Кулаков Сергей

Когда не поздно простить

Сергей Кулаков

Когда не поздно простить

Глава первая

Как она не угадала этот момент? Занята была. Столько всего навалилось. Обычно она заранее чувствовала и устраняла опасности. А тут прозевала.

Ей всегда что-то подсказывало. Сны чаще всего. Или видения. Но на видения нужно было настраиваться. А у нее не было времени. И прозевала. Покатилось, не остановить. И слезы, самое сильное оружие, не помогли. Куда? Хоть ведрами лей. Только себя утопишь.

А Римма себя топить не любила. Она любила хорошо выглядеть — и выглядела, назло всем. При женской миниатюрности была резва и подобрана, как скутер. Формы имела наступательные и обтягивала их с гордостью опытного бойца. В свои пятьдесят выглядела не хуже тридцатилетних — лучших. А с худшими она себя и не сравнивала. Много чести.

Что за день это был? День как день. Не так давно справили Крещенье, пережили морозы. Но подошли в начале февраля новые и крепли с каждой ночью, как будто ночи их выстуживали до бесконечности.

Вдобавок задули ветры, бесснежные, сухие, рвущие лицо тупыми щипцами заполярной злобы. В котельной все щели, видимые и невидимые, продавились ледяными сквозняками. Но в дежурке было терпимо, особенно там, где сидела Римма — через стол от окна, в серединке, спиной к приборам. Она, как кошка, всегда занимала самое теплое место, и ловко сворачивалась в обитом коричневым дерматином креслице, поджимая под себя ноги в безупречно свежих шерстяных носочках.

И курила, конечно, свои любимые, тонкие, в зеленой пачке с летящей птичкой. Одну за одной, каждые десять-пятнадцать минут, быстро и жадно вытягивая до фильтра и уже нацеливаясь на следующую.

Некурящий Костик сторонился дыма, лениво уходящего к двери. Раза два-три в час к Римме присоединялся Валера — и тогда дым, ширясь ватными плечами, наглел и выходить подолгу отказывался. Разве что Костик иногда выскакивал проверить уровень воды и утягивал шлейф дыма за собой.

В тот день сидели спокойно. Начальство в лице директора комбината и главного инженера было в отъезде, все работало исправно, тьфу-тьфу-тьфу. Но книги и кроссворды на стол пока не выкладывали, это на вечер. Так, болтали о разном, коротая дежурство, безобидно.

— Я что ни загадывал на Новый год, ничего не сбылось, — бормотал Костик своим тихим, едва различимым в гуле котла и вентиляторов, голосом. — Не верю я в это.

— Ну и зря! — возражала Римма. — Вот у моей Дашки в прошлом году все мечты сбылись.

— Какие? — поднял на нее Костик недоверчивые глазки, на минуту оторвавшись от драгоценного смартфона.

— Смотри, — целила в него линзы очков Римма. — Она загадывала новый холодильник, пылесос и микроволновку, так? И все получила!

— Да-а? — уважительно протянул Костик. — Круто.

Костик, или Константин Панченко, оператор котельной КЖБИ (комбината железобетонных изделий), уважал чужой достаток. Он был из деревни, мать умерла два года назад, отца не помнил, никакой помощи ни от кого не ждал. Снимал с младшим братом и девушкой-невестой в городе квартиру, тянулся к лучшей жизни. Собственная квартира была для него мечтой недостижимой, как вечная жизнь, скажем. Хотя предметы, квартирную жизнь украшающие, он потихоньку приобретал, без устали роясь в Интернете и зная об этом все, что только можно было знать в его возрасте.

Сам он в двадцать один неполный год был ростом и сложением как подросток — сильно недокормленный подросток. От слабосильности говорил едва слышной скороговорочкой, как бы сам себе и боясь, что каждую минуту перебьют. Но использовать свою слабосильность умел — жизнь научила.

— Холодильник вообще со скидкой сорок процентов брали! — вспоминала сладострастно Римма. — Представь, как повезло!

— Да-а, — покивал Костик. — А какая фирма?

— Самсунг!

— Круто.

Костик снова уронил костистый нос в телефон — он всегда так сидел, елозя пальцами по экрану. Пытался освоить схему волшебной финансовой игры, которая сулила исполнение всех его желаний сразу.

— И пылесос «Самсунг», — победно добавила Римма. — Только микроволновка эта… как ее… «Элджи».

— Я слышал, что они даже лучше, — на секунду вскинул голову Костик.

— Может, и лучше, — благодарно взглянула на него Римма.

Она перевела взгляд на Валеру и облизнула губы.

Это была привычка, которую она за собой не замечала. Но регулярно и без причины ее язык неожиданно выскакивал изо рта и мощным движением облизывал довольно-таки пухлые губы. Сначала нижнюю, а потом верхнюю, словно проверяя, на месте ли они и готовы ли к бою. После чего, показав малиновый испод, нырял обратно. Зрелище для посторонних было захватывающее и всегда неожиданное, но посторонние Римму не интересовали.

По-настоящему ее интересовал только Валера, хотя никто этого не заметил бы — поначалу, конечно.

Валера был ее любовником. Он был черноволос, грубо щетинист и огромен, как древний воин Пересвет. При этом угрюм и не слишком разговорчив.

Сегодня он мучился с перепоя и вообще молчал, не говоря ни слова. Только буркнет «да» или «нет», и то в лучшем случае. А так покосится налитым кровью глазом и качнет головой — понял, мол. Хотя слушал разговоры внимательно — это его отвлекало от мук организма, мстящего за избыток вчерашнего счастья.

— Соли надо надолбить сегодня, — напомнила ему Римма. — Там только два ведра осталось.

Валера даже не посмотрел на нее. Он смотрел на датчики приборов — отмечал текущие показания.

В каком бы состоянии не находилось тело, мозг работу выполнял исправно — за это Валеру ценили и щадили. Из прожитых сорока лет двадцать он просидел в этой котельной, и был ее частью, как насосы, котлы и трубы, где он знал не то что каждый механизм — каждую гайку. И они его знали, и обычно не подводили.

Римма, осторожная, как все умные женщины, помимо всего прочего, чрезвычайно это в нем ценила. Она была лаборанткой и отвечала лишь за очистку воды, поступающую в котлы. За исправность же всего опасного, ревущего огнем и паром хозяйства, отвечал Валера. Но все знали, что здесь он — самый надежный.

В эту надежность Римма вцепилась когда-то мертвой хваткой и выдерживала любые бури и скандалы, лишь бы выходить с ним в одну смену. И выходила уже почти двенадцать лет, и все тут было у нее хорошо: и работа, и прочее, и не случалось большой беды до сегодняшнего дня.

Но кто мог знать?

Римма не повторила свои слова про соль. Она знала, что Валера ее услышал — он слышал все, что она говорила. И за остальное не волновалась. Она понимала его лучше, чем он сам.

Как она думала. Но как же она ошибалась!

Впрочем, это выяснилось потом. А пока…

А пока Римма закурила, глядя в окно, где на белом от холода небе, словно пуговица на больничной подушке, блестел пластмассовый кружок солнца.

— Холодно, — сказала она, зябко поежившись и запахнув на груди полы меховой безрукавки.

— Ага, — кивнул Костик, глядя в смартфон.

Заверещал сигнальный зуммер — в котельную входили.

Валера, обычно любопытный от скуки полусуточного дежурства, не шевельнулся — слишком было худо.

Костик, вскинув белесую макушку, цепко прищурился, рассматривая через стеклянную дверь длинный проход, идущий вдоль котлов.

— Михалыч с Павлом, — доложил он Римме, которой с ее места коридора видно не было.

Да и сидела она спиной, не хотелось поворачиваться.

Римма кивнула:

— Наконец-то.

И посмотрела на Валеру значительно. Напоминала взглядом про соль. Соль — это было важно, это работа, и Валера не мог этим пренебречь.

Но тот — никакой реакции. Висел над столом своими плечищами — целый дом, не человек — и не дышал, казалось. Он даже не курил в таком состоянии. Он вообще отсутствовал.

Тут Римма впервые ощутила легкое беспокойство, но не успела к нему прислушаться. Отвлекли вошедшие, отогнали мысль. Или это ей потом так казалось? Не помешали бы — приняла бы меры вовремя, все поправила, и не пошла бы череда неприятностей, от которых едва не поломалась вся ее ровненькая, бодро текущая жизнь. Или все равно пошла бы?

Поди сейчас, догадайся. Потом все кажется истиной, даже туман, ее скрывающий.

Но тогда все было, как обычно.

В двери вкатились слесаря, чуть не трескались с мороза. Зарычали прокуренные голоса, ругаясь и споря.

К ним добавился писк Зои из компрессорной, вбежавшей в эту минуту, — и в тихой дежурке стало шумно и тревожно, как на вокзале.

— Починили? — спросила Римма слесарей.

— Починили, — хмыкнул сварщик Павел, тяжело неся перед собой бруствер живота и посверкивая глубоко заправленными под толстые бугры щек глазами. — Труба замерзла. Грели, грели — без толку. Один лед внутри. Пришлось отрезать, вваривать новую…

Он выругался, матерно и длинно.

Римма понятливо кивала. Морозы эти всем дали работы.

— Им же говорили не прикрывать надолго вентиль! — вставил Михалыч, присаживаясь на свободный стул. — Нет, они по-своему…..

— Такой мороз!.. — снова выругался Павел. — Тут на пару минут оставь — замерзнет. А они чуть не на час, идиоты…

— А мы крайние, как всегда! — заметил Михалыч.

Михалыч — это сплошной форс, несмотря на свои шестьдесят. В такой мороз — кепка, надвинутая на правое ухо. Под кепкой — стальная щетка усов и хищный — «бабья смерть» — оскал улыбки. Про свои былые подвиги, алкогольные и постельные, готов был трепаться с утра до вечера. Не стесняясь окружающих, естественно. И даже этими окружающими вдохновляясь. Работник, понятно, самый золотой-раззолоченный. Что, правда, мог и подтвердить — руки были на месте. И за это держали на работе, не гнали на заслуженную пенсию. Еще и моряк был, и гармонист, и танцор, и много кто — сиди и слушай. А он уж расскажет, только волю дай. И нового человека, желательно. Свои давно убегали — наслушались.

— Я чего зашла! — вклинилась Зоя. — У меня сейчас Тумис был, сказал, что должны премию дать.

— Премию? — оживилась Римма.

— Премию? — оторвался от телефона Костик.

Даже Валера перетащил свой взгляд на Зою: новость была значительной и на миг затмила его страдания.

— Да! — округлила голубенькие глазки Зоя. — Сказал, по тридцать процентов. За то, что заказ быстро сделали. Ну, тот, где сваи треугольные, и клиент сразу расплатился. Говорил, слышал в конторе, как будто бухгалтерия уже начислила!

Зоя была уже предпенсионная, если присмотреться, девушка. Но лицо под розовым беретом — ни морщинки, носик, ушки, ротик — пятилетнего примерно возраста, и голос ее звенел, как трель мобильника. И под бушлатом такое все налитое, сдобное — невольно улыбались мужики, на эту кладовую глядя.

— Брехня все, — перебил ее Михалыч. — Дождешься от них этой премии.

— Да мне сам Тумис сказал! — возмутилась Зоя. — Только что заходил…

— Трындит твой Тумис, как Троцкий, — снова перебил ее бесцеремонный и всезнающий Михалыч. — Сколько раз уже обещали — и что?

— Только обещать и могут, — поддержал его Павел.

Валера тоже отвернулся от Зои: и в премию не поверил, и трудное его состояние снова властно напомнило о себе.

— Только и знают, что свои обещалки, — гнул свое Михалыч. — А премию выпишут только конторским, а нам дулю с маслом.

— И на Новый год подарков не дали! — вспомнила Римма низким от обиды голосом.

— Да зажрались они там! — уже по-митинговому вскинул кулак Михалыч. — Я вот Тумиса увижу, скажу, чтоб людям мозги не пудрил.

— Смелый какой! — глянула на него поощрительно Зоя.

— А чего мне их бояться? — не унимался Михалыч. — Я кого хочешь послать могу!

— Конечно, пенсию получаешь — то и можешь, — заметил с ложной кротостью Павел.

— А что тебе моя пенсия? — тут же завелся Михалыч. — Я, если хочешь знать, никогда под начальство не гнулся, не то, что некоторые!

— Да, — махнул на него рукой Павел, — мели, Емеля.

Михалыч уставил на него гневно блеснувшие очи, опустил голову. Павел тоже набычился.

Римма отстраненно курила. Своих боев хватало, этот ее не касался. Костик таращился не без страха. Злые здоровые дядьки всегда его пугали.

Один Валера был равнодушен. Не до пустяков, когда внутри все обрывается каждую секунду.

— На самом деле, Михалыч, — пропела, будто не замечая грозы, Зоя, — охота тебе сюда таскаться? Сидел бы дома, на пенсии, чего тут интересного?

— А вот с тобой мне интересно, Петровна, — вдруг растекся лисьей улыбочкой Михалыч. — Когда тут такие красавицы, чего мне дома сидеть?

Бандитским нырком обогнув Зою, он сзади вонзил ковши ладоней ей подмышки и притянул к себе — крепко. Зоя взвизгнула, дернулась, вырывая бушлат, залилась румянцем, который при ее избыточной румяности казался невозможным.

— Жена дома, а ты тут к бабам чужим! Пусти!

Михалыч меру знал — разжал руки:

— А кто тебя держит?

— Ты!

Зоя оправляла бушлат, возмущенная и очень довольная.

— А ты, Римма Игоревна, что сидишь, скучаешь? — отнюдь не успокоился Михалыч.

— Замерзла, — басом отозвалась Римма, не оборачиваясь к нему.

— Так я погрею!

Михалыч протянул к ней руки, но в виду Валеры далеко не пошел. Ухватил лишь за плечи, помял одним перебором пальцев.

— Такие розы! — подмигнул он Костику, смотревшему на всякий случай нейтрально. — Сколько красоты в одном месте…

Римма пару секунд выждала и легким, но четким движением освободилась из рук Михалыча. Хотя руки были умелы — чувствовался охотник.

Мимолетом она подумала, что Валере так никогда не научиться. Но Валера был ее, а свое она ценила и оберегала. Даже от себя. Здесь она была начеку и опасных мыслей себе не позволяла.

По привычке Римма глянула на Валеру. Проверяла, оценил ли он ее отпор. Хотя знала, что на такое он не обращает внимания. Внешне, по крайней мере.

Валера сидел, не моргая, не двигаясь, живя только парой чувств из шести отпущенных. Римма сама не чуждалась радостей жизни, но подобных страданий не принимала. Валеру было жалко, как маленького. Могла бы, посадила на коленки и покачала ласково.

Но сейчас трогать его было опасно. Это знали все и старались не задевать — себе дороже.

Грохнули железные мостки за стеной. В дежурку вошел Филимонов, начальник котельной.

Все притихли: с чем пожаловало начальство?

Римма сбросила ноги с кресла, сунула сигарету в пепельницу, выпрямилась — первая ученица в классе.

Зоя отступила в угол, к вешалке, но не уходила: сейчас будет самое интересное. Начальство просто так не приходит.

Костик оторвался от смартфона — Филимонова он чтил безмерно. Слесаря сидели внешне равнодушно. Валера страдал, и сейчас любое начальство ему было нипочем.

— Что с трубой? — спросил Филимонов.

— Сделали, что! — грубо ответил Михалыч.

Филимонов, моложавый и франтоватый, грубости не заметил. Тут это быстро отмирает. Все грубят всем, это нормально. Как на войне. Главное, чтоб дело делалось.

— Вваривали?

— Ага, — отозвался Павел.

— Большой кусок вырезали?

— Все колено!

— Да… — покивал Филимонов. — Что еще?

Михалыч хотел что-то сказать, но Филимонов уже отвернулся, и Михалыч промолчал. Сверкнул только из-под кепки волчьим глазом, но невысказанное оставил при себе — до поры, конечно.

— Соли надо надолбить, — скромно вставила Римма.

— Да, соли, — вспомнил Филимонов. — А что отбойник?

Он посмотрел на Валеру, но Валера смотрел перед собой, точно его это не касалось. И Филимонов сделал вид, что Валеру его взгляд не обнаружил. И он спокойно вернулся к Римме.

— Сломался отбойник, — сообщила та с готовностью. — Я вам еще утром говорила.

— Много там надо соли?

— Два ведра есть… Еще шесть.

— А если бульдозером?

— Какой бульдозер? — вмешался Михалыч. — Там соль в камень смерзлась, что твой бетон.

— Тогда придется руками, — виновато улыбаясь, пожал плечами Филимонов. — Народу у вас, кажется, хватает?

Он обвел взглядом присутствующих, дольше всех задержавшись на безответном Костике.

— Мне еще фланцы делать, — тут же начал подниматься Павел. — Завтра трубу на втором котле менять.

Филимонов согласно кивнул.

— Тогда хоть Михалыча нам дайте! — отбросив скромность, поспешно ввернула Римма.

По привычке она бросила взгляд на Валеру, обращаясь за поддержкой.

Зачем? Валера был далеко, не достать. Костик не в счет, и решать вопрос ей надо было самой. Как всегда.

— Михалыч, помоги им, — попросил Филимонов, даже и не пытаясь изобразить нажим в голосе.

— Без отбойника мы на этой соли ляжем, — мрачно заявил Михалыч.

— А вы потихоньку, — посоветовал, улыбаясь все так же виновато, Филимонов. — До вечера еще времени много.

Гася улыбку, он начал движение к развороту. Тут было слишком тревожно, и он спешил вернуться в свой уютный кабинетик, к компьютеру и прерванной игре.

— Алексеевич, а правду Тумис говорил про премию? — излишне громко, от страха упустить момент, спросила из своего угла Зоя.

И выступила вперед, заранее округляя глаза от внимания начальства.

— А что говорил Тумис? — спросил Филимонов, пугаясь, как сирены, звенящего голоска Зои.

Он сам насторожился: что случилось?

— Ну, что премию дадут, за сваи эти! — поспешила довести до него свою поразительную новость Зоя. — По тридцать процентов. За скорость…

— Первый раз слышу, — с облегчением выдохнул Филимонов.

— Я же говорил! — хмыкнул Михалыч. — Ему только языком молоть! Верить всякому…

— Я спрошу, — нейтрально пообещал Филимонов. — Может, и правда.

Он прошмыгнул мимо Зои и выскочил из дежурки. Грохнули прощально мостки — убежал к себе.

Не мешкая, утопал за ним и Павел. Делать фланцы якобы.

На самом деле, удирал от дурной работы — и попробуй его останови. Он был работник в годах, хорошо за пятьдесят. Тоже подбирался к пенсии — ранней из-за вредной профессии. Поработал на Севере, чем сильно гордился, и еще много где. Цену себе знал, не подступись. Перед начальством, правда, лебезил, и прикажи ему Филимонов — пошел бы на соль, никуда не делся. Но Филимонов побаивался грубого, огромного сварщика — а тот видел и пользовался. И без нужды, добровольно изнурять свое тело, раскормленное и медлительное, нипочем не стал бы — ищи дурака. Но повод все-таки придумал внятный: научился лавировать за столько лет.

В его мощном кильватере вытянулась из дежурки Зоя, так и не сыскавшая правды, ушла в компрессорную, лелеять мечту о премии.

Остались только смертники, и деваться им было некуда.

Глава вторая

Михалыч вдавил окурок в пепельницу так, словно хотел раздавить и пепельницу. И раздавил бы: такими лапищами можно раздавить что угодно. Хоть пепельницу, хоть чей-нибудь череп.

Римма всегда с опаской поглядывала на его клешни — помесь пассатижей с мясорубкой, на ногти, похожие на заклепки. Еще бы, столько железа перевернуть! Большой палец был отогнут и как бы вывернут крабьей ножкой, почти уродливо. Тем более удивляла эта ласка, крывшаяся в столь неподходящем месте.

У Валеры руки были мягкие, тихие — какие-то равнодушные руки. Ногти он чистил пилочкой. Правда, дома. На работе, при мужиках, не рискнул бы. И ленивы были его руки во всем. Римма знала. То, что было нужно ей, она доставала из них сама. Но все-таки доставала. Доставать нужное она умела, здесь она была мастером.

— Пошли? — спросил ни у кого Михалыч.

Он взглядом обтек холм спины Валеры, глянул ему в лицо. Вызывающе глянул.

Напрасно. Валера ни на кого не смотрел и ничего не замечал. Кроме себя и панели приборов перед собой.

Михалыч обнажил насмешливый клык.

— Пошли, — поднялась решительно Римма.

Знала: пока она будет сидеть, и работа с места не сдвинется. И надо было дать ей начало. Иначе никак.

И Валеру защитить хотелось. Знала, Михалыч просто так не отстанет. А Валере плохо. Несмотря на размеры и этот бычий, с кровью, взгляд, он беззащитен словно ребенок. Она сама потом с ним поговорит. Без посторонних.

И вдобавок Валера мог взорваться. В таком состоянии от него чего хочешь жди. Это как котел, переполненный паром. Может тихо простоять, а может, как у них говорят, хлопнуть. Тогда беда.

— Валера, идешь? — спросил сурово Михалыч.

Он не боялся никого, это правда. И перед похмельным Валерой не спасовал бы, пойди тот в атаку. Словесную, конечно. Но и словесно Валера мог быть страшен.

Но Валера в атаку не пошел. Он вообще никуда не пошел — и не мог пойти! Неужели не понятно? Но работа есть работа. И эти люди имели право вторгаться в его боль и делать ее еще мучительнее.

Валера что-то замычал, не то кивая, не то отмахиваясь головой, как от мух.

— Он подойдет, — перевела Римма. — Пошли.

Михалыч, вовсе не удовлетворенный ответом — мычанием-то! — поднялся из-за стола. Медленно, словно выжимая на плечах потолок.

— А ты чего ждешь? — ощерился он на Костика.

Не сгонял злость — призывал к порядку. Костик был слишком хил, чтобы срывать на нем злость. Не добыча для взрослого мужчины. Но сказать что-то надо было, чтобы оставить за собой последнее слово. Последнее слово — это важно. Это выигранный бой. А Михалыч был по природе своей победителем. Во всем.

— Иду! — вскочил Костик.

Он выключил смартфон, уложил его в чехол, спрятав его глубоко во внутренний карман — ближе к сердцу. Затем ввинтился в громадный черный бушлат, погрузился по колено в серые валенки — на четыре размера больше его ступни — и стал похож на беженца. Впрочем, он всегда был похож на беженца.

Михалыч, скользнув тяжелым взглядом по Валере, махнул Костику рукой:

— Пошли!

На прощание он глянул на Римму и бровями указал на Валеру: занимайся, мол. Твое. И ушел, сопровождаемый Костиком, как ординарцем. Гордый мужчина, делающий одолжение красивой женщине.

Римма, едва закрылась дверь, метнулась с жалобным воплем:

— Валера!

Такая просьба была в ее тихом зове, такая смиренная нежность — камень бы раскололся.

Но Валера только повел мутным глазом и слегка приподнял голову.

— У? — сонно промычал он.

— Надо наколоть соли, — тем же нежным, умоляющим голосом проговорила Римма.

— Ага, — согласно покивал Валера.

— С Костиком мы не справимся, — продолжала Римма. — Куда ему? Ты же сам знаешь, какой с него работник. Он и лом не подымет.

И она улыбнулась, заглядывая в глаза Валере и пытаясь хоть как-то оживить его.

В глазах было красное, мутное — и больше ничего.

Плохо дело. Но Римма в себя верила и, покосившись на дверь, склонилась над Валерой. Грудь ее коснулась его плеча — этого он не мог не почувствовать. А почувствовав, как-то измениться, ожить.

— А Михалыч, сам знаешь, без тебя сразу выступать начнет. Как бы не сбежал… Там работы всего на час. Давай подходи, Валера. Хорошо?

Валера мотнул головой, но звук уже не исторг. Кто его знает, что он хотел сказать? Но что-то хотел.

Римма подумала, что бы еще добавить, и решила, что хватит. Никуда он не денется, придет. Не бросит ее одну. Никогда не бросал, хотя и похуже бывал в состояниях. Он надежный, Валера. И он ее… Нет, не то, чтобы любит. Этой сладкой воды между ними не было, да в ней Римма и не нуждалась. Но он к ней был привязан так, как может быть привязан мужчина к единственно нужной ему женщине. Намертво. После матери она и была для него такой женщиной. В этом Римма не сомневалась. Больше десяти лет они вместе, а это, что ни говори, срок. Могла убедиться. Так что придет.

Закончив играть испуганную девочку, Римма выпрямилась и уже тоном приказа завершила:

— Значит, подойдешь!

И вышла из комнаты.

Она тоже любила, чтобы последнее слово оставалось за ней. И сейчас оно осталось, и, вкупе с остальным, заставит Валеру пошевелиться. А пошевелившись, он уже потянется за ней дальше. Так-то.

Как же она корила потом себя за это последнее слово! Но что — потом? «Потом» уже ничего не бывает, потому что все бывает только сейчас. И если ты сразу с этим «сейчас» не разобрался, потом уже ничего нельзя вернуть и исправить.

Но кто мог знать?

Римма поднялась на второй этаж, где, помимо столовой и мастерской КИПа, находилась ее лаборатория.

Киповец Петя, тощий, седой, с болезненно изогнутой спиной, что-то паял у себя за верстаком. Вообще, он не отказывался помочь по мелочи. Или если начальник прикажет. Но сейчас на соль его не вытащишь, нет. И тяжело ему, и работу, видно, делает срочную. У него всегда пропасть работы. Одно — приборы проверять и настраивать. Второе — со всего комбината несут починить: кто утюг, кто мобильный, кто телевизор. И всем чинит — за малую мзду, естественно. Хилый, а копейку жмет верную. Да еще свадьбы снимает, фильмы делает — у него техники ого! Там вообще, говорят, золотой дождь. Недавно вот квадрокоптер купил, хвастался. Ночами не спит, столько работы. Еле ходит — по виду, конечно. Но домину такую выстроил — дворец.

Трудяга, одним словом.

Он Римму не заметил — сильно занят был. Хотя здесь все друг друга замечают, даже если не видят. Замкнутое пространство, каждое движение кожей улавливается. Просто не хотел видеть — знал про соль. И делал вид, что не оторваться от верстака.

Римма молча прошла мимо. На Петю ее власть не распространялась — ни с какой стороны. Как женщиной он ею не интересовался. Уж больно забитым был мужем, чтобы хотя бы пальцем прикоснуться. Хотя глазок на нее косил, как и все, — но с этого много ли возьмешь? Опять же, она вечно просила его что-нибудь починить, и он чинил и ничего не брал! Тут она сама была его вечной должницей. И лезть еще со своей солью — столь дурных манер Римма не позволила бы себе и в более сложных обстоятельствах.

Петя все это понимал, но все равно делал вид, что занят по самое горло. Все-таки был он человеком хорошим, а хороший человек не любит угрызений совести. Потому и гнал их срочной работой, — а кто в этом сомневался?

«И ладно, — подумала Римма, мимоходом глянув на Петину спину, — и так справимся. Валера сейчас подойдет. Михалыч там уже долбит, Костик… С Петей и не развернемся».

Она прошла в лаборантскую, сходу закурила. Надо было поторопиться. Михалыч, делая чужую работу, время нутром отслеживает. Но Римма в себе была уверена. Успеет. В конце концов, мужики они или нет? Не женское это дело, соль долбить. Постыдились бы.

Почувствовав правильное настроение, Римма заодно уж набрала дочку. Подождут. Одна минута ничего не решает.

— Мама, я занята! — отозвалась дочка придушенной скороговоркой. — Говори быстрее.

— Завтра Тимку привезете? — спросила Римма.

Дочку жалела. У той работы действительно было много.

— Да, — прошипела Даша.

— Кто? Ты или Денис?

— Денис.

— Хорошо. Оденьте только его потеплей.

— Да знаю я…

— Сама как? — спросила Римма. — Горло прошло?

— Прошло.

— Ну, ладно, работай, работай.

Дочка работала в сетевом магазине «Электрон». Сидела на приеме возврата товара. Зарабатывала хорошо, но нервов уходило на эту работу — вечно была больна.

А что делать? Копейка легко не дается. А сейчас такое время — костьми надо за эту копейку ложиться. Не повезло молодежи. Раньше легче жилось.

Хотя… Сейчас столько всего — иди и бери. Не то что раньше, когда все «доставали», от гвоздей до мебели. А уж поесть — пустые полки. Одни рыбные консервы штабелями да трехлитровые банки с закатками под ржавыми крышками. Сейчас, конечно, как в сказке. Все есть, что ни загадай. Но на все на это надо заработать. Вот и работают, стараются. И Дашка, и муж ее, Денис. Тот в банке сидит, деньги чужие считает. Но и свои водятся. Повезло дочке. Зато и желания сбываются.

Тьфу-тьфу, хоть бы у них все было хорошо. У них второй намечается, хоть бы не сглазить.

Докурив, Римма плотно замоталась в шерсть и мех, щедро принесенные из дома. Холода она не боялась, женщина была здоровая. Но с таким морозом не шутят. Поэтому завернулась в семь слоев, как матрешка. Еще и бушлат сверху надела от ветра.

Лицо еще с утра было надежно защищено кремом и пудрой. Но Римма все-таки прошлась помадой по губам, усилила защиту.

Теперь готова ко всему…

Интересно, Валера уже там?

Она, хоть и напрягала слух, но лязга дверей внизу не слышала. За ревом котла его и не услышишь. Но все-таки что-то там стукнуло. Наверное, Валера пошел.

Или не пошел? Или это в трубах стучит?

Поди разбери в таком грохоте.

Если Валера пошел, то Костик должен назад прибежать. Котел нельзя оставлять без присмотра, кто-то из операторов обязан неотлучно при нем находиться.

Но Костик не бежал.

А может, пока с Дашкой разговаривала, проскочил? Он шустрый, этот заморыш.

Заморыш, а вот живет же с девицей. И девица такая ничего, Римма видела, даже симпатичная. Мелкая, правда, но все при ней. Когда надо будет, родит как миленькая. А Костик жадный, на лишнее не потратится. Этот своего добьется. Вот и говори потом — заморыш.

Опять же Петя. Тоже не богатырь. А дом полная чаша, жене — счастье. Так что неизвестно, что важнее. Сила или… или что другое.

Вон, Валера как два Пети. И что? Только и умеет, что пить да телевизор смотреть. Столько мог бы работы провернуть, силы же — немерено. А сидит в котельной сидьмя, не стронуть его. Хотя, конечно, хорошо, что сидит. Он как-то пробовал ерепениться, мужики с собой в Москву тянули, там бы он заработал. Но сама же Римма и отговорила. Мол, тут бросишь, а назад не возьмут, будешь потом мыкаться. А сама в ужасе была: хоть бы не уехал! Не уехал, она уломала. Потом, когда ссорились, он тоже грозился, уйду, мол, брошу котельную (и тебя заодно). Но Римма уже не боялась, знала: никуда он от нее не уйдет. Время привязало его крепко, не вырваться. Да он и сам не хотел.

Мужики — они как коты. Прикорми, приласкай, и все, будет ходить кругами, в глаза смотреть. Может, конечно, нагадить мелко, на это они мастера. Но только мелко. Его за холку потрепи, потом погладь, дай вкусненького — и все, он опять мурлычет, о ноги трется. Слабая порода. Но все-таки нужная.

А Валера — он нужный. Он на вид только страшный. Кто не знает, пугается. Еще бы, такой громила. В десанте, где служил, первым в строю стоял. Когда генералы в часть приезжали, его всегда в штаб дневальным ставили для вида. Краса и гордость. До сих пор этим хвастает, сто раз спьяна рассказывал, отчего Римма и запомнила: часть, дневальный, штаб… Да, здоров был парень. И красив. Был. Сейчас огрузнел, подбородок полшеи захватил, глаза заплыли. Но вид имеет. За собой следит, этого у него не отнять. Обнову купит, джинсы там, рубашку, из обуви что. Не запускает себя. Еще бы, знает, что красавец. На него охотниц нашлось бы — только помани.

Но он не манил. Он Римме вроде как верен. Хотя ни о чем таком они не договаривались. Не муж и не жена. Подумать — чужие люди. Но он был ей верен, Римма знала. Таскался к друзьям, к родственникам — пить. Но там, ни с кем ничего такого не заводил. Она бы узнала, если что, тут бы он ее не провел. Но он всегда к ней тянулся. Сильно тянулся, уже сколько лет.

И тяга его не ослабевала.

Вспомнив вдруг обморочно тяжелое тело Валеры, его густой, теплый запах, Римма затуманилась не вовремя и в этом сладком тумане выплыла из лаборантской.

От настила второго этажа обрывом тянулось вниз громадное чрево котельной — как полтора школьных спортзала. Три котла, каждый величиной с паровоз, стояли друг за другом, скрывая дальнюю дверь. Ближе к Римме сбились в кучу ее фильтры, — шесть синих двухметровых цилиндра, поставленных стоймя, — словно гигантские колпачки от ручки. За ними виднелась круглая, вся в мокрой, золотистой ржавчине, бочка соленаполнителя, в который и требовалось засыпать соль.

Дело плевое в обычное время, тем более что и соль лежала рядом, ее регулярно завозили бульдозером из сарая. Но сейчас ее всю выбрали, а в сарае, на улице, она от мороза взялась камнем, — вот отчего и все мучение.

Каждый раз это мучение, когда морозы! И ничего придумать не могут. Долби, как в каменном веке. И все ломается, как всегда, все ломается!

Римма снова прошла мимо Пети, уже на него не глядя. Хотя видела — работает. Может, и правда, что важное. Он даже глаз не подымал, изогнулся над верстаком кренделем. Пусть работает.

Римма спустилась вниз, проверила рабочий фильтр. Не сработался еще, можно не бояться. До конца смены хватит. Мимо соленаполнителя она прошла к задним воротам, через которые въезжал бульдозер, открыла прорезанную в них дверь, едва отжав намерзлый металл, и вышла наружу.

Дунуло так, что ее шатнуло и едва не повалило наземь.

Мигом все забылось, и Валера, и Петя, и разное другое, и думалось только о том, чтобы скорее спрятаться от этого сумасшедшего ветра.

Подняв толстый воротник бушлата и пряча за ним лицо, Римма по узенькой тропке побежала к сараю. И даже под всеми своими утеплителями чувствовала, как силен мороз, как колет ледяными иглами и жутко, властно впивается в лицо, словно и душу хочет выпить.

Снега не было, но ветер натащил белые пласты, забил переметами тропку к сараю, мешая пройти. Надо было этот снег раскидать, но сейчас не до него. Попросит потом Валеру, тут всего метров двадцать, ему это — пять минут работы. Или ну его, этот снег, здесь чистить необязательно, пусть другая смена бьется.

Но там Любка, ей тоже соль долбить, а значит, нужно будет почистить. Любку Римма жалела, она хорошая. Не то, что Светка или эта кобра, Жанка…

Но это — потом, потом. Сперва — соль.

Пробежав рысью, несмотря на возраст и переметы, все двадцать метров, Римма вскочила в сарай. Главное, спрятаться от ветра. Мороз сам по себе ее не страшил. Но ветер… Ох, ветер.

— Обалдеть! — выдохнула она, еще ничего толком не разглядев со света.

Ей никто не ответил, и она, щурясь сквозь очки, быстро изучила ситуацию.

Ситуация была скорбная.

На куче соли, похожей на замерзшую слоновью тушу, высился Михалыч и бил ее сверху ломом, как тараном.

При обычном морозе такими ударами он откалывал бы по трети ведра за раз. Сейчас же, высекая острое, злое крошево, едва отбивал кусочки в мелкий гравий величиной. И сколько нужно таких кусочков на шесть ведер?

День будешь долбить.

В уголке, подальше от опасного лома, которым размахивал Михалыч, примостился Костик с киркой в руках. Он тихонько тюкал острым клювом перед собой, больше заботясь о том, чтобы не покалечиться, нежели о том, чтобы нарубить побольше соли. Добывал он, понятно, смехотворную чепуху и ждал только Валеру, чтобы сменить его и укрыться в теплой дежурке.

Но Валеры не было.

Не было!

Разговаривая наверху по телефону и одеваясь, Римма неосознанно, но обдуманно тянула время. Готовила себе подарок: прийти и увидеть Валеру. И потому давала ему время опередить себя, доставить ей маленькую, но такую необходимую сейчас радость.

Когда внизу проверяла фильтр, хотела заглянуть в дежурку. Убедиться, что Валеры там нет. Но не стала. Из простой осторожности. Боялась, что, увидев его, не сдержится, вскочит и наговорит грубостей. А ругаться не хотелось. Опять же, верила ему. Сказал, что придет, значит, должен прийти. То, что он ничего не сказал, а лишь невнятно мотнул головой, она в расчет не брала. Дал же понять, что придет. Достаточно.

Оказалось, не достаточно. Не пришел.

«Нет его, — с мгновенным приливом бешенства, и почему-то душевной слабости подумала Римма, — бросил меня тут…»

В порыве злости ей хотелось немедленно побежать обратно и всыпать ему там от души — давно накопилось. И за пьянки его, и вообще: от рук стал отбиваться.

Но сдержала себя. Знала, Михалыч наблюдает за ней в три глаза. Отлично понимая ее состояние, он как раз и ждет, что она будет делать. Надо же будет рассказать потом своим! А рассказать он любил, ох, как любил! Хлебом не корми, дай языком потрепать.

И Костик, сопля эта, косится. Ждет, как поступит Римма, женщина грозная, которую он, вообще-то, побаивался. Тем более рад будет ее посрамлению!

И Римма поступила мудро.

— Ну и мороз! — шумно, с радостным изумлением, закричала она. — Думала, не добегу. Замерзну по дороге.

— Жмет! — откликнулся Михалыч.

Хакнув, он выпрямился и с силой опустил лом. Но лом, жалобно звякнув и скользнув по краю скола, ничего не отбил и сильно дернул Михалыча за собой. Ругнувшись и едва удержав равновесие, тот снова поднял лом и снова ударил. Но за Риммой следить не переставал. Еще бы!

— Давно такого не было! — не умолкала она.

— Ага, — снова хакнув и ударив, отвечал Михалыч.

И — глазок в ее сторону. Заинтересованный.

Что будет делать?

— Валера не пришел еще? — невинным голосом спросила Римма, выбирая себе лопату.

— Нету! — хакнул в ответ Михалыч.

— Сейчас подойдет, — сказала Римма.

Уверенно сказала, убеждая в первую очередь себя. И даже поверила, что и вправду — придет.

Ну, что тут, десяти минут еще не прошло. А ему плохо. Пока соберется, да пока выберется. Может, рукавицы ищет. Или котел настраивает: пар вверх полез или наоборот, вниз. За паром этим всегда следить надо.

В общем, не из-за чего волноваться. И если бы не следящий глазок Михалыча, Римма чувствовала бы себя почти спокойно.

Но Михалыч — бдил. И потому Римма не могла успокоиться и дальним слухом слушала: не брякнула ли дверь, не скрипнут ли шаги?

Не брякало и не скрипело. Лишь гудел ветер за тонкой дощатой стенкой, да шуршала и звенела кольцами старая брезентовая ширма, заменявшая ворота.

Римма выбрала себе лопату, штыковую, с короткой ручкой, и отошла в уголок, подальше от Михалыча с его ломом. Если вырвется из рук — убьет! Пригнувшись, острием лопаты Римма быстро и сноровисто принялась скрести пологую стенку соли, как бы стачивая ее.

Соль посыпалась тоненькой, сиротской, струйкой. Эдак всю жизнь можно скрести, ничего не наскребешь. Но Римма старалась сильно, пряча за работой волнение, и все-таки что-то там выскребала.

Работа пошла. Михалыч хакал и колотил своим ломом. Костик тюкал киркой, едва подымая ее на уровень груди. Со стороны казалось, что не он бьет киркой, а она качает его взад-вперед. Римма по-мышиному скребла лопатой, радуясь, когда струйка становилась чуть толще и насыпалась внизу муравьиным холмиком.

— Ты бы тоже взял лопату! — крикнула она Костику.

Излишне жизнерадостно кричала, это даже она сама почувствовала. Мимоходом покосившись на Михалыча, убедилась — смотрит. Смотрит, старый козел, не отстает. И что ты ему скажешь?

А ведь он молчать не будет. Кто-кто, а этот никогда не промолчит.

— Не, — отозвался Костик, — я лучше так.

— Зря, — сказала Римма. — Лопатой удобней.

И замолчала, не зная, что еще говорить. Да и не хотела говорить, потому что и так было все понятно.

Валера не шел. Вот и все. И кого она тут обманывает?

Прошло минут двадцать. Михалыч приморился. Махать ломом — не шутка. Кепка спустилась ему на затылок, телогрейка задралась на распахнутой груди. И бить он стал реже, все труднее вздымая лом.

Наконец, он остановился и закурил.

Римма ниже склонилась к лопате, заскребла шибче. Сейчас начнется.

Какое-то время Михалыч курил молча. Успокаивал дыхание и получал удовольствие от курения. И думал, как ему поступить: бить ее во всю силу или все же с пощадой? Хотя и так было понятно, что щадить он никого не намерен. Вон, глаза горят, как у волка. И голова опущена, вся ушла в плечи, и даже зубы оскалены. Того и гляди, кинется.

Римма в жертвах ходить не любила. Не в ее правилах. Изобразить могла и умела, когда требуется. Но ходить — нет уж, увольте. Не на ту напали.

И потому первая пошла в атаку.

— Сильный ты, Михалыч, — выпрямляясь, улыбнулась она. — Вон наколотил сколько! И отбойник не нужен.

— Ну, нет больше силы, — возразил Михалыч, впрочем, еще довольно миролюбиво. — Весь выдохся. Раньше я этим ломом мог сутки махать.

Костик тоже остановился. Для передышки, и во все уши вслушиваясь в разговор. Понимал, что столкновение неизбежно, и ждал только начала. Всякий рад развлечению, особенно, когда оно дармовое. А Костик знал цену всему доподлинно. И ждал драки, как древние римляне боя гладиаторов. Хотя и понимал, что шансов у Риммы никаких. Но хотел посмотреть, как она будет отбиваться. Понаблюдать за процессом.

— И так молодец, — похвалила Римма. — Ведра два уже, наверное, набил.

Михалыч посмотрел себе под ноги, где у подножия соляной кучи лежало наколотое им крошево. Довольно слабый приз при такой трате сил.

— Ерунда, — сказал он. — Еще вся работа впереди.

И тут же отбросил сигарету и в упор глянул на Римму.

— А чего Валера не идет?

Но Римма была готова, не дрогнула.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Может, спит.

И хихикнула — очень мужественно хихикнула. Потому что больше всего ей хотелось сейчас орать тяжелым мужским матом. На Валеру, естественно, в первую очередь. Но и на Михалыча, — чего лезет с дурацкими вопросами? И на Костика заодно: чего уставился, гаденыш, все тебе любопытно? Тюкай вон себе, жди, пока сменят.

Но она, хоть и умела орать — шикарно даже умела, — ничего такого позволить себе не могла. Валера не шел, а соль добывать надо. И Михалыча она трогать не должна, нет. Иначе он отшвырнет лом — и поминай, как звали. И ничего ему никто не сделает, и он это отлично знает. Это не его работа, он вообще согласился помочь из доброты душевной. Но только помочь. Основную работу должен делать Валера. Она ему по силам, и, главное, по обязанности! А ему, Михалычу, тут загибаться вообще не резон. И возраст, да. И для чужой бабы стараться с какой стати? Что он, идиот, в самом деле? Или ему больше всех надо, чтобы на нем так ездили?

Всего этого он не говорил, но мог запросто вывалить — с него станется. Только повод дай.

И все. Конец работе.

А работа — главное. Соль нужна, хоть убейся, и Римма не могла позволить себе роскошь простой и столь желанной — до боли в костях желанной — ярости.

— Так позвони ему! — начальственно возвышая голос, посоветовал Михалыч.

— У него телефон отключен, — вмешался Костик.

Словно бы помогал Римме, а в то же время подливал масла в огонь. Но Римма только блеснула на него очками, — после сочтемся. И продолжала улыбаться Михалычу. А что еще она могла?

— А, — кивнул Михалыч, — после этих дел?

И он глумливо шлепнул себя тыльной стороной ладони по горлу. Сам в прошлом знатный пьяница, он пережил две клинических смерти, а после третьей — завязал. И как все завязавшие, относился к пьющим с нескрываемым презрением: слабаки. И никакой жалости к ним не испытывал. За что жалеть-то?

Римму передернуло от его жеста и выражения лица. Был бы Валера здесь, разве посмел бы Михалыч так себя вести? На нее уже чуть не кричит!

— Плохо ему, — сказала она сдержанно, опуская глаза.

— Плохо, — повторил Михалыч. — А нам тут хорошо?

Он вытягивал ее на спор, на доказательство своей — и Валериной — невиновности, — на унижение. Мстил за что-то свое, мужское, пустяшное. Дождался часа.

У Риммы было в руках оружие против всех мужских происков. Слезы. Плакать она умела и любила. Даже и стараться особо не приходилось. Только подумать — и все, польется по щекам, не остановить. Действовало безотказно, затыкало любые рты.

Но сейчас плакать — себя ронять. Михалыч, конечно, утешится и отстанет. И даже пожалеет. И это бы Римма пережила спокойно. Для того оружие и применялось: размягчить и подчинить. Но жалости именно сейчас и именно от Михалыча нельзя было принимать, вот что. Никак нельзя. Он-то пожалеет, а те, кому в подробностях обо всем доложит, уж будут так злорадствовать — ух!

Давать им такую радость? Ну, нет, лучше пропасть на этой соли, но не превращаться в посмешище.

Поскольку Римма не ответила, Михалыч взял руководство на себя.

— Пусть Костик его позовет, — сказал он. — Заодно и котел посмотрит. Может, и правда спит? Мало ли что.

Он ухмыльнулся. Хотя прекрасно знал, что Валера котел никогда не проспит. Это в него уже вросло. Он даже под наркозом, наверное, услышал бы, что с котлом что-то не так. Ухо у него как у летучей мыши. Любое изменение звука он улавливает мгновенно и так же мгновенно на него реагирует. Проверено многократно самой Риммой и другими, кто был с ним в смене. Валера котел нутром чуял, даже если это нутро было доверху залито водкой. Ни разу у него на смене проблем не было, ни разу! Хотя другие и воду упускали, и клапаны у них выбивало, и даже кое-кто хлопок допустил. Знаем, про всех знаем! А Валера работник отличный, что бы про него не говорили. И катить сейчас на него бочку — чистая подлость. Она-то пошутила про сон, рассмешить хотела. И все это знали. А Михалыч сказал всерьез, не по-хорошему. Как будто и сам в это верил.

«Все Валере расскажу, — мстительно думала Римма, пытаясь растворить в этой будущей мести снедающую ее ярость. — Пускай с этим старым козлом разберется. А то все шуры-муры с ним, а он — вон как про него. Друг, называется. Все они друзья. А как отвернешься, он тебе нож в спину».

Михалыч с Валерой вовсе не были друзьями, и даже не приятелями. Так, болтали в смену, обсуждали разное, выпивали — до Михалычевой завязки. Но друзьями не были. Однако же Римме так думалось легче. Все мужики, если послушать их треп, против баб, и в этом все они друзья. Чуть не братья! А как прижмет, к кому бегут? К дружкам? Нет, к бабам. Слабаки несчастные. Только языками молоть умеют.

Римма, чтобы не рявкнуть на Михалыча, угрюмо сжала зубы. И с непривычной тоской вслушалась в звуки ветра снаружи. Не идет?

Не шел. Шумел ветер, монотонно, как насос в котельной. Но никто не шел.

— Я схожу? — спросил у Риммы Костик, отставляя кирку.

Знал, что она согласится. Ждать дальше бессмысленно, что-то случилось. И надо кому-то идти за Валерой. А кому, как не Костику, его напарнику? Он же его и сменит, для того и идет.

Именно так невинно с виду все и выглядело.

А на самом деле: все, утрись, не дождешься своего, кинул тебя! Получила? А ты думала, все вокруг тебя плясать будут? Как же, жди.

Римма хотела бы задержать Костика, потянуть время. Вдруг все-таки придет? Покажет без напоминания, что помнит о ней, что рядом, что никогда не бросит, не оставит на позор и тяжелую эту работу.

Но как удержишь? Что еще сказать? Не молить же в самом деле: подождите еще немного, он придет, он обязательно придет, не может не прийти! Такого не может быть, чтобы не пришел!

— Иди, Костик, — распорядился Михалыч.

В Риммином согласии никто не нуждался. Власть ее падала стремительно, не остановить. И чтобы удержать хотя бы каплю ее, хотя бы слабую видимость — уже больше для себя, чем для остальных, — Римма тоже согласно кивнула.

— Иди, сменишь его, погреешься. А то совсем замерз.

Прозвучало почти убедительно. Для посторонних. Но своих-то не обманешь, как же.

Впрочем, Римма и в самом деле начала волноваться. А что, если и правда спит. Кто его знает? Стареет все-таки, сорок уже. Пьет. Организм слабеет, не тот, что раньше. Причем, во всех смыслах.

Тут Риммины мысли пошли в таком направлении, что она и уход Костика не заметила. Да, в самом деле… Стареет, а она как-то не подумала. Все молодым привыкла считать. И разница в десять лет, и вообще, какие его годы? А мужики изнашиваются быстро, да еще такие, как Валера, — недосмотренные. Она, конечно, старается, как может, но живет-то он сам по себе. Мать почти лежачая, от нее толку никакого, это Валера ее смотрит. А после того как Андрей, старший сын, повесился, она совсем ходить перестала. До туалета от силы. И все на Валеру. Он и готовит, и стирает, и убирает. Пьет, да, но дело делает. И тяжело ему, понятно, вот и сдал. А чрезмерной пылкостью в любви он никогда не отличался, тут больше Римма инициативничала. Нет, пока все шло нормально. Но были уже сигналы, были…

Она пожалела, что сама не пошла. Отправила этого недотепу, Костика. А все Михалыч! Неймется ему.

Римма с ненавистью глянула на старого болтуна. Скажи он сейчас хоть слово — растерзала бы!

Но Михалыч как раз взялся за лом и начал бить им соль. И Римма сдержалась. Нет, нельзя. Пока Валеры нет, надо молчать. Работать.

И тоже начала тереть соль, и все прислушивалась.

Идет?

Должен бы уже. Сколько тут идти-то?

Отчетливо лязгнула дверь. Римма и Михалыч, замерев, одновременно глянули друг на друга. Отвернулись.

Михалыч снова принялся колотить соль. Только хакать перестал прислушивался.

Кто-то шел.

Кто? Валера?

Конечно, Валера, кто же еще?

Римма скрести не перестала, чтобы не выдать свое напряжение. Внутренне готовилась ко всякому. Но когда в щель между стеной и ширмой втянулась хилая фигурка Костика, едва поверила своим глазам. Еще подождала, не появятся ли следом плечища Валеры.

Не появились.

— Не пошел? — спросил Михалыч.

— Не-а, — покрутил птичьей головкой Костик.

— Что сказал?

— Послал меня, — ухмыльнулся Кости почти счастливо.

Он посмотрел на Римму. Она озадаченно смотрела на него.

Такого еще не было, и она, честно, растерялась. Просто не знала, что думать. Как-то опустело в голове, как в коробке из-под обуви. Ничего, одна жухлая бумага и все. И во рту стало сухо почему-то.

Внезапно она заметила, что в сарае уже совсем темно. Ширму широко не открывали, чтобы ветер не задувал, не наносил снега. Снаружи еще стоял день, но небо из блекло-белого как-то незаметно превратилось в свинцово-желтое. Даже желтушное какое-то, совсем на вид больное. Солнце ушло бесследно за эту желтизну, превратив подобие дня в начало вечера. Они работали как в шахте. Только холодно было до жути. Хоть работа и грела — проклятая эта работа.

Римма, опасаясь взрыва лампочки, щелкнула включателем. Удивительно, но лампочка зажглась, не лопнула. Она вспомнила, что электрики ввернули какую-то специальную лампу, против таких вот морозов. Еще подумала, что долбать им без Валеры до темноты. Больше ни о чем пока не думалось. Обычно она успевала за секунду прокрутить сотню мыслей. А тут — ничего. Пусто.

Михалыч снова закурил, облокотившись на лом, как Геракл на палицу.

И, видно, думал. Крепко думал.

— И что, совсем не пойдет? — спросил он Костика.

— Не знаю, — с охотой отозвался тот, опуская поднятую было кирку. — Ничего не сказал.

— А ты бы спросил! — с раздражением заметил Михалыч.

— Ага! — ухмыльнулся Костик. — Спросишь у него.

— Хоть не спал?

Костик бросил быстрый взгляд на Римму.

— Нет, не спал, — потряс он головой. — Так сидит.

— Сидит! — с еще большим раздражением повторил Михалыч. — Репу растит. А я тут за него долби!

Он посмотрел на Римму.

— Что-то твой совсем оборзел!

В своем новом состоянии Римма даже не сообразила, что Михалыч в открытую назвал Валеру этим словом: «твой». То есть явно и умышленно намекал на их связь. Понятно, что про эту связь знали все, кроме ее мужа. Но говорить-то об этом — не говорили! Это не принято, и вообще, прямое оскорбление. Понятно, зол. Но сказал бы просто: «Валера», или там «он», или как-то еще. Нет, вот так взял и ляпнул: «Твой». Не считая вызова, прозвучавшего в самой фразе. И в глаза смотрит, не отводит взгляда. Словно бросил перчатку и ждет ответных действий. Аналогичных.

— Я сама за ним схожу, — сказала Римма, никак не показав, что заметила выпад Михалыча.

А она не заметила! Так была поражена поступком Валеры, что и не заметила. Вернее, не придала значения. Теперь слова на фоне произошедшего были только словами, и никак ее не задевали. Что-то прошелестело в воздухе, и все. Словно галка пролетела. Темная, унесшаяся вдаль точка.

А осталось другое. Немыслимое. Что-то до того непонятное и враждебное, вставшее вдруг перед ней стеной, что она остальное и видеть перестала.

И как теперь с этим быть?

Надо было срочно разобраться. Срочно! Это все, что пришло в голову Римме.

И больше она ни о чем в эту минуту не могла думать. Какой там Михалыч с его глупым словом? Разобраться с Валерой, немедленно! Это что такое? Как он смел? Он же знал, что это не Костик — она его зовет! И послал?!

«Ну, все, сейчас ты получишь. Я тебя так пошлю — до конца жизни помнить будешь!»

Накаляясь яростью, Римма понеслась к котельной. Ни мороза, ни ветра не заметила — мелочь. Грохнула железной дверцей в воротах так, что гул котла заглушила.

Пусть слышит: она идет! Это-то он сразу поймет. Поди, и ждет даже.

Ну, сейчас дождешься.

Глава третья

Римма наступательно прогрохотала по железным мосткам, закрывавшим бетонные канавки-стоки, и на всей скорости влетела в дежурку.

— Ты что себе думаешь?! — заорала она, уже никак не соизмеряя силу голоса.

Хватит, досоизмерялась! Уговаривала его, голубицей тут пела. А он, гад такой, сидит, как сидел, и только в свои приборы таращится.

Валера так равнодушно посмотрел на нее, словно ее тут и не было. Словно сквозняк распахнул дверь. И чуть заметно поморщился — не то на крик, не то на «сквозняк».

Римма снова почувствовала растерянность. Этого с ней еще не бывало. Вернее, с ним. Вел он себя с похмелья по-разному: и огрызался, и ругался, и выпихнул как-то раз. Но так равнодушно — это было даже страшно.

Чувствуя, что теряется от непонятности происходящего, Римма пошла напролом. А что ей оставалось делать?

— Что ты пялишься? — закричала она. — Пялится он. Мы там убиваемся, а он даже не подошел. Хоть бы на пять минут пришел, помог немного! Никто не говорит, чтобы ты всю работу делал. Но хоть немного можно помочь? Что мы там наколем, с Костиком этим, с Михалычем? Михалыч сейчас уйдет, он психует, что тебя нет. А ты тут сидишь, и Костика посылаешь? Совсем совесть потерял. Я должна за тобой бегать? Да? Должна?

Спасаясь от растерянности, гибельной и бесполезной, Римма кричала первое, что приходило в голову. Почти не думая о том, что кричит. Как птица, бьющаяся на земле. Ей больно, и она кричит. Молит о пощаде и спасении.

И Римма молила, и крик ее был не грозен, а скорее жалок: «А-а-а!»

И долго бы она еще кричала, если бы Валера вдруг не перебил ее:

— Не бегай.

Сказал мертво, без интонации, словно не ей, а кому-то другому. То есть, вообще никак ее боль не почувствовав. А выразив только одно: «отстань». В глобальном смысле «отстань». То есть, начисто. Навсегда.

