему со школьных лет все только и хотят ее за что-то наказать!.. Так вот почему женщина в отделе кадров, приняв ее заявление, опустила глаза, словно стеснялась чего-то. «Для меня просто не существовало других должностей!» — догадалась Галина. Хотя знала точно, что есть вакансии — по профессии, ее опыту — в соседней школе и детском садике.

Через неделю, словно специально, директор школы пожаловала на ее смену и, между прочим, как бы сочувствуя, сообщила, что на эти вакансии взяли специалистов со средним специальным образованием. Бог им судья!

Она жила уже другим. Решилась! За неделю собрала все необходимые документы, чтобы усыновить Олежку. Дни у нее теперь были свободные. Съездила к нему — малыш обрадовался, словно действительно своей матери! Ей даже предложили работу там, в интернате, но как она бросит все… Вопрос же окончательно должен решиться в начале октября: бумаги в порядке, подтвердили в отделе образования города. В ее пользу. Мальчик тоже желает жить вместе с ней, называет мамой. И старшего, усыновленного сына, воспитала сама. Условия для проживания неплохие. Миколка тоже согласен, чтобы у него появился младший брат.

Пока разрешат забрать мальчика, она и решила заработать денег, на некоторое время им продержаться будет. Что-то на сберкнижку отложила, на черный день, проживут. Хорошо, что теперешнюю справку о заработке не потребовали — получает копейки…

…Последний день пролетел мгновенно — выполнили почти по две нормы. Довольный их работой хозяин заплатил даже больше обещанного. Подбросил ее и Веру к автобусной остановке.

Только к полуночи добралась домой. Соседка, которую пришлось разбудить, чтобы взять ключи от квартиры, объявила с порога: звонили ей. Разрешили забрать Олежку. В понедельник уже нужно ехать. Счастье какое! Куда и усталость подевалась?

В интернате поинтересовались только:

— Кем вам приходится некто Русич?

— Бывший муж.

— Интересные дела…

— А что такое?

— Оборвал телефон. Не хочет, чтобы мы вам мальчика отдали, мол, у вас средств нет, утверждает, что теперь на неквалифицированной работе…

— А вы?

— Мы позвонили в гимназию, там сказали, что берут вас еще на полставки учительницей истории через две недели, кто-то там увольняется или переводится… Так и сказали: «Ребенка вам доверить можно…»

— Я ничего не знала… Отпуск брала… — от боли и счастья заплакала Галина Петровна.

Вспоминая пережитое, женщина улыбнулась. В это время в комнату, словно ветер, влетел Олежек, обхватил за шею…

— Мамка, а что так вкусно пахнет? — спросил маленький сынок.

В это же время залился телефон, будто спешил сообщить хорошую новость. Это была ее новая подруга Вера, ставшая крестной ее сыночку.

11

В полдень автобус вынырнул из густого леса в бескрайнее поле, залитое солнцем ржи — и вот она, его деревенька! Алексей увидел первые хаты, и сердце защемило, затрепетало в унисон его чувствам. Он подхватил свой дорожный кейс и направился к выходу. Кейс был легкий, пару бутылок итальянского коньяка и шоколадные конфеты, несколько авторских книг и еще кое-какие мелочи, которые могут понадобиться мужчине в дороге. На всякий случай.

Лоб покрылся испариной, когда увидел аккуратно выбеленную автобусную остановку. Тут четверть века назад он прощался с деревней с болью в сердце. Правда, не знал, не мог представить, что навсегда…

Пожелав водителю доброго пути, мужчина внимательно вглядывался в лица молодых людей, которые собирались уезжать. Но, к своему удивлению, никого так и не узнал. «Это, наверное, вчерашние школьники, — подумал Алексей, — вероятно, едут навстречу своей судьбе. Как и он когда-то…»

Он остался на остановке один, проводив взглядом, полным растерянности, уходящий красавец-автобус. Алексей выдохнул и, наполнив грудь воздухом родной деревни, задумался: «Куда же теперь? Встреча запланирована на шесть вечера, и в его распоряжении целых пять часов».

Вспомнил сестру, ведь действительно не подумал, где может остановиться на ночь. Хотя предчувствовал, что спать совсем не придется, а утром, как договорились с Зиной, его заберет племянник в Минск…

Припекало. Алексей, сняв и набросив на плечо светло-серый пиджак, сделал первый шаг и вдруг остановился, словно вкопанный. Легкий знойный ветерок принес откуда-то сбоку особый запах, который он различил бы из тысячи других — быстро сохнущего на солнцепеке, только-только перевернутого сена. Уехав отсюда, никогда больше не держал в руках косу: она осталась воспоминанием из детства, и теперь, став мужчиной, не представлял, смог бы сладить с этим орудием труда полешуков в сенокос? Улыбнулся, согласившись сам с собой, что вряд ли…

Не удивился, что не увидел у близких хат, расположенных вдоль дороги справа, никого. Пора такая…

Сдвинулся с места, поняв, куда направится прежде всего.

Не более чем в трестах шагах от шоссейной дороги, напротив остановки, было старое сельское кладбище, огражденное потемневшим от времени забором. Подойдя к аккуратным воротам, Алексей вдруг засомневался, найдет ли могилы отца, деда, бабушки? Помнил, что они где-то в глубине большого кладбища. Был там всего несколько раз в детстве. В деревне не принято, чтобы дети шастали по кладбищу, считалось, что это большой грех.

Он долго искал и никак не находил родных бугорков. Кладбище заросло молодым подростом, густо, раскинув толстые ветви, стояли вековые дубы, создавая приятную прохладу. Алексею же казалось, что стало холодно от другого: неужели он так и не найдет могилу отца? Может, у кого-нибудь спросить? У кого же?

Он обошел кладбище дважды, остановившись у березы, плотно, снизу и в рост человека обвязанной рушниками и разноцветными ленточками. Эту березу, когда-то молодую и тонкую, он помнил отчетливо. Мама еще говорила, что на этом месте когда-то была деревянная церковь, построенная местным помещиком. Церковь сожгли в революцию, поэтому у деревни, по мнению матери, больше века нет защиты. Возвратится церковь — деревня будет защищена от всех невзгод, а нет — рано или поздно исчезнет. Поэтому на этом месте и молятся люди, чтобы деревня не исчезла, чтобы ее род людской не прекратился.

«Обязательно, сынок, перекрестись здесь…» — словно только что услышав эти мамины слова, он осенил себя трижды крестом. Рука, казалось, произвольно сама нащупала в кармане деньги, и он аккуратно положил под дерево несколько монет.

Мужчина еще несколько минут постоял у святой березы, а затем, выбрав направление вправо, не спеша пошел вглубь большого кладбища. Вдруг подал голос мобильный. Он нажал на кнопку.

— Лёшка, добрался? — в голосе сестры звучала неподдельная озабоченность. — Звоню, звоню, а ты все недоступен. Мама тоже переживает, твердит, что у тебя что-то не так…

— Зин, все в порядке. Я в деревне, на кладбище… — тихо ответил Алексей, обрадовавшись ее звонку, как спасительной соломинке. — Знаешь, мне стыдно…

— Что уже приключилось? — удивилась сестра.

— Обошел все, кажется, деревья такие большие, не помню, где могилы… Они же где-то вместе, прямо в центре кладбища?

— Да, Лёшка, но там дорожка заросла. И идти надо от входа наискосок, от святой березы, почти рядом, метров десять… — также взволнованно объясняла сестра. — Там увидишь два новых памятника. Один дедушке и бабушке, мы в позапрошлом году меняли, а рядом — отцу. Смотри, где две высокие ограды, в черный цвет окрашены, рядом два дубка и рябинка… Ты же еще не видел, братик, эти памятники мы за твои деньги заказывали, как ты и велел…

— Вижу. Зина, я перезвоню попозже…

Алексей не смог больше говорить — увидел перед собой портрет отца.

Комок подступил к горлу, мужчина остолбенел. Казалось, отец на снимке улыбался. Луч солнца, пробиваясь сквозь густую листву, попал прямо в глаза, ослепив Алексея.

Мужчина открыл оградку и, взволнованный от нахлынувших чувств, присел на цементной скамейке. Ноги почему-то отказывались держать его, а губы, дрожа, едва слышно прошептали:

— Здравствуйте, родные… Я долго к вам ехал. Простите…

Здесь, в тени деревьев, он сидел долго. Почему-то, как ребенок, боялся сегодняшнего вечера.

12

— Как твои девочки, подруженька? — первой спросила у Веры Галина, закрыв дверь в кухню и поставив телефонный аппарат перед собой.

— А что им? Здоровы, слава Богу. А чего же с них взять? По ночам бегают, заразы, в соседнюю деревню на танцы. Год закончили хорошо, не стыдно. Одно молю, только бы не принесли матери в подоле. Это ж не хлопцы, от девок всего можно ожидать… — Вера устало вздохнула.

— Не придумывай, они у тебя в строгости растут… Аня, небось, в медицинское пойдет? — о старшей дочери подруги завела разговор Галина.

— Да, отвезла уже документы в Минск. Говорит, буду, как и ты, мама, фельдшером. Я не перечила, хотя трудно мне будет ее учить. Но с Господней помощью как-нибудь справимся. А как мой крестник?

— Все прекрасно. Мы уже все сами читаем, считаем. В сентябре нам в первый класс, — поделилась радостью Галина.

— Ой, девка, все же счастливая ты в детях. Хоть и муженек бывший — подонок. Как рассказала, до сих пор меня трясет. Да, что там скажешь, их племя все такое… Что мой, что твой. Как вспомню, так и по молодости пил да бедокурил. На нормального парня разве счастье выпадет? Думала, переделаю на свой лад, изменится к лучшему. Изменился. Столько слез пролила. Наверное, их, хороших парней, и не было в природе. Или жизнь их делает черте кем…

— Были. У нас в классе много хороших ребят было. И сейчас не изменились. Счастливы с ними жены, знаю. По глазам видела и завидовала…

— Когда ж это видела? — удивилась Вера.

— Так мы ж раз в пять лет встречаемся…

— А мы ни разу не собирались вместе. Да и негде собраться. Деревни нашей нет, закопали. Попробуй теперь собери. Да и кто возьмется? Тут организатор хороший нужен… — озабоченно ответила Вера. — А в следующем году у нас могла бы быть юбилейная встреча, двадцать пять годков, как разлетелись кто куда…

— А у нас сегодня… — призналась без энтузиазма в голосе Галина. — Сегодня вечером…

— Да ты что! Просто класс! Поедешь, конечно?

— Не знаю, Вера…

— А что так, подружка?

— Это… знаешь, сразу не расскажешь… — Галина не хотела это обсуждать.

— А я не спешу, и телефон за неуплату не собираются отключать… — настаивала на своем подруга. — Вываливай, что там носишь в душе… Слышу же, готова зареветь. Чего стряслось?

— От тебя спрячешь… — женщина разволновалась.

— Не мудри…

— Да я и ездила всегда не из-за них, одноклассников… — еле выдавила из себя женщина. — Хотела увидеть только одного…

— Это была первая любовь? — проницательная Вера читала ее мысли на расстоянии.

— Наверное, это была моя судьба, но я ее растоптала. За то, что я сделала, не прощают… — голос Галины задрожал, она готова была заплакать.

— Он тебя любил?

— И я его любила. И так смалодушничала, струсила. За что и поплатилась. За это плачу по счетам всю жизнь, потому что сама загубила свою жизнь. Своими руками…

— Держись, сердечная…

— Да мне ничего и не надо, только увидеть, какой он стал, попросить прощения. Попросить надо обязательно, он очень чистым был парнем, а я — противная, смазливая дрянь… Только он не приезжает и не приезжает. Говорят, где-то в России живет…

— А вдруг приедет теперь? — Вера, казалось, была готова зарыдать с подругой за компанию. — Вдруг он приедет?…

— Я бы умоляла простить… Крест на мне. Что же мне делать, Вера? Я ведь и забеременела была от него, да мать заставила сделать аборт, чтобы в деревне пальцем не тыкали…

— Обязательно ехать. Хотя бы убедишься, что его снова нет. А потом, я так понимаю, произошло что-то между вами нелепое, детское… Если он не приедет — забыть навсегда. У тебя будет совесть чиста, спокойно будешь жить для себя, для детей…

— Нет, не детское. В такие игры дети не играют… Но, наверное, ты права, подруга. Я подумаю.

— А что тут думать? Конечно, езжай. Ты ничего не теряешь — среди людей забываешь о многом.

— Я там об этом только и вспоминаю. Погибшего братика, ушедшую безвременно бабушку и сгоревшую от водки мать…

— Но ты ведь сильная, подруга…

— Нет, я слабая… Мне так хочется быть слабой, а жизнь заставляет быть сильной.

— Все будет хорошо. У Миколки все в порядке?

— Сегодня приедет…

— Оставляй на парня Олежку, а сама — хоть на такси потраться, на часок, на встречу. Далеко ли до деревни твоей?

— Полтора часа езды будет…

— Езжай, обязательно. Деньги — мусор. Не было и не будет. Завтра созвонимся. Не хандри, слышишь, Галчонок. Негоже. Даешь слово?

— Уговорила…

13

Алексей не узнавал свою деревню. Сохранившись немного в центре, хотя и здесь осталось очень много пустых домов, на отшибе она умирала целыми улицами. Он не мог поверить своим глазам.

Пробираясь через заросшие хвощем ухабы, некогда называющиеся дорогой, он едва нашел тропинку, по которой добрался до одиноко стоящих брошенных домов.

Он с детства знал это место: за поворотом была широкая низменность, а посередине вилась обычная полевая дорога. Там, с одной и другой стороны, ровными рядами раньше стояли десятка два справных хат. Здесь он родился и прожил почти семнадцать лет…

Сердце не соглашалось, но их дома, шестого в ряду, не было совсем. Заросший, одичавший сад, посаженный еще дедом, развалины фундамента лишь напоминали о прежней усадьбе. Не было и еще нескольких домов по соседству, а по краям просто пустовали участки. Заросшие густым травостоем тропинки свидетельствовали, что по ним давно никто не ходил, ни животное, ни человек.

Наблюдая безжизненную картину, у Алексея защемило сердце.

Он и не заметил, как сзади к нему подошел сутулый седой старик в кортовом пиджачке.

— А чые ж вы будзеце, сынку? — опираясь на палку и тяжело дыша, спросил он.

Алексей повернулся и едва узнал в этом сгорбившемся старике некогда еще молодого и поджарого Павлюка Кислого, работавшего колхозным бригадиром.

«Боже, как же изменило время человека!»

— Дзядзька Павел, a ці мяне не пазнаяце? — по местному, по-белоруски, спросил Алексей и с радостью улыбнулся старику.

— Ды сляпы стаў, чалавеча. Нешта знаёмае згадваю, але ж калі стаіце каля былога селішча Адама Савіча, добры то буў человек, то ж, мабыць, з іхняга роду. Ага, праўда мая… Ці не Валянціны і Міколы сынок, малодшанькі, будзеце? — старик с хитрецой смотрел выцветшими глазами на мужчину.

— Угадали.

— Ну, так, бацькава ўсё пабраў… То ты, ага ж, Аляксей, той, што дзеўку, кхе-кхе… знахаліў і ўцёк… Шусцёр, хлопец… — хихикнул в рукав старик. — А дзе маецеся цяпер? I ці жывая мамка ваша?

— Жива, дядька… В Минске. Слава Богу, все в порядке… — Алексею стало неприятно от такого неожиданного нелестного напоминания в приветствии деда. Значит, деревня помнила тот случай, в котором он выглядел по-прежнему в дурном свете. Он расстроился, но стоит ли обижаться на старика? Прошло столько лет, даст Бог, никто больше не вспомнит…

— Я в Петербурге живу, работаю. В России. А вы, дядька Павел, как поживаете? Как тетка ваша? Кажется, ее Алесей звали? — поинтересовался Алексей.

— Што тут, сынку, скажаш? Наша жыццё такое — блізка да смерці. Вось чакаем-чакаем, ды ніяк не дачакаемся гэтай паразы. Алеся ж мая дужа хворая, ляжыць каторы год, паралізаваная. Усё пад сябе робіць. Міласэрная мне дапамагае. A Віцька наш, ты мо памятаеш яго, хоць малы буў, такі й ладны хлапец, a ўсё з-за дурноты сваёй згінуў недзе ў турме… Часам яго дачка, а наша ўнучка, з Бабруйска наедзе на дзень-другі, а так дажываем са старой у хаце… — старик вытер скупую слезу.

— А здесь много осталось жителей?

— Ды не. Тры бабы ды я. Чуў жа, мабыць, і школу дням! закрылі… Бяда ў вёсцы… I Чарнобылю няма ў нас, а бяда. Кожным годам менее народу. А вашу хату купілі ў суседнюю вёску, гады чатыры ўжо як мінулася. Памерла па вясне Ганна Восцева, што жыла ў ёй. А дочкам з Магілёва хіба сюды наездзішся? Клопат толькі. Вось і прадалі. A селішча згібела. Ды й ці толькі адно. Не стала калгаса, то і ўсё згібела. Дзе й тыя людзі падзеліся? Ото ж час, вайны няма, a жыцця нямашака таксама… Бывай, чалавеча. Не крыўдуй на старога, мо і праўда з той дзеўкай у вас па добраму было, a аславіла толькі дарэмна. I маці твая так лічыла. То жыві ж шчасліва…

Старик, простившись, потопал к своему селищу. А Алексей долго смотрел ему вслед, затем пошел от этого места, оставленного людьми, прочь. Он чувствовал себя очень плохо, но впереди была встреча со школьными друзьями. Все-таки надеялся, что она должна поставить точку в той давней истории.

14

Насколько он был разочарован, осознавая, что любимая деревня умирает, и насколько вдохновлен, встретив на пороге сельского клуба одноклассников и одноклассниц. Алексей узнал не всех, с кем расстался на выпускном балу в стенах родной школы четверть века назад. Боже, как изменило время друзей детства!

Он с волнением всматривался в их лица. Ругал в мыслях себя за то, что не находил время на встречу через десять, пятнадцать, двадцать лет. А они, бывшие одноклассники, оказывается, общались, приглашали учителей на свои встречи-капустники и знали все обо всех. Не знал ничего, пожалуй, только он.

Но еще в самом начале встречи Алексей, перед официальной частью, которую готовила местная самодеятельность, почувствовал себя не в своей тарелке. Ему хоть и обрадовались, но как-то неласково встретили, словно в лицо говорили: «Чего ж ты, парень, загордился?» Но он не обижался и на прямые укоры учителей: поседевшей «химички» Ольги Максимовны и все еще моложавой Анны Петровны, бывшего завуча.

Если разобраться, правы педагоги. Получается, что далеко не последний ученик он у них. Известный ученый, а в родную деревню не смогли дозваться. Явился лишь тогда, когда школу закрыли…

Официальное торжество собрало, казалось, всю деревню.