Навсегда?

Римма, пораженная не словом, а этим безразличием в его голосе, замолчала.

Посмотрела на него внимательнее, остывая после бега.

Что происходит?

Ничего не происходило. Валера сидел за столом, широко, как обычно, раздвинув локти, смотрел на приборную панель. Ее не замечал. Не хотел замечать. Словно ее действительно не было — не существовало.

— Так ты что, совсем не придешь? — спросила Римма.

Голос ее упал — и уже не было силы его поднять. Так поразило в нем нечто новое, неподвластное, что она и за голосом, и за интонацией следить перестала.

И оттого спросила так тихо — себя еле услышала.

Больше всего она боялась, что он совсем перестанет говорить. То есть сочтет ее за пустое место. Как-то вдруг это в нем промелькнуло — и это больше всего потрясло Римму. Она — и вдруг пустое место.

Она?

— А чего я должен идти? — спросил Валера.

Заговорил.

Но как он заговорил?

С такой злобой, будто она жизни его лишить хотела. Как с врагом заговорил. Это с ней-то?

И ведь прав был. Не обязаны операторы соль колоть. Ни в каких инструкциях это не прописано. Соль — это дело лаборанток. И никакого права не имела она тащить себе в помощь ни операторов, ни, тем более, слесарей. Те могли помочь по доброй воле. Или по приказу начальника. Но Валере никто ничего не приказывал. И он действительно имел право отказаться от этой работы.

И вот отказывался.

Формально Римме нечем было ему и возразить. Он был прав, и в этом своем праве неколебим. Он делал свою работу, она — свою, какие претензии?

Но… Но так мог говорить новичок, человек чужой и не очень хороший. Были такие случаи, проходили. В котельную, как в чистилище, попадали разные люди. Много их перевидала Римма за свою работу. Были и те, кто вспоминался добрым словом. Были и чудаки, дававшие повод для смеха на многие годы. Были и уроды, само собой. Как без уродов? Всех пережили, и жили себе дальше. Тишком да ладком.

И вдруг такие заявки.

Самое смешное, что Римма не находила аргументов для спора. Какой-то ступор ее одолел. От неожиданности, конечно. А что говорить? Сказать, что должен идти? С ударением на «должен»? Не скажешь. Не должен.

Тогда что? Сказать, что он… А что он? Ее мужчина и обязан помочь ей? Но ведь он не ее мужчина! То есть, как бы ее, но, если разобраться, совсем не ее. Она замужняя женщина, ее мужчина — дома, и именно на него она имела свои, вполне определенные, права и могла предъявлять ему свои, вполне законные, претензии. Валера же для нее — посторонний человек. Формально. Суть их отношений совсем другая, но формально — посторонний.

И именно так он сейчас себя и вел, как посторонний, чужой человек, и именно это поразило Римму больше всего.

Чужой человек.

Вот как.

— Так а… помочь? — тихо спросила она, глядя на его неподвижное злое лицо.

Валера не ответил. Достал из пачки сигарету, закурил. Как будто спрятался за сигарету. Мужчины любят прятаться. За сигарету, за рюмку. За смерть. Иногда им легче умереть, чем посмотреть женщине в глаза.

«Трусы», — подумала Римма. Вечные трусы. И этот не лучше!

Валера молчал, как будто и говорить ему с ней было противно. Или он что-то другое чувствовал?

Так скажи! Не молчи…

Она подождала. У него была такая привычка: долго молчать, прежде чем заговорить. Привычка смешная, иногда он мог так замолчать в середине фразы, что-то до того оживленно рассказывая, и долго молчать, как бы собираясь с мыслями. Свои знали и терпеливо ждали, другие, не дождавшись, могли и перебить. Порой на него нападала словоохотливость, и он мог говорить хоть час, — выговаривался после похмельного молчания. И делал эти смешные паузы, иногда до целой минуты доходящие.

Нет, не заговорил. Курил, пуская дым перед собой, и на Римму даже не взглядывал.

Не замечал.

— Валера, что с тобой? — спросила она ненужное.

Он молча курил. Лучше бы рявкнул в ответ, как он мог. Это, по крайней мере, было бы привычно и понятно. А то курит и не замечает.

Что-то происходило, но что, Римма никак не могла понять. И это пугало ее больше всего.

— Там немного осталось, — чтобы только не молчать, проговорила она. — Надо помочь…

— Кому надо? — не глядя на нее, спросил он. — Мне не надо.

— Мне надо, — сказала Римма.

Он снова замолчал.

И напрасно она ждала, что заговорит. Он молчал и не обращал на нее внимания. Казалось, хоть ты день так простой — не обратит.

Сзади хрустнула дверная ручка — вошел Павел. Такой медведь, а подкрался так тихо. Поганая привычка. Да у него все привычки такие.

Глянул на Римму, на Валеру, все понял. И входил тихо, чтобы ухватить что-нибудь из разговора.

Не ухватил: не было разговора.

Римма в последний раз глянула на Валеру. Он мог еще обнадежить ее взглядом, коротким словом, жестом даже.

Не обнадежил. Ничего не сказал, не шевельнулся, не покосился в ее сторону. Глянул только на Павла, снова перевел взгляд на приборы.

— Говорят, оттепель идет, — сказал Павел, присаживаясь к столу. — Ты не слышала, Римма?

Она покачала головой.

— Дочка позвонила. Говорит, по радио сказали. Надо новости сегодня посмотреть.

Павел говорил и переводил взгляд с лица Риммы на лицо Валеры. И наоборот. И понимал, конечно, что здесь произошло, все прекрасно понимал. Жаль, не слышал только, о чем говорили. Слова — самый смак, они главное при таких делах. Одно слово сколько важного может содержать — бесценного! Но не слышал. Не было слов. И хотел сейчас хотя бы по слабым признакам определить накал разговора и его итог.

И Римма поняла, что она проиграла.

«Зря понеслась, — запоздало подумала она. — Надо было оставаться в сарае. Не бегать. Не просить».

Теперь поздно. Дура.

Она повернулась и быстро вышла из дежурки. Ничего не сказав. И это, конечно, Павел сразу возьмет на заметку. Скажет, выскочила как угорелая. Или что-нибудь в этом роде. А Михалыч добавит, что она так же вылетела из сарая. Пулей, мол, выскочила! А Валера ее послал. И будут смеяться. Все будут смеяться. Если бы Валера пошел вслед за ней, тема отпала бы сама собой. Это было бы нормально, привычно, и не о чем тут было бы говорить.

Но она побежала, а он остался. Вот и дура, вот и посмешище для всех.

Слезы хлынули из глаз — едва не смыло очки. Римма в секунду ослепла, сорвала очки, зажала глаза рукой. Ничего не видя, нащупала первый фильтр, скользнула за него, укрылась за толстым, холодным корпусом. Фильтры стояли в два ряда, по три в каждом, и были густо опутаны трубами. Римма спряталась надежно, как в лесу.

И первым делом уняла слезы.

Плакать — нельзя.

Не сейчас. Сейчас идти на мороз, на ветер, щеки намокнут, покоробятся. Нельзя. Не стоит того. И глаза опухнут, будут красными, больными. Веки вздуются.

Не плакать. Не сейчас.

Хотя поток напирал такой — плотина едва сдерживала.

Но Римма приказала себе еще тверже: нельзя. Потом. С этим можно подождать. Сильные женщины умеют управлять всем, в том числе и слезами. А Римма была сильной женщиной, и всегда об этом помнила.

Осторожно промакнув глаза и щеки платком, она посмотрела вверх, в высокий, как небо, потолок, поморгала. Ничего, главное — лицо. Все можно исправить, разрушение лица — нет. Поэтому сейчас никаких слез.

Римма надела очки, прислушалась, выглянула из-за фильтра.

Никто не видел?

Павел остался в дежурке, Петя сидел у себя наверху. Сверху мог ее видеть, но, скорее всего, не видел.

Начальник тоже где-то укрывался. Или в своем кабинете, или ушел в контору. Куда подальше отсюда. Тоже слабак. Ну, я тебе покажу!

Однако и это — потом. Успеется с начальником. Он-то как раз никуда не денется.

В отличие от Валеры. И хотя тот был совсем рядом — за стеной, но казалось, что он где-то на другом конце земли.

Да что с ним случилось-то в самом деле?

Он не был чурбаном — с чурбаном она бы и не связалась, мог понять ее состояние, и знал, что она сейчас переживает.

А если знал, значит, что, нарочно ее мучил?

Но если так — это еще неплохо. Это даже нормально, потому что это — жизнь. А не та мертвечина, которой от него повеяло.

И это его равнодушие показное? Чтобы ее позлить, сделать ей больнее?

Но за что? Чем она перед ним провинилась?

«Я же столько сделала для него! — подумала с негодованием Римма. — Как он мог все забыть?»

О том, что он сделал для нее ничуть не меньше, она сейчас не думала. Вернее, могла подумать, и это было бы справедливо.

Но она тут же отогнала от себя эту мысль. Даже не мысль, а неприятный ее зачаток. Так думать — значит, начать диалог в душе. А диалога ей сейчас не хотелось. Ей хотелось монолога, яростного, обличительного — целиком ее оправдывающего.

«Бесстыдник! — кричала она. — Сидит он, не смотрит даже. Как будто я ему какая-то… Не пришел он. Ну, и не надо. Без тебя обойдусь. А попроси у меня что-нибудь. Попроси! Получишь. Привык, что я безотказная. Вот и дождалась за свою доброту. Все для него, а он… Такой же, как и другие. Только пользоваться умеет. А как что самому сделать, не допросишься. Все, теперь я не так буду себя вести. Раз ты морду воротишь, то и я в твою сторону не посмотрю. Пока на коленях не подползешь…»

Римма еще продолжала свою обвинительную речь — а сама уже невольно думала о другом.

Нет, что-то здесь не так. Какая-то другая, тайная причина сидела в этом. Валера, конечно, хам и грубиян еще тот. Но мотивы его грубости всегда понятны. В сущности, он как большой мальчик. Обидели — вот и обижается. И мстит, соответственно.

Тогда что же? Надо искать обиду?

Но где? В чем?

Римма быстро прокрутила в голове последние события. Что? Где она допустила прокол? Кажется, все нормально, все, как обычно. Встречались перед работой, вместе шли, вместе уходили. Пили чай в дежурке, решали кроссворды. Болтали, работали.

Ночью… Ну, ночью тоже все было нормально. Немножко был какой-то вареный, но крупные мужчины вообще не отличаются поворотливостью. Да нет, тут все в порядке. Она привыкла.

Что еще?

Она его постригла на днях — хорошо постригла, аккуратно. Дернула пару раз, но это всегда так бывает, машинка не новая, заедает. А волосы у него как щетка, кожи не видно. Но обычно он на это и внимания не обращает. Он вообще терпеливый. Хоть и псих. Нет, машинка — ерунда. Тут что-то другое? Что?

Вчера, на выходных, что-то произошло? Да ничего у него не происходило, она бы знала. Он бы с утра рассказал, пока на работу шли. Всегда все рассказывает, у него от нее тайн нет. А если он с кем-то и заелся из своих и ей не сказал, то она-то тут ни при чем. А он именно на нее зол был. Ох, и зол же. Но за что?

«А-а! — сообразила наконец Римма. — Это за то, что я ему приказала приходить, когда на соль собиралась. Да, резко сказала. А он не любит… Но я и раньше так говорила, и ничего. Не обижался. А тут как подменили. Обида обидой, все-таки, должно быть, обиделся, но работа главное. Он это лучше других знает. И все же не пошел. Неужели это? Да, зря я так. Слишком резко. Ему плохо, а я… Надо было сдержаться. Не командовать. Переборщила. Знаю же его…

Но от того так и сказала, что знаю! Ему не прикажи, он может так и просидеть за столом. Особенно такой теплый после вчерашнего. Вот и хотела оживить, подогнать маленько. Подогнала. Только рассвирепел. И свирепел все больше, сидя в дежурке. И ждал, когда придут. То-то Костика сходу послал. Ждал ее посчитаться».

Ну что ж, посчитался. Получилось. Так огорошил — чуть сознания не лишил. Римма и не знала, что он на такие фортели способен. Как артист прямо.

Или не артист? Или и правда, что-то с ним серьезное случилось. Вон какое лицо было — жуть. Смотреть страшно. Никогда такого не видела.

Нет, что-то случилось. Не за слова он ее обиделся. Не за одни только слова. Тут что-то еще было.

Что?

Приделали! Мгновенно пришел ответ. Это уже кто-то из своих постарался. Давно на них смотрят, завидуют. Так завидуют — воздух плавится. И кто-то все-таки приделал, не выдержал их дружбы.

«Кто?» — серьезно подумала Римма.

Да кто угодно! И Светка Трофимова, главная ее врагиня, и Жанка, подружка ее, и даже из мужиков кто-нибудь. Вон хоть бы и Павел. Натуральный ведьмак. Иной раз так посмотрит — жуть. Или хоть Зоя, пискуха эта. Без мужика давно живет, иззавидовалась вся. Ее-то болен весь, толку нету, да и старый уже. Или кто-то из соседок по дому, там на ее семью завидуют, на достаток, на детей толковых…

На любого можно думать. Кто хочешь сглазить мог. Все завидуют, все пережить не могут, все горя хотят. Не себе радости, а другому горя. Такие люди.

А если так, тогда понятно.

Римма вздохнула, расправила плечи.

Ладно, с этим разберемся. Сглазили или нет — пока неясно. Дело такое — недоказуемое. Пока за руку не словишь, не узнаешь. А кого ловить? А если все завидуют и злого желают? Ото всех не отобьешься.

Но одно она поняла: Валера на нее обиделся. За слова ли эти резкие, за что-либо другое, но обиделся.

Она подождала еще немного, выглядывая краем глаза из-за фильтра. Может, пойдет следом? Поймет, что свое она получила, и смилостивится?

Римме не хотелось ссоры. Ругались они часто, но это мгновенно уходило. Слово, два, короткая вспышка с ее стороны, как правило, — и прошло. Так даже интересней. Оживляло чувства.

Но тяжелые ссоры Римма не любила. Были у них и такие в их общей биографии. Неделю как-то не разговаривали — она еле выдержала. Валере-то что. Он в запой ушел и недели той не заметил. А она непросто ее пережила. До сих пор осадок не рассосался, висел возле сердца тянущим грузиком.

И вот что-то похожее назревало.

Римма еще немного подождала.

Не шел. И не пойдет, понятно. Забастовал.

Плохо. Со всех сторон плохо. И возвращаться без него, как побитой собаке. И работу делать — без него еще скрести и скрести. И домой потом одной тащиться.

Плохо.

Но снова просить не пойдешь. Да и надежда оставалась, что сейчас подтянется. Все-таки Римма в себя верила, в свою власть над ним и в его, как бы это сказать, рабочую совесть. Чтоб он взял и совсем не пришел? Даже после того, как она на него наорала?

Ну, нет. Такого не было и быть не может. Как бы там всякие завидущие не старались, до такого не дойдет.

Успокоившись — насколько могла, — Римма отправилась в сарай. Голову держала твердо. Но волнение, засевшее внутри, ее угнетало: трудно было себя обманывать.

Поплакать бы…

Нельзя. Только начни — не остановишься.

А тут еще этот мороз с ветром! Едва вышла из котельной — колючей плетью хлестнуло лицо, рвануло за плечи, завернуло вниз голову. В горло до самых легких проник ледяной холод, перебил дыхание, изумил.

Жуть!

Согнувшись, Римма побежала к сараю, подгоняемая ветром, как рассерженным отцом.

Забежала, спряталась за стену, выдохнула. Мороз в сарае был такой же, но хоть от ветра укрытие.

Все нутро этот ветер выдувает, хоть как одевайся!

Михалыч стоял на прежнем месте, сверху смотрел на нее вопросительно. У подножия соляной кучи — вал из наколотой им соли. Все-таки, работник он был отменный и на годы зря жаловался.

В дальнем углу мучился со своей киркой Костик. Он обернулся на Римму, но спрашивать, понятно, ничего не стал. Только лицо выдавало жадное: ну, ну?

Спросил Михалыч. Даже минуты не выждав.

— Так что, не придет Валера?

— Откуда я знаю, придет он или не придет! — закричала Римма, давая волю накопившемуся. — Сходи, сам у него спроси. Если у человека заскок, я не виновата.

Михалыч свел брови.

— Он вообще не пойдет?

— Не знаю, — огрызнулась Римма.

Она взяла лопату и принялась скрести соль. Весь вид ее показывал: катитесь вы все подальше. Мне надо работу делать, а не вашими глупостями заниматься.

— Так-то у меня свои дела есть, — сказал Михалыч, сбитый с толку ее поведением.

Римма молчала, ожесточенно скребя соль. Силы от злости накопилось — проскребла бы эти завалы насквозь.

Михалыч переглянулся с Костиком, взялся за лом.

— Еще полчаса — и все, — объявил он. — Если Валера не явится, я не виноват.

Римма снова не ответила. Противно было. Ставят ей тут ультиматумы. Как будто она крайняя. А если подумать, эта общее дело, потому что работу котлов они все должны обеспечивать. А выходит, что она одна бегает, упрашивает, старается. Козлы!

Тут Римма вспомнила, что не посмотрела уровень воды в деаэраторе. Привыкла, что Валера смотрит, пока она другим занимается, — или спит, если ночью.

Но решила, что за деаэратором он все равно следит — по привычке. Выйдет из дежурки, один глаз на котел, другой — на деаэратор. Это он не прозевает. Если что, сам воду на фильтре отрегулирует, операция нехитрая.

Михалыч, озадаченный ее молчанием, принялся дальше колоть соль. И ждал. По виду заметно было: ждал. Думал, она снова хитрить начнет. Раз Валера не пошел, будет его обхаживать, чтобы задержался подольше, наколол соли побольше.

А он уж тут покочевряжится, отведет душу.

«Фига! — яростно подумала Римма. — Без вас справлюсь. Идите все отсюда вон! Привыкли цену себе набивать. А всей цены — сила в руках дурная. А в голове — пусто, у любой бабы, самой завалящей, в сто раз больше. Одно только знают: выпендриваться и врать».

Она глянула на Михалыча. Вон стоит, повелитель тисков и гаек. Сердцеед великий. А бабы крутят им всю жизнь, как хотят. Старый уже, а бежит на работу, как молодой, потому что жена гонит. Он бы давно у телевизора пузо належивал, да кто ему даст? Он думает, он сам себе начальник, а на самом деле — бабы.

И всегда так было и будет. И что он ей грозит, что уйдет? Иди давай, кто тебя держит? Только потом не подлизывайся, и грабалки свои не тяни. Щупай своих старух, это тебе само по возрасту, сивоусому.

Римма в душе ярилась, но опытным глазом оценить успела, что соли уже ведер с пять будет. Плюс те два, что в котельной… Почти восемь, норма. Михалыч, конечно, постарался. Но и Костик чего-то там натюкал, и она натерла. В Валериной помощи уже и нужды не было, сами управились.

А потому — можно было не сдерживаться.

Михалыч остановился и закурил. Сверху смотрел на Римму, ждал чего-то.

Чего?

Римма молча терла соль, уже спокойней. Работа почти сделана. Надо беречь силы.

В проеме между стеной и ширмой стояла темная полоса — день был на исходе. Еще начало пятого, но из сарая, освещенного, как солнцем, мощной лампой, ночью казалось все наружное пространство. Ветер выл и грыз углы, влетая в щели и шевеля ширму.

Изредка задняя стенка сарая вздрагивала, словно сарай хотел подпрыгнуть и улететь. Что-то трещало в отдалении и беспомощно звякало, а иногда ударяло глухим колокольным боем — бум-м!

— Я пойду, — сказал Михалыч.

В голосе — твердость. Готов к спору, к сопротивлению. И опять хочет последнее слово оставить за собой.

Дурачок.

— Иди, — отозвалась равнодушно Римма.

Хотя все-таки волновалась: хватит ли соли? На глаз почти достаточно, а начнешь собирать — ведра, а то и полутора не хватит. Бейся потом одной.

Но так надоело заискивать перед мужиками, подстраиваться под их настроение, что не хотела ни словом возражать. Хочешь идти — иди. Кто тебя держит?

— Там кой-чего доделать надо, — пояснил Михалыч, не дождавшись сопротивления.

— Ага, — как бы согласилась с ним Римма.

Он еще немного постоял и задом полез вниз. Было скользко, и Михалыч оступился на спуске, рванулся ногой вниз, раскорячился, как в нелепом танце, едва не упал.

Римма прыснула — он быстро обернулся к ней.

— Скажи Валере, что больше я за него работать не буду! — с перекошенным лицом выкрикнул он.

— Сам скажи, — огрызнулась Римма.

— И вообще, что за привычка: как что, так припахивать! — еще громче закричал Михалыч. — Что у меня, своей работы нет — чужую делать? Не мальчик, у меня все переломано, чтоб вы знали.

— Знаем, — басом отозвалась Римма.

— Знают они! — осатанел Михалыч. — Хрена я больше сюда пойду. Нос не покажу! Они отсиживаться будут, а за них тут паши.

— Ой, да иди уже, — сказала Римма.

— Пойду! — крикнул, но уже тише, Михалыч.

— Иди.

— Пойду.

Он вогнал острый конец лома в пол, приставил его к стене и быстро вышел. Лицо было злое, но и озадаченное — Римма заметила.

Не ожидал, что она так себя поведет. Независимо. Даже с вызовом. А как он думал? Расстилаться будет перед ним, за руки хватать, упрашивать? Не дождешься.

С улицы донеслись матерные выкрики. Должно быть, Михалыч споткнулся в потемках, и теперь отводил душу хоть на чем-нибудь.

Римма взглянула на Костика. Тот слабо улыбнулся.

— Замерз? — спросила Римма.

— Немного, — ответил Костик.

Было видно, что замерз. Кирку он еле таскал, от работы не грелся. А мороз жуть. Замерз, конечно. Нос весь белый, как голая кость из лица торчит. И плечики ежатся, собирая в узкую грудку остатки тепла.

Римме стало жалко его. Мальчишка совсем. Ровесник ее Сашки. Но Сашка — крепыш, а этот — чистый доходяга. Ему ли такая работа? Он, правда, столько и наработал… Но уже почти два часа на морозе, и кирку все же таскал.

Помощник.

И вот же, не бросил ее, в отличие от Валеры!

Ох, Валера…

— Иди, Костик, грейся, — сказала Римма.

Он ждал этого — смотрел с надеждой. Но все же спросил — страхуясь от будущих упреков:

— А не мало будет?

— Хватит, — ответила Римма. — Все соберу — еще и останется. Там еще в котельной два ведра.

Изображая сомнение во взоре, Костик, тем не менее, положил кирку. И подвинулся к выходу.

Все ее покидают.

— Может, помочь собрать? — с той же надеждой отказа спросил он.

Римму затошнило от его замусоленной хитрости, но она сдержалась.

— Сама соберу, — сказала она. — Иди.

Этот тон — тон приказа — Костик знал хорошо. Уже не упираясь, он виновато отвернулся и вышмыгнул из сарая. Как тень. Бесшумно и бесследно.

Пусть идет. Толку с него. Только мешать будет.

И еще Римма рассчитывала: Валера увидит Костика, узнает, что Михалыч ушел и поймет, что она совсем одна тут осталась. И, возможно, все-таки придет. Она не могла поверить, чтобы он ее бросил. Не могла и все. Хоть какие объяснения находила, но в то, что он не придет, совсем не придет, не заглянет даже, не верила.

И потому отправила Костика. Как вроде послание Валере. Посмотри и подумай. И если ты еще что-нибудь соображаешь, срочно приходи!

Римма готова была простить. И даже настроиться так, чтобы в дальнейшем не поминать этого. Ну, с похмелья был, не в первый раз, голова тяжелая, сам тяжелый, не хотел никуда идти и не мог — ладно. Тем более ломом махать. Это, и правда, трудно.

Но Костик-то доложит, что соли нарубили в достатке. И нужно ее лишь собрать и перетаскать в котельную. Плевая работа, только проветриться. И Валера должен подойти. Хоть в этом помочь.

А главное, показать, что не бросает ее одну!

И ей показать, и другим.

Неужели он этого не понимает?

Римма отложила штыковую лопату, взяла совковую и принялась сгребать наколотую соль.

Соли было много — даже больше, чем нужно. Михалыч со злости наколотил порядочно. Да и Костик, худо-бедно, добыл ведра полтора. Тощий, а цепкий.

Римма наполняла ведра и слушала.

Не идет?

Снаружи буйствовал ветер, звенел ширмой, царапал исподтишка колючей лапкой лицо. На улице — темень. Сарай поминутно вздрагивал, как будто в него билась огромная хищная рыба.

Римме было не по себе. Не любила темноту и одиночество. Сколько работала в котельной, где этого добра навалом, а привыкнуть не могла. При каждом ударе ветра сердце замирало, ухо ловило дальние звуки.

Еще заскочит кто. Мало ли придурков шляется? Территория комбината обнесена бетонным забором, но кого этот забор сдержит?

Римма косилась на темный проем, сжимала черенок лопаты сильнее и старалась держаться так, чтобы все время видеть вход.

И прислушивалась: не лязгнет ли дверь котельной?

Насыпав три ведра, понесла одно в котельную. Решила носить по одному. Два — слишком тяжело. И хотя Римма была двужильной, надрываться в этот ветрище не хотелось. Еще летом можно было бы пробежаться по ровному. Но не сейчас, не по этим переметам.

И снова хитрила. Тянула время. Давала Валере шанс исправиться, успеть прийти до того, как она тут закончит.

Валера не шел.

«Интересно, Михалыч побежал к нему ругаться?» — пыталась отвлечься Римма.

Вряд ли. Валера не тот, с кем особо поругаешься. Да и что с него возьмешь: вывернет глаза — и все. Поругайся с таким. Нет, Михалыч на Валеру не попрет. Кишка тонка. Валера ему не по зубам.

Разве что на Римму нажалуется, грубила, мол. Это он может. Мужики вообще мастера жаловаться. Хоть по поводу, хоть без повода. Без повода — еще больше.

Валера правда — молчок. Как бы ни приходилось туго, никогда не ноет. От мужика у него много. Бабьего почти нет. Звероват, это да. Но это же и притягивает. И добрый. Хоть как про него думай, а добрый.

Но где же он?

Где?!

Римма занесла уже третье ведро, и принялась насыпать новые. Соль заканчивалась быстро, она сгребала со всех углов, но видела — хватит.

Собирала всю наколотую соль, пока лопата не заскрежетала по полу. За работой отвлекалась от мыслей, вспотела даже. Не шел.

Римма насыпала другие три ведра — и еще ладная кучка на полу осталась. Перетаскала все три, вернулась за остатком, еще почти два ведра насыпала. Любке на почин. Ох, еще и Любкиной смене тут убиваться.

Достало! Все достало.

Римма перенесла всю соль в котельную, вернулась, выключила свет в сарае, затянула до конца ширму, зацепила ее края за штыри в стене.

Все, здесь кончено.

И все вообще кончено.

Потому что Валера так и не пришел.

Глава четвертая

Римма засыпала соль в солеприемник — восемь ведер, как положено. Два оставила Любке. Лучший на сегодня подарок! Проверила деаэратор: уровень воды в норме. Проверила фильтр. Нормально. В сторону дежурки даже не смотрела. Теперь для нее вход туда закрыт. Навеки. Такого она Валере не простит.

Сейчас это была главная ее мысль. «Такого не прощу. Никогда не прощу. Никогда!»

И все. И нечего об этом говорить.

Сделав все дела, Римма направилась к начальнику. Его кабинет был внизу, возле раздевалки, под лаборантской. Маленький, уютный, теплый, под столом прятался обогреватель. И ноутбук перед носом — удовольствие.

Римма вошла спокойно — начальник все-таки. Но он по лицу ее понял: амба. И отшатнулся от ноутбука, как застуканный за нехорошим.

Бросил взгляд на часы, лицо выразило сожаление: не успел сбежать. Еще бы десять минут…

Римма все рассчитала. И этих десяти минут ему не дала. Она их целиком забрала себе. И все десять минут, без передышки: а-а-а, о-о-о, у-у-у!

И про отбойник этот, вечно невовремя ломающийся! И про то, что все отказываются помогать, хотя работа общая! И про то, что в лаборантской холодно, хотя обещали летом заменить батареи! Который год обещают! А обогревателями пользоваться нельзя, выискивают по всему комбинату нарушителей! А они женщины, мерзнут! А Жанка втихаря пользуется, знаем, где прячет! Ей-то можно, потому что у нее муж в конторе. И вообще, мыло не дают второй месяц уже. А руки вечно грязные. И больше она эту соль долбить не будет! Или чините отбойник, пусть им мужики колют, или она уволится! Ее давно в контору зовут, экономистом, а она тут сидит, табели составляет, и всю текущую документацию ведет. А пусть попробует Светка Трофимова вести — увидите, что будет. Потом никакая бухгалтерия не разберется…

Тут, в теплом кабинете, Римма дала волю и слезам — пришла пора. Плакала и говорила, плакала и говорила, и все с такой болью — начальник только в кресло вжимался и ничего не отвечал. И ждал только, когда этот потоп остановится, если остановится вообще.

Понимал он или нет истинную подоплеку происходящего — Римма не знала. Наверное, нет. Не вник еще. Не донесли. Завтра донесут — в подробностях. И, он, конечно, поймет, отчего Римма тут так разорялась.

Но это завтра. А пока он был целиком в ее власти. И она уж этой властью попользовалась от души. Все высказала, что накопилось, ничего не оставила. И по делу, и без дела валила в кучу, не разбирала. Наябедничала заодно на Жанку, но это ничего. Жанка не так ябедничает, они тут со Светкой Трофимовой прописались, каждый шаг про нее рассказывают, да и про всех остальных. А ябедничать — святое бабское дело, тем более, когда работы касается. Разве она только для себя одной бьется?

Так что пусть слушает.

А что он думал? Отсиживается тут, а бабы горбаться. Мог бы уже тысячу раз отбойник починить или хоть новый достать — начальник ты или нет? Балуешься все со своим компьютером. Балуйся, никто не против. Но, надо же и дело делать!

И потом…

Валера не пришел. Но разве об этом скажешь?

И потому: а-а-а, о-о-о, у-у-у! Ровно десять минут.

И когда увидела краем глаза на часах без пяти пять, замолчала и поднялась.

— Я, наверное, вас задерживаю? — спросила она.

Начальник ошеломленно смотрел на нее. Ему еще не было сорока, мужчина взрослый, но иногда — пацан пацаном. Римме даже неловко стало, что она им так попользовалась. Втемную. Она видела — ему и сказать-то нечего. Уничтожен ее атакой.

А и ничего. Выживет. Пусть закаляется.

— Я пойду, — сказала Римма.

— Угу, — выдавил начальник.

— До свидания.

Римма вышла и задумалась: что бы еще сделать? Такого для себя полезного.

Не нашла ничего лучшего, чем заняться мытьем полов возле фильтров. Но это отняло у нее двадцать минут, а до конца смены — до прихода Любки — еще два часа.

И что делать — одной?

Пошла в лаборантскую. В дежурку же не пойдешь. Туда вообще теперь не пойдешь. Если конечно, Валера не прибежит, не извинится. Но и то надо потом выждать. Повоспитывать его. Он ведь тоже один быстро заскучает. С Костиком им говорить не о чем, Костик только и знает, что свой телефон терзать. А развлекает Валеру Римма.

Пускай теперь развлекает себя сам! Во всех отношениях.

В лаборантской было чисто, светло, зелено от обилия цветов и холодно до ужаса. Окна были большие — зачем они такие? Ветром выдувало все начисто, едва градусов десять держалось. Цветы, как только накатили морозы, сняли с подоконников, расставили на шкафах, на полу. Цветы все любили, и развели их — пропасть. Как оранжерея какая. Теперь боялись, как бы не пропали. Но те ничего, держались.

Римма не поленилась, да она вообще лениться не умела: сходила вниз, набрала теплой воды. Поднялась наверх, полила цветы, хоть чем их согреть.

Долго пила чай с конфетами. Вообще она худела в последнюю неделю. Заметила, что стала поправляться, урезала порции. Но сейчас как без конфет? И так тоска, а тут еще от вкусненького отказываться? Совсем тогда иди и утопись.

Хотелось и выпить, тоже чего-нибудь сладенького, вроде ликера или коньяка. В шкафу был спирт, им выдавали для работы. Валера иногда уламывал ее, и она отливала ему граммов тридцать — никогда больше. За спиртом следили строго все лаборантки, и Римма не хотела давать лишний повод для сплетен.

Заколебалась. Выпить? Начальник уже ушел, да и что ей начальник? Поди, так напуган, рад, что она оставила его в покое.

Пить одной не хотелось, вот что. Как алкашка какая. Да и тоска одной пить. Сиди молча, заливай горе. Этой участи для себя Римма признавать не хотела. Это для других, тех, которые жить не умеют. Она умела. Умела, и других поучить могла. И то, что пить ей сейчас не следовало, знала твердо.

Хотя и хотелось, что скрывать? Валера обидел ее сильно, так обидел — ныло все внутри.

За что он так с ней? Вот что вызывало недоумение. Это не просто так, это мстил за что-то, понятно. Ударил с расчетом, может, и давно задумывал. Значит, держал камень на душе. Но за что? Что она такого сделала? Кажется, только и старалась, чтобы ему угодить.

Мысли бегали по кругу, путались, не давали ответа. Римма сидела одна в большом, белом, холодном кабинете — и погибала.

Читать не хотелось. Холодно, да и какое чтение?

Могла бы посмотреть фильм на планшете, но все уже смотрела. Дважды. Надеялась, что с Валерой будут, как обычно, кроссворды решать.

О, как они любили это пустое дело — кроссворды. Приохотились к ним давно, руку набили — все повторялось бесконечно, — и потому решали быстро, как семечки щелкали. Римма всегда читала, вела игру и ждала, чтобы Валера первый сказал ответ. Уступала ему, так сказать. Она вспоминала быстрее его, знали примерно одинаково, но терпеливо ждала, чтобы он отличился. И только если вспомнить не мог, называла сама. Часами так баловались — получали удовольствие.

Кончилось удовольствие. Поганец этот Валера! И тут ей нагадил.

Больше заняться было нечем.

Да и не хотелось. В голове билось одно: как он смел да за что? А ухо ловило звуки снаружи: не идет? И дикие мысли лезли в голову, и мутно проглядывалось будущее: как теперь будет?

Когда в лаборантскую вошла Любка, Римма чуть не кинулась ей на шею. Хоть кто-то пришел, живой человек! А то она была в таком состоянии — Жанке бы обрадовалась.

— Пливет, — чуть картавя сказала, глянув на нее улыбчиво, Любка.

Что, знает уже? Не может быть.

Кто донес?

Но, присмотревшись к Любке, Римма поняла, что та улыбается по каким-то своим причинам.

— Ты чего радостная такая?

Любка была красива. Располнела с возрастом, но лицо ее было красиво — картинно красиво. И стать она сохранила царскую, дано же человеку. Хотя и болела тяжело, и операцию перенесла, и беды ее не обходили. Последняя хоть кого бы прибила. Муж Любкин, Вовчик, офицер в чине капитана, ревновал ее страшно. Сын уже служит, а он как в молодости. Даже еще больше. Пил крепко оттого. Но и не только. Ладно… Пошла она в середине осени с подругой прогуляться. А чего не прогуляться? Сын в армии, больше детей нет, мужу еды полный стол оставила. Имею право! Ну, и задержалась. Говорила, знакомых встретила, заболталась. Кто его там знает? Может, и заболталась. Но муж, озверев от ожидания, взял да и поджег дом. Они в частом секторе жили, дом был хороший, недавно ремонт сделали — денег вбухали. Он и раньше ей грозил, гонял не раз, драться лез. Трезвый — человек как человек. А как выпьет — сумасшедший. И вот до чего додумался.

Все сгорело. И ремонт, и мебель, и кухня — все. Пока пожарные приехали, от дома только задняя часть осталась. Какие-то вещи, одежда уцелели. А так — одни головешки. И две кошки сгорели — по ним Любка больше всего убивалась. И Вовчик как отрезвел тоже. Говорит, ревел как маленький. И по дому, и по котам, и вообще. Руки на себя наложить хотел. Его со службы чуть не поперли. Любка переехала жить к родителям. На развод подала. Вовчик умолял, на коленях стоял. Закодировался. Не простила. К сыну ездила, тот сказал: «Вернусь, убью». Парень здоровый, да еще в спецназе служит. И за мать обиделся, и за дом — где теперь жить? У родителей Любки две комнаты всего, она еще туда-сюда, а сын придет, его куда? И на папашу у него зуб, так что жди всякого.

Но Любка, поплакав первое время — вся зареванная ходила, — как-то и оправилась после. Опять похорошела, и глаза ее, серые, прозрачные, смотрели на мир с кошачьей прямотой и загадочностью. И улыбаться стала, молодо освещаясь, и засмеется — так вся целиком.

Отходчив человек. Тем и жив.

— Так… — махнула Любка рукой на вопрос Риммы. — У вас тут чего?

— А, — ответила Римма, — ничего хорошего.

Любка внимательней присмотрелась к Римме, к столу, увидела бумажные гробики от конфет, среди них траурную урну чашки — что-то поняла. Быстро скинула серую, козью шубу, присела к столу.

— С Валерой поссорилась?

Вот что значит подруга.

— Да ну его… — отвернулась было Римма.

— Рассказывай!

— Да что тут рассказывать?

— Римма! — шутливо стукнула пальцем по столу Любка.

И хоть в их дружбе ведущей была Римма, а Любка только ведомой — и по возрасту, на двенадцать лет младше, и по отношению к жизни, — Римма сейчас охотно подчинилась ее нажиму.

И рассказала все.

А что утаивать? Все равно все узнают. Тут тайны умирают быстро, сутки жизни максимум.

— Да… — протянула Любка по окончании рассказа. — Что это с ним?

Они переглянулись с Риммой особенными взглядами: что-то произошло странное. Любка тоже давно здесь работала, все механизмы отношений понимала до тонкости, ей ничего объяснять не нужно. И раз Валера не пришел — беда.

— Может, совсем ему плохо было? — предположила самое простое Любка.

— Ну… было плохо, — согласилась Римма. — Сидел никакой. Но понимал же все! Видел, что собираемся. Я позвала его отдельно…

— Может, слишком резко позвала? — улыбнулась Любка.

Она знала характер Риммы, и сходу угадала причину.

Одну из причин. Потому что Римма, хоть и брала ее в расчет, вовсе не полагала, что эта причина главная.

— Да нет, — ответила Римма. — Как обычно.

— Ясно! — воскликнула Любка. — А он мутный. Вот и обиделся.

— Но не до такой же степени! — возразила Римма.

— Ну да, — согласилась Любка. — Чтоб на соль не пошел? Наверное, очень сильно обиделся.

И она снова улыбнулась.

— Что это все улыбаешься? — подозрительно посмотрела на нее Римма.

Людка снова махнула рукой.

— Не обращай внимания. Тебе рада.

Она приобняла Римму за плечи.

— Да брось ты, подруга! Не бери в голову. Все они дураки одинаковые. Отойдет — первым прибежит.

Римма тоже так думала. Хотела думать. Так думать было правильно. Это лучше, чем накручивать себя.

— Ты же знаешь, они как нарежутся — все герои, а потом на коленях ползают.

Любка передернулась, вспомнив о своем.

— Звонил? — спросила Римма.

— Звонил, — вздохнула Любка.

— Что хочет?

— Чтоб заявление забрала.

— А ты?

— Не дождешься, говорю.

— Молодец! — кивнула Римма. — Не вздумай ему уступить. Сколько раз он обещал? А толку.

— Да, — затуманившись, ответила Любка.

Она немного помолчала, перебирая фантики на столе.

— Он хочет дом отстроить, — сказала она.

— Что? — изумилась Римма. — Дом?

— Ну да, — кивнула Любка. — там же фундамент весь целый. И задняя стенка осталась. И полный сарай всяких материалов — сарай же не сгорел.

Римма вытаращила глаза.

— Да он знает, сколько денег надо — дом отстроить?

— Он говорит, кредит возьмет. Узнавал в банке, ему дадут. Только небольшой, занимать по знакомым придется… Он все посчитал. Говорит, ради меня все сделает. Только чтоб я вернулась.

— И что? — от изумления Римма забыла про свое горе. — Ты веришь ему?

Любка замялась, опустила голову, замолчала.

— Не знаю… Он так просит.

— Люба! — воскликнула потрясенная Римма. — После того, что он сделал, я бы с ним вообще не разговаривала. Сколько ты от него вытерпела! И опять ему веришь?

— Да не верю я! — взмолилась Любка. — Но он так просит… И не пьет уже три месяца.

— И что? Три месяца — срок? Он и раньше бросал. На полгода хватало — максимум.

— Я тоже ему так говорю.

Любка посмотрела Римме в глаза. В глазах — детская растерянность и мольба.

— Люба! — сказала твердо Римма. — Не вздумай ему уступить. Это лишь бы тебя вернуть. Потом все по новой пойдет. Опять будешь голосить. Оно тебе надо?

— Не надо, — эхом отозвалась Любка. — Но если бы ты слышала, как он говорит… Говорит и плачет. Я никогда его таким не видела.

— Не видела? Ты что, встречалась с ним?

Любка спохватилась, но было поздно. Она покраснела.

— Да… Виделись… Недолго.

Римма так разозлилась — чуть кулаком не стукнула.

— Ты же мне клялась, что если когда и увидишь его, так только в суде!

— Да… — мялась Любка, мучаясь под свирепым взглядом Риммы. — Но он так просил…

— Да они все просят! — взорвалась Римма. — Когда им надо. А потом плюют в морду и делают, что хотят.

Любка со страхом покосилась на нее.

— Ты домой не пойдешь?

— Пойду! — выкрикнула Римма.

Она вдруг поняла, что Любка боится ее.

Ну и пусть боится. Дура. Поверила этому идиоту. Дом он построит. Как бы не так. Небось, уже задумал что-то пакостное. Как все они задумывают.

— Но ты зря так, Римма, — робко сказала Любка. — Он и вправду изменился. Если бы ты его послушала…

— Не хочу я его слушать, — отрезала Римма. — Не верю я твоему Вовчику, и тебе верить не советую. Он тебе голову дурит, а ты уши развесила.

— Да не верю я… — пробормотала Любка.

Римме на миг стало ее жалко. Чего накинулась? Бедная девка мучается, а она — кричать. Все Валера виноват! Довел до чего гад. Лучшую подругу чуть не растерзала. Хотя — и подругу надо поучить. Уж больно слаба на уговоры. Только пошепчут на ушко — и поплыла вся. Делай с ней, что хочешь. А потом — крики и слезы.

— И не верь, — гоня жалость, сурово приказала Римма. — Если ты его снова простишь, я на тебя обижусь. И помогать не буду. Слышишь?

— Слышу, — отозвалась Любка.

— Держись твердо. Решила бросить — бросай.

Римма улыбнулась, погладила Любку по голове.

— Да ты таких Вовчиков сто найдешь! На чёрта тебе этот алкаш?

Любка глянула Римме в глаза — отстраненно.

— Там скользко, — сказала она. — Иди осторожно.

— Я знаю, — ответила Римма. — Я всегда осторожна.

Расстались хорошо. Прошлись еще по Михалычу: тоже, старый козел, хорош. Как так, лезет со своими лапами, ласковый — оторви да брось. А как до дела доходит, начинает из себя инвалида строить, про болячки свои ныть. Хорошо хоть соли успел наколоть, прежде чем удрать. А мог бы и раньше психануть. Коз-зел.

Любке еще предстояло на соли убиваться. Но у нее хоть операторы — мужики нормальные. Оба с понятием и не задохлики какие. Хотя и Любке хватит. До ночи провозятся.

— Там два ведра почти полных, — наказывала Римма, одеваясь. — Фильтр не сработался, но ты посмотри…

— Ага, — кивала Любка, — хорошо.

И посматривала на Римму нетерпеливо.

Римме показалось, что та рада была, наконец, ее выпроводить. Ну, понятно. Получила за Вовчика, вот и дуется. А как ты думала? Молчать буду? После того, как ты сто раз тут ревела, жаловалась и клялась мне: никогда-никогда? Если ты забыла, то я помню. И тебе, дуре, не дам забыть. Потом же еще и благодарить будешь.

В норковой шубе, в норковой же круглой шапке, в дорогих замшевых сапогах Римма смотрелась очень внушительно. Любка, несмотря что подруга, взирала с завистью. Другие пережить не могли. А Римма себя не стесняла. Она получала тут чепуху, даже не снимала с карточки. Зато получал муж — и в этом была ее сила.

— Валеру не будешь ждать? — спросила с улыбкой Любка.

Знала, что не будет, но улыбкой давала понять, что ничего страшного не произошло, перемелется.

Римма нахмурилась в ответ — не тянуло ее улыбаться. И из-за Валеры, и Любка неожиданно расстроила со своим Вовчиком. Как предала, что ли. Еще одна.

— Сам дорогу знает, — сухо ответила она.

Любка кивнула.

— Ну да.

Римма хотела выйти через заднюю дверь, ту, что была возле кабинета начальника. Но решила выходить через переднюю — пусть видит. Спустилась вниз, прошла мимо дежурки — и вдоль котлов устремилась к двери. Знала, что Костик увидит ее и доложит Валере. Она не ждала, что Валера побежит следом. Не в его привычках. Но пусть знает, что она уходит, не дожидаясь его. Это четкое послание, и он прочтет его верно.

И сделает выводы.

Пусть только не сделает!

Открыв дверь и пропищав напоследок зуммером, Римма вышла в ночь.

Одна.

Редко ей приходилось возвращаться с работы одной. По пальцам можно пересчитать. А вот так, зимой, ночью — никогда. Но просить же не будешь: проводи. Какое! Это после случившегося? Щас.

И Римма смело двинулась вперед.

Через территорию комбината пробиралась медленно. Под ногами мерзлые бугры, обломки кирпичей, снежные заносы, огрызки льда, растертые машинами. Дорога называется! Пока до проходной доберешься — от сапог одни махры останутся. Освещение скудное, приходилось подсвечивать себе фонариком. Здесь все с фонариками ходили, привыкли.

Пройдя через проходную, пошла быстрее. Думала, по асфальту, но по асфальту — лишние полкилометра. И ветер в лицо — вот что остановило. Пошла, как ходили обычно: напрямую, через деревню.

И быстро раскаялась.

Идти через деревню было откровенно страшно. Римма даже не ожидала, что ей будет так не по себе. Громадная фигура Валеры, вечно бредущая следом за ней, настолько внушила ей мысль о безопасности дороги, что она как-то этой дороги и не замечала.

Теперь же шла и боялась, как маленькая девочка.

Боялась всего.

Переулков. Узких, черных, как норы, откуда мог вывалиться, кто угодно.

Кустов. Они шевелились под ветром. И казалось, что кто-то таится в них, и лезет навстречу, раздвигая сучья нетерпеливыми, крючковатыми пальцами.

Машин. Редких, но оттого еще более опасных. А что они ездят по ночи, когда все нормальные люди давно дома сидят? Ясно, кто ездит…

Собак. Те хрипло лаяли на нее из-за заборов, передавая друг другу по цепочке. А что, если выскочит которая? И шубу порвет, и все другое. Ужас!

И когда впереди вдруг показались два шатающихся собачьих силуэта, Римма застыла на месте. Все. Конец.

Собаки шли прямо на нее, опуская головы то выше, то ниже — будто подкрадываясь к добыче. Это были, скорее всего, обычные деревенские барбосы, но в этой ночи, в безлюдье и зловещем завывании ветра они показались Римме настоящими людоедами — чистые звери.

Она остановилась. Они неуклонно, беззвучно приближались, то низко припадая к земле, то резко вскидывая головы, вырастая до устрашающих размеров. От темноты оба казались черными, как смоль, и от этого еще более звероподобными.

Цепенея от страха, Римма оглянулась.

Никого.

Тогда она направила на них фонарик — прямо в морды. Может, отпугнет?

Фонарик высветил глаза, блеснувшие ртутной зеленью, узловатые лапы — но никак не остановил их приближение.

И Римма, оледенев от ужаса, использовала свое самое грозное оружие, о котором она в страхе совсем позабыла. Но страх же ей о нем и напомнил.

— Пошли вон! — вдруг гаркнула она, когда первый пес, забирая вправо, намеревался пробежать между ней и забором или заскочить в тыл, как ей показалось.

Крик был такой силы, что собаки рванули в разные стороны, и одна даже взвизгнула, — несчастная.

Путь был свободен.

Одержав столь легкую победу и чувствуя небольшие угрызения совести — напугала бедных псин, а они, поди, голодные, замерзли совсем, — Римма дальше уже пошла спокойнее.

Но шла и проклинала Валеру.

Все по его вине! Идет тут одна, мучается. Пьяницы, бандиты со всех сторон. Темень. Собаки вот лезут… Едва шубу не порвали. Бросил ее. А ей отбивайся. Вон, ноги еще трясутся. Ему что, он такой бугай, топает себе и топает, кто на него полезет, он сам кого хочешь напугает, а она иди и бойся, кто его знает, кто еще в этой темноте встретится. Бессовестный! На соли бросил, здесь бросил, скот, только просить умеет, а вот как с ней поступает…

Пройдя почти всю деревню — пролетев, — Римма увидела радугу огней над железнодорожной станцией и успокоилась. Пошла уже медленнее, легче. Посматривала на дома за заборами, темные, в земле плотно осевшие, на светящиеся в них окна, желтые, голубые, розовые, на голые деревья в садах, будто обнявшиеся скрюченными ветками, чтобы согреться, и думала, постоянно думала.

Глава пятая

Через пути Римма ходила обычно по низу, напрямую. Но сегодня дорогу загородил товарный состав, вставший без движения на первом пути, и она пошла через переходной мост.

На мосту людей сбивало к перилам, как рыбу в сети. Римма придерживала рукой шапку — сорвет, поминай как звали. Через шубу, через два свитера, через теплое белье так прохватывало — отнимались внутренности. Ветер гулял по путям, как по реке, ничто его не сдерживало. Да еще мороз за тридцать — когда эти морозы кончатся? И где та оттепель, о которой говорил Павел? Хорошо, дом рядом. Почти дошла.

Внизу было чуть тише. На остановке безлюдно — всех кого куда загнало. Обросший ледяной шкурой, стоял автобус боком к ветру, как бык. Вокруг него сгрудились маршрутки, пускали густо дым — грелись.

Римма зашла в магазин. Перевести дух от ветра, и купить Тишке вкусненького. Прошлый раз купила ветчины — не стал, паразит, есть. Понюхал, мордой покрутил — и не стал. А ветчина хорошая была, дорогая. Разбаловался страх. Она уже и не знала, чем ему угодить.

Выбрала паштет с гусиной печенкой. Он гусиную печенку любил, может, понравится. Но может и заартачиться, забраковать. На него находит. Ест что-то, ест — потом как отрезало. Что только он не перепробовал! Какие только деликатесы ему Римма не переносила! Измучилась вся. Что когда-то, как все нормальные коты, консервы всякие ел, корма, про то давно забыла. Он себя и котом-то не чувствовал, чтобы есть котиное. Ну да! Он был не меньше человека, а Римма подозревала, что и больше. Муж над ней издевался, а она знала — мужу до кота далеко. О, как далеко…

Вышла из магазина и совсем уже неторопливо, не боясь ни ветра, ни мороза, ни чего-либо еще, пошла домой. Благо дом — вот он, отсюда виден.

Дом был четырехэтажный рослый красавец. Римма любила его — обожала. Что от путей недалеко, поезда грохочут, свистки воют, диспетчеры переговариваются — мелочь. Привыкла давно. Только спится крепче под этот шум. А дом хороший. Комнаты просторные, потолки — три с половиной метра. Хоромы. Ее личные трехкомнатные хоромы. С кладовкой, балконом, кухней в десять метров и подвалом внизу. Когда двадцать лет назад Толику дали эту квартиру, Римма долго не могла поверить, что бывает настоящее счастье на свете. Может быть, тогда с ней и случилось это — вера в странное. В необъяснимое. А как было не поверить? После тесноты и непроглядное может вдруг оказаться на чём-то вроде облака, квартира была на верхнем, четвертом этаже. И с этого облака глядеть вниз, и земли, тяжкой, душной, не чуять, и думать — не может быть! Потому что не может быть.

До сих пор это чувство ее не покидало.

Но сейчас она думала о другом.

Валера.

Римма поднялась наверх, почувствовав на последнем пролете, что слегка задохнулась. Все-таки вымотала ее эта соль. И через деревню неслась, как бешеная. Собаки еще… Надо себя беречь, а то так и до врача недалеко.

Она вошла в квартиру и мгновенно почувствовала: что-то случилось. И хотя Тишка, как обычно, вышел встречать ее, и терся о сапоги, обнюхивал сумку, вытягивая шею, — что-то случилось.

— Ну, что тут у вас? — спросила она у Тишки.

Тот посмотрел ей в глаза, хотел что-то сказать — и не сказал. Римма верила: когда-нибудь скажет.

Она разделась — одна. Не считая Тишка. Никто не вышел ей навстречу, ни муж, ни сын. Хотя оба были в своих комнатах. У Толика горел свет и работал телевизор. У Сашки дверь в комнату закрыта. Но дома. Римма определила по одежде. Да и так слышала — внутренним своим чутьем.

«Поругались, что ли? — подумала она. — Из-за чего? Или Толик спит? Нет, в это время вряд ли».

Настроение, и без того мрачное, помрачнело еще больше. Римма разулась, занесла пакет с едой в кухню. Тишка лез мордой в пакет, не мог дождаться угощения.

— Тебя что, целый день не кормили? — раздраженно спросила Римма, отпихивая его.

Но Тишка в ее отпихивания не верил, и лез дальше. Римма осмотрела его миску: почти все, что она положила утром, нетронуто.

— Совсем ты зажрался, — проворчала она, вычищая миску в мусорное ведро. — Вот посажу на одну ливерку — будешь знать.

Тишка и в ливерку не верил, прекрасно знал, о чем она говорит. И внимательно следил за тем, как она достает из пакета рулет, отрезает от него изрядный кусок и кладет в миску.

— Подожди, пусть согреется! — попыталась удержать его Римма.

Но Тишка уже ворчал над рулетом, и жадным движением челюстей давал понять — то!

— Как хочешь, — сказала Римма сердито. — Жри холодное. Тебе же хуже будет.

Но еще какое-то время полюбовалась, как Тишка уплетает рулет. Завораживающее зрелище. Настоящий зверюга, хищник. Слава Богу, угодила. Хоть это не придется Толику доедать. Толик-то доест и не заметит, но все-таки в первую очередь хотелось Тишке угодить.

Угодила.

Она пошла в ванную, вымыть руки. И едва зашла — гнев ударил в самое сердце.

Тишка, или, если брать полное его имя, Тихон, был кот взрослый, семи лет от роду. Это был очень пушистый, предки чистокровные персы, дымчато-серый, с беловатыми подпалинами на морде и животе, очень умный, самостоятельный и всеведущий член семьи. Все, что он делал, было безупречно, по его мнению. Но этого же мнения придерживалась и Римма и заставляла остальных членов семьи считать так же. А что? Он не шумел, спать никому не мешал, под ноги не лез, на стол кухонный чтоб забраться — ни-ни, на мусорное ведро и цветы внимания не обращал. Да, привередлив был в еде. Но могут же быть у него свои слабости? Тем более что главной радости жизни он был начисто лишен — пришлось лишить, его же спокойствия ради. Вот и ушло все в гастрономический изыски — закон компенсации, так сказать. Зато ходил он по большой нужде исключительно в ванную, и даже не в ванную, а в раковину, находящуюся в ванной. Очень элегантно. Он запрыгивал в раковину, делал в ней свои дела и уходил. Все. Сам додумался, никто не учил. Оставалось только забрать то, что он после себя оставил, кусочком туалетной бумаги, бросить в унитаз — и нет проблем. Ни лишних расходов на наполнители, ни запаха — ничего. Ангел, не кот.

Все знакомые завидовали, мечтали научить своих, но попробуй научи. Не всякий обладает таким интеллектом. А то, что Тишка был кошачий гений, Римма поняла давно.

Хотя Толик все время над ней посмеивался.

Посмеивался, но в раковине за ним убирал, когда ее дома не было!

А сейчас не убрал.

В белой чаше фаянса, как на ресторанном блюде, сохла незамысловатая Тишкина фекалия. Сохла давно, судя по запаху. И если бы не закрытая дверь, Римма учуяла бы ее сразу.

И сразу бы побежала ругаться столиком — совсем обнаглел!

А так убрала из раковины и побежала. Как же, простить. Еще чего!

Она остановилась на пороге зала — комнаты, которую занимал Толик. У них у всех было по комнате: зал — у мужа, бывшая детская — у сына, спальня — у нее. У всех по телевизору, у сына телевизором служил громадный монитор компьютера, — у всех по своей двери, у всех — свое законное личное пространство.

С одной только поправкой: все это пространство целиком принадлежало Римме.

И Тишке, само собой.

Толик лежал на диване, смотрел в телевизор. Смотрел, как всегда, хоккей — кошмарное занятие. Живот Толика лежал на диване, как его близкий друг. Смотрел вместе с ним хоккей. Не в одиночестве, то есть, муж время коротал.

— Ты что не мог вынести за котом? — закричала с порога Римма, с отвращением взирая на живот мужа.

Совсем поросенок. Карась, как зовут его друзья. Ну, чистый карась.

А щеки — когда он разъел такие щеки? Шире головы в два раза, как шары к лицу привязаны.

Толик слегка повернул голову и живот.

— Иди ты… со своим котом! — с финальным повышением интонации прокричал он в ответ.

И отвернулся.

Римма опешила.

Что они все, сговорились сегодня? Что за день такой?

Чтоб Толик ей так ответил? Ну, соврал бы, что не видел — она бы побурчала и успокоился.

Нет, заорал в ответ — и как заорал. Как врагу какому. Что она ему сделала?

Но Римма была на своей территории и в полных своих правах, и отступать от этих прав не собиралась. Особенно после того что случилось в котельной.

Но то в котельной. А то дома. Посмотрим, кто здесь кого!

И потом — неплохо было разрядиться. В самый раз. И повод подходящий. Ничего особенно, а орать можно сколько угодно. Потом же легче мириться.

— Валяешься на диване день! — еще громче закричала Римма. — Трудно задницу оторвать? Вся ванная провоняла, от обеда, наверное, лежит.

— Плевать мне, что там лежит! Тебе воняет — возьми и убери. Приходят тут и начинают строить…

— Я на работе была! — закричала Римма. — Когда мне было убирать? А ты день провалялся.

— У меня выходной! — рывком занимая сидячее положение, заорал в ответ Толик. — Хочу и валяюсь. Не твое дело. Имею право. Не то что некоторые!

— Кто это — некоторые? — возмутилась Римма. — Когда это я валялась?

Упрек в самом деле был незаслуженный: она была работница неутомимая, и Толик это знал.

Но в следующую минуту все прояснилось.

— А вон за стеной сынок твой. Он что там днями делает? Чего ты с него не спросишь?

— А что ты на него переводишь? — не растерялась Римма. — Он там занимается, у него сессия. Он, может, и не видел даже…

— Все он видел! — перебил, свирепея, Толик. — Но его ж не заставишь ничего делать! Сама разбаловала дармоеда, а ко мне ругаться бежишь.

— Почему это дармоеда? — опешила Римма. — Он учится!

— Учится? Знаю я, как он учится. В игры там свои днями играет. А на работу не устраивается!

— Ты же знаешь, он найти не может… — пробовала защитить сына Римма.

Но Толик разогнался — не остановить.

— Не может! — вскакивая с дивана, крикнул он. — Если бы искал, давно нашел. А он дома сидит и ничего не делает. А покупает самое дорогое — за мои деньги!

Толик швырнул Римме упаковку от кассетной бритвы.

— Вот, смотри! Сколько это стоит?

Римма знала, сколько это стоит. Это была очень дорогая бритва, последней модели. У Сашки была нежная кожа, и он выпросил денег на дорогую бритву. Ну да, баловала его Римма, а как она могла не баловать? Сын же.

— Ты где это нашел? — спросила она спокойно, пытаясь снизить накал разговора.

Сама уже была не рада, что начала. Но не начала бы она, Толик бы начал. Не зря эту упаковку держал под рукой и за Тишкой не убрал, готовился.

— В ведре, где! — выкрикнул Толик.

Римма поняла. Сашка сглупил. Выкинул упаковку и не содрал ценник. Поленился или не доглядел. А Толик увидел случайно, должно быть, и взвился. И как еще взвился — не унять.

— Я себе покупаю кассеты самые дешевые, — продолжал он. — А он — вон какие! В десять раз моих дороже. На какие шиши? На мои. И шмотки у него будь здоров, а он уже год нигде не работает!

— Но это он еще покупал, когда работал, — не замечая, что стала оправдываться, заметила Римма.

— Не надо! — крикнул Толик. — Ботинки зимние в начале зимы купили — работал он? Ага, работал. Дома сидел, ничего не делал. А за ботинки тоже, небось, отвалили, как за станок этот.

Дался ему этот станок. Хотя да, ботинки были кожаные, немецкие, не покупать же дешевку парню. Он с друзьями, девушками гуляет, что ему китайскую клеенку носить? Но Толику этого не объяснить, и потому у Риммы с Сашкой давно был уговор — держать стоимость вещей от отца в тайне. Для общего спокойствия.

Не удержали. Сашка, Сашка… Балбес.

Слушает их разговор? Или сидит в наушниках и ничего не слышит? Как бы не прибежал — не надо этого. Сами разберутся.

— На ботинки бабушка ему дала, — соврала Римма. — И я немного добавила. Старые у него совсем развалились.

— Ничего, походил бы в старых! — не поверил Толик ни первой лжи, ни второй. — Быстрее работу нашел бы.

От, заколодило. Он и раньше про работу эту бубнил, но как-то спокойнее. Советовал что-то сыну, вникал в его проблемы: да, попробуй, найти хорошую работу молодому человеку, без образования и связей!

А тут как с цепи сорвался. И видно — не уступит.

Дурацкий ценник.

Но чего он кричит на нее? Она там вкалывала, как проклятая, мерзла, через деревню одна тащилась, а он тут, належавшись на диване, из-за какой-то ерунды орет, как резаный. Карась!

— А чего ты про Сашку начал! — закричала Римма, снова ощутив приступ гнева, и оттолкнувшись от него, как от твердого, вовремя нащупанного дна, добавила: — Я тебе про кота говорила. И нечего тут виноватых искать!

— Иди-ка ты со своим котом! — заорал, багровея, Толик.

— Сам иди! — не осталась в долгу Римма. — Дурак!

Толик стоял перед ней, приземистый, круглый, шире прохода в дверь, с раздутыми, как жабры, щеками, и она ненавидела его так, что готова была вцепиться в эти щеки и таскать их из стороны в стороны, пока не оторвутся.

— Кто дурак? — вдохнул полную грудь воздуха Толик, становясь от этого еще больше.

В глазах его загорелось страшное, какая-то неведомая до того решимость, отчаянность последнего шага, и Римма вдруг ощутила словно удар раскаленного шила — от живота вверх, к сердцу и нижней челюсти. Горло онемело, и, показалось, отнялись руки.

Знает?!

Неужели знает и сейчас скажет?

— Сама ты дура! — зарычал Толик с подвизгом. — Нашли себе тут ишака и едут оба на нем.

«Не знает, — поняла Римма, мгновенно твердея. — Ничего не знает…»

Сколько лет уже терзал ее этот вопрос: знает муж про них с Валерой или нет? Да, ему доносили доброжелатели, еще давно, сразу, как только все началось. И был у нее с Толиком разговор. Но тогда Римма с легкостью развеяла его сомнения, еще и посмеялись вместе. Толик Валеру знал давно, тот, бывало, заходил в гости. На шашлыки ездили. Даже с ремонтом как-то помог. Толик присматривался к нему, ревновал втихую, но не верил.

На том Римма и стояла. Подозревает, но не верит. Ничего, то есть, не знает.

И привыкла к этой мысли, и страх разоблачения едва копошился в глубинах ее сознания, как нечто, серьезной опасности не несущее.

Но иногда прошибало: а вдруг?

Толик, даром что разъелся и обдиванился, был мужик как мужик. По молодости, когда еще выпивал с друзьями крепко, мог и подраться во дворе — до кровавой юшки. И силы в нем хватало — Римму вскидывал на руках, как перышко. И характер мог показать: на работе его уважали.

Со временем Римма-то его подмяла, целиком себе подчинила. И бояться перестала — разве Толик ее тронет? Кто, Толик? Да ну, какая глупость… Да никогда!

Но сейчас видела: мог.

И страх, ее пронзивший, ясно давал понять: опасность никуда не делась, она тут, прямо перед ней. Стоит и орет, раздувая щеки, и дай ей повод — пойдет напролом, не остановишь.

Но Римма была сильная женщина. И биться за себя умела. И потому, не показав виду, что она чего-то испугалась, выпалила в ответ:

— Да подавись ты своим деньгами! Жмот.

— Что? — вздрогнул всем телом Толик. — Я жмот?

— Ты, кто же еще! — не отступилась Римма.

Толик жмотом не был — иначе не отдал бы свою карточку в ее полное и единоличное владение. И никогда не сверял доходы с расходами — верил. И все же копошилось в нем это мужское, извечное, от брюха идущее: как бы не объехали его в дележке у котла, не обделили куском, не уморили.

И за авторитет свой главы семейства опасался: сели на шею и погоняют. А он знай, паши. Дураком делают за его спиной и еще претензии предъявляют. Как не закричать: караул?!

— Все, пошла вон отсюда, — вдруг спокойно, и оттого особенно нехорошо, сказал Толик.

Римма озадаченно посмотрела на него.

До того странно он себя вел — она не знала, что думать.

Неужели знает? Знает и не решается сказать.

Римма жадно, как видя впервые, всмотрелась в лицо мужа. Лицо было сглаженным, дутым, без малейших признаков костей под кожей. Тюлень, а не лицо. Только нос возвышался чужеродной горбинкой. Откуда у него эта горбинка? И сыну передалась. Подбородок упрямо выдвинулся вперед, надбровье как занесенный кулак. Взгляд был сосредоточен и жесток.

Неужели знает?

Нет, не похоже. Так раскочегарило его — все сказал бы сейчас, что хотел. А раз молчит, значит, не знает.

Толик надвинулся на нее животом, как тараном. Римма невольно отступила, и перед ней в одно мгновение выросла дверь. Чуть по лицу не ударила.

Римма хотела толкнуть дверь, крикнуть еще что-нибудь, оставить за собой последнее слово.

Как он мог вообще, выставлять ее, хлопать перед носом дверью? Совсем одурел?

Римма посмотрела на дверь, подняла уже гневную руку — и удержалась.

Устала что-то. Да.

Глянула на Тишку. Тот во время ссоры стоял у ее ног, маленький, верный защитник. Даже бросил рулет, прибежал на помощь. Сейчас смотрел ей в глаза, понимал, о чем она думает.

— Ну, вас всех, — тихо пробормотала Римма, имея в виду всех, кто ее обидел, но только не Тишку, разумеется. Он всегда с ней, он ее никогда, никогда… Единственный.

И ушла — оставила поле брани. Не в ее правилах, но сейчас чувствовала — проиграет. Надо поднакопить сил, прежде чем давать новое сражение.

Но давать надо. Иначе нельзя.

Иначе жизнь кончится. Та жизнь, которую она так тщательно, по кирпичику, строила и которую считала единственно верной, безукоризненной, кончится. А это недопустимо.

Отступить она не могла. Могла только взять передышку — заслужила. Всем своим сегодняшним днем заслужила, работой этой дурацкой, болью своей, унижением, блеском собачьих глаз в темноте, диким ветром на мосту — всем.

А потому занялась тем, чем должна была заняться с самого начала — собой. И пошла в спальню.

Тишка бежал впереди, распустив поднятый хвост, словно факелом освещая ей дорогу.

В спальне был рай — так свою главную комнату Римма для себя оборудовала. Первое: повсюду цветы, пышные, выхоленные, каждый — восторг и радость. Потом мебель: теплый, светло-ореховый, натурального дерева, гарнитур удивительно точно гармонировал с цветами, покрывалом и шторами — третьим дивом рая. Шторы были фисташково-кремовые, переливчатые, из натурального шелка — деньги за них Римма отдала баснословные. Толик убил бы, если бы узнал. Но они были так плотно-невесомы, так прекрасны своими волнистыми узорами, собраны такими благородными складками и так подходили по цвету ко всему остальному — сердце замирало от счастья, на них глядя.

Все вместе это создавало в спальне вечное лето. Какие бы снега не шли за окном, какие бы не стояли морозы и не шли дожди, здесь всегда было нежное, легкое лето. Рай по представлению многих.

Именно так свою спальню Римма и ощущала: рай.

И не было места лучше на земле.

Кроме того, были премилые коврики на полу, как крошечные лужайки из подстриженной травы. Была плазма на стене, прямо перед кроватью, светильники, пара картин (одна — с букетом сирени, другая — с парковым пейзажем). Были зеркало настенное и огромное зеркало, встроенное в шкаф. Само собой, было прекрасное постельное белье из каталога. И в шкафу было все самое лучшее, и вообще здесь было все.

Как можно было устроиться лучше, Римма не представляла. Нет, представляла, конечно. Но тут она дальше своих возможностей не шла — благоразумия у нее хватало. И разъедать себе душу по тому, что недоступно и не будет доступно никогда, она не собиралась.

Что ее — то ее. И достаточно. У других и этого нет — близко нет. Так что все хорошо.

Вдохнув запах родной комнаты, Римма чуть успокоилась и принялась последовательно: переодеваться, снимать макияж, умываться, расчесываться, выбирать нижнее белье, перекладывать вещи, рассматривать себя в зеркало — одним словом, приводить свой внешний и внутренний мир в порядок.

Приводила долго, но привела. То есть, достигла главного: того внутреннего спокойствия и уверенности в себе, которое женщине нужнее любых гарнитуров и штор. Хотя, конечно, и шторы с гарнитуром нужны, как и все остальное.

Есть не хотела — объелась конфетами. Но пошла на кухню. Был уже десятый час. Римма достала помидоры, зелень и принялась крошить себе салат. Время благодаря работе в котельной она чувствовала несколько иначе, чем все остальные. День и ночь мешались друг с другом, и редко она укладывала свой распорядок в установленные нормы. В основном, руководствовалась ощущениями.

Но за здоровьем следила — о, да!

За неимением другого собеседника, общалась с Тишкой — привычно.

— Ну, понравился рулет? — спросила она.

То, что она положила в миску, было почти съедено. Значит, понравился. И Тишка, подкрепляя ее предположение, подошел к миске, обмахнул себя хвостом, как веером, присел и отъел еще немного — вот, мол, как понравилось.

— А я боялась, забракуешь, — сказала Римма. — Там еще назавтра будет. Завтра будешь есть?

Тишка смотрел на нее честно своими желтыми фарами: буду, мол.

— Знаю я, — проворчала Римма, не очень-то доверяя этой честности. — Сегодня сожрешь, а завтра будешь нос воротить. А он свежий, я спрашивала! И завтра будет еще свежий, что ему в холодильнике сделается?

Она включила вытяжку и закурила с наслаждением. Дома курила меньше, чем на работе. Тут было больше дел, некогда. И тем дороже ценила каждую сигарету — ее три минуты медитации.

Думала про Сашку. Сидит у себя, заперся. Надо бы сходить к нему, но не хотела мешать. Вдруг занимается чем? Лучше не влезать. Поесть он поел, она оставляла полную кастрюлю отбивных — почти пустая. Тут ее мужики ее не огорчали: сметали все, что ни наготовит. Сашку уже разносить стало — в отца. Стал есть меньше: сказал, в джинсы, летом купленные, не влезает, живот растет — стыдно. А по Римме, пусть лучше полный, чем тощий. Мужчина должен быть в теле. Иначе какой с него работник? Смех один, вроде Костика. Правда, Толик уже слишком разъелся. Как говорят, поперек себя шире. И щеки стали — ох, щеки! Когда у него наросли такие щеки? Или они всегда были, а она до сегодняшнего дня не замечала? Должно быть, были. Не за один же день они появились. Привыкла, каждый день видя, вот и не замечала. А сегодня…

А что сегодня?

Появился Сашка, отвлек от мысли.

Встал на пороге. Округлый, ладный, красивый — Римма залюбовалась. Хотя и в домашних шортах был, в старой майке — красавец парень. Лицо, главное, какое! Лоб высокий, умный, глаза большие, как у девушки, темные ресницы и сочные губы — ее губы. Носик, правда, в отца, но мужчину такой нос не портит. Наоборот, твердости придает, лихости даже.

По виду Сашки нельзя было сказать, что он ощущает сейчас в себе особенную твердость или даже лихость. Наоборот, был вял и как-то словно далек.

«Из-за Толика», — поняла Римма.

— Привет, — ласково сказала она, гася сигарету.

Не любила курить при детях, пустое.

— Привет, — отозвался Сашка, садясь на табурет к столу.

Он поймал убегающего Тишку, положил себе на колени, принялся гладить. Тишка терпел, косился на Римму — оцени.

Римма взглядом ответила: ценю, терпи. Надо.

Тишка закрыл глаза: ладно уж.

— Есть хочешь? — спросила Римма.

— Не-а, — отозвался Сашка.

Опустив голову, он гладил Тишку — водил рукой взад-вперед, как утюгом, думал про другое. Тишка чувствовал это к себе равнодушие, но, поглядывая на Римму, терпел. Впрочем, к Сашке он относился неплохо.

— Отец ругался? — спросила Римма.

Сашка скривил рот набок: ругался.

— Орал?

— Так…

Римма помолчала. Сашка недавно приехал с сессии, учился в областном городе заочно. Привез два хвоста. Из четырех экзаменов не сдал два. Плохо. Говорит, очень тяжело, всех валили. С ним друг ездит, тот тоже не сдал. Теперь надо пересдавать. Деньги за пересдачу, на поездку, жилье… Понятно, отчего Толик злой. Так это хорошо, ему сказали, что только один экзамен не сдан! Сказали бы про два — туши свет. Он и один еле пережил, бурчал неделю.

А тут еще станок этот, как назло.

Все сразу.

И Валера…

Не стала Римма укорять Сашку ни за упаковку от бритвы в ведре, ни за неубранное в раковине. Хотя и чесался язык. Видела: худо ему и так. Весь какой-то опущенный, вялый. Глаза прячет. Коту сейчас спину протрет, как только Тишка терпит? Из-за экзаменов так переживает, что ли? Или из-за отца? Тот тоже хорош, не мог сдержаться. Нашел повод — чепуху смехотворную. Вот эти мужики! Вечно у них проблемы не там, где нужно.

— Поел бы, — снова сказала Римма. — Там тортик в холодильнике, попей с чаем. Вкусный…

— Я знаю, мама, — отозвался Сашка. — Не хочу.

— Завтра тогда поешь.

— Ага.

Он посмотрел на нее, как давеча Толик смотрел. Точно хотел что-то сказать убийственное — и вот-вот скажет.

Римма замерла.

У этого что?

Не хвосты — из-за них так не был бы расстроен. Он уже на третьем курсе, хвосты были и раньше, тут он закалку имеет. Тогда что? Из-за отца? Расстроился, конечно, кому приятно, когда на тебя орут? Но Римма видела — не Толик причиной. Что же тогда? Влюбился? Она не знала его жизни вне стен дома, лишь кое-что, коротко, когда был в настроении и сам рассказывал. Так, обычная молодежная жизнь. «Движуха», как они говорили. Собирались, «тусили», выпивали — Сашка этим делом не увлекался, не в отца, слава Богу. Все в меру, все как у всех и по возрасту. Ходил на свидания — Римма это видела по тому, как тщательно иногда собирался. Бывало, и дома не ночевал. Но так, чтобы серьезно с кем — вроде ни с кем. Но кто ее знает, эту любовь? Она момента не выбирает, тут не было, а тут — вот она, здрасьте.

Неужели влюбился?

А то, может, хуже: жениться собрался?

Римма хотела спросить — и заробела. А вдруг скажет: собрался. Как ни мужественна она была, а тут чувствовала: ничего такого она знать не хочет. Не сейчас!

У Сашки застыл взгляд, рука остановилась, и Тишка тихонько выскользнул на пол, убежал в спальню. Надоели ему эти разборки, и Римма его понимала.

Сашка сидел, молчал. Смотрел перед собой.

А может, в игры переиграл? День сидит за компьютером, вот и ходит еле живой, весь отрешенный?

Хорошо, если бы так.

— Завтра что тебе приготовить? — спросила Римма.

— Что хочешь, мама, — уронил Сашка.

— Я цыпленка запеку в майонезе, — предложила Римма. — С корочкой, как ты любишь.

— Ага, — без энтузиазма согласился Сашка.

— Или, может, мясо по-французски сделать?

— Как хочешь, — повторил Сашка. — Что тебе проще…

— Тогда цыпленка, — сказала Римма. — Давно не делала. И салат с кальмаром. Ладно?

— Ладно, — кивнул Сашка.

Он усмехнулся чему-то, посмотрел на мать.

Она поняла: сейчас скажет.

Внутренне приготовилась к удару.

Ну! Я готова, давай.

Но сын огорошил, едва не убил.

— Я буду бросать институт, мама, — сказал он.

Сказал негромко, как бы даже равнодушно. Но в голосе чувствовалась решимость.

— Как это — бросать? — опешила Римма, больше всего испуганная не смыслом сказанного, а именно этой решимостью.

Всякого ждала, мысленно уже ненавидела будущую невестку, подгузники на внука надевала, но такого?

— Не хочется мне учиться, — сказал Сашка. — Неинтересно, и вообще…

— Как это неинтересно? — перебила его Римма. — Ты же мечтал в этот институт поступить. Хотел быть программистом. Сколько про это говорил! А теперь — неинтересно?

Сашка пожал плечами.

— А кем я буду? Сидеть на заводе или на фирме, за идиотами компы ремонтировать и получать копейки?

— Ну почему копейки? — возразила Римма, понимая, что не так сейчас надо говорить.

А как, не могла сообразить. Слишком неожиданно это на нее свалилось. Плюс все остальное — дурдом.

— А сколько мне там будут платить? — невесело спросил Сашка. — Особенно, на первых порах.

— Но ты же… говорил… эти, программы всякие писать хотел, говорил, озолотиться можно! Про эту, Силиконовую долину все твердил, или Кремниевую…

— Программы! — усмехнулся невесело Сашка.

Римма вдруг увидела, благодаря этой усмешке: взрослый человек сидит перед ней. Незнакомый, взрослый мужчина, он словно внезапно очутился на месте ее сына, пухлого, избалованного, ласкового мальчика. И говорит с ней суровым насмешливым тоном, как чужой человек.

— Чтобы написать классную программу, такую, которую купят разработчики, надо другие мозги иметь, — продолжал угрюмо Сашка. — Я этого не потяну, мама.

— Но почему? — слабо возразила Римма. — У тебя же получалось…

Привычный образ сына снова вернулся к ней. Но тот, новый, чужой и незнакомый, уже зацепился за память и не исчез, увы. Топтался в сторонке, усмехался недобро.

Еще одна напасть.

— Да, — отмахнулся Сашка, — что там у меня получалось? Баловался, пока ничего не знал. А как узнал…

Он замолчал, снова опустив голову.

— А что — как узнал? — начала злиться на этот общий против нее заговор Римма.

— А ничего! — повысил голос сын.

Он с вызовом посмотрел ей в глаза.

— Не дается мне это, — сказал он. — Сложно. Очень сложно. Простое — еще туда-сюда. А крутые темы я не тяну. Совсем! И какой смысл надрываться?

— Ну чего ты так уж надрываешься? — стараясь не язвить, хотя очень хотелось, спросила Римма.

— А, тебе не понять! — выкрикнул Сашка.

Он снова глянул ей в глаза — с отчаянием.

— Я этот экзамен по программированию все равно не сдам. Я в нем ни в зуб ногой. И профессор упертый, ни за что не примет… А главное, смысла нет. Не хочу больше учиться. Надоело. Я продавцом больше зарабатывать буду. Или в автосервис пойду. Друзья зовут. Прав папа. Чего мне на его шее сидеть, если толку от этой учебы нет? Только время теряю. И деньги ваши расходую…

Римма все поняла.

Мальчик обиделся. Он, когда поступал на заочный, как раз работал. Сразу после школы не поступил, баллов не хватило. Устроился в магазин компьютерной техники — по будущему профилю учебы. Ну, и работал год. И хорошо зарабатывал — втрое больше Риммы. Поступал на заочный по двум причинам: чтобы сэкономить родителям деньги, и, опасаясь, что на дневное не поступит — помнил первую неудачу. Поступил, начал учиться, — и работал в магазине, продавал компьютеры. Все шло хорошо. А год назад магазин закрыли. Сашка остался без работы. Начал тыкаться, куда мог. Или места нет, или платят копейки. Ну, сидел пока дома. Хотел подыскать, что получше. И засиделся. Римму его сидение не тяготило, все-таки учится парень, при деле. А вот Толик начал беситься. Поступал-то Сашка с уверениями, что будет работать, сам себя кормить и еще за учебу платить — немалые деньги, кстати. Весело уверял, ни минуты в себе не сомневаясь. Молодость, да. Потом, когда магазин закрылся, тоже еще хорохорился: пустяки, мол, все будет окей. Затем стал задумываться, мрачнеть. Римма-то не вникала, о чем он думает? Ее дело — накормить, одеть, обстирать. А сын — живет и живет, чего тут думать?

А он думал.

И учиться тяжело, и перспективы не радуют. Работу найти не может, переживает.

А тут еще и отец попрекает куском хлеба.

Толик!

Римме стало все понятно.

— Это ты из-за отца так? — спросила она, впиваясь взглядом в лицо сына.

Хотела понять: действительно из-за учебы он так говорит или все-таки отец?

— Нет… — отвел глаза Сашка. — Я давно уже хотел тебе сказать.

— Из-за отца! — определила Римма.

— Мама!.. — воскликнул Сашка, пытаясь ее остановить.

Но Римма уже бежала в комнату мужа.

Ну, все, теперь я тебе все скажу!

Будет он дверью перед ней хлопать.

Она распахнула дверь настежь, подбежала к дивану.

— Ты до чего, гад такой, ребенка довел! — заорала она голосом, разогнавшим собак в темноте.

Толик ошеломленно смотрел на нее снизу, не ожидал такого напора.

— Он институт уже хочет бросать! — продолжала кричать Римма, не заботясь о том, что ее слышат соседи.

А пусть слышат! Выживут. Не до них вообще.

Не до кого.

— Все из-за тебя, скотина! Рожа бесстыжая! Что он тебе сделал, что ты накинулся на него? — не выбирая слов, кричала Римма. — Знаешь, что он ответить не может, значит, можно издеваться? Да? Можно? А если он учебу бросит? Что ты тогда ему будешь говорить?

— И пусть бросает! — заорал Толик, приходя в себя. — На фига ему такая учеба? Дурость одна.

— Тебя не спросили, какая учеба! Учится и учится. Чем он тебе помешал? Объел он его, видите ли! Так ты отец, чтоб его кормить!

— Да? — взвился Толик, вскакивая по-солдатски. — А сколько я буду его кормить? Дома сидит днями, ничего не делает. Если бы он на самом деле на учебу ходил… А то не учится, не работает. В армию не идет. Бог его знает, чем он занимается! А покупает самое дорогое! Я что, еды ему жалею? Я только хочу, чтоб он делом был занят…

— Знаю я, чего ты хочешь! — перебила его Римма. — Ты только жрать в свое пузо хочешь, больше тебе ничего не надо. Вон, разъелся, смотреть страшно. Как ты комиссию проходить будешь? А все жалко ему! Смотри ты, сын его объел! Попрекает он!

— Я не говорил, что объел! — сделался багровым Толик. — Я сказал только, чтобы на работу устраивался. Сколько можно дома сидеть? А если тебе мое пузо не нравится, можешь валить к своей мамаше! Я никого не держу.

— Тебе надо, ты и вали! — не осталась в долгу Римма. — Я, между прочим, здесь живу, и это мой дом. И нечего тут хвастать! Если бы не я, ты бы давно спился, валялся со своими дружками под забором!

— Когда это я валялся? Да я… Да я вообще спортсменом был! У меня разряд по боксу, между прочим. А твой сын только и знает, что днями по клавишам бить.

— Не трогай его! — снова закричала Римма. — И так довел парня, не узнать. Спортсмен! Ты бы в зеркало посмотрел на пузо свое, на щеки…

— На себя посмотри! — не выдержал Толик. — Курица очкастая!

— Что! — побелела от гнева Римма. — А ты… Карась!

Давно договорились: физические недостатки друг друга не трогать, если уж ругаться начали. Римма первая нарушила договор: что-то у нее сорвалось, не смогла сдержаться. Не права была, да. Сильно не права. Лишнее начала говорить, обидное. Ненужное. Но так ненавидела сейчас мужа — за себя, за Тишку, за Сашку, за Валеру заодно, — и тронула запретное.

Зря.

Да что уж…

Толик завелся, ну, и Римма не молчала. Кричали друг на друга так, как никогда еще в жизни не кричали. Поминали самое обидное, забытое, — откуда вылезло, спрашивается? Про какие-то обещания до свадьбы, обманы, про скупость и злобу, про то, что никогда детей не любил — это Римма. Про хитрость, жадность к деньгам и вещам, про глупую мамашу и дурака-братца, про то, что всегда легкую жизнь искала и сына приучила, — это Толик. Про Валеру, правда, ничего не сказал — не знал, значит. Ну, и другое влезало, вплеталось в общее, накопленное и разросшееся вдруг, как опухоль.

Дико было. Но Римма ругалась с наслаждением. Во-первых, поняла, что Толик про Валеру ничего не знает, иначе в такой-то ярости уж точно не сдержался бы. И кричала без опаски, в полное свое удовольствие. Во-вторых, хотела поругаться хоть с кем-нибудь. Ну, и нашла. В-третьих, надо было отчитать Толика, не давать ему воли на будущее. В-четвертых, защищала сына. Чтоб такого больше не повторялось: упрекать деньгами. Они все-таки семья, а не каждый за себя. В-пятых…

Было поводов — не сосчитать. За каждый можно было до утра собачиться. И Толик не уступал, как в огонь бензина плескал. И Римма лишь сильнее вспыхивала. Откуда силы брались после соли и прочего?

Казалось, ляг ты уже и лежи. Спи.

Но Римма вцепилась в Толика мертво. Он пошел на кухню — она побежала за ним. Он шел обратно, она рысила следом, подгоняя себя криком.

Кричали оба. Римма громче и больше, сказывался перевес в интеллекте. Толик мощно и раскатисто: эхо било в стены и сотрясало их явственно.

Коты, дети, домовые попрятались по углам и не дышали. Сашка было высунулся на минуту — хотел успокоить родителей. Но так глянули, рявкнули оба — он и пропал. И правильно сделал.

Тишка — тот и не пытался. Отсиживался в недрах спальни — в раю. Он был слишком мудр и слишком себя любил, чтобы тушить пожары своей мягкой шерсткой. К тому же можно было и нарваться: Толик в гневе способен на всякое. А нога у него — тумба. Оно Тишке надо? Хотя за хозяйку переживал.

Но это он ей после сказал.

А пока…

Пока кипел бой равных. Римма кричала — и удивлялась. Не думала, что у Толика столько накопилось. Вроде ничего такого за ним не замечала — такого количества обид и претензий. А вот же есть. И сколько! Чуть ли не больше, чем у нее.

Главное, что поняла из его крика: не жалеет она его. Не ценит ни капельки. За пустое место считает. Это больше всего жгло. За это и разорялся. И сыну рикошетом досталось, тоже должного уважения в нем не нашел. Бритва, «хвосты», безработица — повод. Причины были глубже и объемнее. И потому так орал, словно больное выкрикивал, жгущее нестерпимо.

Но Римма его не жалела. Не верила этой боли. Все это — придуманное. Никто его за пустое место не считал, чушь. Да, поступала она по-своему, но она всегда так поступала! И замуж сама пошла, не он же ее взял, как же, от них дождешься. И жизнь семейную сама строила, не его же слушать, с его дурацкими советами. По нему, так до сих с крашеными масляной краской полами и старыми полосатыми обоями жили бы. Да, она распоряжалась в доме всем. Так она хозяйка! И мать! На ней вся ответственность, как он этого не понимает? И потому дом — чудо, а не дом. Попробуй поспорь, не поспоришь. Потому что права. И не будет она каждую минуту спрашивать, что куда тратить. Делать нечего. Какая она тогда хозяйка? Посмешище одно, а не хозяйка. И любая женщина так скажет. Но при чем тут уважение? Ну конечно! Все мужики на этом уважении помешаны. Вечно им его мало, как продукта жизнедеятельности какого, который в магазине на развес продается. Сколько ни дай, все не налопаются. Вот стой перед ним на коленях, в глаза смотри, лови каждое слово и хвостиком виляй, вот тогда он будет счастлив, тогда сыт и доволен.

Ага, как же, дождешься.

Я тебе повиляю!

И неслось дальше, не остановить.

Но все-таки, рано или поздно, стихает любая буря. Даже семейная. Поэтому, прокричав часа два, прокатив все обиды по пять раз и одарив друг друга напоследок «бараном» и «овцой» — вся фауна была использована в полной мере и многократно, — они отцепились друг от друга и расползлись по убежищам.

До утра. Ибо не все было кончено. Римма и рада была бы на этом завершить. Но чувствовала: у Толика остался запас. А значит, будет новый бой.

Ладно. На сегодня хватит.

Навоевалась.

Тишка ждал ее на постели, как терпеливый кавалер. Фары горели тревожно — переживал.

— Все нормально, — сказала ему Римма, чтобы успокоить. — Лежи. Не бойся…

Сама легла рядом, включила телевизор. В голове крутилось: соль, Валера, не пришел, бросил, собаки, Толик, бритва, сын, институт, бросил, Валера, собаки, не пришел, соль, Валера, Толик, сын, институт, собаки, не пришел, Валера, не пришел, соль, собаки — мрак.

И остатки ругани, как осколки гранаты, засели в голове, вспыхивали болью, сотрясало дрожью.

Надо было срочно отвлечься. И Римма отвлеклась, знала чем.

Начала смотреть «битву экстрасенсов». Специально ставила на запись, чтобы посмотреть после работы. Не спеша, в постели, с Тишкой, внимательно. Очень любила эту программу. Уважала. Болела за участников.

Сейчас болела за белую ведьму Наталью, сибирячку. Наталья шла впереди всех. Такие угадывала вещи, дух захватывало. Римма до того ее подвигами увлекалась — ни о чем не думала, когда смотрела.

И сейчас не думала. Лежала, гладила Тишку, залезшего к ней под одеяло, и смотрела телевизор.

Тишка тоже смотрел — передачу эту он любил. Завел свой перламутровый горловой органчик и не отрывал взгляд от экрана.

Наталья сразу поразила. Сходу угадала, как был убит сын жившей в частном доме семьи. Не утонул в машине, как сказали в милиции, а забили до смерти бывшие дружки. А в милиции замяли, чтобы сынка мэра не привлекать к суду. Так вот.

Нашла еще Наталья заклад на безденежье — под старым ржавым корытом за сараем. Лежала денежка, а как туда попала, хозяева руками только разводили. Ясно, подложили добрые люди. Такие всегда найдутся. Наталья сказала, что снимет порчу. Вообще хорошая женщина, даром что ведьма. Всем помогала от души. Мать убитого сына вся исплакалась, слушая ее, и все благодарила. Сказала, что она и сама слышать начала сына, когда Наталья с ним разговаривала.

Римма тоже ловила «волну» в таких случаях. И иногда ей казалось, что и она что-то такое начинает слышать. Видения у нее случались регулярно. Чаще всего туман, редко что можно различить. А бывало — увидит что-нибудь и отчетливо. Разобрать только трудно, к чему это. Но все-таки Римма старалась. И очень следила за продвижением Натальи по «битве». Переживала за нее, как за родную. Наталья пока не подводила. Никто и близко с ней сровняться не мог.

И когда она набрала больше всего баллов и прошла без проблем дальше, Римма удовлетворенно перевела дух.

— Молодец, — сказала она Тишке. — Я не я буду, если она не выиграет!

Тишка посмотрел на Римму, мигнул согласно.

Он всегда с ней соглашался, умница.

Потом Римма поставила сериал — Сашка ей скинул на флешку сразу восемь серий. Время было позднее, но Римма на время не смотрела. Ночные смены смешали для нее день и ночь в одни сплошные черно-белые сутки. Когда спать захотел — тогда и ночь.

Пока спать не хотелось. Мельтешение в голове, на час улегшееся благодаря Наталье, снова ожило, погнало мысли: Валера, соль, сын, Толик, институт, Валера…

Не уснуть. И Римма стала истязать себя сериалом — прогонять меньшим злом большее.

Сериал был так себе. Сюжет ничем не удивил. Фантазии — ноль. Словно штампованная деталь: ни выступа, ни зазубрины лишней. Девица жила при богатом папе, бед не знала, замуж за красавца жениха собиралась, забеременела даже, планы радужные строила — грандиозные. Но папу убили, дом и машину за долги отобрали, красавец пропал, остались нищета, живот и бездомье. Горе горькое, так сказать. И девица, сперва чуть себя не порешив, начала пробиваться наверх. Было трудно, потом очень трудно, потом совсем труба, но новый красавец уже мчался на джипе, едва не сбил на переходе, и тут все закрутилось — и любовь, и достаток, и счастье. Римма таких сериалов пересмотрела километры, поначалу с интересом, потом — от нечего делать, потом посмеиваясь и ругаясь: одно и то же. Но смотрела, куда было деваться? Там были актеры молодые, красивые, чего не посмотреть. Одевались модно, машины дорогие, из салонов, как игрушки. Дома, квартиры, обстановку — это Римма всегда с неслабеющим интересом отсматривала. Бывало, если актеры известные, и ничего даже фильм, не жалко времени.

Сегодня — было жалко. Слабенькая муть, актриса — плакса, только и умела, что слезу пускать. Римма таких не уважала. Плакать — это дело серьезное, не пустяки какие. Есть повод — плачь. А так, чтобы каждую минуту, нет, это чепуха, так в жизни не бывает.

Но другого ничего не было, а щелкать пультом Римме не хотелось. Ничего путного не найдешь, только измучаешься туда-сюда прыгать. Пусть уже идет. Тем более дальше интереснее пошло. Негодяй, к которому нанялась домработницей героиня, такую жизнь ей устроил — хоть в петлю лезть. Римма и жалеть уже девку стала: дура, зачем ты к нему пошла? Точно до панели доведет…

Смотрела, пока не почувствовала — хватит.

Тишка уже давно спал, сериалов не признавая. Лежал на боку, головой на подушке, ровно дышал — человечек с милой плоской рожицей, с ушками и усами.

Инопланетянин. Римма его не трогала, гладить не лезла. Ему тоже досталось, напереживался, — пускай спит.

Не досмотрев серии, выключила телевизор.

Погасила свет. Легла на спину.

И заплакала.

Надо было поплакать, иначе не уснуть. Лучше всего горе выходило со слезами, любые беды вымывались. Римма лежала ровно, слезы, легкие, быстрые, стекали по щекам, как по стеклу, не задерживаясь. Римма их изредка вытирала, но так, чтобы не мешать. То, что ей руководило, само знало, когда начаться, а когда остановиться. Тут смотря какой повод.

Сейчас повод был — Валера. Девку из сериала жалко еще было. Кино, а бывает, бывает…

Все другое тоже было, но главное — Валера.

«Как он мог?» — думала Римма.

Предатель.

И в груди толчками, сладкими, конвульсивными, отзывалось: как он мог? Как он мог? Как он мог?…

«Как он мог?» — текло по щекам.

«Как он мог… — сжималось в сердце. — Как он мог… как он мог… как он мо… как он… мо… он…он… он…»

Когда глаза высохли и дыхание стало ровным, Римма легла на бок, лицом к Тишке, натянула одеяло на голову и заснула.

Глава шестая

Проснулась в восемь. Спала бы дольше, но зять должен был привезти Алешу. А для внука Римма готова была пожертвовать всем, даже сном.

Алеша — ее главная радость. Мысль о нем сразу отодвигала все проблемы, словно теплым ветерком. Еще не выключив будильник, Римма улыбнулась: Алеша.

А доспать решили после обеда. На смену идти в семь, наверстает.

Толик был уже в кухне, что-то ел вчерашнее.

— Тебе когда в рейс? — спросила Римма, стоя к нему спиной.

— Не твое дело, — ответил он, не поднимая головы.

Ну, не твое, так не твое. Римма не настаивала. Если такой самостоятельный, сам в рейс и соберешься. Еды в доме — полный холодильник, каши-картошки сваришь, хлеба-молока-кефира можно купить сколько угодно — неурожая в стране нет.

Толик работал машинистом, водил товарные составы. Получал очень хорошо. Но работа была сложная, сама по себе нервная. Внимания требовала — вагон. Железная дорога, понятное дело, место такое — гиблое. Когда-то, еще в молодости, Толик задавил человека — до сих пор снился. По его словам, всем машинистам, у кого было это, снятся. Вдобавок, не было четкого расписания. Как состав сформировали, так и в дорогу. То есть, все время на телефоне. Могли и утром вызвать, и днем, и вечером. Раньше, когда не было мобильных, вообще от квартиры, от домашнего телефона, далеко отходить нельзя было. Чтоб всегда на связи.

Непросто приходилось.

Толик, может, и поправился так: ел все время, нервы заедал. А еще комиссия ежегодная. Напасть, которую, как огня, боялись все машинисты. Трясли их там здорово, если что не так, отшивали на раз, и мужики, у кого еще здоровье сохранялось, теряли остатки его в ожидании комиссии. До нее всего три недели. Еще и поэтому Толик взвинчен, боится. Давление у него пошаливало, зрение начало подводить, и прочее по мелочам имелось. А там и педали крутить, и по беговой дорожке ходить, и другие нагрузки. И психолог их так пытал, будто в шпионаже уличить хотел.

Кто его знает, пройдет — не пройдет. Вообще должен. Так-то он еще не старый, кому ж работать, как не ему? Он специалист отличный, грамоты имеет, не должны забраковать. Хотя случается всякое. И Толик трусил, нервничал, ждал.

Римма всегда его сочувственно поддерживала. Как могла настраивала на благополучный исход. Комиссия — дело семейное, тут надо было постараться всем. Она, и без того на кухне чудеса творившая, старалась угодить. Пить ему не стоило, даже пива, лучше судьбу не искушать. Увлечений особых не было, кроме хоккея и футбола по телевизору, так хоть поесть себе в удовольствие. Когда был помоложе, любил к Римме поприставать, и она ему, конечно, не отказывала, комиссии ради, и вообще. Жена же.

Но со временем, перебравшись в зал на постоянное место жительства, располнев и постарев, Толик совершал свои эротические поползновения все реже, и Римма его не поощряла. Их близость стала до того редкой, что ее последние проявления можно было вспоминать и не вспомнить. Как прошлогодние морозы: вроде в январе ударили? Или в феврале? Или вообще никаких морозов не было, так, легкие заморозки?

Время очередного рейса Толик сообщал Римме заранее. И она собирала ему сумку, куда входили: две кастрюли с котлетами, отбивными, колбасками, жареной курицей, с кашей и макаронами, два термоса с кофе и какао, банки с закатками, колбаса, ветчина, яблоки, пирожки, конфеты, печенье — еле от земли отрывалась сумка. Толик иногда был в рейсе по двое-трое суток и больше сидел на дальних станциях с напарником в ожидании обратного состава, и еды требовалось чудовищное количество. Но Римма все собирала честь по чести, муж не голодал. И кушал домашнее, как положено семейному человеку.

Сегодня забастовал: не твое дело!

Ну, не мое, так не мое. После того что он ей вчера тут наговорил, Римме противно было бы ему и картофелину очистить, не то что сумку собирать, полдня у плиты корячиться.

Толик проявил характер — и слава Богу. Почаще бы так проявлял.

Хотя Римму знала: совесть ее кольнет. Даже не совесть — осторожность. Собирание Толика было такое же семейное дело, как и комиссия. Толик получал деньги — настоящие деньги, не ее зарплате чета. В переводе на доллары — в них Римма, по привычке девяностых, до сих пор переводила родные рубли — полторы тысячи. Иногда и до двух доходило, когда рейсы учащались. Она жила — и жила хорошо — за счет Толика, за счет его рейсов. Поэтому, когда его собирала, вносила свой вклад в семейный бюджет, и тем самым свою совесть полностью очищала. И Толика подпирала своим старанием — он это, конечно, не мог не ценить. Так Римма защищала себя и свой достаток котлетами и пирожками. А чем не оружие?

Сейчас он ее этого оружия лишал нарочно. Хотел, чтобы помучилась. Ощутила, кому и чем обязана. И представила, что вот он будет в дороге давиться сухомяткой по ее вине. А ведь она считает себя отличной хозяйкой, у которой нет изъянов — так вот пусть будет хоть один. И пусть ей будет стыдно. Пусть задумается, чем это все может для нее кончиться. Нищетой в конечном итоге.

Но Римме, удивительно, не было ни стыдно, ни страшно. Зла была до того на всех, на них, ослов неблагодарных, что никакого стыда и страха не чувствовала. В помине не было. Только злость и ничего больше. Даже Тишка раздражал, вертевшийся под ногами.

И обида на Валеру никуда не делась. Наоборот, утром, когда вспомнила, слезы сами навернулись. От недосыпа, да, но и от обиды.

И что там Толик ей характер показывал — она сейчас к этому показу глуха была. Толик ей почти как брат, она к нему, как к мужчине, и не относилась даже.

У нее был Валера — и все.

Но Валера…

Нет, ну, как он мог так поступить?

Как?

Позвонили в дверь. Денис, зять, привез Алешу.

Римма пошла в прихожую. Толик уплелся к себе — переваривать завтрак. Даже внука не пошел встречать. Не хотел с ней стоять рядом. Кто его знает, может, он и смутился ее молчанием. Ее нежеланием сдавать позиции — признавать вину. Даже перед рейсом.

Римма не хотела про Толика думать. Никуда он не денется. Сам еще подлизываться будет. Ему пожрать — главное в жизни. А кто его кормит? То-то же. А стоять у плиты — он понятия не имел. И пусть себе побесится. Не испугает.

— Бабушка! — раздалось из раскрытой двери.

Когда Дашка только родила, пять лет назад, и Римму вдруг со всех сторон стали называть бабушкой, она хотела от этой «бабушки» бежать на край света. Она была молода, желанна, сильна — девушка практически!

И вдруг как дубиной по хребту: бабушка!

В панике стала приказывать, чтобы ее бабушкой не называли. Что она не готова! Что рано ей в бабушки!

Все смеялись, считая это шуткой, и «бабушка» осталась. Естественно. А коли правда — бабушка? Беги от этого не беги, называй не называй, а сути не изменишь. И, с год помучившись, Римма сдалась — бабушка.

Но в душе сопротивлялась отчаянно: не бабушка я, не бабушка, не бабушка-а-а!

И лишь когда вот то крошечное, что было красным, беззубым комочком, выросло в гриб-белоголовик, с этим пряным, солоноватым запахом от макушки, с нежными цепкими пальчиками и глазами в пол-лица, и стало называть ее сначала «баська», потом «бабаська», а потом — то самое, запретное — «бабушка», да так чисто, доверчиво, что она сама поверила наконец: да, бабушка.

Пусть!

Ради вот этого белоголовика, пусть. Потому что жизни уже без него не представляла. И слышала уже «бабушка» будто другим ухом — ожидающим, ликующим. Истинным.

Алеша, запакованный в толстенный комбинезон, как в подушку, кинулся ей на руки.

— Привет!

— Привет, привет, — присев к нему на корточки, обняла шуршащую болонью Римма. — Не замерз?

— Мы же только из машины, — сказал Денис, входя следом. — Когда ему было замерзать? Здравствуйте.

— Здравствуй, — улыбнулась зятю Римма.

Зять был хороший. В том смысле, что во всем подчинялся дочери, не пил и хорошо зарабатывал. Собой он был не слишком заметен, не мачо далеко. Невысок, белобрыс, курнос, хотя в плечах крепок, и характер имел довольно независимый. Римма пробовала руководить — сопротивлялся. Поначалу притирались трудно, но Римма видела: дочь в их семье главная, и не стала давить. Хотя порой очень хотелось.

Потом все выровнялось, приняло нужные формы, всех устраивающие, и затвердело: вот так и будет теперь. И ничего уже не изменится, и хорошо. Но все же Римма знала: нельзя давить. Уколет. А что помнил зять — об этом она могла только догадываться. Но подозревала, и у него есть свои зарубки.

— А где Тишка? — спрашивал Алеша, пока Римма его раздевала. — Убежал? А Саша?

— Надо говорить — дядя Саша, — вмешался Денис.

— А где дядя Саша? — поправился Алеша, виновато взглянув на отца.

Римма тоже взглянула, но с досадой: лезешь ты, зануда! Без тебя разберемся. Поезжай уже в свой банк. И хотя зять был прав, Римме его правота не нравилась. Вечно он с этой своей правильностью! Бухгалтер.

— Дома дядя Саша, — ответила Римма ласково.

— И дед? — спросил Алеша, держась за ее плечо, пока она его разувала.

— И дед. Все дома.

— А Тишка? — снова спросил Алеша, вертя головой. — Убежал?

— Здесь Тишка, — ответила Римма. — Сидит где-то.

— От тебя прячется, — засмеялся зять.

Это была правда: Тишка, как только позвонили в дверь, умчался из кухни в спальню. И там спрятался под кровать — единственное убежище, где его не мог достать Алеша. Но ставить об этом в известность ребенка не следовало, он же будет переживать! Все-таки Денис туповат, это Римма всегда подозревала.

— А почему прячется? — спросил Алеша.

— Поиграть с тобой в прятки хочет, — опередила зятя Римма. — Ну, пойдем чай пить?

— Он уже пил, — сказал Денис. — И завтракал.

Он поставил на пол сумку.

— Здесь одежда, Даша положила, переодеться если что. И еще там сок, фрукты…

— Что я сока ребенку не куплю? — обиделась Римма.

— Это специальный, экологически чистый.

— Нашла бы и специальный.

— Римма Игоревна, вы же понимаете, что питание — это очень серьезно. Дети болеют часто оттого, что их кормят непонятно чем.

— А ты много детей вырастил? — не удержалась Римма.

— Нет, — отчеканил Денис. — Но я знаю, о чем говорю. Алеша в садике съел какую-то дрянь, вот и заболел. Там половина детей переболела…

Из своей комнаты высунулся Сашка, лохматый, вялый, повис плечом на косяке, почесывая одной ногой другую.

— Привет, — улыбнулся он Денису.

Они обменялись рукопожатиями.

— Спишь еще? — насмешливо спросил Денис.

— Спал… — отозвался Сашка. — Пока ты не приехал.

— Опять полночи в танки играл?

— Пошел ты, — беззлобно отозвался Сашка.

Он потрепал Алешу по голове.

— Здорово, племянник.

Тот радостно заулыбался.

— Привет! А где дед? Тоже от меня прячется?

Сашка засмеялся, посмотрел на мать. Та по его взгляду поняла — думает о том же, о чем вчера.

Ладно, после разберемся.

— Да, — спросил Денис, — а где Анатолий Иванович? В рейс ушел?

— Собирается, — буркнула Римма.

Денис глянул на нее, на закрытую дверь в зал — что-то понял. Не стал дальше спрашивать — не его дело. Начал пояснять Римме, что из еды и питья лучше Алеше не давать, и какое лекарство пить — там, в сумке, лежит, и во сколько его следует положить спать…

— Да помню я все! — едва сдерживаясь, перебила его Римма. — Не волнуйся, досмотрим как-нибудь.

Такой заботливый папаша! Сил нет.

— Только на улицу его не водите, — наказывал, пятясь в дверях, Денис. — Там мороз, а он недавно температурил…

— Поняла, все поняла, — чуть не выталкивала его уже Римма. — Давай, иди, на работу опоздаешь.

— В шесть я его заберу, — крикнул в щель Денис.

— Хоть в семь, — отрезала Римма, закрывая дверь.

Она повернулась — Сашка с понимающей улыбкой смотрел на нее. Римма закатила глаза и покачала головой — ну, достал!

— Зато хороший муж, — сказал Сашка.

— Посмотрим, каким ты будешь, — ответила строго Римма. — Завтракать иди!

— Потом.

Сашка скрылся в дверях — пошел досыпать.

Совсем распустился. Может, и прав отец?

Толик, похоже, объявил бойкот всем. Даже не вышел с зятем поздороваться. Не слишком он, правда, зятя и привечал — чужой был ему человек. Но поздороваться мог бы. Не вышел. И внука не вышел встретить. Хотя тот был для него едва ли не лучший друг. Не вышел. Обиделся и хотел, чтобы Римма хорошенько это поняла.

Она поняла: не в его пользу. Нашел когда характер показывать. Беги еще на улицу, расскажи всем, как тут тебя обижают! На жену пожалуйся, на детей. На Тишку.

Совсем одурел под старость!

Что дальше? Замок на дверь приколотит?

Приказав себе не думать про дурака, Римма занялась внуком.

Тот, поискав кота и не найдя, увидел пульт и включил телевизор. И всем существом в мультики. В какую-то космическую галиматью, которую Римма трех минут выдержать не могла. Упросила переключить на другой канал — там хоть что-то похожее на мультфильмы из ее детства. На что-то человеческое, то есть. Оставила его пока перед телевизором и пошла на кухню готовить.

Никто ее главных обязанностей не отменял.

А потому и замариновала цыпленка, и сделала салат с кальмаром, и подготовила фарш, дважды перекрутив мясо, хотя свинина была и так нежнейшая, из шейной части, и суп поставила грибной на говяжьих косточках — работала.

Тишка, удравший из спальни незаметно от Алеши, сидел у стены, на своем месте, ловил запахи, жмурился. Общался с хозяйкой.

— Что, бросил ребенка? — спрашивала его Римма.

Укоряла: мог и развлечь внука. Ибо по возрасту они были практически ровесники.

Тишка переступал с лапки на лапку, извинялся.

Римма ходила смотреть Алешу. Тот замер перед телевизором и сидел завороженный. Римма относила ему сок, кусок торта — пил, ел не замечая.

Бедный ребенок.

Закончив на кухне, Римма загрузила бельем стиральную машину — накопилось стирки. И взялась за поливание цветов.

Цветов было множество. Во всех комнатах, начиная с кухни. В кухне царствовала традесканция. Гнездясь в большом горшке на настенном шкафчике, она растягивала свои развесистые бело-зеленые цепи по все стороны, как обнимала и осеняла своей заботой все пространство.

Именно так, к слову сказать, порой ощущала себя и Римма. Обнимала и осеняла свое и для себя.

Традесканция.

Внизу, на подоконнике, на стенах, росло все остальное в изобилии.

Растения были в прихожей, во всех комнатах: даже что-то в туалете Римма умудрилась поселить. Они висели в изумительных по красоте и стоимости кашпо на стенах, стояли в углах на специальных подставках-пирамидах — две из них сделал по заказу Михалыч, и хорошо сделал! — заполонили все подоконники. Видов их было множество. От обязательной герани с огненно-красными цветками до не менее прекрасной толстянки — денежного дерева.

Толстянка возвышалась во всех комнатах, еще бы. Римма оделила всех равной возможность разбогатеть для очевидной пользы всей семьи. Росли они давно, и стволы достигли такой толщины, что из них можно было строить дом. Баобабы.

Были пальмы — высоченные, раскидистые, в громадных деревянных кадках. Одна — в комнате мужа, другая тосковала у сына. Ни тот, ни другой к своим зеленым квартирантам большой любви не испытывали. Но Римма была тверда: чем больше цветов, тем лучше. И насаждала их в доме неутомимо. И разнообразно.

Были и хиппи-драцены, и сансевьерии по прозванию «тещин язык», и непостижимые фиалки, и цикламены, пылающие страстью, и кактусы всевозможных размеров и видов колючести, и лопушистые фикусы, само собой, как без них, и еще много-много чего. Римма и сама порой забывала названия растений, призванных радовать, освежать и украшать.

Все это разномастное, капризное и болезненное хозяйство отнимало уйму времени. Пока все обползаешь, опрыскаешь, протрешь и польешь — пары часов как не бывало. А надо же помнить, кого и как поливать! Кому света больше, кому меньше. Кого вовремя от холодного окна отнести, кого, наоборот, поставить. И удобрения не забыть, и подкормку, и пересадить в больший горшок, и жучков-вредителей потравить, и землю поменять, и прочее, прочее, прочее…

Добровольная каторга, как выразился однажды сын.

Но Римма этой каторги не избегала, нет. Напротив, она от нее только бодростью заряжалась. Точно цветы, чуя заботу, дарили ей свою силу щедро. А Римма и не сомневалась, что дарили. Хилые эти создания, что тянули к ней свои слабенькие лапки за спасением, прохладными, тугими прикосновениями словно вливали в нее нечто, не имеющее названии, но отчего Римма прыжками акробата перелетала от горшка к горшку, напевала что-то из юности и чувствовала себя прекрасно.