В клубном зале было уже не протолкнуться. И чем ближе начало, он с горечью понимал, что судьба распоряжается как ей угодно: она не приедет. Потому что приехал он. Это было понятно заранее…

Галку он бы узнал, в этом совершенно уверен, сразу, какой бы она не стала через четверть века. Он не мог напрямую кого-либо спросить о ней, не решался, и надеялся на чудо: вот откроется дверь, и она, Ангел, войдет в зал, где уже места свободного было не найти. Летом деревня, оказывается, оживает, и на праздники съезжаются ее дети и внуки, правнуки.

Алексей на некоторое время отвлекся от своих мыслей, когда речь пошла об одноклассниках. Витьку, соседа по парте, ему было жалко. Хороший ведь парень, хоть и драчун. Не пожил. Сломался, рассказали, не выдержал мирной жизни после афганской войны, наложил на себя руки. И семья не удержала, ребенок…

Были и другие потери среди одноклассников. Многие, оставшись в деревне, спились и рано ушли из жизни. Серые мышки, о существовании которых он уже забыл, только всплывали их образы в памяти, когда рассматривали чей-то школьный альбом, специально захваченный на праздник. Вспомнил еще одного одноклассника, Андрея, с которым когда-то занимался фотоделом. Кто-то из одноклассниц рассказал, что подался парень после окончания школы на Донбасс и даже на похороны матери не приезжал. Его не видели в деревне столько же, как и Алексея. Не приехал и теперь, хотя смогли найти организаторы его адрес.

Удивил Алексея еще один одноклассник, Валера. Он всегда был замкнутым, держался от всех в сторонке, тихий и неуклюжий, за что Алексей его и недолюбливал. А теперь перед ним стоял высокий степенный мужчина. Жил Валера в Минске, на тракторном заводе трудился. Начинал с низов после армии, уже мастер. Уважаемый человек, на Доске почета завода висит его портрет, контактный и ответственный мужик. Обменялись адресами и телефонами. В деревне в отпуске, помогает старикам, матери и отцу. Сейчас он не отходил от Алексея, хотя в школе никогда дружбу не водили.

Ну а девчонки? Вроде бы все счастливы, довольны жизнью, у многих уже появились внуки. Вот как годы бегут!

Алексею во время рассказов одноклассниц о себе болью отозвалась в душе мысль о ребенке: в его отсутствие бывшая жена втайне сделала аборт. А через год, когда вскрылась тайна, Ирина заявила, что никогда не собиралась иметь ребенка. Он не простил. Не смог жить с человеком, к которому хоть и прикипел душой, но так наплевавшем на его чувства и желание стать отцом.

Ирина способствовала тому, чтобы он разуверился в женщинах навсегда. Тяжело переживал эту неудачу. Почти как первую, боль от которой, хоть и приглушилась, но не ушла. Снова пытался все забыть. И жить своей жизнью, которую создавал своими руками, своим талантом. Хотя случайных связей не избегал — мужчина все-таки. Благодаря этим коротким встречам надеялся, что еще получится, может быть, встретить свою любовь? Хотя горько сам себе улыбнулся, уже не представлял из-за неудачного брака себя в роли семьянина. И больше на такой ответственный шаг не решился.

…Он с упоением слушал ведущую праздника, и ее слова отзывались в душе детскими воспоминаниями. Кто-то из взрослых, наверное, дедушка, рассказывал ему, еще несмышленому мальчишке, эту легенду, которую оживили на сцене самодеятельные артисты.

«…C наступлением вечера на травы выпала роса. В маленьких капельках влаги сверкали лучи солнца, оно уже уселось на верхушках сосен. Сказочным выглядел широкий луг в золотых лучах, словно кто-то зажег тысячи фонариков…

Заснул ветер, замерла природа. И только совсем молоденькая девушка в белом полотняном платье, забывшись на усталость, словно целый день и не собирала чернику в лесу, игриво шагала по нескошенному разнотравью и, словно волшебница, кланялась каждому растению. Огненные волосы ее золотом отливали в последних лучах солнца. Издали казалось, что она разговаривала с июльскими цветками. Но она их собирала себе в венок — только самые красивые.

Тихо-тихо что-то напевая, девушка даже не услышала, как по проселочной дороге — она была рядом, рукой подать, — проехала бричка, подняв столб пыли. В бричке сидел видный, молодой мужчина. В этой земле, помимо полотняной, еще не видели другой одежды. Очевидно, он был из чужих земель, в роскошном камзоле и белоснежной рубахе.

Мужчина приказал вознице остановиться и спустился на землю, с восхищением стал наблюдать за вечерней златовласой красавицей. А девушка потихоньку приближалась к дороге. Наконец она заметила, как внимательно чужестранец смотрит на нее, очень испугалась. Стала серьезной и, только вознамерилась сбежать, как этот удивительный человек остановил ее, схватив за руку.

— Не бойся меня, красавица… — любезно сказал он и улыбнулся. — Ты словно солнышко ясное, словно дочь его. Как тебя зовут, Божий дар? Чья ты будешь?

Девушка застенчиво опустила глаза и молчала.

— Не бойся, я не обижу тебя. Ты же дрожишь вся, глупая… — мужчина улыбнулся и ласково дотронулся рукой до девичьих огненно-золотых волос.

— А что барин хочет от моей падчерицы? — откуда-то появилась старуха-крестьянка, которая тяжело дышала. Вероятно, она бежала сюда.

— Хочу эту красоту забрать с собой, в Варшаву, если она пожелает… — улыбнулся барин.

— А кто же мне помогать будет? Я ее, сиротинку, растила, горевала… И вот так, даром, барин хочет забрать? — громко кричала разъяренная старуха. — Бегом, дура, в хату. Слышишь, Влада…

Но барин крепче сжал руку девушки, не отпустил.

— Так вот как тебя, красавица, зовут! Влада… — с удивлением промолвил мужчина. — Поедешь со мной? Я тебя, сохрани Боже, не обижу. Верь мне!

— Людцы добрые, что же творится такое на белом свете? Растила-смотрела… — не на шутку разошлась крестьянка.

— А барин правду говорит? — улыбнулась чужестранцу, правда, не без подозрительности девушка.

— Правду, Божий дар ты мой…

— Не отдам, растила-горевала, а кто работу теперь за нее делать будет… — вела свое старуха.

— Не плачь, женщина. Вот тебе плата, — чужестранец протянул старухе золотую монету. И та жадно потянулась за ней, к ее лицу прилила кровь, а глаза засверкали. Мужчина лишь улыбнулся, увидев такие перемены.

— Вижу, что и сама рада, избавилась от лишнего едока…

Он не сказал больше ни слова онемевшей от счастья жене рыбака, подхватил девушку на руки и понес к бричке. Через несколько минут от брички на старом пути осталась лишь пыль, поднявшаяся вверх…

Через двадцать лет какой-то богатый человек выкупил за большие деньги эту землю, которая достигала до самого озера Князь. Местные богачи радовались, что шибко удачно взяли золотом за эти сплошь недоступные глухие леса и болота, и только небольшое количество пахотной земли. Но удивлялись, что новый владелец никогда не был на этой земле, от его имени всем распоряжался приказчик.

Это был пожилой мужчина, он выполнил дословно волю своего хозяина: выбрал самое высокое место, где стояли тонкие березы и старосветские дубы, липы. Тут был заложен каменный дворец, который за несколько лет возвели чужестранные строители. Имение обсадили красивым парком. Приказчик разрешил всем желающим за небольшую плату селиться в некотором отдалении от барского дома, разрабатывать землю, делать запруды. Крестьяне были в гораздо лучшем положении на этой земле, в других местах они находились в значительно угнетенных условиях.

Почувствовав себя нездоровым и боясь внезапной смерти, приказчик отправил своему хозяину письмо, чтобы поскорее приехал и принял работу. Однако хозяин все медлил и не приезжал.

И вот однажды вечером по старому пути к имению подъехала крытая бричка. Приказчик и нанятые в поместье дворовые пошли встречать хозяев. Все очень удивились, когда на крыльцо новой усадьбы ступила еще молодая и очень красивая женщина с ярко-желтыми, словно золотыми, волосами.

— Боже, это же Влада! Какая красивая стала, будто королева… — стали шептаться люди.

Приказчик, поклонившись, сразу предложил хозяйке все отчеты о своей работе. На переплете большой книги вместо названия значилось: «Вотчинное место князей».

А барыня улыбнулась ему, затем своему семнадцатилетнему сыну, высокому и похожему на своего отца лицом, счастливо промолвила:

— Тут, сынок, благодаря Богу, и будет твоя Вотчина. На этой земле родилась твоя мать…

Через десятилетия земельное владение панны Влады, которая была хорошей хозяйкой и помогала крестьянам, но прожила совсем мало, перешло сыну, внукам и правнукам. Говорят, что один из ее наследников имел большой чин во время царского служения, а уйдя в отставку, имея инженерные знания, проложил узкоколейку, основал смолзавод, предприятие по переработке древесины. А еще построил в деревне деревянную православную церковь, потому что большинство населения было веры православной. Поместье сохранило на многие десятилетия название Вотчина. Через столетия каждый переписчик вносил свои изменения в деловые бумаги, и в окончательном варианте — Вотчино, Ветчино, Витчино, Ветчин — сохранилось до нашего времени…»

…Местный клуб давно не собирал столько зрителей, и все, стоя, дружно аплодировали удачной постановке. Добрые слова сказали учителя и председатель сельсовета. Выступали и одноклассники Алексея, вспоминали директора школы, так рано и внезапно ушедшего из жизни, яркие моменты из жизни класса, школы, родной деревни.

Алексей оцепенел, когда ведущая, а ее роль исполняла библиотекарь, завела речь о некогда скромном сельском пареньке, который прославил их деревушку научными открытиями, и пригласила его на сцену. Такого еще с ним не случалось: подкашивались ноги, когда поднимался на сцену, на которой в школьные годы выступал с участниками танцевального и драматического кружка…

15

Хорошо, что захватил с собой несколько своих книг. Волнуясь, словно никогда в жизни не стоял в студенческой аудитории, после короткой речи-благодарности односельчанам, он вручил их своим учительницам и библиотекарю. Ему аплодировали тоже стоя, и это признание тронуло Алексея. Поблагодарив за память, он, спускаясь в зал, ощутил внутреннее волнение. Что-то подсказывало, что в эти минуты в зале что-то произошло. Он внезапно затих, словно в ожидании чего-то необычного. Взволнованный, не мог понять, что же на самом деле произошло. И только вернувшись на свое место во втором ряду, где расположились все одноклассники, и, посмотрев на сцену, он похолодел. Там откуда-то появилась рыжеволосая привлекательная женщина в светло-бежевом деловом костюме. Он бы узнал ее из тысяч.

— Галка, откуда ты взялась? Молодец, что приехала! — подбодрила свою бывшую школьную подругу одноклассница Валька Селец, бухгалтер одной коммерческой гомельской фирмы. Удивленные одноклассники стали аплодировать, ожидая услышать поздравления.

— Спасибо вам всем… — тихо начала женщина. — Спасибо, что есть на земле такое место, где чувствуешь, несмотря ни на что, себя частью чего-то большого. Спасибо всем местным жителям за то, что берегут память о прошлом. Мой маленький сын, ему только шестой годик, все утро меня расспрашивал: откуда у нашей деревни такое название. Я, педагог, впервые не знала, что ему ответить. Удивительно, что сегодня к вечеру, побыв среди вас, я знаю, что рассказать своему малышу… Мне, родившейся здесь, стыдно не знать историю и легенды своей деревни. Простите меня за это. Простите, дорогие учителя, что не всегда и открытку к празднику пришлю, а вы всегда ждете весточку от своих выпускников. Сама, выпустив сотни ребят во взрослую жизнь, жду этих маленьких весточек…

Она вдруг заплакала, по щекам текли слезы, но овладела собой.

— Но я на этой сцене все-таки не поэтому. Двадцать пять лет я ждала, чтобы сделать то, чего стыжусь всю жизнь. Что давно должна была сделать… Тогда я была совсем глупой девочкой, не до конца понимала, что наделала. Испугалась и оговорила хорошего парня. Все знают, из-за чего уехал из деревни этот человек. И сегодня…

— Галина, не нужно!.. — вырвалось из уст Алексея.

— Нет, я должна, хочу жить с чистой совестью, потому что больше его не увижу… Этот парень ни в чем не был виноват. И пусть простит меня за ту ошибку. Я его любила, но так перед ним виновата. Меня наказал за все Господь. Он же и поддержал, когда потеряла всех родных, вернул к жизни, подарив счастье в детях. Прости, дорогой мне человек, простите все добрые люди… А молодых людей прошу: не делайте любимым больно…

Зал молчал. Галина сошла со сцены и, сжав губы, не обращая ни на кого внимания, быстро направилась к дверям. Односельчане, которым не хватило мест, и они стояли в проходе, расступились перед ней.

Лишь на крыльце ее догнали запоздавшие аплодисменты. Она вдохнула свежего воздуха, казалось, сердце вырвется из груди.

Удивительно быстро стемнело, неизвестно откуда взявшиеся тучи затянули все небо.

Немного успокоившись, не обращая внимания на лужу у входа, прямо через нее Галина пошла к магазину, где ожидало такси, которое она наняла, чтобы приехать сюда. Но вдруг что-то мощное и жестокое остановило ее, схватило за руку, сжало.

— И ты позволишь себе уйти? Чего стоит тогда твое извинение?

Алексей рывком вытащил ее из лужи и притянул к себе. От его дыхания у нее закружилась голова.

— Алёша, не останавливай меня… — прошептала Галина. — Я должна…

— Нет, мы должны поговорить о том, что когда-то между нами произошло, и почему? Конечно, у тебя, наверное, хорошая семья, дети… — уже с обидой в голосе сказал он.

— Алёша, я рассчиталась за свое предательство сполна… Да, у меня есть семья: два сына, это святое. Мужа нет, а дети приемные. Я не смогла родить, сама виновата. Взяла грех на душу, не дала появиться на свет нашему ребенку… И я знаю, что Бог таким образом наказал меня. А еще — за тебя. И однажды, когда мне было очень тяжело, я поклялась, что когда-нибудь закричу на весь свет, что ты ни в чем не виноват, а я — дрянь… Я не знала, когда и где это сделаю, но я сделала это теперь, немного неожиданно даже для себя, как только увидела тебя, такого недосягаемого, и, как я думаю, такого же искреннего, как в момент нашего расставания. Прости. Я не хочу больше носить этот груз, хочу жить дальше, воспитывать, растить моих мальчиков, сделать все, чтобы они были счастливы.

— А как жить мне? — спросил он. В его голове в ту же секунду пронеслось все, что произошло между ними на рассвете после выпускного…

Утомленные счастьем, они не догадывались, какие черные тучи сгустились над этим местом, над ними. Через свет фар мотоциклов, ослепивших их внезапно, Алексей увидел испуганный взгляд его Ангела, и неожиданно заметил на ее белоснежном платье доказательство потери девичьей невинности. Парень даже не понял, что произошло дальше.

Галка вдруг отстранилась от него, вскочила на ноги и истерично закричала:

— Это все он. Не трогайте меня больше! Это все он… Он меня изнасиловал… Защитите! Увезите меня домой…

Неразлучная тройка — Косой, Сорока и Полипчук — с кастетами в руках направились в его сторону. Алексей встал и в ту же минуту сильный удар в голову свалил его на мокрую траву. Теряя сознание, словно в тумане, он видел, как плачет Галка, как толкнул ее в плечо, нехорошо обозвав и грубо усадив позади себя на мотоцикл, Полипчук.

Вместо рассвета наступила ночь. Когда Алексей пришел в себя, было уже утро. Шатаясь, окровавленный, избегая случайных людей, он еле добрел домой. Мама нашла его в бане, где он снова потерял сознание, пытаясь смыть кровь.

Вся деревня обсуждала одно: что совершил Алексей с Галиной. Мама плакала, ожидая худшего. Но потом выяснилось, что никто в милицию не заявлял, а Галина, которую побила пьяная мать, уехала из деревни. Следом за ней, только в другую сторону, через два дня уехал и Алексей. Как оказалось, на долгие двадцать пять лет…

— А как жить мне? — он смотрел на нее с таким обожанием, как смотрит влюбленный на свою любимую, что Галина обмякла в его руках. — Ты очистила свою душу… А как мне очистить свою? Почему же мне не дашь такой возможности? Всю жизнь я порывался разыскать тебя и боялся этой встречи. Нет, я не виню тебя. Что случилось, то случилось. Мы были детьми. Да, мы были еще детьми. Не более…

— То, что я заставила тебя сделать, не было детской забавой… — заплакала она. — Я тогда спасала себя, рассчитывая, что эти нелюди меня не тронут после того… что у нас было, побрезгуют, и не думала, что с тобой все так обернется…

— Почему ты сбежала от меня, Ангел?

— Мне было стыдно. И я старалась забыть тебя.

— Получилось?

— Да, Алёша. Получилось. Я, как мне кажется, потом снова полюбила. Но вскоре тот человек изменил мне. А полюбить снова я не смогу. Для меня больше не может быть мужчин. Я живу для детей…

— Но я любил тебя всю жизнь.

— Нет, Алёша, ты любил ту память, которая у тебя осталась от девушки-ангела. Твой ангел улетел, он испарился, оставил этот мир. А женщина, которая стоит перед тобой, из другого мира. Она пережила многое. Очень обожглась из-за своих ошибок. Возможно, и она когда-нибудь еще полюбит…

— А почему тебе не полюбить снова… меня?

— Потому что ты не изменишь свою жизнь ради меня и чужих тебе детей. У нас разные дороги.

— Ты меня плохо знаешь…

— Нет, Алёша. Пойми, ангелы не возвращаются. Прости. Извинись за меня перед нашими одноклассниками и учителями. Я срочно возвращаюсь домой. Позвонил старший сын: у моего младшенького в обед подскочила температура, я должна ехать, и ничего на свете не может меня остановить, он зовет маму. Понимаешь, он зовет меня, — спокойно ответила она.

— Подожди хотя бы минуточку, — сказал он. — Неужели даже улетающие ангелы, если их попросить, не могут исполнить одно желание?

Галина поняла, о чем Алексей вел речь. Она поцеловала его в щеку и прошептала на ухо:

— Будь счастлив, Алёша!

— И ты… — только и смог ответить ей вслед Савич.

Он не мог согласиться с тем, что происходило на его глазах. Но Галина, не оборачиваясь, села в такси. Еще через секунду автомобиль исчез.

После дождя стало прохладно. Возбужденный и озадаченный, Алексей долго стоял на месте. Ему казалось, что вслед за машиной, оставив наедине с собой, растаяла его юношеская мечта. Раньше он и представить не мог, что расстаться с ней будет так легко и так тяжело одновременно. Наверное, отболела душа за столько лет? А может, она только начинает заболевать? Снова?

Запах черемухи

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

«Нет, она не придет!» — снова и снова мысленно повторял Игорь, уничтожая сигарету за сигаретой. Он стоял на пешеходном мосту через реку одинокий, никому не нужный.

Горы Юра были уже едва различимы в вечерней сиреневой дымке. Небольшой городок Аарау вселял в свои квартиры загадочные огни. Неслышной стрелой располовинил его на равные части спешащий на свидание с пассажирами электропоезд. Недалеко визжал от удовольствия парк аттракционов, несколько дней назад подселившийся к соседу — взгрустнувшему стадиону, который еще вчера наслаждался шушуканьем кроссовок и стонами обезумевшего мяча.

Журча, неуспокоенно и блаженно, несла свои воды горная река Ааре, попутно отдав свою мощь и напор гидроэлектростанции, выглядевшей издали как старинный гугенотовский замок. Река курсировала дальше, не обращая внимания на целующуюся влюбленную парочку на недалеком островке, напоминающем сердце, и для которой ничего не было важнее в этот момент, чем волшебные минуты общения.

Игорь всего этого не замечал. Мужчина чувствовал себя ужасно. Просто отвратительно. Уныло смотрел в манящую кристально чистую воду, в которой отражались вечерние блики городка. Казалось, Аарау словно вырвался из средневековья и одновременно окружил себя со всех сторон цивилизованными жилыми коробками настоящего.

Костич клял себя за сумасбродство, на которое пошел с такой легкостью: и пришло же в голову припереться за тридевять земель! Как семнадцатилетний юнец вляпался в свои-то почти три десятка. Со всех сторон — как поглядеть — совершенный идиот!

Но все же где-то там, в самых потаенных уголках, оставалась надежда, что Мериам придет, не может не попрощаться. Ведь это… навсегда. Страшное слово — навсегда. Он знал: теперь уже точно. И ничего не изменишь. Ни-че-го!!!

Ушли, завершили свой должный круг романтические мысли, возвратилась реальность. Если и быть в тысячу раз уверенным, что она его любит, а он именно настолько знал, что это так, сердце не обманешь, то сейчас впервые пришло осознание цены этой любви! Ведь она, его сумасшедшая любовь, способна разрушить весь ее мир. Мериам — часть этого чистого, но такого чуждого ему мира! И не может иначе. Чем он думал раньше, сумасбродно появившись здесь? Дурачина!!! Девятилетний сын, преуспевающий муж, перспективная работа — все у нее было. Чего ж, рассудить, еще надобно-то женщине? Ну, была романтика на стороне. Ну и что? Ошибка… Бывает, кто не грешен?!

В пачке осталась последняя белорусская сигарета. Вот, досада!

Игорь все больше злился, мысленно загоняя себя в угол. Последняя сигарета и та сломалась на три части… Черт возьми! Вроде бы пустяк, в любом ресторанчике, коих в Аарау несчетное количество, подадут курево, но сейчас это непредвиденное обстоятельство вылилось в еще одну неприятность! И дело, конечно, не в деньгах! Деньги у него еще есть. Но, что поделаешь, приходилось экономить. Безусловно, Костич не мог позволить себе шиковать в швейцарских ресторанах. Очень дорого. Ожидая встречи с любимой, он с утра забежал в первый попавшийся супермаркет «Кооп», где купил все необходимое на день: сыр, колбаску, хлеб и фрукты, сок, перекусил в маленьком гостевом доме, где позволил себе по местным меркам недорогой, без излишеств, номер. Впрочем, кто бы спросил, что за комнату пришлось выложить немалую часть его месячной зарплаты младшего научного сотрудника природоохранного учреждения. Но это теперь мало его волновало. Важно лишь то, что он нашел ее, пригласил на свидание. Она пришла. И, уходя, ее страшные слова… Как теперь это вынести?!

Неожиданно мужчину захватил в плен какой-то аромат, на некоторое время отвлекший от разношерстных печальных мыслей. Устойчивый, будоражащий запах был так знаком и одновременно нов. Даже голова закружилась. Только откуда, что источало его?

Игорь поискал источник, но никак не находил. Обернулся, там, метров за семьсот, по широкому мосту через быстротечную Ааре, нескончаемым потоком спешили домой, как казалось в вечерней дымке, к таким сказочным, непохожим один на другой, прилепившимся в предгорье домикам, автомобили. Именно в это время аараучане возвращаются домой с работы. И… ничего больше. Город продолжал вспыхивать яркими огнями. Запах же был настойчивым, густым, несколько подзабытым, но так хорошо ему знакомым. Он вскружил ему голову! «Да-а-а!!! Боже, это же запах ее любимых духов!!! От нее вчера исходил такой же божественный, стойкий аромат…»

Вернулся в реальность: рядом ее нет. И уж больше никогда не будет. Он зря ждет уже больше часа. Правда такова.

Вода журчала чистейшим хрусталем, влекла к себе, и Игорь, поддавшись какому-то внезапному внутреннему порыву, медленно спустился вниз. Неспешно брел по прогулочной дорожке вдоль реки, вглядываясь в шпиль электростанции, который уже отсюда, снизу, казался выше гор.

«Боже, вот настоящий источник этого волнующего запаха: черемуха, родная, зацвела!» Мужчина улыбнулся, ведь и на самом деле — ее время! Весна…

Наконец-то. Деревья в предвкушении чего-то главного. На склонах берегов густо хозяйничала ярко-зеленая черемша, появлялась первозданная зелень трав. Да, вот она, самая настоящая весна! И ее весенние духи… От захлестнувшей очередной волны воспоминаний стало жарко.

На него загавкали — на золотом поводке собачка прогуливала даму. Стриженая под ноль, явно не растерявшая своих несбыточных надежд, худосочная мадам загадочно улыбнулась молодому человеку и потянула суетливое животное за короткий поводок, дав понять, что она хозяйка ситуации, а не наоборот. Игорь горько улыбнулся вслед: даже собачка и та ясно учуяла в нем чужого этому спокойному, до тошноты, мирку. Чу-жак!

На берегу болталось много лодок, посаженных на цепь. Он забрался в одну из них. К берегу прибивалась белоснежная пена. Но не она завладела его мыслями. Только сейчас Игорь ощутил, как в этот вечер на землю впервые ложилось мягкое удивительное тепло. Было влажно и душновато, несмотря на то, что река отдавала свежестью и прохладой. Костич снял светло-бежевый плащ, сложил и аккуратно положил его на широкий борт лодки, в пригоршню набрал воды, пропустил через худые длинные пальцы, остатками живительной влаги оросил разгоряченное лицо. Река, чем-то напоминавшая родную Припять, успокаивала.

Но…

Снова! Что он мог предложить ей? Общежитие в Мозыре? Комнату в доме у родителей в Митковичах, где вырос? Абсурд. Наивно было даже предполагать, что у их полесского приключения могло быть хоть какое-то продолжение. Однако он уверовал, что произошедшее — судьба, и сам Господь подарил эти мгновения свыше. Только не мог ответить на один единственный вопрос: почему именно ему даровано такое — на расстоянии — счастье?!

Экскурсии, надо сказать, не его епархия. Костич — младший научный сотрудник, а по совместительству отвечал за связи с прессой, готовил различные рекламные акции. А тут — чуть ли не приказ. Шеф, толстяк Пал Палыч, в тот день был жутко зол. Внезапно сорвался на нем, хотя всегда был дружественен. Игорь заявил в ответ, что не станет делать что-то за кого бы ни было, коль это не входит в его обязанности. Жутко обиделся. Шеф метал молнии.

По природе Костич отходчивый. Поразмыслил и согласился: обижаться нечего. Чего поднял бурю в стакане воды? Можно и понять — неприятность случилась у человека. А он, как ни крути, свободнее в данный момент будет. Зашел в кабинет, попросил прощения, по-мужски посочувствовал Пал Палычу. Беда, конечно, у него.

Дело было в том, что жена шефа, незабвенная Марина Васильевна, в неограниченном количестве используя авторитет мужа, все плановые и внеплановые экскурсии для иностранцев проводила лично сама. Это было вполне разумеющимся явлением, никто не оспаривал ее права. Ради Бога. Сотрудники туротдела понимали: в сравнении со славянскими группами, братьями-россиянами, здесь выкладываться надо не на шутку, в целом, ответственнее, на уровень сложнее. Да еще ломай себе язык. Иностранцы они и есть иностранцы — с ними как с детьми нужно, начальство нещадно жмет, дабы чего не вышло. Все было бы нормально, если бы Марина Васильевна не использовала любую ситуацию в своих, как пишут в милицейских протоколах, корыстных целях. Поговаривали, что после таких экскурсий не обходилось без солидных подарков. Что значило по пять-десять «евриков» от туриста? Мелочь, а хорошей женщине приятно. Кое с кем Марина Васильевна, конечно, делилась, но не в этом, впрочем, дело. В научном и туристическом отделах ей откровенно по сему поводу завидовали, а оттого — недолюбливали. Да и сама «М. В.» была высокомерной особой, мало с кем дружбу водила. И вот, накануне приезда очередной тургруппы, о которой начальство все уши прожужжало с начала месяца, так как это были не случайные, а бизнес-туристы, от которых могли в дальнейшем прирастать контакты и контракты, произошло «ЧП». Возвращаясь с дачи, супруга шефа угодила в кювет. Изрядно при этом потрепав шестой «мерседес». Шеф на глазах осунулся, а Марина Васильевна отправилась выходить из шока под домашний «арест» врачей. На работе шушукались-злорадствовали, так, мол, и надо хапугам. Игорь, впрочем, не вдавался особо в эти разговоры, но и не разделял такую точку зрения. «М. В.», как профессионал, он был уверен в этом, могла заткнуть за пояс любого, в своем деле была действительно лучшей. Хотя за горделивость и какую-то брезгливость к людям «мадам» также немного недолюбливал.

Младшему научному сотруднику Игорю Костичу, по правде, давно хотелось попробовать себя в роли гида. И копейка лишняя, кстати, не помешала бы. Работал парень здесь третий год. Дело свое знал четко, справлялся быстро, нареканий не имел. Если признаться по совести, не перегружался. Бывало, по полдня тянул «кота за хвост», имитируя занятость, хотя давно сделал положенное. Но вот удрать незаметно из конторы сложно — без сомненья, сдадут как стеклотару. Не очень дружный у них коллектив, и всех, а в особенности шефа, это обстоятельство мало волновало. Ну, что уж есть, чего ему волноваться? Главное, чтобы не трогали. И теперь, получив такое ответственное задание, исчез из конторы, как ветром сдуло, с радостью.

Любимая стихия: парень часами мог увлеченно рассказывать о своих родных краях. Конечно, его немецкий и английский не супер, но мог общаться свободно и неплохо ощущал себя в роли гида. Он наслаждался этой работой!

Поначалу ее, высокую, симпатичную женщину и не заприметил. Отработав с ответственной группой туристических «бизнес-леди и мэнов» полдня, только в туровской церкви Всех Святых Костич вдруг разглядел — сердце как-то екнуло сразу…

Сумасшествие: едва прошел день после ее отлета на родину, завершался второй, Игорь просто начал задыхаться при мыслях о Мериам. Все валилось из рук. Благо, шеф не показывался на работе. Поговаривали, взял отпуск, отправился в столицу чинить покалеченный женой «мерс». Подчиненные же в это время чувствовали себя чересчур вольготно и расслаблялись на всю катушку. Потому никто на подавленного чем-то парня особого внимания не обращал.

Впрочем, это ему так казалось! Как он ошибался. Далеко не все. Тучная, всегда добрая и веселая экскурсовод Лосикова, только взглянув на Игоря, раскусила враз.

— Ну, паря, наконец-то! Влюбился, ей-Богу, душенька! По глазам вижу!.. Признавайся, Аркадьич, что, где, но, главное, — бряцнула своими толстенькими пальчиками по гортани, — когда?

Он застенчиво покраснел, словно красна девица, заспешил, имитируя необходимость уйти, укоряя себя: неужели все на лице написано? Но вовремя спохватился, решил подыграть. Широко улыбнулся, как ни в чем не бывало.

— В четверг, Анна Петровна!

Озадаченная старушенция, дело подходило к пенсии, которую ласково в обоих отделах, на практике существовавших как единый, за глаза звали «наша бабуся», не поняла подвоха, на полном серьезе стала уточнять.

— А че, Игорек, в четверг-то?

Сотрудники научного отдела, даже вечно мысленно присутствующий в своем мирке Василий Игнатьевич, повернули головы в сторону ведущих забавную словесную перепалку. Игорь, схватив дрожащими руками со стола папку, где хранились текущие отчеты по рекламной деятельности и прогнозы на следующий месяц, игриво улыбнулся.

— После дождика в четверг, наша вы Аннушка свет Петровна! Прогноз слышали? Вот экскурсии отменят, рекламную акцию не нужно будет раскручивать, так и…

Не успев закрыть за собой дверь, нервно сияющий на все тридцать два зуба Костич услышал повальный гром хохота, неуемный бас раскудахтавшейся Лосиковой и ее премилые угрозы.

— Ну, подожди, красавчик-чертенок! Найду я на твою голову счастье. И для кого это он так себя бережет, а, бабы? (Василий Игнатьевич для почти стопроцентно женского коллектива был давно свой, никто не обращал на тихоню внимания, словно и не сидел в кабинете еще один мужчина, поэтому такое обращение было не в новинку!) Столько вокруг скучающих девчат, принцессы прямо, а все нецелованный мотается. Но меня не проведешь, ей-Богу влюбился Аркадьич, вот попомните…

Он страдал. И никак не мог связаться с ней, просто услышать любимый голос — в Швейцарии к телефону никто не подходил. Сменили номер?!

Муки увеличивались, Костич плохо спал, заметно нервничал и вообще сдал. Но надежды не терял. Наконец перед католическим рождеством в трубке защебетал детский голос. Петер, ее девятилетний сын, не проявив абсолютно никакого интереса к звонку, громко позвал мать.

— Здравствуй, это я… — начал он несмело.

Мериам услышала его голос и, видимо, от неожиданности растерялась, не смогла или не захотела ответить — внезапно пошли короткие гудки. Это был шок для него!

Не прошло и нескольких минут как позвонила сама.

— Игорь… Все было чудесно, но это ошибка. Я не смела давать какую-либо надежду. Прости. Ты очень хороший, но для меня это было… короткое развлечение. Забудь мой телефон. Я дорожу своей семьей, не звони сюда больше…

Разверзлась под ногами земля. Минут пять Игорь стоял у окна и держал телефонную трубку, издающую прерывистые гудки, во вспотевших дрожащих руках.

«Как жить, что делать с этой придуманной любовью? Романтик нелепый!»

Тогда был выходной день. Он гостил у матери, но отдушины дома так и не нашел. А мама, милая мама, относившаяся к взрослому сыну, как к малому дитяти, видя его мучения, извела себя, молча сопереживая. Он видел это, поэтому и поспешил уехать в Мозырь. Если бы она и знала, чем смогла бы помочь? Лучше не расстраивать дорогого человека…

Озорные глаза потухли. Игорь приказал себе больше не звонить в Швейцарию. Выжидал. Чего — и сам не знал. Как-то по-дурацки зашился в работу и думал только о ней. Его старание ставили в пример на планерках. Ничего не радовало, не грело, совсем ничего.

Пролетели долгие месяцы. И вдруг…

Все произошло так быстро! Продана по дешевке подержанная «ауди», отпускные ушли на редкостную недельную турпутевку в страну банков, сыра, часов и шоколада, предложенную по дружбе совершенно случайно одногруппником, работавшим в Минске в одном солидном ведомстве.

Группа оставлена в Цюрихе за небольшую компенсацию и честное слово гиду вернуться вовремя. Через несколько часов Игорь Костич стоял на железнодорожном перроне маленького кантонального Аарау. Молодой человек почти все знал о городке, где жила женщина его мечты, благодаря рассказам Мериам и интернету. Только…

Ну и зачем, спрашивается, он только ворвался в ее мир? Кто его просил?!

2

Это был ознакомительный тур ведущих турфирм Европы в республики бывшего соцлагеря. Когда шеф вызвал Мериам Хойслер к себе и внезапно предложил двухнедельную ознакомительную поездку по Украине и Беларуси, новая сотрудница просто светилась от счастья. Не согласиться было бы просто неправильно и даже выглядело в глазах начальства глупо.

Мериам — всего лишь серенькая архивная мышка-делопроизводитель в этом маленьком филиале австрийско-немецко-швейцарской фирмы, туризм для которой был незначительной, непрофильной частью деятельности и доходов. Плыть на вторых, а то и третьих ролях ее вполне устраивало, несмотря на университетское образование историка по Востоку и довольно сносное владение русским и английским, которые, как и образование, почти не пригодились в жизни Мериам. В двадцать лет, еще учась в университете, родители настояли, чтобы их единственная дочь вышла замуж. Все подруги Мериам были удивлены и скептически отнеслись к внезапному и раннему браку, впоследствии дружба как-то сама по себе расклеилась. Девушка скучала по подружкам, но ничего поделать не могла. Чего нельзя сказать о родителях, те были просто счастливы. Дочь же тяготилась их какой-то навязчивой и чрезмерной опекой, все больше стремилась к самостоятельности. И между ними, особенно с матерью, почему-то больше и больше росла стена непонимания. Мать в злобе как-то крикнула: «Снова твоя дурацкая кровь бесится!» А Мериам так это обидело. Но разве на родную маму можно долго обижаться, ведь она — самый близкий человек на свете!

Увы, мать победила, стремление к самостоятельности споткнулось о брак. Здесь был чистый расчет, и никто этого даже не скрывал. Мериам с детства знала: старший ее на десять лет чересчур рыжий, веснушчатый парень-очкарик станет рано или поздно ее мужем. И никто иной! Это было вбито религиозно фанатичной матерью Мериам в детскую голову. Сопротивляться? Дело абсолютно бесполезное. Все было предрешено. Хойслеры давно ходили в друзьях с ее семьей небедных, но теперь не выдерживающих конкуренции с европейскими сельхозпроизводителями и, при отсутствии бюджетной государственной дотации, потихоньку разоряющихся фермеров, владели сетью строительных кампаний и дочерних фирмочек в Люцерне, Цюрихе и Берне. Соответственно, как рассчитывала ее мать, чрезмерно обеспокоенная будущим своей дочери, материальное благополучие отпрыска Хойслеров позволяло его избраннице абсолютно не напрягаться в поисках средств к существованию, а всецело заняться воспитанием появившегося в положенное время после свадьбы малыша. Расчет оправдался. Так и было. Точка в точку. Муж, к слову, всегда был внимателен к Мериам, хоть сутками пропадал, курсируя по стране. Бизнес — его жизнь, куда жене доступа не было. Ну и что тут нового? Для делового швейцарца, как и для любого европейца, — обычное дело. С этим обстоятельством молодая супруга также смирилась, в один момент даже поверила, что мужа своего, Гюнтера, все-таки любит. Привычка делала свое дело.

Университет Мериам окончила весьма хорошо, правда, уже не перенапрягаясь на последнем курсе, и при желании могла найти соответствующее применение своему диплому и знаниям. Но муж был категоричен. Дом есть дом, мадам Хойслер!