Неизменно прекрасно. А они говорят: каторга.

Дети.

Порой Римму до смерти одолевало желание приобрести какую-нибудь экзотическую новинку. Высмотрит в цветочном магазине — и зависть берет. Какая красота! И не у нее. Пережить нельзя. В таких случаях, не привыкнув себе долго отказывать, Римма покупала новый чудо-цветок, а из дому, чтобы освободить место, забирала что-нибудь на работу. Что-то, что еще к сердцу не приросло, бывает. А поскольку так делала не только она, то вскоре в дежурке, в лаборантской, в зале возле котлов, в кабинете начальника образовался ботанический сад.

Но там хоть всем миром за ним следили.

А тут Римма справлялась одна.

Сегодня, поливая цветы, она расстроилась. Все из-за орхидеи. Та росла у нее лет семь — ровесница Тишке. Сначала это была захудалая веточка, прутик, которую Римма даже поливала с неохотой. И думала: в котельную отнести или выбросить, чтоб не позориться? Потом веточка разом окрепла, вытянулась, немного изогнувшись, как балерина, и на ней высыпали такие цветы, такого умопомрачительного, розовато-сиреневого цвета — с ума сойти! И густо так росли: один возле другого, гирляндой, и круглый год не сходили, и так они Римме нравились — насмотреться не могла. Жаль только, поставила сразу в кухне, в углу подоконника — и уже нельзя было переносить. Чувствительный оказался цветок. Только поменяй место, даже вроде бы лучшее, чахнуть начинал, ронял лепестки, умирал. Оставила в кухне. А потом привыкла. Каждое утро, когда выходила на кухню, улыбалась: привет, подруга. И иного места для своей драгоценности не представляла: всей кухне украшение. Когда ее слишком жарило солнце, ставила щиток из бумаги. И разговаривала с ней, и круглый год любовалась — чистое волшебство этот прутик, усеянный цветами.

А сегодня обнаружила на листьях какой-то беловатый налет вроде парши.

Что за напасть?

Раньше такого не было. Налет был пока небольшой, белыми безобидными пятнышками. Но что-то в нем не понравилось Римме. И цветы будто не такими яркими выглядели, как обычно.

Или ей так показалось сегодня?

Поскребя налет пальцем, Римма решила, что это от морозов растение хандрит. И хоть в кухне было тепло, и стекла — европакет непрошибаемый, все-таки нежная тропическая поросль морозы в тридцать градусов и через европакеты чувствует. И замерзает.

Решив, что обойдется, что скоро морозы уйдут и орхидея оправится, Римма занялась другими цветами. Хотя чувствовала — засела в голове забота. Неприятная.

Чтобы отогнать ее, двинулась в комнату мужа с лейкой наперевес. Тот сам никогда цветы не поливал. Не мужское дело. Сама завела — сама и заботься.

Хотя Валера на работе по ее просьбе поливал. Редко, но поливал. Снисходил. А этот…

Карась.

Толик при виде Риммы поднялся с дивана, направился мимо нее в кухню.

— Тебе когда в рейс? — спросила его Римма в спину.

Все-таки долг ее трубил трубой — в ушах отдавалось. Ничего не поделать, привычка. И не могла она этот зов проигнорировать, слишком громок был.

Опять же, надо было оценить состояние мужа. Может, поостыл за ночь, одумался?

— Отстань, — пророкотал, не оборачиваясь, Толик.

Римма едва не двинула ему лейкой по спине.

— Хоть бы с внуком поздоровался! Дед называется.

Толик не ответил, ушел в кухню. Вскоре там зазвенел голосок Алеши — увидев из спальни деда, он побежал к нему играть.

Ну, пусть поиграют. Может, хоть внук его размягчит.

Ишь, набычился. Слова ему не скажи. А разве она не права была? Чего он на сына накинулся? Разорили его. Объели. Как бы не похудел, бедненький.

Римма представляла, как он сидит сейчас на кухне, жрет, шевеля щеками, хлюпает и чавкает, и снова ненависть заполняла ее непереносимая.

Ну и ладно! Сам — значит, сам.

А тут еще орхидея эта…

И Валера не звонит.

Римма не ждала звонка — знала, что Валера звонить не будет. У них вообще не были приняты частые звонки. Если только исключительно по работе, когда график менялся, или еще что. И то — звонила ему Римма. Потому что или начальник, или сменщицы первой вводили в курс дела ее, а потом уже она Валеру.

Если он и мог позвонить, то денег занять. Это могло быть. Он попил хорошо, до зарплаты неделя. И хоть в его распоряжении была еще и пенсия матери, частенько не хватало: выпивал он с размахом, угощая заодно всех подхалимов. Римма пыталась его воспитывать. Трезвый — слушал. Потом опять за свое.

И чтобы занять денег, он мог позвонить.

Вообще, к ней он обращался редко. Гордость, да. И нежелание слушать ее нотации — это больше всего. Но мог. Как подопрет похмелье, а ни у кого нет — вспомнит про нее. Вчера, Римма была уверена, продолжал. Значит, сегодня плохо. С утра особенно. И если с деньгами туго, мог, мог ей позвонить! Заодно и помириться — обиняком. Как бы позвонил из денежной надобности, а тут и повинился заодно. Все нормально. Два в одном. Валера был прост, но на такую хитрость, особенно с похмелья, его вполне бы хватило.

И Римма, поворчав для острастки, денег бы дала и простила за соль. Зла была, но знала, что простила бы. Готова была простить. Пусть бы, дурак, позвонил.

Не звонил.

И не позвонит. Римма чувствовала.

Она плохое всегда чувствовала. Такой крест.

Пошла с лейкой в комнату сына на разведку. Как бы цветы полить, раз сам ленился. И проверить заодно: чем занимается? Сашка эти вторжения не любил, но терпел. Хотя, умом в мать, он ее стратегию давно раскусил, но лишь посмеивался.

Сегодня глянул хмуро: не рад был.

— Чего ты завтракать не идешь? — спросила Римма, начиная обход по горшкам и вазам.

— Не хочется пока, — проворчал Сашка.

Римма издали заглянула через его плечо в экран компьютера. Думала, в игры играет. Нет, что-то на экране было серьезное. Тексты какие-то — непонятно.

— Остынет же все, — сказала Римма.

— Так поем, — ответил неуступчиво Сашка.

Он, понимая, что мать заглядывает в компьютер, невольно старался прикрыть экран плечом. И косился: когда уйдет уже?

— По учебе? — спросила Римма.

— Нет, — буркнул Сашка.

Разведка так разведка! И Римма отважно склонилась над самым Сашкиным плечом, впиваясь взглядом в экран.

Это были объявления о работе.

— Мама! — рявкнул Сашка, сделав такое движение, точно хотел ударить ее плечом в подбородок.

Римма отдернула голову. Какие мы!

— Ты бы лучше к экзамену готовился, — сказала она.

— Сам разберусь, — отрезал Сашка.

— Да, разобрался уже! — повысила голос Римма.

— Что ты от меня хочешь? — спросил Сашка.

Грубо спросил. В таком тоне он с ней никогда не разговаривал. Сейчас грубил намеренно. Хотел, чтобы ушла, чтобы не лезла с вопросами.

Еще один!

— Хочу, чтобы ты ерундой не занимался! — вскипела Римма. — Если отец тебе наговорил лишнего, это не значит, что надо все бросить и сдаться.

— Я не сдаюсь! — выкрикнул Сашка.

Хорошо, Римма закрыла за собой дверь. Догадывалась, как может повернуться разговор, и не хотела, чтобы Толик слышал эти грубости со стороны сына в ее адрес. Кто знает, как он их воспримет, может, и правильно. Но пока лучше обходиться без него — безопаснее. Для всех.

— Тогда зачем ты работу ищешь? — спросила Римма.

Он, вообще-то, учась на заочном, и должен был искать. Худого здесь ничего нет, напротив, все он делал как бы правильно. Но в свете сказанного вчера эти поиски — с утра, толком не проснувшись, не позавтракав! — могли означать лишь одно: он намерен осуществить свою угрозу. И уже приступил к ее выполнению.

Как бы Римма хотела ошибиться!

Но по насупленному лицу сына, по его тону поняла: не ошибается.

А раз так — это катастрофа.

И худшее, что она могла сейчас делать, — это стыдить сына, ругаться с ним и грозить.

Но что она должна была сделать еще? Если ее все предают, и она остается одна, и ничего никому не нужно?

— Саша, — проговорила она как можно спокойнее, — я тебя прошу…

Ее голос дрогнул, и Сашка недовольно сморщился.

— Мама, — сказал он плаксивым голосом, не поворачиваясь и не отрывая взгляд от монитора, — ну, хватит уже…

«Он такой же, как его отец, — подумала Римма, глядя ему в округлую спину. — Такая же неблагодарная свинья. Пусть делает, что хочет…»

Чувствуя, как набегают слезы, и, сдерживая их — ну нет, не сейчас, только не сейчас, — она полила все оставшиеся цветы и, ничего не сказав, направилась к выходу.

Сашка, притихнув и струсив от ее молчания, угрюмо смотрел ей вслед.

— Если ты бросишь учебу, — сказала вдруг Римма, на миг застыв у двери, — я умру.

И вышла, не обернувшись и не увидев лицо сына.

Только Тишка, не отстававший от нее ни на шаг, посмотрел с ужасом: ты что!

Глава седьмая

Зачем она это сказала?

Она сама не понимала, почему у нее вырвалось это слово. Не в ее стиле было так выражаться. Слишком это нереально, по-киношному. Она всегда держала себя в руках и гордилась этим. Но сейчас вырвалось само, она и удержать не успела. И понимала, как это прозвучало. И как воспринял это Сашка.

А с другой стороны, что он хотел? Чтобы она так просто позволила ему ломать свою жизнь? Решил он учебу бросить! Ты сначала получи диплом, а потом решай себе, как хочешь. А если сам этого не понимаешь, то мать объяснит.

Да, крутовато вышло! Как будто шантажировала сына. А хоть бы и шантажировала. Сейчас все средства хороши, чтобы сбить его с неверной мысли. Он вообще упрям, как его отец. Если что в голову взял, не отступит. А раз так, надо самые сильные средства употребить. Тут не до шуток — ребенок в опасности. Надо спасать. А после разбираться, что правильно, а что нет.

Но все-таки слово страшное. Оно ее саму напугало. Умирать она вовсе не собиралась — с чего бы! Но, видно, так внутри все сбилось, так была расстроена — Валера, Толик, Сашка, орхидея, — что вот взяла и ляпнула.

И, странное дело, после сказанного Римма и вправду почувствовала что-то похожее на желание… Нет, не умереть. До этого было еще далеко. Женщина она была здоровая и жить хотела долго — с ее-то умением жить! Но как-то покончить с ситуацией, которая ей не подчинялась и грозила дальнейшими осложнениями, хотелось очень. До того, что готова была на самые крайние меры.

Вот и ляпнула.

Сашку, должно быть, сильно напугала.

И ничего, и пусть испугается. Только о себе думать привык. А ты о матери подумай! Каково ей. Подумаешь по-настоящему, может, и дурь вся выйдет.

Увидев Римму, Алешка от деда перебежал к ней. Дед был не в духе, что неудивительно. Поел и пошел к себе на диван к телевизору. И на Римму не глянул.

Пусть идет.

Римма, завершив дела, приступила, наконец, к главному — к общению с внуком. Этого она ждала с нетерпением, на это было настроено ее сердце, и только суровая необходимость вершения домашних дел держала ее на периферии от счастья.

Теперь оно наступило, счастье.

Подхватив хрупкое тельце внука, Римма потащила его к себе. Алешка вырывался и хохотал: она щекотала ему живот и подмышки, пощипывала затылок, ерошила волосы, целовала и гладила. О, как она любила этого человечка. Его смех, глаза, макушку, его свежее дыхание — все. И как он говорил, старательно копируя взрослых, и как следил за собой, и как смеялся — раскатисто, взрывчато, и как умел вдруг задуматься серьезно — все в ней вызывало умиление и тихии, недоумевающий восторг: откуда это чудо?

Навозившись на постели и сбив покрывало в комок — дорогущее стеганое, ручной вышивки, — они занялись делом: стали учиться читать.

Но Алеша, завладев, наконец, Тишкой, усердия к чтению не проявлял. Он трепал кота, как только что его трепала бабушка, гладил его с силой по голове и ушам, чего Тишка терпеть не мог, хватал то за лапы, то за хвост, и, искренне полагая, что проявляет к Тишке всю имеющуюся у него любовь, доставлял тому неимоверные страдания.

Позвонила по телефону Дашка.

— Ну, как вы там? — спросила она.

— Отлично, — ответила Римма бодро.

— Алешка что делает?

— Читает.

— Молодцы. У тебя в субботу точно получается?

В субботу собрались отмечать день рождения Алеши. И Дашка уточняла, перестраховщица, от мужа научилась, свободна ли будет мать. Ведь с ее графиком не поймешь, когда она работает, когда выходная — все не как у людей.

— Да получается, я же говорила! — подтвердила не без раздражения Римма.

Раздражалась от излишней осторожности Дашки — будто не хотят, чтобы она приходила, перепроверяют на всякий случай. И оттого, что надо было уже Тишку спасать. А то бедный кот царапнет ребенка своими крючками — еще одной беды не хватало. И хотя Тишка ни разу себе ничего такого не позволил, с учетом всего происходящего лучше было судьбу не искушать.

— А папа будет? — спросила Даша.

— Вы же его звали — значит, будет. Если в рейс не уйдет.

— Вы что, поссорились? — спросила дочь.

Дашку, вообще-то, Римма держала на расстоянии. Когда-то они были очень близки. Дочь все секреты матери доверяла с детства. Всех кавалеров, женихов, соперниц — все Римма знала досконально. Но замужество дочери их отдалило. Дашка работала до изнеможения, плюс семейные заботы — когда поговорить? Потом начало сказываться влияние Дениса. Римма заметила, что дочь стала говорить с ней насмешливо, а порой даже и как бы свысока. Словно осуждала за что-то. Римма догадывалась, что Дашка знала про них с Валерой. Нет, сама дочери ничего такого прямо не сообщала, еще чего! Но, может, где-то проговорилась, может, в разговоре улыбкой дала понять: да, мол, есть. Но Дашка знала, как мать относится к отцу. Пока была молода, держала сторону матери. Но потом, сама став женой и матерью, изменила свое мнение, и Римме это мнение отнюдь не нравилось. Поэтому она перестала излишне нежничать, проявляя лишь должную заботу, но не более. С виду все оставалось как прежде, но что-то было неуловимо нарушено — и разрушалось дальше. А что делать? Жизнь.

— Денис уже твой наболтал? — догадалась Римма.

— Мама, ну, что ты сразу!.. — засмеялась неловко дочь.

— Слишком он у тебя любопытный, — отрезала Римма. — До всего дело.

— Значит, поссорились, — подытожила Дашка. — А за что?

— За то!

— Ну, расскажи!

— Не о чем рассказывать.

— Ну, мама!

— У тебя перерыв, что ли?

— Нет пока никого. Скоро набегут.

Римма коротко пересказала суть семейного конфликта. Главное, на что упирала — на решение Сашки бросить институт. И на неожиданное согласие отца.

— Да что ты! — ахала Дашка. — Чтобы папа так?

— Вот тебе и папа, — мстительно заметила Римма.

— Да… Мне Сашка и раньше говорил…

— Про что? — насторожилась Римма.

— Ну… про учебу… Что бросить хочет.

— И ты мне ничего не сказала? — изумилась Римма.

— Но он же так, несерьезно, — спохватилась Дашка.

— Несерьезно! — взбеленилась Римма. — Все вы несерьезно. А он — ты бы послушала его! Говорит, не тяну, не хочу, не буду. Не мое, мол, зачем мучиться. И надумался уже бросать по-настоящему. Ты сестра старшая, чего ты с ним не поговорила?

— Но я же не думала, что он серьезно, — взмолилась дочь, видя, что дело оборачивается таким образом.

— Не думала она! — перебила Римма. — Надо думать, Даша! Самой думать. А то Денис за тебя скоро все решать будет. Какие трусы, какие лифчики носить.

— При чем тут Денис!?

— При том!

— Ой, ко мне клиент, — зашептала Дашка. — Все, мама, пока, не могу говорить. Алеше привет…

— Пока, — неохотно закончила разговор Римма.

Дашка или схитрила, или и вправду люди зашли, убежала от разговора, от ответственности. Вот все они так! Это же надо: знала и молчала. Как будто мать враг ей. Совсем от семьи отбилась. Зять ей рот закрыл, всезнайка этот, раньше бы сразу к матери прибежала, а теперь — молчок. Слишком стала самостоятельная. Как деньги просить на то, на это — так мама, дай. А помочь когда надо, до этого додуматься не могла.

Римма разозлилась на дочь так, будто та виновна во всех их бедах сразу. Добра была с ней слишком, вот что. Жалела сильно, баловала. Вот и получила. И Сашка такой же. Маменькин сынок. Говорят, из таких самые жестокие дети и вырастают. О себе только думают. Люди никогда не ошибаются.

Отобрав у Алеши кота — Тишка голубым пламенем мелькнул у пола и пропал, — Римма занялась с ним чтением. После разговора с дочерью голос ее стал строже, и Алеша, чувствуя смену настроения бабушки, читал, старательно и громко проговаривая слова.

— Муха, Муха-Цокотуха, позолоченное брюхо… — читал он медленно, чуть буксуя, но почти чисто.

— Угу, — одобряла Римма. — Дальше.

— Бабушка, а что такое «цокотуха»? — отвлекался Алеша.

— Цокочет значит, — поясняла Римма. — У нее каблучки на туфлях, и она ими цокочет. Цок-цок-цок.

— А разве у мух бывают туфли?

— В сказках бывают. Читай дальше.

Алеша читал:

— Муха по полю пошла, муха денежку нашла…

Он подымал нахмуренный вниманием лоб.

— А где она денежку нашла?

— В поле и нашла, — объясняла Римма. — Читай.

— А денежка большая?

— Читай, Алеша! — говорила Римма. — Узнаешь.

Читали дальше, преодолевая многочисленные вопросы Алеши, как барьеры на пути. Оба вскоре устали, и Римма рада была бы отменить занятия. Но надо еще позаниматься счетом — на этом Денис всегда настаивал отдельно — поэтому Римма, хоть и неохотно, приготовила палочки и большие пластмассовые цифры.

Неожиданно позвонила Любка, отвлекла.

— Чего не спишь? — спросила ее Римма.

— На работе выспалась, — засмеялась Любка.

— Утомилась на соли?

— Не, мы быстро накололи. Мои мужики как взялись в два лома долбать — за час управились.

— А у котла кто сидел?

— Ктоцкий, — снова засмеялась Любка. — Я смотрела, что там сложного? Три прибора, два вентиля.

— Достала эта соль. Если нам опять сегодня долбить, я уволюсь к чертовой бабушке, — заявила злобно Римма.

— Нет, не придется! Я с утра тоже начальнику на мозги накапала. Так он зашевелился. Жанка звонила, говорит, привезли откуда-то два отбойника, накололи соли, навезли в котельную — теперь никакой долбежки. Бери и засыпай.

— Могут, если захотят, — проворчала Римма.

Что соль колоть не надо — хорошо. Это, значит, правильно она вчера Филимонова проработала.

Но, с другой стороны, это могло бы помирить их с Валерой. Уж сегодня он на соль пришел бы! Ночью работают только они втроем, слесарей-помощников нет, и Валера в любом случае взялся бы за лом. А так — не надо. Значит, может дальше отсиживаться в дежурке, и повода его выманить оттуда нет.

Римма расстроилась. И хорошо, и плохо.

Трудно угодить человеку.

— Римма, я тебе что-то сказать хочу, — вдруг каким-то незнакомым, таинственным голосом заговорила Любка. — Очень важное.

— Говори, — заинтересовалась Римма.

«Про Валеру», — стукнуло сердце.

Стало тревожно — что еще такого хочет сообщить ей Любка? Нашел он кого, что ли? Донесли уже?

— По телефону неудобно, — так же таинственно сказала Любка. — Давай встретимся.

— Ну… — глянув на доверчивую макушку внука, на миг замялась Римма. — Давай. А когда?

— А прямо сейчас выходи. Можешь?

— Да хоть про что ты рассказать-то хочешь? — не выдержала Римма.

— Ну, давай при встрече! — взмолилась Любка.

— Давай, — согласилась, не скрывая раздражения, Римма. — Через двадцать минут?

— Ага. На нашей остановке.

— Хорошо.

Положив трубку, Римма задумалась. Валера что-то натворил, сомнений нет. Что? С какой-то бабой связался? Кто его знает, может, и появилась какая, он безвольный, могли дружки познакомить…

Да нет, не баба, поняла Римма. В какую-то историю вляпался. Точно. Вчера вечером после смены напился и куда-то влез. Или подрался — он может. Или в милицию попал. Или и то и другое сразу. И теперь будут проблемы на работе. Большие, этих милицейских дел начальство не любило. Могло и турнуть.

Но почему Любка по телефону этого не сказала?

Наверное, из-за родителей. Не хочет, чтобы слышали. Мать у нее дотошная, замучает вопросами.

Бедная Любка, не позавидуешь ей. На старости лет к родителям переехать — кошмар. Как девочка маленькая, прячься, отчитывайся.

Но все лучше, чем с Вовчиком жить, с алкашом этим! Поджигателем несчастным.

— Бабушка, ты уходишь? — спросил Алеша.

— Я ненадолго, — проговорила виновато Римма. — На полчасика. Быстро…

— А мне с тобой можно?

— Там мороз большой, Леша. Посиди дома. А то твой папа потом на меня ругаться будет.

Не надо было про папу. Не удержалась. Злил ее зять, бесил даже. Вот и пыталась невольно насолить ему хотя бы так. Хотя бы косвенно, через внука. Мелкая месть, да. Но не могла себе Римма в ней отказать, не научилась еще. А ведь понимала: нельзя так. Нехорошо.

Она вздохнула. А как хорошо?

Алеша задумался, хмуря белый, гладкий лоб, даже морщинка едва заметная проступила.

Римма засмотрелась на эту морщинку: «Ты мой милый умник. Хоть этот меня не подведет».

— А это много, полчасика? — спросил вдруг Алеша.

— Это?… — растерялась Римма.

Алеша смотрел внимательно — ждал. Как соврать этим глазам, хотя бы в мелочи? Римма могла соврать кому угодно, но только не внуку. Внук — это святое. Ему — только правду, чистую правду. Во веки веков.

— Это… как три мультика про Машу и медведя посмотреть, — нашлась, наконец, Римма.

— Быстро, — повеселел Алеша. — А ты мне бонстиков принесешь?

Речь шла о новых игрушках, сведших с ума всю детвору. Маленькие пластиковые уродцы, получаемые в одном из крупных магазинов сообразно размеру покупок, коллекционировались и обменивались детьми с дикарской страстью. Получить их как можно больше — мечта каждого ребенка. Мечтал и Алеша, естественно. И большая часть его коллекции была собрана с помощью бабушки. Денис в этом сына не поддерживал, видя только неоправданную трату денег и поощрение пустых — непродуктивных, как он выражался, — интересов.

— Принесу, — пообещала Римма, снова мысленно отомстив зятю.

Она отвела Алешу в комнату к Сашке — пусть поставит племяннику какую-нибудь игру, отдохнет от компьютера хоть ненадолго!

Сашка глянул озадаченно, но не отказал.

Еще бы отказал он!

Римма была настроена воинственно. Вдобавок, мысль о том, что она услышит какое-то важное сообщение о Валере, заставляло ее нервничать необыкновенно.

Что там Любка ей скажет такого?

— Холодного только ему не давай, — говорила она сыну торопливо. — Там сок на столе, пусть его пьет.

— Ладно, — кивал Сашка. — Понял…

Изменили его в чем-то ее слова или нет — она сейчас не могла понять. Торопилась. Сашка смотрел вроде бы мирно, но кто знает, что у него на уме? Ведь молчал, молчал, «все нормально, мама» — и на тебе, огорошил.

Хоть бы передумал!

Одевшись, Римма помчалась на встречу с Любкой.

Идти было недалеко. Остановка, на которой договорились встретится, была в сотне метров от дома. И Римма прилетела первая, так торопившись.

Родители Любки жили чуть дальше, в другой стороне. Но их девятиэтажка, брусом уходившая в серое небо, торчала прямо перед глазами, казалось, было слышно, как скрипело качающееся на балконах мерзлое белье.

Вчерашний ветер немного стих. Римма почти не прятала лицо в воротник. Задувало, но терпимо. Мороз слабел — добрая весть. Едва градусов двадцать наберется. За машинами уже не тянулись густые дымные шлейфы, и люди ходили вперевалку, не бегали.

Римма выглядывала Любку с нетерпением: где копуха? Вытащила, а самой и не видать. На остановке было пусто. Здесь от главной улицы шло ответвление, домов стояло мало, и автобусы сюда заходили нечасто. Очень удобно для разговоров: никто не мешает.

Поглядев на часы и подумав, не позвонить ли, Римма глянула вдоль улицы и успокоилась: идет.

Но идет — это что значит? Какие вести она несет? Что такого хочет рассказать, что даже по телефону не стала выкладывать?

Римма, беспокоясь так, как не беспокоилась последние лет двадцать — даже Сашку рожала, не так боялась, — смотрела на приближающуюся Любку.

Та шла быстро, вольно, размахивая полами шубы, но почти не двигая плечами, красиво шла. В движении она напоминала утес, омываемый речными струями. Голова в синей вязаной шапочке слегка покачивается, как пламя свечи, на изогнутых губах — улыбочка, всем и никому. Ни припухшие под глазами полукружья ее не портили, ни грузноватость фигуры, ни возраст. Когда шла по улице — мужики никого, кроме нее, не видели.

Вовчика можно было понять.

«Что она все время улыбается? — думала сердито Римма. — Как дурочка какая».

По лицу Любки старалась понять, какую именно весть та сейчас ей несет. Если совсем плохое, будет отворачиваться.

Нет, Любка не отворачивалась. Глядела, правда, как бы с осторожностью, словно примериваясь и высчитывая эффект от своей новости. Но не отворачивалась.

«Значит, просто подрался, — решила Римма. — Если бы совсем плохое, Любка не так бы смотрела».

Не сбавляя скорости, Любка подлетела, улыбаясь почти счастливо, обдала Римму сиянием своих прозрачных глаз, как живым огнем осветила.

— Ну, что с ним? — спросила Римма, предварительно оглянувшись.

Рядом никого не было. Лишь от ее дома отошел кто-то в мешковатом пуховике, но кто — Римма издали не узнала. Да и неважно, все равно этот человек двинулся в сторону вокзала. А потом — что такого? Две подруги встретились, взрослые, между прочим, женщины.

Совсем нервы сдали.

— С кем? — удивилась Любка.

— Ну, с Валерой, — поторопила Римма.

— С Валерой? — глянула на нее Любка. — Не знаю. А что с Валерой? Он тебе звонил?

Римма вытаращила на нее глаза.

— Я думала, ты мне про Валеру рассказать хочешь!

Любка глуповато поморгала, улыбнулась нежно. Гордому ее лицу — Снежной королевы — не шли ни глуповатость, ни нежность. Но что-то с ней происходило: необъяснимое, таинственное, и лицо ее менялось соответственно происходящему.

— Да нет, Римма… — сказала она растерянно.

Слово «Римма» из-за картавости ей было сложно выговаривать. Получалась какая-то Рльрлима — ужасно. И Любка лишний раз старалась свою подругу по имени не называть. Если только, как сейчас, от растерянности.

Римма разозлилась, хотя и почувствовала некоторое облегчение. Что нет про Валеру дурных вестей, и то хорошо.

Но что тогда за тайны? И откуда эта непривычная Любкина растерянность? Что вообще происходит?

— А я не поняла, — сказала она сварливо. — Думала, ты что-то узнала про Валеру и хочешь мне рассказать.

— Ну, это я тебе и по телефону сказала бы, — легонько прикасаясь к ней, улыбнулась снова Любка.

В улыбке ее была подозрительная томность — вчерашняя. И легкая догадка вдруг забрезжила в голове у Риммы.

— Подожди, — отстранилась она. — Тогда зачем ты меня вызвала?

— Понимаешь…

Любка умышленно пропустила слова «Римма», но оно как бы прозвучало, трогательно и просительно.

Римма в упор смотрела на Любку, и та, теряясь под ее взглядом, улыбкой пыталась прикрыть свою уязвимость. Было ей непросто, это Римма видела, и улыбка ее была скорее жалкой, с такой улыбкой обращаются с просьбой о деньгах или умоляют любимого человека не уходить.

Римма любимым человеком не была. Значит…

— Мы с Вовой решили дом отстроить, — сказала Любка потупившись. — Ты не можешь одолжить две тысячи долларов?

Римма почувствовала, что ей становится жарко под шубой. Этот жалкий, потупленный вид, этот лепет, это «мы с Вовой» были до того ей нестерпимы, что она едва удержалась от того, чтобы немедленно не развернуться и не уйти. И даже сделала это — мысленно.

Но Любка подняла глаза, губы ее, уже не улыбающиеся, а искривленные страданием, дрогнули, из глаз пролилась такая надежда — Римма осталась стоять на месте. Но отвернулась: не могла видеть этих глаз!

— Понимаешь, — заговорила торопливо Любка, словно опасаясь — и не без основания, — что Римма ее сейчас перебьет и задавит встречным потоком слов, — Вова все-все посчитал! Нам почти на весь дом хватает, если он кредит возьмет. Друзья еще ему одолжат, кое-что у родственников займем. Но все равно немного не хватает. Надо крышу сразу делать хорошую, как была, из металлочерепицы, а на крышу денег нет. В сарае немного осталось, но мало, надо докупать. Если бы ты одолжила две тысячи долларов, в крайнем случае, полторы, нам бы как раз хватило. А мебель пока старую поставим, на первое время…

Римма глянула на Любку — та осеклась, покраснела.

— Ты не думай! — зачастила она. — Мы тебе в первую очередь отдадим. Через год, максимуму два — все до копеечки. Даже не сомневайся! Ты же меня знаешь!

— Люба! — сказала с нажимом Римма.

Любка замолчала — поняла. Но глаза ее глядели с прежней мольбой, они молчать не хотели, они заклинали и обещали — сумасшедшие глаза. Как таким отказать?

— Овца ты, Люба, — сказала Римма, не поддаваясь силе этих глаз.

Любка вздохнула, задрожала тонкими ноздрями, лицо ее стало твердым, чужим, румянец пошел пятнами.

— Значит, не дашь? — спросила она.

— При чем тут не дашь? — рассердилась Римма.

Деньги у нее были, и одолжить их она могла Любке хоть на три года, не обеднеет. Но разве дело в деньгах? И разве Любка не понимает, что так вести себя нельзя? Что это — край, за который уважающие себя женщины не заступают?

— Ты пойми, — заговорила ровно и сочувственно Римма, сдерживая голос, — нельзя тебе его прощать. Он сейчас перепуган, один живет, хочет тебя вернуть: что хочешь, наобещает. И дом построит! Только смотри, как бы он этот дом опять не спалил. И тебя вместе с ним.

Любка вздрогнула, насупилась.

— Зачем ты так…

— Затем! — повысила голос Римма.

Она оглянулась — никого нет? Кричать на улице — это тоже край. Знакомых полно, весь район. Будут говорить потом.

К остановке подходила пожилая женщина из ее дома, из первого подъезда. Женщина была хорошая, не сплетница, но Римма знала: повод давать нельзя. Поэтому она, сделав Любке движение головой, двинулась вперед.

Любка пошла следом за ней, насупленная, готовая к бою. Рядом не шла, как ходят близкие люди, отставала на полшага демонстративно. Она была выше Риммы и сейчас словно конвоировала ее, широкоплечая в своей козьей шубе, царственная.

Римма поняла: сдаваться не собирается. Но была так рассержена на нее, так поражена ее полному подчинению Вовчику, что, кроме желания сурово отчитать и «вправить мозги», никаких других чувств не испытывала.

— Он же дурит тебя, Люба! — говорила, выворачивая назад голову, Римма. — Он только на время таким хорошим стал. А потом опять пить начнет. Такие как он не меняются. У меня брат такой же, ты знаешь. Сколько он матери, мне обещал, а толку? Потерпит, потерпит, потом зальет зенки — и море ему по колено. Они все одинаковые, Люба! Ты же мне сама это говорила. Плакала сколько. Еще совсем недавно, помнишь?

Она остановилась, посмотрела на Любку. Та хмурилась, в глаза смотрела неохотно, по необходимости.

— Он изменился, Римма, — сказала Любка, почти не картавя. — Он как будто другим человеком стал. Если бы ты его видела…

— Да не хочу я его видеть! — воскликнула Римма.

Остановка была недалеко, но дул ветер, а соседка спряталась под навес — не могла слышать. Но пусть бы и слышала — Римма уже не хотела сдерживаться. Как только Любка заговорила про мужа, начала его оправдывать, Римму точно замутило.

— Знаешь, как с родителями жить? — говорила дальше Любка. — Я себя так чувствую… как под микроскопом. Каждый шаг: что поела, что попила, куда пошла. Я чуть не отпрашиваюсь, чтобы пойти погулять! А мне уже сорок лет, у меня сын взрослый! Он из армии придет — где жить будет? А так хоть в свой дом вернется. Не у моих же родителей всем нам жить!

Любка тоже почти кричала и смотрела на Римму прямо — требовала понимания.

Римма осознавала: родители, да, это не сахар. Папаша у Любки бывший полковник, у него все по ранжиру. И мать к этому приучил. Любка жила, как в казарме.

Но все-таки жила спокойно, без скандалов и слез!

Теперь, получается, хотела все это вернуть? Скандалы и слезы? По своей воле?

Это уже был какой-то идиотизм, добровольное рабство, которое Римма ни понять, ни оправдать не могла.

А вот Любка оправдала.

С ума сошла, точно.

— Так что, прощать Вовчика? — насмешливо и злобно спросила Римма. — Чтобы через год опять в этом кошмаре жить? Этого ты хочешь?

— Да не будет кошмара! — воскликнула Любка. — Пойми ты! А я хочу жить в своем доме. Вот чего я хочу. Не могу я у родителей. Не могу! Сама бы попробовала!

— Я пробовала, — отрезала Римма. — Жила в молодости, знаю. Ничего страшного…

— Это в молодости — ничего страшного! — перебила Любка. — Да и то, только и мечтаешь, чтобы вырваться.

Это была правда. Те годы, первые замужние, которые Римма прожила у родителей Толика, оставили в ее памяти вечное недовольство всеми, долгие тоскливые вечера — и тесноту в душе, точно там был спертый воздух. Пять лет она терпела, пока не перебралась к себе, и все пять лет — аллилуйя надежде. С утра до вечера.

Но у Любки совсем другое. Совсем!

Как она не понимает?

— Люба, бросила — и бросила, — сказала твердо Римма. — Не мучь себя, не надумывай, ничего хорошего не будет. Вот посмотришь, как себя твой Вовчик поведет, когда ему добрым быть надоест.

— А что Вовчик? — пропела Любка, снова озарившись своей томной улыбочкой. — Он говорит, это таким уроком будет — на всю жизнь. А через три года майора дадут. Пенсия будет хорошая. Думаешь, легко сейчас нормального мужика найти?

— Это он — нормальный? — закричала Римма, с какой-то гадливостью наблюдая эту предательскую улыбку. — Он дом сжег, кошек твоих, и он — нормальный? Да это тварь, каких поискать! А ты хочешь опять с ним жить? Люба, ты совсем одурела?

— Я сама знаю, с кем мне жить! — взорвалась долго терпевшая Любка. — И не надо меня учить, не маленькая.

— Да, не маленькая? — сузила глаза Римма. — А кто плакал мне в трубку целыми днями? Кому я от сердца капли через день давала? Не тебе!

— Мне! — выкрикнула Любка. — Ну и что? Тебе легко говорить, когда у тебя и муж есть, и Валера…

При этом имени они обе обернулись, но вокруг никого не было. От остановки отходил автобус, увозил соседку Риммы. По той стороне улицы шли незнакомые люди, в их сторону не глядели. Дул ветер, морозил щеки.

— Ори громче, — сказала Римма.

— Сама орешь, — огрызнулась Любка.

Они помолчали.

— Не делай ошибку, Люба, — сказала Римма, стараясь, чтобы голос ее прозвучал искренне и доброжелательно.

Она все-таки была старшей и хотела вести себя как старшая, разумно и обстоятельно. И хотела, чтобы и Любке передалась эта разумность и обстоятельность.

Неужели до нее не дойдет?

— Сама разберусь, — сказала Любка. — Дашь денег?

Римма посмотрела ей в глаза, увидела враждебность и неуступчивость. Поняла: дружба закончилась.

— Не дам, — сказала она сухо.

Хотела добавить, что не денег жалеет, а не желает участвовать в очередной трагедии. Но промолчала. Все она уже сказала. И если Любка не поняла, говорить дальше не было смысла.

— Злая ты, — сказала вдруг Любка.

Потом повернулась и пошла.

Римма смотрела ей вслед. Хотела выкрикнуть что-нибудь вдогонку, какое-нибудь равнозначное обвинение — и не нашла. Вывод, сделанный Любкой, был до того неожиданным и подлым: все предыдущие слова потеряли смысл и раздулись, как поземка на снегу.

«При чем тут злая? — думала Римма. — И разве я злая? Я только хотела помочь ей, а она так… После всего, что я для нее сделала. Злая… Ах, ты!..»

Любка уходила, ровно неся свои высокие козьи плечи. Римме вдруг захотелось догнать ее, схватить за эти плечи, сбить с ног, трепать и трясти — сквитаться за сказанное. Потому что сказано было от сердца. Как давно надуманное и только случая искавшее. Значит, думала давно. «Подруга»! Улыбалась вкрадчивой своей улыбочкой, шутила, смеялась, сочувствовала и думала так. В глаза смотрела, подругой называла лучшей, и вот так про нее. Злая. А ты получается добрая? Урода своего пожалела, себя, несчастную, и вышла добрая. А я, если тебе же добра желаю и остерегаю от беды, получаюсь злая. Так, ты меня отблагодарила?

Римма все стояла и смотрела вслед уходящей Любке. Хотела, чтобы та обернулась. Для чего — не знала. Но очень хотела, чтобы обернулась.

Любка не обернулась, печатая шаг, как манекенщица, и вскоре скрылась за углом дома. Ушла навсегда, так показалось Римме. Конечно, они когда-нибудь помирятся. Жизнь заставит. Работа. Но вернется ли то доверие, которое было между ними? Вряд ли. Теперь вряд ли.

«А была ли дружба? — спросила вдруг себя Римма. — Она вон как про меня думала. А я… Тоже не лучше. За дурочку ее держала. А она чувствовала, конечно. Может, обижалась. Но тогда чего не сказала? Молчала и думала всякое. Давно, наверное. Это у нее не случайное было слово, нет. А я… Ничего не замечала. Привыкла. Любка и Любка. Лучшая подруга. А Любка «злая» на меня говорит. Не угодила, не одобрила ее глупость — вот и злая. Хорошо, иди к своим добрым! Посмотрим, как ты без меня обойдешься. Я-то обойдусь, а вот ты… Посмотрим».

Домой идти не хотелось, внутри будто что-то оторвалось, какая-то тонкая ниточка, и мелко-мелко дрожала под самой грудью.

Чтобы успокоится, Римма пошла вокруг стадиона, медленно, не видя, куда идет, и вспоминала каждое свое слово из разговора с Любкой.

И убеждалась, что она права была во всем. Абсолютно права! А Любкино обвинение — это просто глупость. Глупость и зависть.

«Конечно, — думала Римма, — она давно мне завидует. Чем она лучше других? Те от зависти кровавым потом исходят, и она туда же. На мою одежду как смотрит — живьем бы съела. Конечно, у самой такого достатка никогда не было… Мужем меня попрекает. А ты бы сама пожила с таким мужем! Посмотрела бы я на тебя. А что живу, как человек, так потому что голова есть на плечах. И за себя постоять умею. А ты вечно будешь бегать и слезы лить. И завидовать. Злая я ей! Что-то раньше злой не была, когда сопли утирала. А теперь — злая!»

Римма разошлась до того, что опомнилась только за три квартала от дома. И то лишь потому, что поскользнулась на колдобине и чуть не упала. Хорошо, успела за ограду уцепиться, а то бы брякнулась на виду у всей улицы, и шуба норковая от насмешек не спасла бы. Еще бы сильней смеялись завистники. Все они — завистники!

— Осторожно! — бросился ей на помощь какой-то высокий мужчина в лыжной, с помпоном, шапочке.

Подхватил под локоть, как клещами сжал.

— Пусти! — рванулась Римма.

Она освободила руку, глянула недобро на помпон. Будут лапать всякие! Ишь, подлетел. Еще один нашелся любитель руки распускать. Только повод дай.

— Вы как? — спросил мужчина, глядя на нее слегка пьяными, веселыми глазами.

— Нормально, — басом прорычала Римма и быстро пошла прочь.

Она вдруг увидела, что зачем-то ушла далеко от дома, что делать ей в этой стороне нечего, и поняла, что такой негодницы, как Любка, она еще не встречала.

Это ж надо, за доброту ее «злая» говорит. Прямо в лицо так и сказала: «Злая». Ах ты, поганка!

Завистливая, подлая поганка.

И не о чем больше говорить.

Глава восьмая

Едва Римма вернулась домой, красная, с горящими от неостывшего гнева глазами, из комнаты Сашки выскочил Алеша, подбежал с улыбкой.

— Купила?

— Что? — зыркнула на него Римма.

Алешку как оттолкнули, он даже попятился.

Римма сама почувствовала свирепость своего взгляда, опомнилась, заставила себя улыбнуться.

— Что, Алеша? — спросила она уже другим тоном.

И передернулась от той лживой ласковости, с которой это сказала. Но так разнесло ее после разговора с Любкой, гремело все внутри, летело, не остановить.

— Ну… бонстиков, — неуверенно глядя на нее, сказал Алеша.

— А! — вспомнила Римма. — Да…

Какие бонстики?! Она забыла про них начисто. Вот до чего довела проклятая Любка. Чтоб она забыла о просьбе внука — это надо было постараться!

Алеша смотрел с ожиданием. Привык, что бабушка никогда его не подводит. И Римма, которая хотела сказать, что забыла, вдруг неожиданно для себя соврала:

— Не было в магазине. В другой раз куплю.

«Зачем соврала? — тут же пожалела она. — Никогда не врала, а тут…»

Но как ему скажешь, что забыла? Это еще хуже. Это значит, не любит, если забывает о просьбах. И Римма соврала, машинально, как привыкла врать другим, чтобы отвести меньшим злом большее.

— А когда в другой раз? — спросил Алеша.

Смотрел он с недоверием, и это недоверие внезапно разозлило Римму. Еще один будет ее пытать!

— Не знаю, — сказала она резким тоном. — Когда в магазин пойду, тогда и куплю.

— А когда ты пойдешь?

— Алеша, отстань от меня! — закричала Римма. — Что ты пристал с этими бонстиками. Своих девать некуда, а тебе новых подавай!

Тишка, вылезший было из спальни встретить хозяйку, мигнул два раза своими фарами и благоразумно удалился. Он видал Римму разной, в гневе в том числе, и знал, как себя вести в этих случаях.

Алеша не знал. Маленькое его личико под косой аккуратной челкой будущего отличника вздрогнуло и словно сдвинулось набок. Глаза потемнели и ушли вглубь, как у старика. Он открыл рот, словно желая что-то сказать в свое оправдание, и не сказал, испуганный вдруг какой-то новой, потрясшей его мыслью.

Сашка, высунувшийся из дверей, взирал на мать не то с удивлением, не то с осуждением. Но ничего не сказал, а, подобно Тишке, попятился в комнату.

Римма почувствовала, что переборщила. Что тут она не права кругом. И маленький этот человечек, стоящий перед ней навытяжку — это все, что у нее есть. И вот так кричать на него, совершенно невинного, безответного, ей, сильной и всевластной в своем доме, не то что непростительно — смертной казни достойно.

Она присела на корточки — неуклюже от узкой юбки, — обняла внука, притянула к себе. Губами ощутила теплоту его кожи, сжала тоненькие плечи.

— Алеша, — сказала она, чувствуя, что еще немного и разрыдается в эту теплую макушку и напугает внука еще больше, — не обижайся. У меня голова болит, я что-то устала… Потом я тебе все куплю, обещаю.

— Ладно, — тихо сказал Алеша.

Сперва он инстинктивно хотел отстраниться от ставших вдруг опасными объятий. Но потом что-то почувствовал, в голосе ли Риммы, в неловкой ее позе или в привычно ласкающих его руках, и сам прижался к ней. Маленький, легкий, как одуванчик, внук, родная душа. Самая родная на свете.

«Кого я обижаю? — подумала Римма. — Кого?»

На какое-то время она успокоилась. Снова занялась кухней и наготовила гору еды. Все, что обещала Сашке, и сверх того. Чтобы Толик, если пойдет все-таки в рейс, не ушел с пустыми кастрюлями — бедный и несчастный.

Что-то прибирала попутно в шкафах, сушила белье, гладила то, что накопилось, ни минуты себе не давала отдыха. Кормила Алешу. Это была сама по себе непростая операция. Некрупный этот мужчина есть ничего не хотел. Приходилось упрашивать, хитрить, шантажировать, но кое-как накормила.

Кормила потом Сашку. Этот ел — залюбуешься. Любая порция исчезала как по волшебству. Во-первых, было вкусно, Римма зря переводить продукты не любила. Если готовить, то так, чтобы, по выражению ее матери, язык в горло заскакивал. Во-вторых, на аппетит Сашка с детства не жаловался. И то, что худел, забыл. Навернул и салат с кальмарами, и курицу — чуть не вся ушла, на здоровье, и компота попил с тортиком, и шоколадкой еще закусил, — молодец.

Римма воспрянула духом, когда увидела, как Сашка ест. Если бы пошел на принцип — изображал бы воплощенное страдание и так лопать постеснялся бы. А раз кушает, как обычно, значит, не так силен его принцип. Но Римма, подавая блюдо за блюдом, благоразумно молчала — незачем дразнить парня, пусть успокоится, покушает сладкого, поспит — смотришь, все и обойдется.

Время от времени она сталкивалась с Толиком, на кухне, в коридоре, снова на кухне. Толик молчал, на нее не смотрел. Не ел — ждал, пока кухня освободится. Что, думал, понять трудно. Римма уже не спрашивала про рейс, не трогала его вообще. Молча обходила эту тушу, разговаривала только с Сашкой или с Алешей и делала вид, что жизнь мужа ее вовсе не касается.

Тишка тоже поел — два раза. Сначала за компанию с Алешей, пожевал вчерашний рулет без большой охоты. Приелся. Потом с Сашкой, сухим кормом похрустел. Видно, ему передался Сашкин аппетит, потому что насыпанные с горкой сухарики исчезли почти все.

— Ах ты, мой обжора, — умилялась Римма, подсыпая еще. — Ну, давай, кушай, кушай…

Тишка потыкался носом, облизался и отошел — наелся.

Наелся и Сашка, поблагодарил — церемонно. Мол, спасибо большое, было очень вкусно, давно так не ел…

Вообще-то, он всегда так ел, когда не дурил с похуданием. И что-то в этой церемонности, неуместной дурашливости не понравилось Римме. Она присмотрелась внимательнее, увидела чертиков в Сашкиных глазах — нехороших. Нет, не все у него прошло. Просто поесть любит, в папу, вот и закидывает не глядя. А сам про свое думает — вот откуда и они, и эта дурашливость.

И про что он там думает на самом деле?

Спрашивать Римма не стала. Не хотела расстраиваться. С утра хватило, а вечером еще на работу, в ночь. Соль долбить не надо, но колготни хватит. Особенно, если примирения с Валерой не случится. Тогда придется самой за деаэратором следить, спускаться все время в зал, поспать не получится — час, два от силы.

Поэтому Римма решила лишнее на себя не брать, закончила дела на кухне и ушла в свой рай — спальню. И дверь закрыла: отстаньте все!

Смотрела с Алешей мультики, потом прислала его и заснула сама. День за окном была серый, солнце не показывалось вообще, в погоде что-то происходило, — и под это так хорошо спалось, что Римма часа два даже позы не меняла.

Проснулась оттого, что стукнуло в коридоре.

Толик.

Ходит зачем-то туда-сюда, бродит. Не лежится ему.

А может, в рейс собирается, встрепенулась Римма?

Но загудевшую было в ней «боевую трубу» она заставила умолкнуть. Собирается — и пусть собирается. Знает, что взять, все под рукой. Не младенец, слюнявчики менять не надо. Тем более сам ее помощь отверг.

Но все-таки Римма прислушивалась.

Собирается?

Не похоже. Вернулся к себе, скрипнул диваном.

Улегся. Это надолго.

Алеша, как оказалось, давно проснулся. Но, чтобы не будить бабушку, тихо листал книжку, шевелил губами.

Римма улыбнулась, потянулась к нему.

— Читаешь?

— Картинки смотрю, — доверчиво признался внук.

Посмотрели картинки вместе. Потом читали, потом занимались счетом охотно. К цифрам у Алеши были прирожденные способности. Еще немного, решила Римма в педагогическом азарте, и с ним можно будет учить таблицу умножения. Умница!

Занимаясь с Алешей, отвлекалась от мыслей, хотя те лезли нескончаемо, теснились, пугали. Как будет с Валерой — это, конечно, подступало в первую очередь. Если у него осталась хоть капля ума, не пропил еще — сегодня же зайдет и повиниться. Пьяный ли, трезвый, но зайдет. Скорее всего, пьяный, конечно, так ему проще. Но это не важно, главное, чтобы зашел.

Если бы Римма была одна, попробовала бы вызвать свои видения, — эту прозрачную муть, похожую на туман, в которой ей что-то порой показывалось странное, неразличимое. Но важно было не то, что именно показывалось, а какое ощущение оно вызывало. Если спокойное, то и события, которые ожидались, ничем ей не грозили. Если же возникала тревога — будь, Римма Игоревна, настороже.

Алеша не дал заглянуть хоть одним глазком, хоть вполглаза в будущее. Он был довольно смирный ребенок, но все же ребенок. То ему книжки, то картинки, то давай конструктор собирать, то снова мультики, — какие там видения? Взялась, так нянчи, бабушка.

Не заметила, как вечер подошел. Скрыла шторами почерневшее пространство за окном — вернула в комнату свет и спокойствие. Рай.

На часах — шестой час. Скоро Денис придет.

Пошла на кухню, собрала кое-чего Денису с собой. Будет отнекиваться, но Дашка обрадуется. Да и Денис, дома-то фанаберию отбросив, откушает тещиных блинов с колбаской «пальцем пиханой», еще как откушает.

Котлеток еще положила в баночку и салата — в другую. И яблок не забыла, и зелени дала. А как же? Мама же, кто еще положит? Еще и тортика остатки, и печенье.

Ладный такой пакет получился, было что в руку взять.

Пока возилась, болтая с Тишком и посматривая, чем там занят Алеша, — шесть.

И почти сразу в дверь позвонил Денис.

— Папа! — бросился к дверям Алеша.

Римма глянула на внука с легкой ревность. Хотя это хорошо, что папу любит. Денис неплохой отец, правда, зануда, но сына любит, это заметно. Воспитывает в новых веяниях, но меру все-таки знает. Не балует, но времени не жалеет, а это главное. Дети чувствуют, когда на них не жалеют времени. И не орет, не говоря уже о том, чтобы руку поднять. Это — ни-ни.

Хороший папа.

— Ну, что, — коротко приласкав сына, спросил Денис, — книжку читали с бабушкой?

— Читали, — преданно доложил Алеша. — Муху-Цокотуху!

— Хорошо, — возвышаясь над сыном, одобрил Денис. — А счетом занимались?

— Занимались! Я уже складывать научился…

— Так уже и научился.

— Да! Скажи, бабушка? — повернул Алеша к Римме голову на тоненькой шейке.

— Давай, давай, Леша, одевайся! — торопил Денис, помогая сыну влезть в комбинезон.

Римма, стоя в коридоре вместе с Тишкой, наблюдала за зятем и внуком, в процесс одевания не вмешивалась. Хотя очень хотелось.

— На улицу я его не водила, — стала отчитываться она. — Дома был. Кушал хорошо.

— Хорошо? — не поверил Денис, на миг вскинув на тещу подозрительные глаза.

— Хорошо! — подтвердила Римма.

Еще бы сказать, что кушал плохо! Это значит, самой признать, что кухарка она никудышная. Хотя, конечно, кушает он ужасно, потому и худенький такой. Мучают учебой, вот и аппетита нет.

Но говорить об этом Денису бесполезно, начнет лекцию читать на полчаса. Как с ним Дашка живет?

Римма вручила зятю пакет.

— Тут я вам кое-что собрала…

— Римма Игоревна, — возмутился Денис, — опять вы! Я же говорил, ничего не надо. Я хорошо зарабатываю, у нас все есть.

— Бери, — сказала Римма. — Это гостинец для Дашки.

Денис взял — а что ему оставалось делать? Только покосился недовольно на Сашку, вылезшего из комнаты, не хотел лишних свидетелей своего падения.

— Все спишь? — спросил он насмешливо, отвлекая от пакета в руках, который держал на отлете, как сумку со змеями. — Смотри, всю жизнь проспишь.

— Ты за свою волнуйся, — ответил Сашка. — А со своей я как-нибудь разберусь.

— Вот именно, как-нибудь!

— Как там на улице? — вмешалась Римма.

— Нормально, — повернулся к ней Денис. — Мороз меньше уже. Дело к оттепели идет, как и обещали.

Он посмотрел на сына.

— Готов?

— Да где ж готов? — возмутилась Римма. — У него шапка еле на голове держится. А там ветер!

— Римма Игоревна, я же на машине!

Не слушая зятя, Римма завязала потуже шапку, натянула капюшон — тогда только отпустила Алешу. Хотела подержать его на прощание на руках, не было сил просто так расстаться. Могла бы — забрала и не отдавала вовсе. Пусть другого себе родят, а этого ей оставят навсегда.

— Завтра в сад поведете? — спросила она Дениса, глядя на Алешу. — Или ко мне?

— Не хочу в сад, — подал голос Алеша.

— Вы же с ночи будете, — не слушая сына, сказал Денис. — Отдыхайте, мы сами как-нибудь…

— И что, что с ночи? — возмутилась Римма. — Надо будет — привози. Ты же знаешь, я всегда с ним побуду.

— Мы сами! — повторил Денис. — Все, Алеша, прощайся, нам пора.

Закрыв за ними дверь, Римма глянула на Сашку.

— Поплачь, — сказал тот.

— Дурак, — ответила Римма.

Сашка усмехнулся — чертики запрыгали в глазах, — ушел к компьютеру.

Римма глянула на часы — пора собираться на работу.

Собираясь, посматривала на телефон.

Молчит.

Валера мог бы уже позвонить. Знает, что она ждет. Они встречались возле переходного моста и дальше шли вместе. Жил неподалеку, во дворах возле привокзальной площади. Обоим очень удобно.

Не позвонил. Плевать ему, что ей одной идти через деревню страшно. Он, поди, и не думал об этом. Сам шел, как колонна, шавок под ногами не замечал, на встречных — хоть целая толпа — не реагировал. Римма бойко семенила впереди, прикрытая его габаритами, как щитом, и никаких опасностей не замечала. Какие с ним опасности? Он сам для кого хочешь, опасность. Такого верзилу обходили почтительно — и ее вместе с ним.

Теперь беги, как девчонка, всех бойся, надейся только на крик да на свет фонаря вдали.

Предатель.

Могла бы и Любка позвонить. Она тоже хороша. Бросила прощальное слово, как кирпич уронила, — и ходу. Характер показала. Ты еще не знаешь, что такое характер! А деньги все равно нужны. По знакомым, по родственникам нужную сумму не настреляешь на целый-то дом. Наобещают, да, но как до дела дойдет — половина откажет. И что тогда ты будешь делать? Позвони, дура такая, пока я добрая, жду.

Любка не звонила.

Никто не звонил.

Римма собралась, тщательно. Сегодня она меняла Жанку, лаборантку, работавшую в смену со Светкой Трофимовой, оператором котельной. Когда-то Римма дружила со Светкой, почти закадычными подругами были. Потом рассорились, да так, что до драки дошло. Первой бросилась Римма, но Светка довела, это никто не отрицал. Потом перестали даже ругаться, и при всей ограниченности служебного пространства умудрялись друг друга не видеть месяцами. Разве что издалека, мельком. Их отношения переросли в холодную войну — бессрочную. И так шло уже лет пять. Или шесть, Римма не снисходили до подсчитывания.