Годы убегали, сын подрастал, а Мериам начала потихоньку сходить с ума от безделья. Однажды, осмелев, потребовала от супруга помочь куда-нибудь устроиться. Хотя бы в начальную школу. Для вездесущего Гюнтера, у которого, как считала супруга, была интереснейшая жизнь, в отличие от нее, домохозяйки, сие не составляло никаких проблем: он имел друзей, казалось, везде. И в департаменте образования тоже. Однако последовало горькое разочарование. Лицо Гюнтера налилось кровью, он уперся словно бык: «Нет, я не позволю работать своей жене!» На этой почве в семье разразился нешуточный скандал. И — вода камень точит — округлившийся с годами Гюнтер понял, что ничего не добьется по-хорошему, сдался: «Делай, что хочешь! Но только в нашем городке ищи, никакого Базеля или Цюриха!»

Оставив довольную жену, обезумевший от злости Хойслер помчался прямо в Берн, где должны состояться важные переговоры с австрийцами по заключению долгосрочных контрактов, связанных со строительным бизнесом, который, благодаря его ухищрениям, процветал. Настойчивость и уверенность в себе, стремление к самостоятельности жены задело его самолюбие: целый месяц не мог простить ее бунт. Просто молчал. Не смотрел в глаза. «Ну и черт с тобой, молчи!» — никак не реагировала на молчаливую атаку Мериам и искала, настойчиво искала подходящее место работы.

К слову сказать, обрадовалась Мериам, конечно, зря. Без помощи мужа ничего не получалось. Устроиться в шестнадцатитысячном кантональном городке без практики работы по специальности — пустое сотрясание воздуха даже с ее университетским образованием. С каждым днем она теряла всякую надежду, опускались руки, так как ее мечта готова была рухнуть, словно карточный домик.

Но в один прекрасный день счастье все-таки не обошло ее стороной: случайно подвернулся филиал фирмы, которой на сорок процентов (несколько часов в день) требовался канцелярский работник, чтобы для начала привести в должный порядок архивные дела, а затем выполнять мелкие поручения по переводу деловой корреспонденции на немецкий. Ее взяли безо всяких оговорок в контракте, увидев диплом и перевод, сделанный мадам Хойслер в день собеседования.

Новое занятие Мериам пришлось по душе, и она отдалась ему с присущей ей ответственностью. Со временем исполнительной и толковой сотруднице начальство стало поручать более серьезную работу. Гюнтер согласился, что был не прав, ей давно нужно было дать возможность реализовать себя в профессиональном плане. Это принесло прежний мир в семью.

А о таком предложении могла ли мадам Хойслер вообще мечтать? Муж в свое время наотрез отказался посетить Россию, считал ее диким краем земли с ужасными традициями и цветом непробудного пьянства. А она так мечтала о стране, которую знала заочно по книгам! И теперь в какой-то степени давняя мечта находила свое осуществление! Пусть это не истинная Россия, но так близкие к ней независимые Украина и Беларусь, некогда входящие в состав мирового гиганта — СССР!

Мериам Хойслер чувствовала себя в своей стихии: Великая Киевская Русь оживала в ее воспоминаниях, с удивлением упивалась святыми местами для всего славянства — Киево-Печерской лаврой, православными храмами, дивной украинской речью, отличной от русской, уникальным местным колоритом. И рядом со всем этим — запущенные земли, пустыри…

Вслед за Украиной открылась другая, совершенно новая для нее земля — Беларусь. Она мало слышала об этой стране, разве лишь то, что местный лидер не в почете у объединенной Европы, что часть территории заражена Чернобылем. И все. Абсолютно незнакомыми были для нее названия городов. С невероятным упоением и блаженством открыла для себя таинственный Гомель, красивый и ухоженный, улыбающихся людей, живущих в нем несмотря на чернобыльскую проблему. Сильный народ, достойный уважения! Она почувствовала к нему такую любовь…

Удивил и поразил чудесный дворец в его сердце и такой милый драматический театр. Сколько новых открытий ее ожидало, о которых и догадываться не могла! А какие чудные реки опоясывают эти земли — Днепр, Сож, Припять…

Таков же и Мозырь, размещенный на холмах, уютный и премилый городишко, с какой-то древней местечковостью и неуемным ритмом жизни. А в дополнение…

Странно даже себе признаться — гид, симпатичный парень, увлекательный рассказчик и весельчак, с несколько неправильным произношением, но сносно поясняющий англичанам и немцам, что этот город считается в Беларуси маленькой Швейцарией, захватил ее внимание. Игорь, так, кажется, его зовут, эрудированный молодой человек, казалось, знал абсолютно все о своих родных местах, рассказывал невероятные, почти сказочные легенды и подкупал своей простотой и улыбчивостью иностранцев. Мериам была очарована им с первого взгляда.

Закончился август, вступал в права сентябрь. Осень сразу как-то царственно заявила о себе, напугав сельчан неожиданным заморозком. Таких резких перемен в природе не помнили даже здешние старожилы. И вдруг снова вернулись теплые, почти летние деньки. За окном автобуса отливали золотом деревья, а в салоне так романтично и естественно звучали незабвенные строки великого русского: «Осенняя пора, очей очарованье…»

Слов нет, гид был неподражаем!

Где-то в глубинке страны была организована прогулка на теплоходе «Кирилл Туровский» по дивной синеокой реке Припять. Мериам чувствовала себя как дома: уютно, комфортно. Ей очень нравилась местная кухня. Хойслер готова была визжать от удовольствия, уплетая вкусные блины с творогом и изюмом. Она не стеснялась их смаковать и даже записала, как местную диковинку, рецепт в дорожный дневник. Название блюда звучало на белорусском «налiснiкi», и она выучила из белорусского языка это слово первым. Жутко было вкусно!

Удивительное дело: ей все вокруг казалось таким близким, таким родным, будто она здесь своя. Каждая земля имеет свои прелести!

Тем временем желающие могли расслабиться и иначе: выпивки и закуски хватало всем. Хозяева радушно, с открытой душой, щедро, как сами говорили, по-славянски, исполняли все просьбы. Это было неописуемо!

Прислонившись к борту на палубе, Мериам тихо беседовала с Анитой, сотрудником крупного холдинга из Берлина. Анита была немного старше Мериам, но это нисколько не помешало им подружиться в поездке. Русская водка сделала свое дело: через некоторое время все весело общались, созерцая прекрасную, нетронутую рукой человека природу вокруг. Однако разговор с Анитой для Мериам был не главным: незаметно, вкрадчиво следила за этим высоким и светловолосым парнем — «белым руссом».

«А он все-таки чертовски красив!» — отметила в мыслях очередной раз. Несколько официальный, но модный светло-бежевый плащ выделялся на фоне строгого костюма. Ветер обдувал статную фигуру гида, подчеркивая спартанское телосложение. А удивительные голубые глаза, в которых можно утонуть, как в океане, и почти детская, наивная улыбка. «Сколько ему лет? Кольца на руке нет, значит, не женат. А, может, разведен?»

Неудивительно, что рядом с этим красавцем, буквально держась за руку, находится руководитель группы из Бонна — угасающая, но, как утром шепнула ей на ушко всезнающая Анита, не до конца познавшая в молодости всех радостей жизни, Ингрит Умлаут. Анита и сейчас как-то включилась в ее мысли: «А гид наш ничего, как считаешь?» Мериам пролепетала что-то в ответ и, словно окатили ее горячей водой, отстранилась. Неужели новоиспеченная подруга заметила ее заинтересованные взгляды на парня? Спас звонок мобильного телефона — извинилась и быстро отошла, чтобы ответить Гюнтеру. Кто бы знал, как ей было стыдно за свои мысли и как вовремя спас муж от этой напасти! Спас? От чего?!

…Голос гида ее волновал.

«Туровщина — богатейший в Беларуси историко-культурный край, заселенный человеком в VIII–V тысячелетии до нашей эры. В бронзовом веке, во II–I тысячелетии до нашей эры, местное население уже занималось земледелием. В узкой полосе правобережья Припяти выявлено более ста археологических памятников: поселения древнего человека, курганные и бескурганные могильники, остатки крупнейшей в Беларуси стоянки человека железного века.

В конце X столетия славянские племена дреговичей образовали здесь удельное княжество, столицей которого в X–XIII веках являлся Туров. Это был крупнейший у восточных славян политический, экономический, культурный и религиозный центр. В нем в XII веке жил и творил один из самых образованных людей своей эпохи — поэт, философ, просветитель и проповедник епископ Кирилл Туровский. Сейчас мы подплываем к этому чудесному древнему городу, пережившему очень много испытаний в своей тысячелетней истории, и уже на берегу прикоснемся к его святыням…»

Мериам едва сдержала себя, так хотелось заговорить с этим парнем! Но все-таки не решалась подойти. Как ей было это сделать? О чем спросить?! Навязчивая идея неотступно преследовала ее. В это время, проходя рядом, все еще шустрая Ингрит Умлаут, как своим подружкам, недвусмысленно обронила.

— Девушки! Сюда ездить европейским женщинам нужно хотя бы для того, чтобы поглазеть на некоторых местных особей мужского пола! Интересно, а каковы они как самцы?!

Тройка женщин хихикнула, привлекая к себе внимание. Умлаут не так уж далека от истины: женская половина тургруппы была более чем очарована гидом, и не скрывала этого. Чего ж ты так хорош, парень?!

…Мериам ощутила чужой настойчиво изучающий взгляд на себе около церкви Всех Святых в Турове. На полчаса гид передал свои полномочия местному экскурсоводу и настоятелю церкви, а сам стоял у ограды и курил. Он был чем-то недоволен. И вдруг — их взгляды встретились…

Краснощекая полешучка (гид еще раньше объяснял: всех живущих в этом краю называют полешуками, от исторического названия региона — Полесье; здесь, она убедилась, много красивых и богатых на грибы мест, безумное разнотравье, огромные рыбные водоемы и живность, первозданные леса!) очень волновалась, сбивчиво пыталась рассказать историю строительства двухсотлетней деревянной церкви, возведенной без единого гвоздя. В это время он незаметно подошел к ней и тихо прошептал на ухо.

— Можно я вас украду?

Мериам растерялась, когда красавец-гид властно завладел ее рукой. Невероятно, но она подчинилась мужчине, утонув в его очаровательных глазах.

Шли медленно, отдаляясь от группы, оба не зная, впрочем, с чего начать разговор. Рядом были могилы, богатые и убогие. «Наверное, — подумала женщина, — рядом с церковью хоронили известных здесь людей. Но не смогла подобрать слова и спросить об этом». Растерявшись, как на первом свидании, вообще не знала, о чем говорить с этим загадочным «белым руссом». А тот, в свою очередь, был околдован ароматом духов, исходящих от нее, такого знакомого весеннего букета черемухи в осенней дымке.

Он нервно закурил. И тут же бросил. Вдруг повернулся к ней, а она к нему. Оба в один и тот же момент посмотрели друг другу в глаза, обронили:

— Скажите…

И — взорвались от смеха.

Что ж, это было именно так. Вначале он завладел ее душой как профессионал: казалось, не было какого-то вопроса, чтобы у парня не нашлось ответа. Мериам охотно впитывала легенды о князе Туре, от которого и «туровци прозвашася», в голове у нее смешались невероятные, почти сказочные местные истории. Она рисовала в воображении древний город, который сжигали вероломные татары, а на Борисо-Глебском кладбище преклонила колени перед растущим из земли крестом — местом паломничества и поклонения православных христиан. Несмотря на глубокую религиозность матери, она выбрала путь отца — атеизм. И нисколько, как бы мать ни старалась привлечь к вере, не поддалась ее устремлениям. Хотя все традиции соблюдала, и на пасху с мамой шла в протестантскую церковь. Раз в год. Местная святыня — растущий крест — не вызвала особого доверия, но если люди веруют, наверное, это неплохо. Тем более она видела, что жизнь в Беларуси начала налаживаться, и эта страна не какая-то там резервация, как расписывали живописцы от журналистики в мировой и швейцарской прессе, а становится нормальной европейской страной. Не сразу, конечно, не все получается после такого прошлого. Она рассуждала все больше на эту тему: «Что бы было со спокойной и нейтральной Швейцарией, если бы на ее судьбу выпало столько горя, как белорусам? Кто знает?» Понимала, что ее общество давно зажралось, пресытилось до края, за которым — бездна. За любыми президентами, которые приходят и уходят, остаются люди. Со своими постоянными, жизненными проблемами. Их в этой стране — немало. Деревянные села, восстановленные после такой жуткой четырехлетней войны… Почему, если не помочь, то хотя бы не посочувствовать тем, кому плохо? И кому они, к примеру, почти за десять лет совместной жизни с Гюнтером помогли? Жили своим миром… Это ведь неправильно, не в природе человеческой!.. Исцеляющий крест врезался в память надолго. Сказка? Патриархальность? Хотя… Что плохого, если людям это помогает выживать?

Мериам принимала все близко к сердцу. Даже мать нередко упрекала, что она не такая, как все, всех готова пожалеть и обогреть. Ну почему она так с ней поступает?

Игорь, оказалось, также был атеистом, и это их еще больше сблизило. Он работал. Отвечал на вопросы, развлекал туристов, но время от времени бросал в ее сторону волнующие взгляды, в глубине голубых глаз звездами сверкали искры. Мериам чувствовала себя растерянно, но ей были удивительно приятны знаки внимания молодого человека. И все вокруг волновало, было ново. Раньше она не чувствовала ничего подобного.

А после ужина в ресторане еще одного незнакомого ей Пинска, не менее древнего, как Туров и Давыд-Городок, куда добрались поздно вечером, гид совершенно неожиданно постучался в ее номер и просто пригласил совершить прогулку по ночному городскому парку.

— Я устала, извините, такой длительный переезд…

Она и вправду хотела принять душ, причесать свои эмоции и спать, спать, спать…

Парень был неумолим.

— Но пять минут ничего не изменят, ночной город сейчас особо привлекателен, утром — не то!..

Игорь включил все свое обаяние, и она сдалась.

— Но только пять минут!

— Естественно, только пять минут.

Разве можно устоять перед напором этих бездонных глаз!

Возвратились в номер после полуночи, околдованные неземной страстью, и вместе направились в душ. Здесь же занялись любовью. Она изливала себя вновь и вновь, признавая единственное право на то, что эти люди созданы друг для друга. Игорь и Мериам на время забыли обо всем на свете и не думали о завтрашнем дне.

О, Боже, Мериам до сих пор не представляла, что такое может быть с ней!

Следующий день был пережит жутко тяжело. Игорю все-таки приходилось работать, а его страстные взгляды обещали неописуемое счастье, которое, без сомнения, произойдет ночью в номере столичного отеля «Минск».

Они плакали от любви и теперь уже от завтрашнего расставания.

Утром, проснувшись, она сказала.

— Нас разделял целый мир, но ты изменил меня.

— Я не знаю, как буду без тебя жить дальше…

Мериам, играя, взлохматила его светло-русые волосы, затем охватила руками голову парня и прижала к своей груди, в которой зарождались первые всхлипы.

— Я тоже… Не знаю, как мне жить дальше. Но ты меня не провожай…

— Почему ты так жестока?

Его голубые глаза-волны делали ее мягкой и податливой.

— Давай простимся здесь… — Мериам смахнула слезу. — Это лучше для нас обоих. Пойми, и так в группе не могли не заметить. Ты же помнишь, я — замужняя женщина…

— Замужняя женщина… — простонал Игорь. — И это никак не изменить?

Его глаза наполнились ужасом.

— И это не изменишь…

Она поцеловала его на прощание, не зная, что умеет так целовать. Откуда это в ней, неужели все это до сих пор спало, зачем теперь эти новые чувства не давали ей покоя?

— Прости и уйди. Пусть наша история закончится на хорошей ноте. Я соберу вещи, скоро в аэропорт…

Да, ему надо было уходить. Но как заставить себя. Игорь в нерешительности застыл у двери. Прощальный взгляд, полный любви и боли.

— И ты меня прости, любимая. Страшно так уходить…

— Игорь, не надо слов…

— Прощай. Но мы еще встретимся!

Он сказал это уверенно, с энтузиазмом и с большим душевным надрывом закрыл за собой дверь. Мериам заплакала вслед.

…Огромный брюхатый «боинг» долго выруливал на взлетную полосу, потом разгонялся, натужно и хрипло свистя двигателями. И вот она в воздухе. Внизу осталось длинное серое здание минского аэропорта, ряды белоснежных лайнеров, автобус, доставивший очередную группу туристов… Беларусь она покидала навсегда, страну, подарившую ей неземную любовь. Мериам увозила ее в себе, спрятав навсегда в своем сердце. Она готова была разреветься и броситься назад, к нему… Она всего лишь только слабая женщина!

Как ни старалась держать себя в руках, непрошенные слезы вырвались-таки наружу и, отвернувшись к иллюминатору, Мериам предельно ясно поняла, что теперь не знает, как жить дальше. Как вообще могло произойти это с ней? Как случилось, что простой белорусский парень, не имея ничего, кроме физической и духовной красоты, помог ей осознать очевидное: Гюнтера она никогда не любила и не полюбит. И муж, наверное, тоже. Глаза раскрылись на всю ее жизнь с ним: просто принял ее как данность, решив не спорить с родителями. Он тоже ее не любил! Нравственные нормы швейцарского общества, впрочем, этого и не требовали. От этого открытия Мериам стало еще тяжелее…

3

Весна опаздывала. И намного. Вступил в свои права май, а в Аарау стоял жуткий холод. То шел мокрый снег, то танцевал по асфальту дождь. Игорь Костич приехал в чужой город поздней ночью. Рядом, не более минуты ходьбы от вокзала, был прекрасный дорогой отель, всем своим видом, как франт, подчеркивая, что «миллионеру» из Беларуси там не будет места.

Скучающий молодой таксист, к которому обратился за помощью Костич, отвез его в небольшой гостевой домик, немного в стороне от исторического центра. Познакомившись с приветливой хозяйкой, Игорь догадался, что с таксистом они в родстве, скорее, общий бизнес. Но в расспросы не стал вдаваться. Сдаваемая комната его устроила, быстро принял душ и завалился спать в идеально чистую постель.

Уснуть, как рассчитывал, сразу не смог. Представлял встречу с любимой женщиной, которая обязательно должна состояться завтра. Он проснется и позвонит ей около восьми… Как же Мериам встретит его? Конечно, будет очень удивлена. Даже подумать не могла, что он, тот самый Игорь Костич, вообще когда-нибудь окажется здесь, в ее стране, в ее городке?!

После расставания прошла целая вечность: долгая тоскливая осень, а за ней суровая снежная зима, никак не желавшая даже в Швейцарии отказываться от своих злых помыслов. Но весна, он чувствовал ее, витала в воздухе и зримо побеждала.

«Весна весной, но как она жила все это время… без меня?!» — засыпая, он был в предвкушении от завтрашней встречи.

Ровно в восемь Игорь набрал номер, который выучил наизусть. Вызрел план. Если кто-то ответит другой, а не Мериам, представится сотрудником турфирмы из Цюриха. Но выкручиваться не пришлось, ответила Мериам! Ее голос был уставшим, женщина долго не могла поверить, что звонит тот самый Игорь. Чудеса!

— Как ты здесь очутился? — она говорила тихо, ни одного слова не проронив по-русски.

— С туристической группой, по путевке. Повезло… — Игорь говорил взволнованно, несколько нервно.

— Я с утра очень занята. Мне нужно в больницу, а потом…

Она вдруг замолчала.

— Ты больна? — всполошился мужчина.

— Нет, мне просто нужно…

Она говорила быстро, как будто боясь, чтобы никто не услышал.

И правда, в трубке отчетливо послышался недовольный мужской голос: «Милая, ты скоро?»

Игорь почувствовал себя жутко неуютно от этой фразы.

— В двенадцать, в центре города, там найдешь мой любимый ресторанчик…

Она назвала адрес и положила трубку.

— Я буду ждать…

Эти слова Мериам уже не услышала.

Костичу не пришлось искать место назначенной встречи, ресторан оказался рядом, с орангутангом на входе и экстравагантным названием. Игорь ломал голову и перевел дословно как «Шкаф для обезьян». Он заказал здесь пива, а затем более часа петлял по старинным брусчатым улицам трех-четырехэтажного исторического центра.

То, что он видел на картинках в интернете, оживало на глазах — великолепный протестантский храм, некогда явно служивший католической религиозной формации, ратуша, маленькие и большие ресторанчики, многоликие памятники, краеведческий музей со стилизованной мельницей, огромный книжный торговый дом, фотовыставка о сегодняшней жизни в Афганистане… Все удивительно умещалось на такой маленькой территории. Патриархально ворковали голуби, по-хозяйски освоив черепичные крыши. Тихая жизнь старинного городка… Он не мог не завидовать местичам — сохранили через века дух старины! И сожалел о родине, где почти все за минувшие века уничтожили воины, затем сделала свое дело, что касается древних храмов, эпоха большевизма. Несправедливо, но вернуть ничего нельзя. Ужасный факт. Но все же погибло не все, показать туристам есть что…

Вначале Игорь фокусировал внимание на всем, что видел, но потихоньку мысленно удалялся от города и его прелестей. Он вдруг осознал одну простую вещь: Аарау был интересен ему только лишь тем, что здесь живет дорогой ему человек. Теперь вот нешуточно волновался, не мог дождаться полудня, когда в полную силу зазвучат колокола всех церквей, начнется бой огромных часов на городской ратуше.

…Мужчина нервничал, когда входил в ресторан. Мериам — ее увидел сразу — разместилась за угловым столиком, над которым свесила кудрявые широкие ветви искусственная пальма. И она увидела его в одночасье, но как-то неловко улыбнулась и сразу же, словно в чем виновна перед ним, опустила глаза. От нее исходил божественный аромат духов, все тот же, который он помнил. И одновременно — несколько иной. Что-то новое было в ней. Что?!

— Привет! — Игорь неловко, как-то натужно улыбнулся и, повесив на спинку стула плащ, сел напротив.

— Привет… — Мериам следила за каждым его движением. Костич также изучал ее: немного пополнела в лице, стала женственнее, но почему-то очень бледная. А в глазах какая-то затаенная грусть и, как показалось, испуг. Он понял, не надо быть великим психологом — женщина сильно нервничает. Спросил по-немецки:

— Ты плохо себя чувствуешь?

Мериам поспешила сухо ответить:

— Нет, все хорошо.

— Но ты была в больнице… — вдруг вспомнил, что утром не придал значения ее словам. — Сама говорила!

— Правда, все в порядке. У меня… подруга в больнице, уже поправляется.

Несмотря на уверенный ответ, он почему-то подумал, что она солгала. Зачем она это сделала?

— Как вообще дела? Сын…

— У Петера и Гюнтера — полнейший орднунг! — ответила, лукаво улыбаясь, почему-то наполовину по-русски. — А ты как здесь очутился?

Она закурила, с любопытством и внешне, казалось, спокойно смотрела на мужчину. Он тоже взял сигарету, потихоньку приводя свои мысли в порядок, глубоко затянулся.

Через секунду произнес.

— Ты знаешь, мне кажется, что я слишком долго тебя ждал. Я мечтал тебя увидеть.

— Это, наверное, было очень сложно?

От нее исходил холодок, но Игорь не обращал, не хотел обращать на это внимания.

— Совсем нет. Турист он и есть турист, а дальше дело техники.

— Когда ты возвращаешься?

— Через несколько дней. Вылет из Цюриха. Через Вену.

— Тебя отпустили… Не будет проблем?

Удивленный взгляд.

— Я же сказал, дело техники, гид в курсе. Я ему звонил…

Игорь утопил в коричневой пепельнице с сигареты пепел, взволнованно произнес.

— Ты не рада?

Мериам опустила глаза, молчала. Игорь размышлял. Она действительно изменилась за эти месяцы, стала какой-то другой. Но в чем эти изменения, он пока не мог найти какого-либо объяснения. Наконец она заговорила.

— Хочешь правду?

— Да…

Он был предельно внимателен. Но как хотел ее поцеловать!

— Ты зря сюда приехал.

— Не понял. Повтори…

Мериам посмотрела в его голубые глаза, едва сдерживая слезы. Повторила сухо, отрывисто.

— Ты приехал зря.

Он затянулся и молчал. Руки предательски дрожали. Затем спросил.

— Почему. Поясни. Я ведь…

— Не будем говорить о чувствах, хорошо?

— Отчего не поговорить, скажи? Ведь больше ничего не требуется. Пока…

— Тебе не понятно? — она кисло улыбнулась. — Я думала, что у тебя все в порядке с головой.

Он улыбнулся в ответ более оптимистично.

— Мне непонятно. Объясни.

— Я еще в Минске тебе сказала, помнишь? То, что должна была сказать. И ответила на твой звонок. Ты не глупец, должен был понять…

Ее руки также нервно, предательски дрожали.

— А что между нами было — не важно, да?

Игорь подумал про себя: «Какая же ты красивая, Боже!»

— Игорь, — начала спокойно женщина. — Мы далеко не в том возрасте, чтобы жить как в романтической сказке. Да, не скрою: ты мне понравился. И я тебе. Тоже, понимаешь ведь, не уродина. Ты увлекся мной. Не в этом, правильнее сказать, дело…

— А в чем?

— Я мечтала поехать в Россию, учила в университете этот язык, изучала историю страны. Я заочно была влюблена во все славянское. Хотя до поездки вообще не представляла, где находится та же Украина или твоя Беларусь. Но так получилось… Часть этой любви, идеализированной, к славянству, я перенесла на тебя, так как мне очень понравилась поездка. Я просто ожила, как специалист. И ты, кстати, профессионал высокого класса. Нас… потянуло друг к другу вначале поэтому. Но я прекрасно осознавала, что все произошедшее с нами — не более чем стечение обстоятельств, хорошее, так скажем, времяпрепровождение. Ты всегда был свободен. Нет ни перед кем обязательств. И — тебе проще. А я неосознанно изменила…

Голос ее дрожал. Игорь опустил глаза — он не хотел верить ни единому слову!

— Не скрою, наверное, мне нужна была такая встряска чувств. Но я отдавала себе отчет: у меня сын, муж, семья. Я не могу и никогда не смогу от этого отказаться. Это для меня важнее. Вот и все.

— Хочешь сказать, что тогда хотела переспать с аборигеном, хорошо провести время, использовала момент? И теперь — в кусты?!

Игорь съехидничал и пожалел. Мериам побелела от его реакции.

— Так или не так — какая уж теперь разница. Люблю я тебя или нет — не в этом дело…

— Так, значит, все-таки любишь?

Он уставился на нее и улыбнулся, обезоруживая женщину.

— Игорь!

Мериам пыталась протестовать, но сил у нее не оставалось.

— Да, Мериам, я слушаю тебя, любимая…

Он не злился напоказ, но буря поднималась внутри его.

— Прошу тебя, не делай мне больнее, чем было и есть. Ты — очень хороший человек. Я знаю это… Знаю… Ты не испортишь мне жизнь. А наше развлечение пусть будет таковым, мы просто будем его вспоминать…

Она выдавила из себя последние слова, едва найдя в себя крохи сил.

Игорь был взбешен.

— Настоящую любовь ты называешь развлечением? Ведь ты своего мужа не любишь, не любила и не полюбишь уже никогда! Я это отчетливо понял, когда ты так неистово ответила на мою любовь…

Ее словно ошпарили. Еле сдерживала себя от слез.

— Успокойся, Игорь! Пусть это останется тайной. И давай будем жить каждый своей жизнью. У меня судьба сложилась так, как сложилась, вполне меня устраивает, и я не хочу, чтобы страдали мои дети…

Мериам готова была разреветься. Слава Богу, пока ресторан пуст.

— Твои дети? — Игорь не мог от удивления прийти в себя. — У тебя ведь только один сын…

Мериам растерялась, но быстро совладала с собой.

— Я, как видишь, молода. Не так ли? И у нас с Гюнтером еще будут дети. По крайней мере я этого могу хотеть, не правда ли? Или запретишь?

— Конечно, но…

— Вот видишь. У нас с тобой не могло и не может быть продолжения. Сказка закончилась. Навсегда. Прости, не сознавая последствий, я оставила, наверное, какую-то надежду. Ее просто не может быть. Ты должен создать собственную семью, у себя дома, забыть меня. У тебя чудесная страна, твоя Беларусь. Я ее искренне полюбила. Да, женщине непростительно такое говорить, но все же, ты чертовски красив, и любая за тобой побежит! Выйди, оглянись, позови! Проснись!

— Ты жестока…

— Наша жизнь жестока. Что у нас, что у вас. У нас тоже много невидимых проблем. Тысячи. У вас — свои. Я надеялась, что больше никогда тебя не увижу. Прости, и, пожалуйста, завтра уезжай. В городе у нас с мужем много знакомых, родственников, не хочу пересудов. Если желаешь, я могу тебя провести.

— А я хочу провести с тобой последнюю ночь!

Он произнес это тихо, но уверенно. Его голубые, бездонные глаза потемнели, обожгли обожанием Мериам так сильно, что ее всю затрясло изнутри.

«Боже, как же я хочу его поцеловать!»

— Прости, я должна идти. Скоро вернется из школы Петер…

Соврала. Невинная ложь…

Она начала собираться, густые светлые волосы скрыли слезы в глазах.

Костич снова закурил, смотрел в одну точку — на злого черного орангутанга. Уже отрешенно уточнил:

— Ты сказала, что можешь меня провести? И тогда мы… расстанемся навсегда.

Мериам нерешительно остановилась.

— Не знаю, стоит ли терзать друг друга. Зачем тебе это, Игорь?

— Мериам, прошу тебя…

Она не могла себе позволить снова утонуть в пучине его глаз, но и ничего не могла поделать с собой. Обернувшись, спросила:

— Когда ты уедешь отсюда?

— Завтра… Утром.

— Ну что ж, возможно… сегодня на набережной, у реки. Напротив ратуши. В шесть. А если не получится — прости. И прощай, навсегда.

Она постаралась улыбнуться, но ничего из этого не получилось, улыбка была неестественной, натянутой, игриво-безразличной. И ушла — высокая, красивая, недосягаемая.

А черный орангутанг, как злой рок, казалось, посмеивался над онемевшим одиноким мужчиной. Шустрый турок-официант, как теперь показалось Игорю, весь в безобразно белом, вдруг очутился рядом. Отрешенно, не отдавая себе отчета, Костич заказал бокал вина…

4

За иллюминатором не было ничего интересного — сплошной слой высотных облаков, больше всего напоминавших огромное заснеженное поле. Игорь ради вящего душевного спокойствия старался гнать от себя все, что произошло в маленьком швейцарском городке, беззаботно болтал с юной московской барышней, которая приклеилась к нему в венском международном аэропорту. Но на душе оставался тяжелый груз, а от бестолковой болтовни легче не становилось. В конце концов, прикинулся спящим.

Сейчас, оставшись со своими мыслями один на один, он как бы разделился надвое.

Одна часть неутомимо ругала его. Собственно, что такого произошло? Чего он хотел? Любви?! Переспать в очередной раз с замужней женщиной? Чудаковатый романтик. Придурок, вот кто ты, Игорь Костич! Даже плащ от горя оставил где-то на берегу Ааре, чудак! Вообще безголовый. Пришлось в Цюрихе за последние деньги покупать ветровку… Да посмотри же, посмотри по сторонам! Ежели засвербело — вот их здесь, в самолете, тридцать голубок, ангелы во плоти, да любая в постель вскочит, только свисни. Любовь… Какая к черту любовь! Открой глаза, хлюпик интеллигентный!

Вторая часть Костича, не соглашалась с ним, поддерживала настоящее мужское начало: он действительно любил ее, как никогда и никого. Вот где собака зарыта! Никто ведь не поверит, да и нет необходимости трубить на весь свет, что в двадцать девять он впервые узнал женщину. Он берег себя для настоящей, истинной любви. И та оказалась — смеха ради — иностранкой! А сейчас как по живому выдрать из себя все то, что оберегал эти месяцы? Нет, он сможет, он должен! Да, она права. Развлечение… Секс… Они молоды. Зачем требовать взамен невероятных сверхчувств? Он, вообще-то, хоть и злился, но должен быть ей благодарен. Красивая, прекрасная женщина разбудила в нем мужчину, по-настоящему разбудила. Он ведь и себя не знал. Хотя после у него так никого и не появилось, лишь жил днями и ночами воспоминаниями о Мериам. Но твердил себе сейчас, что полноценной жизни у него не было. Что этому мешало? Его любимая женщина в это время жила со своим мужем и даже, как оговорилась, собирается завести второго ребенка. Нормальной живет и не строит иллюзий!

Провалившись в сон, Игорь словно услышал голос своей матери: «И когда же ты образумишься, подаришь мне внуков?!» — «Права, мама. Как всегда права! Что-то нужно делать с собой, романтик ужасный!»

…Темноволосая, улыбчивая стюардесса-австрийка предлагала кофе и шоколад. Игорь почувствовал жажду, кофе должен был возвратить его к жизни, а через час — минский аэропорт. Москвичка-студентка, захватив его взгляд, вновь начала щебетать о том, что потерял половину жизни, пропав в день поездки в Люцерн.

Он улыбнулся.

— Зато у меня такой прекрасный информатор, как вы, Машенька. Рассказываете так, словно я там побывал вместе с вами…

— Ну что ж вы так, Игорь. Я ведь — от души. Думаю, не случилось ли чего?

Костич никак не ожидал того, что сделал: неожиданно для себя наклонился и с благодарностью поцеловал обалдевшую симпатягу. Девушка таяла буквально на глазах…

Развязка наступила вечером: москвичка не попала к минской подруге, у которой всегда останавливалась, а осталась с ним. До утра. Все случилось само по себе, как по заявленной программе. Игорь снял номер в гостинице. Белорусское шампанское, швейцарский шоколад. Все было хорошо, но в один из моментов любви мужчина несвязно простонал: «Мериам, любимая…»

Утром произошло то, что и должно было. Без сожалений и без всяких угрызений совести каждый поехал в свою сторону. Машка — с надеждой на продолжение… Просила звонить…

Двадцатидевятилетний мужчина наконец понял, что вот это все и имела в виду его первая женщина. Она оказалась права! Хотя действительно на этот раз все оказалось совсем не так, как было с ней. Только кто бы ответил, почему так отвратительно гадко на душе?…

Дома уже вступила в свои права весна. В сельском городишке между Мозырем и Туровом, в Митковичах, где Костич родился и вырос, стоял настоящий черемуховый бум — у Игоря от этого пропал сон. Он его жутко ненавидел и страстно любил.

Нужно было начинать жить сызнова, а он не знал, как это сделать.

5

Тот внезапный утренний звонок для Мериам стал совершеннейшей неожиданностью. Как гром среди ясного неба. Она едва входила в жизненную колею, уготованную ей судьбой. Последние же полтора месяца ранней весны стали для нее самым большим испытанием, и если бы не поддержка Гюнтера, наверное, она бы не справилась со всем этим и сошла бы с ума.

Ребенок родился семимесячным и слабеньким. Мериам вышла из незапланированных родов слабой и измученной, но потом сразу пошла на поправку и даже прибавила в весе. За крохотную девочку тем временем боролись врачи, а она, ее мать, долго не знала, в какую церковь сходить, чтобы помолиться за свою малышку, только бы она выжила!

Атеистические взгляды ушли в прошлое, когда наступила эта беременность. Вначале она испугала, отняла покой. Но затем Мериам рассудила: этот ребенок — подарок судьбы. Карьера рассыпалась на глазах. Было, конечно, от чего расстраиваться, ведь только-только ей объявили о повышении — могла занять привлекательную должность начальника отдела агротуризма. Ребенок, увы, ранее не вписывался в ее планы. Подвела начальство, но ничего с этим теперь не поделаешь… Гюнтер, напротив, просто обезумел от счастья и готов был носить жену на руках. Это спасало ее от лишних мыслей и слез!

Оставшись наедине с собой, Мериам теперь часто думала, что, наверное, стоило завести раньше этого ребенка, чтобы осознать, насколько глубоко муж к ней привязан и как любит на самом деле. Теперь сорокалетний Хойслер раньше обычного возвращался с работы, больше работал дома ночами, дарил ей дорогие подарки, все чаще называл любимой. Она не знала, как относиться к этим переменам, но потом поняла, что Господь послал ей истинное счастье, настоящее, как солнечный день.

Когда же стало известно, что новым членом семьи станет дочь, вообще весь мир стал радужным. Петер не отходил от матери, стараясь угодить ей и маленькой сестре в животике, также, как и отец.

Совершенно другими людьми стали казаться родители. Она их жалела и пестовала — люди в возрасте. А папа все еще трудился на своей ферме! Она чаще звонила матери, не забывая поздравить со всеми церковными праздниками, а пожилую, в последнее время серьезно болеющую, женщину очень это радовало. Мать приезжала отведать дочь теперь почти ежемесячно, давала полезные советы по течению беременности.

Прошли месяцы, и часто Мериам казалось, что произошедшее в далекой Беларуси — прекрасный сон, который ею выдуман и никогда на самом деле не был реальностью. Могла ли она предугадать, что реальность заявит о себе совершенно с другой стороны?

«Хорошо, что все случилось именно так, как случилось. Игорь понял и уехал. Навсегда. Пусть будет так».

…Вчера они привезли дочурку из больницы домой. Врачи констатировали: здоровый, прелестный ребенок, ему место со своими родителями. В доме витало праздничное настроение.

Мериам полностью была озабочена бесконечными материнскими хлопотами, голубкой порхала вокруг своего дитя.