Жанка же со Светкой, помимо работы, дружили. Такие были подруги — чуть мужьями не делились. И, понятно, обе они одинаково ненавидели Римму: в настоящей дружбе, как в любви, надо идти до конца. Но Жанка не могла обособиться, как Светка, ей надо было сдавать Римме смену. Приходилось общаться: с омерзением для обеих, но с видимостью хороших манер. Обеим дамам было за сорок, Жанка даже на три года старше, обе себя ценили и понимали, что надо как-то держаться в рамках приличий. И держались — каждая по-своему.

Так что Римма собиралась не без мысли, чтобы Жанка не нашла, к чему придраться, чем порадовать Светку.

Светкин муж, дальнобойщик, зарабатывал много. Поэтому выглядела и одевалась она очень хорошо. Ей было сорок шесть, а едва дашь тридцать восемь, плюс грудь и симпатичная мордашка — Римма ненавидела ее ничуть не меньше, чем та ее, и было понятно, за что. Столь явного соперничества не вынесет ни одна женская душа, и Римма не раз сладострастно вспоминала, как тузила мягкое, смятое страхом тело бывшей подруги.

Перед уходом она сунулась на минуту к Сашке.

— Скажешь отцу, что все на плите. Если пойдет в рейс, пусть берет, сколько надо, хоть все забирает. Я завтра еще приготовлю.

— Хорошо, — кивнул Сашка. — Скажу.

— Сам тоже ешь, не сиди голодный.

— Ага…

Сашка залипал взглядом в компьютер, на мать не смотрел, будто ее и не было.

Ничего в голове, только этот компьютер!

Римма подавила раздражение. Не хотелось уходить из дома злой. Посмотрела на Тишку, стоявшего, как всегда, у ее ног. Провела пальцем по упругой веточке позвоночника. Тишка сразу завибрировал горловыми шариками, выгнул спину, вздыбил хвост с готовностью общаться сколько угодно.

Вот кто был ее самый верный мужчина!

Глянув на закрытую дверь мужа, Римма вздохнула — что с дурака взять? Решила не трогать, пока из рейса не придет. Устанет, размякнет — тогда и воспитывать.

Валеры у моста не было.

А Римма так надеялась! Просто-таки шла и загадывала, чтобы ждал. Уверена была, что придет! Так в себе эту уверенность раскручивала, множила, даже капли не осталось сомнений, что сейчас подойдет, увидит…

Не увидела. Вернее, приняла чей-то рослый силуэт за Валеру, но еще не успев обрадоваться, поняла — не он.

Валеры не было. Уже стемнело, народу было мало, сновали больше возле магазина, кто-то садился в автобус, а возле переходного моста пусто. Будний день, вечер, зима. Кто хотел, уехал, остальные дома сидят.

Подосадовав на себя, что вышла на пять минут раньше в надежде, что Валера будет ждать у моста и она не даст ему повод уйти, не дождавшись ее, Римма чуть замедлила шаг у магазина и со всей возможной тщательностью огляделась вокруг.

Нет, Валеру ждать она не собиралась. Ждать его — ошибка недопустимая. Это значит, дать понять, что вчера он был молодцом, отсиживаясь в дежурке, заставляя ее ишачить на соли, терпеть унижения от Михалыча, и уверить его в правильности поведения, и возможности в дальнейшем безо всяких для себя последствий именно так и поступать.

Но последствия должны быть! Иначе какой смысл в их отношениях, если он будет свободно ею помыкать, получать все, что ему нужно и не чувствовать при этом никакой вины? Это значит, Римма должна за грязь какую-то себя считать — за нечеловека вообще.

Не женщину, то есть!

Да, были и есть бабы, которые терпели и терпят — вечно. Как Любка, например. Римма терпеть не хотела — ни минуты. Поэтому ждать она никого не собиралась. Если бы ждал Валера — другое дело. Совсем другое! О, как бы это много значило. Осознал, раскаялся, зарекся впредь — все такое и еще многое разное всякое. Нужное.

Но Валеры не было. А Римма ждать не могла.

Единственное, что она позволила себе — оглядеться. Вдруг идет? Тогда можно было спрятаться в тени за киоском, и посмотреть: будет ждать или нет? Если бы ждал, тихонько выйти, подойти впритык и… Там бы уже нашлось, что сказать и что сделать.

Но короткий, хотя и самый тщательный осмотр улицы и, особенно, темного прохода между домами, откуда мог появиться Валера, ничего не дал. Улица была пустынна — тетеньки с сумками и молодежь не в счет. Из прохода выбежала черная, лохматая собака, вытянула вправо нос и потрусила в сторону рынка.

Ждать не было смысла. Он мог уже пройти через мост. А мог появиться через минут двадцать — если пьян, он на работу не спешил. А с ней не договаривался.

Римма поднялась по лестнице вверх — медленно, глядя под ноги. Берегла каблуки, ступени были обиты железными рейками. И тянула время, стыдно, жалко, таясь от самой себя, тянула время, как вчера, когда возилась одна с солью. А вдруг?

Наверху было страшное искушение оглянуться. Может, все-таки вышел к мосту, идет следом? Но тогда что? Бежать вниз, распахнув полы шубы, как крылья, лететь? Чтобы увидел ее слабость, посмеялся в душе и лишний раз уверился, что вчера был прав? Немыслимо.

Но если идет все же? Топтаться наверху, поджидая его? А сколько топтаться? Вдруг пойдет в магазин, за куревом, за пивом, не увидев ее, или наоборот, увидев и нарочно? Пусть, мол, постоит, помучается, раз уж такая терпеливая.

Римма пошла по мосту, длинному, как стена небоскреба, не оглядываясь. Сердилась на себя, почти бежала, дробно стуча каблуками. Даже на ветер внимания не обращала, который здесь, наверху, дул прямо и мощно, тянул плечи к ушам, влетал в шубные щели ледяными иглами.

Шла и отчитывала себя.

Потеряла голову — дура. Не хватало бегать вверх-вниз. Оглядываться, искать, надеяться. Хватит! Не ждет и не надо. Если ему сейчас не показать, что без него прекрасно можно обойтись, если не поставить на место и не вернуть его обычное к себе отношение — бегать ей, ждать и унижаться вечно.

Да, без Валеры ей плохо. Очень плохо. Она до того привыкла к его постоянному присутствию в своей жизни, к тому, что он всегда под рукой и всегда делает то, что ей нужно: скрипит порой, но делает, что жизни без него совсем не представляла. Ладно, на работе — тут еще можно поменяться, как-то справиться. Но без их вечеров, без кроссвордов, без разговоров — а никому так Римма не доверяла подробности своей жизни, как Валере, — без их недлинных, но таких особенно долгожданных встреч, как жить? Никак.

И все же нельзя показать ему свою слабость. Вот именно для того, чтобы все это сохранить, нельзя. Оно если на чем и держалось, так на ее характере, на ее умении все правильно выстроить и держать в том самом виде, который единственный имел ценность и смысл.

А отпусти она его — все рухнет.

И то, главное, тоже станет ненужным. Потому что оно не само по себе, вместе, и лишь будучи вместе, имеет право на существование. В отрыве же — собачья свадьба, и только. Тьфу.

И хотя Римма лукавила, так рассуждая, и, думая о главном, чувствовала, что без него ей прожить будет так трудно, что она в душе почти на все готова, лишь бы его сохранить — любой ценой сохранить, — все же она продолжала себя так настраивать.

Не поддаваться. Не показывать слабости женской. Вообще никакой. Выдержать характер. Чтобы понял, каково это — пренебрегать ею и ее просьбами. Чтобы осознал и приполз первый. Только так. Чтобы первый — он. И никаких послаблений. Ни в чем. Никогда.

Но в конце моста Римма не выдержала, оглянулась.

И когда спустилась вниз и шла уже по дороге, оглянулась снова, не идет?

Не шел. На голой спине моста его одиноко шагающую фигуру она заметила бы издалека.

И Римма, впадая в ярость, побежала дальше одна. И ругала по пути себя, Валеру и всех подряд, кто попадет на язык, так бешено, что и дороги не заметила, и мимо всех заборов-собак пробежала, и опомнилась только тогда, когда увидела перед собой ворота проходной.

Пришла.

Через главный вход не стала заходить. Не хотела даже через дверь видеть Светку, и вообще никого. Может, Валера уже там? И пусть. Пришел — что ей за дело? Никакого.

Римма обошла котельную и вошла через заднюю дверь. Сразу же поднялась наверх, в лаборантскую. Теперь, пока Валера не повинится, она в дежурку ни ногой.

В лаборантской сидела Жанка, улыбалась приторно. Видно, ждала Римму и слышала, как она идет.

— Ты одна, без Валеры? — спросила Жанка, улыбаясь совсем уж медово — до тошноты.

Все уже знала, стерва! Видно, Михалыч днем наболтал, помело это старое. Конечно, будет он молчать. Во всех подробностях доложил. А зная про вражду между Риммой и Светкой, подробностей этих не жалел. Еще и от себя добавил, по привычке своей пакостной. Потешил дур. Хитрый. Надеялся, что от Светки что-нибудь перепадет. А что ему надо? Известно, что: грабли свои сунуть, куда не следует. Светка и так не откажет! Знаем, куда она бегает, когда муж в загранке. Все знаем.

— Одна, — ответила Римма.

Жанка подождала: может, еще чего скажет? Не дождалась. Оглядела Римму с ног до головы.

— Какая шуба у тебя! — сказала она в сто тысячный, наверное, раз. — Сколько ты, говорила, она стоит?

— Миллион, — ответила Римма, раздеваясь.

— Хм, — расплылась в улыбке Жанка.

Глаза ее ощупывали Римму, оставшуюся без шубы и шапки. Римма не торопилась садиться, ходила взад-вперед, останавливалась, поворачивалась и так, и сяк, позволяла себя ощупывать. Пусть смотрит. Бояться нечего. Наоборот. Черный, с золотой вышивкой, свитер охватывал ее вызывающе туго, округляя грудь и утончая талию. Да, у нее была талия! Не то, что у этой колоды, Жанки, одинаково прямоугольной со всех сторон, как холодильник. Правда, и Светкина фигура еще сохраняла гитарный силуэт — хотя и слегка стесанный сзади. Но Римма была подбористей, круче, легче. Узкая шерстяная юбка обвивала ноги, как трико, и делала ее стройнее и моложе. Прическа — неувядающий сессон, идеально ей подходила, аккуратная, волосок к волоску, цвета спелой вишни. Римма была в парикмахерской на прошлой неделе. Ну, не к чему придраться, при всем старании! В порядке женщина, так и доложи подруге. И завидуйте вволю, чешите языки, авось когда-нибудь до корня счешете.

А что с Валерой поссорилась — так это для разнообразия. Милые бранятся, только тешатся. При настоящих чувствах только так и бывает, чтоб вы знали.

Жанка хотела поговорить про Валеру, хоть что-нибудь выведать. Римма сухо расспрашивала про работу: правда ли, что соли накололи отбойниками, навезли в котельную, какой фильтр в работе, когда новый надо делать, когда засыпали соль, — не давала Жанке никаких шансов. Энтузиазм в глазах той усыхал, как выброшенная на песок медуза, лицо становилось постным, хотя улыбочка так же была растянута на широких, лоснящихся жирным кремом щеках.

— Михалыч на Валеру ругался, — подъехала она с другой стороны. — Бросил, говорит, вчера Римму, даже носа не показал. Римма, говорит, злая была, не подступись!

— А Михалыч как что, сразу ныть, — засмеялась Римма. — Вечная плакса. Сколько помню, одна и та же песня. Хоть бы другое что придумал!

Жанка, навострившая было уши, снова разочарованно обмякла на стуле. Ничего Римма про Валеру не говорила. Ни одного словечка не бросила.

Хотя и то, что не говорила, тоже кое-что значило!

Римма это поняла и исправилась.

— А Валера свое отработает, — сказала она самым беззаботным тоном, никуда не денется.

У Жанки радостно дрогнули веки — поняла намек.

Хотя зачем намеки, когда все и так всё давно знали?

Ничего нового.

А если Римма так смело говорила, значит, все у них с Валерой нормально. Поживиться нечем. Светка будет разочарована: так хотелось потоптаться на Риммином горе. Увы, нет горя. Должно быть, помирились вчера. И Римма такая довольная, как на зло!

Жанка вздохнула. Но Римму оглядывать не перестала — машинально.

Римма, переодеваясь, сняла юбку, оставшись в плотных шерстяных колготах — вылитая гимнастка. Жанка, незаметно для себя, любовалась ею — хороша женщина. Как ей так удается сохраняться? Полтинник уже, а она как малолетка. Жопка так и торчит — уголком. Не ест ничего, что ли? Или тайком в спортзал бегает, чтобы любовничку угодить? Ну, так и угождает, потому как Валера никого, кроме нее, знать не хочет. Сколько их развести пытались за все эти годы, сколько клиньев вбивали — бесполезны те старания. И понятно, почему. Такую-то кралю кто бросит? Никто.

Жанна встрепенулась, сообразив, что предает невольно Светку, и стала искать в Римме недостатки. Знала, куда смотреть: шея, глаза, руки. Но шею Римма прятала под высокой горловиной свитера — до подбородка. Глаза за очками, век почти не видно, но Жанка знала, что и там у Риммы ничего не виснет, не дрябнет, натянуто все, как у молоденькой. И то, с молодым-то мужиком! Будет кожа свежей, и никакие кремы не нужны. Руки, да, немножко были рабочие, не кабинетные. Но руками работали все, дома на кухне, в ванной, тут, в котельной, это уже привычное, это у всех одинаковое.

Хотя ногти у Риммы все равно наманикюренные, в модных фигурных рисуночках.

Сколько денег пошло на эти рисуночки?

Кокетка.

Опять же, есть для кого кокетничать!

Римма надела трикотажные штаны в обтяжку, носки, натянула толстую кофту, поверх нее — меховую безрукавку. В лаборантской было холодно — Жанка отсиживалась днем в дежурке, здесь свой обогреватель не включала. А к ночи станет еще холоднее.

— Хочешь, включи обогреватель, — сказала Жанка заботливо. — Знаешь, где стоит.

Римма не ответила. Добрая какая! А если проверка? Сейчас все помешались на этой экономии, запросто могут нагрянуть. Бегай потом с этим обогревателем, не знай, куда прятать, раскаленный-то. Лучше уж так. Батареи были почти горячие, как-нибудь обойдемся.

Она присела к столу, стала заполнять журналы.

Жанка встала, качнула стол.

— Пойду я тогда.

— Ага, — кивнула Римма, не поднимая головы.

Иди, змея, небось, подруга уже заждалась. Извелась вся от нетерпения, новостей дожидавшись. А никаких новостей нет! В Багдаде все спокойно, так-то.

Ох, как бы они радовались, если бы Римма случайно проговорилась! Праздник был бы величайший. Не обломилось попраздновать. Жанка, конечно, будет догадки строить, этой сладкой конфетки она себя не лишит. Но догадки — это мелочь, не добыча, на них долго не протянешь. А как могли бы попировать — бурно.

Не удалось, да.

Бедные.

А это они еще про Любку не знают! А узнали бы, да плюс про Валеру что-то более определенное — все, заводи баян, начинай гулянку. Всей деревне радость на годы вперед. Эдаким можно питаться без устали — никогда свежести не потеряет.

Жанка надела голубенький пуховик-балахон, сразу увеличившись вдвое. Натянула самовязаную шапку-горшок, влезла в черные старушечьи войлочники. Не была бедна — одевалась так из скупости. Понятно, почему Светка с ней сдружилась: не соперница.

— Внизу передать что? — невинно спросила Жанка, топчась в дверях.

Римма чуть не послала ее. Сдержалась: этим она сразу выдаст себя, Жанка чего-нибудь такого и ждет. Нельзя.

— Сама скажу, — ответила Римма спокойно.

Она окинула взглядом похожий на снежную крепость силуэт Жанкиной фигуры, едва заметно дрогнула носиком: ну и чучело.

Жанка заметила, поняла, — улыбочка исчезла, как содрали пластырем.

— Пока, — бросила она, не глянув на Римму.

— Пока, Жанна! — пропела ей вслед Римма.

Победа! То-то будет беситься.

Пусть бесится.

Оставшись одна, Римма отложила журнал, огляделась.

Налезающие со всех сторон белые клетки стен. Черные, даже за тюлем, квадраты окон. Пол в коричневой плитке, как мертвая земля. Узкие скелеты шкафов. Нищие плакатики календарей. Дверь в дальнем углу железная.

Тюрьма.

И сколько ей в этой тюрьме сидеть?

Хорошо, цветы повсюду, хоть что-то для глаза спасительное. Римма проверила землю у ближних — полита. Жанка постаралась, молодец. Цветы любили все, это было единственное, чего не касалась вражда и многочисленные локальные войны. Мужики могли не поливать, при них бы все высохло, им все равно. Они только ломать горазды. Женщины понимали: цветы — это жизнь, а жизнь надо поддерживать. Всегда и везде. Своего спасения ради.

Но цветы цветами, а как дальше-то жить?

Одной!

Надо было чем-то срочно заняться. Сидеть, смотреть на стены и думать — через полчаса завоешь.

Выждав минуть десять, Римма пошла вниз. У нее были прямые обязанности и именно их она собиралась исполнять. Жанка наговорила — это одно. А пока сама все не проверишь, толку не будет.

Пройдя мимо фильтров и дойдя до первого котла, который ревел по-паровозному и стучал трубами — опасно для непосвященных, — Римма остановилась.

Дальше, то есть в дежурку, ей идти нельзя.

Задрав голову, она изучила показатель уровня воды в деаэраторе. Громадная цистерна деаэратора была поднята под самый потолок, уровень находился там же, и в полутьме плохо освещенного зала надо было очень пристально всматриваться, чтобы не ошибиться в определении показателей.

И Римма всматривалась, очень долго всматривалась.

И боролась с искушением.

Дверь дежурки, из которой лился свет, рядом. Надо было только сделать пять шагов назад, чтобы через нее заглянуть в дежурку. Римма, решив поначалу не унижаться подобной ерундой, сама не заметила, как отошла назад — оттуда уровень лучше был виден — и, будто бы случайно, по привычке, покосилась на дверь.

В дежурке все были в сборе. Жанка сидела у стола, спиной к выходу. Она подняла голову и слушала Светку, которая что-то рассказывала, застегивая шубу. Шуба сегодня на Светке была из нутрии, не новая, но для работы сойдет.

На своем месте, лицом к приборам, сидел Валера с каменным лицом. Смотрел перед собой. Выражение его лица порадовала Римму. Не весел, что хорошо. Может, задумался о чем надо?

Сбоку от Валеры, как обычно, свесил нос в телефон Костик. Рядом с ним стоял напарник Светки Славик Байков, тридцатилетний холостяк, рубаха-парень, который с большим удовольствием составлял компанию Светке и Жанке, когда у тех возникало желание выпить водочки и закусить вкусно. Славик, работавший в котельной год с небольшим, мгновенно сошелся с обеими дамами и, по некоторым данным, кое-что у него со Светкой было. Но что, точно никто не знал. На вопросы мужиков Славик загадочно, но твердо молчал, а Жанка, понятно, подругу не выдаст. Но Славик молчал не просто так, а значит, значит…

Вдруг Славик что-то сказал и засмеялся, открывая белые, ровные зубы прирожденного весельчака. Вскинул нос и Костик, улыбнулся робкой своей лисьей улыбочкой. При этом он посмотрел на дверь, благо сидел напротив, — и Римма быстро отпрянула в темноту.

Не заметил?

Костика она не боялась, но выглядеть смешной, кому охота? А она подглядывала, как маленькая, впору самой себя пристыдить. Однако же зайти она не могла, а проверить, что там делается, надо было.

Впрочем, надо ли? Не слишком ли много чести кое для кого?

Послышались нарастающие голоса: смена Светки уходила домой. Римма поспешно отскочила к фильтрам, где ее не могли увидеть. Словно убегала.

Чувство было неприятное, непривычное. Убегать она не любила и не умела. Напротив, всегда первая шла в атаку. А если не хотела видеть кого, то это совсем другое дело: таков был ее выбор. Сейчас же она убегала, и это ей не понравилось. Более того, это ее огорчило сверх прочих иных огорчений! Обычно она спокойно дожидалась наверху, когда Светка и ее свита удалятся, а потом также приходила в дежурку — к Валере и всем остальным радостям жизни.

Сейчас от всех радостей осталась одинокое сидение в лаборантской, фильтры, холод и темнота.

Обзавидоваться можно.

Но с веселящейся Светкиной сменой видеться не хотелось. Врага своего Римма не боялась — было бы кого бояться! Но если Светка увидит Римму под дверями дежурки, она сразу поймет, что разлад в отношениях с Валерой у нее все-таки есть, и сделает выводы. Изучение деаэратора ее не обманет, его можно проверить и позже, это не к спеху. Значит, пришла высматривать Валеру через дверь. И на работу явились порознь…

Что ж, все ясно. Поссорились, голубки!

Позволить понять это Светке ни в коем случае нельзя, поэтому пришлось убегать срочно. К тому же Костик мог сказать, что Римма подглядывала — гаденыш давно ее недолюбливает, и тут бы он не промолчал. И смех их, возможно, над ней, Риммой!

Впрочем, Костик при Валере лишнего себе не позволит, и зря она вообще себя так накручивает.

Но мысли дурацкие лезли в голову, досада, злоба жгли беспрестанно, лишали спокойствия, заставляли бегать по залу, подглядывать, прятаться позорнейше.

Для ее лет, опыта, авторитета так себя вести?

Ужас.

Вот началась жизнь. А все из-за кого? Из-за Валеры.

Ну, ты свое получишь! За все получишь.

Стоя за толстыми цилиндрами фильтров, Римма видела, как уходит враждебная ей троица: не спеша, вперевалку, со смехом и шумом. Веселятся. Как и положено людям, отбывшим смену и уходящим домой. Все у них хорошо, всем довольны, мир и порядок.

Везет же этой Светке! Такого напарника отхватила. Точно что-то у них есть, не зря она такая веселая.

А Римма прячется. От них, от Валеры, от Костика — ото всех. Дожила.

На миг Римму охватило желание забежать в дежурку, поднять крик, удариться в слезы, вызвать ответную реакцию, найти какие-то примиряющие обоих слова и покончить с этой неестественной, дикой ситуацией. Дикой и для нее, и для Валеры — она видела, с каким лицом он сидел.

Но как побежишь? А если нарвешься на вчерашний прием? Поведет своей каменной рожей, буркнет что-нибудь равнодушно-презрительно? И что тогда? Пошла вон? А при Костике он особенно будет марку держать. Мужики они идиоты такие. Как это — дать слабину при другом? Да ни в жизнь!

Попросить Костика выйти, чтоб не мешал? Позвонить ему на мобильный и попросить?

Глупость. Он-то выйдет, а толку? И Валера может вызвериться — даже один на один. И появление Риммы он без труда свяжет с выходом Костика: нарочно подготовилась, ага. А значит, можно чувствовать себя хозяином положения. И Костик после всем разболтает — это уж как водится, в тайне он такие события не сохранит.

И Римма отступила. Поднялась наверх в лаборантскую, закурила, поставила чайник. Нет, первая мириться она не пойдет. И звонить никому не будет ни за что. Хочет один сидеть, брови насупив — пусть сидит. Вольному воля. А он — вольный, никто ему руку не заламывает, и заламывать не собирается.

Дальше Римма вроде как и успокоилась. Решила никуда не ходить — и не пошла.

Умница. Все верно, только так и надо себя держать.

Напившись кофе, накурившись до тошноты, она снова спустилась вниз. Проверила деаэратор. Обычно за ним смотрели операторы, страховали ее. Но теперь она сама смотрела. И черт с ними. Справится.

В дежурку не заглядывала. Что она там не видела? Сидят два охламона за столом, молчат. Веселая картинка. Пусть молчат. Надоест молчать — скажут. Но только сами. Не она, нет.

Не она.

Глава девятая

Валера ждал ее этим вечером. Он стоял в глубине двора, за углом дома, притаившись, как вор в темноте, курил сигарету за сигаретой и ждал.

Он пришел пораньше, чтобы не пропустить Римму. И смотрел внимательно — ходила она быстро. Он всегда посмеивался: скороход. Не ходила — бегала. Как девочка. Только ножки впереди на каблучках — тук-тук-тук, — словно пули из автомата.

И Валера смотрел: как бы не проскочила.

Было холодно. Ветер вертелся между домами, как фарш в мясорубке, выдавливал из укрытия, в мелкий лед превращал спину и щеки. Валера терпел. Он вообще был терпеливый. Тем и жил.

Вчерашнее смутно отпечаталось в его памяти. Словно кто-то дул на воду, оставляя на ней короткие, быстро исчезающие впадины, — и все. Он бы и забыл, не так много произошедшее значило в его жизни. Ну, рабочий момент, каких много было. Кто-то всегда на кого-то за эту работу обижен, зол. Кто-то всегда считает, что он делает больше другого — обычное дело. Маета.

Но утром…

Утром Валера задумался.

Задумывался он часто. Вообще, он всегда пребывал в тяжело задумчивом состоянии.

Неважно, о чем он думал. О том, какие продукты купить в магазине или что из них приготовить. О том, что мир готовится к ядерной войне, и война, похоже, будет. О том, надо ли сегодня выпить и сколько. О болезни матери и просто о матери. О родне: все грызутся за дом деда, никак не поделят. О своей службе в армии — ее Валера вспоминал часто и подробно, день за днем. О том, что видел только что по телевизору, и о том, что видел по телевизору вчера. О том, о сем. О пятом, о десятом. Неважно. Важно было то состояние, в котором он пребывал: немного как бы отрешенное, высокомерное от серьезности размышлений и очень уязвимое. А пребывал он в этом состоянии всегда, таково было свойство его натуры. Серьезный был человек. Все так о нем думали, и он так думал. Правда, многие попутно считали его пьяницей и неудачником, но он и сам так считал, и нисколько по этому поводу своей гордости и высокомерия к дуракам не терял. Дураки они и есть дураки, что с них взять?

Сегодня утром ему захотелось выпить. Вчера, после работы, на последние деньги купил бутылку водки и выпил ее дома. Один, перед телевизором, в три стакана, быстро и привычно. Закусил тем, что оставалось в холодильнике: какими-то обрезками колбасы и зельца, яйцо еще сырое взял, соли, ничего не готовил, нажевался хлеба с луком, накурился и уснул. Ни о чем таком не думал, смотрел телевизор, сразу и сильно захмелев, хотел кому-то позвонить и не позвонил. Уснул.

Утром вспомнил, кому хотел позвонить.

Римме, конечно.

Порадовался, что не позвонил. Сначала. Потом подумал, что дурак, что не позвонил. Римма порычала бы по своей привычке, потом бы смягчилась — и все. Можно было жить дальше.

А сейчас жить дальше было трудно. Хотелось похмелиться, но денег едва на сигареты хватало. А где взять на вино — вопрос. Об этом Валера с утра и задумался в первую очередь.

И следом, естественно, стал думать о Римме.

Римма — легкий путь. Набери — и все будет. Немного потерпеть, помолчать, что ему совсем не трудно, и будет празднично, даже весело. И с утра опохмелится, и перед работой выпьет без проблем.

Набери.

Валера взял в руки телефон, высветил быстрый набор номеров. Навел светлую полоску на номер Бельской Риммы (перед ней стоял Бельский Анатолий, муж). Поставил палец на кнопку вызова.

И вспомнил все вчерашнее.

Вспомнил не по отдельности, как оно происходило, а целиком, все стразу, что он тогда чувствовал: словно ком какой-то возник у него в груди, разросся стремительно и заполнил его от шеи до пят — удушливо.

В голове набухло горячим, отдалось в переносье, в языке, щеках. Валера отнял палец от кнопки и задумался.

Тяжело задумался.

Вообще, о чувствах он думать не любил. Считал себя сильным человеком. Практически без слабостей. Выпить любил и не мог без этого, но это вроде как без еды не мочь. Не обойтись, то есть. Надо, и все. И не о чем тут думать. Он иногда бросал на пробу. Месяц не пил, а было — три. Легко. Понимал, что может обойтись. Но жить становилось скучно. Поэтому пил. Других слабостей не было. Он вообще считал всех слабее себя, слабаками. Рано начал взрослую жизнь поэтому. Еще подростком начал ходить на драки со взрослыми ребятами. Тогда же и пить с ними стал по-взрослому. Быстро приучился никогда не жаловаться. Некому было, бесполезно. И так он жил всегда.

Равных себе встречал мало. Начни с кем говорить — ноет. Все ноют. Он — никогда.

И не только в разговоре. Он и в мыслях слабости не допускал. Как ни трудно, терпел спокойно. Возможно, в силу отпущенной природой физической мощи и рано его одолевшей черствости. Возможно. Рос без отца, мать едва тащила, старший брат колотил безжалостно. Не давал покоя ни днем ни ночью — Валера просто не успевал научиться себя жалеть. Потом привык. Да так уже и жил.

Поэтому и думать о чувствах он не умел. Чувства — это слабость, это никому не нужно. Это как стихи читать, зачем? Иногда мелькнет что-то странное, но Валера его отгонял, как муху, — прочь.

Впервые он страшно задумался после смерти брата Андрея. Два года назад тот повесился в гараже. Жена довела. Или жизнь, как посмотреть. Мать говорила — жена. Кляла ее. Ненавидела. Но Валера, думая об этом все больше, понимал: все-таки, жизнь. Не нравится жена — уйди от нее и живи дальше. А вот если жизнь не нравится — тут уже сложно.

Хотя… Может, и из-за жены. Может.

С виду, для прочих, Валера ни о чем таком не думал. Не задумывался. Похоронили, помянули — пил он тогда долго, все не мог остановиться, стали жить дальше. Мать, правда, обезножела, почти совсем ходить перестала. Но Валера — будто ничего не было. С виду. А внутри думал. Думал про чувства, много, часто, непривычно для себя.

Вчера он как раз думал о брате. Так вдруг с утра ему стало жалко Андрея — завыть хотелось. В детстве его не любил, боялся. Потом сблизились. А после того как отслужил в армии, лучшими друзьями стали. У них общих тем было — все! Не перебрать. Андрей любил про жизнь говорить. Валеру жаловаться отучил, не дав привыкнуть. А сам не мог без этого, без того, чтобы на жизнь не пожаловаться. Как все.

На жене своей Ольге он женился по большой любви, дрался из-за нее даже. Жили неплохо, не хуже других. Двое детей, квартира, машина — наскребли на добитую иномарку. Но машина была, и куда-то ездили на ней, жили. Жена пилила, да. За пьянку, за друзей, за нищету, за то, что к матери часто ходит, не вылезает от нее. Валера знал, что пилила. Запиливала даже. И матери Андрей жаловался. Но про смерть никогда не говорил. А потом нашли в гараже. Машину загнал к дальней стене, чтобы не мешала, а сам — прямо за дверью. Чуть-чуть до земли не достал, пару сантиметров, был такой же длинный, как Валера.

Не достал.

«Из-за чего? — недоумевал Валера. Вот так взял — и в петлю. Из-за чего… Ну, ушел бы в запой. Уехал на заработки. Развелся. Но это зачем? Жену любил, это правда. А она его доводила. Не мог ее бросить, он часто про это говорил. И с собой покончил ей назло? Чтобы поняла, что он и с ней не может, и без нее тоже? И до конца жизни переживала, наказана его смертью была, а он отомщен? Но какая ему разница там? И как же надо было ее любить и ненавидеть, — чтобы решиться на такое?»

Путалось в голове. Об этом, о чувствах, Валера думать не привык. Но поневоле думал, смерть брата как-то чересчур потрясла его. И жалко было, ломило в сердце. Хотя раньше Валера не знал, в какой оно стороне.

И совсем страшное: слезы наворачивались, особенно если состояние была подходящее.

Вчера у него как раз было такое состояние. Накануне помогал грузить мебель соседу, таскали на пятый этаж в руках. Спину потянул, она у него еще с армии сорвана. Но он про спину никогда не говорил: никто и не знал, кроме матери. Даже Римме не говорил, не ее дело, не женское. Но болела иногда сильно, как в этот раз, после мебели. Сосед, конечно, угостил, Валера обижен не был. Потом сам уже добавил — и зря, потому что утром все в глазах плыло, жгло под ложечкой, и спина болела, еле поспевал за бодро топочущей Риммой.

На работе попил чаю через силу — под ложечкой стало печь сильнее. Давно пекло, что-то там образовывалось такое, не очень хорошее, Валера не вникал. Не обращал внимания, как всегда. Поболит и перестанет, само пройдет. До сих проходило, и сейчас пройдет. Главное, не жаловаться и терпеть.

Он и терпел. Хотя плохо было очень. Выпил все-таки вчера много, даже для него. У соседа не меньше литра и дома еще чекушку. Пива потом наверх. Откуда взялось это пиво? С водкой купил, машинально. Себе на утро, поправиться. Какое там утро? Все за раз ушло. Ну, вот и плохо. Накурился, конечно. За вечер пачку вышиб, за день — две, даже в третью залез. Не ел почти ничего. Сосед угощал, но жена его смотрела — не елось при ней. Когда так смотрят, какая еда. А дома потом уже и не вспоминал про еду. Вот и зажгло желудок. Пекло раскаленной, злой точкой под ложечкой, водой только и заливал, холодной, из-под крана, как пожар тушил.

И плохо было — труба.

И про брата думал. В этот день особенно как-то тяжело думал. Понял вдруг, что не хватает ему Андрея. Они ведь так сдружились в последнее время. Все время вместе. Все праздники, события какие, семейные, домашние, в гараже у Андрея, или дома у Валеры, где он жил вместе с матерью в их старой двушке-брежневке, или просто на природе, когда на рыбалку выбирались… Все время вместе! Друзей у Валеры хватало — собутыльников. Полгорода, только свистни. А настоящий один был — брат. И вот не стало. С кем и можно было поговорить серьезно, послушать, не испытывая обычного пренебрежения, помолчать даже в удовольствие — не стало. Похоронили, зарыли в землю в тесном по плечам деревянном ящике — и не стало. Единственного, кого Валера любил и ценил. Живого, теплого, рука была всегда горячая, сильная, смеялся громко, голову закидывая, Валеру, угрюмого от природы, мог развеселить за минуту, закусывал красиво, выпивал, фрезеровщик был первоклассный, все мог сделать, жил и других радовал, все к нему тянулись — и не стало. За что так? Почему?

И ведь уже не вернешь, никогда не вернешь.

В голове мутилось от вчерашнего, жгло под ложечкой, про брата думалось с подступающей слезой, так было худо, даже выпить не хотелось. Хуже и представить нельзя. А хотелось взять и умереть вслед за Андреем, чтоб ему там не одиноко было. Все равно ведь подыхать, жить вечно не будешь, только намучаешься больше!

А тут Римма со своей солью. Не давала покоя. Если что в голову западет, не отстанет. У него спина болит, какая там соль? И, кроме спины, так плохо, еле сидит. Все хотелось сползти на пол, стечь на него, и там остаться, на холодном цементе, свернувшись и не шевелясь, — может, хоть немного полегчает?

И где ему ломом махать? Ну?

Да она разве спрашивает? Привыкла командовать, командирша, все ей по щучьему веленью подавай. Чаю, правда, сделала, воды потом принесла, спрашивала, что еще? Валера только мычать мог, так ему было плохо. Римму прогнал бы, и чаю не надо, но куда ее прогонишь? Да и легче от ее болтовни, хоть немного отвлекает.

Но про соль — достала. Хоть бы раз поняла, что не может он! Что плохо человеку! Ему бы лечь и лежать, в животе пекло, спина ныла, глаза как-то минутами совсем затемнялись, словно в них свет выключали… А она — соль, соль, соль. Что тут, народу мало, что ли? Набьют как-нибудь, справятся. Не великое искусство. Нет, прицепилась к нему, раз десять с утра сказала.

Валера хотел сказать, что не может он. Не может!

Но ей как скажешь? Начнет кричать, возмущаться, требовать, будто должен ей. А что он, если подумать, ей должен? Она, между прочим, на десять лет его старше. Друзья смеются, говорят, связался со старухой. Мать шипит, что свела его, что до сих пор не женился из-за нее… Может, и права мать. И если хорошо подумать, то неизвестно еще, кто кому должен. А она будет возмущаться. Да как еще возмущаться!

А сама вон с Михалычем заигрывает, и его не стесняется. Тот, правда, всех привык лапать, но при нем могла бы потерпеть. Хоть бы раз дала отпор, чтобы больше — ни-ни. Какое там! Трется, и на него еще косится: видит ли. Ревность, что ли, вызывает? И не стыдно? А у самой муж дома, между прочим, могла бы вести себя поскромнее. Валеру всякий раз передергивало, когда она с Михалычем обжималась. Понимал, конечно, зачем. Тоже хитрость. Женская. Вербует себе рабсилу на всякий случай. Запасливая. Но не таким же способом! После будет обниматься с ним, ночью, как будто ничего не было, а днем какого черта ты с Михалычем тут творишь на глазах у всех? Как совести хватает?

Валера вида не подавал. Никогда. Вот еще! Будет он себя ронять. Хочет — пусть трется. Не его дело. Она не жена ему, никто. Но внутри было противно. Он и не хотел бы, чтобы было, а оно было. Римма за эти годы сумела стать близкой ему. Родной. Почти как Андрей. Она, вообще, хорошая была. Надежная. Настоящий друг. Не бросит. Поможет. Выручит. Иные мужики, которые себя мужиками считали, были тьфу против нее. Она их всех стоила. И Валера любил ее. Любил встречать у вокзала, и вообще. Любил слышать ее голос, низкий, хрипловатый, чуть бубнящий, от которого у него иногда по груди, по спине бежали быстрые, легкие волны. Любил рассказы про ее семью и знакомых, нескончаемые, как сказки. Любил разглядывать ее украдкой, как разглядывал в школе учительницу химии, задерживая взгляд на груди и губах. Любил, когда она приходила к нему ночью и сразу прижималась вся, целиком, как будто до этого не виделись сто лет. Любил запах ее волос, пряный, будто перченый, и точные движения ее горячего, сильного тела…

Он не смог бы уже без нее. И знал это. И то, что ее трогал за разные места Михалыч, и она почти не сопротивлялась, ранило его всякий раз. Но он, конечно, ничего ей не говорил. Не умел жаловаться, а это прозвучало бы как жалоба. Кто она ему? Ну, и все. И нечего говорить. Хотя… Ну, могла бы она не тискаться с Михалычем. Могла.

А потом она уже терлась о него, ластилась. Лишь бы на соль пошел. И Валера, как ни плохо ему было, пошел бы! Хотя и знал, что это всего лишь женская повадка, но пошел бы. Уговорил бы себя, заставил. Она все-таки его женщина. И многое делала для него, да.

Но вдруг она отдала команду, как выстрелила. Чтобы был, мол, и все! И никаких. И ушла.

И Валера опомнился. Как другими глазами на нее посмотрел. Увидел хитрость ее и жестокость. Увидел, что нужен ей лишь как кусок мяса. И плевать ей, что ему плохо, что спина болит, что шатает и что брата он потерял. На брата ей вообще плевать! Она и раньше его недолюбливала. Считала, что спаивает его, и говорила так вслух! И даже, показалось Валере, рада была, что Андрея больше нет. То есть, не рада была его смерти, а что больше нет. А разве это не одно и то же? Всем вам Андрей не угодил. А потому, что человеком был. Не позволял на себе ездить, жил, как хотел, и ушел, когда надоело ему. Все надоело.

И Валера словно окаменел. Что-то застыло внутри, и больше уже не отпускало. Андрей на себе не давал ездить, и я не дам, думал он. А если тебе на Андрея наплевать, то и мне на твою соль наплевать. И на тебя, и на вас всех. Командуй вон Костиком да Михалычем, с которым гуляешь прилюдно. А ко мне не лезь. Хватит.

И все. И с тем Валера просидел до вечера. Они там кололи соль, бегали к нему по очереди — он не поддался. Ни на грамм.

Передернуло только, когда Римма влетела, как сержант в учебке, руки в бока, лицо перекошенное — и давай орать. Как будто мальчик он ей! Другой раз он рявкнул бы в ответ — стены бы дрогнули. А тут не хотелось. Что-то как будто изменилось в нем. Он только посмотрел на нее, как на дурочку какую, — чего орет? И кто, вообще, она такая, чтобы на него орать? У него брат погиб, а она — про какую-то соль. Только про свое и знает всегда. А что у другого на душе, ей безразлично.

Ну, и ему тогда безразлично. Делайте там, что хотите. В конце концов, его дело — котел смотреть. Соль в его обязанности не входит. Это — обязанность лаборанток, вот пусть и разбирается. Сама, без него. Если ей на него плевать. А ей плевать, иначе так не орала бы. Поняла бы, что плохо человеку. Поговорила бы. Может, он сказал бы про спину. Про боль под ложечкой. Про то, что сидит и чуть не плачет, вспоминая брата. А она — орать.

«Мне надо! — говорит. — Мне!»

А ему надо? Ты об этом спросила? Нет. Потому что только себя и знаешь. Одну. Всегда.

А раз так — иди отсюда и не надоедай больше. Дай посидеть в тишине, помолчать о брате, подумать.

И вообще, отстаньте все.

И так Валера тот день и завершил. Замкнулся, как все двери закрыл, ничего не слушал — онемел. Что-то потом рассказывал Михалыч про Римму, как она психовала, неинтересно. Накололи соли, и ладно. Молодцы. Справились без него. И нечего было шум подымать.

Пришла смена, шутили, ржали, Валера не реагировал. За день ему нисколько не полегчало — разломило окончательно. Он едва сидел на стуле, только привычка и держала. Слышал, как ушла Римма. Убежала демонстративно одна. Давала ему понять, что обижена, что наказан, что нет ему теперь прощения.

А ему плевать. Пусть нет прощения. Все равно. Если она только о себе и думает, то и он будет думать о себе. Только. Давно пора. А то она уж слишком его в оборот взяла. Мужа ей мало, так она за него взялась. Нашла себе батрака вечного.

А вот не дождешься! Не на того напала.

Валера одолжил у пожилого оператора Сергеича десятку для поддержки бюджета и пошел домой. Шел через деревню один — редкий случай. Давно со смены один не ходил. Обычно впереди бежала Римма, а он шагал следом. Один его шаг на два ее. А сейчас шел в одиночестве. Мимо домов и заборов. Мимо черных, как нежить, деревьев и голых шевелящихся кустов. Снег пронзительно скрипел под ногами. Было холодно, скользко, резал глаза дальний свет прожекторов, ветер налетал со всех сторон, бил в бока, в голову, тупо, настойчиво, как в пьяной драке. Валера думал только о том, чтобы добраться до магазина, а потом — до дома. И больше ни о чем думать не хотелось. Устал.

А сегодня с утра ему было плохо. И он хотел позвонить Римме, и все вспомнил, и не позвонил.

Но надо было как-то жить. И он пошел к матери.

Мать лежала на кровати в спальне, смотрела телевизор. Всегда теперь лежала, вставая только по нужде. И Валера как мог не позволял себе думать о том, что будет, когда она не сможет вставать. Если еще и об этом думать, тогда и он не выдержит.

При виде его мать выставила вперед пульт, сделала звук тише, приготовилась.

— Опять ты? — спросила она вместо приветствия.

Валера мутно взглянул на нее, на толстую эту старуху, которую он когда-то любил и которая была его матерью. О ней надо было заботиться, и он заботился, как мог и умел.

— Надо продуктов купить, — сказал он.

— Знаю я, каких тебе продуктов… — заворчала мать.

Валера молчал. Говорить не хотелось. Все уже давно сказано. Ждал. Мать, вообще, была неплохой. Жалела его, он знал. И от жалости делала то, что делают все матери: говорила, что он сделал не так, и говорила всегда, и смолкнуть не заставила бы ее никакая сила — она же мать! И Валера знал это, и давно смирился, и ждал молча. Пенсию свою она ему не отдавала, хранила где-то в тайниках и скупо выделяла ровно то, без чего Валера и она уж никак не могли обойтись.

Сейчас она видела, в чем больше всего нуждается Валера. Знала прекрасно. И не хотела, чтобы он страдал. Но не могла промолчать. И заговорила, пользуясь заодно уж возможностью поговорить хоть с кем-нибудь. Валера был молчун, Андрея, который всегда ее развлекал, не стало, соседка снизу заходила редко, телефон молчал — мало кто сюда звонил. И мать была рада хоть такой возможности поговорить.

— Чего это ты зачастил? — спросила она.

Голос был гулкий, она страдала глухотой и в разговоре почти кричала.

— Кто зачастил? — спросил Валера. — Ничего не зачастил.

Он стоял у порога и не садился: так быстрее кончится. И на мать не смотрел, чего он там не видел? Смотрел за окно, где было тускло и серо, и ждал, чтобы она быстрее замолчала.

— А позавчера кто напился? — спросила мать.

Она не торопилась, знала свое право. И смотрела на него, на длинное это, просторное в плечах, тело, застывшее на пороге в позе виноватого подростка. И не могла насмотреться — мой.

— Мебель носили, — ответил Валера. — Ты ж знаешь!

— А вчера чего?

— Кто вчера? — ощерился Валера.

Мать покачала головой.

— Сопьешься ведь, — сказала она.

Валера молчал, глядя в окно. Там что-то поменялось со вчерашнего дня. Солнца, морозного, слюдяного, не было. Стены дома напротив будто намокли, стекла были словно из железа, и клочьями шерсти носились в воздухе галки.

— Жениться тебе надо, Валера, — сказала мать.

Валера вздохнул. Он всегда на это вздыхал и знал, что на мать это действует успокоительно. Не возражает, стало быть, не все потеряно. Еще можно исправить.

— Нашел бы хорошую женщину, — оживляясь, говорила мать. — Есть же хорошие. Нет, связался с этой…

Мать делала паузу, не желая прямо оскорблять Римму, но и давая понять, что она о ней думает.

Валера знал. Давно знал. И знал, что мать вмешалась бы жестче, действенней, не бойся она привлечь сюда Толика и навредить всем, и в первую очередь ему, Валере. И он молчал, ничего не говорил. Пусть скажет, ее право. Лишь бы денег дала, отпустила.

— Ты же молодой еще, — продолжала мать. — Видный. Вон, парень какой…

— Мне сорок уже, — раздраженно напомнил Валера.

— И что, что сорок! — гулко возразила мать. — Ты в деда пошел, тебе только жить начинать. Дети пошли бы, пить меньше стал. Эту бы свою бросил…

Мать еще говорила, Валера не слушал. Ориентировался на интонацию, на паузы, на перепады голоса. Когда мать затихла, глянул на нее, напомнил:

— Продуктов надо купить.

Мать смотрела долго, укоризненно. Но говорить уже не могла — устала. Она в последнее время стала уставать быстрее, и Валере хоть тут было облегчение.

— Валера… — простонала он. — Сопьешься!

— Отстань, — угрюмо отозвался Валера.

— Ну как ты с матерью? — закрутила снова головой на подушке. — Андрей так со мной не разговаривал!

Она любила больше Андрея, веселого, разговорчивого. Валера был тяжел, звероват, мог молчать сутками. Матери было непросто с ним, особенно теперь, когда не могла выходить из дома и целиком зависела от него. Радовалась, когда заходила почтальонша, приносила пенсию. Или медсестра, сделать укол. Валера так и не освоил этой несложной науки, брезговал. Подолгу не отпускала их, угощала, чем могла, лишь бы живой человек в доме побыл, понимающий.

Валера вроде и понимал, и заботился. Но теплоты от него было мало, так чувствовала мать. И жил он неправильно, губил себя, злобствовал. Чтобы оправдать его, винила пьянку, женщину эту, Римму, друзей, что сводят, работу ночную, бессонную, нервную. И все, о чем думала, высказывала ему неустанно.

Знала, как тяжелы ему ее слова. И ничего не могла с собой поделать. Потому что мать. Потому что должна о нем заботиться хоть так.

И Валера понимал ее. И злости не чувствовал. Разве что, как сейчас, раздражение и нетерпение, когда уже кончит? Когда отпустит насовсем?

Он прямо посмотрел в широкое, оплывшее лицо, уже давно не похожее на лицо той женщины, которую он знал в детстве. Но говорить ничего не стал, зачем? Только время тянуть, себе во вред.

А к Андрею он мать не ревновал. Он и сам на ее месте любил бы больше его, гораздо больше.

Мать сдалась. Она сунула руку под одеяло, в карман халата, долго шуршала там, потом вытащила сложенные в трубочку деньги.

— На.

Валера подошел, осторожно взял деньги из пухлой, слабой руки. И держал на виду, не прятал, пытаясь понять, сколько там, в трубочке?

— Колбасы купи полукопченой, — сказала мать. — Только недорогой! И рыбы какой-нибудь.

— Какой? — спросил Валера.

— Минтая, — сказала мать. — Или хека.

— Чтоб возни меньше, — подсказал Валера.

Мать посмотрела виновато: все готовил Валера.

— Не хочешь рыбы — купи тогда колбасок этих, свиных… Маленьких. Которые ты любишь.

— Шпикачиков, — подсказал Валера.

— Их, — кивнула мать. — С ними никакой тебе возни. И с собой брать хорошо, удобно.

— Куплю рыбы, — сказал Валера. — Хека. Пожарю.

Мать улыбнулась, благодарно и виновато, она любила жареную рыбу. Глаза блеснули лаской угасающей.

— Там и на вино хватит. На маленькую…

У Валеры повело в груди, он отвернулся и вышел.

Услышал в коридоре, как мать сделала телевизор громче, выдохнул и ушел на кухню считать деньги.

Сходив в магазин, поправился дома, перекусил и принялся за хозяйство. Поставил вариться борщ, большую кастрюлю, на два дня им с матерью. Разделал рыбу хек. Хек был вкуснее минтая, хоть и дороже. Но, покупая вино и добрея от ожидаемой радости, Валера решил заодно уж порадовать и мать, потому купил хека, решив, что на днях у него получка и до нее он как-нибудь дотянет.

После вина, завтрака — гречневая каша, колбаса — стало спокойнее. Отпустило спину, из живота исчезла острая боль, думать стало проще, обыкновеннее. Он заправил борщ припущенными на сковородке свеклой, капустой, луком, — густо, хоть ложку ставь. Начал жарить рыбу. Курил попутно в форточку — она была вровень с его лицом, — и выпускал в нее дым сильной прямой струей, и любовался этой струей, тающей, как след катера на реке.

Накормил рыбой мать, она была довольна. Благодарила, смотрела виновато. Хотела еще поговорить, но Валера, забирая тарелки, ушел и больше не вернулся. Уселся в кресло в зале, где жил, включил телевизор.

Кресло было огромное, старое, обжитое, как и все в квартире. Ремонт делали давно, лет пятнадцать назад. Тогда Валера с Андреем все сами поклеили, покрасили, подбелили, где надо. Мать помогала — в три дня управились. Вот и весь ремонт. А мебель вообще лет тридцать не меняли. Чего ее менять, служит и служит, и еще столько же прослужит. Только деньги тратить. Кое-что новое Валера, правда, купил. Телевизор — себе, старый смотрела мать. Плиту на кухне поменял: заставили, опасная, мол. Да еще недавно разорился на стиральную машину. Вся стирка после болезни матери была на нем, а машины эти новые — чудо! Только забрасывай и доставай. Купил, влез в кредит. Но больше, ни на что серьезное не тратился. Хоть бы так на прожитье хватало, его-то личные запросы учитывая! На личное уходило почти все, здесь он себе никогда не отказывал, зачем?

Из одежды еще кое-что регулярно прикупал, да. За этим следил сам, и Римма распускаться не давала. Любила, когда он в приличном виде. Поэтому куртка, джинсы, рубашка, туфли — все было хорошее, новое, чистое. Женщины на улице смотрели одобрительно — первый и главный признак того, что ты в порядке. За модой не гнался, но себя помнил. А остальное в доме неважно. Сойдет и так. Ему удобно, а чужие не интересуют.

Поэтому Валера, погрузившись в кресло, никакими посторонними заботами себя не обременял. Сел, включил телевизор и про все забыл. До смены — никуда. Телевизор Валера мог смотреть сутки, двое, неделю — это ему никогда не надоедало. С телевизором он жил, и это был его главный развлекатель, не считая Риммы, конечно.

А Андрея уже не было.

Мобильный лежал рядом, но на него Валера даже не смотрел. Знал, что Римма все равно не позвонит. У нее характер.

Ну, характер так характер. У него тоже характер. Посмотрим, чей сильнее.

На работу Валера вышел на десять минут раньше обычного. Поужинал картошкой с жареными шпикачиками, до утра хватит. Он много не ел: два раза в день такими порциями, чтобы в суповой тарелке была горка. И если мать мог побаловать вкусненьким, к своему рациону относился равнодушно. Было бы побольше и посытнее, а как — неважно. Мог и совсем не есть, если выпивка и закуски — ноль. Тогда сигареты — и достаточно. По-пацански, так сказать.

Раньше вышел, потому что решил подождать Римму. Но не у моста, где они всегда встречались, а где-нибудь в сторонке. Понаблюдать, что она будет делать. Если подойдет и остановится, и станет ясно, что ждет его, он выйдет. Если нет — и выходить нечего.

Попахивало это явным мальчишеством, но Валера в тонкости не вдавался. Романтический его опыт был столь ничтожен, что и опытом-то считаться не мог. За драками и пьянками он пропустил юность, а те беспамятные, в хмельном чаду, встречи, что случались у него после армии, ровно никакого опыта не давали. Разве что открыли техническую сторону процесса, да и то по самому минимуму. Это уже Римма внесла в его жизнь все то, чего он не знал, и обогатила сказочно. А до нее будто и женщин в мире не было.

И Валера ждал. Ее, единственную женщину, которую он знал по-настоящему и любил.

Ждать было неуютно. За угол, где он притаился, влетал ветер, крутился волчком, гнал на улицу, на свет. Валера терпел, куря сигарету за сигаретой, и смотрел в проем между домами, где перед ним открывался вид на мост и подход к нему, вдоль автобусной остановки и магазина.

Римму увидел сразу. Ее трудно было не увидеть. Маленькая фигурка в длиннополой шубе, в круглой меховой шапке, на высоких каблуках, бежит.

Ходить она не умела, всегда бежала. Это злило Валеру, раздражало и умиляло втайне. Ни на кого не похожа. Все какие-то неповоротливые, ленивые, все плывут, как лодки, смотрят сонными глазами, проплывают мимо. Одна Римма — бегом, голова кверху, вся — вверх, и каблуки только: тук-тук-тук. Птица, не женщина.

И сейчас она бежала. Пересчитала каблуками ребра «зебры», махнула полами шубы вдоль остановки, побежала к мосту. И на ходу посмотрела в его сторону.

Валера замер. Отвел назад, далеко за спину, в темноту, огонек сигареты. Машинально, не нарочно. Не хотел, чтобы увидела.

Лохматая черная собака, выскочив из глубин двора, остановилась возле него, посмотрела снизу вопросительно, словно спрашивая, не нужна ли компания.

Валера топнул на нее ногой. Собака разочарованно отбежала, свернула за угол, исчезла из вида.

Валера смотрел на Римму. Та как будто запнулась на мгновенье, увидев собаку. Снизила скорость, и, показалось Валере, начала останавливаться.

У него дрогнуло сердце. Будет ждать?

Он уже хотел выйти — стоило ей только остановиться. В самом деле, чего прятаться, как маленькому? Римма умная, она все поняла и простила.

Римма подошла к мосту и, не останавливаясь, начала подниматься наверх. Чуть медленнее, чем ходила по улице, по ступенькам она всегда шла осторожно. Но все-таки шла. Ступенька за ступенькой уходила прочь.

Валера смотрел ей в спину.

Уходит. Не стала его ждать. Не собиралась даже. Зря он прятался за углом. Мерз, надеялся. Дурак. Плевать она на него хотела. Задавака.

Валера все смотрел на Римму, подымая глаза и сам незаметно для себя приподымаясь, растягиваясь в плечах и шее до тех пор, пока ее круглая шапка, озаряемая светом вокзальных фонарей, не исчезла из виду.

Все, ушла. Не остановилась, не оглянулась. Ничего такого. Ушла, и все. Как будто его нет на земле. Помчалась на работу одна.

А он остался.

Валера трудно отзывался на чувства. Затвердевшая его душа была неподатлива, как земля, по которой он ходил и которой не замечал. Смерть брата впервые заставила его подумать о том, о чем он никогда не думал — о своих чувствах. Но заставила по-настоящему, не отогнать.

А теперь еще Римма.

Валера и раньше ссорился с ней. И не один раз. Она была вспыльчива, он — груб, ссоры вспыхивали мгновенно и по разным поводам. Но как-то эти ссоры не задевали главного — их близости. Душевной, в первую очередь. Ну, и остального, конечно.