Когда девочка уснула, женщина спустилась со второго этажа в гостиную.

Гюнтер одновременно читал газету и смотрел телевизор, временами отвлекаясь на то, что было ему интереснее.

Мериам приготовила чай, принесла чашку мужу. Присела рядом на широком кожаном диване. Гюнтер не переносил слишком горячего, и супруга всегда разводила ему кипяток остывшей водой. Сама же привыкла пить едва ли не кипяток.

— Спасибо, любимая…

Взяв чашку, рыжеволосый мужчина чмокнул ее в щеку. Он выглядел сильно уставшим и казался намного старше супруги, но все же моложе своих лет, несмотря на заметно очертившийся животик.

— Наша малышка спит?

— Все в порядке, милый… — она устало и счастливо вздохнула. — Ты тоже, наверное, устал, а завтра рано вставать…

Гюнтер согласился.

— Да, конечно. Вот пролистаю прессу. Всю неделю был загружен, не было времени… Ты слышала, несколько дней назад в Ааре выловили труп молодого мужчины. Без признаков насильственной смерти. Одна женщина, отпустив с поводка собачку, пошла вглубь леса, вдоль реки. Собачка начала лаять, учуяв утопленника под свалившимся дубом. Женщина сообщила в полицию. Пишут, что она видела этого человека некоторое время назад около реки…

Мериам наслаждалась горячим напитком и рассеянно смотрела телевизор. Наконец ее сознание приняло информацию мужа.

— Утопленник? — удивилась она.

— Да, такие новости для нашего городка — сенсация… Знаешь, никаких больше подробностей, — комментировал Гюнтер. — Пишут, рост выше среднего, прилично одет, предварительно в воде пробыл две-три недели. А на берегу в лодке ранее был найден совершенно новый мужской плащ светло-бежевого цвета. Полиция просит сообщить, если у кого внезапно исчезли родственники, знакомые мужского пола тридцати-тридцати пяти лет…

Чашка вывалилась у женщины из рук, кипяток безжалостно обжег ноги. Мериам издала жуткий вопль, чем неистово напугала мужа, бросившегося ей на выручку.

Она плакала у него на груди так горько, как никогда за всю жизнь. Взволнованный Гюнтер, жаждущий снять болевые симптомы жены, выглядел растерянным: неужели небольшой физический ожог мог вызвать такую боль?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Он не мог вымолвить ни слова. И потерял способность дышать. Показалось, что время остановилось.

— Вы хотите сказать, ваша дочь… — рыжеволосый Гюнтер просто не мог поверить своим догадкам. Вопрос был риторический. Как ни странно, он сам уже знал на него ответ.

В голосе женщины прозвучала глубокая и искренняя печаль. Но Гюнтер в ней уловил не жалость к дочери, складывалось впечатление, что Даниэла больше жалела себя.

— Я знала, что это должно было случиться. Бог вел… — начала холодно она.

— Заткнись ты со своим Богом! — не выдержав, закричал на супругу почерневший от злости, Людвиг. Он стоял у окна, растерянный, убитый словами супруги. — Может быть, мне от единственного ребенка отказаться? Ты и так всю жизнь меня грызешь. За что только, спрашивается? Отгородилась настоящей крепостной стеной…

— Ты сошел с ума!.. — Даниэла едва не свалилась со стула. — Я — хорошая мать! Я любила и люблю свое дитя! — прозвучало зло и жестко.

— Нет, дорогая, ты — плохая мать! Скажи, что это не так, подтверди эти слова своему зятю!

У него сжалось сердце от сочувствия к больной, хрупкой жене, но терпеть то, как Даниэла без всяких эмоций говорит о случившемся, он не мог.

Гюнтер понял, сколько стоило труда тестю заявить о таких хитросплетениях их семейной жизни в присутствии зятя. От него не ускользнуло, как у тещи, в чьем лице можно было бы заметить схожие черты с железной леди старого английского кабинета министров, выгнулись брови, она тяжело вздохнула, словно собиралась отправиться в далекое и долгое путешествие.

— Иного от тебя я и не ожидала, мой милый, — встав, тихо сказала Даниэла.

Предмет беседы явно не приносил ей удовольствия, и тяжело дышавшая женщина, медленно дернув головой, решила оборвать ее на полуслове, направилась к двери, ведущей в кухню. Так всегда заканчивались в этом семействе все ссоры. Зять был их редким свидетелем, и в другой раз произошедшее, возможно, его бы удивило. Но сейчас он был просто подавлен.

Людвиг понял, что перегнул палку, собрался с духом и виновато посмотрел на жену.

— Дани, я не хотел, прости…

Даниэла повернулась, в ее голосе снова прозвучала жуткая безысходность.

— Я слишком стара, чтобы что-то исправить. А ты, старый дурак, этого никак не поймешь…

Худая и стройная, уверенная в себе, не показывая при мужчинах своей слабости, а приступы удушья не давали ей покоя ежечасно, вышла в кухню, громко захлопнув за собой дверь.

Заинтригованный Гюнтер начал приходить в себя.

— Да, я все что угодно мог предположить… — сказал Людвиг растерянно.

Не лишенный в свои годы привлекательности, а седина как бы подчеркивала мужественность и зрелую красоту, он, присаживаясь напротив, отодвинул стакан со стола так порывисто, что оставшийся в нем сок чуть не выплеснулся через край. Удивившись своему неконтролируемому порыву широко открыл глаза и с болью посмотрел на зятя. В отчаянии произнес.

— Не думал, что она на это… решится. Считал, запечатано навсегда, никто никогда не узнает, и это все просто уйдет вместе с нами в могилу. Не выдержала, всю жизнь мне искромсала… — признался хриплым голосом.

В глазах немолодого человека застыли слезы. Его взгляд был печальным. Он уставился на руки, сжавшиеся в кулаки. У Гюнтера дрогнуло сердце от сочувствия.

— Что произошло — не вернешь.

— У каждого человека есть прошлое, и оно рано или поздно его настигает… — Людвиг сделал громкий вдох, стараясь успокоиться. И с болью в голосе спросил.

— Что ты теперь намерен делать?

Гюнтер ответил не сразу, затем мрачно кивнул.

— Не знаю.

— Выпьешь? — предложил тесть.

— Спасибо, нет. Мне еще возвращаться в Цюрих, потом… домой.

Каждый думал о своем, долго молчали.

— Сад в этом году хорошо цвел? — решил перевести тему Гюнтер, допив яблочный сок из своего стакана.

Старый фермер знал, что зятя меньше всего интересовало положение вещей на ферме, но ухватился с радостью за предложенное направление в разговоре.

— Знаешь, прямо невесты были деревья в этом году. Люблю этот период, словно заново рождаешься… Ягода завязалась отменная. Хотя… зачем мне все это, старику? Выгода по нынешним временам небольшая. Правительству нынче проще немецкого фермера поддержать, чем своих земледельцев. Европа на пятки наступает. За бесценок, считай, ликер свой продал. Получился, кстати, отменным… А были же времена! Работал и работать хотелось. Теперь только вот забота осталась, по привычке. А силы уже не те, признаюсь… Молодые ведь не хотят работать на земле, не выгодно, высокие технологии подавай… Швейцария ведь не всегда богатой была, и нищету пережить пришлось. Наши деды трудились рук не покладая, благодаря чему выстояла маленькая страна в трудные времена: на труде таких, как я. Забыли это. За что и обидно. Все еще вернется, чужим куском подавимся. Только бы поздно не было… Знаешь, намерен часть земли все-таки продать…

Тесть отрешенно махнул рукой. Минуты две молчали.

— Благодарю за все, Людвиг… — Гюнтер решил ехать, встал.

— Ты спустись в погреб, возьми короб с вином для отца, я приготовил. Он любит мою вишневку… Себе, если хочешь… — предложил зятю.

— Спасибо. Отцу передам. Обязательно. Ну, мне пора… — мешковатый Гюнтер пошел к двери.

Людвиг, казалось, в эти минуты постарел лет на двадцать, не думал, что такие разговоры когда-нибудь будет вести с родным зятем. Тяжело вздохнул.

— Гюнтер, послушай… Я всегда тебя уважал. Ты — порядочный человек, похож на своего отца, моего друга. Я знаю Хойслеров очень давно. И… отнесусь должным образом к любому твоему решению. Если захочешь изменить свою жизнь, избавиться от… — Людвиг в этот момент стал похож на жалкого старика, словно поперхнулся и опустил глаза.

Гюнтер почувствовал себя неудобно, зачем он вообще сюда приехал, все свои проблемы он должен решить сам, не нагружая стариков.

— В общем, у тебя есть, конечно, причины поступить так, как считаешь нужным. Причем, достаточно, как выясняется, веские. Вместе с тем мне хотелось бы, чтобы поступок твой был по-настоящему мужским…

Он оперся руками о колени, встал и подытожил.

— Об одном попрошу, если примешь решение, постарайся сделать это как можно безболезненнее для своей семьи, для Мериам, для моих внуков. Разрушить всегда проще, нежели что-то построить…

— Я знаю, но это уже не столько зависит от меня… — Гюнтер хотел что-то еще сказать, но не успел. На мгновение за стеной послышался отчетливый звук падения.

— Даниэла, что там случилось? — всполошился Людвиг.

Ответа не последовало, хотя оба мужчины знали, что женщина была на веранде, все время там копошилась.

Почуяв неладное, тесть и зять, переглянувшись, направились через кухню на веранду…

С воздухом стало твориться что-то странное, дыхание свело обоим: в центре огромной веранды на кафельном полу увидели хозяйку старого фермерского дома. Рядом с ней лежал обернутый стульчик, на который она всегда становилась, чтобы повыше развесить только что выстиранное белье. В руках женщины было махровое полотенце.

Мужчины в одночасье бросились к ней. Глаза пожилой женщины уставились в одну точку, а на губах застыла улыбка. Казалось, она была счастлива. Даниэла была бездыханна.

2

Многие ночи напролет Мериам тихо плакала в комнате маленькой дочурки, мирно посапывавшей в ажурной кроватке.

Каждое утро она намеревалась поехать в полицейский участок, рассказать правду: это она, она виновна в Игоревой страшной смерти. Нет ей прощения, и не будет никогда! И — не шла. Боялась. Боялась, что появление в полиции породит слухи: кто же в городке не знает строительного бизнесмена Гюнтера? Сейчас — тем более сейчас! — не хотела допустить разлада в семье. И кляла себя: заставь тогда себя, трусиха, пройти тридцать шагов! Лишь тридцать шагов…

Страх и боль, непонимание не покидали женщину ни на минуту. Такой умный, правильно все понял, все точки расставили. Да, случайная встреча. Так бывает. А вышло… Мальчишка! Что же ты, горемычный, натворил? Зачем так ушел? Решил отомстить, сделать ей хуже?

Неуемно корила себя: все было в ее руках. Знала, внезапный, будто снег на голову, приезд Костича не мог не аукнуться. Шило, как говорят русские, в мешке не утаишь! Предчувствие, получается, не подвело. Аукнулся! Игоря, ее любимого, единственного в мире мужчину, которого по-настоящему полюбила, забрала холодная Ааре…

Мысленно Мериам рассталась с ним давно. После Минска, приведя свои эмоции и чувства в относительный порядок, решила твердо: не приближаться больше никогда к той черте, за которой была опасность потерять семью, уважение, любовь близких людей. Нет, она не сможет променять все это ни за что на свете, ничего нельзя изменить. Ни за что. Но что было делать с глупой любовью? Едва взглянула в страстные, голубые глаза красавца-белоруса — вернулось все…

Нет, не все. Все уже было другим. И она была другой, совершенно другой Мериам Хойслер, нежели до поездки, подарившей радость и несчастье. Шли месяцы, в момент жутких переживаний, от которых раскалывалась голова, спасла прекрасная новость, главная для нее: жизнь маленького красненького комочка, который один, как казалось, способен залечить противоречивую боль ее души, не вызывает никаких опасений у врачей. Ее девочка быстро набирает вес, будет жить! Дочурка, ее кровиночка, ее Аннете. Ее…

Эта долгожданная радость взбодрила, придала сил Мериам, одним махом приглушила вновь с новой силой ожившие чувства к Игорю, оттенила неожиданный его приезд, волнительную и одновременно горькую встречу в ресторане.

После расставания и не очень дружеского разговора на Костича злилась: «Зачем ей все это? Я его не звала. Завтра пускай немедленно уедет. Все кончено давно. Романтик…» И — светилась от радости: «Ведь любит, по-настоящему любит!» Это грело ее самолюбие, но и пугало одновременно.

Боже, какие только мысли не проносились в ее голове, так можно сойти с ума!

Прошел еще один день. Мериам возвращалась в реальность: «Правильно сделала, так и не появившись в полиции. Такова его судьба, и ничего не исправить. Нужно было остановиться, забыть! И жить дальше». Но по-прежнему отслеживала каждый номер газет: труп так никто и не опознал. Болела душа: «А как же дома, там, в Беларуси? У Игоря есть мама. Она ждет сына домой. Что она чувствует сейчас? Нет, ей нужно, просто необходимо идти в полицию!..»

Вчера в «AZAarau» появилось интервью с фотографией миловидной мадам Хинтерредер, якобы несколько недель назад видевшей приятного молодого человека, прогуливавшегося вечером вдоль реки. Мертвеца интервьерша тоже не опознала, но вот плащ, оставленный утопленником на борту одной из лодок, не вызвал у нее сомнений. С телом, сообщалось в другом издании, ввиду отсутствия информации о покойном, скорее всего, сведшим по собственной воле счеты с жизнью, поступят как и положено в таких случаях.

«Что ж, прости, Игорь, прости… Я не могу даже сейчас что-либо сделать для тебя! И для твоей мамы…»

Тайна перекрывала ей дыхание, Мериам, скрывая слезы и дурное настроение от мужа и сына, старалась им просто не попадаться на глаза. Что-то готовила на кухне, что-то говорила вслед… Вскоре слез не стало. Но бессонные ночи еще больше сказались на настроении и самочувствии. Женщина извела себя настолько, что плохие предчувствия преследовали на каждом шагу, чувствовала себя словно погибшей в снежной лавине, и на этом виделась все ощутимее точка в жизни. Жирная!!!

И вдруг, в редких часах сна, повторилось знакомое видение: улыбающийся, счастливый Игорь мчится ей навстречу, а в руках — огромный букет дурманящей, колдовской черемухи. Красивый и страшный сон, как наваждение, преследовал ее теперь постоянно.

Она вспоминала этот сон каждый день; как в апреле, попав в больницу прямо из офиса, перепугав до смерти коллег, после успокоительного укола заснула на пять минут. И… встретилась во сне с ним. А поутру родила. Это как видение… Когда ребенок был вне опасности, сон повторился. Удивительно, не оправившись от родов, тогда почему-то в первую очередь не думала о родившемся малыше, а о том, что, оказывается, как не прятала, не приказывала себе, не растеряла к белорусу трепетных чувств! Этим — грешна.

«На самом ведь деле — грешна, поэтому так и наказывает Бог!» Но тут же не соглашалась с собой: «Вот этот же самый Бог спас ее и дочурку. Значит, ее Анна поистине благословенный ребенок!»

Ведь именно так сказала ее мама, услышав хорошую новость.

— Счастлива, дочь? — спросила та, когда Мериам позвонила из больницы на родительскую ферму.

— Да, конечно, мам… — ободряюще ответила. — Наверное, и ты переживала такие же чувства, когда я родилась?

Мать не ответила, замолчала. Наконец, отозвалась. Голос показался дочери странным, словно ее обидел кто.

— Ты ведь пропустила в этом году Пасху. Поэтому столько и пришлось пережить. Когда приедешь? — женщина тяжело дышала, и Мериам поняла, что застарелая астма весной обострилась и не дает ей покоя.

— Как только смогу. Врач говорит, что почти все в порядке. Недельки через две, наверное. Петер так скучает по деревне… Гюнтер также хочет вас повидать. А ты как чувствуешь себя?

— Как всегда… Приезжайте все. Но я больше всего тебя жду. Поговорим со священником о крещении внучки. Знаешь, это благословенный ребенок. Бог его защитит от всех невзгод. Он примирил нас с тобой…

Пожилая женщина вдруг заплакала.

— Мама, у нас с тобой все хорошо. И всегда все будет хорошо. Я люблю тебя, хоть ты иногда чересчур бываешь требовательная и строгая, но ты, поверь мне, несмотря ни на что, самая лучшая мама на свете…

— А я, каюсь, всегда считала тебя черствой девочкой. Прости, дочка, поправляйся и обязательно, хоть на часок, приезжай… Я дождусь тебя.

Мать положила трубку.

Да, ее ребенок действительно благословенный. Она так любит свою доченьку! И все будут любить мою маленькую Аннушку!!! Мериам не могла, да и не хотела в этот момент своей жизни думать о чем-то другом, нежели о рождении и жизни своей крошки. Но…

«Он словно знал, когда ворваться в мою жизнь снова!»

За внешним спокойствием снова разгоралось пламя тяжелых переживаний, которые никуда не уходили.

…Да, после расставания в ресторане, Мериам чувствовала, что поступила с ним из-за страха как-то не так, не по-человечески. Поразмыслив, все-таки решила пойти, сгладить огрехи встречи, призвать Игоря не делать глупостей, не вмешиваться в ее жизнь. Ей ничто не мешало уйти из дома. Показалось, Гюнтер вечером был страшно уставшим, чем-то подавлен, свалился спать, не обронив ни слова. Куда-то умчался с утра, не оставив даже записки. Петер, вернувшись из школы и снова убегая с друзьями, сказал, что папа сегодня вернется поздно, вечером перезвонит. «Сыну почему-то позвонил, а ей — нет», — с внезапной болью подумала она. Мобильный мужа не отвечал. Впрочем, для нее это не новость, вероятно, проблемы в бизнесе.

Мучилась долго, не зная, как поступить. Все же решилась, позвонила Петеру и попросила вернуться домой, вдруг Анна проснется, хотя девочка в это время всегда прекрасно спала. Когда недовольный сын открыл дверь, она пообещала быстро вернуться из аптеки. И, на скорую руку одевшись, направилась через весь город в центральную его часть, чтобы за ратушей свернуть к реке. Шла не спеша. Все мысли были о предстоящем разговоре. Даже не представляла, что скажет, не обидев внезапного, но такого долгожданного гостя. Боялась больше всего другого: чтобы знакомые не заметили их вместе…

Игоря увидела издалека: на пустом пешеходном мосту через Ааре он стоял один. Мужчина постоянно оборачивался, смотрел по сторонам, явно нервничал, пытаясь, наверное, угадать, откуда она может появиться.

Мериам, снова, ужасно струсила, спустилась под мост, к расположенной внизу автостоянке. На несколько минут затаилась там, боясь быть замеченной. Внезапно вспомнились его страстные слова: «Настоящую любовь ты называешь развлечением? Ведь ты своего мужа не любишь, не любила и не полюбишь уже никогда! Я это отчетливо понял, когда ты так неистово ответила на мою любовь!»

«Что мешало ей сделать эти тридцать шагов и еще раз сказать: нужно жить своей жизнью, так угодно судьбе!» Боялась, если пойдет, забудет обо всем на свете?! «Это мы уже проходили», — горько вспомнилось его же, Игоря, выражение. В Турове он так сказал в ответ коллеге, которой был явно недоволен… Да, проходили, но…

Вдруг он начал спускаться по лестнице к реке — вот-вот увидит ее.

Она сдержала себя внутренним приказом: «Остановись, Мериам! Хватит! Пусть уезжает. Прощай, любимый!» И, напоследок взглянув на него, глаза наполнились слезами, свернула в сторону, скрылась в уютных аарауских двориках. Как будто кто-то преследовал ее — не уходила, убегала от любимого человека. Словно гнались за ней…

«Дура! Как простить себя за ту и сегодняшнюю трусость? Нужно хотя бы сейчас, взяв Анну, съездить в православный храм в Цюрихе. Хотя бы это хватит сил у нее сделать?!» А теперь еще этот невероятный сон: влюбленный, улыбающийся, счастливый Игорь бежит ей навстречу, а в руках — ее любимая черемуха. Он хочет что-то ей сообщить?

3

Похоже, овладевшая им лихорадка была заразной. Она была воплощением естественности и жизненной силы. Игорь давно понял для себя одну простую вещь: только с ней он мог быть счастлив, знал, что именно влечет его к этой женщине. Достаточно было одной мысли о ней, чтобы все внутри взбунтовалось! Кошмар, о чем он думает только… А ведь должен был проклинать тот злополучный день, когда впервые увидел, впустил ее в свою душу. Проклятие! Это была болезнь, с которой в одиночку справиться было невозможно: как понять свободного мужчину, отчаянно желавшего женщину, которая находилась за тысячи километров от него?! И все же никаких сомнений не оставалось! Он не может жить без нее. Не сможет. А она — прогнала, как собаку. Ненужное существо. И сходил от этого с ума: наступал час пик крушений его мечты!

Костич одновременно прекрасно отдавал себе отчет, что не в простом физическом желании дело, его подавить как раз проще всего. Но как выкорчевать из подсознания с корнем то большее, совершенно непреодолимое, что засело, как раковая опухоль, не дает жить? Где достать запасной баллон с кислородом, чтобы не задыхаться от мыслей о ней? Совершенно непреодолимое чувство радости — увидел же ее все-таки! — сопряжено с горьким отрезвлением: в ее жизни, чтобы не делал, он будет лишним! Она ведь даже собирается завести еще одного ребенка с тем, кого не любит! Это — кощунство, противоестественно! Лучше бы она в кровь разбила его лицо, чем такое признание!..

Эта мысль вызывала в нем паралитическое состояние. Ступор срабатывал, за которым наступала какая-то чернота. И чем дальше — тем хуже. Что за дурацкое чувство — эта проклятая любовь!!!

Да, он уже сотни раз приказывал себе вычеркнуть из памяти потерянный на эти глупые рассуждения год. После возвращения из Швейцарии аргумент рождения второго ребенка стал главным его союзником во внутренней борьбе по выкорчевыванию сердечной болезни. Увы! Днем Костич отключался на все сто, хватался за любую работу, какая бы она ни была, но едва заканчивался рабочий день, добирался до общежития — и все возвращалось на круги своя. Свою боль заглушал в сигаретном дыму. Не помогло. В одиночку впервые в жизни накушался водки. Результат был еще хуже: просыпался в эротическом угаре. Все равно наступала ночь, которая, как в кино, прокручивала снова и снова все детали их встреч. И такого грустного расставания. Игорь напоминал сам себе умирающего с голоду, перед которым расставлены различные яства, но съесть ничего нельзя. И зачем ему это все?!

Как снизошедшая божья благодать внезапно позвонила из Москвы Машка. Костич неосознанно подлил масла в огонь, развил интерес к своей персоне. Вышло так, что сам позвал девушку к себе, изменяя мысленно Ей…

— У нас, Маш, событие на носу, все бегают, суетятся. Валом турист ожидается. Тысячелетие Туровской епархии, юбилей Мозыря и в Турове большой праздник ожидаются — в сентябре…

— Туров… — удивилась новому для себя названию москвичка. — Что-то древнее…

— Да, после Киева в свое время — второй город на Руси… Сейчас, конечно, чуть больше деревни, хоть президент и вернул статус города, но все же — история славянства. Есть желание — приезжай… — неожиданно, как-то само собой беззаботно вырвалось.

— Ты меня приглашаешь, Игорек? — девушка, чувствовалось, обрадовалась, явно предложение пришлось ей по вкусу. — Я обязательно приеду. Вот увидишь…

И в очередной раз — состояние ступора, ляпнул, чтобы хотя бы о чем-то говорить. Костич потерял дар речи. Но через мгновение пришел в себя, сообразив, что Машка на самом деле приедет, никаких комплексов и тормозов, он знал это, у нее нет. И тут же несказанно обрадовался: ведь эта смазливая девчонка — чего тут уж говорить! — вполне стоящий вариант для близкого общения, способный отторгнуть из души его застарелую боль. Хотя, глядя правде в лицо, минскую гостиничную ночь сексуального падения с москвичкой Костич давно вычеркнул из памяти. Казалось, навсегда. Ан, нет, что-то дрогнуло. Неужели все мужики так воспринимают женщин, с которыми хоть единожды делили постель?

Сейчас, когда столько перегорело в душе, стало очевидным: пусть ведет его судьба, куда хочет. Мериам этого хотела, даже просила…

— Знаешь, с моей дурацкой работой лучше встречаться после праздников…

— Испугался? — смешок в трубке, но девушка была настойчива.

— Ну что ты. Я буду только рад… — вытащил из себя любезность.

— Я думаю, ты будешь очень рад! — подвела черту девушка. — Пока, милый, — она отключилась.

А Игорь впервые как-то спокойно, добродушно улыбнулся, и негромко сказал себе.

— Вот тебе и замена, Мериам… Возможно, Машка и есть моя судьба? Кто знает?

Он поймал себя на том, что ему действительно становилось легче, когда думал о девушке, случайной попутчице в безрадостной для него поездке. Как магнит притягивает легкий металл, так и он пытался притянуть в свои мечты другого человека, отношения с которым в первый раз оставили тяжелый осадок в душе.

…На работе он выглядел невозмутимым. Еще недавно абсолютно не трогала мышиная возня в конторе, построенная на сплетнях и ухищренных умозаключениях. Вот где сюжеты для романиста — нечего и голову ломать… Бестолковщина, поселившаяся давно и надолго, все больше раздражала, и Игорь еле сдерживал себя. Складывалось впечатление, что «перемывание» костей зачастую и есть основная задача большинства его коллег.

Костич проанализировал и убедился: в конторе отсутствовала элементарная разумность в том, чем все эти люди занимались. Внезапное открытие раскрыло ему глаза: а ведь все живут для себя! Все — без исключения — имитируют занятость, не принося обществу никакой пользы. Все стараются уйти от ответственности и — не дай Бог — сложных поручений. Зарплата по белорусским меркам вполне приличная. А отдача этих горе-специалистов? Настоящего дела как не было, так и нет. Соответственно, размышлял Костич, нет и не может быть в таких условиях никакого движения вперед. Хоть тысячу умных голов будет в команде президента, к которому Игорь относился иногда критически, но с уважением, пока сами люди не захотят все вокруг изменить, мало что получится. Одних стараний мало. По крайней мере в их заброшенных, оставленных без должного внимания и требовательного спроса руководства, отделах. И дело не в методах управления, а в укоренившейся десятилетиями советской психологии людей, отношении к труду и своему непосредственному делу. Любить его надо, чтобы иметь результат — в этом он был уверен. И адаптироваться к изменениям: двадцать первый век на дворе!

Все лежало на поверхности так очевидно. И как только он раньше всего этого не замечал?! Неуемный к легкой наживе шеф, ничем не отличавшийся от своей властной супруги, некогда подававший надежды в научном мире, как настоящий театрал разыгрывал бурную деятельность-спектакль, словно по разнарядке покрикивал на подчиненных, но ничего не предпринимал, чтобы хоть что-то изменить в этом сером, абсолютно бесполезном мирке. «А мог ли он, — задавал себе вопрос Костич, — что-то изменить? Главное — хотел ли?» Ради вящего интереса поискал в интернете. Последнюю работу экологической направленности их многоуважаемый шеф опубликовал лет пятнадцать назад. Прочел: постчернобыльская демагогия, науки в работе — нуль. «Кто его покрывает? Постоянно в каких-то непонятных разъездах, некогда человеку заниматься наукой и, наверное, уже нет желания. Научная деятельность — неактуальна, так как давно не кормит».

Главной головной болью последних месяцев сотрудников конторы — эту проблему не обсуждал только последний ленивец в отделах — стало как их покровителю не продешевить с продажей «мерса», восстановленного после аварии в Минске. Спектакль достиг своего апогея: действо купли-продажи свершилось. Все лебезили и поздравляли толстячка Пал Палыча, тот порхал от радости: продал, явно удачно, с наваром. От всего этого так дурно пахло!

Настроение у Костича с каждым днем ухудшалось и по другой причине: накануне на его научном обосновании по сохранению и защите от пагубной деятельности человека заповедных верховых болот шеф размашисто начертал: «Тов. Костичу. Ошибочные, неаргументированные выводы. Не перспективное направление в настоящий период!» Игорь с Пал Палычем поспорил, тот обозвал его мальчишкой. И тогда Игорь решил поднять эту тему на научном совете, где доказывал: не сохранив верховые болота и естественные пойменные дубравы, устоявшийся веками традиционный уклад животного мира в отдельно взятых рекреациях парка, а особенно в абсолютно заповедной зоне, вскоре ученым здесь вообще нечем будет заняться. А ведь все они числятся научными работниками…

Доказал, оказалось, только себе! С ним боялись даже заговорить. А тихий, спокойный, вечно мысленно присутствующий в своем мирке Василий Игнатьевич в курилке впервые за эти годы заговорил с ним: «Съедят тебя, Игорь. Ей-Богу, съедят. У меня есть друг в университете — наукой надо заняться вплотную, а не здесь в посыльных штаны протирать. Голова светлая у тебя. Пока не поздно и ничего не связывает в личном плане…»

Удивил, старик! Но снова ушел в свой мирок и больше не замечал Костича.

Начальство осталось недовольным, и Игорь понимал причину этого недовольства. Кто позволил ему, молодому строптивцу, поднимать такую тему? Как посмел только! Актуально сегодня другое — хозрасчетная деятельность, развитие агротуризма, привлечение иностранцев на охоту. Сиди, где сидишь, не выпендривайся. А наука — кому она нужна в этой погоне за деньгами, плывущими в руки? «И это нужно. Но ведь все должно базироваться на научном подходе, природном равновесии, защите единственно оставшихся в старушке Европе настоящих природных резерваций!» — мучился парень, но, кроме подозрительного отношения к себе, ничего за последние недели не нажил.

Как-то в один момент все вокруг него изменилось. Но, наверное, так было всегда, просто он, романтическая натура, проработав несколько лет, поздно понял, в каком болоте завяз. Надоело до чертиков! И не решался на последнее действие, хотя понимал, что не мог больше оставаться в канторе. Работа с каждым днем становилась хуже каторги, что ни делал — ничего теперь не приносило подобия удовлетворения и радости. И съедал себя изнутри: «Что, младший научный сотрудник Костич, и ты принял установленные Пал Палычем правила игры?»

А вчера шеф отыгрался, приказав в очередной раз, вместо психанувшей на него жены, которой внезапно понадобилось прикупить новый наряд в столице, сопровождать группу россиян в Гомель. Игорь отказался, и ему было указано на дверь:

— Недовольных не держим…

— Время вас раздавит, запомните эти слова…

Через пять минут Игорь Костич оказался без работы. Он не знал, правильно ли сделал, но оставаться в подавленном страхом коллективе было сверх его сил. В порыве гнева написал заявление на очередной отпуск с последующим увольнением. В отделе кадров с сожалением отдали его трудовую книжку — по невероятно скорому приказу начальства, даже не дожидаясь начала этого отпуска…

Для Марины Петровны Костич, женщины средних лет, еще не растерявшей своей природной привлекательности, его матери, решение сына стало настоящим шоком. Здесь, в полесской глуши, за работу в таком солидном ведомстве любой бы держался до последнего. Разве поймут ее сына в маленьких Митковичах, где, чтобы трудоустроиться, голову надо свернуть. И почему бы не пойти ему теперь в предприниматели — вон сколько переквалифицировалось его одноклассников и друзей, даже торговые центры открыли, живут припеваючи, не спешат возвращаться в бюджетную сферу!

Но мудрая женщина с тридцатилетним опытом учительницы русского языка и литературы одной из школ родного городка с полуслова поняла своего Игорька: не сложилось. Ну и что? Разве может она сомневаться в парне, в которого закладывала самое лучшее, что должно быть в мужчине. То, чего не было в его отце, предательски оставившем ради другой женщины ее с маленьким ребенком на руках. И затем — поняв свою ошибку — сгоревшем от водки. Он так и не вернулся, а она сильно любила и приняла бы назад. Гордый был, опустившийся человек. Сломался. Такой доли никакая мать своему ребенку не пожелает. И теперь боялась за сына: в его глазах было столько печали и любви, что сердце было не на месте. Она знала: он влюблен. Но что-то не сладилось. И думала постоянно: «Только бы не наделал ты ошибок в этой жизни, сынок, которые исправлять сложно…»

— Значит, не твое это, Игорь. Тяжело будет, знаю. Куда же теперь подашься? Может, в школу? Работают же люди? Я слышала, теперь филологов пруд пруди, а биологом можно устроиться… — предложила она.

— Не переживай, мам. Я все решу — целый месяц в запасе…

— Бог с тобой. И добрые люди есть везде.

4

Отец действительно любил мать — после похорон он осунулся, почернел. И это беспокоило дочь.

Несколько дней Мериам решила побыть с детьми на ферме, помогая справиться отцу с горем. Она жалела его больше, чем себя, хотя тоже осталась без матери.

Она скучала по ней, но… Правда была в том, что они с матерью так и не стали настоящими подругами, которые особо не делились душевными переживаниями, как это — она знала от одноклассниц и сокурсниц — было у других. Почему так случилось? Мать не любила ее?…

Теперь у нее есть муж, свои дети. А отец, которого Мериам всегда обожала, остался один, без спутницы жизни. И страшно переживал.

Что ж, ей тоже в эти скорбные дни было о чем подумать: тяжело потерять близкого человека, особенно сейчас, когда только начали выстраиваться их отношения, похожие на те, что в других семьях складывались с рождения между матерью и ребенком. Хотя трудно тосковать по человеку, которого должным образом и не знал. Мериам с каждым днем все более отчетливо понимала, какую непростительную ошибку допустила: она просто не знала своей матери.

Да и события последних месяцев заставили на многие вещи посмотреть заново. Самое счастливое — рождение Анны — не скрасило потерь. Сначала Игорь, затем — мама… Она так и не выбралась в полицию — просто было некогда. Смерть матери прибавила боли, но слез уже не было — иссякли. Чем могла, участием, словом, взглядом все внимание переключила на отца.

Отец… Молчаливый, бездейственный, для которого жизнь словно остановилась на могильном бугорке около кладбища. Мать в маленькой урне, проповедь в протестантской церкви. Священник нашел такие теплые последние слова о своей помощнице — до сих пор они стоят в голове Мериам. «Почему же я не знала свою мать, она ведь много делала для всех вокруг?!» Да к тому же внезапный холод, исходящий от мужа, это она заметила только на похоронах. И — сейчас. Гюнтер был все время в отдалении, сдержан с ней, в его глазах что-то изменилось. Куда исчезла та радость, с которой он встретил приход в этот мир маленькой дочери? Неужели она ошиблась — он тоже никогда к ней не питал никаких чувств? А вдруг у него появилась другая женщина?

Она терялась в догадках, но ответа не находила. Вот уже три дня Гюнтер вообще не появлялся и не звонил. И она не знала, что думать. Петер был неумолим: постоянно спрашивал об отце, скучал, мальчик очень похож на него. Мериам звонила мужу в Цюрих, но секретарь отвечала монотонно одно и тоже: шеф занят, он сообщил, что перезвонит попозже.

Но Гюнтер не звонил. Неужели он так безразличен к ее горю? Нет, что-то случилось. Мобильный не соединял. И вечером она набрала номер домашнего телефона. Наконец Гюнтер снял трубку.

— Почему ты не звонишь? Ты настолько занят? — в ее голосе звучала искренняя озабоченность. Ее насторожило, что муж промолчал в ответ. Она сорвалась.

— Что у тебя там, черт побери, происхо…

Гюнтер оборвал ее с полуслова:

— Этот вопрос ты должна задать себе, а не мне!

Он был пьян. Ее муж, известный бизнесмен, напился в доску.

— Гюнтер, скажи правду… — глаза Мериам потемнели, в тревоге она едва ли не выпустила из рук трубку.

— Случилось давно… — Гюнтер вдруг заорал дико, страшно. — Давно случилось, слышишь? Невинная горная козочка оказалась далеко не невинной. А как иначе, разве может дочь русской проститутки материнскую заповедь нарушить? Она обязательно сама станет проституткой. Яблоко от яблони не далеко откатилось… Всю жизнь притворялась, наплевала в душу, на мои чувства! Я проклинаю тебя…

— Ты сошел с ума, Гюнтер, у тебя белая горячка… — онемевшая Мериам ничего не поняла. — Я приеду сейчас же к тебе.

— Для тебя этот дом закрыт навсегда! Может, у тебя он уже есть в Беларуси? Так это теперь не имеет никакого ко мне отношения, это — твое личное дело. Давай, покупай билет, лети! Он, кстати, жив, милочка, твой любовник. Я наводил справки. А то ты извелась, бедненькая, утонул из-за любви, несчастный… Как благородно! Все подушки измочила. Тварь!!!

— Ты, ты… — Мериам захлебнулась в слезах.

— Я все знал с самого начала. Ты вернулась другой, не швейцаркой, а русской… А затем пришло по электронной почте подтверждение из Берлина от твоей подружки по путешествию, с которой не поделили смазливого, но нищего мальчишку, позарившегося на валютных дам. Я же простил тебе все, принял твою дочь, неблагодарная, я все простил. Ну, зачем этому быку было вламываться в наш дом, позорить мое доброе имя? Я не верил, пока не узнал, почему ты так сделала… Твои проклятые гены, которые я всегда замечал. Я их в тебе расценивал не как отклонение, а как сверхданность. У меня была такая непохожая на швейцарских женщин супруга. Я не прощу себя, что так поздно узнал проклятую генеалогию твоей семьи!

— Выдумки неврастеника… — Мериам готова была зарыдать, но что-то сдерживало, какое-то оцепенение овладело ей.

— Это — горькая правда…

— Ты сошел с ума!

— Что ж, слава Богу, я этого не сделал. Спроси у своего отца, после чего случился несчастный случай с Даниэлой… Я ненавижу тебя: позволила этому чудаку припереться сюда, устроила встречу в ресторане, бегала за ним, как последняя сучка. У тебя не хватило ума остановиться, ты решила поиграть на моих чувствах… Не выйдет. Мне не нужна в доме дочь проститутки, жена проститутка, ребенок проститутки. Я заберу сына, а ты катись на все четыре стороны. Мой адвокат уже проинформирован. Хотя ты сможешь вернуться ко мне при одном условии: если избавишься от своего… ублюдка. Я заплачу любые деньги, чтобы твоя дочь вернулась туда, где ее создали. Придешь в себя — звони адвокату. Другого возврата в старый мир у тебя не будет.

— Гюнтер, так нельзя. Мы же современные люди…

Разговор был окончен.

Мериам стиснула зубы — земля уходила из-под ног. Все кончилось катастрофой. Столь противоречивых эмоций она еще не испытывала никогда в жизни. Нужно было взять себя в руки. И вдруг… О, Боже! Она ощутила себя невероятно счастливой, услышав от Гюнтера, что Игорь жив!

И жутко несчастной — ее жизнь пошла под откос. Но что значило его страшное заявление о матери? Значит ли это, что Даниэла, ее мать, десятилетиями служившая секретарем в церкви… Кем она была до встречи с отцом?

Собравшись с силами, она оторвала от компьютера сына. Хитрец Петер на просьбу присмотреть за Анной заявил категорично.

— Хорошо, если завтра поедем домой…

— Посмотрим. Это пока невозможно, папа очень занят… — слукавила она. — Сынок, если сестричка проснется, зови меня…

Мериам набросила на плечи кофточку и направилась в сад, где в едва наступившей вечерней прохладе обходил свои владения Людвиг. В дневную жару выходить ему запретил врач, смерть жены подкосила здоровье не на шутку. Дочь боялась расстроить его еще больше, но у нее не было выбора.

Отца нашла в беседке на самом краю вишневого сада — умиротворенного, тихого, с отрешенным взглядом. Он оживился, увидев дочь.

— Внучка спит?

— Да, папочка. Петер присматривает…

Она села напротив отца, руки сложила на самодельном столике.

Людвиг скупо улыбнулся дочери.

— Мы так любили здесь сидеть с твоей матерью. Целая жизнь — перед глазами. Да, целая жизнь.

— Нам всем будет ее не хватать, папочка. И всем сейчас тяжело, тебе — особенно. Но ты держись. Ты нужен мне, Петеру, Анне. Я не прощу себя, если с тобой что-то случится. Ты мудрый человек и должен цепляться за жизнь…

— Дочка, я знаю, как ты ко мне относишься. Но ты сейчас пришла с другими вопросами… Важными для тебя…

В уголках выцветших глаз, как в лучах заходящего солнца, заблестели слезы, а руки пожилого, но еще крепкого человека, не растерявшего с годами своей привлекательности, задрожали.

— Папа, успокойся… — Мериам накрыла его большие руки своими, погладила их.

— Я надеюсь, Гюнтер поступил по-мужски, и у вас состоялся цивилизованный разговор, — начал отец.

Она широко раскрыла глаза и поняла: отец знает! Боже, как же она могла именно сейчас принести ему, самому дорогому человеку на земле, столько переживаний?

— Прости, папа…

— Говори, дочка, как есть… — он смотрел ей прямо в глаза, с пониманием и какой-то внутренней печалью.

— Что ж, папа… — начала сбивчиво Мериам. — Я тебя расстрою, но не принимай все близко к сердцу, хорошо. Я очень плохая дочь, если в эти дни тебе и обо мне приходится печалиться. Но так сложились обстоятельства…

— Мне больнее не сделаешь. Да и кому моя дочь может высказать все, что ее беспокит? Говори…

Боже, он в таком состоянии готов поддержать ее, свою дочь! Сколько же силы душевной и физической в этом человеке!..

— Гюнтер, как ни больно тебе будет услышать, никогда не был мужчиной моей мечты. А после сегодняшнего разговора, не думаю, что можно будет что-то склеить в наших отношениях. Мамин расчет на этот брак, к сожалению, ни к чему хорошему не привел. За исключением…

— Петера. Анна — ведь дочь другого мужчины, — Людвиг посмотрел в глаза дочери без всякого укора.

Мериам казалось, что она готова провалиться под землю, ее щеки покрылись алым багрянцем, а на лбу выступил пот.

— Гюнтер? — уточнила она.

— В тот вечер. Перед смертью той женщины, которую ты считала своей матерью почти тридцать лет.

— Что? — Мериам ахнула, и в ту же минуту так явственно перед глазами встало постоянное недовольство матери, напоминания о дурацкой крови, отговоры от занятий славянской историей и культурой, настойчивое желание привить религиозные воззрения, к которым никогда не было у ее тяги.

— Папа, так это — неправда!

— Послушай, дочка, Даниэла — не твоя кровная мать. Тебя родила другая женщина.

Мериам опешила, но хотела знать все подробности этого неправдоподобного признания. Видя ее состояние, Людвиг, волнуясь не меньше, все же продолжил.

— Ты ведь понимаешь, что для нашего возраста — ты поздний ребенок. Даниэла просто не могла иметь детей. Когда это выяснилось, было невозможно что-то изменить. Она не была никогда религиозной, но когда врачи объявили неутешительный диагноз, едва не сошла с ума. Соседка ее пригласила на церковное собрание, и она нашла там утешение…

— Я — приемный ребенок? Ты тоже мне не… — Мериам готова была разрыдаться.

— Нет. Я твой отец. Так случилось, что мы расстались с твоей матерью на некоторое время. Она бросила меня, уехала к своему отцу. А я возвратился сюда, в наш родной кантон, стал работать с отцом на ферме. И, понимаешь, я все-таки мужчина. У меня была долгая связь с женщиной… легкого поведения.

— Боже…

— Через некоторое время, когда Даниэла возвратилась ко мне, мы с помощью родителей купили землю рядом, вдруг позвонили из полиции. Сообщили, что Ирина, так звали твою настоящую мать, отравилась в борделе. Она в тайне родила, тебе было уже два годика…

— Это кошмар… Папа, неужели это правда? — женщина не могла прийти в себя от шока.

— Да, дочка, сомнений не было, что ты моя дочь. Позвонили мне, потому что Ирина оставила на столе мой адрес и признание…

— Это невероятно.

— Забрать тебя было сложно. О родственниках Ирины ничего полиции не было известно. Я только знаю, что ее отец и мать в годы войны эмигрировали из России, жили где-то в Австрии, а потом с ними что-то случилось. Ирина была красивой девушкой, но жизнь ее не баловала…

— Моя мать — проститутка… — едва выдохнула Мериам.

— Твоя мать была, несмотря ни на что, хорошей женщиной. Да, ей тяжело было выживать, одной, без профессии в этом мире, но я никогда ее за это не осуждал. И благодарен. Потеряв смысл жизни, уходя, она доверила тебя мне, настоящему отцу.

— Вот почему Даниэла меня не любила! — неосознанно воскликнула Мериам.

— Она любила тебя, но по-своему. Ты была напоминанием о моей измене, но она старалась быть матерью. Настоящей матерью. Ты не можешь этого отрицать…

— Да, конечно, папа. Но я постоянно что-то чувствовала. А когда поступила на славянский факультет…

— Для нее твой выбор стал настоящим ударом. Так ведь и не смогла изменить твою судьбу. Пыталась, ненавидела все, что было связано с русскими, со славянством. Одно, что вышло по ее плану, — брак с Гюнтером Хойслером. Я не мог противостоять этому, тут все было предрешено. Да и дружим мы с его отцом давно. Но и здесь — она поняла это перед смертью! — ничего не вышло. Я даже скрыл твою туристическую поездку на Украину и Беларусь — Даниэла, наверное, этого бы не пережила. Ты же вернулась оттуда совершенно другой. Глаза не те, совершенно другой человек… Затем появилась Анна. Она так радовалась этой девочке, постоянно твердила, что эта уж точно будет ее. Внезапное появление подавленного Гюнтера… Узнал, что этот парень, белорус, заявившийся в Аарау, настоящий отец твоей дочурки. Даниэла сорвалась и выложила все, как есть… И такой трагичный уход — укор мне, моей давней измене.

— Папа, как мне теперь жить? — у Мериам от услышанного закружилась голова. Людвиг пересел к ней, обнял.

— Я боюсь потерять сына. Гюнтер отказался от меня и Анны, а мой Игорь далеко. Я так его люблю… — прошептала тихо, немного успокаиваясь.

— Жить, дочка. Жить. Ведь от судьбы не уйдешь. В это я верю точно, — твердо ответил отец.

5

Как мог он говорить ей, что любит, на самом деле не питая к ней абсолютно никаких чувств? Наверное, она просто хотела это услышать? А он, циник, врал. И это его нисколько не беспокоило.

Было что-то бесшабашное в этих отношениях без взаимных обязательств. Маша как снег на голову приехала в разгар большого праздника в городе. Они два дня были вместе, занимались любовью, и тема помолвки зазвучала как-то сама собой буквально на следующий день. Маша первой завела разговор.

Но он не спешил. Понимал, что девушка влюбилась в него, это было очевидно. Приезжала еще раз и еще, ничего не сообщая своим родителям. Игорь, понимая, что загнал себя в угол, не стал уничтожать ее надежды. Прощаясь в очередной раз, они договорилось встретиться в Минске. Он приедет туда по первому ее звонку. В апреле выберется в Москву и официально попросит руки девушки. Затем они вместе вернутся на Полесье, чтобы мать познакомилась с будущей невесткой.

Марина Петровна не скрывала радости: все у сына складывается, слава Богу. Устроился в университет на кафедру естествоведения, взялся за кандидатскую диссертацию. И девушка достойная нашлась. Сын набрался смелости и сказал матери правду о москвичке, повторил слова Маши: его карьера ученого благодаря могущественному отцу будущей жены может быть просто блестящей.

Но на душе у Костича было неладно, мать беспокоилась за сына. Даже сходила в церковь. А вернувшись, завела разговор.

— Принимаешь, сынок, свое решение не на год или два — на всю жизнь. Уверен, что будешь счастлив, женись. Главное, чтобы любил и уважал ту женщину, которую назовешь своей женой…

Они довольно часто разговаривали друг с другом, обсуждая серьезные темы. Мать и сын в своих отношениях были предельно откровенны, но Марина Петровна видела, что последние месяцы сын — человек честный до мозга костей — ушел в себя, что-то затаил от нее. Чего-то он боится, не совсем желая завязывать серьезных отношений с пока незнакомой ей русской девочкой.

— Ты взрослый человек, Игорек, чтобы разобраться в себе. Но одно скажу: я твоего покойного отца люблю до сих пор. И он меня любил. Ты — дитя настоящей любви. Потом что-то в нем сломалось, а, может, и я виновата. Не знаю. Но без любви не построишь настоящей семьи. Я буду только рада, если твоя Маша будет с тобой по-настоящему счастлива, а ты, как мужчина, приложишь для этого все усилия. Для любой матери главное, чтобы и ее дитя было счастливо, чтобы твои чувства всегда были сильны… Но я волнуюсь сейчас за другое. Да, для каждого ученого важен рост, какой же он тогда ученый? У тебя все впереди, голова на плечах светлая. Можно достичь высот быстро, за счет хорошей подпорки, но ничего из себя при этом не представлять. А можно добиться всего самому, медленнее. Это сложнее. Я не хотела бы, чтобы ты ошибся и в этом выборе. Любовь и карьера, безусловно, важные вещи в жизни человека, но что важнее — решать тебе…

— Мам, как же ты все-таки меня сильно любишь! Вот если бы знал, что Машка так же любит меня, — в омут головой сразу. А карьера — дело попутное.

— А если сам не любишь — уже неважно? Ошибаешься… Сынок, как же я желаю тебе счастья. Тогда и сама буду считать себя счастливой, — в уголках ее глаз заблестели слезы.

Они обнялись.

— Ну ладно, — вытерла незаметно уголком платка слезы. — Беги на вокзал за билетом. Завтра или послезавтра поедешь в Москву?

— Послезавтра, а первого мая будешь принимать у себя в доме свою будущую невестку… — взволнованный, он поцеловал мать и, набросив легкую куртку, вышел из дома.

Приятный вечерний холодок очередной наступавшей весны удивительно студил его горящее лицо. Он никогда в жизни не испытывал ничего подобного: мама была предельно откровенна с ним. А он, вне всякого сомнения, ловил себя на мысли, что его родительницу не проведешь: она не уверена, что он поступает правильно. Кого он обманывает, ведь нет там любви и не может быть!

Маша — не глупая девочка. Закрыв на определенные условности глаза, не могла не догадаться, с какой целью он ездил в Швейцарию. Впрочем, и догадываться не надо было: гид проговорился, что их белорусский красавец подался на несколько дней к любимой женщине. Внезапное исчезновение Костича, на которого уже с Вены перед романтической поездкой обратила внимание, все-таки ее не испугало, и она включилась в борьбу. Телом победила его, но душа…

Душа Игоря по-прежнему рвалась туда, где была та, другая, влюбленная во все славянское, чужая и родная ему женщина. И сейчас, вместо внутренней опустошенности перед глазами — зеленое предгорье Юра, крошечный, почти нереальный древний Аарау, купающаяся в лучах весеннего солнца река Ааре и она, его мечта…

По пути к отреставрированному недавно местному вокзалу, построенному после войны немецкими военнопленными, Игорь вдруг испытал необычайный эмоциональный подъем. Что-то вокруг него происходило: почему-то сегодня так рано включенные ярче и веселее горели привокзальные фонари, а в стране только и слышишь об экономии, местная детвора радостно гоняла мяч на городском стадионе, который, казалось, постанывал от удовольствия — каждый удар гулким эхом отзывалася далеко в спальных микрорайонах. Была пятница, и мимо, сигналя друг другу, совершал круг почета по главному кольцу свадебный автомобильный картеж, приветствуя рождение новой семьи, а по традиции даже милиция не вмешивалась в эти самовольно установленные изменения в правила дорожного движения. Что-то появилось в воздухе такое, чем он не мог надышаться, был взволнован и определенно счастлив. Какая-то произошла перемена в его маленьком городке и в нем самом…

Билет на проходящий международный белорусско-российский поезд, который стал курсировать через их городок пару лет назад, на недавно реконструированном перроне Игорь изучал чересчур старательно: послезавтра все изменится в его жизни. Послезавтра.

«Так правильно ли он делает?»

Это был вопрос, который Игорь бесконечное количество раз задавал себе. До тех пор, пока все внимание не было захвачено исходящим откуда-то нежно-густым, таким родным ему ароматом. Его волнующий источник — благоухающее невысокое деревце, напоминавшее куст, укрылось в сени более высоких деревьев соседнего с вокзалом парка. Костич растерялся, вдруг осознав, что этот запах — любимой черемухи — будет преследовать его всю жизнь. И никуда ему от этого не деться: он связан только с одной женщиной в мире…

Прибывал поезд «Брест — Москва». В это же время послезавтра на нем и он направится в златоглавую. В окнах мелькали лица пассажиров. Молодые парни и симпатичные проводницы, очутившись на перроне, направились к новой торговой точке, которая недавно приклеилась к железнодорожному вокзалу. Игорь ее раньше и не замечал, когда только успели построить?

«Что ж, пора домой…» — сказал себе Костич и вдруг зацепил рукавом кем-то сломанную ветвь, заботливо положенную на столбик забора.

Покалеченная, пышная черемховая ветвь только начала благоухать, внизу цветки только-только распускались. Он поднял ее с земли, с сожалением осмотрел, решив отнести домой и продлить красавице жизнь: весна ведь только начинается.

— Костич, ты все-таки неисправимый романтик! — до боли знакомый голос послышался неожиданно с перрона.

Он обернулся…

Нет, это не сон. Уходящий поезд и эта женщина, с которой мысленно прощался, но готов был ждать всю жизнь. Она — этого не может быть! — здесь, в Митковичах. Это просто невероятно.

Само божье провиденье вывело его из оцепененья: «Чего ж ты стоишь, дурак?»

Мужчина, не чувствуя под собой ног, рванул к Мериам.

Черемховая ветвь, случайно появившаяся у него в руках, оказалась между ними. Сердце готово было вырваться из груди, а он — рыдать от счастья.

И вдруг Игорю свело дыхание. Женщина была не одна: на руках полусонный, не больше года, с такими знакомыми глазенками ребенок.

— Скажи еще раз, что любишь меня! Скажи то, чего я не смогла услышать в Аарау… — по лицу Мериам ручьем заструились слезы. — Скажи, что ты рад увидеть меня здесь и познакомиться со своей дочерью, малышкой Анной… Скажи, что я сделала хоть что-то в жизни правильно! Скорее, не молчи же…

«Что творило с ним его сердце?! Почему он молчит?»

Игорь не мог промолвить ни слова. Он просто обнял и прижал любимую и своего ребенка к себе так крепко, словно никогда больше не собирался отпускать. Наконец из его глаз выступили слезы счастья.

— Я просто умираю от любви к тебе. И к нашей маленькой Анне. Но нас ждет еще один любящий человек…

Он поцеловал их обеих — нежно, ласково, с благоговением, еще до конца не веря в свое счастье.

P. S. Поздно вечером на этом самом месте уборщик нашел дорогой билет. В Москву.

Об авторе

Владимир Николаевич Гаврилович

Автор 26 книг прозы, в том числе: «Споднія яблыкі» (1999), «Глыбокія карані» (2001), «На мяжы» (2003), «Плата за каханне» (2007), «Забранае шчасце» (2007), «Анёлак, мой Анёлак» (2013), «Цяпло маладзіка» (2014), трилогии «Палешукі» (2017, 2018), «Агледзіны» (2019), «Сэрца сваё не падманеш…» (2021) и других, а также 4 книг публицистики «…Дзе над горадам лунаюць буслы» (2000), «Крокі па роднай зямлі» (2005), «Приглашение» (Швейцария, 2007), «С людьми и для людей» (2019).

Лауреат Республиканского конкурса «Лучшее произведение прозы» за книгу «Плата за каханне», литературных премий памяти Николая Мельникова (Россия, 2009), Международной литературной премии Бояна (Россия, 2011), Всеукраинской литературной премии имени Т. Г. Шевченко (Украина, 2014), литературной премии имени В. И. Нарбута (Украина, 2015), а также других престижных литературных наград.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Всенощная- традиция сохранилась в некоторых деревнях Полесья, молодежь в пасхальную ночь жгла костры.

Content

Гаврилович Владимир Куда улетает Ангел

Владимир Гаврилович Куда улетает Ангел

Святая Параскева

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Куда улетает Ангел

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Запах черемухи

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

Об авторе

Примечания