Теперь же это главное было задето. И задето сильно. Почему — Валера так глубоко думать не привык. Не было навыка, необходимости. Но что-то такое возникало теперь, настоятельно, нежданно, и надо было как-то с этим разбираться. Не хотелось, а надо было.

Валера не стал себя мучить. Новизны он не признавал, куда проще было следовать привычным путем. Выпив утром бутылку вина — поправившись, — он решил, что больше сегодня пить не будет. Что вечером помирится с Риммой и она, как обычно, ночью придет к нему. А чтобы она не злилась и точно пришла, он решил не пить.

Он мог, когда хотел, ему это было не трудно. Это мать волновалась, и знакомые все считали его безнадежным. Про себя же Валера знал, что он всегда может остановиться. И сегодня без труда остановился: хотел, чтобы Римма была с ним. Наверняка.

Но теперь зачем? Раз она пробежала мимо и не стала его ждать, все понятно. Никто к нему вечером не придет, а на душе делалось все хуже и хуже, совсем гадко, и, докурив, Валера вышел из-за угла и сразу, наперерез улицы, направился к магазину. От материнских денег кое-что осталось, еще и были какие-то свои копейки, так что на большую бутылку как раз хватило. Оставлял на завтра, но раз так вышло, какое теперь завтра? Его ведь может и не быть, этого завтра.

Выпил из горлышка всю бутылку за киоском, в тени забора, высосал почти залпом. Не задерживался: могли появиться патрульные, они эти места знали, кормились на них. Выбросил бутылку в снег и медленно двинулся к мосту. Не спешил, какой смысл? За кем спешить? Для чего? Котел смотреть? Смешно.

Хмель его не разобрал: вино не водка. Да и мороз держался, бодрил. Падал, правда, ощутимо падал, но все-таки морозило еще ладно. И ветер — ох, этот ветер! На мосту захотелось повернуться и пойти обратно. И один раз Валера даже остановился и почти повернул. Но пошел дальше, конечно. Потому что работа. Потому что это было единственное главное в его жизни, что не подвергалось сомнению и не отвергалось никогда. Ни в каком состоянии. Ни на минуту.

Работа.

В котельную Валера пришел вовремя. Сел на свое место — его уступили мгновенно, только глянув ему в лицо. Молчал. Думал про Римму. Неужели все?

Когда ушла смена Светки Трофимовой, веселая, шумная, в дежурке наступила тишина. Костик, уловив без труда настроение Валеры, молчал и бесшумно теребил смартфон. Римма не появлялась, и не появится, ясно.

Была только надежда на ночь, да на что-то смутное, жалобное, вроде детской обиды, которая рано или поздно пройдет. Но Валера этой смутности разобрать не мог, и молча смотрел в приборы, и курил, курил, курил…

Глава десятая

Решив никуда не ходить и никого не видеть, Римма не ходила и не видела. То есть, спускалась вниз, смотрела деаэратор, проверяла фильтры — и все. В дежурку даже не заглядывала. Знала, что там увидит: Валера молчит и таращится в приборы, Костик молчит и таращится в телефон. Веселая команда. Пусть веселятся.

Римма занималась своим. Дел ей всегда хватало, особенно при ее любви к делам. Прежде всего, работой. Надо было подготовить новый фильтр, и она готовила. Делала все по науке. Брала из шкафа колбы, доставала солемер, кальций, натрий, серную кислоту, спиртовой раствор, а потом колдовала. Потому что это и было самое настоящее колдовство. Что-то наливалось, смешивалось, проверялось, добавлялось, убавлялось — творилось.

Подготовка воды к работе — дело ответственное. Чтобы в котле, сутками вырабатывающем тонны кипятка и пара, не скапливались залежи накипи и не забивали трубы, воду умягчали и очищали старательно. Во всяком случае, Римма старалась. Она не на глазок и не на язык (как это делала Любка, да и Жанка!), а четко по приборам выверяла показатели фильтров. Возилась иногда долго и никогда не жалела времени на эту возню. Ей нравилось вот что. Колдовала в прямом смысле слова. Ворожила над водой. Словно заговаривала ее. И еще все эти приборы манили ее. Пробирки, реактивы как в школе. Юность то есть напоминали.

Так и ощущала себя юной колдуньей. И напевала что-то невнятное под нос, без музыки, без слов, одним горлом при сомкнутых губах, и не замечала этого, до того увлечена была своей ворожбой.

Она гордилась своим умением. Не великая наука, да. Но не всякий и умеет. Надо научиться. Это не то что в конторе сидеть, бумажки перекладывать. Она сидела, знала. Скука и скука. С утра до вечера бумажки, бумажки — ничего живого. А тут — волшебство. Вода на глазах меняла цвет, запах, становилась другой, преображала малым количеством большее — странно. И непохоже на то, что делали другие. Это и держало Римму здесь. Странность. Непохожесть на остальное. Ведь могла бы давно уйти, главный инженер постоянно в контору звал. Она внимательная, ответственная, в котельной составляла все табели и вела за начальника текущую документацию, справилась бы и в конторе. Легко.

Не хотела. Тут было интереснее. Живее.

И всегда было чем заняться с охотой.

Но, сделав фильтр и все прибрав, Римма села и уже не знала, что делать. Обычно всегда знала и даже не задумывалась о том, знает ли. Просто одно шло за другим, словно перетекая из одного способа существования в другой, а она легко и привычно плыла в этом течении, только успевая приноравливать к изменениям потока те или иные части своего дисциплинированного тела.

Теперь же ничего вдруг не нужно было. Точно и ее вдруг не стало. Точно то, чем она жила, ушло себе дальше, утекло стороной, а она осталась ненужная.

Римма, чтобы хоть чем-то заниматься, поужинала без аппетита, по времени только. Кофе, сигарета, конечно. Прибралась. Полила цветы. Потом взялась читать. Читала она исключительно детективы. Классику не любила — длинно. Любовным романам не доверяла — все придумано. А вот детективы, вернее, суровые мужские боевики, набитые доверху кровавой кашей, читала пачками. Благо этой продукции сейчас хватало даже в библиотеках. Римма что брала там, что сын скачивал из Интернета — без чтения не оставалась. И Валеру снабжала, специально для него всегда носила книжечки. Вот, Валера, почитай, будь любезен.

Свинья неблагодарная!

И ведь даже спасибо не говорил. Вообще никогда не говорил! Не приучен был, дворовый. Ему «спасибо» сказать — наверное, шар земной треснул бы.

Ладно, она и не просила. Не в словах дело — в поступках. И вот поступил. За все, что она делала. Отблагодарил так отблагодарил. Спасибо тебе, Валерочка, твоей благодарности никогда не забуду уж точно.

Римма пробовала читать — не шло. Мысли сбивались на вчерашнее, на сегодняшнее, на то, что внизу, в дежурке, и книга не читалась, только была перед глазами лишней докукой, мучителем.

Она не сдавалась, сдвигала брови, вчитываясь в текст, напрягала воображение, рисуя себе картинку того, что описывалось в книге, и видела перед собой лицо Валеры, его неподвижный взгляд, подбородок, ушедший в грудь, слышала его голос, медлительный и веский, даже запах его ощущала, с вечной кислинкой пота, — какая там книжка?

Она помучилась и захлопнула — бесполезно.

Какое-то время смотрела фильм на планшете. Тут картинка двигалась без помощи воображения, слышались голоса, менялось действие, немного отвлекало. Но немного. А стоило чуть забыться — и все. Поехало по новой. Лицо, глаза, подборок, голос…

Римма позвонила дочке, надо было с кем-то срочно поговорить.

Позвонила бы Любке, но с Любкой теперь какие разговоры. Кончилось с Любкой.

А, и не нужно. Раз такие речи: «злая ты», говорит, то и разговаривать с ней не о чем. Вернулась к своему Вовчику — на здоровье. Только уж спасибо за науку. Теперь, когда он напьется и с кулаками полезет, ты ко мне не беги, нет. Хватит. Неси свои сопли кому-нибудь другому, от меня отстань. И слушать не буду. И спасибо, что избавила. Благодарю.

Дашка была уже дома, только что поужинала. По голосу довольная, усталая. Труженица.

— Как Алеша? — спросила Римма.

— Хорошо, — рассеянно ответила Дашка.

Ей как раз что-то говорил Денис, и ей важнее было услышать мужа, нежели то, что говорила мать.

Римме стало обидно. Дашка же знала, как любила она все подробности про внука. А тут: «хорошо» и все. Как отстань. Ну да, Денис же важнее.

— Завтра ко мне Алешу привезете? — спросила Римма.

— Ты же с ночи будешь, мама, — ответила Дашка.

Точно так же, как говорил Денис.

Римма разозлилась с ходу.

— Так что я мертвая с ночи этой буду? — закричала она. — Как будто я Алешку не досмотрю, если с ночи.

— Мама! — с досадой, как показалось Римме, проговорила Дашка. — Ну что ты шумишь сразу? Мы просто хотели, чтобы ты отдохнула.

«Мы», — отметила про себя Римма.

— Ты все-таки не молоденькая уже, — продолжила Дашка, взяв шутливый тон. — Поспи, отдохни…

— Ладно, — перебила ее Римма, не приняв ни тона совершенно дурацкого, ни объяснений. — Не хотите везти, не надо. Сами справляйтесь, раз такие умные.

— Ну, ма-ама! — умоляющей протянула Дашка.

Римма нажала кнопку отбоя, едва не отшвырнула мобильник.

Не отшвырнула: не дома, у себя на постели. Кругом — голая плитка, бетон, экран треснет сразу. А телефон дорогой, подарок Дашки и Дениса на день рождения, надо беречь.

Хотя очень хотелось брякнуть его об пол! Именно потому что подарок.

Сдержалась. Это уже — клиника. Нельзя. Не в телефоне ведь дело. Не в нем.

Подождала, не перезвонит ли Дашка.

Не перезвонила. Небось, переглянулись с Денисом, он изрек что-нибудь умное. Может, и посмеялись еще.

Ладно. Посмеетесь мне. Все посмеетесь.

Римма, чтобы сменить настроение, позвонила матери. Был уже десятый час, поздно. Но надо было услышать хоть кого-то по-настоящему близкого.

Вызов шел долго. Мать была или далеко, или никак не могла нажать нужную кнопку на мобильном. Смотрела и мучилась: ту, не ту? Недавно только научилась пользоваться, все боялась, привыкала.

— Да-а? — наконец послышался ее слабый голос.

У Риммы сквозь холодный пласт скопившейся на всех злобы просочился теплый ручеек первый за день.

Все-таки голос матери — без него не обойтись в этой жизни.

— Мама, привет, — сказала Римма весело.

Мать не хотелось огорчать своими настроениями, та болела: мучило давление, сердце лучше не трогать. Просто послушать голос, погреть ладонью трубку достаточно.

— Здравствуй, доченька, — тихо обрадовалась мать.

— Как ты? — спросила Римма.

— Хорошо, — ответила мать.

Не любила обременять окружающих, и Римма от нее научилась.

Впрочем, иногда и жаловалась, когда совсем уж худо было. Но редко.

— Как давление? — спросила Римма.

— Нормально, — ответила она поспешно.

Римма подождала: бывало, мать сообщала подробности. Верхнее, нижнее, какая таблетка от чего помогла…

Не сообщила. Слаба была, Римма чувствовала. Оттого и не отвечала долго. Наверное, был приступ.

И Римма знала, что этот приступ могло вызвать. Вернее, кто. Отсюда и поспешность быстрее защитить, спрятать, укрыть.

Сколько можно!?

До смерти, видимо. Да.

— Витька заходил? — спросила жестко Римма, отбросив неуместную свою веселость.

— Заходил, — секунду поколебавшись, ответила мать.

Умела — соврала бы. Но врать она не умела. И потому призналась неохотно.

— Опять денег просил? — спросила Римма, стараясь говорить спокойно.

— Почему денег? — возразила мать. — Он мне молока принес, хлеба…

— За твои же деньги? — перебила Римма.

— Римма, ты же знаешь, он сейчас без работы…

— Да он всегда без работы! — выкрикнула Римма.

— Зачем ты так, — тихо, но упорно отбивалась мать. — Он в последнее время хорошо себя ведет. Вчера трезвый пришел. Побритый, одет чисто.

— Это только вчера! — отрезала Римма. — Потому что деньги на водку нужны.

— Римма, что ты! Он же твой брат, — доносилась из трубки слабое, беззащитное. — Добрый…

У Риммы похолодело внутри.

Одно и то же всегда!

Виктор — ее младший брат, шесть лет разницы в возрасте. Последние двадцать лет он пил беспробудно. Потерял жену, дочку, дом. Работу бросал многократно. А был хорошим автомехаником, говорили — золотые руки. Все было в свое время: квартира, достаток, семья. Ничего не осталось, кроме жажды. Его спасали, носились с ним, лечили, и сколько Римма положила сил на это дело! Бесполезное, как оказалось. Витя был добрый, слабый и терпеливый, как все увлеченные алкоголики. Он безропотно вверял себя врачам, шарлатанам, бабкам — пожалуйста. Пусть спасают. Пусть мать и сестра будут довольны. А потом пил дальше. Ничего его не могло остановить. Римма давно плюнула, возненавидела и перестала знаться. Но мать было жалко, из-за нее некую видимость связи с братом и поддерживала.

А мать всегда была на стороне сына. Если бы нужно было, отдала свою кровь, свой спинной мозг, головной до последней капли. Но это не требовалось, да и не помогло бы, поэтому отдавала почти всю скудную пенсию медсестры этому пропойце, все, что могла.

И изо всех своих слабых сил защищала его перед миром непоколебимо.

Ох, как это Римме надоело.

Но давить на мать, делать только хуже. Она ведь от него — от Витьки — не откажется. Это Римма давно поняла и смирилась. Но мать было жалко иногда до боли, до ненависти к ней: зачем терплю из-за тебя эту жалость, мучаюсь, когда тебе — вам — это совсем не нужно? Когда ты все равно стелешься перед своим уродом, проплакав перед этим ночь, неделю, и будешь стелиться, и никогда это не кончится?

А я чем виновата, чем это заслужила вместе с вами, бесконечно слабыми, бестолковыми и безжалостными людьми?

Чтобы не терзать сердце, свое и матери, Римма заговорила о другом.

— Завтра зайду к тебе, — сказала она. — Что принести?

— Да… не надо ничего, — ответила мать. — Все есть. Что надо было, Витя купил.

— Ладно, я придумаю, — не слушаю про Витю, перебила Римма. — Конфет, пирожных — чаю попьем.

— Попьем, доченька, конечно, попьем, — обрадовалась мать.

Не конфеткам, конечно, обрадовалась — тому, что Римма от «Вити» отстала. И Римма эта поняла, и было обидно, но, решив больше не расстраиваться и не возвращаться к больному, она заговорила дальше.

— Ветчины тебе возьму, куриной, нежирной. Творога хорошего, с рынка. Для сердца полезно. Рыбки свежей.

— Ну, с рынка зачем? Дорого… — доносилось слабое.

— Масла еще, — вспоминала Римма. — И сливочного, и оливкового куплю. Для сосудов хорошо.

— Ну, зачем это все, Римма?

— И фруктов, — продолжала деловито Римма. — Что лучше, мандарины или груши?

— Римма, не надо, — молила мать. — Лучше детям купи, Даше, Алеше…

— Хватит детям, — отрезала Римма.

— Но дорого же!

— Куплю и мандарины, и груши!

Римма словно мстила кому-то, «бросая» одно за другим свои предложения и преодолевая слабое сопротивление матери. И мстила, наверное, да. Кому за что. Толику за жадность. Дашке — за пренебрежение. Любке — за «злую». Валере — что бросил ее вчера, такую щедрую и бескорыстную. Матери — за «Витю». Мстила всем сразу и чувствовала какое-то болезненное облегчение, хоть такое.

Она всегда, конечно, что-то покупала, когда шла к матери. Но без этого пугающего размаха, а мать пугалась, и уже изнемогала, и просила пощады.

— Винограда надо бы еще, — вспоминала Римма.

— Зачем столько всего? — возражала из последних сил мать, раздражая, впрочем, своим упорством. — Ну, куда мне одной? Пропадет.

— И яблок! — непреклонно вставила Римма.

— Римма…

Спросив еще про лекарства и договорившись, что придет завтра в три, Римма закончила разговор — обоюдное это мучение.

Лучше не стало. Нет. Мать услышала и рада была, что услышала. Но принятая от нее боль — малая часть боли, кроха — лишала спокойствия, наполняла виною, жгла досадой на себя, на мать, на всех.

И еще Валера этот, гад такой…

Валеру Римма увидела. Она спустилась вниз, проверила деаэратор и уже возвращалась к себе, когда услышала звук открываемой двери. Вообще, за шумом котла обычные звуки были неразличимы. Но дверь в дежурку звенела стеклом, когда ее открывали слишком резко, а Валера именно так и открывал: распахивал. Римма услышала этот звон и остановилась как вкопанная.

И медленно всем телом, точно на оси, повернулась.

Она успела отойти уже далеко и вышла из полосы света, отбрасываемого фонарем. Но все равно ее силуэт был хорошо виден. И Валера, выглянувший проверить манометр на котле, увидел — мог увидеть, точнее.

Их разделяло шагов двадцать. Римма стояла за чертой фильтров, не двигалась. Смотрела на Валеру. Тот закинул голову, глянул на манометр коротко. Все там было в порядке, и он уже разворачивался, чтобы идти назад. И в этот миг увидел Римму.

И ничего. Посмотрел, сделал поворот через плечо, четко, как в армии, и ушел. Все.

Она еще постояла, думая, что вот сейчас он, спохватившись, опомнившись, вышагнет из-за угла, окликнет ее, подойдет, заговорит…

Ничего такого. Никто не вышагнул, не окликнул, не подошел. Не заговорил. Ровно и мощно гудел котел, постукивая трубами, словно железными зубами. Тускло отсвечивали синими боками фильтры, равнодушные, как утопленники. Под крышей погромыхивал ветер насмешливо. Из щелей по всему пространству котельной тянуло холодом — бр-р.

Римма передернулась и ушла к себе. Убежала. Снова.

Сидя в лаборантской, думала: может, ей показалось, что Валера ее увидел? Может, он не заметил ее, стояла-то в тени? Не двигалась. Шевельнуться бы надо было, что ли. Знак какой подать. Рукой махнуть. Подпрыгнуть.

Нет, нельзя. Нельзя звать, нельзя признаваться, что нужен, что ждет его, думает, зовет. Надеется. Ничего такого. Пока сам не подойдет — никаких знаков.

Никаких!

Римма постелила на полу в лаборантской. Спать, конечно, в котельной не полагалось, как на любом ночном дежурстве. Хоть в котельной, хоть в больнице, хоть на фабрике. Работа есть работа, а спать — дома.

Но кто же враг самому себе? Если можно как-нибудь урвать пару часов сна, кто же не урвет? И спали, кто как мог. Прятали в укромных местах матрасики, подушки, одеяла, лавки сдвигали, стулья, — кто во что горазд. Но хоть на короткое время, на немножко смежить веки и забыться — это обязательно.

Лаборантки, женщины серьезные, домашние и чистые, устраивались основательно. На пол клали деревянный щит, который скрывался в дневное время за шкафами. На него — пухлый стеганый тюфяк, потом стелили простыню, брали подушку, одеяло из кладовки — хозяйство было устроено с размахом и любовью. Почивали не хуже, чем дома, а то!

Но это если операторы страховали и всю ночь, во время своей смены, приглядывали за деаэратором.

Еще один повод поддерживать здоровую атмосферу в коллективе!

Римма не поддержала. Сорвалась. И теперь ее сон мог только сном называться, но никак им не быть. Потому что примерно каждый час, а желательно чаще, надо было спускаться вниз и смотреть за деаэратором. Уровень прыгал быстро, особенно в морозы, когда котел работал на максимальной мощности. Надо было регулировать напор воды на фильтрах, ждать, пока прибудет или убудет вода, снова проверять уровень, снова регулировать — морока.

И, конечно, если и засыпалось, то на какие-то минуты. Провалишься в тошнотворное забытье под гул котла и бульдозерную вибрацию стен, закрутится в глазах все волчком, замелькают разноцветные пятна — и тут же выхватываешь себя из сладкого, теплого марева, ощутив бешеный, испугом рожденный стук сердца в горле, в висках, внизу живота, и медленно, млеющими ногами идешь навстречу холоду, усталости и бесконечной жалости к самому себе.

Работа.

Но сегодня не работа занимала Римму. Не фильтры и деаэратор. Не сон. Это было так себе. Пока. Ходила вниз, смотрела, прикручивала или откручивала вентили, но думала совсем о другом.

Будет или не будет у нее сегодня с Валерой? Вот что.

Он шел спать всегда первый. Всегда. Привычка не менялась годами, это Римма знала твердо. Какие бы напарники с ним не дежурили — а их за эти годы сменился добрый десяток, он неизменно выбивал себе право спать первым. И никто не спорил — с ним-то поспорь!

Отчасти он поступал так из-за Риммы. Отчасти из-за того, что так ему действительно удобнее: поспать до середины ночи, а потом додремывать в дежурке.

Но кто его знает? Вдруг переиграет? Вдруг у него в голове что-то случилось, как вчера?

И как понять, что же у него случилось?

Операторы спали в столовой на втором этаже. От лаборантской столовую отделяло лишь тонкая стенка — перегородка. За гулом котла звуки различались плохо. Но Римма знала: если Валера придет, она услышит.

До двенадцати спать не ложилась. Валера тоже не уходил из дежурки раньше полуночи — привычка. Одно, следил за приборами, работал. Второе, ждал нужного состояния. Чтобы прийти, сразу бух — и в сон.

Ну, или ждал Римму, если они договорились.

Сегодня не договорились. Сегодня — тьма. Туман.

Полная и абсолютная неизвестность.

Что будет?

Римма курила, смотрела на часы, высчитывала.

Гадала, кто первым придет: Валера или Костик? Что, если Валере вздумается первым отпустить на отдых Костика? Если он решил ее помучить и, кто знает, поиздеваться над ней?

Вообще, это слишком сложно для него, Римма знала. Не так он устроен, что нарочно мучить. Он проще, грубее. Делает — и все.

Но вчера он показал, что далеко не все она про него знает, и уверенность ее сильно поколебалась.

И это тоже мучило.

В столовую никто не шел. Уже и полночь миновала, и четверть часа, мучительного. Никто не шел.

Что за ерунда? От сна они там решили отказаться, что ли? Римма, начиная злиться, сердито полезла в постель. Ну, их всех! Пусть делают, что хотят. Какое ей дело? У нее свои заботы, что ей до других?

В постели было холодно. Деревянный настил защищал лишь от ледяной поверхности пола. Но ветер, который гулял повсюду свободно, как кошка, гнал холод во все стороны, протекал сквозь тюфяк и одеяло, леденил лицо. Римма натянула шерстяную шапочку до бровей, завернулась в одеяло, как в кокон, поверх одеяла накинула старое зимнее пальто — все равно мерзла.

И уже чуть согревшись, услышала: вошли в столовую.

Она рывком выпрямилась, вскинула голову, стащила шапочку с уха — кто?

Грохнуло, лязгнуло оглушительно.

Валера.

В столовой, в которой днем обедали операторы и слесаря, с обеих сторон длинного стола стояли широкие деревянные лавки. Ночью их составляли вместе, клали на них узкий тюфячок, подушку — получалась постель. Тюфяк и подушку хранили в кладовке, на антресолях, подальше от глаз начальства. Накрывались старыми шубами и бушлатами, их много весело на гвоздях, вонючих, как собачьи шкуры. Но в мороз сойдет.

Валера с размаху бабахнул лавкой о пол, с визгом и скрежетом сдвинул стол. Костик, конечно, действовал бы тише. А Валера грохотал всегда. И не замечал этого. Римма и рада была бы подумать, что он гремит нарочно: зовет ее, приманивает. Но не стала себя обманывать. Он всегда так. Привычка. А привычки не замечают. Обычно и она не замечала, тоже привыкла. И даже ждала, когда загремит. Тогда можно идти.

Но сегодня…

Что сегодня?

Вот Валера установил лавки, стукнул дверью — пошел за тюфяком и подушкой. Римма лежала, слушала. Ждала. Сама не знала, чего. Но ждала.

Валера вернулся, стало тихо. Не гудел бы котел, было бы слышно, как стелет тюфяк, как укладывается. Наверху перегородка на метр не доходила до потолка, при неработающем котле каждый шорох можно было слышать. Тогда даже не повышали голос переговариваясь. Но сейчас котел, подобно морскому шторму, властно поглощал все звуки, и Римма лишь догадывалась о том, что происходило за стенкой.

А там не происходило ничего. Тихо было, и все. Пусть бы шум, грохот, лязг — все лучше.

Нет, ничего. Валера, конечно, улегся, а что ему еще делать. Он спать пришел, вот и спал. Лампочку не зажигал, Римма наверху заметила бы свет. У нее-то свет горел, ночник она оставляла включенным. И Валера видел. Но ночник в лаборантской горел всегда, это не было ему знаком.

Неужели будет спать?

Римма подождала десять минут, двадцать. Полчаса.

В столовой было тихо.

«Не может быть, чтобы спал, — думала она. — Знает же, что она ждет!» Не может не знать, не настолько же он глупый. Он вообще не глупый, порой поражает своими мыслями. Надумывает долго, но если что скажет — удивишься. Нет, не глупый он. Грубый, да. Но с ней даже вполне нормальный. И руки знает, куда деть, и тело свое громадное ворочает правильно, и, главное, слов ненужных не говорит. Здесь его молчаливость только в плюс. Нет, все он понимает. И знает, что думает сейчас она, не зря они столько лет вместе.

И что же, спит?!

Римме стало жарко. Горячо, как в печке. Сбросила с одеяла пальто, все равно было жарко. Лежала на своем щите, как на жертвенном огне, горела. Пылала просто вся.

И не знала, что делать.

Что?!

Крикнуть, позвать?

Стукнуть в стенку?

Просто пойти — и все?

Она представляла Валеру, лежащим на сдвинутых лавках, на плоском, смехотворном тюфячке. Грязном, фу. Она всегда брала с собой чистую простынь, не могла в такой грязи. Но все другое ее вполне устраивало. Римма вспоминала, как удобно помещались они на этих лавках вдвоем, только теснее прижимались друг к другу. Как сильно и благодарно любило ее это сильное мужское тело. Как ждало ее, обнимало, как скучало по ней по-настоящему. И она скучала по нему, всегда скучала, и сейчас скучала страшно. И не знала, как с этим чувством справиться. И могла лишь молчать, и вслушиваться в звуки за стеной, и ждать.

Но ничего не происходило. Прошел почти час, Валера никак не проявлял себя.

Спал, должно быть. В самом деле спал. Крепко и беззаботно. Выпил накануне и спит. Конечно, выпил. То-то рожа у него была каменная. Она думала, от мыслей. А у него — от водки.

Римма сходила вниз, проверила деаэратор. Уровень опасно поднялся, пока она лежала, слушала дурака. Минут двадцать регулировала воду. Замерзла, обозлилась. Было бы все хорошо, Валера давно бы проверил, вовремя подправил. А теперь — бегай сама, не спи, меряй шагами котельную взад-вперед.

Мог бы проверять Костик — и проверял, когда все было нормально. Но то, когда было нормально. А сейчас — просить у него, унижаться? Видеть, как на этой лисьей мордочке расцветает подленькая улыбка?

Ни за что! Лучше уж самой, лучше не спать вообще, только не унижаться.

Ни перед Костиком, ни перед кем.

В котельной ночью было жутко. У котла, у фильтров — в освещенном месте — Римма чувствовала себя сносно. Но в дальних углах засели черные тени, рогатые, страшные. Ветер шевелил фонарь, махры изоляции, тени ползли по полу, по стенам, висли на потолке. Дышали и стонали со всех сторон трубы, как живые страдающие существа. Слышались чьи-то голоса, шепот.

Римма поворачивалась спиной к темноте, и сзади, с потолка, с углов на нее летело черное, растопыренное, тянуло лапы, когти, — леденел затылок от страха.

Казалось, все упыри и маньяки сбились в этой котельной. Римма бежала к себе — ее настигали, хватали, тянули назад, душили… Она понимала, что сама себя пугает, что вокруг пусто и скучно, и что страхи ее — страхи маленького ребенка, оставшегося в темной комнате. От недосыпа это. От нервов, слабости и одиночества.

Но все равно было страшно — не передать.

Раньше ей все это нравилось. Необычность эта нравилась, загадочность. Колдовское просто место какое-то! Но раньше это было прикрыто плечами Валеры, за которыми Римма не боялась ничего и никого. А сейчас она была одна, и вдруг оказалось, что она пугается собственной тени, и что годы ее и опыт — их как не было, и страшно ей неподдельно, и ничего этого — ни загадочности, ни колдовства — ей не хочется, и нужно было спасаться любым способом, любым.

«Уйду отсюда! — подумала с отчаянием Римма. — В контору зовут, вот и уйду. Или вообще уволюсь».

Она вернулась в лаборантскую, тщетно надеясь, что Валера будет ее ждать.

Сама же с себя и посмеялась. Как это она себе представляла? Вот будет сидеть за столом, покуривать и смотреть, улыбаясь ласково и смущенно одновременно?

Валера?

Смешно.

Подумала еще, проходя мимо столовой, что надо вот взять и войти. Не думать, а просто взять и войти.

Прошла мимо не задерживаясь.

Куда входить? Некуда.

Если бы вошел он, тогда другое дело.

Позвонить мог еще по телефону. Телефон же есть! Стукнуть в стену. Хоть что-то сделать!

А так ничего.

Покурила у себя. Если Валера не спит, слышит запах. Дым через верх перегородки проходит свободно. Может, что-то сработает у него там? Еще была надежда.

Римма легла, закуталась в одеяло. Уже не горела, мерзнуть начала. Лежала, дремала и ждала.

И ничего не дождалась. Все шло, как шло. Снова спускалась вниз, проверяла деаэратор. Один раз столкнулась с Костиком — он вышел посмотреть манометр. В глазах у него появилась растерянность, хотел что-то сказать, но Римма повернулась и ушла. Не стала слушать. Не хотела говорить с трусом. Мог бы прийти наверх, сказать: «Римма, я посмотрю деаэратор, спи». Это просто. Но не для всех. Не для таких мужчин. Такие только способны радоваться чужому горю, тем и живут. Думают, им хуже всех. Может, и хуже. Но говорить с ним Римма не хотела. Ни о чем.

Ночь шла. Гудела, стучала, выла. Валера доспал до полтретьего, ушел вниз; Римма слышала, как хлопнула за ним дверь. Потом пришел в столовую Костик, почти неслышно. Потом было тихо. До утра.

Утром Римма закончила дела, дождалась смены. И сразу ушла домой через заднюю дверь.

Дома пообщалась только с Тишкой, слава Богу. Толик не вылезал, а Сашка спал еще. Римма позавтракала одной овсяной кашей и пошла спать. Ее пошатывало: ночь выдалась непростая. Вспоминать о ней не хотелось, было больно. Очень больно.

Подумала: «И хорошо, что не привезут Алешку. Я хоть высплюсь». И с этой мыслью улеглась в свою благоуханную постель, обняла Тишку и так уснула — хоть бы все чудища мира орали ей в ухо, не проснулась бы.

Глава одиннадцатая

В три часа дня с двумя полными сумками Римма входила к матери.

Купила все, что хотела, и по мелочи еще кое-что набрала. Еле дотащила, ручки у пакетов рвались. Но была довольна, очень хотелось все это принести.

Мать, маленькая, легкая, чистенькая, как букетик сухих трав, смотрела на сумки, на Римму, улыбалась укоризненно. Но ничего не говорила. Понимала, что не следует говорить.

Она все понимала, и Римма любила ее за это. А за что обижена была — об этом сейчас не думала. Не надо было думать, так она чувствовала. Потом об этом. Лучше бы никогда, но никогда не получится, так что лучше уж потом.

— Привет, — она поцеловала мать в морщинистую щеку, ощутила ее родной, знакомый, как вся эта квартира, запах — запах когдатошнего счастья. — Как дела?

— Хорошо, — отозвалась мать, обнимая ее.

Она отвела взгляд, взяла одну из сумок.

— Тяжело…

В незаконченности фразы явственно звучало «зачем?», но Римма решила не замечать. Так настроилась не замечать. Так лучше. Сохраннее для них обеих.

Но отведенный взгляд заметила. И сделала вывод.

— Ты одна? — спросила она.

— Витя скоро зайдет, — ответила мать твердо.

— А, — головой кивнула Римма.

И тут же заметила пару ботинок, двумя бесполыми бомжиками притаившимися в углу, куртку на крючке — разлетайку драную.

«Вечно как оборванец, — подумала Римма, давя в себе приступ ненависти, и не справляясь с этим. — Старый уже, а все в обносках. И болезни его не берут…»

Болезни брали, она знала. И сердце у Виктора было плохое, и почки беспокоили, песок шел. И зубы гнили, десны, ну, это понятно. На головные боли жаловался — еще бы, не жаловаться! Но жил и жил, пил и пил. И ничто из приобретаемых хворей на останавливало его на пути, однажды и бесповоротно избранном. Такая сила воли — и на что? Поразиться можно.

— Он поселился уже у тебя? — спросила Римма.

— Нет, почему? — возразила мать поспешно. — У себя живет. Ну, бывает, переночует иногда. Но заходит часто! Помогает мне.

— Еще бы! — усмехнулась Римма.

— Вы же давно не виделись, — примирительно сказала мать. — Чаю попьем, поговорим.

— Угу, — буркнула Римма.

Уже хотелось уйти, но сдержалась. Решила: на час ее хватит, час выдержит. А там — ходу. Пускай они тут тешатся, ей тешиться нечем.

Она принесла пакеты в кухню, принялась заваливать продуктами стол. Мать стояла рядом, смотрела, взглядом не одобряя всю эту роскошь.

Чтобы не стоять над душой, присела на стул.

— Кушать хочешь? — спросила она. — Я ленивцы с творогом сделала, как ты любишь.

Римма эти ленивцы обожала — из детства, из счастья. Мать знала и делала к ее приходу специально. Не будь Витьки — Римма не отказалась бы. Но варить, пировать долго, и это явный знак примирения. А примирения Римма не планировала. Еще чего! Ее не обмануть, она только эти ботинки увидела — внутри все сжалось.

Так что сами ешьте, спасибо.

— Нет, — сказала она. — Я поела. Не хочу.

— С собой тогда возьмешь, — попросила мать.

Этот голос… Как откажешь? Какой твердости надо быть? Нет, такой твердости, не создано еще на земле.

— Ладно.

Римма выложила, наконец, все принесенное, начала загружать холодильник, тумбу стола, полки навесного шкафчика — занимала себя действием. Отвлекала от главного, ненавистного. Неизбежного, — спасибо маме.

— Как ты вообще? — спросила она.

— Хорошо, — ответила мать. — Все в порядке.

Она улыбнулась, увидев недоверчивый взгляд Риммы. Улыбка не врала — врать она не умела.

«Может, и правда хорошо, — подумала Римма. — Зимой ей всегда легче».

— А ты, Риммочка? — спросила мать, внимательно глядя на нее. — У тебя все хорошо?

— Нормально, — пробасила Римма.

Мать не отводила глаз, что-то почувствовала.

Римма поняла, заворочалась беспокойно, задвигалась быстрее. Не хватало, чтобы мать начала допытываться. Лгать ей мучительно, хотя и привычно. Не лгать, о чем тогда говорить? О Валере? Гм. О Сашке? Разволнуется, она такие вести слишком близко к сердцу принимает. О ссоре с Толиком? Ну, можно в крайнем случае о ссоре. Но и то лучше не надо. Придумать что-нибудь о работе. Мать не поверит, но успокоится. Поймет, что если Римма не хочет говорить правду, значит, справляется с тем, что ее по-настоящему беспокоит, и, значит, настоящего беспокойства это не представляет. Хотя лучше все-таки о себе не говорить. Опасная территория. Зайти — можно наступить на мину, и уже не спрыгнешь с нее, целой.

Когда-то Римма выкладывала все и не примерялась. Швыряла оптом, как сейчас продукты на стол, и даже если просыпалось, не замечала. Главное было поделиться. С самым близким, самым понимающим, самым любимым человеком! Потом начала дозы правды уменьшать: появилось, что скрывать. Потом жалеть стала, беречь, еще больше урезала откровенность.

А теперь, если что и говорила, то избирательно. То есть, почти ничего из настоящего. Так, мелочи, едва капли материнского волнения стоящие. Та, правда, все равно волновалась, ей мало надо было. Но Римма знала, что волнует, а что убивает, и убивающее держала далеко, как можно дальше. В недоступности.

Хватит одного — Витьки. А она уж как-нибудь со своими проблемами сама справиться, взрослая.

Правда, рассказать хотелось ужасно. Хотя бы про Сашку, про ссору его с отцом, про задумку нелепую насчет института, не было сил держать при себе.

Римма уже и взглянула на мать, примеряясь, и подумала мимолетно, что такие вести она выдержит и даже рада будет послушать, развлечься, принять участие в сильной, молодой жизни, дать совет, и приготовила первые фразы, неопасные, шутливые даже, вроде: «А Сашка-то, мам, знаешь, что удумал…»

Но тут звякнуло, захрустело в дверном замке — Витька. Пришел. Можно сказать, следом прибежал. Как следил все равно! А может, и следил — прятался во дворе, за сараями, курил, ждал, когда в подъезд зайдет. Он знал, что Римма никогда не опаздывает: легко отследить.

Но сейчас Римма чуть ли не обрадовалась, вовремя подоспел. Столько у нее внутри скопилось, боялась, начнет говорить и не остановится. Выложит матери, по старой привычке, и нужное, и ненужное.

А кому, как не ей?!

Но Витька пришел. Уж при нем-то ни слова. Да и матери знать лишнее ни к чему. Помочь не поможет, а чем она может помочь? Переживаниями своими, давлением, бессонными ночами? Вот этого как раз и не нужно, спаси Бог от этого.

И Римма отвернулась, глянула в коридор, где бесшумно возился, раздеваясь с улицы, Виктор. Был он в приличном пальто, в новых ботинках, — откуда?

Ясно, откуда. Иждивенец проклятый…

Мать задвигалась, забеспокоилась так же бесшумно, как Виктор. Даже вышла, забежала вперед, перед Риммой, прозрачным своим телом создавая для сына защиту от нее.

Римма поняла, усмехнулась, покачала головой: мама. Сколько ты его будешь защищать? И ревности даже, обиды не испытала. Жалость только, зачем?

Показался Виктор, двинул сразу в кухню, здороваться с сестрой.

— Привет, — улыбнулся он оставшимися по краям обветренного рта зубами: проваленный забор, за которым — пустырь и помойка.

— Привет, — ответила Римма, не улыбаясь, но и не выказывая враждебности.

Окинула взглядом нелепую фигуру.

Виктор, в покойного отца, был долговяз, на голову выше их с матерью. Но ссохся, ссутулился чуть не до горба и не распрямлялся уже. Привык так ходить: бутылки, окурки собирать. Под ноги глядеть, чтобы не упасть. Хотя падал, весь побит был, переломан. Голова торчала вперед, как из черепашьего панциря. Взгляд едва уловишь, все время уходит вниз и в разные стороны. Щеки, впалые, с желтизной никотиновой, коробятся виноватой улыбочкой, Римму передернуло от этой улыбочки.

Но одет он был чисто: брюки, свитер в полоску — черное с белым, носки без дырок. Мать позаботилась, понятно. И по виду трезв. Но это только по виду. Ибо пьян он был всегда, даже если и был трезв. Одно лишь состояние признавал он за истинное, к нему стремился всегда и неизменно, и мнимая его трезвость была лишь ненужной ему случайностью: он терпел ее, как терпят люди физическую боль, изнемогая под незаслуженным бременем.

— Давно не виделись, — сказал Виктор, сомкнув губы, но так же приветливо, счастливо даже, улыбаясь.

— Давно, — отвернулась, чтобы не видеть этой улыбки, Римма.

Она отступила, села на стул между столом и холодильником, как в пыточное кресло. Но отступать было некуда, не удирать же в зал или в спальню. Или сразу на выход. Решила молча вытерпеть все, посидеть и уйти. Не шуметь, не огорчать мать, попить чаю, послушать, о чем говорят, и тихо удалиться. Достойно, так сказать.

Но на мать уже злилась: зачем свела? К чему эти встречи? Сколько встречались, ничего хорошего не вышло.

Или вправду верит, что Виктор изменился?

Это же сколько веры в человеке!

С ума сойти.

Виктор присел на стул с краю от стола, медленно, трудно, заплел ноги кренделем. Застыл. Он всегда так сидел — выжидая. И всегда знал, чего.

— Вот, собрались, — сказала мать, не давая возникнуть неловкой паузе. — Давно так не сидели.

— Вот и я говорю, — сказал Виктор.

Он покосился на Римму.

Она молчала. Злилась на себя все больше: зачем пришла? На Виктора не смотрела не нарочно, просто не могла. Знала, что если будет видеть его перед собой, что-нибудь обязательно скажет. Нехорошее. Хорошее не могла: после всех лет язык отвык. А плохое не хотелось, мать огорчится. Мать ждала радости, тихой, заслуженной. Готовилась к этой радости, верила. Ну, и пусть радуется.

— Римма столько вкусного принесла, — объявила мать. — Витя, ты же любишь виноград?

— Люблю, — ответил послушно Виктор.

Римма усмехнулась: знаем, что ты любишь.

— Как Дашенька? — спросила мать, моя виноград. — Как она себя чувствует?

— Хорошо, — ответила Римма.

— Никогда не позвонит бабушке, — не жалуясь, с легкой улыбкой, заранее оправдывающей внучку, говорила мать. — Я бы ей позвонила, но она же занята все время.

— У нее работы много, — подтвердила Римма.

— Не бережет себя, — посетовала мать. — Все-таки в ее положении надо быть поосторожней.

— Срок еще небольшой, — заметила Римма.

— А когда ей? — полюбопытствовал Виктор.

«Тебе-то какое дело?» — едва не вырвалось у Риммы.

Не из грубости. Просто знала, что ему действительно нет ни до чего дела, убедилась. Он давно выпал из жизни, из простых ее интересов, и любопытство его — лишь способ вызвать симпатию у того, чей кошелек или карман может приоткрыться навстречу его желанию. Один расчет, то есть. И полное равнодушие к чужим проблемам, кроме своей, единственной.

Но вот спросил и смотрит, ждет. Понимает, что мать слушает, и знает, что Римма, жалея мать, вынуждена будет вести это подобие беседы.

Нарочно злит ее? Мстит за презрение, слишком явное с ее стороны? А черт его знает. Он может и мстить. Он все может. Он живет в своем узком, суженом до микроскопичности, мире, и правила этого мира известны только ему одному.

А может, и правда поговорить хочет после вчерашнего. Вчера ведь пил, Римма сходу почувствовала запах. От одного этого ее трясти начинало. И то, что он лез с разговором, именно это, скорее всего, и значило — развлекается.

«Скотина неблагодарная», — выругалась про себя Римма.

— Через пять месяцев, — сказала она, сдерживая голос, который, помимо ее воли рвался к более широкому — в смысле диапазона — применению.

— Летом, значит, — подсчитал Виктор.

— Летом, летом, — подхватила мать.

Она поставила на стол фрукты — большую вазу, полную экзотических плодов, смотревшихся на пустынной этой кухоньке излишне роскошно. И вся квартира была такая же, как кухня: бедная, узкая, две крохотные комнатки — мышьи норки. Нужных предметов минимум, мизер даже. Здесь всегда жили бедно, Римма помнила. Даже когда еще жив был отец, не жировали. А потом… Куда уж. Поесть бы нормально, да шоколадка на праздник — вот и все жирование. Но было, было хорошее! Детство было, юность, солнце в окнах, надежды безудержные. Мать была рядом, милая, родная… Отец тихий, добрый. Съел отца рак, не пощадил, и сорока еще не было. Витька. Да, Витька. Когда-то и он был родным человеком. И дружили, и жили как родные. Он и добрый был когда-то. Потом все смёл, негодяй, уничтожил начисто. Убил.

Теперь вот сидит, щерится беззубой пастью.

— Угощайтесь, — сказала мать.

Виктор потянулся желтыми пальцами к винограду, отщипнул ягодку, положил в рот. Начал мять беззубыми деснами, но Римма видела: это ему неинтересно. Как и все остальное. Одна мать думала (все еще думала!), что он способен испытывать то, что испытывает, например, она. Наивная. Как же неистребима была ее наивность! Римма и поражаться устала. Нет, посидеть еще немного и уйти. Невмоготу все это.

Витя, прожевав и протолкнув в горло виноградину, как винную пробку, выпрямился и застыл. Ждал чего-то. Исполнил долг честно, мать видела, и ждал.

Мать, глянув на него, засуетилась, полезла в нижний шкафчик, куда не заглянула еще Римма, и достала бутылку вина. Достала и поставила на стол.

— Вот, — улыбнулась она торжественно.

Римма глянула на бутылку. На мать.

Опять на бутылку.

Большая. Вермут. Крепкий. Восемнадцать градусов. Импортный, недешевый.

Не может быть. Это что, шутка такая?

Римма снова посмотрела на мать.

— Ты что? — спросила она.

— А что? — возразила та. — За встречу. Я сама купила, ты не думай… И предложила я!

Римма на Виктора даже не смотрела. Знала, что увидит там счастье. Да могла бы и раньше понять! Если он так сидел, ждал, значит, знал, чего ждет.

Все знали, одна она, как всегда…

— А что прятаться, Риммочка? — спросила мать. — Так только хуже, ты же знаешь. А так мы все вместе, за встречу, в семейном кругу… Да, Витя?

— Да, — ответил мертвый, потусторонний голос.

От этого голоса Римма очнулась. Глянула на ненавистную рожу.

Дождался. Победил.

Виктор на нее не смотрел. Взял молча бутылку, не дожидаясь ничьего разрешения: это мое. Ножом, ловко и привычно, срезал пластик с горлышка.

— Здесь штопор нужен, — сказал он.

Мать бросилась вправо, влево, застучала ящиками стола, нашла штопор.

— Вот!

Виктор так же молча, уверенно заработал штопором, выгнув по-собачьи свой горб, затем уперся, напрягся и со шлепком выдернул пробку.

Римма вздрогнула. Она беспомощно наблюдала за происходящим, не зная, что ей делать, что говорить. Больше всего потрясло предательство матери.

А что это было, как не предательство? Столько лет вместе боролись, стояли плечом к плечу, бились, держали оборону. И вдруг она сама так просто, будто это и раньше следовало сделать, выставила бутыль, нашла штопор, и — ни слова возражения, предостережения? А Римма? Кто после этого Римма?

Дура набитая. Мать предавала ее весело, спокойно, радостно, и что?

Ничего особенного не происходило. Ничего.

«Сумасшедший дом», — отпечаталось у Риммы в голове.

Виктор между тем налил вино в фужеры, которые уже торопливо расставила на столе мать. Не спрашивал, кому сколько, налил до половины Римме, матери — на донышко, себе — доверху.

— Ну, за встречу! — сказал он дежурный, чтоб меньше тратить времени, тост.

Смотрел при этом только на фужер не отрываясь.

— За встречу, за встречу! — подхватила мать. — Давайте, дети, давно так не сидели. За встречу.

Римма, как околдованная, (ей все еще не верилось в то, что происходит), подняла фужер, чокнулась с матерью. Та улыбнулась ей нежно, благодарно. Римма поняла. Так хотелось матери радости, просвета за долгие эти годы ужаса и страданий, что вот даже такому подобию встречи рада была.

Но разве это — просвет?

Виктор между тем, не глядя, тюкнулся поочередно в их фужеры и тут же залпом, короткими, быстрыми глотками, выпил. Четко это у него получалось, заглядеться.

Выпив, сорвал пару виноградин, кинул в рот. Зашевелил челюстями, как удав, из стороны в сторону. Сел свободнее, расслабился.

Мать тоже пригубила вслед за ним вино и держала фужер перед собой, улыбалась почти счастливо.

Римма вслед за ней сделала машинальный глоток, ощутила на языке горечь напитка и только сейчас поняла, что она делает.

Нет, этого не может быть!

Она стукнула фужером о стол демонстративно.

Мать испуганно посмотрела на нее: не надо!

Римма и не собиралась устраивать ничего «такого». Если вам хорошо, ладно. Только давайте без меня. Я вам принесла две сумки, наслаждайтесь. Раз вам все это нравится, ладно. Но меня избавьте.

— Ну, между первой и второй… — осклабился Виктор, снова берясь за бутылку.

Он потянулся было к фужеру Риммы и удивленно посмотрел на нее.

— Чего ты не пьешь, сеструня? — спросил он. — Вино хорошее. Мать для тебя купила специально. Для меня бы и похуже сошло, ты знаешь.

— Отстань, — мрачно сказала Римма.

Темное, мутное бешенство волной поднималось в ней и уже давило на грудь, на горло — не остановить. Она бы еще сдержалась, если бы сразу поднялась и ушла. Молча.

Но вмешалась мать, захлопотала. Задержала ее.

— Ну что вы, что вы, дети! — взмахнула руками она. — Не надо… Только собрались вместе. Сидим так хорошо. Римма, Витя ведь сейчас почти не пьет.

— Вижу я, как он не пьет, — перебила ее Римма.

— Но он уже стал меньше. Скажи, Витя?

— Да, — ответил Виктор.

Он глянул на Римму и усмехнулся во весь рот. Всем своим отвратительным провалом.

У Риммы потемнело в глазах. Ухмыляется! Сидел бы, голову повесив после всего-то. А он ухмыляется! Все нипочем. Все их слезы, просьбы, унижения, траты — ничего не знает. И плевал он на мать, на болезни ее, по его милости нажитые, на сестру, на семью свою уничтоженную — на всех.

— Зачем ты, мама, поишь эту тварь? — спросила Римма, из последних сил сдерживая голос.

— Римма, — испугалась мать, — зачем ты так!

— А как? — повысила голос Римма. — Он же… Он же издевается над тобой, посмотри! Ты стелешься перед ним, а он только думает, где еще взять.

— Да ладно тебе, Римка! — примирительно мотнул головой Виктор. — Чего ты заводишься?

— Чего? — вскочила Римма. — А того, что я все помню! А ты, мама, если забыла, как тут плакала, как врачей тебе вызывали, как из милиции не вылезала…

Она не договорила, махнула рукой. Не хотелось начинать все сначала, сколько было уже сказано?

— Тебе лишь бы поорать, — вставил Виктор, наливая себе новый фужер.

— Заткнись, скот! — рявкнула на него Римма.

— Римма! — не выдержала мать, впервые, наверное, за последние тридцать лет повысив на нее голос.

— Что?! — не уступила та. — Смотреть, как он пьет и молчать? Этого ты хочешь?

— Ты какая-то злая стала, Римка, — проговорил миролюбиво Виктор.

Он уже налил себе, одному, и поднял фужер. И все остальное его не интересовало нисколько.

— Что? — задохнулась Римма.

Поразило вдруг: Виктор сказал то же самое, что сказала вчера Любка. Раньше бы она и внимания не обратила. Но сейчас вдруг так и резануло: под ложечкой, слева, где поджелудочная железа. Но железа тут ни при чем, а слово… Слово зацепило остро, как рыболовным крючком, — не выдернуть.

— Чтоб ты сдох, — сжав зубы, проговорила Римма.

Она с ненавистью смотрела на фужер в руке Виктора: могла бы, расколола взглядом.

— Римма! — испуганно закричала мать. — Что ты говоришь!

Римма махнула рукой.

— Все, хватит с меня!

Она выскочила в прихожую, запрыгнула в сапоги, набросила шубу, ничего не застегивая, не попадая в рукава, схватила сумку, шапку и судорожным толчком вывалилась в дверь. Мать, побежавшая следом с вытянутой бессильно рукой, остановилась. Поняла, что не удержит.

— Римма… — только и крикнула вслед.

Столько было в ее крике осуждения, вины, боли — просто невыносимой боли!

Но Римма не разбирала. Хватит, устала. Дико устала от всех. Избавьте, прошу. От этого всего избавьте!

А-а-а-а-а-а-а!

Шла по улице, не плакала, нет. Плакать не хотелось. Думать хотелось. Про все сразу. Но главное — про это: «злая». Било в голову, не отставало. Знала про себя, что резкая. Что не смолчит, если тронут. Что не потерпит езды на себе. Это с детства, давно поняла. Насмотрелась на отца, на мать, всегда во всем виноватых, безропотных, как больничные утки. Отец, чуть не с детских лет на заводе пахавший, не мог разве лучшую квартиру выбить? Мог. И дали бы, если бы потребовал. Не хотел. Не умел. Стеснялся требовать.

Мать такая же. Нашли друг друга, божьи одуванчики. Все, что ни происходило, терпели молча. Вот отец до рака и дотерпелся.

А разве можно так, все в себе, все в себя?

Эх…

И Витька в них, добряк бесхребетный. Даже младшие во дворе обижали, Римме приходилось заступаться. Может, оттого и пить начал, что не умел жить в этом мире, родители не научили.

А Римма научилась сама. Она рано поняла, что надо за себя биться, и билась до крови, если надо было.

Но чтобы злой себя считать — никогда! Злые люди есть, да, им и мир принадлежит. Включи телевизор, увидишь. А она — только если свое взять. Не больше. А они: «злая». И хоть Витька и дурак, и алкоголик, и вообще его слушать — себя не уважать, но вот сказал же. Значит, было от чего сказать?

А мать и не возразила.

Мама…

Куда идти, Римма не знала. Бежала, бежала и вдруг остановилась. Куда?

Домой не хотелось. Там Толик со своими обидами и щеками. Сашку надо воспитывать. Еще про Валеру навалится, не отгонишь.

Решила, раз был выходной, дать себе отдых. И сделала самое лучшее, что могла сделать для взвинченной своей нервной системы: пойти по магазинам. Давно толком нигде не ходила, как-то закопалась в домашние дела, со своего района ни ногой, забыла, когда была в центре. Села на маршрутку и поехала в город. Там новых магазинов открылось несколько штук, надо посмотреть. Бутик, сказали, интересный, все из Италии, — надо и туда заглянуть. Обувь поискать: весна скоро. В общем, есть чем заняться до вечера.

Три часа Римма ходила по магазинам с толком. Ничего не купила, но насмотрела многое. И одежду примеряла, и обувь: туфли одни были чудесные. Но туфлей у нее хватало, нужны были босоножки. Босоножки пока не завезли, не сезон, обещали через месяц. Что ж, подождем, не к спеху. Визитку взяла в бутике, бутик понравился. Италия или нет, но вещи хорошо сделаны. Не в московских подвалах шиты, сразу видно. И девочки вышколенные, когда так успели вышколиться? Впрочем, копейку захочешь — научишься.

Так просто побродила по городу. Центр все-таки, не их привокзальная окраина. Ничего особенного, не столица, но все же другое место, люди какие-то более свежие, молодых лиц больше. Отошла. Стало думаться легче, про Витьку вообще забыла. Про Валеру вспоминалось касательно и как-то мало, про домашних больше.

Зашла еще в игрушечный отдел, Алеше ко дню рожденья что-нибудь посмотреть. Подарок-то был уже куплен, огромный робот, двигавшийся, как живой. Целое состояние стоил. Но Римма не поленилась убедиться, что лучшего ничего нет, и только после этого поехала домой.

Решила по дороге помириться с Толиком. Незачем ей накануне комиссии его в состоянии войны держать. Поднимется давление, и кому будет хуже? Ей же и будет, если комиссию не пройдет. А тут еще столько расходов впереди… Сашке доучиться, потом с жильем надо что-то ему думать, если к тому же и женится. Дашке помогать и помогать, второго родит, дома будет сидеть, а Денис, как бы там ни хорохорился, тоже не миллионы в своем банке получает. Самой еще хотелось пожить, запас кой-какой сделать, внуков вытянуть, — на все деньги давай. Так что с Толиком надо срочно мириться.

Да он, поди, и сам уже извелся. Ждет.

А Валера…

А с Валерой как-нибудь само обойдется. Римма решила не ломать голову, не мучать сердце, пустить все на самотек. Иногда мудрее всего. Сперва наладить дома, а потом и в остальном порядок наведется.

Как-то она так в этом уверилась, что успокоилась совсем и по лестнице поднималась чуть не вприпрыжку, весело.

Но, открывая дверь, уловила какой-то непонятный шум. Еще не сообразив, что это, вошла в прихожую и обомлела.

— А я тебе говорю, плевать они на нас хотели! — несся из кухни низкий, тяжелый голос. — Скоро ноги вытирать начнут, вот увидишь…

— Да не, — возражал голос Толика, хрипловатый и пьяный, — куда они без нас? Если мы все вместе будем держаться, ничего нам начальство не сделает. Только главное — вместе, дружно, чтобы не пятились…

Из спальни выскользнул Тишка, но не пошел к Римме. Застыл на месте, делая страшные глаза: караул!

У Сашки было темно. Видно, сбежал к друзьям.

Римма на негнущихся ногах шагнула вперед, заглянула в кухню. И увидела то, что не видела уже лет десять: водку на столе, рюмки, развороченные тарелки с закуской, ломти хлеба, пепельницу и две красные, друг к другу склонившиеся физиономии, ведущие важный и бестолковый разговор.

У Риммы поплыло в глазах.

Не может быть.

Одна физиономия принадлежала Толику, уже совсем пьяному, но еще твердо сидевшему за столом. Вторая — его приятелю Эдику, тоже из машинистов, давно уволенному за пьянство. Теперь он обретался где-то в сторожах, доживал до пенсии, Римма о нем и думать забыла. Полагала, и Толик тоже. Но вот он, сидит за ее столом, тепленький, и орет на всю квартиру, будто у себя дома.

Вот, значит, какую компанию нашел себе муж! Пока она делами занималась, он тут с этим… А она думала — по-хорошему сейчас с ним, планировала примирение. Все решила наладить…

Наладила.

Тишка дважды поднял и опустил голову, как поплавок. Предупреждал: не лезь. В панике был, глаза совсем дикие. Боялся.

Вот алкаши проклятые. Напугали бедное животное. Орут, пьют. Курят! В руке Эдика дымилась сигарета, и он, не глядя, тыкал ею мимо пепельницы.

Ну, это уже слишком!

— О! — увидел Римму Толик и повернул к ней круглое, лоснящееся, как арбуз, лицо. — Явилась…

— Что это ты тут устроил? — стараясь не кричать, но уже понимая, что надолго ее не хватит, спросила Римма.

— А что? — расправил плечи Толик. — Не имею права?

— Привет, Римма, — поздоровался Эдик. — Давно не виделись.

Он изобразил подобострастную улыбку, демонстрируя светское воспитание.

Римма с отвращении посмотрела на него. Физиономия старая, пропитая, щеки в сетке красных прожилок, нос как мокрая кухонная губка, шею скособочило вместе с нижней челюстью. Спиной в грязной рубахе он оперся на белые шелковистые обои. Ноги в линялых носках — на пальце дырка — раскинул по новенькому ламинату. Римма даже не кивнула в ответ, передернулась лишь.

Эдик все понял, засуетился.

— Ладно, Толя, пойду я, — он сделал движение, словно собираясь встать.

Но не встал. В бутылке на столе еще оставалась треть. Вторая, пустая, стояла на полу у стены. И на улице, конечно, пили: там, скорее всего, и начали.

Потом сюда переместились, Толик потащил.

Хозяин.

Нарочно, конечно. Хотел Римме досадить, знал, чем.

Ох, зря он так, зря.

— Сиди! — положил руку на плечо Эдика Толик.

Рука была увесиста: иссохший от возраста и пьянства Эдик прогнулся под ней и притих. А был когда-то дебелый мужчина, Римма помнила.

«Все они так кончают, — подумала она. — Витька, Эдик. Андрей, брат Валеры. И Валера так кончит. Дурни, идиоты. И этот дурак, муж ее. Толстый, ленивый дурак. Предатель. Как все они, предатели».

— Иди домой, Эдик, — сказала она.

Спокойно сказала, но в голосе была такая гроза, Эдик выскользнул из-под руки Толика, вскочил, как мальчик. Но от стола не отходил, и выцветший, трусливый глаз его косил и косил на заветную бутылку.

— Давай, Толя, — заторопился он, не глядя на Римму, — посошок и побегу я. Поздно уже.

— Сиди я сказал! — возвысил голос Толик.

Он с ненавистью смотрел на Римму, на злейшего своего врага.

Но Римма не дрогнула. Наоборот. После дневной ссоры у матери, обиды на Витьку, после рухнувшей надежды все наладить такую испытывала сейчас ярость, ничего равного по силе и желанию все это немедленно выплеснуть она до сих пор не испытывала.

И потому кинулась в бой сразу, и одного лишь боя жаждала ее душа. Пусть все рушится, пусть. Но больше она терпеть не будет. Хватит.

— Иди отсюда! — закричала Римма так, что в ужасе воззрился на нее ко всему привыкший Эдик.

— Да я… — залепетал было он.

— Тебе говорю! — на какой-то летящей всепоглощающей волне завопила Римма. — Вон пошел отсюда! Во-о-он!

— Ты что моих друзей оскорбляешь? — вскочил Толик, опрокинув с грохотом стул. — Кто ты такая!

Стул, должно быть, нанес ламинату немалый ущерб.

В другой раз Римма тут же бросилась бы изучать вмятину, ужасаться испорченной красоте, переживать. Но тут — внимания не обратила. Никакого. Не заметила даже, в такой ярости была.

— Что? — подскочила она по-кошачьи к Толику. — Кто я такая? Это ты кто такой? Лодырь и алкаш! Пропойца!

Видно, со вчерашнего все-таки осталось много. И все это полетело вихрем на Толика, не остановить.

Эдик забыл о посошке, о прощании: исчез в коридоре, робким хлопком двери известив о своем убытии.

Но этого никто не заметил. Толик тоже жаждал схватки, мщения: специально готовился. Основательно.

И был готов еще как!

— Да, пьяница! — не стал он возражать. — А тебе нет до этого никакого дела. Хочу и пью. И буду пить. И никого не спрошу!

— Да? — сверкнула очками Римма. — А работу ты потерять не боишься? Питок?

— Плевал я на твою работу, — огрызнулся Толик.

— Ха! — уперла руки в бока Римма. — Смелый какой. Да тебя в момент турнут, если комиссию не пройдешь. А как ты пройдешь, если пить начал?

— А я и проходить не буду! — заявил вдруг Толик.

— Что?! — засмеялась было Римма.

Но что-то в голосе мужа ее насторожило. Она глянула на него, запнулась, смех пропал сам собой.

— То, — спокойно ответил Толик. — Я решил.

Он оглянулся, поднял табурет, сел за стол. Действовал так независимо и трезво, Римма лишь озадаченно за ним наблюдала.

Толик налил себе водки, выпил, как воду, сморщил нос, понюхав вместо закуски воздух.

— Бросаю я свою работу, — сказал он.

— То есть… как бросаешь? — не поняла Римма.

От серьезности разговора ее ярость приутихла. Они добрались до неприкасаемого — работы Толика, и тут уже начиналась территория, где Римма предпочитала не рисковать. Даже мысленно. Слишком многое от этого зависело — жизнь, практически, чтобы она могла позволить себе здесь даже малейшую легкомысленность. Столько лет она с этим жила — с его работой, столько лет она к этому привыкала, как чему-то неотъемлемому, первостепенному, как дом этот, как дети, как воздух за окном, и вот так теперь этим шутить, бросаться, как ничего не стоящей вещью, дурить?

Но Толик не дурил.

— Так, — сказал он, качнув тяжело, но веско головой. — Надоело мне. Устал. Не могу больше. Выдохся…

Он вдруг по-клоунски развел руки, осклабился и изобразил что-то вроде поклона.

У Риммы похолодело внутри.

Теперь она поняла. Вот в чем была его месть. Не в том, чтобы привести дружка и напиться. Нет. Это была мелочь. Это был лишь повод вывести ее на этот разговор. Хорошо рассчитанный повод, Толик был все же хорошим машинистом и умел маневрировать. Он знал, что она заведет разговор о комиссии, до которой всего две недели.

И он придумал, что ей ответить.

Наверно, долго думал, замышлял. Не вдруг же его озарило. Готовился, ждал, рассчитывал.

До миллиметра все выверил.

Но как же это все мелко! Чисто по-мужски: мелко. Ничтожно и противно.

И сказать нечего. Он бил в самое уязвимое, и знал, что Римма не найдет, чем ответить на этот удар.

И она не нашла.

— Как это, устал? — спросила она стороннее. — До этого не уставал, а тут устал?

— И до этого уставал! — возразил запальчиво Толик. — Еще как уставал. Ты думаешь, это легко сутками мотаться. Знаешь, сколько наших уже списали?

Римма молчала, подавленная открывающейся перспективой, ужасающей.

— А я уже старый, — продолжал Толик с надрывом в голосе. — Мне тяжело. Голова плывет, пути в глазах двоятся… Сколько я еще так выдержу? Нет, не могу больше.

Он замотал головой, затрясся, втягивая воздух сквозь сжатые зубы.

«Пьяная рожа, — глядя на него, с ненавистью подумала Римма. — Пьяная, подлая рожа…»

— Ты понятия не имеешь, какая это работа! — выкрикивал между тем Толик. — Все время на нервах! Те дерут, эти… Комиссия вот еще! Каждый год эта комиссия, ходишь и боишься: комиссия! Не могу больше. Все, бросаю к черту, пусть другие работают. С меня хватит. Наработался! Сколько лет! Другие и половины не выдерживают! И я больше не могу. Не могу! Этот еще все время снится…

Он вдруг как-то сжался, всхлипнул и сильно вдавил ладони в глаза. Широкие его плечи, щеки, уши затряслись судорожно, грозно. Что-то сдавленно захрипело в его горле, точно он хотел прокашляться и не мог.

— А что делать будешь? В сторожа пойдешь? — спросила отрывисто Римма.

Жалко его не было. Нисколько. Пусть бы он тут слезами хоть на всю кухню растекся, не жалко. Себя Римма жалела больше. Себя, детей, дом. Тишку. Но этого борова нет.

Наработался он! Бросать работу надумал. Ну, молодец. Лучше взял бы топор и всех сразу — на куски. А что? Чем потом мучиться, гнить в нищете, лучше сразу насмерть.

Толик справился с собой, поднял лицо — сухое.

— Почему в сторожа? — спросил он, силясь говорить спокойно.

Но было видно: холодное, злое лицо жены действует на него раздражающе, недобро, вынуждает снова нападать и оправдываться.

Оправдываться он не хотел, а приходилось, и это было невыносимо в его нынешнем состоянии.

— А куда? — спросила Римма. — Что ты еще можешь?

— Как что? — возмутился Толик. — Да в депо масса работы всякой! Наладчиком могу пойти, слесарем… Обходчиком. Много чего есть.

— И сколько ты будешь зарабатывать? Обходчиком? — спросила насмешливо Римма.

— Вот! — взвился Толик. — Вот что для тебя главное. Человек для тебя — ноль. Тебе главное — деньги. А на меня тебе наплевать!

— Как и тебе на меня! — парировала Римма.

— Да? — возразил Толик. — Да я только для тебя и делал все тут!

— И что это ты такое делал? — удивилась Римма. — На работу ходил и на диване лежал?

— А это все за чей счет? — обвел взглядом стены Толик. — Не за мой?

— Да, начинай, — снова закипела Римма, — попрекай деньгами. Только это и умеешь. Вчера Сашку довел, теперь до меня добрался. Благодетель!

— Да я на себя копейки лишней не потратил! — закричал Толик. — Только и знаю, что все вам и вам. А ты… Да с тобой поговорить же ни о чем нельзя, кроме барахла твоего. Вечно что-то надо, все хапаешь, хапаешь, никак не угомонишься.

— Конечно, надо! — закричала Римма. — Потому что у меня дети и семья. Ты про детей никогда не думал!

— Кто не думал! — снова вскочил со стула Толик. — Да ты у Дашки спроси! Я же с рук ее не спускал, когда маленькая была…

— Да выросла она давно! — перебила его Римма. — У самой уже маленькие. А ты ничего не замечаешь, знаешь только себя жалеть. Вчера к Алешке даже не вышел!

— Да я из-за тебя не вышел, кобра! — не выдержал Толик.

У Риммы заняло дух от ненависти. Смотрела в толстую, красную физиономию и готова была на все. Сегодня ничего ее не пугало. Сегодня она все могла сказать. Даже про Валеру. Сегодня могла.

И хотела. Так и чувствовала, что подпирает ее злая, ликующая сила. Бросить Толику в лицо это признание, чтобы перекосило его всего, раздуло, чтобы дара речи лишило, и расхохотаться еще сверху: на вот тебе, получи! И чтобы знал, знал, знал…

— Только попробуй не пройди комиссию! — прошипела она, задыхаясь от злобы.

— Что тогда будет? — осведомился с вызовом Толик.

Но было заметно: струсил. Такой он Риммы за все годы не знал. И не слов он ее, конечно, испугался, а вида ее вздыбленного, лица перекошенного. Ясно было: готова на все. Вообще на все.

И Толик, хоть внешне храбрился, внутри дрогнул.

— Увидишь, — пообещала шепотом Римма.

Шепотом — потому что говорить не могла. Горло вдруг сдавило, как петлей, хотела бы кричать, не смогла.

— Да иди ты!.. — крикнул, отшатнувшись от нее, Толик.

Он схватился за бутылку, принялся наливать остатки водки в стакан. Руки тряслись, но он не замечал. Вылил все до капли, выпил.

Римма стояла, молча наблюдая за ним и борясь с комком в горле. Почувствовала: отпускает. Стало легче дышать. Но говорить ничего не стала. Не хотела. Как отрезало высказать. Столько рвалось из нее разного — и вдруг ушло. Силы закончились. Собственная решимость испугала. Особенно про Валеру. Едва ведь не вырвалось. Но осталось внутри, легло камнем и обессилило. И страх охватил неистовый. Казалось, скажи она сейчас хоть слово, кончится ее жизнь.

Но надо было что-то сказать.

И Толик стоял, ждал. Какой-то последней капли. Примиряющей, может быть. Скорее всего, даже примиряющей. Смотрел и ждал.

Но у Риммы уже ни на что не было сил.

Ничего не сказав, она развернулась и ушла к себе. Закрыла на задвижку дверь. И, как была в сапогах и одежде, лицом вниз повалилась на кровать.

Глава двенадцатая

Три дня до Алешкиного дня рожденья Римма прожила отстраненно.

Дома общалась только с Тишкой. Тот, чувствуя ее настроение, был предупредителен и ласков. Никаких капризов, ни малейших. Съедал все, что она ему ни положит в миску без остатка. И миску вылизывал. Знал, чем поддержать, чистая душа.

Толик ушел в рейс. Сам собрался и ушел. На сколько, не сообщил. Но, судя по количеству взятого, надолго. Римма только рада была. До такой степени обессилила ее последняя схватка, что очередной она бы не выдержала. Больше всего испугала ее собственная решимость. Вот это неистовое желание рассказать про Валеру. Раньше и близко подобные мысли ее не посещали. А тут едва не вырвалось. И с каким напором рвалось! Еле сдержала. Все силы положила на то, чтобы сдержать. И от этого страшного усилия словно надорвалась. Сама не думала, что так себя доведет. Ругала, отчитывала… Как могла? Зачем ей это надо было? Даже думать про это? Но вот вздумалось же. Дурной какой-то силой. Нечистой, должно быть. Хорошо, удержалась. А если бы нет? Толик, он уличный, он и нож в руки может взять, и топор. И к Валере побежать. Да. Что хочешь может сделать. Такого, что потом никогда не исправишь.

У Риммы от этих мыслей холодело внутри, путались мысли. Рада была, что все обошлось. Нет, не обошлось, конечно. И грызня их, и угроза Толика бросить работу, и упреки — все осталось. Повисло на тоненькой ниточке. Но хоть на ниточке. Висело, и ладно. Держалось пока. И большего сейчас Римма не просила.

Она что-то делала по дому, привычное, женское. Стирала, убирала. Кормила Сашку, хотя видела его мало и почти с ним не разговаривала. С Сашкой тоже остался вопрос сложный. И надо было его решать. Но сейчас не могла. Надо было как-то себя собрать, укрепить, надо было снова ощутить себя легкой, сильной и тогда действовать.

А пока ждать.

Цветами своими занималась, как никогда старательно. Вся, можно сказать, ушла в цветы. Поливала, полола, мыла листья, стебли, рыхлила землю, удобряла — возни было нескончаемо. Но Римма возилась с удовольствием. Отвлекалась. Лучшее для души занятие. С ними и бодрее себя чувствовать начинала. Цветов было множество, и пока все переберешь — обо всем забудешь. То и нужно было — забыть. Затянуть цветочным соком полученные раны, надышаться запахами, тонкими, нездешними, и беды свои в этих запахах растворить начисто.

Огорчала только орхидея. На лакированных ее листьях, и даже на цветках появлялось все больше белесого налета. Никли нежные цветки, на подоконник упали два розовых лепестка.

Римма прошерстила Интернет, установила: какая-то мучнистая роса, что-то недосмотрела с режимом. Может, из мужиков кто полил, а поливать лишний раз не следовало. Может, морозы сказались. Поди, узнай. Но болела орхидея. И надо было спасать. Римма поливала налет химикалиями, кое-что и обрезала, на всякий случай. Но орхидея слабела заметно.

Жаль. Римма к ней привыкла, сердцем прикипела. Ей Тишка и эта орхидея — два самых близких в доме существа. И потерять одно из них — части души лишиться.

Но Римма надеялась: выдержит нежный ее дружок. Выдержит и ее вытянет. Почему, сама не знала. Но верила: вытянет.

На работе держалась от всех в стороне. В дежурку не заглядывала даже краем глаза. Неинтересно стало. Пусть там сидят, приборы свои смотрят, котлы, что хотят пусть делают. Ее не касается. Она свою работу делала и другого знать не хотела.

Видела несколько раз Костика. Тот выскакивал в зал, обегал котел, проверял приборы, добавлял или убавлял газ, пар и убегал обратно. Римму старался не встречать на пути, издали меняя маршрут. Наверное, боялся, что начнет спрашивать про Валеру. Но Римма только смеялась с него, дурачка, и смотрела равнодушно. Надо мне?

Валера в зал не выходил. Ни разу. Римма даже начала сомневаться, есть ли он на работе. Но раз как-то увидела широченные плечи, взлохмаченную голову: шел в туалет. Спряталась за фильтры. Ушла потом наверх, к себе.

Павел косил глазом, желая, видимо, приступить с расспросами. Но понимал: Римма срежет мгновенно. Лучше не лезть. И потому лишь таращился нагло. Чуял, шакал, добычу.

Михалыч, тот решил, что его час настал. Вертелся возле Риммы неотступно, развлекал разговорами, смешил. Соль помогал засыпать, хотя и не просила. Пытался приобнять — это уже по привычке.

Римма в объятия не шла, держалась строго. Но мелькнуло пару раз: а может, Михалыч? Если с Валерой уже кончено, то почему не Михалыч? Он давно рвется. К тому же умелец, каких поискать. То-то будет стараться. Ему шестьдесят, но он жилистый, сильный, в нем пыла еще молодого — вагон. Жена у него больная, рыхлая, старуха. Ему бы такую, как Римма…

Но потом понимала — глупость. Во-первых, разговоры пойдут. Все загомонят разом. На каждом углу будут кричать, в трубы трубить. Во-вторых, не гулящая она какая, от одного мужика тут же прыгать к другому. Этой грязи она не любила: не так воспитана. В-третьих… Как представила себя раз с Михалычем во всех подробностях, анатомических и прочих, вдруг так и затошнило, чуть не вырвало. Нет. От этого — избавьте.

Общалась больше с Петей. Заходила к нему в каморку, болтала о разном: о работе и начальстве, курила, пила кофе, конфетами угощала, с ним ей было безопасно и хорошо. Тот, сгибая слабую спину, паял свои платы, что-то разбирал, собирал, чинил, о лишнем не спрашивал, хотя понятно было: все знал и как-то ее тем ободрял, поддерживал.

Зоя прибегала из компрессорной, лезла с разговорами — Римма разворачивалась и уходила от ее писка прочь. Зоя только рот открывала растерянно.

С Любкой не разговаривала. Столкнулась с ней как-то, сдавая смену, коротко сообщила о фильтрах и ушла. Любка порывалась что-то сказать, но Римма и смотреть не стала. Нет уж. Не трогайте. Плохая я вам, злая, других ищите. Добрых. Может, и найдете.

Только где?

Филимонов смотрел озабоченно. Конечно, уже знал, шепнули подчиненные. Римма даже знала, кто шепнул, Светка, змея, кто же? Она к нему каждые пять минут бегает. Донесла, постаралась. На то он и начальник, чтобы все знать. Но все-таки, взгляд его был Римме неприятен. Точно она больная или заразная. Прикидывает, должно быть, как далеко может зайти ее болезнь?

Римма чувствовала, не в порядке она. Раздроблена, разбита на фрагменты, будто не цельная, прямая, как стела, как всю жизнь привыкла, а вся изломана, разобрана на ступеньки. Это было мучительное состояние. Она вдруг стала теряться в простых вещах. Задумываться там, где не привыкла: а правильно ли она делает? То есть, знала, что правильно, и делала, но все-таки задумывалась. Боялась ошибиться. Раньше ничего такого не было. Просто делали и все. И уверена была: только так и надо. И сейчас поступала так же.

К людям испытывала странное чувство. Недоверие. Постоянное. Как будто обманули ее все. И всем она теперь не доверяла. Ни в чем. То есть, и раньше на шею не бросалась, никогда не была восторженной дурочкой. Всегда опаску имела. Особенно к мужчинам, понятное дело. Ну, и к женщинам. К некоторым даже хуже, чем к мужчинам. Но все-таки как-то с людьми ладила. Почти со всеми. Со многими даже очень хорошо.

А теперь чувствовала: опасается людей. Как-то нехорошо на них смотрит, с прищуром. Как будто видит в первый раз в глухом лесу. И страх от этого в душе возникал, даже ненависть. С чего бы? Римма не знала. Не разбиралась, боялась разбираться. Но жить с этим было тяжело. Непривычно. Неуютно.

Она надеялась, пройдет. Это что-то стороннее, временное, какая-то растерянность из-за бед, свалившихся на нее. Валера, конечно, виноват. Из-за него все началось. Вернее, из-за соли… Если бы он пришел, ничего этого, никаких мучений и мыслей, не было в помине. И с Толиком мягче обошлась бы, и Сашку обработала, куда бы они делись. А тут как все понеслось — и не удержала.

Римма маялась: поделиться было не с кем. Вдруг как-то ясно обозначилось: одна она, вот ведь что. С Любкой разругалась, кажется, навечно. Мириться, во всяком случае, не хотелось. Еще чего! Та ее злой обзывает, хамит, уходит, не прощаясь, какое мириться? Нет уж, такого унижения Римма допустить не могла. Так что Любку из числа доверителей она исключала начисто.

К матери теперь не скоро пойдешь, там Витька царствует. Сынок-пропойца ей дороже дочери, пусть с ним и сидит. Да с матерью и не поговорить по душам. Что ей, о Валере, что ли рассказывать?

Дочка своим занята. У нее семья, беременность, она вся в Денисе — не подступись. Хотя она неплохая, добрая, и Римма могла бы ей поплакаться… Но не сейчас, нет.

Были еще знакомые, подруги давние, соседки, но толку от них. Послушать послушают, но уверенности в том, что не разнесут, никакой. И даже наоборот: обязательно разнесут! И злорадствовать будут, этого не отнять. Как же, столько лет нос задирала, все у нее было в ажуре, в шоколаде, а тут жаловаться пришла? Кто, Римма? Жаловаться? Вот потеха. Вот радость!

Нет, не могла Римма ни к кому пойти.

Раньше бы Валере все выложила: и даже был порыв такой, побежать и выложить. По привычке многолетней. Выложить, скинуть на его терпеливые плечи и тут же все забыть и жить дальше. Как жила.

Сама же с себя и посмеялась. Побежать и выложить все Валере… про Валеру. Пожаловаться ему на него же. Как на чужого, на человека, по глупости и жестокости сломавшего привычную, хорошую жизнь.

Их жизнь!

Валера точно подумает: с ума сошла.

Нет, с ним сейчас говорить не о чем. Это Римма железно для себя установила. Не идти, не говорить первой. Все. Это не обсуждалась.

Оставался только Тишка, верный и благодарный. Но Тишка мог только слушать. Бесконечно, правда, но лишь слушать. А хотелось поговорить, услышать слово. Глупое, возможно, пустяшное, но живое.

А от кого услышишь?

Не от кого.

И потому надеялась только на время. Не может так долго длиться это состояние. Что-то обязательно изменится к лучшему. Бывали и раньше сложные дни. Не такие, конечно, но бывали. И все как-то уходило, рассеивалось вдали, исчезало неизменно.

Рассеется и это. Надо только сжать зубы и не падать духом. Не отчаиваться. И не делать ошибок.

Вот это, «не делать ошибок», угнетало больше всего. Не хотела Римма себе признаваться, но в глубине души чувствовала: где-то она ошиблась. Возможно, очень сильно.

Но думать так — значит, считать себя виноватой.

А виноватой Римма себя не чувствовала! Ни в чем, ни в самой малости. Напротив! Она все делала правильно! Максимально правильно. И если люди вокруг не оценили ее стараний, значит, они виноваты, и только они. На этом она стояла всегда, на этом же собиралась стоять и впредь.

И все же чувствовала: ошибки возможны. Где? Вот сложный вопрос. Никто не идеален, с этим она не спорила. Не идеальна и она. Следовательно, способна на ошибку. Как и все. Но если ошибалась — значит, в чем-то виновата, а значит…

Тут Римма себе пресекала решительно.

Никакой вины за собой она не видела и видеть не желала! А если что случилось, то точно не по ее вине. Это они не правы. Все.

И обстоятельства так сошлись, да.

А еще, возможно, и даже очень вероятно, сглазили ее. Надо бы с бабке сходить, пусть скажет. Но хорошая бабка, к которой когда-то ходила Римма, умерла, а другие — не очень. Наврут, да еще и денег возьмут. К хорошей можно было бы сходить, но где ее взять, хорошую? Надо бы узнать, где, может, подскажут? На всякий случай. И сходить, если затянется. А что?

Эх, Наталью бы сюда, сибирячку. Вот бы кто помог! Всех бы на чистую воду вывела. Она ведьма опытная, людей насквозь видит. Все бы доложила, про всех.

Но что Наталья? Она звезда, она далеко, у нее другие заботы. Так что надо самой.

И Римма, отгоняя мрачное и веря, что все скоро кончится, жила дальше.

На день рождения к внуку шла с улыбкой и душевной теплотой. Едва дождалась этого дня. Представляла, как обрадуется подарку Алешка — от одного этого теплело на душе. Встречи с ним ждала, соскучилась. Мать там будет, опять же, родной человек. Дочка. Все свои, самые близкие. В этом кругу можно и беды забыть, и боль свою отбросить.

Правда, родители Дениса будут, учительская пара, и это несколько снижало Риммину радость. Она еще ничего, хорошая женщина, воспитанная, а муж ее — зануда из зануд. Вот уж учитель так учитель. Всех, кого видит, жизни принимается учить — и попробуй с ним поспорь.

Но Римма о них не думала. Шла к своим и думала о своих. Толик, слава Богу, в рейсе, и это всем на руку. Он мог бы и не пойти из-за Риммы, и всем надо было бы объяснять его отсутствие, придумывать что-то, врать, а так — в рейсе и в рейсе. Хоть тут повезло. Сашка свинтил к друзьям куда-то на дачу, на шашлыки поехали. Пусть едут, дело молодое. «А мы посидим своей бабской компаний, — думала Римма, — все обсудим, обо всех поговорим, вот и замечательно, вот и славно».

С матерью еще хотела поговорить, помириться — это в первую очередь. Летела тогда как оглашенная, не попрощалась даже. И мать сама хороша: достала бутылку, принялась поить. Кого? Алкаша этого, который столько проблем, столько мучений…

Тут Римма себя останавливала. Не с тем шла, не с тем. Плохого не вспоминать, говорила она себе, только о хорошем. В конце концов, у Алеши день рождения, праздник, вот пусть и будет праздник.

И шла бодро по улице, по мягкой снежной корке; мороз все уменьшался, и скоро будет ноль, так обещали. На улице было уже темно, и фонари лили сиреневый свет на черную дорогу и разноцветные автомобили, и широко плыли по небу низкие, плоские облака с юга.

Римма поднялась в лифте на пятый этаж, позвонила в дверь. Представила, как выскочит сейчас навстречу Алешка, улыбнулась.

Открылась дверь блока, выглянула озабоченная Дашка.

— Проходи, — сказала вместо приветствия.

В коридоре шепнула.

— Дениса родители уже здесь.

Тут же испортилось настроение. Римма специально шла пораньше, думала, побыть с Дашкой, помочь накрыть стол, еще и с Алешкой повозиться. А эти уже здесь! Дома им не сидится.

Но в квартиру вошла с улыбкой:

— Здра-авствуйте!

Сергей Борисович, отец Дениса, сидел на диване, обнимая одной рукой Алешку, а другой листая большую иллюстрированную книжку.

— Бабушка! — вскочил Алеша.

Он бросился к Римме, она подхватила его, обняла, прижала к себе, но тут же отпустила: с холода.

— Ну, привет, именинник! — расцеловала в обе щеки.

Алешка не обращал внимания на поцелуи, вертелся, разглядывал сумки в руках Риммы. Она по привычке притащила полные, еле доволокла. Сама не знала, где что.

Но подарок — огромная коробка, занимавшая целиком большой черный пакет, был заметен сразу.

— Это мне? — загорелся Алешка, вцепившись в пакет.

— Тебе, тебе! — засмеялась Римма его нетерпению.

Алешка уже доставал из пакета коробку, а достав, издал такой радостный вопль, Римма была вознаграждена за все страдания сразу.

— Робот! — кричал Алешка. — Папа, дедушка, смотрите, робот! Как я хотел. Сам ходит и разговаривает…

Денис, который выскочил из кухни и наскоро поздоровался с тещей, на подарок глянул уважительно: он знал цену таким вещам.

— Что бабушке надо сказать? — спросил строго Алешу.

— Спасибо, — застенчиво потупился тот.

— На здоровье, — шутливым тоном отозвалась Римма.

— Смотри аккуратно, — наказывал сыну Денис. — Не сломай.

Алешка кивал, прижимая коробку к себе и не решаясь сразу, как ему хотелось, достать игрушку. Он разглядывал робота сквозь прозрачную упаковку и сиял молча.

Римма вручила Денису остальные пакеты.

— Неси на кухню.

Денис покачала головой, покосился на отца, но пакеты забрал.

— Я там кое-что приготовила к столу, — сказала Римма. — Ну, и так, разного прикупила.

— Ну зачем вы… — пробормотал Денис, унося пакеты на кухню.

— Пойдем, Алеша, продолжим наши занятия, — сказал подошедший к внуку Сергей Борисович.

Он снисходительно глянул на робота.

— Лучший подарок для ребенка — это книга, — изрек он тоном директора школы.

— А игрушки ему не нужны? — не выдержала Римма.

Она помнила о своем договоре с собой: держаться спокойно, не портить себе праздник. Но так ее злил этот педагог — не могла смолчать.

Сергей Борисович был свежий еще мужчина пятидесяти пяти лет, среднего роста, худощавый, стройный. Одет был скромно, но сидело все хорошо — привычка носить костюмы. Очки на остром хрящеватом носу, тонкие губы, кожа с бледно-розовыми пятнами на подбородке — какая-то нервная экзема. И цепкий, ироничный взгляд, как будто все рассматривает в лупу, изучает.

Римма терпеть не могла этого его взгляда, как и всего остального, впрочем.

— Игрушки, безусловно, нужны, — согласился Сергей Борисович. — Но если вы хотите, чтобы ребенок развивался интеллектуально, в первую очередь лучше приучать его к книгам.

Римма снова хотела возразить: так злил ее этот поучатель, но тут вышла из кухни Татьяна Николаевна, мать Дениса, двинулась навстречу.

— Извините, Римма Игоревна, мы там завозились с мясом по-французски, — заговорила она виновато, потирая кончики пальцев о ладошки. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, — обрадовалась ей Римма.

Татьяна Николаева, худенькая, гнутая, болела: страдала внутренностями — целый букет болезней. Но вида не подавала, что вызывало жалость у Риммы и одновременно восхищало ее. Татьяна Николаевна своей вежливостью и болезненным видом мирила ее с Сергеем Борисовичем, иначе Римма давно бы жила в состоянии войны со сватами. А так все было как будто хорошо, в рамках приличия, культурненько.

Татьяна Николаевна восхитилась подарком, Римма благодарно на нее взглянула, спросила про Толика, Сашку, про здоровье — воспитанная женщина. Не зря учительница литературы. Муж-то ее математик, оно и видно — сухарь. Дай ему ребенка — самого в робота превратит. А тут все-таки литература. Оттого и женщина такая деликатная, умная — по-настоящему, по-женски.

Вместе они ушли на кухню, помогать Дашке.

По пути Римма оглядела гостиную. Ничего комнатка, потянет. Мебельный гарнитур отличный, она деньги давала. Порядок кругом — Дашка не подкачала. Впрочем, Денис тоже не был неряхой, скорее, наоборот, уж слишком придирчив. В папашу, видимо.

Сергей Борисович снова властно завладел Алешей и твердой рукой листал с ним книгу. Робот стоял рядом, в упаковке, прислоненный к спинке дивана. Алеша лишь косился на него мечтательно.

«Фашист, — подумала про Сергея Борисовича Римма, — даже не дал подарок ребенку рассмотреть».

Тут же себя одернула: не психовать. Потом рассмотрит, время будет. Но все-таки было обидно. Хотела поиграть с внуком, так ждала этой встречи, стремилась, а тут этот…

Потом, сказала она себе! Еще наиграемся. Пусть посидит с дедом. Тот плохому не научит, все-таки учитель. С наградами, с почетными грамотами, даже с медалью — в городе он был знаменитостью.

На кухне кипела обычная женская работа. Дашка в темпе раскладывала по тарелкам закуску, салаты, нарезку, Денис таскал все это в гостиную, бегая взад-вперед.

Римма деятельно принялась помогать, извлекая из пакетов то, что принесла с собой и сгружая все это на стол.

— Мама, — упрекнула Дашка, — куда столько? Я и так целый день готовила, это бы съесть!

— Пригодится, — возражала Римма. — Мужчины поедят. И тебе надо поправляться, вон худая стала.

— Нормальная, — огрызнулась Дашка.

Она не была худой, Римма так сказала, на всякий случай. В легких широких брюках, в майке и светлой накидке Даша была кругленькой и очень симпатичной. Ростом чуть выше Риммы, она очень похожа на нее, как младшая сестра. Не красавица, но броская, с формами; а что еще мужикам надо? Сейчас, правда, вид портил выпирающий животик да несколько распухшие губы и нос, как зареванные все равно. Но и в этом своем виде Дашка привлекательности не потеряла, что заметно было по Денису, который незаметно старался лишний раз дотронуться до нее рукой.

«Девчонка еще совсем, а вторым уже беременна, — вздохнула про себя Римма. — А что делать? Я такая же была. Надо рожать, пока молодая. Потом не до того будет. И самой пожить захочется, и возраст пойдет…»

— Как ты себя чувствуешь? — спросила заботливо.

— Нормально, — отрывисто бросила Даша, занятая столом.

— Спишь хорошо?

— Хорошо.

— Ребенок не беспокоит?

— Нет, — отозвалась Даша, глядя на тарелки и что-то соображая, хмуря чистый лобик. — Не очень…

— У нас все в порядке, Римма Игоревна! — ввернул Денис, обнимая жену и сзади прижимаясь к ней.

— Ой, я Дашенькой не налюбуюсь, — подхватила Татьяна Николаевна. — Такая красавица, не насмотреться просто!

Римма покосилась на нее неодобрительно. Строгаешь себе салат и строгай. Разве так можно в глаза хвалить? Умная, а не понимает. Ребенок в животе, всего можно ожидать, а она болтает. Хуже нет хвалить вот так, в открытую. Любая колдунья скажет: тут-то сглаз и есть!

— Сейчас ей не до красоты, — сказала ворчливо. — Вон как разнесло. На место бы вернулось.

— Мама, ну что ты! — прошипела Дашка. — Вечно ты все портишь.

Римма обиделась: хотела защитить, а еще и виновата.

Но Татьяна Николаевна, незлобивая, как все давно и серьезно болеющие люди, стала что-то рассказывать: про себя, про свою беременность, про Дениса в детстве, отвлекла. И Римму отпустило. Тем более разве на Татьяну Михайловну можно сердиться? Тощая, седая, в сереньком брючном костюмчике, наверное, лет десять на уроки носит, с кое-как причесанной головой. Горе, не человек. Сама-то Римма нарядилась. Платье надела новое, аметистовое, в талию под пояс, бусы янтарные (сейчас снова в моде), к парикмахеру сходила — все как положено. Знала, что выглядит хорошо: Сергей Борисович глазком блеснул, она заметила. Жаль, нельзя было на каблуках ходить — под это платье нужны каблуки. Но ничего, и так сойдет, за столом каблуки роли не играют. Главное то, что наверху.

Пришла мать Риммы, прабабушка Алешкина. Римма вышла, встретила вместе со всеми. Мать смотрела растерянно: не хотела приходить, отнекивалась, говорила, чего ей, старой, молодым праздник портить? Дашка уговорила. Она бабушку любила, тянулась к ней. Ждала.

Пришла бабушка.

Римма лишь опасалась, чтобы мать Витьку не привела. Не должна была, а вдруг? Скажет, начал исправляться, пусть с людьми посидит, с семьей, ему на пользу пойдет…

Вот ужас был бы!

Нет, мать пришла одна. Принесла какую-то игрушку дешевенькую, книжечку-раскраску, фломастеры Алеше.

Римма запоздало подумала: надо было ей и матери что-нибудь купить, пусть бы вручила Алешке побогаче подарок. Вертолет какой-нибудь летающий, танк… Там в магазине было. Но поздно уже. С другой стороны, что со старушки взять? Что принесла, то и хорошо. Учитель, вон, смотрел уважительно, значит, угодила.

Пока усаживались за стол, Римма побыла все-таки с Алешкой, вырвала его на минутку у Сергей Борисовича. Распаковала, наконец, робота: Алеша принял в трепещущие руки, смотрел — оторваться не мог. Сергей Борисович взирал язвительно, но не вмешивался. Педагог.

Зато Денис вернул робота на диван, погнал всех за стол, не дал с внуком побыть. Римма только и подержала в руках легонькое тельце, даже на колени не посадила, не приласкала, и тут же забрали у нее радость, отняли силой.

Скрепя сердце, Римма уселась на отведенное ей место — в торце распахнутой на оба крыла стола-книги. Почетно.

Напротив нее поместился Сергей Борисович. Римма вызывающе распрямилась, хоть и неприятно было видеть все время его надменную, пятнистую физиономию, но пусть уж смотрит, раз сел. Тем более прекрасно известно, куда он смотрит: туда же, куда и все. Ну, а в этом смысле Римма ничего не боялась, да еще в таком-то платье!

Сергей Борисович сказал долгий и нудный тост про ученье и прилежанье, про скорое начало школьное жизни, про свои надежды видеть внука «состоявшейся и многогранной личностью», еще что-то в этом роде; Римма заскучала, слушая речь.

Но потом все пошло, как обычно: наливали, чокались, выпивали, закусывали, тут учить не надо было.

Римма все хотела поговорить с матерью, но та сидела за Денисом, и говорить с ней было трудно.

— Как ты? — лишь спросила Римма.

— Хорошо, Риммочка, — отозвалась с улыбкой мать.

В улыбке много чего было: и извинение, и прощение, и виноватость, и упрек — всего не выскажешь.

— Как здоровье? — спросила Римма.

— Хорошо, — кивала мать. — Кушай…

Римма улыбалась, кушала. Решила поговорить с матерью потом, когда застолье кончится. Родители Дениса уйдут, она и с матерью побудет, и с Алешей — все успеет обсудить и сделать. И потому улыбалась всем сразу и благодарно принимала помощь Дениса: тот ухаживал за тещей и подкладывал ей изо всех блюд одновременно.

Выпив вина, Римма ела с аппетитом. Попробовала готовку Дашки: мясной салат, заливное — ничего. Курицу, правда, пересушила, но для мужчин сойдет. Римма видела, что ее салат с грибами разбирают со всех сторон, к жареной горбуше тянут вилки; а Дашка говорит, зачем принесла? Как будто она людей не знает. Ею купленное и сготовленное в первую очередь поедят, так вот!

Римма, гордая своей победой, тоже сказала тост. Пожелала внуку здоровья, пожелала родителям меньше нагружать его учебой, а больше следить за тем, чтобы он хорошо ел и бывал на свежем воздухе.

— Главное — здоровье, — закончила она, — тогда и многогранной личностью вырастет.

Села, мстительно глянула на Сергея Борисовича: получил?

Ревность ее терзала. Подозревала, что отнять хотят Алешку у нее сваты, переманить к себе. Вот и Дашка перестала с прежней охотой отпускать Алешу к ней. Какие-то отговорки дурацкие придумывает, на работу ссылается, на смены ночные. При чем тут работа? Как будто Римма до такой степени устает, что ребенка не досмотрит? Свояки интригуют, вот что. Учитель этот пегий. Хочет, чтобы Алеша меньше с ней общался, тянет его к себе насильно. А что ребенок? Он голоса не имеет, куда ведут, туда и идет. Денис, понятно, сторону родителей держит, ну, и Дашка туда же, ей Денис весь свет заслонил, ничего не соображает. А разве мальчику с этим сухарем и больной бабкой лучше будет? Разве они так ему приготовят, купят такие игрушки, разве позволят ему играть, телевизор смотреть, дурачиться, — быть ребенком? Засушат своей учебой — вот это скорее всего. И что хорошего?

Алешка сидел далеко, в углу стола, между Сергеем Борисовичем и Дашкой. Ковырял вилком в тарелке равнодушно, косился на робота за спиной.

Римму жгло желание как-то помочь ему, освободить из-под опеки Сергея Борисовича, забрать себе. Но как заберешь? Не силой же.

Терпела.

Алеша попросил попить. Дашка принесла сок в маленькой упаковке, воткнула соломинку.

— Пей.

— Надо было в стакан налить, — назидательно сказал Сергей Борисович.

— Он так привык, — ответила Даша, оправдываясь.

Денис через стол укоризненно посмотрел на нее. Даша покраснела.

— Плохо, — бросил Сергей Борисович.

— Как ребенку вкусно, пусть так и пьет, — заметила Римма, обиженная за дочку.

— Культуру надо прививать с детства, — ответил, остро глянув на нее, Сергей Борисович.

— Ну да, — кивнула Римма, — всех сидеть и учить, это, конечно, культурно!

Она выпила фужер вина, раскраснелась и, хоть пьяна не была, пришла в боевое возбуждение.

Учитель так на нее действовал, кто же!

— Во-первых, не всех, — с привычным превосходством парировал Сергей Борисович. — Во-вторых, я знаю, о чем говорю. Имею опыт.

— А я, по-вашему, не имею? — снова выпрямилась Римма — воинственно.

— Я так не говорил, — уклончиво ответил Сергей Борисович. — И вообще, речь не о вас.

— Мама, ну что ты! — зашипела Дашка. — Перестань!

— А что я… — возмутилась Римма.

— Риммочка, правда, — вмешалась мать. — Зачем это?

Денис сбоку глянул на Римму, но промолчал: хватило ума. Дашка сидела насупленная, стыдилась ее.

Римма чувствовала себя так, как будто ее отчитали и поставили в угол. Ничего себе ощущение! Надо было идти сюда за этим?

— А давайте выпьем за то, — подала слабый голос Татьяна Николаевна, — чтобы почаще видеться! Чтобы больше было радостных встреч и меньше грустных прощаний! И вообще, давайте говорить друг другу комплименты! Ведь это все любви счастливые моменты!

Все поддержали ее лирический подвиг, выпили кто сколько. Римма уже вина не трогала, не хотела пьянеть. Скажут потом, напилась, буянила. Учителя они такие, им только повод дай.

Татьяна Николаевна пила лишь минералку, мать — вообще ничего. Даша, понятно, — сок. Но мужчины, отец и сын, пили водочку и закусывали споро.

Все как будто успокоилось. Римма видела, что застолье быстро себя исчерпывает. Не та компания. Часа полтора посидели, а Дашка уже заговорила про чай, про торт. Скоро сваты уйдут: Татьяне Николаевне пора отдыхать, наступит их долгожданное время.

— Надо было кафе заказать на день рожденья, детей пригласить, аниматора, — сказала Римма. — Сейчас все так делают. И Алешке было бы веселей. А то сидит скучный. Да, Леша?

Она улыбнулась внуку.

Тот ответил слабой улыбкой, но сказать ничего не мог.

Еще бы возле деда такого-то!

— К чему эта нескромность? — поморщился Сергей Борисович. — Зачем внушать ребенку мысль, что он некий особенный, исключительный? Пусть доказывает свою исключительность учебой, успехами, примерным поведением. Мы в детстве никаких кафе не знали. И ничего, выросли нормальными людьми, полноценными. Вы со мной не согласны?

Он в упор посмотрел на Римму.

Ей так хотелось спорить, сил не было. Но понимала, что не выдержит этого корректного тона, собьется, нагрубит и опять будет неправа, виновата, побеждена.

Поэтому сочла за лучшее в спор не вступать. Однако и промолчать не могла, не на ту напали.

— Когда оно было, наше детство? — стараясь говорить спокойно, ответила она. — Тогда вообще все другое было. Ничего нельзя было ни купить, ни достать. Нищета. Сейчас мы по-другому живем. Так почему ребенок должен мучиться?

— С чего вы взяли, что он мучается? — усмехнулся Сергей Борисович.

Снисходительность его была невыносима. Если бы не Дашкин умоляющий взгляд, не мать, Римма всыпала бы ему по первое число. А так приходилось сдерживаться из последних сил.

— Ни с чего, — буркнула она нелюбезно.

Алеша, допив сок, начал вытягивать трубочкой остатки из углов и забулькал, захрипел на всю комнату.

— Алеша, перестань! — строго сказал ему Сергей Борисович. — Как тебе не стыдно так себя вести?

Алеша испуганно замер, побагровел, боясь высунуть трубочку и отнять ото рта, вздохнуть боясь.

Римма как глянула на него, обо всем забыла.

— Что вы кричите на ребенка! — спросила она.

— Я не кричу, — сведя губы в белую точку, отчеканил Сергей Борисович. — Я просто делаю замечание о недопустимом поведении за столом!

— Да столько можно делать замечания? — не испугалась Римма. — Пусть ребенок пьет, как хочет. Вы же его заикой сделаете.

— Сделайте милость, не учите меня обращаться с детьми! — сжал рот еще сильнее Сергей Борисович.

— Да перестаньте! — махнула рукой Римма. — Вас учить и учить. Не знаю, как вас вообще к детям подпускают.

Она поняла, что сорвалась, что все покатилось, не остановить, да и не останавливала уже. Будут все ей указывать! Как будто она сама не знает, что делать! Знает, и других научит. А то все ходят на цыпочках перед этим… Гитлером, словно на него управы нет. Есть!

— Это не вам судить, — проскрежетал Сергей Борисович.

Пятна на его подбородке из розовых стали красными, рот совсем побелел и как бы втянулся внутрь.

— Почему же не мне? — насмешливо спросила Римма. — Воспитание не то?

— Мама! — крикнула Дашка.

— Римма, — подняла перепуганные глаза мать.

— В самом деле, Римма Игоревна… — не выдержал и Денис.

— Нет, скажите! — не обращала на них внимания Римма. — Плохо я воспитана, по-вашему? Скажите! А, молчите? Так я вам скажу: это вы плохо воспитаны. Потому что сидеть и всех учить, на ребенка кричать — это надо вообще воспитания никакого не иметь.

Сергей Борисович поиграл желваками, но пересилил себя, отвел взгляд, даже изобразил что-то вроде улыбки. Сказывалась практика.

Его молчание ясно давало понять: этот спор он считает пустым и отвечать на Риммины обвинения не намерен — не тот уровень.

Римма его улыбку поняла и вся взбеленилась.

— Ну, конечно, смейтесь! Только и умеете, что над людьми смеяться. А это, по-вашему, культурно?

— Мама, хватит! — приказала Дашка.

— А ты что? — обратилась к нее Римма. — На твоего ребенка орут, а ты сидишь и молчишь…

— Ну чего ты такая злая! — с досадой оборвала ее Дашка.

Римма уставилась на нее, чуть не онемела.

— Я — злая?

Дашка кивнула.

— Да еще какая!

— Злая, злая, — дурашливой скороговоркой пробормотал Денис.

Римма, не обращая на него внимания, он опрокидывал рюмки исправно, даром что тихоня, посмотрела на мать. Увидела укоризненный взгляд. Осуждающий даже.

Внутри что-то оборвалось.

Глянула на Татьяну Николаевну: та прятала глаза, но когда подняла — в них стояло неодобрение и страх.

Перед кем страх? Перед ней?

Сергей Борисович смотрел торжествующе. Он словно провел удачный эксперимент и теперь наслаждался результатом.

Римма почувствовала, что начинает задыхаться.

— Я — злая? — снова спросила она ни у кого и у всех сразу.

Ища хоть какую-нибудь поддержку, она посмотрела на Алешу. Но тот, сидя возле Сергея Борисовича, вжал головенку в плечи, и в его глазах стояло такое замешательство, Римма как приговор себе в них прочла.

И снова мелькнуло торжествующее лицо Сергея Борисовича, как в дурном сне.

Римма повела взглядом.

Сбоку она увидела неуступчивые глаза дочери. С другой стороны — мать, осуждающая ее. Явно разочарованная Татьяна Николаевна… Римме показалось, что со всех сторон к ней потянулись сверкающие острия копий и пронзают ее насквозь, и помощи не будет ни от кого и никогда.

Вдруг ей все опротивело. Стол этот, люди, еда, разговоры ненужные… Все показалось фальшивым и враждебным. Обида взяла такая — слов бы не хватило выразить.

Больше ни на кого, не глянув, ничего не сказав, Римма вышла из-за стола, направилась в прихожую.

Дашка, сообразив, бросилась за ней.

— Мама!

Побежал следом и пьяненький Денис.

— Римма Игоревна, ну что вы…

Римма отмахнулась от него, глянула на дочь.

— Злая я тебе?

Дашка замерла, открыла рот в изумлении.

Римма оделась, открыла дверь, вышла из квартиры. Побежала вниз по ступенькам, не вызывая лифт, не могла ждать.

— Мама! — крикнула вслед Дашка.

Но Римма была уже далеко.

Как добиралась до дома, не помнила. Ехала слепо на маршрутке, шла пешком: ничего не видела, не слышала. В голове прокручивалось нескончаемое: «Злая, злая, злая», сказанное то голосом дочки, то Любки, то брата, то Валеры. Маячило лицо Сергея Борисовича, жег укором материнский взгляд, давило накопленное; ничего не видела вокруг, удивительно, что вообще домой попала, а не, скажем, в другой район или за город, на ТЭЦ или на кладбище.

Но попала.

Дома никого было.

Только Тишка, цветы и тишина.

Римма сразу разделась и легла в постель. Не могла ходить, стоять, что-то делать, ослабела до обморока. Всегда была такой сильной, двужильной, трехжильной даже, никогда бы не подумала, что до такой степени может устать.

Но вот может.

В тишине дома, собственной спальни мысли начали понемногу успокаиваться, отступать. То, что билось разом в виски, в затылок, что теснило сердце — распадалось постепенно на отдельные части, на куски, которые имели свои начало и конец, и можно было различить, что — главное, первостепенное, а что — может подождать.

Но обида не отступала. Какое там! Чем дальше, тем сильнее наваливалась. На Дашку. На мать. На Валеру. На Толика. На Сашку. На всех сразу, кого она так любила, за кого готова была жизнь отдать, не задумываясь, и кто вот так теперь с ней поступил.

Слезы хлынули разом и без предупреждения.

Римма собрала в комок простыню, сдерживая слезы, но они просачивались сквозь тонкую ткань, мочили руки, подбородок, — нескончаемый потоп.

Тишка лежал рядом и время от времени осторожными движениями прикасался лапами к ее лицу. Словно слезы помогал утирать. Или успокаивал: не горюй, мол, все пройдет. Все еще будет хорошо.

«Только Тишка меня не предал, — думала она, когда от его прикосновений становилось чуть легче. — Только он. Глупое существо, а какое верное. Остальные все — предатели. Никого больше у меня нет. Никого…»

С тем и уснула: с обидой и болью на всех.

С тем и начала следующий день.

Глава тринадцатая

Утром пошла на смену. С головной болью, разбитая вся, хотя, проплакав вечер, ночь проспала нормально и встала без пяти шесть, как обычно, даже без будильника.

Но потом запрыгали галопом мысли, начали давить, мучить, спасения от них не было.

Сашка домой еще не вернулся: хорошо ему там гулялось, на даче. Пусть гуляет. Римма рада была, что одна, что никто ее не видит, не лезет в душу. Медленно ходила по квартире, собиралась на работу, что-то поела. Выпила две кружки крепкого кофе. Курила одну сигарету за другой, напрасно. Но в горле стоял неприятный комок, и глубокими частыми затяжками Римма отгоняла его на время.

Толик тоже еще не вернулся из рейса. И не было известно, когда вернется. Раньше он всегда сообщал, Римма готовила ему поесть. Сейчас же молчал глухо. Римма хотела было пожарить ему колбасок или котлет на скорую руку соорудить: он любил ее котлеты, обожал. Потом раздумала. И сил не было, не хотелось ничего по дому делать. И какой смысл стараться впустую, коль даже не соблаговолил хотя бы разок позвонить? Найдет, если захочет, что-нибудь в холодильнике, там никогда пусто не бывает. Пока.

Орхидею проверила. Не уходил белый налет, держался цепко, ел нежное тело цветка. Римма попрыскала на него химическим раствором щедро. Хотя и было видно: не выдержит ее подружка, завянет. Погибнет, то есть.

Все вокруг нее гибнет, все.

Дома находиться было постыло впервые, наверное, за все Риммино здесь проживание. Но и дом, казалось, предал ее, подвел, не уберег от недобрых людей, и даже цветок ее любимый загубил.

Никому веры нет.

Насыпала Тишке в миску сухого корма, тот захрумкал торопливо, словно боясь ее огорчить, налила воды, собралась и ушла на работу.

По дороге вспоминала вчерашнее. Перебирала и так, и эдак — со всех сторон крутила. То ей казалось, что неправа она была. Не сдержалась, нагрубила. Накричала даже на чужих людей. Теперь Алеши ей точно не видать. Денису отец прикажет не водить, тот и не поведет. Он отца как огня боится, а отец теперь — первый враг. Надо было сдержаться. Ради Алеши хотя бы. Как не подумала? Не до того было. Так ее взбесил этот надменный, неумный человек, так невыносимо было слушать его поучения — да просто слышать его голос, — что не сдержалась.

Да и как можно было сдержаться? Если он ребенка просто со свету сживал? То нельзя, это… Повернуться без его ведома нельзя, дохнуть. Садист какой-то. Ну, разве могла Римма не заступиться за внука? Он онемел весь от страха. Да повторись это снова, она повела бы себя точно так же. Будут ее мальчика обижать, а она — терпеть? Хватит, что Дашка молчит, мать. Ну, она-то молчать не будет…

Ах, Дашка, Дашка… Нашла нужное слово для матери. Ударила как ножом. Ей-то уж, что Римма сделала, что злой для нее оказалась? Кажется, все, что могла отдавала. Любая забота, любое желание, любая трата — все ей. И вот получи. «Злая» говорит. И она!

Мать тоже поддержала. Так смотрела, только что вслед за Дашкой это поганое слово не повторила. За Витьку обиделась, понятно. В лепешку готова за него расшибиться. Добрым его называет. Это его-то! Который ее чуть до могилы не довел! Чудеса творятся на белом свете, и не видит никто. Витька, алкаш и негодник, — добрый человек, а она, Римма, всю себя им отдающая, злая.

Да разве так может быть? Да разве ж это не обидно?

Идя деревней, мимо чужих домов и заборов, Римма тихонько плакала. Мороз упал почти до нуля, лицо не обжигало, можно было не опасаться за кожу, но о коже Римма забыла. Ее мир, ее привычное убежище рассыпалось в прах, и чем больше она обо всем думала, тем лучше видела: ничего уже нельзя собрать, спасти.

Валера мог спасти. Если бы пришел, сказал нужные слова, выслушал ее, укрепил своим твердым, одобрительным молчанием — мог спасти.

И Римма надеялась, что он придет. Шла на работу с некоторой надеждой. Не может он столько дней без нее обходиться! Это была какая-то аномалия, это пугало, как нечто страшное и необъяснимое. Валера, о котором Римма знала больше, чем знал он сам, человек, ей до последней черточки понятный, вдруг оказался каким-то темным, неузнаваемым сгустком, в котором не рассмотреть ничего, — мгла.

И поэтому ей еще хотелось, чтобы он пришел. Понять эту неясность, увериться, что он прежний, а стало быть, и все остальное прежнее, и, обретя точку опоры в нем, вернуть на прежнее место и все остальное.

Но Валера не пришел.

Римма напрасно прождала день.

Она почти не была внизу. Ни с кем не хотелось видеться. Особенно противен был Михалыч, руки его шарящие, улыбочка под седыми усами. Не хотела этой улыбочки, мутило от нее.

И Павел раздражал: все всматривался, искал, чем поживиться, таил ухмылку в толстых щеках. Так и казалось: влезает в нее толстыми своими пальцами, растягивает в стороны, смотрит, что там внутри.

Римму передергивало: гады.

Она даже к Пете не заходила: боялась не выдержать, заплакать или накричать без повода на него, безответного.

Она теперь сама не знала, чего от себя ожидать.

И это тоже ее пугало — вместе со всем прочим.

Все вдруг стало другим.

Ближе к обеду позвонила Дашка. Римма не хотела отвечать, но все-таки ответила.

— Как домой добралась? — спросила дочь.

В голосе стояла настороженность — Римма сразу ее отметила и теперь недобро усмехалась: ну-ну.

— Хорошо, — ответила без подробностей.

Дашка помолчала.

— Зря ты так вчера ушла, — сказала она.

— Как? — спросила Римма сдерживаясь.

Не хотела срываться, но Дашка, видно, ничего не понимала и гнула свое.

— Не попрощалась ни с кем, — сказала та.

— А с кем я должна была попрощаться? — насмешливо, закипая, спросила Римма.

— Ой, мама, ну что ты опять! — воскликнула Дашка.

— Что — опять? — спросила сквозь зубы Римма.

— Ну, ты же первая вчера начала!

— Что начала?

— Сама знаешь!

— Ничего я не знаю! — закричала Римма. — Глупая я у тебя. Бестолковая! Злая!

— Мама! — протестующе воскликнула Дашка.

Но Римма нажала отбой и вообще отключила телефон.

Поговорили!

Будет ее учить, соплячка. Отчитывать. Виновата она. В чем это, интересно, и перед кем?

А, что говорить! Чем такие разговоры, лучше вообще никаких. Никогда. Продалась их семейке, вот с ними и оставайся. И нечего названивать, шпионить, доносить потом Денису. Нечего.

Надо было позвонить матери, но Римма не стала. Начнет тоже отчитывать. Пусть уж со своим сынком сидит, на нее жалуется. Плохую.

Всем она плохая.

Пусть.

Валера так и не пришел.

В первой половине дня, дурея от ожидания, Римма сама едва не пошла к нему. Дважды собиралась, и оба раза себя останавливала. Понимала, чем рискует. Если она пойдет, а он снова отвернется, все пропало. Тогда уже точно всему конец. Увидеть его равнодушие, услышать незнакомый, чужой голос и уйти, убежать ни с чем, вынести это в нынешнем ее положении было невозможно. И она боялась.

Конечно, очень даже вероятно, что Валера только и ждет, чтобы она пришла. Соскучился, хочет помириться, заулыбается, что бывало с ним редко, поднимется даже навстречу… И все, кончатся ее страхи, пойдет нормальная жизнь, и все будет, как прежде.

Хорошо, если так. А если все же нет?

И не пошла. Ждала только, ждала — безрезультатно.

После обеда уже и ждать перестала. Поняла — не придет. Добыла до вечера и ушла домой, едва поздоровавшись с Жанкой. Та хотела поболтать — рвалась даже. В дверях остановилась, как бы невзначай, чтобы задержать хоть на минуту. Но Римма протиснулась мимо — опрометью, и черным ходом убралась из котельной.

Снова брела по ночной деревне одна, снова всматривалась в пугающую темноту, но только уже Валеру не поминая, а думая лишь о том, что отныне ее удел — одиночество, и прежней жизни не будет никогда, и надо все начинать сначала, если удастся начать.

Дома были и Сашка, и Толик. Уже вернулся с рейса. Но Толик заперся у себя и не выходил. Выглянул только разок, забрать кружку с чаем, и все. На Римму поглядел молча, не поздоровался, ни кивнул даже головой, как с пустым местом столкнулся. И запер за собой дверь.

Наглухо.

Сашка тоже спрятался в комнате. Боялся, что мать начнет воспитывать. Не стал даже спрашивать про день рожденья Алеши. А может, Дашка уже сообщила, нажаловалась, и у них заговор против нее. Она ведь злая. И потому — закрыть перед ней двери, отгородиться, не разговаривать. Наказать.

Но Римме сейчас так мало было дела до всего, что она только рада была этим закрытым дверям. И хоть выглядели они пугающе, она не сделала никакой попытки что-либо изменить. Не было на это сил, решимости, ничего не хотелось и все стало чужим.

Утром долго лежала в постели. Не вставала, заставить не могла себя. Не было интереса вставать, что-то делать, чем-то занимать день. А вечером — на смену, в ночь, ужасала она ее. Опять сидеть одной в холодной лаборантской, молча, тупо смотреть поминутно на часы и тоскливо ждать, когда пройдет эта нескончаемая смена.

И так теперь будет всегда.

«Уволюсь, — думала Римма. — Нечего там делать. И не пойду в контору, а уволюсь вообще с комбината. Чтоб никого не видеть из этих… Надо работу искать хорошую. Толик уйдет из машинистов, будет получать копейки. На что жить? А мне где работу найти? Сейчас и молодым места нет, а то — пенсионерам без пяти минут. Но с комбината уйду. Я там не смогу больше…»

Римма сжималась в комок, жизнь угрожающе катилась на нее тяжелым катком, вдавливала в землю, лишала самого желания жить.

До вечера все же надо было что-то делать, убивать время. Римма заставила себя налепить котлет, нажарила целую гору — ешьте! Накормила Тишку, он не отходил от нее, искательно и часто заглядывая в глаза. Ангел-спаситель желтоглазый. А может, и ангел. Кто знает, как они выглядят, ангелы?

Осмотрела орхидею: налет не увеличивался, но листья, лепестки слабели, теряли сияние, вид. Все-таки опрыскала их раствором, пусть еще поборются. Шансы есть.

Полила остальные цветы. В комнату мужа не входила, не могла. Боялась, что он скажет что-нибудь или закричит, снова нужно было воевать, отстаивать себя. А Римма уже не могла. Вышел весь боевой пыл, как не было никогда. Что-то теплилось еще на донышке, но так, чтобы как прежде — нет, ничего такого не было в помине. Устала от всего. Да.

Зашла в комнату сына с лейкой в руках.

— Я сам полью, мама! — выскочил навстречу тот.

Римма замерла на пороге.

— Ладно.

Сашка всмотрелся в нее.

— Ты в порядке?

Римма почувствовала, что сейчас расплачется. Только этого не хватало — разреветься перед Сашкой. Он не поймет, броситься утешать, подумает, он явился причиной. Хотя и он тоже, если разобраться. Но сейчас ничего этого, никаких слез, объяснений Римме не хотелось: только не здесь, не сейчас, не сегодня!

— Ты много не лей, — сказала она. — Особенно в кактусы. Немножко…

— Я знаю, мама, — кивал Сашка, внимательно глядя на нее.

Римма увидела его виноватый, сочувственный взгляд, но сквозь сочувствие различила застрявшую соринку испуга и торопливо вышла из комнаты потрясенная.

И этот ее боится!

Да что она, пугало какое, чудище, чтобы ее так бояться? Что они все сговорились против нее? Кто ее так испортил, сглазил, что всем своим самым близким людям она стала чуть ли не первым врагом?

Римма пошла на улицу. Сидеть дома до вечера, думать, глядя в стены, и не находить выхода она не могла. На улице стояла оттепель, можно было гулять хоть целый день, вот и пошла.

В воздухе ощущалась мягкость, особенно заметная после морозов. Ветерок поддувал, но уже с юга, нес обещание скорой весны, обнадеживал запахами талого снега, мокрой коры и черневшими на фоне светлеющего неба ветвями деревьев. И солнышко посвечивало долгожданное.

Будь Римма в другом настроении, шагала бы сейчас и наслаждалась: весна идет. А так брела устало, едва все эти изменения замечая, и думала, думала о своем и не могла остановиться.

С Валерой кончено. Это уже было понятно. Видно, он решил с ней расстаться — и расстался. Соль, работа — это лишь повод, который дал ему нужный толчок. А дальше все пошло, как ему хотелось.

Зачем только ждал? Просто сказать не мог? Разве она не поняла бы? Или он боялся сцен, думал, просить будет, цепляться за него, умолять? Может, правда себе кого нашел, родня свела или дружки познакомили? Римма знала, что его давно хотят женить, мать спит и видит, чтобы он ее бросил: Валера рассказывал. Вот и надумал. Поэтому и не заходил, не звонил, избавился.

Что ж, она его не держит. Пусть живет, как хочет. Он взрослый человек, ему решать. Только… Только как после всего, что между ними было, он так с ней поступил? Разве нельзя было по-человечески? Или он не считает ее за человека, достойного себя? Не уважает совсем, не ставит ни во что?

Презирает?

Судя по его поведению, так оно и есть. И значит, дурой она была, что ждала его, надеялась, слушала каждый стук и замирала, веря и не веря: идет. Он знать ее не хочет, а она ждет…

А как не ждать? После всех этих лет как не ждать? И эту потерю как теперь пережить?

У Риммы темнело в глазах, шаг замедлялся, она смотрела растерянно: где я? Куда иду? Зачем?

Вспомнив, что хотела купить Тишке рулет с гусиной печенью, пошла в сторону вокзала. Магазинчик, где покупала рулет, на той стороне путей, надо перейти. Ничего, Тишка обрадуется — хоть кто-нибудь.

Дошла до переезда: шлагбаум был опущен. Шел поезд по первому пути, пассажирский. Можно было проскочить: шлагбаум закрывал только часть дороги. Но Римма остановилась по привычке, да и спешить было некуда.

Стала смотреть на приближающуюся железную махину состава и думать дальше.

Не только с Валерой кончено. Теперь и дома жизнь пойдет по-другому. Толик, конечно, из машинистов уйдет. Это он не для ее запугивания говорил. Это он уже решил твердо. А человек он был страшно упрямый. Римма помнила, как намучилась с диваном. Три года назад, когда затеяла ремонт, меняла заодно уж и мебель. И старый диван, на котором спал и жил Толик, постановлено было ею выбросить. Диван, хоть и хороший еще, портил весь вид, не шел к обоям, к мебели, и вообще, Римма уже насмотрела новый и все придумала. Но Толик уперся: нет. Ни в какую свой диван не отдам. Мне на нем удобно, я к нему привык, — не трогать. Полгода Римма с ним воевала. И просила, и уговаривала, и скандалила — бесполезно. Уперся — и все. Что ж, поступила просто: когда он ушел в рейс, выкинула злополучный, всю красоту портивший, диван и установила новый — шедевр мебельного искусства. Так чего еще потом стоило этот диван отстоять! Целая история.

Такой человек. Если что вобьет в голову, не вышибить. И уж если сказал, что бросит работу, бросит. А значит, все переменится. Его зарплата — это их фундамент. На нем держался дом. Теперь поплывет дом. Просядет быстро. Жизнь наступит скудная и скучная. Другая. Не та, к которой привыкла Римма и которую считала для себя единственно возможной. И отношения их, и без того не самые лучшие, разваливаться начнут стремительно. Она себя знала, такое ему не простит. В чем и была ценность этого мужчины, которого она не любила и не уважала, так в это в деньгах, что он приносил. Все остальное, кому оно надо?

И ей не надо. И кончится все у них быстро. Или будет вечная грызня — уже начинается.

Сашка институт бросит…

С Алешей видеться будут давать реже… А то и вообще запретят к ней ходит, с учителя станется. А без Алеши, что ее жизнь? Пустота.

С комбината уйдет обязательно. Тем более что Филимонов уже все знает, не придется долго объяснять.

Куда?

Куда-нибудь.

Ах, как это ужасно! Как ужасно и несправедливо.

Кончилась жизнь. Все рухнуло и оборвалось.

И даже орхидея умирает.

За что? Кого она так прогневила, что все это на нее обрушилось? Она ведь все делала правильно. Всегда все делала правильно! Жила, старалась, работала для семьи, для близких своих. Создавала им счастье по кирпичику, по песчинке. Ни у кого ничего не вырывала, только свое брала. Так право имеет на свое-то.

С Валерой втайне от мужа любовь крутила? Так все так делают. Что в этом плохого? Такого, чтоб покарать ее одну? Чуть не все ее знакомые любовниками хвастаются, и ничего, живы и счастливы. За что же она одна все это получает? Ведь никого не обидела, ровно никого не сделала несчастным, никого не подсидела и не предала.

За что же тогда ей все это? За что?!

И ведь не исправить ничего. Где бы она выход ни искала, не было его. Какой-то мрак впереди. Все против нее, и где найти спасение, она не знала.

А было ли спасение?

Черная громада поезда надвигалась медленно, неотвратимо. Вздрагивала земля, когда колеса попадали на стыки рельсов, тяжелый гул локомотива заглушал гудение машин, скопившихся у переезда, резкий свисток сотрясал воздух, предупреждая об опасности.

«Нет спасения, — подумала Римма, глядя как завороженная на катившую прямо на нее массу темного железа. — Все кончено».

Она, словно в забытьи, сделала один шаг вперед, другой — и налетевший поезд качнул ее, как тростинку, с шумом прошел мимо, прогрохотал дальше.

Римма опомнилась, отшатнулась назад, чувствуя, как дико бьется ее сердце, как ослабели ноги и мокрыми сделались руки в перчатках.

— Что это ты, пьяная, Римма? — услышала она чей-то веселый голос.

Все еще не придя в себя, она медленно, через силу, обернулась. Увидела знакомую работницу с комбината — толстуху из формовочного цеха. Та улыбалась ей и кивала дружелюбно.

— Что? — перепросила она.

— Привет, говорю! — радостно поздоровалась женщина из формовочного. — Ты что это, тепленькая сегодня?

— Что? — снова спросила Римма, не слыша своего голоса.

— Смотреть надо, что! — разозлилась толстуха. — Так и под паровоз угодить недолго.

Римма вздрогнула.

— Или ты больная? — присмотрелась к ней знакомая.

Римма пыталась вспомнить, как зовут эту женщину, и не могла. Шумело в голове, стучали вдали колеса, — ничего не соображала. Стояла и качалась, как от ветра.

— Да ты белая вся! — ахнула толстуха.

Римма, ничего не говоря, повернулась и двинулась от нее прочь. Забыла про пути, про магазин, про Тишку, хотела только убежать от этих слов, спрятаться, найти спокойный угол.

Прошла быстрым шагом вдоль привокзальной площади, переходного моста, пошла, не думая, дальше. Куда шла, сама не знала. Но хотела оказаться подальше ото всех. От путей, от поезда, от себя…

Но сил на быструю ходьбу хватило ненадолго. Скоро пошла медленнее, глотая воздух, и с ужасом вспоминая налетающий на нее поезд.

Вдруг подумала, что это тоже выход — смерть.

Одно усилие — и мучения закончатся. Для нее и для всех остальных. Похоронят и забудут. И будут дальше жить. Без нее, злой и никому ненужной.

Представила свои похороны. Детей, оставшихся без нее. Как они жить будут? Дашка ладно, она семейная. А Сашка? Он же мальчишка совсем. Каково ему придется без матери? К кому прислониться? Не к кому. Хорошо, если за ум возьмется. А если нет? Пропадет парень.

И Толик не лучше. Он один жить не сможет, не привык, ему хозяйка нужна. А там на всякую нарваться можно. Он простак, его облапошить — пара пустяков, и какая-нибудь проходимка запросто квартиру у него оттяпает, лишит дома и его, и сына.

А ей-то что? Если она им не нужна никому, зачем ей за них переживать? Пусть живут, как умеют, она уже за них не в ответе.

«А Алеша!» — вдруг вспомнила Римма. Неужели она его больше не увидит? Никогда не обнимает его худенькое, легкое тельце, не поцелует в теплую макушку, не услышит его смех и счастливое бормотанье?

Римма заплакала, с ужасом чувствуя, как быстро она слабеет, как подкашиваются ноги и плывет в глазах.

Впереди она увидела купол старенькой церкви, не размышляя, направилась туда. Нужно было срочно найти убежище, место, где никто ее не видит, где она сможет посидеть и успокоиться, — и церковь, стоящая на отшибе, как нельзя лучше для этого подходила.

Все не по улице бежать, пугая людей своим видом!

Торопливо перекрестившись перед входом, Римма проскочила во внутрь церкви, пробежала дальше, в темноватую глубину, и остановилась. Поискала взглядом, куда бы сесть, увидела скамейку у стены, возле бочка с водой. Но сразу садиться было неудобно, и она принялась разглядывать иконы, лики святых и свечки, мирно горевшие перед алтарем.

Служба давно кончилась. В церкви, кроме нее и двух женщин, никого не было. Женщины негромко, но оживленно переговаривались между собой. Они работали здесь, и одна из них держала в руках швабру: было время уборки. Вторая сидела в киоске, за кассой.

Римма тихонько отошла в сторону, чтобы не торчать посреди зала. Эту церковь она знала, ходила когда-то сюда несколько раз. На Крещение — воды набрать, на Пасху — куличи освятить. Церковь была старая, маленькая, скорее часовня. Стены деревянные, потолки низкие, иконы простые, неяркие. Людей сюда вмещалось мало, все в основном шли в новый, большой собор, построенный три года назад. Но и сюда народ хаживал: старики, да те, кто жил поблизости.

В церкви было тихо, покойно, пахло ладаном и воском. Свечи тепло и ровно горели, воздух был густ и неподвижен, в полумраке стен виднелись лики святых, время здесь замерло и остановилось для всех.

Римма вздохнула, успокаивая свои мысли, повела взглядом по окружающим ее со всех сторон иконам. Молиться она не умела, не знала ни одной молитвы. Но святых различала: читала надписи. Вот Андрей Первозванный. Вот Николай Угодник. Вот… она подошла ближе… Святой Петр.

Рядом с Петром была икона с изображением какой-то старушки. Рисунок стертый, древний, лицо едва разобрать можно было.

А надпись в этих потемках вообще не читалась.

Но Римму поразило лицо. Просто в сердце кольнуло. Вылитая ее покойная бабушка Оля! Баба Оля, как она ее называла. Мамина мама. Она в деревне жила, Римма часто к ней ездила, школьницей, и потом, пока замуж не вышла, не закрутилась.

Точно ее баба Оля была нарисована на иконе. В платочке, с такими же круглыми щеками, с добрым взглядом, с тихой, всепрощающей улыбкой.

Римма шагнула ближе, вгляделась пристальнее. Не может быть: так похожа! Будто с нее писано. Они, правда, все чем-то похожи, старушки деревенские. Но тут — глаза, улыбка… Ни с чем эту улыбку не спутать!

Римма вспомнила: добрая была, не передать! Сколько они шалили, никогда, чтобы крикнуть сердито, наказать. Улыбнется только, покачает головой — все наказание. Пожалеть, если ушибся, если обидел кто или испугал, — первым делом. Она всех жалела. И слово доброе для всех находила. Чтобы о ком хоть раз плохо отозвалась? Да она и не умела, наверное, плохо отзываться, думать даже так.

Римма долго по ней скучала. Потом забывать стала: время шло. Четверть века минуло, немало. А тут разом все вспомнилось. И дом деревенский, просторный, и воля вольная на все четыре стороны, и баба Оля, молоко в подойнике несущая.

«Молочка, Римма, — послышался ее голос. — Молочка тепленького…»

Ах, как ее не хватает! Голоса ее, улыбки, рук…

Добрая была — вот что главное. Бесконечно добрая.

«А я? — вдруг подумала Римма. — А я что? Злая?»

Икона поплыла в глазах, слезы потекли обильно, горячо, Римма едва успела добрести до скамейки, сесть.

И тут уж дала себе волю — без удержу.

Но впервые, наверное, за всю жизнь она плакала не от обиды, не от жалости к себе или досады. Что-то другое поразило и вдруг наполнило странным, разрывающим душу волнением.

И стыдно было так, что она и выразить не могла. Перед бабой Олей, перед матерью, дочкой. Перед Толиком. Валерой. Перед всеми, с кем работала и кого когда-то знала. Что за стыд это был, она не разбирала, да и не могла сейчас разобрать. Но плакала так, словно совершила ужаснейшее преступление, рыдала взахлеб и не могла остановиться…

— Не надо так убиваться, милая, — послышался вдруг чей-то негромкий голос. — Грех.

Римма подняла голову, моргнула, отерла слезы мокрым комочком платка, надела очки. Внутри ее всю сотрясало, она ничего не могла понять, но увидела, что перед ней стоит одна из женщин-прислужниц, та, которая убирала полы.

— Что… вы говорите? — с детскими прерывистыми всхлипываниями спросила Римма.

— Не надо, говорю, так убиваться, — повторила женщина ласково. — Грех это. Нехорошо.

Римма посмотрела на нее внимательнее.

Обыкновенная, среднего возраста, одета совсем просто, в кофточке и черной юбке, в платке темненьком. Римме неловко стало за свою дубленку, за меховую шапку и модные сапоги. Она подобрала раскинутые по лавке полы дубленки и подтянула ноги.

— Умер кто? — спросила женщина.

— Что? Нет! — замотала головой Римма. — Нет.

— Тогда чего же?

Женщина смотрела ласково, просто, не отходила.

Римма вздохнула, приходя в себя. Промокнула остатки слез под очками платком. Всхлипнула в последний раз.

— Вы подождите, скоро батюшка придет, — сказала женщина. — Поговорите с ним.

— Нет! — вскочила Римма. — Не надо.

— Чего так? — огорчилась женщина. — Торопитесь?

— Да, — закивала Римма. — Да. Надо идти.

— Ну, приходите потом. Как сможете.

— Да. Хорошо. Ладно. До свидания. Спасибо вам…

— Помогай вам Бог, — поклонилась женщина.

Римма кивнула, бросила взгляд на икону с ликом бабы Оли и торопливо выбежала на улицу.

В этот день она больше уже ничего не искала, ни о чем не думала. Пришла домой, забрала Тишку и ушла к себе. Там включила телевизор: хотела, чтобы хоть какие-то люди говорили, находились рядом, влезла под одеяло и притихла. Все. До вечера, до смены — все.

Глава четырнадцатая

Вчера после работы Валера поехал к другу на другой конец города. Со смены даже домой не стал заходить. Сидеть молча одному целый вечер после того, как просидел молча день в котельной, не хотелось.

Матери было что поесть, а за свою кормежку он не переживал. У друга и выпил, и поел. Пил, правда, больше. С закуской — скромнее. Денег у него не было, до получки далеко, явился с пустыми руками, а закуска в наше время стоит дороже водки. И хоть друг — давний его приятель со школьных еще времен — не жадничал, Валера закусывал слабо. Только чтоб не приставали. Пил только старательно, да за тем и ехал.

Сидели, разговаривали долго, уже двенадцатый час шел, когда жена друга взбунтовалась, выскочив из спальни, и погнала кого куда.

Валера вышел на улицу, у остановки закурил. Автобуса не было, ждать можно долго. Но и пешком не пойдешь: далеко, час ходьбы, не меньше.

На душе было гадко. Пока сидел, пил, курил, слушал хвастовство друга — тот на крымской стройке хорошие деньги заработал, — было нормально. Устойчиво. Вспоминали знакомых: треть, если не больше, умерла. Говорили о Путине, Трампе, о Сталине, спорили в меру, чокались, пили, — хорошо. Но на улице, в темноте и одиночестве, подкатило дневное, в эту даль погнавшее. Вспомнилось одиночное, тупое сидение, нищета, из-за которой поперся к черту на рога, больная мать; тоска навалились жуткая.

Стоял, курил, вглядывался в темную даль, не идет ли автобус. Дома напротив были черны, скучны, свет горел редко, скупо мерцали телевизоры.

Валера посмотрел на мобильный — половина двенадцатого. Проверил заодно: может, хоть эсэмэску Римма прислала?

Нет, не прислала.

Понятно.

Не дождешься.

К остановке подошел приземистый, объемный в животе круглолицый парень. Остановился, посмотрел на Валеру упорно, словно чего-то хотел.

Валера с высоты своего роста взирал равнодушно. Компании не искал — хватило. Но был настроен дружелюбно: все-таки выпил хорошо.

— Давно ждешь? — спросил круглолицый.

Было ему за тридцать, не парень, молодой мужчина. Лицо тяжелое, небритое, нетрезвое. Злое.

— Давно, — ответил Валера.

— Ну и дурак, — сказал неожиданно парень.

Валера удивился. Такое начало разговора ему не понравилось. Подраться он всегда был не прочь, и хотя сейчас к драке не был расположен, все-таки как-то подобрался, повеселел. Бояться, впрочем, было некого, что ему этот пузырь? Кулаком прихлопнуть, и все.

— Вали отсюда, — сказал Валера насмешливо, но без угрозы.

— Слышь, длинный, — придвинулся к нему круглолицый, — а закурить у тебя не найдется?

— Найдется, — отозвался Валера и полез в карман.

И сейчас же в глазах полыхнули багровые круги, нос будто взорвало острой болью.

Валера пошатнулся, слепо выбросил перед собой руки — костяшками кулаков. Когда через пару секунду зрение вернулась, никого перед собой не увидел.

Он выглянул с остановки. Увидел резвой рысцой удаляющийся силуэт, кругляш словно катился по дороге.

— Стой! — рявкнул Валера, бросаясь за ним вдогонку.

Кругляш не оглянулся, но покатился быстрее.

Валера понял, что не догонит, и остановился.

В носу было жарко, во рту — соленая влага. Разбил, стервец, нос с губой. И убежал. Для того, видать, и подошел — развлечься. Или злость согнать — тоже способ.

Валера, отплевываясь и задирая голову, вернулся на остановку, сел на лавку, останавливая кровь. Лилось не много, да и опыт был, остановил быстро.

Затем снова выглянул. Может, идет назад? В асфальт вбил бы.

Нет, никого не было. «Какой-то идиот, — подумал Валера. — Пьяная сволочь. Разве так можно: сходу в нос? Самый подлый удар. И, главное, без предупреждения, ни за что! Видно, из шпаны — ее повадки. Валера, хоть сам был уличный, шпаны терпеть не мог, всегда бил. И вот нарвался».

Он тряс головой, щупал нос, губу, шептал матерные слова. Но что уж шептать? Получил так получил.

Подошел автобус, он залез, радуясь хотя бы этому, и поехал домой.

Утром нос был ничего, но верхняя губа распухла, одной стороной завернулась кверху — изуродовала лицо. Пить, есть было больно; кожа изнутри рассеклась, такое долго заживает. Валера ругался, вспоминая, до чего глупо все вышло, старался прятать лицо от матери. Увидит — начнет охать, пилить за пьянку, жалеть себя, несчастную.

Мать все-таки увидела, подняла шум, раскудахталась, Валера ушел к себе, засел за телевизор.

Смотрел по привычке все подряд, старался не думать ни о чем.

Но думалось.

Конечно, о Римме — в первую очередь. Он сто раз пожалел, что не пришел тогда на соль. Надо было пересилить себя, прийти, помочь. Не мог, да. Но надо было. Она ведь ждала, он знал. Еще как ждала. Надрывалась там. А он не пошел…

А чего она? Орет на него, приказывает. С Михалычем крутит у всех на виду, а на него орет. Как будто он мальчик ей. Привыкла, что всегда уступает, и вообще, считаться перестала. А ему плохо было по-настоящему. Могла бы понять, нормально поговорить. Нет, обязательно надо приказывать! Командирша.

И потом прибежала, рот раскрыла. Думала, вскочит и побежит. Уверена была! А он не побежал. Ему за себя обидно было. За брата. Да ей не объяснишь, она бы и слушать не стала. Сказала бы, дурость это все. А у него не дурость. Ему плохо. А она — орать.

Но надо было прийти. Надо.

Да что уж теперь? Поздно Закусила удила, и ее уже, скорее всего, не вернешь. Психанула, и, видно, всерьез. Наверное, бросить его решила. Он давно этого ждал. Ждал и боялся. Она, хоть и не девочка уже, но сладкая еще. До нее охотников — в ряд стоят. Один Михалыч чего стоит! Глаза проглядел, только что дырку в ней не высверлил. Как увидит — аж дрожит весь, руки свои поганые тянет. Оторвал бы ему эти руки.

Только что рвать-то? Поздно.

Валера вспоминал вчерашнее дежурство. До того долго, скучно оно тянулось, в обезьяннике на нарах время так не тянется. Поговорить было не с кем, Римма носа не показывала. И не покажет, ясно. Костик сидел, как всегда, в телефоне, да с ним о чем говорить? Павел что-то рассказывал, нудное, старое, сто раз слышанное; не слушал его, думал о своем.

Подлез, блестя глазами, Михалыч.

— Что-то Римма не идет, — сказал многозначительно.

Валера молчал, ничего не говорил. А что говорить? Что ни скажи, себе не в пользу.

— Наверное, скучает там, — не отставал Михалыч.

Глаз у него горел — вонзался в Валеру.

— Ты не знаешь, чего она не идет? — потеряв терпение, спросил уже напрямую Михалыч.

Валера отрицательно качнул головой.

— Сходил бы, проверил. Может, надо чего? — с намеком, с улыбочкой сказал Михалыч и поиграл пальцами.

— Закрой свой рот! — рявкнул на него Валера.

Михалыч вытаращил глаза, но промолчал.

На том разговор и закончился.

Но Римма так и не пришла.

Тоска. Как без нее работать, жить дальше, Валера не представлял. Это только мать думала, что ему другая нужна. А ему, кроме Риммы, никто не нужен. С ней весело. Интересно. С ней он жил.

А так, что за жизнь начнется? Думать страшно.

Закончился хлеб, и Валера пошел в магазин. Очень хотелось похмелиться, но денег нет. И мать не дала. Уперлась — нету. Знал, когда она так упиралась, просить бесполезно. Выделила только на хлеб крохи. Ничего из них не выдоишь. Купил хлеба и пошел обратно.

День был серенький, голый, скучный. На воздухе после вчерашнего заныла голова, в глазах зарябило. Валера трогал языком рассеченное место, втягивал губу, когда проходил мимо людей. Домой, к телевизору, не хотелось. Но и на улице не останешься. А вечером — на работу, на ночную эту одинокую смену. Опять…

Когда шел через дворы, вспомнил вдруг об Андрее. Всегда думал о нем, когда плохо становилось, когда жалеть себя начинал. Надо же, раньше не жалел, а тут, постарев, начал! Даже неловко было, стыдно — но жалел.

Подумал, что остался совсем один. Брата нет, Риммы нет, губу еще вот разбили. На черта такая жизнь? Впереди — только пьянство и скука. И долго он так протянет?

Андрей вот тянуть не стал. Взял и повесился. Дико, да. Но тоже выход. Если терпеть нет смысла, если дальше — хуже, то можно и так.

«Андрей смог, — подумал Валера, — значит, и я смогу».

Он проходил мимо старых кирпичных сараев, где у них с матерью был пенал полтора на два метра — кладовка для мелочи всякой. Но потолок там высокий, с толстой балкой, и если поискать среди хлама, то и кусок веревки найдется.

Валера остановился, нащупал в кармане связку ключей. Там и от сарая есть, плоский такой, желтый. Чего тянуть? Пойти и сделать. Закончить все разом. Говорят, даже не больно. И на смену вечером не надо.

Валера постоял, покачался на каблуках. Закурил. Задумался.

Страха не было. Ни капли.

Но мать… Как ее бросишь? Она же никому не нужна. Отправят в богадельню, лежачую, будет там под себя ходить, кому до нее дело? Исплачется вся, пока дойдет. Валера содрогнулся, представив.

Андрей ушел, потому что мать на него оставлял. А он уйдет, с кем она будет?

Нет, нельзя.

И нехорошо это. Вслед за Андреем, на пару… Люди смеяться станут, крутить у виска. Им же не объяснишь. Да и кому объяснишь? У всех свое, и каждый мучается по-своему.

И опять же мать. Как ей снова пережить такое?

Но все-таки заманчиво… Римме отомстить. Чтобы поняла, чтобы больно ей стало. Хоть раз в жизни.

Впрочем, будет ли больно?

Валера еще постоял, глядя на сарай, покурил.

Да, заманчиво. И ключ в кармане.

Но мать…

И какая-то далекая, неясная надежда, как робкая рука, трогающая за плечо: не надо. Пожалуйста, не надо, не сейчас, не надо…

Косясь на сарай, Валера двинулся дальше.

Может, в другой раз?

А пока надо терпеть.

Надо.

Римма шла по железнодорожному полотну. Считала шпалы: одна, две, три, четыре. Думать ни о чем не думала. Просто считала шпалы. Как палочки в школе. И перебирала имена: «Валера, Толик, Саша, Алеша… Валера, Толик, Саша, Алеша? А Даша!? — спохватывалась она. — И Даша. Валера, Толик, Саша, Даша… А Алеша? И Алеша, да, и Алеша…»

Что-то загудело вдали. Сильно задрожала земля, прямо вся закачалась.

Римма остановилась, посмотрела вперед.

Впереди, на соседних путях, увидела Валеру. Он стоял и улыбался. Махал ей рукой. Такая редкость была видеть его улыбающимся — совсем молодой. Римма заулыбалась в ответ. Но перейти к нему не могла, как стена между ними стояла.

Внезапно она поняла, откуда шум. Прямо на них шел поезд. Черная громадина выходила из тумана и перла всей тушей на Валеру. Римма видела: не на нее, на Валеру. Она замахала руками, закричала, рот будто ватой был забит, сама себя не слышала. Она закричала сильнее, рванулась, чтобы оттолкнуть Валеру, спасти, ударилась о невидимую стену, крикнула и проснулась.

Она лежала в своей постели, в темноте, лишь телевизор светил неясно и бормотал негромко чужими голосами.

Римма посмотрела на часы — шестой час.

Скоро на смену.

И тут же вспомнила сон: Валера!

Схватила телефон. В голове билось одно: с ним что-то случилось, что-то случилось, этот сон — это ужас, не мог просто так присниться, что-то с Валерой, что-то нехорошее, гадкое…

— Да? — послышался голос Валеры.

Спокойный, как всегда, немного настороженный.

— У тебя все нормально? — быстро спросила Римма.

— Да… — чуть помедлив, ответил Валера.

Но голос выдал его. Голос изменился, как будто он отвечал через силу, сквозь сдавленное горло. Но был трезвый, Римма определила.

— Я тут сон видела, — помолчал, сказала она.

— А-а… — протянул Валера.

— Про поезд…

— Про что?

— Так. Неважно.

Они помолчали. Римма вдруг почувствовала, что улыбается. Чему?

— Ты на смену идешь? — спросила она.

— Да.

— Встретимся, как обычно?

— Да.

— Хорошо.

Римма положила трубку, вытянулась в кровати.

В глазах возникло лицо бабы Оли.

«Немного доброты, — подумала Римма. — Только немного доброты…»

Тишка вылез из-под одеяла, с любопытством посмотрел на нее своими желтыми фарами, сканировал.

— Выспался? — засмеялась Римма, потрепав его по ушастой голове. — Эх ты, соня. Ну, иди сюда, хороший мой, иди…

Они встретились возле переходного моста, подойдя к нему одновременно с двух сторон.

— Что это? — задрав голову, со страхом спросила Римма.

Валера потрогал пальцами губу, втянул раздутый угол внутрь.

— Так… Вчера с одним.

— Понятно, — кивнула Римма.

Но ничего не сказала. Валера был трезв, серьезен, чуть вроде бы печален, или ей так показалось?

Они начали подниматься по лестнице, обмениваясь короткими фразами-разведчиками. И дальше, пока шли по мосту, по деревне, не очень много разговаривали. Но оба чувствовали: все возвращается. Все!

Ночью, когда Римма пришла к Валере, она долго ему рассказывала: про Толика, про Сашку, про день рожденья Алешки, про мать… Валера слушал молча, не перебивал. Но Римме и не нужно было, чтобы он говорил. Главное, чтобы слушал внимательно, спокойно, надежно, чтобы рядом был, чтобы не бросал ее никогда.

А Валера рассказал ей про больную спину. Как бы пытаясь оправдаться, что не пришел тогда на соль, прощения этим просил. Римма ахала: «А почему раньше не говорил! Разве бы она не поняла? Не зверь же она какой». Валера и про живот заодно уж рассказал, чтоб снять тему на будущее. Римма взбудоражилась, стала требовать, чтобы сходил к врачу обязательно. «Мужики эти как дети, — возмущалась она, — терпят, терпят, а потом язвы, рубцы, рак… Вон, в драку влез, лицо разбили. А если бы ножом?» — гудела, возмущалась, жалела его.

Валера улыбался, слушая ее. Наконец-то! А то он уже отвыкать начал. И от голоса ее, и от всего остального.

Чудная ночь была, такие раз в жизни бывают.

Утром Римма перехватила Любку.

— Люба, — сказала она, когда та уставилась на нее своими прозрачными глазищами, — ты прости, я немного на тебя того…

— Проехали, — перебила Любка, тряхнув головой.

— Ты денег просила, — продолжила быстро Римма, — не вопрос. Сколько надо и на любое время. Сюда принести? Или потом зайдешь?

Любка смотрела на нее во все глаза.

— Что? — стала оглядывать себя Римма.

— Помирились? — спросила Любка с хитрющей улыбкой — чистая лиса.

— А, — махнула рукой Римма, отворачиваясь с некоторым смущением. — Все нормально.

— Красивая ты сегодня! — сказала вдруг Любка. — Так бы и съела.

— Иди ты! — засмеялась Римма.

— Дай поцелую! — вдруг обхватила ее двумя руками Любка: и правда, полезла целоваться.

Римма хохотала, отбивалась от нее, ненормальной!

Хорошо расстались, душевно. Как всегда.

Вниз Римма сошла твердой поступью, вошла в дежурку.

— Идем?

Костик уже стоял одетый, в глаза не смотрел, но на ее голос вытянулся смирно — заглаживал вину.

Валера глянул искоса: опять пришла командирша?

— Пошли? — уже тише, советуясь, спросила Римма.

— Пошли, — натянув шапку, кивнул Валера.

В дверях они столкнулись с Михалычем. Поздоровавшись, он хотел что-то сказать Римме, но не сказал. Лишь покосился на Валеру и тут же отвернулся резко.

А что говорить? Сказано уже все.

По дороге к проходной встретили Филимонова. Остановились на минуту — начальник. Филимонов пожал руки Валере, Костику, оглядел быстро Римму, улыбнулся по-доброму. В глазах мелькнуло облегчение.

— Все в порядке… там? — задал обычный вопрос.

Но интонация выдала: интересуется не только работой. И смотрел внимательно.

— В полном, — отозвался полновесно Валера.

Римма кивнула, подтверждая.

— Ну и ладно, — сказал Филимонов. — И хорошо.

Шагая по деревне впереди своего маленького отряда: Валера — за ним, Костик — замыкающим, Римма уже не глядела в страхе по сторонам, не думала о темноте и собаках, а подвергала ревизии свою жизнь всесторонне.

И думала о разном.

Толика жалко. Сколько лет он мотается по рейсам, все здоровье на них положил. Нервов совсем не осталось. Она видела, как он иногда на нее смотрит — как больная собака. У нее сжималось сердце: заездили мужика.

Так-то Толик хороший. Он, и правда, все ей, детям. Порой заставляла уже его купить себе что-нибудь из одежды, не заставь — будет носить до дыр. И не жадный, нет, и никогда жадным не был. Чтоб спросить про расходы, отчета требовать — никогда. Целиком ей доверял. Вообще, любил ее. По молодости мог и кофе в постель принести, была у него такая блажь. А когда Римма заболела и лежала в больнице, он чуть не дежурил возле нее, выгоняла силой.

Да, было у них хорошее, было. Много его было.

Устал, конечно, можно понять. Столько лет… А у него вес откуда взялся? Наел от нервов, это очень даже просто при такой работе. Давление, сердце слабое — давно на лекарствах. А она как-то привыкла: Толик и Толик. Вечный, всегда под рукой, и думать о нем не думала. А надо было думать. Кому, как не ей?

Домой пришла, Толик на кухне сидел. Завтракал: пил чай без ничего.

Тишка выбежал навстречу из кухни, не из спальни. Значит, с Толиком уже помирился.

Римма разделась, прошла в кухню, сопровождаемая взволнованным Тишкой. Села на стул.

Толик глянул исподлобья. Выдвинул плечо машинально. Как боксер перед дракой.

— Толя, — сказала Римма, — я тут подумала… А правда, не проходи ты эту комиссию? Ну ее…

Думая, что это какой-то подвох, он глянул на нее настороженно, — не поверил.

— Сколько можно рваться? — спросила Римма. — Пойдешь куда поспокойней, в депо или еще куда. У нас все есть, ремонт сделали… Дети выросли, столько не надо, как раньше. А тебе будет легче, здоровье поправишь. Хоть отдохнешь от этих своих рейсов.

— Не, — зашевелился Толик, — рановато.

Римма посмотрела на него с недоумением.

— Что рановато?

— Уходить рановато, — пояснил Толик. — На меня надеются. Замены нет, молодежь не тянет. Начальство просило. Я обещал, что хотя бы год еще отработаю. А может, и больше… Да и куда уходить теперь? Сашке доучиться надо. Дашке рожать, самим двоих тянуть им будет тяжело. Одни эти памперсы… сколько стоят?

— А комиссия? — спросила Римма.

— Пройду я комиссию, — отмахнулся Толик. — Не в первый раз. Прорвемся!

Римма удивленно и благодарно смотрела на него.

— Ты все-таки подумай…

— Думал уже! — усмехнулся Толик. — Не переживай. Все будет хорошо.

«Дура я дура, — подумала Римма. — Какая же дура…»

— Сейчас я блинчиков напеку, — вскочила она. — По-быстрому. Подождешь?

— Подожду…

Зазвонил телефон — домашний. Римма вышла в прихожую, взяла трубку. На определителе — незнакомый номер. Кто бы это мог быть, с утра пораньше?

— Римма? — послышался в трубке голос Виктора.

У нее привычно оледенело внутри. Будет денег просить. Ну, я тебе покажу — денег.

— Что надо? — спросила железным голосом.

— Маму в больницу забрали… — сказал Виктор. — Сознание потеряла.

— Что? — обмерла Римма. — Когда?

— Утром сегодня. Встала и упала в коридоре. Я скорую вызывал.

— Что с ней? — боясь самого страшного, спросила Римма.

— Врачи говорят, приступ был. Давление. Сердце… Она сейчас в реанимации, в сознании уже.

— А ты где?

— Здесь же, в больнице. Дали позвонить…

— Сейчас буду.

Толик уже стоял в коридоре, кивал головой: все понял. Римма в двух словах объяснила ситуацию.

— Я поеду, — говорила, одеваясь поспешно. — Потом блинчиков напеку.

— Да какие блинчики? — возмутился Толик. — Поезжай? Может, и мне с тобой?

— Пока одна. Она в реанимации, могут вообще не пустить. Ты уж тут сам, ладно?

— Ладно. Возьми такси…

— Ага.

В больницу Римма летела, себя не помня.

«Это потому, что я не позвонила, — билось в голове. — Строила обиды, а мать переживала. Как всегда… Довела себя до припадка. Как я могла не позвонить? И телефон еще выключила. Если с ней что случится, не прощу себе. Как я могла?! Как могла…»

Набрала по дороге Дашу.

— Бабушка в больнице, — сообщила без обиняков. — Витька говорит, приступ был.

— Что-то серьезное? — заволновалась Дашка.

— Не знаю. Надеюсь, обойдется.

— Я приду…

— Не надо. У тебя же работа. Я позвоню.

— Хорошо.

Виктор поджидал возле больницы. Стоял крючком, смотрел подслеповато. Старик стариком.

Римме стало стыдно за него, как всегда. Хорошо, хоть людей нет, не видят ее вместе с этим чучелом. Не мог внутри подождать, выскочил.

— Римма! — кинулся он к ней.

Римма увидела: слезы по щекам текут. Подумала, спьяну. Но запаха не было, и выглядел трезвым.

— Пошли, — распорядилась на ходу. — Где палата?

— Там…

В палату не пускали, но Римма упросила на минутку.

Вошла с опаской. Но мать была в сознании, и сразу увидела ее, просияла глазами.

— Мама, — бросилась к ней Римма. — Как ты…

Сразу перешла на шепот — вокруг лежали тяжелые. Возле матери стояла стойка с капельницей, прозрачная трубка тянулась к руке. Римма присела на край кровати, склонилась над матерью, взяла обеими руками за руку, поцеловала плача.

— Хорошо, Риммочка, — прошептала мать, стараясь отнять руку — стыдилась. — Уже хорошо. Не волнуйся. Не надо так плакать…

— Мама, прости меня, — еще тише, одними губами, просила Римма. — Это все из-за меня… Прости.

— Ну что, доченька, — возражала мать. — Это просто мой возраст. Ничего, обойдется. Не плачь…

— Мама, ну как же так?

— Ничего, Риммочка, ничего. Не надо плакать.

Постепенно Римма успокоилась. Поверила, что мать оправиться. Очень хотела поверить.

Надо было уходить, сестра уже стояла в дверях.

— Все будет хорошо, мама, — поднялась Римма, не в силах отойти от кровати, оторвать взгляд от родного лица. — Ты только не волнуйся.

— Все и так хорошо, — улыбнулась слабой, такой знакомой улыбкой мать. — Ты пришла — и хорошо…

— Выздоравливай!

Римма вышла в коридор, увидела у окна согнутую фигуру. Подошла, оглядываясь.

— Как она? — спросил Виктор почему-то шепотом.

— Кажется, ничего, — ответила Римма.

— Римма, — как-то странно глянул на нее Виктор, — если с мамой что-нибудь случится… Если она…

Он не договорил и заплакал, вытирая слезы ладонями, прячась в них, как маленький. Плечи его сжимались, он качал головой и шмыгал носом протяжно, словно задыхаясь.

— Что ты, Витя, — не зная, как это остановить, тронула его за плечо Римма. — Не надо. Люди…

Плечо было худое, подростковое: взрослый мальчик в поношенном пальтеце. И мальчик этот плакал так горько и откровенно, что Римма внезапно поняла: это ее брат, тот самый Витя, с которым они росли вместе и когда-то дружили. Ее брат, хочет она того или нет. И быть им вместе всю жизнь, и никуда от этого ей не деться.

— Я все для мамы… — говорил отрывисто Виктор, глядя по привычке в пол. — Я пить брошу! Уже бросил. Только чтобы она жива была.

— Тише, Витя, тише, — уговаривала его Римма. — Все будет хорошо, Успокойся. Пойдем, здесь долго нельзя…

— Я побуду, — ответил Виктор. — Посижу внизу. Может, что-нибудь понадобится.

— Ну, посиди, — согласилась Римма.

Она достала кошелек.

— Возьми, — протянула Виктору несколько купюр. — На всякий случай. Потом я все привезу.

— Римма, ты не думай, — горячо заговорил Виктор, принимая осторожно деньги, — я пить не буду. Клянусь тебе! Это если только для мамы… Только для нее!

Римма встретилась с ним взглядом: он смотрел ясно, как в детстве, веря сам себе и надеясь на эту веру.

«Верь и ты мне», — просил его взгляд. Молил.

«Верю», — взглядом ответила Римма.

Виктор понял, улыбнулся нежно и ласково. Как будто вернулся на минуту из детства, как будто не было этой страшной, пропитой рожи и этого беззубого провала вместо рта.

А может, и правда, вернулся? Поверить в это невозможно после всего, что было. Но ведь вот же осталось в нем это чистое, детское, сохранилось чудом. И может, есть еще надежда? Какая-то последняя есть?

Римма вышла из больницы и испугалась. Прямо на нее летела Дашка: глаза распахнуты, щеки красные. Как с пожара или на пожар.

Надо так волноваться в ее положении?

Дашка подлетела вплотную, остановилась, с трудом переводя дыхание.

— Что с бабушкой?

— Нормально все, — ответила осудительным тоном Римма. — Лежит под капельницей, сестра сказала, давление стабилизировалось…

— Слава Богу, — выдохнула Дашка.

— Ну зачем ты бежала, Даша? — упрекнула Римма. — Я бы тебе позвонила.

— Тут же рядом, — возразила Дашка. — Два шага.

— А работа?

— Я отпросилась на полчаса. Не могла ждать…

Римма покачала головой: горячка.

— Потом вместе сходим, — сказала она. — Когда из реанимации переведут. Сестра сказала, что, скорее всего, уже сегодня. Так что вечером можно.

— Ладно, — кивнула Дашка. — Хорошо…

Они стояли напротив друг друга и смотрели друг другу в глаза, одинаковые, как в зеркале.

Смотрели и не могли насмотреться.

«А ведь она ко мне бежала, — поняла вдруг Римма. — Ко мне…»

— Как ты? — спросила изменившимся голосом.

— Хорошо, — кивнула Дашка. — Все в порядке.

Они отошли в сторонку, заговорили спокойнее.

— На работе нормально все? — спросила Римма.

— Нормально, — ответила Дашка. — Как обычно. То пусто, то густо. Справляемся…

Она вдруг замялась, искоса глянула на Римму.

— Ну что? — спросила та.

— Родители Дениса так переживали, что ты ушла расстроенная! — сообщила Дашка. — Татьяна Николаевна прямо извелась вся.

— Да ладно, — нахмурилась Римма. — Что уж теперь?

— Нет, правда! Сергей Борисович сказал, что это он виноват. Выпил лишнего и вел себя «неподобающим образом», — передразнила Дашка манеру свекра говорить.

Римма засмеялась: похоже получилось.

— Мелочь это все, — сказала она.

— Конечно, мелочь, — легко согласилась Дашка. — Ты же завтра выходная?

— Да.

— С Лешкой посидишь? А то он снова покашливает, не хочется его в сад вести.

— Конечно, посижу!

— А Денис говорит, ему тоже стыдно. Расслабился, говорит, сильно, не защитил тещу.

— Ой, ладно, Дашка, хватит!

— Нет, мама, правда…

— Врешь ты все!

— Да честное слово!

Они еще долго говорили, стоя у больничных ворот. И разошлись лишь тогда, когда Дашке позвонили с работы — аврал.

Но поговорили обо всем.

Римма вернулась домой, разделась, прошла на кухню сделать себе чашку кофе.

Тишка заглядывал ей в глаза, мяукал, о чем-то силился сообщить.

Римма поняла: что-то случилось.

Не сразу догадалась, потом увидела: орхидея. Солнце заглядывало в кухню, и в солнечных его лучах горели, сияли розовато-сиреневые цветы — всю кухню как волшебным фонарем освещали.

Римма стала разглядывать, глазам поверить не могла. Вот чудо так чудо!

Белесый налет еще местами держался, но было уже понятно: выстоит орхидея.

Выстоит.

Эпилог

Через неделю Римма провожала сына на вокзал. Сашка не хотел, чтобы мать шла с ним, говорил, что не маленький, что не нужны ему провожатые, что вокзал — вот он, из окна видать, но Римма упросила: почему-то обязательно ей надо было сходить на вокзал.

Обязательно.

— Саша, — стоя на перроне, на легком морозном ветерке, говорила Римма, — ты только не волнуйся. Сдавай спокойно, не рви себя. А там как получится. Сдашь, так сдашь. Будешь учиться дальше. А нет — ну, и ладно… Сделаешь, как говорил.

— Мама, — перебил несколько раздраженно Сашка, — сколько можно одно и то же?

— Ладно, не буду, — улыбнулась Римма.

Сашка вытягивал шею — должен был вот-вот показаться поезд. Римма украдкой смотрела на него: красивый парень. Хоть бы все у него получилось.

— Ты только позвони сразу же, — попросила она. — Я буду ждать… Мы с отцом будем ждать.

— Хорошо, — отвечал Сашка. — Позвоню.

Злился, чувствовал себя с ней как под присмотром. И нервничал перед пересдачей. Римма, что хочешь, сделала бы, чтобы ему помочь, сама бы поехала вместо него, но как поедешь? Тут уж он сам только.

Показался поезд, катил к вокзалу медлительно и пока что неслышно, вырастал и вытягивался бесконечно.

Римма смотрела с опаской: последнее время поезда ей внушали безотчетный, но ясно различимый страх. Через пути старалась не ходить, шла на переходной мост. И сейчас невольно сделала шаг назад, хотя стояли от края перрона далеко.

Голова локомотива прошла под переходным мостом, надвинулась на перрон, поползла вдоль вокзала, таща за собой состав. Усилился тяжелый гул.

Римма, затаив дыхание, провожала глазами плывущую мимо нее тушу. Так засмотрелась — обо всем забыла.

— Надо было вперед пройти, — услышала она сердитый голос сына, — говорил же!

— Пошли, — опомнилась Римма. — Быстрее.

Спешить было некуда, поезд стоял десять минут, но, охваченные вокзальной лихорадкой, они побежали вместе со всеми к своему вагону, обмениваясь по пути короткими, ничего не значащими фразами и пристраиваясь в уже образовавшуюся очередь.

Усадив Сашку в вагон и убедившись, что место удобное и каких-либо явных злодеев — и особенно злодеек — возле него нет, Римма попрощалась и вышла на перрон.

Стоя под окном и выглядывая голову сына, она уже легче посматривала на железные бока вагона, на черную башку локомотива впереди. Даже погладить хотела, увериться, что это существо ей ничем не грозит.

«Надо же, — мелькнуло в голове, — а я ведь тогда чуть не…»

Показалось в окне лицо Сашки. Он что-то неслышно говорил и махал рукой, как воду отгребал. Римма поняла: требует, чтобы она не стояла под окнами, шла домой.

Она кивнула: хорошо. Пойду.

И пошла медленно оглядываясь. Не хотела уходить, пока не отойдет поезд, но не хотела и огорчать Сашку, который явно стеснялся ее присутствия.

Она отошла немного в сторону, чтобы он ее не видел, и остановилась. И стояла, пока поезд не двинулся: плавно и бесшумно, как будто не было веса у этой чудовищной махины.

«Счастливо, сынок, — думала Римма, провожая взглядом вагон сына. — Удачи тебе».

Когда поезд, все быстрее кативший мимо нее, ушел, она вздохнула и пошла прочь.

Было сухо и солнечно. Снова подморозило, но это был уже слабый мороз, не страшный. Римме нравилась такая погода, бодрит. Шла бы и шла, легкая, как этот морозец, щурилась навстречу солнцу и не думала о плохом.

День заканчивался, короткий еще, февральский. В желтых скользящих лучах солнца Римма увидела вдали над деревьями и крышами частных домов тонкий, как бы прозрачный, крестик, парящий в небе серебряной искоркой. Вспомнила маленькую деревянную церковь — теремок. Подумала об иконе со святой — с бабой Олей. Улыбнулась.

«Надо будет съездить в деревню, — подумала она. — Обязательно. Сходить на кладбище, навестить. И не тянуть. Весной, на Радуницу, и съезжу. Сто лет не была. Стыдно…»

Но стыдно не было. Было хорошо. Хорошо и немного печально. Отчего? Римме не хотелось разбираться. Она уже поняла, отчего случаются печали. Печали и беды. Все придумываем сами. Все нам плохие, кроме нас. Обидели, сглазили, заговорили…

Глупости все это. Пустое. Всего-то надо немного доброты. Только немного доброты.

Она прошла под переходным мостом и через пути направилась к дому, так ближе.

«Надо будет со Светкой помириться, — подумалось вдруг. — Сколько лет нам волками друг на друга смотреть? Когда-то же так дружили! Светка неплохая вообще. Веселая, не жадная. Выручала сколько раз. Жанка только заревнует, — засмеялась Римма. — Ну, ничего, меня и на Жанку хватит. Меня на всех теперь хватит…»

Она поняла, что ничего и никого не боится. Ни поездов, ни людей, ни собак, ни темноты, ни своих настроений, ни будущего, ни настоящего. Что все у нее будет хорошо всегда. И что уже никогда не забудет она этой зимы и этого неба, с прозрачным крестиком в нем, никогда.

И еще одно поняла Римма: им с Валерой придется расстаться. Ясно поняла, отчетливо и бесповоротно. Почему? Не важно. Придется — и все.

Когда? Она не знала. Может быть, скоро. А может, не очень. Это придет само — уже приходит. И это тоже печально, но это — правильно, и значит, хорошо.

А пока был у нее этот легкий морозец и заходящее солнце, был дом впереди и счастье — вечное, как сама жизнь.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Кулаков Сергей Когда не поздно простить

Сергей Кулаков Когда не поздно простить

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог