Воин-Врач V

Глава 1

Змеиный клубок

Витебск прошли быстро, даже причаливать не стали. С берега сообщили, что тесть давно в Полоцке, ждёт великого князя и дочку с внуком, поэтому Дарёнка только помахала знакомым да подружкам и пригласила в гости прямо с насада, который хода особо и не замедлил. Зря Всеслав переживал, что после той истории с расстрелом они с сыном станут бояться водных путешествий. Жена, если что-то то плохое и чувствовала, виду не подавала, а Рогволод ходил по лодье и вовсе по-хозяйски, правда, косолапя чуть в силу малого возраста и лёгкой волны, да за лавки иногда держался. Но вид при этом имел важный донельзя, поистине капитанский. И весело смеялся, когда здоровые дядьки с почтением и поклоном освобождали ему проход. Сынок оглядывался на шедшего позади князя с такой радостью и гордостью, что на сердце теплело у каждого, кто видел это.

И тут, под ясным голубым небом, меж покрытых яркой сочной зеленью берегов Двины, заорали иволги. С трёх, кажется сторон.

Я едва не выпал из князя на дно насада, если такое в принципе могло случиться — так быстро он двигался. Крик птиц ещё летел над водой, а Всеслав уже прижимал к груди сына, сидя под тем бортом, что был ближе к берегу. И говорил ему что-то совершенно спокойным мягким голосом, вроде как спрашивая, хочет ли тот тоже научиться так ловко прыгать, как тятя. При этом цепко осматривая насад, выхватывая обострившимся зрением и оценивая двумя памятями сразу увиденное. Не выпуская из правой руки отцова меча.

Справа под бортом лежали жена и дочь, тараща во все стороны огромные напуганные глаза. У них обеих страх медленно отступал, когда замечали Чародея, который что-то тихо говорил сыну, осторожно отводя лезвие меча от жадно протянутых к нему маленьких пальчиков. Над ними сидели пригнувшись Вар с Немым. У Вара по мечу в каждой руке, у Яна только в левой. Правой он зажимал рану между шеей и плечом. Над ключицей пробило, кость скорее всего цела, крови немного, не срочно.

У мачты стоял один из гребцов, удивлённо глядя на правый берег. Под бородой у него торчал хвостовик арбалетного болта. Который, видимо, и удерживал тело вертикально. Судя по движениям рук и ног — спинной мозг перебит, не жилец, и я ничего не сделаю.

Слева, от рулевого весла, донёсся глухой стон сквозь сжатые зубы. Короткий взгляд туда. У кормчего болт в плече, сустав наверняка разворотило. Сложно, но можно будет собрать, наверное.

Вдоль правого борта, подняв щиты, стояли пятеро Ждановых. Над их плечами, встав на скамьи гребцов, и в щели между щитами выглядывали Яновы снайпера и он сам. Остальные копейщики выстроили вторую стенку в проходе, за которой скрючившись, сжавшись, замерли оставшиеся в живых гребцы.

— На три па-альца правее, в ве-е-реске. Слева напра-а-во, на две ладо-они. Бей! — скомандовал протяжно Янко.

Пять болтов вылетело разом, причём один из стрелков выпустил свой в прыжке — выглянуть было не откуда. В щит вонзилась лишь одна ответная стрела. Снаружи донеслись крики раненых.

— Полторы ладо-они влево, плете-ень там, трава-а светлее. На ладонь. Бей!

Ещё пять слитных щелчков едва взведённых арбалетов — и с берега долетел истошный вой. А следом за ним — звуки боя. Хотя нет, скорее резни.

— Чисто! — голос Рыси звучал так равнодушно, будто он проверял, хорошо ли отмыли котлы при кухне. Значит, воевода был в бешенстве.

Посадив Вольку на сгиб левой руки, закрывая неосознанно от переставшего быть опасным берега, Всеслав поднялся. Справа насад обошли две задних лодьи, перекрывая корпусами. Шедшие впереди поднимали вёслами белую пену, выгребая против течения задом. Хотя у них обе стороны были по форме одинаковыми, откуда рулевое весло спустили — там и корма. Сейчас рули-кормила были подняты.

С берега донёсся крик сокола, а следом за ним, чуть дальше вперёд, проухали два филина.

— Насады в круг. Княжий посредине. Лютовы остаются, остальные за мной! — отчётливо, сухо, как неживой, скомандовал Рысь и шагнул через борт.

Следом за ним тенями, только что не кувырком, слетело ещё с десяток нетопырей. Раздался плеск вёсел и из-под борта вышла долблёнка, направившись к берегу, пеня носом воду. Я вспомнил, что на трёх насадах были прицеплены позади такие. Гребцы и кормчие с тех лодий ещё жаловались, что тяжелее идёт, править неудобно. Гнат всегда делал вид, что жалоб этих не слышал.

— Лесь, брата прими. Дарён, помогай, — Всеслав шагнул к стонавшему рулевому.

— Тому вон, — скривившись от боли, кивнув на приколотого к мачте гребца, промычал он, — помоги. Я не денусь никуда.

— За того Господу молись. Отошёл он. Будешь мешать мне — следом отправишься, — проговорил Чародей, уже срезая ему рубаху с плеча.

Больше капитан советов не давал.

Вар помог ему улечься на настеленные прямо на днище прожаренные простыни, каких с нами ехал небольшой запасец на всякий случай. Кожаные короба вроде ранцев полной герметичности, конечно, не давали, но всё лучше, чем никакой. Рядом разложилась наша военно-полевая скатка, от одного взгляда на содержимое которой кормчий побелел и зажмурился. Молча. Дарёна, опустившись рядом, положила ему ладони на виски и запела. Лицо капитана чуть расслабилось.

Вар полил на руки сперва мне, а после и себе, поморщившись от крепкого хмельного духа. Сунул было здоровую руку и Янко Немой.

— Нет, друже, на этот раз без тебя. Смени лучше княжну в охране княжича да сюда пришли. Рукой не шевели, следом тобой займусь, — проговорил я, не оборачиваясь, прикидывая линию разреза.

Леся примчалась сразу, протёрла руки спиртом, высоко, по локоть, как учили, и замерла с тампоном в хвате-зажиме.

Кормчему повезло. Не сильно, но всё-таки. Могло и артерию распороть, и кость раскрошить. Но наконечник лишь распорол суставную сумку, повредил несколько сухожилий и намертво застрял в треснувшей от удара лопатке. Разобрались в шесть рук быстро, и шила Леська сама. Но только верхний шов, наружный. По соединению сухожилий опыта у неё не было, да и мышцы шились иначе. Заложив дренаж, притянули согнутую в локте руку к груди и туго зафиксировали. Месяц покоя, это как минимум. Хотя, может и нет. Почти каждый из прооперированных мной за это время поправлялся заметно быстрее, чем это было привычно в моём времени. Не иначе — экология. Ну не колдовство же?

С Немым я вообще ничего не делал, только Лесе подсказывал, и всего два раза. Обработала раневой канал и зашила рану она самостоятельно. Ян сидел не шевелясь, как мраморный, и только изредка поглядывал за пальцами дочери, будто шила она ему рубаху, а не шкуру.

С берега долетел соколиный крик. Вар тут же оказался у борта, куда, размывшись, подошёл и я. На воду с того берега столкнули долблёнку, что набирала ход в нашу сторону, а с земли махал руками один из нетопырей.

— Взяли живых. Один из них плохой совсем. Воевода просит глянуть, вдруг получится не дать ему за Кромку сбежать? Обидно будет, если так легко отделается.

В скупом на эмоции голосе телохранителя почудилось искреннее сожаление. Что враг и убийца может геройски помереть от ран, миновав все занимательные здешние аттракционы вроде плах, колёс, крюков, колов и дыб.

— Хватай набор, глянем. Раз Гнат просит — надо уважить, — согласился Всеслав. Друг редко просил о чём бы то ни было, а к действиям необдуманным был и вовсе непригоден, профессионально. У него каждый шаг был просчитан вперёд минимум на пять, а то и семь, да с вариациями.

На берег домчали быстро, по высокой траве наверх поднялись тоже шустро, бегом.

Наверху, за прибрежными кустами, сквозь которые проломились лосями, открылась картина, от идиллии далёкая. С точки зрения обычных людей. Для нетопырей же всё было спокойно и привычно. Ну, мёртвые, ну, калечные. Ну так это ж враги, им такими быть и положено. Вот и лежат, как сложили. Кроме четверых, что сидели связанными. И одного, что бился в припадке, кажется, под тремя аж Гнатовыми, что держали руки, ноги и голову. Без видимой охоты, но крепко. Воевода приказал. Таким голосом, что переспрашивать или, оборони Боги, отказываться дураков не нашлось.

— Тот, Слав, — кивнул на трясущегося Гнат. Явно находясь в чрезвычайном напряжении, раз при своих назвал друга по имени, а не по должности. Такие его оговорки Всеслав помнил все, все шесть, эта седьмой была. И лучше бы было ему их не помнить.

Я «шагнул» вперёд князя, и тело Чародеево поднесло меня к припадочному. В котором что-то мне не понравилось, настораживало, но вот что именно — пока понять не получалось.

— Говори, — обратился я к Рыси, беря дёргавшегося за запястье.

— Целый был, по башке не били, жути не нагоняли, даже больно сделать не успели, — начал Гнат. Явно тяготясь последним моментом и ярко желая эту недоработку исправить. — Щёлкнули хлебалом. Сперва Гришка вон, когда не запихал ему в пасть ни палки, ни тряпки какой. А потом и сам он. Клацнул зубами — и с тех пор лежит, трясётся.

Волны судорог ломали крепкое жилистое тело, поднимали над ним не самых худосочных Гнатовых демонов. Но что-то продолжало меня настораживать.

— Тащи давай шибче, потом расскажу, коли успеем! — долетел с берега знакомый хриплый голос Ставра. — Сердцем чую — беда рядом, шевели ты копытами!

Над кустами появилась невозмутимая голова Гарасима, а следом за ней и лицо старого убийцы. И по тому, как расширились вдруг его глаза, я понял — прав был старый чёрт, рядом она. Совсем рядом. Потому что в это время тянул вторую руку пощупать пульс на сонной, пока мужика, кажется, стало чуть реже потряхивать. И в тот миг, когда распахнулись широко глаза ветерана, понял я, что же так необъяснимо напрягало меня. Судороги были ненастоящими. Очень похожими, для обычного человека и неотличимыми. Но врачей учат не только распознавать симптомы, но и тому, что и как их вызывает. И рывки припадочного ни на одно из тех объяснений не походили. Не все мышцы работали, и не так, как если бы ими управляла неподконтрольная разуму нервная система. Лежавший прикидывался.

И тут случилось сразу много всего.

Эпилептик распахнул глаза. Видимо, от того, что Солнце било в них из-за моей спины, зрачки его показались мне крошечными, врачи такое сразу отмечают. А потом он раскрыл рот, и оттуда показались два змеиных зуба, тонких и длинных. Блестевших в ярких лучах потёками слюны на серебристом металле. Качнув головой, он совсем легонько, кажется, задел запястье того самого Гришки, что держал его сверху. И парень застыл, вытягиваясь в струну рядом с лежавшим.

Тот, кто держал ноги, отлетел, кувырнувшись через плечо и тут же вскакивая, еле вывернувшись из стального захвата колен и голеней. Ноги фальшивого припадочного двигались необъяснимо быстро и гнулись, кажется, во все стороны. А сам он вытянул шею, склонившись рывком, и тяпнул меня за руку.

Вернее, почти тяпнул, потому что рука, вслед за мной всем, отлетела назад. Кто-то рванул князя за одежду так, что крепкая ткань треснула, а зубы щёлкнули. Хорошо, что молчал — так и язык откусить можно было.

Уже летя спиной вперёд, заметил, как рванулся из короба Ставр, зацепившись руками за край и вскинув себя над ним. Ладони его выстрелили тут же вперёд, будто ударив молниями. Только не длинными, белыми и ветвистыми, а короткими и еле различимыми. Безногий убийца метнул ножи с обеих рук, будто застыв на миг в самой верхней точке после чудовищного подскока. Но справа что-то звякнуло.

Глаза за движениями на берегу не успевали. Только смазанные тени и звуки удавалось хоть как-то распознать изумлённому мозгу. Вот кровавая дуга от живота одного из нетопырей, того, что удерживал припадочного за руки, взмывает вверх. Вот падает в траву один из ножей, сбитый мечом. Нетопыриным мечом, что сперва сменил руку, а после убил хозяина, покорившись чужой злой воле. Вот скользят с боков, с самых границ поля зрения, новые тени, но вряд ли успевают к тому, со змеиными клыками, что уже поднимает меч надо мной. Вот горло его перехватывает узкая полоска, вдавливая кожу под бритым не по-здешнему подбородком. А вот моя собственная нога, ставшая уже Всеславовой, прямо из положения лёжа на траве влетает в колено змеезубого, с отвратительным хрустом ломая его. Такой перелом я, пожалуй, не соберу… Как и того, кто получил тычок сталью в живот. Там точно аорта перебита в области печёночной артерии, а то и обе они…

Всё это произошло, кажется, за одно мгновение, если не меньше. Столько движений, звуков, смертей. Но в памяти отложились образы как-то странно. Будто время то замедлялось, почти останавливаясь, то чуть ускорялось. Такое бывает, когда в крови больше адреналина, чем эритроцитов, как говорил в шутку мой учитель-академик. А потом скорость восстановилась, приблизившись к привычной.

— Язык, жало ему прикусить не дай! — заорал Ставр, вися в руках Гарасима, что поймал своего седока над самой землёй. Досталось и ему, — Вперёд давай, хрена ли замер-то⁈

Припадочный, что, кажется, на сломанную ногу внимания не обратил вовсе, обмяк в петле, что стягивал на его шее Гнат, оскалившийся так, будто планировал вот-вот перегрызть тому глотку. Или вовсе откусить голову. В руке голобородого, в той, где только что был чужой меч, торчало три швырковых ножа: между лучевой и локтевой прямо над кистью, в плече и в локтевом сгибе. Этот, в локте, был самым большим и едва не отрубил её. Сустав перебил точно — при движении было видно, что болталось всё ниже него только на коже и оставшихся мышцах.

— Арканами его, падлу! — продолжал вопить старый диверсант, дёргаясь в сильных руках великана, будто забыв, что бежать на подмогу ему нечем.

Закатившего глаза эпилептика растянули на траве на четыре стороны. Нет, на три — к почти отрубленной руке петлю цеплять не стали. Над горлом сошлись крест накрест два меча, вбитые в дёрн, которые держали двое Гнатовых.

— Убрать железо! Вскинется — сам себе башку отхватит! — Ставр вносил коррективы на ходу.

Мечи вылетели, на место их тут же встали сулицы, метательные копья. Об их твёрдые, обожженные над огнём, древка точно было не порезаться. Но и выбраться из-под них, сложенных под углом, можно было, только оторвав себе голову. Но для этого надо было чем-то упереться в землю. И быть при этом в сознании.

— Клещи давай! — хрипел безногий, которого Гарасим осторожно опускал на траву возле растянутого тела.

В вытянутую руку его сами собой легли щипцы, какими на углях поворачивали подковы. В инвентаре нетопырей у мирного кузнечного орудия профиль был другой, конечно. Вот по нему старик и работал. Во второй руке у него появился короткий нож с лезвием, похожим на сапожное, на один скос, только подлиннее.

— Взнуздайте его, чтоб не свёл челюстей! — скомандовал дед. — Только смотреть мне, змеиных зубов не касаться!

И этот приказ выполнили тоже мгновенно. Одна петля легла за клыками верхней, вторая — нижней челюстей. Отхватив ножом лоскут толстого кожаного поддоспешника под самым подбородком, а точнее — под скрещенными древками копий, Ставр положил его на левую ладонь, а правой влез в пасть припадочного. Тот лежал недвижно, хотя, судя по толчкам крови из ран на руке, был жив. С противным хрустом, от которого Всеслав сморщился, изо рта голобородого вытянулись клещи с зажатой в них странной конструкцией. С теми самыми серебристыми змеиными клыками.

Отложив очень осторожно лоскут с ними в сторону, старый убийца полез обратно. На этот раз, помогая себе ножом. Смотреть на это, кажется, было тревожно даже Гнатовым.

— Фу-у-ух, — долго выдохнул Ставр, утирая рукавом пот со лба. — Кажись, всё. Кончились.

— Кто? — непонимающе уточнил тот нетопырь, что держал верхнюю верёвку.

— Зубы. Вынимайте уздечку, ребятки. А на руках-ногах шнурки не трожьте. Гнат, пошли кого на лодьи, пусть цепей притащат живо.

— Деда… А это чего сейчас было? — спросил Рысь, внимательно глядя на безногого. Который убирал в кошель окровавленные зубы, бережно и неспешно вытирая их по одному, пристально и очень придирчиво разглядывая каждый. Будто себе выбирал.

И этот вопрос, судя по сошедшимся на старике взглядам, очень волновал не только воеводу.

Глава 2

Эхо давних времен

— Лихозуба взяли. Живьём. Славная добыча, редкая, — Ставр продолжал протирать тряпицей вырванные и вырезанные из чужого рта зубы. И уже второй откладывал отдельно, не в кошель.

— Кого? — таким изумлённым Всеслав не видел друга ни разу за всю их совместную биографию.

— Лихозуба, — хмуро повторил безногий, присматриваясь к очередному белому трофею очень внимательно. Его он тоже отложил в сторону, продолжая говорить. — Белого Бога слуги их ещё лихозубыми бесами звать стали. И не сильно ошибались. Бесы и есть, самые настоящие. Бывало, по нескольку сотен разменивали на одну такую тварь.

— Их же не бывает… Это страшилки бабьи, — выдохнул Гнат еле слышно, как человек, у которого начала разваливаться на куски привычная картина мира. И он пытался цепляться за те куски, знакомые и понятные. Потому что за ними открывался мрак и ужас непознанного.

— А тут сплошь они одни и собрались, страшилки-то, — с невообразимой задумчиво-отрешённой брюзгливостью парировал ветеран, — нетопыри трёх колен, Чародей-оборотень, да лихозуб вон живой… пока. Одно к одному. Кроме тебя. Смешилка бабья.

Очередная издёвка-провокация безногого пролетела мимо онемевшего Гната, как стрела сквозь густой туман, незамеченной.

— Последнего живьём лет полтораста назад взяли, да с лихом. Не успели повыспросить ладом да толком тогда. Стамир говорил: коренными зубами тот тогда язык себе сжевал да кровью изошёл. Так, что наши и рядом стоя не учуяли, пока с лица не спал, да не обмяк в цепях, — дед говорил размеренно, как былину пел. Судя по круглым глазам, этой истории не знал даже верный Гарасим. Гнатовы — тем более.

— Полтораста с лихом? Это что ж выходит… — Рысь всегда умел выделять главное. Даже с вытаращенными глазами и разинутым ртом.

— То и выходит, — буркнул дед, бросив на воеводу резкий короткий взгляд. Кажется, одобрительный. — Олег Вещий вот на такую же змеюку наступил тогда. Не имел он привычки по жальникам да курганам босиком шляться, как волхвы потом придумали. Под ноги да по сторонам кругом тоже смотрел в оба — не чета нынешним.

Ставр явно был готов оседлать любимого конька «Нонеча не то, что давеча», но неожиданно сменил тон.

— К тебе, Гнат, упрёка нет и быть не может. Сроду не бывало, чтоб живого лихозуба нетопыри в ближнем бою брали два к одному. Тогда, на Ладоге, говорили, четыре десятка полегло, а там из первейших были люди, не то, что…

Ветеран, будто почуяв, что разговор снова свернул не ко времени в привычное ему стариковское русло, замолчал.

— Небывальщина, — проговорил Рысь, даже не стараясь придать привычный невозмутимый вид лицу.

— Гришке с Ванькой про то расскажи, — буркнул старик, дёрнув бородой поочерёдно в сторону мертвецов. — Вечная им память, справные были вои. А тебе, воевода Гнат Рысь, поклон мой и уважение. Со шлеёй-то это ловко ты. Да и повезло тебе крепко, что грабку-то ему ножами мало, что напрочь не отняли.

Хвалить кого-либо долго старый убийца не умел и учиться явно не планировал.

— И тебе, княже, поклон. Знатно ты приложил паскуду, по сию пору треск в ушах от ходули-то его. Не сробел. Мало кто, говорили, в глаза им, змеям, глянув, да на зубы, коленками не слабел. А ты, вон, сам его расслабил-подломил. Вот уж и вправду из чудес чудо, — он явно до конца не верил в случившееся, даже закончив перебирать вражьи зубы, из которых в стороне лежало уже пять.

— Вели страже в три кольца стать, чтоб в одном, двух и трёх перестрелах, — будто опомнившись, прохрипел Ставр воеводе. — Самых зрячих на холмы да сосны загони. Они, твари эти, по одной не ползают, не меньше трёх в клубке бывает. Как спознают, что живой их у нас — беда будет.

— Уже, сразу, — ко Гнату медленно, но возвращались привычные собранность и невозмутимость.

— Добро. Восемь десятков вёрст пройти осталось. Это водой, берегом много больше. Про нападение что известно? — похоже, дед решил провести совещание-планёрку прямо над неподвижным лихозубом. Хотя какие там теперь зубы, одно лихо и осталось.

— Засидки давно сделаны, по уму. Трава на плетнях, дёрном крытых, вовсе неразличимая. На двух чуть подвяла — не то полить забыли, не то ещё что. По ним и обнаружили. Как только полезли из-под них оружные — всех и взяли. А их, паскуд, ещё три отряда по берегу таилось, успели стрельнуть, — Рысь говорил спокойно, хоть и без удовольствия.

— Видал я те засидки, — кивнул Ставр. — На княжьи зимние, с намороженным льдом, похожа задумка. А вообще давишний способ, ещё до Рюрика так торговых гостей, бывало, встречали. И не найти ведь, пока сами не полезут.

— Гнат, разошли конных по хуторам вокруг, где кузни есть, — вступил наконец в разговор Всеслав. Подсмотрев в моей памяти кое-что из арсенала сапёров Великой отечественной. И тут же адаптировав под Средние века. — Пусть сладят вроде иголок или гвоздей, но с палец толщиной и длиной с локоть. Десятка два. К шестам примотать, дозорным выдать, кто по берегу пойдёт. Будут идти да под ноги тыкать, где что заподозрят.

— Долго выйдет, — с сомнением глядя на князя протянул Ставр.

— Я так понял, с этими зубастыми быстро можно только на тот свет. Я не спешу, — отозвался Чародей, глядя, как воевода втолковывал что-то двум своим, ставя задачу, объясняя на пальцах. И локтях.

— Верно говоришь, княже, — кивнул ветеран. — Вот гляди-ка.

И он начал по одному поднимать пять выдернутых зубов.

— В этих трёх — отрава лютая. Самим им не грозит она, привычные они к ней, а другому кому малой капли хватит, как Гришке вон. И спасения от неё нету. В каждом зубе — сотни по три смертей, если с запасом даже брать. В этом вот — иголок малых пучок, видишь? Тем же ядом мазну́ть, в сапог или на перила положить — и всё. А ещё, говорят, мастера они трубки ладить из веток, да иглами теми плеваться из них. А такую диковину я сам и не видал, слышал только от стариков.

Из последнего зуба он извлёк, поддев ножом, что-то наподобие серебристого шарика с горошину размером, осмотрел его внимательно и то ли нажал, то ли повернул. А шарик рассы́пался, превратившись то ли в толстую нитку, то ли в тонкую струну, длиной в полторы пяди или около тридцати сантиметров.

— Кованая, — с тайным восхищением произнёс старый диверсант, держа в тёмных пальцах небывалую редкость. — Тонкая работа. Можно голову отхватить, можно деревце спилить, или руки-ноги, как ты, княже, своей проволокой.

Я присмотрелся. Это и вправду была цепь, но кто мог сковать такую без микроскопа? И кто сварил такую сталь, чтоб при таком малом сечении пилила кости? Вопросов с каждой минутой становилось всё больше.

— Давай-ка с начала самого, дядька Ставр, — попросил Всеслав. Именно попросил, а не повелел и не приказал. Потому что был твёрдо уверен: не дёрни чуйка старого безногого убийцу на берег — приказывать и повелевать было бы некому.

— Буривоя бы попросить, да они с Яром в Полоцке давно, сбитнем, поди, наливаются да всеславовкой, — оптимизмом и человеколюбием Ставр по-прежнему не поражал. Но и ломаться долго не стал. А тех вещей, о каких он поведал, хватило бы фантастам и прочим альтернативным историкам моего времени для того, чтоб вконец разувериться в себе и пойти в слесаря́ или дворники. Такой истории не один летописец не выдумал бы. И ни один голливудский музыкант-учитель-журналист-конспиролог с «коричневой» фамилией, по чьим бестселлерам снимали картины с Томом Хэнксом в главной роли.

— Давняя история, братцы, древняя. Белого Бога слуги их и бесами кличут, и детьми нечистого, и даже первородным злом. Наши же издавна врагами звали. Слыхал я от стариков, что, дескать, те, кто давным-давно отправляли с наших земель воинов в полуночную да закатную стороны, велели змеезубых сторожиться да убивать везде, где ни встретят. Тех вон, что смирно лежат, разуть да глянуть — наверняка на левой ступне знак их выжженный будет, вроде змейки. Давно обычай тот взяли, народ клеймить, как скотину. И всё равно находятся слуги и рабы для них. Страх с человеком жуткие вещи вытворяет.

Рассказ безногого лился мерно и спокойно. Но прежде, чем начать его, он проследил, чтобы перевязанного лихозуба стянули доставленными с насадов цепями по рукам и ногам, в рот ему самолично запихнул деревяшку, да не ветку свежую с дерева, а кусок ясеневого древка от копья, сухой и твёрдый, как камень. Такой и с зубами-то не больно разгрызёшь. А потом затолкал в уши растопленного и начавшего застывать воску, щедро, от души. Затем натянул на голову безразличному внешне бывшему припадочному мешок. И только после этого начал говорить.

— Потом, говорили, опять они шкуры да личины сменили, змеи эти. Был в латинских землях паренёк один. Уверовал он крепко в Белого Бога, решив твёрдо, что с остальными каши не сваришь. Поселился в пещерке возле озерца. Начал к нему народец ходить, за волхва его почитая. Монахи из соседней обители прознали о том, да зазвали отшельника к себе настоятелем. Он пришёл. Да в вопросах и взглядах богословских разминулись они. Монахи были уверены, что работать должны послушники и прихожане, а их святой долг — духовные песни петь, жрать да спать вволю. А новый настоятель велел всем трудиться, а жирным соням да жадинам-скопидомам вдвое крепче…

— А дальше? — как-то по-детски прозвучало от кого-то из Гнатовых.

— Так ясное дело. Отравили монаха того, отшельника-то. Всегда так было: наладился один жить — один и живи. Но с этим-то ещё хуже вышло. Монастырь-то тот одним из лихозубьих оказался. Они давно смекнули, что в их старую сказку не верят уже. Про того весёлого Бога, которого гиганты сожрали, а отец его, самый главный Бог, вроде батьки-Перуна нашего, обратно оживил. Ну да, трудная байка. Из чего оживлять-то, когда сожрали? Да молиться ему ещё потом… Срам у них, в латинских землях, спокон веков, сынки! — резюмировал дед, едва не отойдя от основной темы.

— Титаны? — переспросил Всеслав, вспоминая читанные не по разу истории древних греков.

— Ага, и это слово тоже было, — согласился Ставр. — Гиганты, великаны, титаны — все по-разному говорили. Да не перебивай ты, я и сам собьюсь! О чём бишь? А! Так вот. Извели негодяи монаха, а сами под его именем собрали не один монастырь, а целую дюжину, всю окру́гу под себя подмяв. И стали в тех землях силой великой сперва, а потом и не только в тех. И было то за три сотни, тридцать лет и три года до того дня, когда Олег Вещий Скальдира в Киеве порешил, а город сам под руку маленькому Ингварю отдал, как и обещал батьке его, Рюрику.

Было слышно, как шелестят листья на кустах. Как всхрапывают за деревьями кони. Как перекрикиваются на воде лодейщики. Здесь же, на берегу, стояла мёртвая тишина. Мы слушали деда, что толковал о людях и событиях, древних даже для одиннадцатого века. А я в очередной раз понял, что летописи, дошедшие до моего времени, были в гораздо большей степени художественной литературой.

— Последние вести, что передавали, говорили, что сейчас главное гнездо лихозубово с латинских земель на запад перебралось. Там, дескать, и народ подоверчивее, и добраться до них труднее. Будто бы, в землях Ка́нта или Ке́нта, но ни как правильно, ни где это, не скажу — не знаю. Слышал ещё, что датчане с ног сбились, то гнездо искавши, и вроде как даже почти нашли. Только вот тех, кто почти нашёл — вообще не нашли, совсем, никого, ни живых, ни мёртвых, ни кораблей их, ни утвари, что после штормов да бурь к скалам прибивает на франкских да фризских землях. А у нас их, лихозубов-то, после Олега почитай что и не видали. Знать, крепко чем-то насолил ты им, княже.

Тишина не нарушалась. Взгляды бойцов перетекли на Чародея неслышно. А сам он молчал. Крепко задумавшись о том, что на доске появились новые сильные фигуры. И новый игрок. Опытный, сильный и злой. И очень опасный.

— Плавают они как? — чуть сипловато после долгого молчания спросил Всеслав.

— Как змеи. Лучше даже. И на двух ножах на борта взлетают вряд ли хуже наших.

— На ходу, сквозь вёсла?

— На ходу — вряд ли. Не делал такого никто, — помолчав, ответил ветеран, буквально впившись в князя подозрительным взором.

— Гнат, отсюда до Полоцка дозвонимся? — продолжая смотреть на спелёнутого в цепи кошмарного убийцу, спросил Чародей воеводу.

— Чего? — не понял тот. И тут же нахмурился, догадавшись, что непривычная фраза опять родилась не из памяти друга детства.

— Тьфу ты! Голубь домой отсюда долетит ли? — досадливо поморщившись, пояснил Всеслав.

— А! Да, долетит. Два их с собой, что дорогу знают, Алеська оставил.

— Так. По руслу дальше проверять узкие места. Щупами, как только готовы будут. Если где из-под земли такая падла вылезет — стрел не жалеть, близко не соваться. Громовиком пусть кидаются, но людей беречь! По пути всем местным передать: я запретил на берегаа́ и на воду выходить. Кто выйдет — враг мне, — и опять Чародей говорил твёрдо, короткими фразами. Будто решение знал давно, а не придумали мы его с ним вот только что.

— В Полоцк весть: будем после рассвета. Вдоль Двины выгнать воев, про щупы те расскажи им. Пусть хоть палками, хоть чем в берега́ тычут, но чтоб проверили на засаду вверх по течению обе стороны, докуда успеют. Но не меньше, чем до устья Бельчанки на том берегу. Стрелков на каждом дереве. Горожанам дать знать, чтоб пришлых не трогали. Постоялые дворы и каждую незнакомую морду — под надзор. Людей хватит тебе?

— Хватит. Там и к деду Яру родни понаехала тьма, и Янкиных столько, что полгорода уж копчёной рыбой провоняло. Времени бы хватило, — судя по привычному юмору, Гнат уверился в том, что князь точно знал, что делает. И его задача была снова простая и понятная: выполнять приказы. Это ему нравилось гораздо больше, чем терять своих в драке с героями сказок, которые не ко времени оживают.

— Что надумал-то? — прохрипел явно заинтригованный Ставр.

— Без остановок пойдём. На вёслах меняться станем. Борта щитами нарастим. Яновых вкруг. Огней жечь не станем — ночь лунная должна быть. В любую тень, в любой плеск — по стреле или болту, не жалеть. И мне плевать, чего там утром найдут: бревно, бобра, сома или рыбака глухонемого. Мы утро в Полоцке встретим, а не здесь, на лугу, как овцы. И не болтаясь на приколе посреди Двины, как это самое в проруби, от каждого звука вздрагивая.

Голос Чародея становился глуше и ниже с каждым словом, привычно приближаясь к рычанию. От которого так же привычно щурились и поводили плечами, как перед сечей, дружинные. Уверенные в князе и воеводе полностью. Если эти сказали, что утром надо быть в Полоцке — значит, так и будет. У них вон люди по́ небу летают, целиком, как Лешко, или вразброс, как латиняне на Александровой Пали. Они вон только что лихозуба живьём изловили, а дядька Ставр ему жало вырвал. С такими начальными людьми бояться или сомневаться — дурнями набитыми быть.

— Не будут русские люди на земле своей и на воде гадин всяких бояться. Вольно ходить будут, как и прежде, — продолжал рычать Всеслав.

— Да ладно-ладно, чего раздухарился-то так? — покачал успокаивающе ладонями безногий. Улыбаясь реакции князя, но, кажется, не замечая этого.

— Потому что представил на месте Гриши-покойника сына и жену! — рявкнул Чародей уже совсем не по-людски. — Разозлили меня лихозубы твои, Ставр Черниговский, как никому доселе и не снилось! До них, кажись, только Щука-разбойник с его ватагой да Егор-митрополит пробовали. Но сейчас хуже не в пример. Помяни моё слово, старче: помирать начнут бесы эти теперь. Плохими смертями притом!

— Да как же найти логово их, коли тут в упор не спознаешь? — удивился дед. Давно бросив улыбаться и глядя на князя заворожённо.

— Вот у этого беззубого и спросим. Крепко спросим! — отрубил Всеслав.

— Они учёные, княже. И к яду привычные, и к боли любой. Те, что с клеймом на ступнях, не знают ничего, их втёмную играют. А этот не скажет ничего. Говорю же — боли не чует!

— Это смотря какой, — уже тише проговорил Чародей. Но вкупе с его волчьим оскалом звучало это ещё страшнее. — Мою почует. Не говорить станет — петь! Аж захлёбываться от желания тайнами поделиться. Сам себя перебивать будет.

И над берегом снова нависла тишина. На этот раз вполне зловещая. Взгляд, с каким великий князь смотрел на кокон со связанным, немым, слепым и глухим врагом, память о том, что он и вправду узнавал то, что было ему нужно, даже у безголосых и умиравших, давали понять: у этого и змей запоёт соловушкой. И уже скоро.

Глава 3

Круги по воде

Щупы соорудили три кузнеца из ближних деревень за пару часов. Напугавшись сперва, когда в кузни к ним ввалились хмурые мужики с лицами, не сулившими ничего хорошего и, прежде чем хоть слово сказать или спросить чего, внимательно, цепко, привычно обшарили глазами всё, до последнего тёмного угла. А потом вывалили из заплечных мешков подковы, ножи, гвозди и просто криничное сырое железо. А рядом — настоящие золотые гривны, какие мастерам видеть доводилось нечасто, а в руках держать и вовсе не случалось. И велели сковать прутов железных, крепких да вострых.

Кузнецы в каждом селе в этом времени были людьми уважаемыми, без которых ни пахоты, ни охоты бы не было. Кто лемех в железо оденет, кто наконечников для срезней-стрел скуёт? И слава о каждом из них шла издавна, что с Богами да нечистиками они в дружбе, всегда так было. И эти трое оказались славе той вполне под стать.

Первый молча смахнул с наковальни то, над чем работал, и побросал в горн железо. Второй так же без разговоров повернул набок ту заготовку, с какой возился, и стал вытягивать её в прут. Третий, седой уже, но вполне крепкий дед, вытащил из какого-то закутка связку железных прутьев, что будто только и ждали нетопырей в тёмной кузне на окраине сельца Бешенковичи.

— Навострю только. Ждите, недолго то, — басовито буркнул старый кузнец.

Знаки Всеславовы на доспехе воев и на подковах узнал каждый из них. И принимать оплату за труд отказались все, пусть и разными словами:

— У меня жена с-под Переяславля. Князю-батюшке поклон от меня, осиротела бы весной, кабы не он. Не пустил врага на земли родные, оборонил, не дал сгинуть!

— По зиме ваши спешили Двиной в Киев. А у меня меньшой хворал как раз, думали — помрёт. Один вой из ваших, Влас, его сперва всеславовкой натёр, а как жар спал — ещё чего-то дал да в плащ свой укутал. Два дня пропотел сынок, да на поправку пошёл. Я видал в Полоцке, каких деньжищ та всеславовка стоит. А плащ — вот он, отчистили да подлатали. Знаешь Власа-то? Передай с поклоном от меня, Первак я, коваль тутошний, Дроздовский!

— С такого князя людей, с воев добрых, Рысьиных, плату брать невместно. Вся землица наша русская то скажет. Гоните, поспешайте, служивые! А воеводе и князю-батюшке поклон земной от всех наших, Залужьинских!

Гнатовы, конечно, молча оставили мастерам и железо, и золото. А когда мчали по лесам и лугам, возвращаясь к берегам Двины — улыбались в бороды.

— Не так, Слав! Сам же учил не класть все яйца в одну кучу! Тем более волчьи со змеиными! — горячился Рысь.

Всеслав подумал и согласился с другом. Он-то сперва велел сложить связанного на свой насад, где всяко пригляду больше. Но воевода был прав, на одном везти княжью семью, мастеров-громовиков и невероятной цены пленника было неправильно. Мысли князя, циничные и рациональные до отвращения, но при этом до него же логичные и обоснованные, не нравились даже мне, циничнее и рациональнее которого в силу возраста и профессии было ещё поискать. Но ничего лучше как-то не выдумывалось. Поэтому посредине каждой из лодий соорудили по чердаку-шатру, примерно одинаковому. В каких-то были бабы, в каких-то — раненые, княгиня с сыном, Леся-княжна, Молчун с Тихарём. Но кто где — на берегу не знали даже наши. Когда закрепили на бортах высокие щиты молчаливые как всегда Ждановы, Рысь устроил настоящую кутерьму с суетой, беготнёй и криками, смотревшуюся на воде довольно опасно. Орали друг на друга бегавшие и прыгавшие с борта на борт стоявших вплотную лодий мужики, голосили бабы. Но оборвалось всё разом, когда кто-то — предположительно, тот же самый воевода — жахнул чем-то по здоровенному пустому котлу. Пролетевший над Двиной гул мгновенно выключил и шум, и движение. На скамьях сидели одинаковые издалека бойцы, кто в рубахах, кто в поддоспешниках, а кто и в кольчугах. И понять, кто из них князь, а кто воевода, с берега смог бы только тот, кто знал их хорошо. И обладал соколиным зрением.

Кораблики неспешно отходили друг от друга и выстраивались в нитку. На носу переднего насада стоял великан Гарасим со Ставром на груди. Они оказались там ещё до организованной Гнатом заварухи. В руках здоровяка-древлянина был самострел из «первой линейки» Свеновых, который взвести выходило не у каждого из Ждановых. Безногий тоже держал на скрещенных на груди руках арбалет, но кратно меньшего размера. Эта, так скажем, носовая пусковая установка превращала наш флагман из десантного корабля в эсминец. А если знать о том, что у обоих вперёдсмотрящих попадались заряды с громовиком — то и в ракетный крейсер.

Дарёна очень не хотела перебираться на другой насад. Она прислушивалась к себе, как учила давным-давно мама-покойница, а после неё — бабушка Ефимия, жившая по соседству, которую все считали ведьмой. Но сердце не обещало беды. Прошлой осенью, перед прибытием в Киев, было совсем по-другому. В груди пекло́, руки-ноги холодели, в ушах шумело. Нынче же тревога если и была, то ни в какое сравнение с той не шла. И вид мужа, которого она знала получше многих, давал понять — ему сейчас вообще не до бабьих причитаний и слёз. Спорить с ним на людях, помня заветы отца и старой ведьмы-соседки, она себе и раньше не позволяла. Сейчас же это было попросту опасным.

От Чародея ощутимо веяло яростью. Не той шумной и крикливой, какой, бывало, заводили себя бойцы перед потешными схватками. Тут было совершенно другое. Будто даже от молчавшего князя расходился в стороны низкий глухой рык, тяжёлый, от какого рябь по воде идёт. С пути его люди отходили, даже не видя приближавшегося вождя. Чуя, что со рвавшейся из него силой ничего не сделать, не скрыться от неё, не сбежать. И от души радуясь про себя, что направлена та сила на врагов.

Вёсла пенили воду, как и носы лодий. Темп взяли сразу неплохой. Песен уже не пели, дух берегли. Когда Солнце справа почти вплотную приблизилось к далёким верхушкам елей, народ, сменивший первую партию гребцов, тоже стал уставать. Но признаваться в этом даже себе не хотел никто. Рядом, на соседних скамьях и насадах, впереди и позади, скрипели, выгибаясь, вёсла в руках хмурых воинов, мастеров, воеводы и самого́ великого князя. Пот с них тёк точно такой же, как с любого из сидевших, и они точно так же сдували капли, повисавшие на бровях и носах. Из звуков над рекой летели только скрипы уключин да мерные удары бубнов, задававших ритм.

— Давай носом подыши, глубже, раз и-и-и два-а-а, — подошедшая тихонько Леся утёрла рушником пот с лица сидевшего перед князем взрослого гребца, фигурой и размахом плеч если и уступавшему Ждановым, то не сильно.

Доброе слово было приятно не только кошке. Подходившей княжне улыбались и кивали с благодарностью все, и каждому она говорила негромко что-то своё. И мужики продолжали махать вёслами дальше. Вторая смена гребцов лежала на носу и корме, не вставая.

— Спела б чего, — попросил её Всеслав. Который тоже не признался бы даже себе в том, что последние полчаса гребёт уже «в долг», не чуя рук. — Всё повеселее будет.

Названая дочь, ведуньина внучка из глухих Туровских лесов, глянула на него из-под густых чёрных ресниц. Обвела взглядом все скамьи, сидевших и лежавших вповалку усталых мужиков, что несли караван к далёкому дому будто на своих плечах, наплевав на то, что из-под каждой ветки могла смотреть смерть. И кивнула, не то князю, не то себе самой.

Леся вышла на проход ближе к носу, став так, чтобы видно и слышно её было бо́льшему числу гребцов. Подняла глаза на Солнце красное, что на треть уже скатилось за тёмные ёлки, на его фоне смотревшиеся ещё чернее. И запела.

После её песенок, что про воина, который вроде как и не умер вовсе, а просто задремал, что той, про Ярилу, в исполнении матушки-княгини, с которой вся почти дамская часть княжьего подворья два дня ходила румяной, загадочной и невыспавшейся, но крайне довольной, можно было ожидать чего угодно, конечно. Но точно не такого.

История была про купца богатого, гостя северного, которого звали Садком свет Сытиновичем. Вышли лодьи его от пристаней золотых града стольного, торгового, да понесла их волна рек неведомых, буйных, северных, через морюшко да Варяжское. Расшалился вдруг повелитель вод, Дед Морской, зимы дожидаючись, до небес поднял во́лны страшные, поломал он лодьи торговые, потопил народ во главе с купцом, опустил в своё царство подводное.

Да не сплоховал добрый молодец, удалой Садок свет Сытинович, вынимал купец из-за пазухи звонки гусельки да поигрывал. А от той игры да на гусельках разыгрались смех да веселие, становились вкруг слуги Дедовы, страховидные да опасные, кто притопывал, кто прихлопывал, кто пустил во пляс да вприсядочку.

И от песен тех, что под гусельки напевал Садок свет Сытинович, припустила в пляс внучка Дедова, королевична-раскрасавица. А когда уж гости-хозяева притомилися да умаялись и давай просить добра молодца, чтоб заканчивал свои песни он, вышел новый гость, старый Войнеман.

Говорил тот гость, кто Богам родня, что до слёз его песни тронули. Вспомнил землю он, Солнце красное, небо синее, ро́дну матушку. И дарил тот гость, старый Войнеман, удалу купцу чудо-меленку, что молоть могла не зерно в муку, а во Правду Ложь, изо Зла — Добро, из врагов — друзей.

И ушёл купец, припеваючи, молодой Садок свет Сытинович, со дна морюшка да по лесенке, что смолол себе чудо-меленкой. И вела его эта лесенка да на бережок быстрой реченьки, что на западе звали Долгою, а у нас — Двиной, Двиной Западной. На одной руке — внучка Дедова, королевична-раскрасавица, а у ней в руках — чудо-меленка, ставит к лесенке да хрустальный мост. А в другой руке — ста́ры гусельки, доигравшие песнь весёлую, и затихшие, притомившися.

И поднял их мост на высокий холм, меж Двиной-рекой да Полотою. А на том — холме стольный Полоцк-град. Там и стал Садок славным князюшкой. Как пришла пора внучке Дедовой в отведённый срок народить сынка, сам пожаловал старый Войнеман, звать Рогволдом он стал мальчишечку.

Описать это словами было невозможно. С первых строк, с первых нот былинного напева вёсла будто перестали весить, а подлая тёмная вода — упираться в нос лодьям. Укатившееся направо Солнце никто и не заметил. Как никто не обратил и внимания на то, что стемнело как-то неожиданно резко.

Образы этой ночной речной прогулки в памяти выплывали кусками, как льдины по весне: то ни одной на чистой воде, то опять потянулись стайками, прорвавшись где-то выше по течению через заторы или коряги.

Вот выходит из шатра-чердака шедшей перед нами лодьи матушка-княгиня с княжичем на руках, тут же оказавшись в кольце Лютовых. Стоит немного, вслушиваясь в звонкий напев Леси. А потом начинает притоптывать и подтягивать, без слов, одним голосом, да так ловко, что песня ведуньиной внучки будто набирает силы вдвое больше.

Быстрый поворот головы между взмахами вёсел, что становятся всё чаще. На насаде, идущем позади, на нос выбирается Луша, Кондратова жена. Кивает в такт и тоже подхватывает мотив. Кто бы знал, что у неё, такой уютной, кругленькой и мягкой, будет эдакий голосина?

Когда купец-утопленник взялся за гусли в былине, начали трещать вёсла. И крики кормчих «эй, легче!» не помогали. А Леся будто начала подниматься над лодьёй. Или это нос лодки поднялся от невообразимой до сих пор скорости? Ветер, шумевший всё сильнее над гребцами, натянул парус и разметал чёрную гриву молодой княжны-ведьмы. Справа от неё из мрака выступил сам воевода с двумя мечами, и вдруг заплясал, как те страшилы подводные у Морского Деда.

Железо гудело и искрило в такт с песней Леси, что продолжала притопывать и кружиться. И то, что искры вылетали из-под наконечников отбитых Гнатовыми мечами стрел и болтов, видели только те, кто знал как и куда смотреть. В одном ритме с былиной, кажется, плясало всё: вёсла, мечи, неясные расплывавшиеся фигуры вдоль бортов и еле различимые деревья за ними. Проносившиеся мимо с небывалой скоростью.

В одном ритме со слившимися воедино голосами девок и баб звучал весь мир. Щёлкали тетивы, глухо стучали в щиты чьи-то стрелы снаружи, шумел ветер и скрипели уже не только вёсла, но и доски бортов. А на словах про чудо-меленку, что подарил древний полубог подводному массовику-затейнику, с носовой «ракетной установки» первого насада сорвались, роняя искры и дымя, в разные берега две огненных полосы. И грохнуло там, в слепой черноте, тоже в такт. И вой поднялся тоже, кажется, в унисон. Но оборвался хрипами быстрее, чем лодьи пролетели мимо.

Молнии эти слетали с носа флагманской лодьи ещё трижды. Раз пять или шесть грохало и озаряло берега что-то само́, без участия спарки Ставра и Гарасима. Особенно запомнился яркий во всех смыслах момент, когда с правой стороны вспухла пламенем земля, и прямо из Пекла полезли с истошными воем и визгом черти, объятые огнём. Но до воды добежал только один их них, и явно уже дохлый, свалившись и подняв облако брызг и неожиданно белого пара.

Былина закончилась. Уже давно ничего не горело, не орало и не умирало на берегах, не стучали в щиты и борта снаружи стрелы. Замедлился наконец сумасшедший мах вёсел. Опускал вниз осевшую Лесю Гнат, успевший выронить мечи и подхватить потерявшую сознание княжну на руки. С тревогой глянув на Всеслава, которому Немой и Вар по одному пытались разжать пальцы на рукояти весла. Кажется, наполовину ушедшие в твёрдое дерево.

Шелест воды под днищем был совершенно спокойным и обычным, будто не свистела только что над головами смерть. Клубы густого тумана над рекой делали почти неразличимыми лодьи, шедшие впереди и позади. Адова гонка сквозь непроглядный мрак завершилась вместе с невероятной песней и пляской, с какими женщины провели караван под самым носом у демонов, чертей и прочей нечистой силы. Указав путь из темноты к жизни, как им и было велено Богами. Только вот «родить» на этот раз вышло сразу много народу, взрослого, одетого, оружного. И каждый смотрел на осевших или упавших спасительниц так, как в этом времени, да и в любом другом, наверное, им выпадало не часто: с восхищением и любовью. С чувствами, делавшими светлее каждую из душ, вырвавшихся из ужаса и мрака. Вышедших будто из дремучей чащи на голос матери, певшей стародавнюю сказку. Слушая которую, было глупо и стыдно бояться.

Князь поднялся-таки на ноги, опираясь на Вара, и шагнул вперёд. С каждым шагом всё сильнее чувствуя боль и какое-то даже похрустывание в мышцах и суставах. Во всех, даже тех, какими, вроде бы, и не грёб. Так бывает после долгой работы или тренировки — болело всё. Но он, как и я, привычно запретил себе и думать о боли, и тем более показывать её кому-нибудь. Обычный гребец, поднявшись со скамьи, сразу стал великим князем, опорой, надеждой и примером для каждого. И плевать, что насквозь мокрые от пота рубаха и порты холодили кожу до озноба.

— Чего с ней, княже? — звенящим голосом спросил воевода. На щеке у него была подсохшая полоса глубокого пореза, оставленная, видимо, неудачно отскочившим наконечником. В волосах и бороде торчали щепки от раскрошенных мечами древков стрел. А глаза можно было, не зная Рыси с детства, назвать и напуганными. Хотя, пожалуй, даже зная.

— Надселась, кажись. Глянем, — и Всеслав «отошёл назад», снова пуская меня за штурвал. А я вдруг вспомнил, что на вёслах мы с ним сидели будто бы оба одновременно. Видимо, в моменты наивысшего напряжения, что сил физических, что эмоциональных, души наши снова становились ближе друг к другу. Как по ночам, когда сидели за одним столом над спокойно спавшим телом, одним на двоих.

Ноздри и верхняя губа Леси были в крови. Дышала поверхностно, редко. Пульс на запястье не прощупывался вовсе, да и на сонной нашёлся не сразу. Судя по наполненности его, почти нитевидного, давление упало, притом сильно. Конкретики, конечно, не было. Потому что тонометры тут были примерно там же, где и УЗИ с рентгеном. Казалось бы, чего сложного? Кожаный мешок да груша. Вот только соединять их было нечем — резины не было, а трубки из кишок и трахей не годились. Я пробовал. Как только ртути нашли нужное количество. Но даже градусник простой сделать не вышло — стекло у Феньки по-прежнему получалось мутное, как лёд на болоте.

— Воды мне. Флягу подай. И взвару найди, да мёду побольше, — сказал я, уверенный в том, что Гнат слышит и сделает, как и всегда. И точно, фляга появилась в поле бокового зрения, а по щеке прошёл холодок — Рысь рванул за мёдом, как огромная, но совершенно бесшумная пчела.

Растянув-ослабив немного ворот, так, чтоб не срамить девку, а только дыхание чуть облегчить, подтянул ногой свёрнутый кожушок, на котором, видимо, лежал кто-то из первой смены гребцов. Сбил поплотнее, сложив вдвое, и подложил под голени — чем выше ноги, тем больше крови в голове. Леся была, судя по всему, в глубоком обмороке, откуда без проблем можно было отправиться и в кому, а из неё, как писали в скучных и бездушных официальных документах, «не приходя в сознание», и ещё дальше. Уже недостижимо далеко для врачей. Но правила первой помощи при обмороках я помнил прекрасно. Потёр ладони одна о другую, чтоб согреть, и только сейчас заметил, что шкура на них во многих местах отстала от мяса. И двигалась, как великоватая перчатка. Неплохо погребли в ночи. Теперь, пожалуй, слезет — жди потом, когда новая нарастёт. Поэтому ограничился тем, что размял только подушечки пальцев. И ими уже, тёплыми, стал растирать бледные и холодные уши. Кровь начала приливать к голове, по розовевшим щекам это было заметно даже впотьмах, а уж при свете наших чудо-светильников, не боявшихся ветра — тем более. И, если уж Гнатка не орал на тех, кто разжёг эту иллюминацию по всем лодьям, выходило, что с берегов нам уже ничего не грозило. Эта мысль обрадовала особо.

Рысь поставил рядом корчагу, от которой в прохладном ночном воздухе поднимался прозрачно-белый парок. И что-то вроде ведёрка с водой. А возле положил кусок холстины, видимо, оторванный от его собственного бинта. Каждый ратник теперь носил на поясе индивидуальный перевязочный пакет и малую аптечку. Ну, то, что можно было придумать и сделать в одиннадцатом веке. Почти десяток жизней эта придумка уже спасла, оправдав себя полностью.

Намочив тряпку, осторожно стёр кровяные потёки под носом и на щеках Леси. Она дёрнулась и открыла глаза, тёмные, со зрачками во всю радужку. Которые только с третьего движения век начали сужаться.

— Спас! Спас её! Слава князю! — заорал Рысь на всю Двину.

— Слава князю! — грянули наши.

То же самое донеслось и из плотного тумана впереди и позади нас. А слева его еле заметно начинало золотить восходящее Солнце.

Глава 4

Стены помогают

Невероятным было всё, от начала и до конца. От изумлённых лиц кормчих, что перекрикивались друг с другом, нецензурно делясь недоверием собственным глазам и проверяя, всем ли видны те же самые ориентиры по берегам, когда туман стал расходиться. И стона досок каждой из лодий, что начинали всё сильнее пропускать воду, но на плаву держались по-прежнему уверенно. И прыжка Гната на берег, каким он преодолел, кажется, метров пять, взяв разбег по борту со снятыми уже щитами, продолжив его по рулевому веслу и упав прямо в руки своих, взлетев по склону и тут же пропав. До знакомого Всеславу с детских лет поворота Двины, за которым был прямик, такой долгожданный всегда. Потому что в конце него ждал родной Полоцк. И купола святой Софии должны были показаться уже вот-вот.

Ночь, пролетевшая буквально за одну песню, запомнилась навсегда каждому из тех, кто шёл этим караваном. Как очередная небывальщина, что творилась вокруг Чародея всё гуще с каждым днём. И как очередная победа. Личная. Каждого. И всех вместе.

Вторая смена гребцов на ночные рекорды не шла. По редким приличным словам в дискуссии капитанов, что неслась над водой чаячьей перекличкой, было понятно, а вернее — непонятно, каким таким неведомым чудом невероятные нагрузки и темп не развалили плавсредства на ходу. Думать о том, что случилось бы, окажись мы в холодной чёрной воде ночной Двины, не хотелось совершенно. Насады скользили медленно, плавно, величаво, немногим быстрее скорости течения, и в основном за счёт парусов. Те, кто сидел на вёслах, больше лишь бережно «подруливали» по команде кормчих.

Прошли знакомые речушки, сперва Сомницу по левому борту, потом и Струнку справа. А через некоторое время донеслись приветственные и радостные крики с нашего флагмана — с него первого разглядели ратников, что будто на борьбу с кротами высыпали по обоим берегам: у каждого за спиной торчала вязка на скорую руку заготовленных копий-колов, явно обожжённых над огнём, и каждый остервенело втыкал то, что держал в руках, в землю. Отшвыривая сломавшееся или затупившееся. Те, что ещё можно было использовать, быстро подтёсывали шедшие рядом молодые парни, передавая быстроногим мальчишкам, что бегали и рассовывали их в поясные петли убийцам кротов и землероек.

И вся эта уставшая, но очень занятая толпа, издырявившая берега́, видимо, от самых городских стен, замерла, как на гору налетев, заслышав крики наших с реки. Увидев княжий знак на парусах. Разглядев знакомые лица.

— Всесла-а-ав!!! — грянул крик полочан, распугав, наверное, последних зверей и птиц в окру́ге.

Ратники отшвыривали или ломали о колено ненужные теперь и явно осточертевшие за ночь колья, орали, обнимались, подкидывали к небу верещавших белоголовых пацанят. Такая встреча, признаться, растрогала даже меня, а уж о чувствах князя и говорить было нечего. Не знаю даже, чего там понаписал во вчерашней телеграмме Гнат, но народ вдоль Двины радовался так, будто правитель здешний вернулся прямиком с того света, победив в неравном бою самого Сатану.

То, как разросся Полоцк за то время, пока князь его то в яме сидел, то по своим и чужим землям волком рыскал, собирая друзей и уничтожая врагов, восхищало. Там, где год-полтора назад рос лес, тянулись улочки, да не подольских землянок или хибар — справных изб, северного вида, на подклете, с крытыми дворами, кое-где и в два поверха-этажа. И не кое-как, а сходясь под прямыми углами, с достаточным расстоянием между домами, не касавшимися друг друга свесами крыш, как бывало кое-где в Киеве. Вон, даже прудики местами виднелись. И башни-вышки каланчей стояли чаще и логичнее, а не там, где им место нашлось. Вид с них вдоль широких улиц был отличный, ни ды́му пожара, ни лихому человеку, вору или убийце, не скрыться — увидят и весть подадут. Вот как сейчас.

На каланчах махали крашенными в зелёный цвет тряпками, раздували горны с сигнальными дымами на специальных жаровенках. Свои ли, чужие ко граду Полоцку подступали — заранее узнавал о том и город, и жители его. И начинали перезвон на Софии колокола. Те самые, что привёз князь из Новгорода, наказав его за жадность, незадолго до того предательства дядьёв, из-за какого живыми они с сынами под землёй оказались. Но об этом, кажется, даже Глебка уже не вспоминал. Им, ему и брату старшему, Ромке, и так было, чем заняться.

Судя по тому, что на берегу, возле причалов, не толпился, приплясывая и по колено заходя в воду Двины, оравший народ, к церемонии встречи приложил тяжёлую и жёсткую, как доска, руку воевода. А вон, кстати, и сам он, спускался с холма, от городских стен, из-за которых издавна глядел с зелёной вершины в синюю воду под чистым небом родной Полоцк.

С Рысью чинно шагали патриарх Всея Руси, Ея же великий волхв и старый Третьяк, здешний мэр и генерал-губернатор одновременно. Старый товарищ Всеславова отца, он ещё больше побелел и отощал, кажется, хоть всегда был туловом не шибко богат. Но лучше хозяина, управляющего, сити-менеджера, как ни назови, было не сыскать. Одарка, пожалуй, могла бы приблизиться к уровню старого Третьяка. В части математического склада ума и расчётливости — наверняка. Всего лет так через полста. Хотя, говорят, девчонки быстрее учатся…

— Здрав будь, великий князь Полоцкий! — раскатился над берегом тот самый, специальный, голос патриарха. За ним стояли чуть поодоль первые люди города, вместе с митрополитом, и все смотрели на отца Ивана с одинаковым почтением. Надо полагать, сумел святейший в кратчайшие сроки и себя поставить, и других построить.

— И тебе поздорову, патриарх Всея Руси! Рад видеть тебя. Как добрались, как город тебе, как приход? — при необходимости Чародей тоже мог говорить с похожей мощью. Хотя у святого старца с тёмным прошлым и получалось получше, ход беседы удалось свернуть в нужную князю сторону. Пусть сами рассказывают ему, как хозяину, домой вернувшемуся. Тем более, говорить много и публично после эдакой ночки не хотелось абсолютно.

— Ладно всё, княже. Город чудной, с Киевом не сравнить, многое непривычно. Но удобно и по уму, если взять труд да подумать, а не блажить: «раньше так не строили!», — последняя фраза явно была адресована кому-то конкретному, а может даже и группе лиц, хоть и пророкотал её отец Иван не оборачиваясь. — А народу-то, народу! И православные с теми, кто старой веры придерживается, в мире живут.

— Истинно так, — подтвердил важно Буривой. — Не чинят люди друг дружке ни обид, ни вреда. Знают, что одной земли дети, что одного роду-племени. И что нет печали Богу до того, что кто-то не в него или не только в него верит!

Эта реплика тоже была не просто так сказана.

— Добро, — сказал князь задумчиво, — если в одном месте вышло, значит, можно и в других пробовать.

Цепкий взгляд вождя, помноженный или дополненный внимательностью старого хирурга, продолжал раз за разом обегать знакомый город, отмечая детали, не замеченные ранее. Вон там, справа, где тянулась ровная, как струна, высокая и сухая улица, крытая доской-горбылём, годами по весне и до середины лета стояла большая лужа, в которой, бывало, и хрюшки плескались. Слева, за Полотой, раньше толпились выселки из убогих землянок и избушек, на которые с городских стен задумчиво смотрел ещё Брячислав Изяславич, покойный отец князя. Теперь там раскинулся город, раза в два превышавший старый, на этом берегу, с высокими, в два и даже три поверха, домами, широкими дворами и улицами. Сам же Полоцк, тот, из которого выезжали рати Всеславовы на Немигу два года назад, было не узнать вовсе. И это притом, что за заметно выросшей городской стеной его особо и не разглядеть было. Ворота, опять же, новые…

«На ворота-то, пожалуй, так долго смотреть не стоит», — предположил я, не зная, была ли уже известна эта поговорка про внимательного барана. Судя по тому, как фыркнул Всеслав, отворачиваясь от поистине монументальной конструкции, была. Двери же, окованные железными и начищенными медными полосами, набранные, кажется, из дубов и лиственниц, поистине восхищали. Такие, пожалуй, и громовиком сразу не взять. Который пока, слава Богам, был никому, кроме нас, недоступен и неизвестен. Вот пусть так дальше и будет, а то натащат, гады, ночью, под вон тот мост через ров… Которых, кстати, два года назад тоже тут не было.

Задумавшегося не на шутку князя вернул в реальность отец Иван. Дав Всеславу окинуть взором старые-новые владения, патриарх шагнул вперёд и пророкотал не по протоколу:

— Ну, здоро́во, что ли. С приездом!

И крепко пожал руку Чародею, да не так, как нынче делали, насмотревшись в закатных странах, за ладонь, а по-старому, за предплечье, как приветствовали друг друга вои русов со стародавних времён. Следом за святейшим, едва не плечом его двинув, протянул руку и великий волхв, облапив потом Всеслава по-медвежьи. Показав остолбеневшему позади них, толпившемуся в воротах и на стенах люду, что их наследный князь признан ими, столпами веры и непререкаемыми авторитетами, равным.

— Здравы будьте, люди первейшие града Полоцкого, бояре славные, торговые мужи да старосты кончанские, мастеровые! — еле выбравшись из не по-старчески крепкой хватки Буривоя, кивнул уважительно Чародей второй части делегации.

Мужики, крепкие, в возрасте, многие седые добела, разом поклонились великому князю до земли. Все до единого, не чинясь, не меряясь знатностью рода, заслугами или возрастом. Для этого времени это было удивительно. Народ городской в воротах и на стенах продолжал охать. А Всеслав чуть озадачился, увидев среди городской верхушки, номенклатуры, как в моём времени говорили, того са́мого старого иудея Абрама, что дружил с колдуном-кузнецом Си́лом. И самого́ Си́ла, который на памяти княжьей сроду в первые люди не лез и от теремов да соборов старался держаться наособицу. И пару человек вовсе незнакомых.

— Пойдём, княже, город смотреть, да подворье новое, — привлёк внимание Третьяк, старый отцов ключник. Тот, кто как-то раз отходил маленького княжича хворостиной за то, что тот влез в ледник летом, надумав набрать снегу да побросаться в дворовых девок, а двери прикрыть забыл. Разумеется, с неразлучным Гнаткой. Которому тоже попало, да ещё сильнее, потому что он бросался закрывать собой друга уже тогда.

— Веди, старый друг. Определи только сперва домой княгиню-матушку да дочь мою названую, Лесю Всеславну. Притомились они, отдохнуть им с дороги надо, — велел Третьяку Всеслав. Отметив, как Дарёна обернулась и кликнула Лушу и остальных баб, чтоб шли ближе.

— Домна! — вполне ещё бодрым голосом крикнул мэр-завхоз-казначей.

— Здесь, дядя Третьяк, — голос Киевской зав.столовой раздался за плечом старика так, что тот аж подскочил. Не прошло, видимо, проживание бок о бок с Гнатовыми нетопырями впустую для правнучки Буривоевой.

— Волю князя-батюшки слыхала ли? Живее давай! — хмуро буркнул явно смутившийся ключник.

Знакомая фигура выплыла из-за спин первой очереди встречавших, сопровождаемая пятёркой «лебёдушек». Вроде бы и новых, но явно вышколенных по образу прежних. Не зря Домна отправилась сюда с первым караваном, ох не зря.

Пока обходили поверху городские стены, не все, конечно, а лишь над воротами и ближе к терему, Третьяк с нескрываемой гордостью рассказывал и показывал то, что удалось сделать за то время, пока Всеслав то под землёй парился, то в Киеве суд рядил, то с половцами да северянами замирялся, то ляхов да латинян окорачивал. Я мало понимал во всей этой деревянно-земляной архитектуре, поэтому понадеялся на внимание и память князя. А сам тем временем неожиданно озадачился значением слова «окорачивал». Это от «укротить, сделать короче»? Или от «выкорчевать»? Или «чтоб их всех корчило и корёжило»? Или чтоб на карачках ползли с нашей земли обратно? Все варианты вполне подходили.

Гнат, собранный и спокойный, вышел из глухой бревенчатой стены так, будто там была распахнутая дверь. Отец Иван перекрестился гораздо нервнее обычного, Буривой сунул руку за пазуху, к оберегам, Третьяк отпрянул назад так, что едва не свалился, но был пойман Варом. Чью-то мать помянули три старика синхронно.

— И вам не хворать, отцы, — мимоходом поздоровался воевода, подходя ближе. — Слав, надо бы собраться Ставкой, как ты говоришь. Новостей — лопатой не отгрести.

— Лады. Где тут у нас теперь штаб? — озадачил ключника вопросом князь. Термины из моего времени приживались быстро, особенно короткие, ёмкие, пусть и не обязательно понятные.

— Пойдём тем крылом, там сподручнее будет, — мигом сориентировался он, выдернув руку из Варовых лап, спешно направившись налево, в сторону терема. Вернее, теремов. Здорово разросся город, говорю же.

Под низким потолком, на который Гарасим и Ждан посмотрели, входя, с одинаковым сомнением, стоял большой стол, лавки, точь-в-точь как те, привычные, из Киева, а на столе — та самая карта на шкуре. Или такая же, не знаю. После того, как к вопросам рисования подключилась Леська, найти хоть одно различие на двух её картинках-работах, наверное, она одна и смогла бы. Расселись привычно, только вместо Ромки сидел теперь Третьяк. Они с Глебом представляли, так скажем, коммерческий блок Ставки. Религиозный представляли патриарх с великим волхвом, сидевшие рядом. Военно-разведывательный был привычным: два лютых ночных кошмара, старый и молодой, Ставр и Гнат, и сотники княжьей дружины, Алесь, Янко и Ждан. В качестве молчаливых консультантов и службы охраны были лесной великан Гарасим и Вар с Немым. Комнатёнка была чуть просторнее той, что осталась в Киеве, и посветлее.

Скрипнула дверь, и вплыла верная Домна, поклонившись начальству, а следом за ней — девки, споро уставившие стол едой и питьём. Работа — работой, но традиций тоже никто не отменял: на пустой желудок мир спасать никто не нанимался. Заморив, мягко говоря, червячка, перешли к делу.

В ходе рассказа, пусть и довольно краткого, Рыси о том, как и с какими приключениями мы добирались до Полоцка, святые отцы, сотники и ключник серьёзно уменьшили запас всеславовки. Отец Иван про лихозубов, оказывается, тоже был наслышан, и в то, что одну из этих тварей мы взяли и привезли живьём, сперва было не поверил. До тех самым пор, пока хмурый Ставр не извлёк из кошеля и не выложил на стол пару зубов, тех самых, один из которых был с ядом, а второй — с железной нитью-цепью. И сами клыки-жало. А Гнат тем временем поведал о том, чего не знал из присутствовавших никто.

Вдоль Двины было обнаружено и уничтожено девять засидок, тайных схронов, в которых ожидали прохождения лодий Всеслава враги. Скорость, набранная караваном, оказалась для них бо́льшей неожиданностью, чем даже для нас — планов на то, что делать в случае, когда добыча пролетает в темноте мимо так, что и прицелиться порядком не успеть, у них не было. Как и на то, как спасаться от грома и огня, что закидывали из чёрного мрака невидимые тени. Да, не зря наши молчаливые химики экспериментировали с канифолью, воском, золой и селитрой. В выверенном сочетании с порохом и малым зарядом громовика получалась вещица вполне серьёзная. Те ребята, что с огоньком вылетали целиком и частями из подземной засидки, куда один из Гнатовых закатил в про́дух туесок-«громогонь», не дали бы соврать.

Рысь, тщательно скрывая распиравшую его гордость, выложил на стол рядом с зубами ещё две тех странных конструкции с выкидными клыками. Ясно, что купить или сделать самостоятельно их он за это время вряд ли смог бы. Значит, минимум двоих ещё можно было считать уничтоженными. И не условно. Из доклада воеводы следовало, что в общей сложности в Преисподнюю за вечер и ночь отправилось примерно, он так и сказал, восемьдесят четыре супостата. С ними, а скорее даже во главе них — два лихозуба. По мудрому распоряжению великого князя над тем, чтоб брать пленных, никто не морочился. Жертв среди Гнатовых не было, четверо поймали в темноте случайные стрелы и швырковые ножи, но участия Чародея не требовали — раны обработали сразу, а по прибытию сгрузили в здешний лазарет, работу которого по образу и подобию Киевского выстраивал Феодосий, оставивший Лавру.

Наблюдать за стариками, смотревшими вытаращенными глазами на змеиные клыки, три набора, что лежали перед ними на столе, было интересно, но тревожно. Все трое одновременно подхватили по лафитничку и вбросили в бороды. Снова забыв закусить. Судя по их реакции — за то время, что Третьяк провёл в компании волхва и патриарха, они не только вели душеспасительные беседы и занимались делами. Без привычки так перцовку садить, пожалуй, было бы затруднительно.

— А теперь — главное, Слав, — Рысь, построжев лицом, потянул что-то из торбы, откуда доставал вырванные жала таинственных кошмарных убийц.

Глава 5

Встречи в верхах

На предметы, что воевода осторожно и с большим значением вынимал и выкладывал на столешницу, вся Ставка смотрела, не отрываясь. Даже ругаться забывали. И было, от чего.

В ряд лежали золотые неровные кругляши монет, много. Серебряные бруски и кружки, поровнее золотых, ещё больше. Но князя больше интересовали скукоженные от нестерпимого жара куски кожи и свернувшиеся в трубку клочки бересты. Мне тоже, как человеку, от всяческих криминалистик и криминологий, если это не одно и то же, далёкому, казалось, что в этих источниках могло быть много интересного.

— Вар, кликни Домну, — велел Всеслав, продолжая разглядывать Рысьины находки-трофеи.

— Здесь, батюшка-князь, — раздался голос зав.столовой из-за двери почти тут же.

— Поднос нужен глубокий или кадушка, вот такого размера, — показал примерный диаметр требуемых ёмкостей князь. — Четыре. Кипятку принеси, чтоб залить их. И лучин побольше.

Наши с ним памяти, будто ставшие единым целым, как по заказу предъявляли наиболее подходящие решения появлявшихся задач, каждая — своё. Нам с Чародеем оставалось только выбрать то, что казалось более оптимальным. В этот раз моя показала интервью с увлечённым археологом и историком, здоровенным крепким стариком, очень похожим на Юрия-Яра, полоцкого волхва, Всеславова первого учителя. Мудрые глаза с прищуром на покрытом морщинами лице, короткий ёжик седых волос, низкий и уверенный голос, говоривший тогда с экрана совершенно непопулярные вещи о важности, бесценности истории и бережном отношении к каждому, даже казавшемуся незначительным, источнику, будь то монета, грамотка или каракули, нацарапанные на кирпиче-плинфе. В каждой детали можно было найти что-то важное, если знать, как искать и уметь складывать эти «буквы» в «слова» и «абзацы». Которые, расшифрованные и переведённые энтузиастами и знатоками, историками и реставраторами, складывались в книгу памяти русского прошлого. «Мощный дед», — с интересом заметил князь. Образы, что выдавала моя память, в чёрных рамках говорящего ящика с греческим названием «смотрящий далеко», он воспринимал уже вполне спокойно, без того суеверного ужаса первых недель.

Разворачивая смягчившиеся от горячей воды «шифровки», осторожно и бережно, лучинками, мы снова только что головами не стукались друг о дружку. Краски в этом времени были натуральными, безопасными, экологически чистыми. Поэтому в воде растворялись, а от слишком активного движение палочек-лучин смазывались и осыпа́лись. Работали над ними сам Гнат и Янко-стрелок, как бесспорные мастера мелкой моторики.

Анализ источников, занявший прилично времени, за которое нас трижды покидал Третьяк, раздававший нужные распоряжения дворне, и четырежды — воевода, тоже явно что-то кому-то командовавший, показал следующее.

С трупов наёмных убийц, тех самых, с выжженными змейками на ступнях, сняли доспех и оружие германской выделки. Среди найденных золота и серебра было примерно поровну денариев, драхм и номисм-безантов. Серебряные гривны и марки света на маршрут змеиных прихвостней и точку их отправления тоже не проливали. Исходя из чеканки и номинала, убийц могли с одинаковой вероятностью снарядить и греки, и германцы, и франки, и ляхи. Расплачиваться такими в этом времени мог кто угодно, от норвежцев до арабов, особенно если принять во внимание стародавнюю привычку власть имущих валить всё друг на друга, путая следы и мутя воду. Наши «фальшболгары» в Швеции тоже не киевскими гривнами сорили. Нательное же барахло и обувь позволили определить, пусть и без всякой уверенности, десяток германцев и пяток франков. Или фризов. В опорки остальных мог быть обут кто угодно, от словен до лужичан.

Заметки на коже и бересте дали информации больше, и она не радовала. Кожаная депеша пострадала сильнее, почти все символы были утрачены. Оставшиеся сообщали название трёх деревенек по пути от Витебска к Полоцку, возле которых Двина была наименее широка. И клеймо, выжженное в нижнем левом углу, суда по направлению сохранившихся остатков текста. С какими-то латинскими буквами, расположенными в виде креста, вписанного в круг. Увидев их, кусок чьей-то шкуры патриарх схватил так, будто хотел оторвать её от носителя, которого уже не было, вместе с мясом. То, как вперился в кривые тёмные буковки, отец Иван, наводило на мысли. На тревожные.

— Знакомые строчки? — напряженно спросил коллегу Буривой.

— Не говори-ка, — с неожиданной скрытой яростью, сквозь зубы, выдавил святейший. — Гляди: DSMD и IVB. Вот уж не думал, что своими глазами хоть раз увижу эту пакость.

— А для неграмотных?— в хриплом голосе Ставра звенело нетерпение.

— Орден Бенедикта, основанный и названный в честь ревнителя веры христианской и святого пастыря, создан был полтысячи лет тому назад, или около того. Смиренный монах основал его на месте древнего святилища, где клали требы Дажьбогу, которого в тех местах Аполлоном прозывали.

При этих словах патриарх покосился на волхва едва ли не сконфуженно. На его властном и твёрдом лице подобные эмоции проскальзывали редко. Буривой же кивнул нетерпеливо, дескать: «ладно, проехали, не ты ж святое место порушил, дальше-то что?».

— Это — версия традиционная. Другие говорят, что имя святого Бенедикта себе обманно присвоили те, кто на самом деле разрушил древний храм и отравил самого́ монаха, — продолжал отец Иван, снова уставившись на непонятные буквы. Ставр при этом развёл плечи и выпятил грудь, будто говоря: «Ну вот, видали? А я о чём толковал?».

— Те же, другие, с которыми ни греки, ни латиняне не соглашаются, но и не спорят, уморив святого, продолжили дело его по насаждению христианской веры. Днём. Ночами же, по слухам, вовсе другим занимаясь. И печати у них были разные для дня и для ночи. На основных, правильных, какие на алтарях и вратах были выкованы, отлиты или нарисованы, значилось: NDSMD, Non Draco Sit Mihi Dux, «Да не будет змий мне князем» и SMQLIVB, Sunt Mala Quae Libas, Ipse Venena Bibas, «Зло есть то, что ты предлагаешь, выпей этот яд сам». Ночные же иными были, короче. Вот как здесь, на шкуре этой.

Все снова внимательно изучили многострадальный кусок кожи. И то, что букв и впрямь было меньше, отметили даже неграмотные.

— DSMD, «Да будет змей князем моим». И IVB, «Выпей этот яд сам». Никто не знает, из каких краёв пришли тогда в те земли послушники Нечистого, откуда взялись, каким Богам молились и как долго. Но многие говорили, что именно с тех холмов италийских и поползли по миру бесы лихозубые, ночные тати, убийцы, для каких ничего святого нет, как и обороны от них.

Патриарх вздохнул глубоко и прерывисто. Ещё раз глянул на кусок кожи и отодвинул его от себя с таким видом, будто плюнуть хотел.

— В монастыре, где я учился, записи были. Их не давали никому настоятель с камерарием, но я поглядел. Там было писано, что со времён Христа самого́ множество святых угодников, тех, что Слово Божие без лжи, крамолы и ереси несли, от яда змеиного смерть нашли. Апостола Матфия, что с Петром да Андреем поперву ходил, единственного отрава не взяла на чужих землях. Вернулся он на Святую. Там его тысячу лет назад свои же камнями и забили.

Неожиданный экскурс в историю позитива и миролюбия Ставке не прибавил. Отец Иван, почувствовав, наверное, что едва не отошёл от основной темы, резюмировал:

— По моим самым свежим сведениям, которым полгода, сразу говорю, нынче логово их из италийских и латинских земель перенесено в края кельтов, возле большого торгового порта, запамятовал название-то…

— Дувр? — почти хором гавкнули Рысь со Ставром, переглянувшись.

— Точно, там. Старшим у них в монастыре северянин, Стигандом зовут, муж зрелый, у Кнуда Датчанина в войске много повидал. Вот только с дневной печатью он ходит, с ночной, или с обеими сразу — то неведомо мне.

— А Кнуд Датский, это который по материнской линии из бодричей да полян? — уточнил задумчиво Буривой.

— Он, да, — подтвердил патриарх. И посмотрел на коллегу с заинтересованностью. Которую, впрочем, с ним никто не разделил. Потому что никому не было понятно, как «пришить» далёкую славянскую родню короля англов к архиепископу Кента, который непонятно ещё, причастен к этим упырским нападениям, или нет. Только у Всеслава блеснул где-то в глубине подсознания какой-то намёк, связанный неуловимо с давешними переговорами с северянами во Владимире-Волынском. Но был он таким кратким и далёким, что и я ничего не уловил толком, даже сидя с ним в одной голове.

— Ну, положим, оборона-то от них имеется, — начал Рысь, не дождавшись продолжения ни про англов, ни про змеезубых христиан. — Я лично своими глазами видел, как один великий князь, осерчав, падле такой ногу выгнул назад коленкой, как кузнечику. А после один старый вой-нетопырь, сидя, не вставая даже, своими руками жало ей, гадине, вырвал. Ну, чуть ножиком помог, где туго шло.

По нему снова было не понять, шутит или правду говорит, но это было даже кстати. Слишком долго и слишком уж серьёзно слушали патриарха и раздумывали над его тревожным словами.

— Сожгли или утопили? — только и спросил отец Иван, уставившись на воеводу жадно.

— Зачем это? В погребе сидит. Висит, то есть. Князь-батюшка велел оставить живым паскуду, пока вопросы не придумает, какие выспросить у него. Смотрят крепко за ним, глаз не сводят. Руки сам на себя не наложит — одна полуотрублена, вторая поломана в двух местах. Ну да, случайно опять получилось, — пожал невинно плечами Гнат в ответ на удивлённый взгляд Всеслава. — И язык себе не откусит — нечем ему больше, Ставру спасибо, живодёру. Бр-р-р, как вспомню — дрожь берёт. Короче, только если от стыда и раскаяния помрёт. Ну, или от скуки. Но что-то думается мне, не дотянет. Не успеет заскучать.

— Боль они терпят любую, говорят, — недоверчиво и хмуро проговорил Буривой.

— Но не ту, что я принесу, — отозвался Чародей. Двумя голосами снова, моим и его. Я знал, как можно сделать человеку очень больно. А он сохранял железную уверенность в том, что эти навыки я могу и должен применить. Пусть и вразрез к клятвой старика Гиппократа. И от голосов наших, прозвучавших в тревожный унисон, чуть дрогнул в комнатке каждый.

— Значит, так. Буривой и ты отец Иван. Со мной в подвал пойдёте. Не для того, чтоб на изуверства глядеть, — поднял я ладонь, одним жестом закрыв рты, открывшиеся было у обоих. — Помнится, со Всеволодом у вас тогда на па́ру очень ловко вышло побеседовать. Вот за тем и зову. Ну и подмогнуть, если вдруг раньше срока решит змей за кромку к хозяину уползти. Феодосия взял бы, да тот как на кровь глянет — враз в коленках слабнет, так себе помощничек.

Ставка вежливо поулыбалась, давая понять, что шутки, княжью и воеводину, оценили.

— Гнат, насчёт завтра. Я знаю, что ты будешь советовать из терема носу не казать, к окнам не подходить, ставни закрыть, дымогоны забить, возле всех дверей грабли разложить, да с топорами, к ручкам тех граблей привязанными, чтоб наверняка. И сидеть-дрожать. Прости, друже. Чую, то, что велю исполнить, не понравится тебе совсем, — развёл руками Чародей.

— Раз. Ну хоть бы раз! Хоть один-единственный, ради разнообразия бы, что-то другое от тебя услышать! — с му́кой в голосе воскликнул воевода.

Наутро народ возле Софии стоял плотной толпой. Князь с семьёй, прибывшие вчера, к заутрене не являлись, как и гости их высокие, что службы пропускали редко. Даже северяне, что швед, что датчанин, что норвежец, хоть и ходили больше за компанию. Нынче же, на первое утро после возвращения, народ Полоцка ждал любимого князя, жену его и княжичей. Роман-то Всеславич не приехал, ну так у него теперь свой город есть и свой народ. И София своя, Киевская. Но вот то, почему не было видно Всеслава, народ тревожило. Не захворал ли? Слухи ходили — один другого страшнее, дескать, Нечистый едва ли не лично надумал остановить лодьи княжьи по Двине, битва была лютая, народу полегло — тьма. Но вырвался Чародей, вернулся домой. Правда, объяснить, почему дружина была почти в полном составе, и кто тогда полёг, якобы очевидцы ночной сечи не могли. Только глаза закатывали многозначительно. Ну да, здешние жители давно привыкли к тому, что половину, если не больше, событий, связанных с их князем, объясняли именно так.

— Внемли, народ Полоцкий! — прокатился над площадью глас патриарха. Толпа качнулась, и все глаза повернулись к ступеням собора. Где стояли отец Иван, митрополит Полоцкий, дедко Яр и великий волхв Буривой.

— Ведомо вам, что созвал великий князь Всеслав гостей да родню с земель многих, далёких. Ведомо и то, что волею князей, королей да вождей многих народов воцарился мир на землях от полуночных до жарких южных морей, — повёл он рукой на привычный тем, кто прибыл из Киева, экран стенгазеты. Где точно так же вилась красная черта, объединявшая дружественные и братские страны в союз за общими границами.

— Но не даёт покоя успех и благополучие наших земель врагу! — голос святейшего рокотал, как самый большой колокол, пугая баб и детей, заставляя хмуриться, бояр, ратников и простых горожан. — Наслал он, подлый, убийц да лиходеев, чтобы по пути в Полоцк извести князя-батюшку со всей семьёй и присными, дружиной ближней и друзьями! Да не вышло у них, отбились наши, сокрушили супостатов, живыми-здоровыми добрались, почти все. Но не унимаются негодяи! Прямо сейчас шлют татей да подсылов новых!

Город взроптал. Я, случалось, читал это слово у классиков, и не только. Но сейчас увидел своими глазами, что оно означало. Гул негодования, негромкий, но явно отрицательного характера, прокатывался волнами по толпе. Появились возмущённые и разгневанные лица. Злых и ненавидящих не было. Люд полоцкий, будучи полностью в своём праве, знавший, что их князь — самый лучший, искренне недоумевал и сердился на неведомых врагов, что хотели сгубить его семью! Дарёну, крещёную здесь же, в Софии, Анастасией, знал и любил, кажется, любой. Малыша-Рогволда, маленького сына Всеславова с именем великого предка, каждый искренне считал своим родичем. Того, кто поднял на них оружную руку, здесь растерзали бы без единого сомнения.

— Но пусть скажет сам великий князь! — провозгласил патриарх Всея Руси и отошёл от высоких ворот, что раскрывались за его спиной на диво беззвучно. Видимо, нетопырям было всё равно, какие двери открывать без шума.

Давным-давно, вернувшись с мамой и братишкой после войны из эвакуации, с Дальнего Востока, в старую квартиру в Марьиной Роще, мы выбрались погулять на выходных на ВДНХ, которую тогда звали Всесоюзной сельскохозяйственной выставкой. Посетили и павильон БССР. Там мама купила набор открыток, по которым мы узнавали о героическом партизанском крае, о его коммунистах и верных ленинцах. Были там и архитектурные памятники, среди которых — София Полоцкая. Из той открытки, с высоким стройным сооружением на берегу Двины, я узнал и, оказывается, запомнил, что постройку много раз переделывали и достраивали, она горела и разрушалась, а в восемнадцатом веке в соборе рванул пороховой склад, устроенный там по приказу Петра Первого. Поэтому не удивился, увидев на зелёном холме громаду, мало чем напоминавшую тот лёгкий и воздушный силуэт со старой чёрно-белой открытки.

Пятнадцатисаженная махина о семи куполах была больше похожа на крепость, чем на дом Божий, тем более Бога кроткого и злу насилием не противящегося. Ну, как я помнил по рассказам богомольных старушек в деревнях, где работал после института, и молодых сытеньких батюшек, которых стало значительно больше гораздо позже, когда строить и реставрировать церкви стало делом модным и популярным. С тем Ваней, что был приходским священником в соседней деревне, с которым мы познакомились, когда он неожиданно поэтично сравнил бирюзу чистого неба с куполами «Голубой мечети» Мазари-Шариф, мы богословие не обсуждали никогда. Как и со здешним отцом Иваном, на которого тот знакомец мой был здорово похож. Как-то не до того было.

Всеславова память рассказывала о том, как над эскизами Полоцкой Софии он стоял часами, не веря, что такая огромная церковь может по воле людской подняться над родной землёй. И наблюдая за переговорами отца его, Брячислава Изяславича с зодчими, которые, как и все представители их профессии во все времена, наверное, орали: «Так никто не строит!». А отец всегда спокойно и уверенно отвечал: «Тогда пошли вон. А мы построим без вас!». Случайных людей при закладке фундамента не было, как и при разметке площадки. Не видал никто и нитки, что тянули ночами от будущей соборной площади до княжьего подворья, проводя их тишком в вырубленный участок стены. Чтобы оттуда, с Брячиславова двора, точно видеть направление подземного хода. О котором тоже знало очень мало народу.

Поэтому когда из Софийского собора вышел сам батюшка-князь, ожидая которого люд нет-нет, да поглядывал на его высокий терем, по площади прокатился вздох изумления. Сразу же сменившийся радостным кличем: «Всесла-а-ав!». Громким и слитным настолько, что нас с женой, сыновьями и Лютовыми вокруг едва обратно в ворота не задуло.

— Здравствуй, народ полоцкий! — в голосе князя странно сочетались привычная власть и уважение. Он знал многих из этих людей, а из них каждый знал и любил его и его семью. Раньше. Теперь, как выяснялось, любил не каждый.

— Верно всё молвил святейший патриарх Всея Руси. Время сложное на земле нашей. Удалось с Божьей помощью клятвопреступников Ярославичей, дядьёв моих, по заслугам наказать, сами знаете про то. Святослав Черниговский да сыны его остались, ибо не было вины за ними. Остальных даже землица русская, долготерпением славная, не приняла. Одного Речной Дед Днепровский пинками, поди, уж до моря Русского докатил по дну, с ляшским воинством, что обманом воеводы Сецеха к нам пришло разор да бе́ды учинять. Второго, подлеца, как и бывшего митрополита Киевского, прибрал сам нечистый, могилок не оставив.

Речь Чародеева набирала силу, приближаясь по эффекту к патриарховой. Народ замер с разинутыми ртами, от мала до велика, от бояр смысленных и взрослых, до сопливых пацанят с Заполотья.

— Но, как уже сказано было, не унялся Враг рода человеческого! Слепят ему глаза купола храмов наших, рвут грудь ему ветры дубрав старых, а пуще всего злится он от того, что перестают люди зло творить намеренно, по его наущению. Да жаль, не все!

В повисшей паузе слышно было, как ступают по глазированным плиткам пола позади нас те, кто шёл тайным ходом вослед князю русов. Те, появления которых с нетерпением ждали в толпе их люди, дружинные и тайные охранители. Теперь уже не тайные.

— Просьба у меня к тебе, люд Полоцка! Помощи прошу. Не откажешь ли мне, Всеславу Брячиславичу, на этих землях рождённому, тому, кто берёг их раньше и беречь до последнего вздоха станет, и сынам своё ту же клятву передаст?

В Киеве бы наверняка уже начался ор до небес, распугав всех собак, подняв ворон, галок и чаек. Полочане же гудели, как потревоженный улей, но воя и суеты не поднимали. От групп людей отделялись старики, выступая вперёд. Толпа, стоявшая, кажется, яблоку негде упасть, расступалась перед ними.

— Прикажи, княже!— со старческой одышкой сказал самый древний из них, которого двое других держали под дрожавшие руки. Они были заметно моложе. И каждому из них было лет примерно по полтораста, не меньше. Спустился и встал рядом с ними дедко Яр, выглядевший на их фоне безусым отроком, несмотря на медвежью стать и седые космы.

— Не стану приказывать, старче, — ответил Чародей, глядя на реликтового деда. Вспоминая старые рассказы волхва и отца и том, что на их землях издревле велась традиция, когда старейшие мужи, те, кто годился в отцы старым прадедам, всегда оставались последней инстанцией, что в судилищах, что в вопросах мирных. Случалось, и в военных делах князья не стеснялись спрашивать их совета. Их мало кто знал в лицо. Всеславу никого из легендарных стариков видеть не доводилось. До сего дня.

— Как и сказал только что: прошу. И на отказ не в обиде буду. Самому совестно — столько времени не пойми где ошивался, пришёл домой и с порога просить начал, только что не с торбой нараспашку, — и в словах, и на лице князя читались недовольство и некоторое смущение. И искренность. — А просьба моя такова. Нынче собрались в гости к нам, с миром и добром, набольшие люди их земель чужедальних. Сплошь короли да королевы, князья да родовитые мужи. И все почти — родня мне, а, значит, и каждому из вас. Потому как мать у нас одна — земля русская! Прошу я приветить гостей по-родственному, как водится у нас, не скупясь и не жалеючи, но и носу не задирая, что они к нам, а не мы к ним в гости наладились. Но помимо того скажу о главном.

Отведя взгляд от белесых старых глаз, обвёл князь взором притихших горожан. И никто паузы не прервал, тишины не испортил.

— Как у хозяев принято, помогите за порядком приглядеть воям моим, справным ратникам. Народу много в гостях, кабы не обидел их кто. Говорил давеча отец Иван про тварей да негодяев, что не знают, как и извернуться, чтоб навредить нам у нас же дома. А ну как и тут пакостей каких удумали? Следят за порядком други мои верные, воеводы Рыси, вам всем знакомого, воины, многие из них родня вам, сыны, отцы да братья. Следят и старшины-стрелка Яна, что из латгалов, ребята. Нам с вами не видать их, да в том и служба их охранная, чтоб ни друг, ни враг не разглядел до поры. Мы, люд Полоцкий, с гостями прямо здесь сядем, на виду у всех, возле собора, Святой Софии. А поскольку пир у нас вот уж и впрямь на весь мир почти, накроют столы и для всего города. Посидим ладом, всем миром. Враги да их слуги хотели запугать нас, заставить дома сидеть, ставни закрыв да от каждого шороха трястись. Не бывать тому! — в голосе князя прорезался знакомый рык, нога грянула по ступени, а рука, сжатая в кулак, взлетела над головой и рывком рухнула вниз. Толпа загудела одобрительно, а старики в первом ряду чуть дрогнули бородами. Улыбнувшись.

— А вот и просьба главная, — успокоив чуть тон, продолжил Чародей. — К столам нашим не подходить и, оборони Боги, не подбегать. Руками сильно не махать. Княжьих людей, кто порядок беречь взялся, не волновать. У них служба известная: любому, кто зло учинить надумал, помешать. А проверять, со злом человек замахнётся, или в сердцах, им некогда. А вам, люди добрые, человека нового приметить проще будет, чем дружинным, что со мной вместе дома долго не были. Вот в чём просьба моя. Ну так как, поможете ли?

— За правду спасибо, княже, — выдержав долгую паузу, ответил старейшина.— За то, что честь по чести, открыто говоришь. За то, что город хранишь верно, за то, что людей бережёшь, что ратных, что мирных. Подсобит город тебе, Всеслав. Я, Велимир Старый, обещаю то. А со мной — весь люд Полоцкий. По твоему будет.

И дед, который, наверное, самого Рогволда Достославного помнил, склонил голову. А следом за ним — весь город.

Ряды столов появились так же, как на киевском подворье, только Домна в этот раз не свистела, и выносили их не Ждановы, а Третьяковы. И было тех столов не в пример больше. Нет, основной ряд, что установили возле ступеней собора, был невелик, с пято́к всего, хоть и больших. Остальные, выставленные вдоль площадных стен, от «центральной эстрады» отстояли на перестрел ближайшие, а дальние и на все два. И тянулись они вдоль всех главных улиц, накрытые почти одинаково с теми, главными.

На расстоянии вытянутых рук друг от друга стояли полукольцом ратники, но народ смотрел на них без привычных мне по прошлой жизни злобы и осуждения, дескать, важных от неважных охраняют. Здесь каждый понимал, что у них своя работа, ответственная, какую на других не переложить и на которой в любой миг можно с головой проститься. Не накидывались на горожан и вои, подпуская без разговоров поглядеть на высоких гостей. Которые, казалось, почти перестали напряжённо озираться, что в самом начале застолья случалось частенько.

Гости приехали с семьями, показывая, что доверяют Всеславу самое дорогое. Их нельзя, невозможно было подвести. Но и сидеть, отгородившись от города, князь не мог. То самое дикое Средневековье, в каком этот поступок оценили бы не как мудрость, а как признак слабости и трусости, диктовало свои правила. Король, прятавшийся за высокими стенами и спинами рыцарей в железных доспехах, выходя за пределы замка, легко и быстро мог прослыть у народа недостойным называться мужчиной, порочащим память отца и предков, что взяли власть и земли не только по праву рождения с серебряной ложкой во рту, и отстаивали свои границы и жизни своих подданных, стоя или скача в первом ряду, под развевающимся стягом. Да, время не стояло на месте и вносило свои коррективы. Да, я был полностью согласен с Рысью и со Ставром, что сорвали вчера глотки, отговаривая князя, умоляя избежать ненужной опасности. Но и Всеслава я тоже понимал. Сам был так воспитан и сыновьям своим говорил то же самое: «один раз поддашься страху или слабости — пиши пропало». Чародей же рассчитывал написать совершенно другое.

Яновых на крышах было много, даже видимых. Сколько их скрывалось в тени и за окнами, знали только он сам да воевода. Гнатовы стояли в оцеплении, деля его с зарубежными коллегами. Хотя какие они теперь зарубежные? Границы-то одни на всех. Но то, что в полукольце плечо к плечу были оружные воины в разных доспехах, лишь добавляло мероприятию статуса. Рысь, быстрее Ставра поняв, что переубедить старого друга не выйдет, собрал знакомых по встрече во Владимире-Волынском и по празднованию Ромкиной свадьбы, они полночи гоняли своих и лазили по площади. Утром Гнат хмуро сообщил, что, пусть времени на слаживание и было недопустимо мало, но каждый из охраны знал своё место, друг друга и поставленную задачу. Одну на всех. Сберечь подопечных.

Разговоры «в президиуме», не клеившиеся было сперва, набирали обороты. Перезнакомились все ещё в княжьем тереме, где некоторые гостили уже вторую неделю, поэтому проблем с этим не было. То и дело поднимались руки, украшенные обручьями и дорогими, статусными перстнями, и указывали на крайне удачно расположенную на противоположной стороне «стенгазету». Предметно говорили, не то, что в моём времени: «выразили согласие, проявили сдержанное опасение, обещали обдумать» и прочие дипломатические фразы, от конкретики далёкие. Здесь, в том самом дремучем Средневековье, в этом плане было гораздо честнее. Вот уже хохотали над какой-то шуткой Ясинь-хана Шоломон, югославы и болгарин. Болеслав с Вратиславом, лях и чех, как в древних сказаниях, соглашались со Свеном Ульфсоном, королём Дании, что устье Эльбы — идеальное место для торговли и размещения ударных флотилий. И даже Анна, королева Франции, была с ними в этом вполне заодно. Да, окажись здесь Генрих Четвёртый, он бы здорово удивился тому, как владыки дальних стран и держав разбирали, пусть пока сугубо гипотетически, Германскую Римскую империю. Но, с другой стороны, сгонять народы с родных земель и насильно заставлять верить в нового Бога не мы первые начали. Удержать власть по-прежнему можно было только силой. А сила сейчас была здесь, за этим столом.

Ближе к ступеням, слева от длинного стола «президиума» играли дети. Им, сыновьям, дочерям и внучатам мировых лидеров, лица которых светлели при взгляде на сосредоточенно копошившихся в песке или игравших в ратников малышей, было на судьбы мира плевать совершенно. А вот то, что у каждого оказалось по целому набору солдатиков, невиданных в их краях, было гораздо интереснее. И то, как менялись ребята деревянными фигурками, насовсем или «на поиграть», помогало их отцам и дедам быстрее принимать верные решения. Там же, на принесённой Домной подушечке, сидела на ступени Софии и Леся, бывшая древлянская сирота, а ныне — княжна Полоцкая. Смутившись от излишне оценивающих, как на кобылу на торгу, взглядов королей и князей, она попросила у Всеслава разрешения побыть с детишками. Он бы и сам, кажется, с бо́льшим удовольствием поиграл в деревянных ратников, чем в настоящих. Но об этом, кроме меня, никто не знал и не догадывался.

Сытый и довольный Полоцкий люд гулял вдоль цепочки ратников спокойно и плавно, не делая резких движений и не отвлекая вождей от дел государственных, как и было условлено. И даже старался особенно не пялиться на высоких гостей, о каких не каждый и слышал-то. В одном углу площади играли негромко наши скоморохи, под самой стенгазетой выводили что-то протяжное и лиричное мадьяры, слева же стояла узнаваемая повозка, где снова давали представление, как фигурка в сером плаще и с двумя мечами колотила по железной шапке другую, с черным орлом на жёлтом поле щита. Оттуда то и дело доносились взрывы хохота и одобрительные возгласы.

Если чуть вольно трактовать ситуацию, то было немного похоже на деревенский праздник, где вся улица выносила столы и угощалась, вместе пели и плясали. На моей памяти такое случалось часто и в послевоенной Москве. Это гораздо позже стало нормальным не знать в лицо и по имени-отчеству соседей не то, что по дому, а даже по подъезду и лестничной клетке. Прав был классик, квартирный вопрос людей только испортил.

Эта неожиданная мысль, пришедшая в голову из моей памяти, привлекла внимание Всеслава. И он удивился, узнав кто именно озвучил её в той книге, до которой ещё почти девятьсот лет. И насторожился. Таких персонажей в этом времени поминать избегали. Суеверное дикое Средневековье жило по своим, простым и честным правилам.

Вдоль цепочки охраны шла неторопливо баба с двумя малышами. Она что-то умильно и негромко говорила им, то одному, то другому, шагавшим важно и степенно, явно бравшим пример с других взрослых. У одного из них в руке была диковинная фигурка ратника, большого, с нашего воеводу или сотника размером. Которых пока продавать не спешили, в точном соответствии с Глебовым бизнес-планом. Поэтому у игравших за спинами воинов ребят она вызвала живейший интерес. Они загомонили на разных языках, непонятно как понимая друг друга, стали показывать пальцами. И малыш, видимо, решив тоже поиграть с ними вместе, выдернул руку из ладони матери.

— Павлушка, стой!— испуганно крикнула та.

А для меня и Чародея будто время остановилось. Потому что обе наших памяти справились ещё быстрее, чем обычно, с оценкой и анализом ситуации.

Куколь-капюшон на голове, скрывающий лицо. Странная походка. Кривые ноги.

Пальцы! Пальцы, что держат фигурку!

Это не малыш, это карлик!

И он бежит к нашим детям!

Глава 6

Песни и пляски

Об этом тоже гораздо дольше было рассказывать Гнату со Ставром, пото́м, после, когда дошли у них руки до обстоятельных разговоров со всеми участниками событий. Перед самым допросом задержанных. А тогда, во вставшем на ручник времени, единственным, кто двигался с нормальной скоростью, был Чародей — остальные еле ворочались, как осы в меду, опасные, но недопустимо медленные. Хотя это, конечно, было совсем не так.

«Мальчик Павлик, убежавший поиграть от мамы», кривоногий лилипут в капюшоне, семеня в сторону плавно, смертельно плавно выпускавших из рукавов швырковые ножи телохранителей, развёл в стороны короткие ручки с не по-детски толстыми и кривыми пальцами. Вместе с фигуркой ратника, что, разойдясь надвое, блеснула лезвиями ножей. Которые еле заметно прошлись по пальцам и кистям воев-охранников. И те разом вытянулись в струну, начав падать наземь. Мёртвыми. Я картину действия этого же точно яда запомнил очень отчётливо, навсегда.

Тело княжье в это время делало второй толчок от стола. Точнее, нет, от стола — первый. Предыдущий был от родной землицы Полоцкой, от Софийской площади, что будто сами в ноги ударили, вскидывая на стол богатый. Левая рука махнула, на излёте уже зацепив чуть спинку княгининого кресла, самым краем заметив, как принял и удержал неожиданно быстро сорвавшуюся с места мебель вместе с распахнувшей для крика рот женой верный Вар. Правая рука в это время подхватила первое, попавшееся под руку. Кубок. Золотой. Богатый.

Гости, отдавая должное хозяйским кухне и винной карте, с удовольствием дегустировали лафитичками настойки, тинктуры, как звали их в других краях. Ясно, что не с ковшей-братин, не из вёдер такое пить, народ-то собрался — приличнее не придумаешь. Но перед некоторыми стояли вот такие пережитки старины. Для того, чтоб напоминать о далёком доме и подчёркивать высокий статус гостя. Но на этот раз пошлая роскошь пережитков гнилого царского режима пришлась как нельзя более кстати.

Где-то на самом краю чьей-то из наших памятей, Всеславовой, наверное, молясь всем Богам сразу, чтоб не подсунули под опорную ногу ничего скользкого, тело княжье оттолкнулось мощно и сорвалось в невозможный полёт. А с правой руки слетел кубок.

Слитный звук двух стрел, пробивших спинку падавшего княжьего кресла, показался низким и долгим, как в замедленной перемотке. Щелчки тетив луков и самострелов, обычно звонкие и резкие, тоже звучали какими-то гудевшими контрабасными струнами. Но летевший над землёй Всеслав видел только падавшего лицом вперёд сынка. Не успевавшего выставить ручки перед собой. И самым краем глаза — то, как смял капюшон убийцы тяжёлый золотой кубок, сметая короткое кривоногое туловище, как кеглю в том самом боулинге. Только подмётки сапог мелькнули. С лезвиями на носках и пятках. Но об этом память сообщила гораздо позже, когда ей помогли профессиональные вопросы злых до невозможности старшин нетопырей.

Всеслав прижимал к груди левой рукой Рогволда, пойманного у самой земли, говоря какие-то глупости перехваченным горлом. В то время как я правой рукой ощупывал одежду и тело малыша, осматривал лицо и ладошки в поисках мельчайшего пореза, крохотной иголочки, какими так ловко плевались лихозубы. Но ничего не находил. И радость от того, что Волька кривил губы, сучил ногами, вырываясь и капризничая, была такой, что едва слёзы не выбивала.

Со следующим ударом сердца звуки и изображение будто бросились догонять упущенное время. Подлетели с одинаково белыми лицами и глазами Дара и Леся, не решаясь тронуть плачущего сына и братика. Шлёпались на доски настила кресла гостей, шипела вынимаемая из ножен сталь, щелкали редко, но наверняка результативно, тетивы.

— Опусти щиты, дай пройти! — ударил в спину рёв трёх гло́ток. С северным акцентом.

— Жив-здоров, милые, хорошо всё. Успокойте и сами успокойтесь, — князь передавал хныкавшего сына жене и дочери, чуя, всем телом и всей душой, обеими душами, ощущая, что вот прямо сейчас начнёт убивать. Судя по лицам Леси и даже Дарёны, это было заметно снаружи. И страшно.

За спиной стояли трое викингов и орали охране, чтоб их пропустили. По их стойкам и тому, как жадно покачивались у них в руках мечи и секиры, от того, чтоб начать прорубаться навстречу неведомому врагу сквозь своих, королей не отделяло уже практически ничего. Откуда взялись здоровенные, в полтора роста, щиты и чёртова уйма нетопырей с мечами на изготовку, размышлять было некогда.

— Живьём брать короткожопых! — рык Чародея, не похожий не то, что на людской, а даже и на медвежий, заставил северян оглянуться. И на всех трёх лицах, перекошенных боевой яростью, проступило определённое опасение.

— Щит! — рявкнул Всеслав и взял короткий разбег.

Гнатовы не подвели. Один из щитов стал опускаться, но не успел, князь вскочил на него с маху, и четвёрка крепких парней подняла всю конструкцию на плечи плавным движением, будто так и было задумано.

Глаза Чародеевы, прищуренные не то, что недобро, а откровенно зло, обежали площадь вмиг. Увидев сразу всё, как не смог бы, наверное, никто с одной душой в теле.

Билась, воя и шипя, растянутая на четырёх арканах баба, фальшивая мать поддельных детей. В плечах и коленях её дёргались оперения стрел, судя по чёрным хвостовикам — от Яновых гостинцы. Пятился, прижавшись к земле загнанной крысой или жирным пауком, от высоких щитов второй «малыш». Тоже шипя и плюясь из трубки иглами. За его спиной из-за перевёрнутого стола выбрался какой-то растерянный сутулый мужичонка, державший руки за спиной так, будто вся эта суета напугала его и вовсе непоправимо. С лицом, вполне похожим на обделавшегося на людях. Карлик мазнул по нему злым взглядом, но отравленных иголок решил не тратить, продолжая отступать. Что-то в волосах, будто из пакли накрученных, того, с растерянной дурацкой мордой, показалось мне знакомым.

— Роже, он ядовитый! — выкрикнул Всеслав. Опять понявший образы из двух памятей быстрее меня.

Барон, сохраняя, видимо, по инерции, выражение перепуганного дебила, вытянул из-за спины сидение от лавки, доску, какую в моём времени назвали бы «пятидесяткой». И с размаху, гул которого, кажется, слышался даже здесь, врезал по горбу карлика, что подпустил француза слишком близко. А потом той же доской отсалютовал нам, правда, с кислым лицом. Видимо, опять сколько-то денег Алиске проспорил. Ничему жизнь не учит.

— А ну замерли все! — проревел Чародей сорванным голосом. Будто заморозив площадь, всю, до последнего человека.

— Всех вас, мрази, вижу! Каждого достану! Умирать до-о-лго будете.

Вышло ещё страшнее, чем хотелось. Кажется, даже один из нетопырей, державших щит на плечах, переступил с ноги на ногу и задрал голову на князя.

— Нет надо мной воли вашей на моей земле, и не будет никогда! А за то, что посмели на святое покуситься, на детей, теперь любая земля под вашими ногами гореть будет! И змеи те, что на ступнях у вас, вас же жалить смертным ядом начнут! Прямо сейчас!

Последняя фраза, прозвучавшая выстрелом или громким щелчком кнута, качнула толпу, вместе с ладонями князя, что взмыли вверх и в стороны, с согнутыми наподобие когтей пальцами. И вслед за ней хлопнули одновременно тетивы.

— Есть! Готов! Взяли! Лежать, паскуда! — донеслось из людского моря с разных сторон.

Гипноза, вложенного в наговорные слова Всеслава, наверное, хватило бы на то, чтоб заставить весь город плясать вприсядку. На то, чтоб запугать невидимых в толпе лихозубовых слуг, заставить дёрнуться или даже подпрыгнуть, хватило с запасом. Их уже тянули из толпы, не особенно оберегая от пинков и ударов разъярённых горожан, Гнатовы.

— И тебя, тварь, вижу! — дожимал Чародей. — Трёх братьев твоих выпотрошил и соломой набил, и тебя набью! Компостерами станете!

Эту фразу Всеслава явно не понял никто, кроме меня, её и подсказавшего нечаянно. Но то было только на руку — от всего, что случилось на площади за эти несколько минут, и без того за версту тянуло колдовством, так что неведомые слова из уст великого князя были только кстати.

— Доберусь с дружиною в земли ваши, напущу в ваши логова грому-пламени, утоплю паскуд в быстрой Ставр-реке, а кого не примет вода текучая — загоню на холм, где сосновый лес, пусть потешится Перун-батюшка, пусть помечет в вас белы молнии! Всем рты раскрыть и на соседа глянуть!

Слова, вылетевшие без паузы после напевного речитатива, сработали поразительно. Тысячи людей, как заговорённые, разинули рты и уставились друг на друга. «Почему — „как“? Даже обидно», — с юмором отозвался внутри Всеслав, «Чародеи мы или где?». И в это время в толпе завизжала истошно баба.

Народ, только что поголовно игравший в «залети, воро́на», от этого будто очнулся и ринулся в стороны, прочь. Между князем и источником звука сама собой образовалась просека, в конце которой трепыхалась, прижатая к вражьей груди сгибом локтя за шею, молодая девка. Положение руки чуть заметно изменилось, локоть сменил еле уловимо угол — и визг оборвался. Она только рот разевала по-рыбьи, пытаясь хоть чуть воздуха поймать.

— Отпусти её! — ну, мало ли, вдруг поможет?

— Зачем мне это? — в шипящем голосе не было интереса. Была какая-то издёвка. Не помогло.

— Освободишь её — не убью тебя. Отпущу с подворья, — Всеслав притопнул по щиту, и тот опустился. До кошмарного убийцы, древнего страха и ужаса, было шагов со́рок. И князь пошёл. Не опуская правой руки, что удерживала стрелы на тетивах Яновых и Гнатовых. Много стрел.

— Ты хитёр, рус. Архимаг говорил так. Ты убил два ворлок и один прист. Я — магистр Великого Ордена, самой старой форс, сила и мощь в мире! Я убью тебя! — казалось, шипел и свистел не сам этот косноязычный, с глазами, смотреть в которые не хотелось совершенно. Было похоже, будто что-то совсем чуждое говорило им, как чревовещатели франков — своими наладонными куклами.

— Если хочешь — я дам тебе бой. Или отпущу восвояси. Должен же кто-то передать Архимагу, чтоб прятал свои змеиные яйца, пока я их все не передавил? — спокойно пожал плечами Всеслав. Выгадав за неспешной беседой ещё четыре шага.

— Ловуш-ш-шка… Ты лжёш-ш-шь! — эк его разобрало-то. Эдак скоро и вовсе на змеиный перейдёт.

— Цену моего слова знает весь мир! — Чародей позволил себе излишний пафос. И не позволил глазам задержаться дольше необходимого на тени, что скользила за спинами горожан. Крупной тени, приметной, но двигавшейся вполне умело. И незаметно.

— Перед лицом каждого из своих людей, под взором Божьим, перед Дедом-Солнцем я, Всеслав Брячиславич, великий князь Полоцкий, честью своей и жизнями детей своих клянусь: тебе, если ты отпустишь невредимой девку, не станут чинить преград ни я сам, ни мои люди. Ни один из дружинных или дворовых, из ратников или горожан, из мастеровых, служилых, церковных, волховских и прочих жителей града Полоцка и земли нашей русской, не тронет тебя.

Он снова давил гипнозом, но не на шипящую тварь, а больше на умиравшую со страху девку, прижатую сгибом локтя так, что почти закатились серые глаза. И на стоявших вокруг, чтобы, оборони Боги, не кинулись на этого аспида.

— Я и Тот, кто стоит за моими плечами, принимаем твою клятву, рус Всеслав. В моей смерти обретёшь проклятие и бесчестие навек! — локоть его качнулся и воздух со свистом и хрипом потёк в бедную заложницу.

— На глазах всех повторю: быть по сказанному мною! — раскрытые ладони, спокойный голос, прямой взгляд. Только бы поверил!

— Лови, глупец, — он толкнул девку на нас.

Ноги не удержали её, еле подхватить успел. И, поднимаясь, выпрямляя спину, увидел, что лихозуб уже стоял прямо передо мной. И клыки его, блестевшие тускло, выдвигались наружу.

— Что теперь скажеш-ш-шь? Смерть или бесчестие? Легко быть смелым, когда стоишь от смерти через реку, — его слова едва угадывались. Трудно говорить, наверное, с такими драконьими брекетами.

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами Всеслав, не выпуская спасённую, лишь чуть повернув её подальше от змея. Подставив тому правую руку, только что не под самый нос сунув. По толпе прокатился вздох. — Через реку сроду не стоял. Мы с ней всю жизнь на одном берегу, то она меня в воду толкнёт, то я её. Но я — чаще.

Брови лихозуба дрогнули. Вряд ли он ждал того, что дикий вождь русов, вместо того, чтоб умолять оставить ему жизнь, начнёт нести такую околесицу. Но князю было нужно, чтобы он смотрел именно на нашу правую руку и слушал только нас, стоявших впереди. Потому мы продолжали. Добавив в голос того самого вибрирующего унисона, не доступного тем, у кого только одна душа.

— А ты, трусливая мразь, грязный земляной червь, отребье, зря ко мне сунулся. Всё, что мне было нужно, я уже у того, кого ты звал пристом, узнал. Встречай своего чёрного хозяина, магистр Ви́спер*, бывший Джон из Кентербери. И передай, чтоб он больше шептунов не пускал мне. Бывай!

* Виспер — whisper (англ.), шёпот.

Речь Чародеева взбесила лихозуба, мне, как врачу, это было очевидно: вздутые вены, тик лицевых мышц, ноздри вон как заплясали. И когда Всеслав просто взял и отвернулся от кошмарной смерти, что таращилась на него сквозь узкие зрачки англичанина, он взвыл, делая последний, разделявший нас, шаг. И в принципе последний. Потому что со словом «Бывай!» на голову ему с хрустом рухнула двусторонняя секира Свена, короля Норвегии. Которую держал в руках, густо поросших рыжим волосом, Хаген, король Швеции. Я и отвернулся-то в основном для того, чтоб девку не забрызгало. Ну и самому не изгваздаться.

Вой, что подняла площадь, киевскому не уступил бы точно. Но он совсем скоро перешёл в мерные единые слитные крики: «Все-слав! Все-слав!». Это было приятно, кто бы что ни говорил. Но ещё приятнее было то, что и этот концерт, пустившийся было под откос с теми паскудными карликами, вырулил точно туда, куда мы вчера в погребе его и нацеливали.

— Дай девку подержать? — с лицом человека, у которого с плеч гора свалилась, спросил Гнат, стоявший за спиной с той поры, как я ступил со щита на землю.

— Свои надо… Тьфу ты, да на́, забирай уже, я женатый, мне ни к чему, — с улыбкой отозвался Всеслав, повысив нарочито голос и выглядывая поверх хохочущих голов жену и детей. Дарёна поймала взгляд мужа и помахала в ответ с улыбкой. Вот теперь точно отлегло.

— Чествуй, люд Полоцкий, победителя! В лютой схватке одолел чудище, лихозубом рекомое, славный воин, великий муж из земель братских, шведских, непобедимый Хаген Рыжебородый по прозвищу «Тысяча черепов»! Я с ним рука об руку на Александровой Пади стоял, храбрость его беспримерную и настойчивость знаю не понаслышке! Во всеуслышание говорю, если кто сомневался: при мне, на моих глазах этот храбрый воин отсёк ровно тысячу голов латинян, что рвались на землю нашу убивать да грабить! А после щедро отправил головы те в Рим, как науку впредь головы́ не терять, на Русь жало нацеливая. И теперь вот не сплоховал, вон как лихо демона располовинил!

Народ гудел одобрительно. Хагена распирало от небывалой гордости. Два почти ровных куска змеиного мяса, безучастно валявшихся в луже крови и требухи, в беседе участия не принимали.

— А как же клятва твоя, княже? — грянул глас патриарха.

— А что моя клятва? — чуть сильнее необходимого удивился Чародей, изобразив лицом непонимание и даже разведя руки.

— Что не тронут нехристя ни воины, ни горожане, ни торговый люд, ни мастеровой, ни полочане, ни иные жители земель русских, ни сам ты, ни люди твои? — размеренно, будто проповедуя, проговорил отец Иван. Так, чтоб каждый услышал. И чтоб вопросов не осталось лишних ни у кого.

— Так он же не мой! — отбоярился князь, тыча большим пальцем себе за спину. Туда, где продолжало раздувать от счастья, массового признания и обожания Рыжебородого. К которому подходили, чтобы пожать руку или похлопать по плечу, сказав одобрительные слова, новые и новые ратники. А рядом с ним стояли короли Дании и Норвегии, подошедшие первыми. С одинаковыми счастливыми улыбками на твёрдых, навечно обветренных и загорелых голубоглазых лицах. О том, что случилось на их глазах и с их участием в русском Полоцке, саги появиться были просто обязаны.

Глава 7

Сводки с невидимого фронта

Они рассказали нам всё, что знали, и то, чего не знали. Умение Ставра и Гната примечать незначительные, вроде бы, детали и вытягивать из них, пустых, казалось бы, и никому не важных, тайные сведения невообразимой ценности, восхищало нас со Всеславом. Самих же нетопырей, патриарха с волхвом и иногда принимавших участие в следственных мероприятиях представителей дружественных спецслужб поражало умение Чародея причинять подследственным боль такой силы, что те и впрямь начинали не просто говорить — петь. Правда, довольно однообразно. С подвывом. Взахлёб.

Первый лихозуб, прист Шэдоу, дьяк Тень, по-нашему если, запирался долго. Минут пятнадцать примерно. А потом запел, но с былинами и сказаниями Леси или Буривоя песенка его отвратительно страшная ничего общего не имела.

Когда-то очень давно, ещё до титанов с зевсами, пришёл к людям Бог, велев слушать и почитать Его, подарив взамен знания. Многие. Частью даже излишние. И тех, кто преуспел в исполнении приказов и приношении жертв из чужих и своих племён, приближал к Себе, наделяя знаниями ещё бо́льшими. Отвратительнее прочих.

С тысячелетиями выстроилась у слуг его незыблемая иерархия, строжайшая дисциплина. Сла́вы-слэйвы, рабы, подчинялись ворлокам, колдунам. Те слушались при́стов-священников. Которыми командовали магистры. Их направляли маги. А над всей этим чёрным клубком высилась загадочная фигура Архимага. Выше которого был только Бог и его ближние слуги, имена которых знал только верховный и пять-семь обычных магов ближнего круга. Они могли вызывать безымянного, что случалось в истории крайне редко и завершалось непременно чем-то очень, Очень страшным. Могли призывать и его иерархов, это бывало чаще. Последствия появления в мире демонов были менее катастрофическими: мо́ры-эпидемии, голод года на два-три, пожары, сметавшие необъятные леса́ и наполнявшие воздух вонью, гарью и пеплом, неустранимыми ни ветра́ми, ни ливнями. Баловство по сравнению со взрывами огромных гор, заливавших каменным огнём целые страны. С провалами в земле, что тянулись до самого Пекла, куда тысячелетиями приходилось бросать живых людей, чтобы Бог не злился, не тряс и не рвал земной покров дальше. С появлениями новых молодых Богов, битвы и войны между которыми забавляли старого.

Шэдоу при рождении мать назвала Джейкобом, в честь святого праведника, мечтая о том, что сына будет ждать жизнь сытая и безбедная, как у аббатов и монахов в соседнем монастыре. Джейкоб убил её по воле магистра Виспер, чтобы вознестись над ворлоками и стать пристом.

Лица «следственного комитета» приняли и сохраняли каменные выражения где-то с первой трети этой чёрной исповеди. Всё реже осенял себя крестным знамением отец Иван, покрывавший значками и символами скорописи берестяные листы, один за другим. Всё реже стучали глухо друг о друга привески-обереги за пазухой великого волхва Буривоя. Первыми же из всех присутствовавших надели и не снимали маски скорбных демонов оба нетопыря. В тот самый миг, когда я выделил-таки на живом и презрительно молчавшем лихозубе ветви тройничного нерва. Лицевой и ушно-височный. И привязанный ремнями к столу змей нарушил свой высокомерный обет молчания.

Я честно сопротивлялся до последнего. Но доводы Всеслава были бесспорными. Новый противник был явно опаснее германцев и латинян. В первую очередь тем, что мы про него не знали ровным счётом ничего, а он, судя по записям на коже и бересте, не только отлично ориентировался в наших землях, но и слишком многое ведал о семье князя, привычках и слабых местах. Да, их было не так много, но они были. Враг, которого не ограничивали рамки морали, стыда, сочувствия, хоть чего-то человеческого, методично планировал и осуществлял убийства на Руси с давних, незапамятных времён, стравливая между собой соседние племена. И вот добрался до Всеслава, собираясь казнить всю его, а теперь и мою, семью.

На определённом этапе нашего с князем внутреннего диалога, образ мраморного старика-Гиппократа в моей памяти, выглядевшего точно так, как гипсовый бюст в институте, нахмурился, почесал курчавую бороду и пробурчал: «Ладно. Я освобождаю тебя от принесённой клятвы, ибо боль одного спасёт жизни тысяч. Да, это суждение далось трудно. Но опыт обманчив, а случай быстротечен. Добудь знания для спасения своей земли, собрат-асклепиад. Навреди во благо!». «А дед дело говорит», — прослушав отца медицины, оживлённо согласился Всеслав. И я, вздохнув, взял скальпель.

Перед глазами сами собой возникли картины со стажировки в институте челюстно-лицевой хирургии, что на улице Вучетича. Давно это было, но новая старая память продолжала поражать яркостью и сохранностью воспоминаний. Твёрдость в руках была всегдашняя, привычная. А хорошо, надёжно зафиксированный пациент, как известно, в анестезии не нуждается.

— Будет неприятно, — буркнул я, приступая. Не лихозубу, конечно. Невольным зрителям. И не ошибся.

Тогда, на стажировке, нас учили лечить невралгию тройничного нерва хирургическими методами. Сложно, но можно, и помогает лучше, чем терапия. Многие из тех, кто лез на стену от мучительных, пронзительных болей невыносимой силы, плевали на косметические дефекты. Шрамы не шли ни в какое сравнение с избавлением от адских мук. Здесь же задача стояла совершенно обратная. Но я решил и её. Тщательно игнорируя тяжко блевавшего в углу пыточной, в которую превратилась операционная, Гарасима.

Прист Шэдоу знал многое. И делился знаниями щедро, откровенно, без утайки. В разных романтических книжках, помню, писали про сладостную боль, любовные страдания, сравнимые с оголёнными нервами. Официально заявляю — врали. Работа была очень похожа на труд сапёра, с той лишь разницей, что в случае ошибки ему оторвало бы руки и голову, а я рисковал потерять бесценный источник информации. Но как-то справился. Про то, что Боги помогли, не заикнулся даже Всеслав. Понимая, что мои действия их обрадовали бы вряд ли. Как говорила механическая девка за Лёшиным забором, бубня очередную книжку, «мы будем делать добро из зла, потому что больше его делать нам не из чего».

Мы сидели в той самой комнатке, откуда спустились в подвал. В полной тишине. Заглянувшая было Домна нахмурилась, глянув на непривычно бледного прадеда и Гарасима, на котором не было лица. На то, как они старательно отводили глаза от лица и рук Всеслава. Вышла и через некоторое время вернулась с «реанимационным» подносом. Только ни «во здравие», ни «за помин души» не сказала. Вару лишь шепнула еле слышно, выходя:

— Никого не пускай. Дай им отойти малость.

В звенящей тишине штаба Ставки это расслышал каждый. Не пошевелившись. До тех пор, пока Гнат, кряхтя по-стариковски, не поднялся и не потянулся за флягой. Ну да, мёртвым — мёртвое, живым — живое. У нас оставалось ещё слишком много дел перед завтрашней встречей с высокими гостями, кроме того, чтоб думать об остывавшем в зловонном подвале лихозубе.

— Отец Иван, — начал князь, когда старики хоть немного оклемались, — тебе задача: вперёд меня поговорить с тёткой Анной. Про тех тварей, что на её землях таятся, расскажи. Наверное, можно разом ляха и чеха позвать, чтоб не повторять по три раза. Ты точно слова нужные найдёшь, тебя учить — только портить.

— Добро, — кивнул патриарх, перекладывая исписанные кругом берестяные листы, отбирая те, что, видимо, содержали нужные сведения, в части, как говорится, касающейся.

— Буривой, тебя прошу сперва с северянами поговорить. Им тоже будет интересно про тех аббатов узнать. И про то, кто и где их родичей умучал. Так скажи: «Всеслав на остров тот доберётся обязательно. И будет рад хорошей компании из добрых северных воинов и мореходов. А ежели найдём чего — поровну поделим, по-братски». Глядишь, и прокатят нас до змеюк подколодных на своих драконьих корабликах. Через земли Генриха гулять напрямки нам рано. Пока.

Раздавая поручения, Всеслав задумался крепко, не заметив, как вскинули при этих словах на него взоры советники. И продолжил:

— А после них — половцы. С Хару я завтра сам поговорю, но нужно, чтоб он хоть половину ночи да начало дня об этом подумал. Поэтому Гнат Байгара приведёт, а ты перемолвись с ним с глазу на глаз.

Фырканье Рыси и сдавленный низкий звук, изданный Гарасимом, заставил князя вынырнуть из размышлений.

— Чего? А. Ну да, не подумав ляпнул, прости.

Назвать так планируемое совещание тайного советника великого князя русов с главой тайной службы великого хана половцев, у которых на двоих было ровно два глаза, было, конечно, не очень политкорректно. Хорошо, что в этом времени в плане чувства юмора было попроще.

Отсмеявшись вместе со всеми, Чародей подчеркнул отдельно:

— А насчёт завтрашнего нападения — ни полслова чтоб никому. Не надо им знать, что опасность близко, всю игру нам поломают. Сами сыграем, без помощников. Хотя, знаешь что, Гнатка? Сделай, чтоб я вечером на гульбище или на дворе где-нибудь Хагена увидел. Тоже совершенно случайно, как у тебя случается.

На грянувший снова смех заглянула Домна. И прикрыла дверь, пряча на лице ту самую тёплую улыбку успокоенной хозяйки и матери.

С Хагеном, что рыскал по двору, ища того, кто же это позвал его по имени противным голосом, сговорились быстро. Взрывному шведу вполне хватило туманных намёков, что, мол, знак нам был, сердце вещует, душа не на месте — в их краях к прозрениям и предчувствиям относились ещё щепетильнее. Точку же поставила твёрдая гарантия того, что за поддержку по ситуации князь русов принародно подтвердит его право на громкое прозвище «Тысяча черепов». Земляки отнеслись к этой кличке скептически, заподозрив Рыжебородого в, так скажем, привычном ему некотором приукрашивании действительности. Кипучая шведская натура бурлила и клокотала, не в силах снести оскорбления недоверием. Зря что ли он с командой столько времени потратил, собирая по льду Днепра и берегам запчасти папских посланников? Зря валандался в холодной воде, вытягивая из-подо льда тела тех, кого не хватило для ровного счёта? Зря отпаивал своих потом три дня всеславовкой, чтобы отбить и память, и желание назвать ярла «Ледяным Мясником⁈ Нет, прозвище тоже неплохое, конечно, но мясников в их краях было — через одного, а вот так, чтоб прямо 'тысяча» — не единого. Хорошо хоть, денег тратить не пришлось — щедрый Чародей, как и обещал, оплатил победителям все расходы и банкеты. Грех не помочь такому честному колдуну!

Поэтому шведский новый король даже спрашивать не стал, с кем именно придётся биться. Во-первых, это недостойно. А во-вторых, ему, кажется, и впрямь было наплевать. Наверное, из-за таких и ходили даже в моём времени легенды о совершенно бесшабашных викингах. Подобное наплевательское отношение к инстинкту самосохранения, пожалуй, только усиленным пожиранием мухоморов и можно было объяснить. Но в трусости и подлости его точно нельзя было заподозрить. А что приврать любил — ну так у всех свои недостатки, как говорил в старом кино один невозмутимый миллионер.

О том, что возможно нападение, Всеслав честно предупредил всех гостей. И о том, что вокруг стола, в толпе и на крышах будут его люди. Не стал отказываться и от предложений помощи — Рысь тут же перезнакомился, уже вполне официально, со всеми коллегами и быстро вместе с ними же покинул зал. Пример Чародея и твёрдое обещание того, что его семья, и жена, и дети, будут рядом, убедили гостей не оставлять в теремах и своих. Про то, с кем именно предстояло встречаться, правители не спрашивали. Князь тоже с рассказами о лихозубах не лез. Нам с ним и одного замученного до смерти хватило за глаза.

Тех, кто носил на левой ступне клеймо в виде змейки, допрашивали Гнатовы. Мы со Всеславом участвовали в беседах с тремя основными игроками, бабой и двумя карликами. Эта троица оказалась широко известной в западных землях, там про них ходили ужасающие легенды, ими пугали детей, даже не зная имён и лиц. Вполне заслуженно пугали, надо сказать. Тех грязи и кошмара, что хлынули из них, когда за работу снова пришлось браться мне, хватило бы и взрослым. Как шутил, помнится, знакомый полковник-«каскадёр», рядовая боевая задача этой тройки тянула на четыре расстрела, два повешения, гильотину и электрический стул. Только нам, слушавшим вывших тварей, было совершенно не до смеха. Зато у патриарха появилось гораздо больше записей, какими стоило бы поделиться с союзниками. И предстояло. И не только с ними.

Тётушка Анна, пусть и вполне впечатлившись демонстрациями слаженных действий ратников нескольких стран, что даже языка друг друга не знали, но работали, как пальцы одной руки, про готовность или хотя бы возможность участия в нашем союзе франков ничего не сообщала. Ну и Всеслав не настаивал. Но добытыми из мерзкой троицы сведениями поделился. Там были важные, среди которых Гнат особо выделил прямую угрозу Филиппу Первому, де-юре королю Франции, сыну Анны Ярославны. Было и то, что с очень неожиданной стороны «подсвечивало», как говорили в моём времени, череду несчастий на землях Рауля де Крепи́, нынешнего неофициального мужа тётушки. Человека властного, могущественного, бесстрашного и богатого настолько, что мог себе позволить при живой жене жить со вдовой короля, и плевать хотел и на французскую богему, и на всех на свете пастырей и архиепископов.

Рысьин расчёт сыграл безошибочно. Узнав страшные в своей правде вещи о том, кто и как собирался уничтожить её любимых мужчин, тётя зашипела хлеще лихозуба такие слова, каких ни один из островных змееглазых не знал точно. Ставр и Буривой, мастера и светочи русской площадной словесности, смотрели на разошедшуюся не на шутку младшую дочь Злобного Хромца с восторгом и восхищением, явно запоминая причудливые речевые обороты. Выдохшись, тётка пообещала Всеславовой армаде (так и сказала, показав себя не только знатной матерщинницей, но и мудрой, вполне под стать покойному отцу) дармовые заходы и швартовки во всех французских портах, беспошлинную торговлю и любое содействие в богоугодном деле. Делом тем было сравнять с землёй или сжечь дотла — не смогла определиться, — Кентерберийское аббатство. Мы со Всеславом в очередной раз отчаялись понять извилистую женскую логику.

В целом же инцидент с карликовыми и полноразмерным лихозубами сыграл только на́ руку. С тётями, что с Анной, что с Анастасией, что с Елизаветой, сговорились вполне мирно, полюбовно даже, можно сказать. За наше подтверждённые согласие принимать участие в защите их рубежей и поддержку военной и колдовской силой они твёрдо обещали, причём письменно, проследив, чтобы сыновья и пасынки не перепутали, где автографы ставить, полное миролюбие и максимальное торговое благоприятствование. И всяческую личную поддержку. Что, кстати, не удивляло. Очередные выкладки Глеба, в том числе с острогами и крепостями, набитыми золотом русов, что должны были уже этим летом появиться в Скандинавии, Польше, Богемии, Венгрии и Югославии, давали понять предельно ясно: дружба и сотрудничество с живым Чародеем значительно, непередаваемо выгоднее, чем те жалкие гроши, что предлагали за помощь в его убийстве император Генрих Четвёртый и папа Григорий Седьмой. Да, тот самый, что сдал всю партию своих шпионов, клянясь в беспросветной дружбе. Политика — дело такое, хуже Гнатовой службы. Вот уж точно где никому верить нельзя было.

С северянами же под самый вечер, уже после едва не пошедшего псу под хвост городского застолья, после череды допросов и повторных допросов, нарядились капитально, вполне в духе тех посиделок после победы на Александровой пади. Дошло до того, что, положив на пол карту, взялись прокладывать кратчайший путь к той самой новой и богатой земле, о которой зашёл разговор во Владимире-Волынском. На полу было значительно удобнее, и нам, и Шарукану, заглянувшему на дикий рёв, с каким Свен, Олав и Хаген исполняли свои бандитские народные песни-саги.

Мы со Всеславом держались молодцами и даже вышли из комнаты на своих ногах. Правда, кажется, на четырёх, но это не точно. И на крыше сидеть мне в ту ночь не довелось — князь рухнул на ложе, как подрубленный, захрапев, кажется, ещё в полёте. Трудный выдался денёк, что и говорить. Дарёна, укрыв мужа, поправив изголовье так, чтобы храп стал чуть менее громоподобным, обняла его, устроив поудобнее живот и положив узкую ладонь с изящными пальцами на широкую Чародееву грудь. На тот самый старый шрам напротив сердца, с которого всё и началось.

Глава 8

Между делом

За те четыре дня, что длился наш саммит расширенного состава, мы со Всеславом, как говорил мой младший сын, «мощно прокачали» навыки переговорщиков, негоциантов и вождей крупнейших в истории мира международных анклавов. Ну, про крупнейших-то, может, Вратислав и польстил чуть-чуть. Но, глядя на карту, на которой он, горячась, странно напевно скрипя, шипя и пощёлкивая, как колодезный во́рот и транспортёрная лента одновременно, сбиваясь на родной чешский, показывал границы империи Александра Македонского, размахивая руками, было понятно, что именно чуть-чуть. И что прошло всего лишь немногим больше полугода с того времени, как великий князь русов взялся за наведение порядка в своих и близлежащих землях. Так что можно было с полной уверенностью утверждать, что ещё не вечер.

Тётушки, здраво оценив возможности племянника и, надо думать, трезво содрогнувшись, безоговорочно приняли предложенные правила игры. От них всех, по большому счёту, требовалось не так уж и много: помочь и поддержать властителей в своих землях, не дать им совершить непоправимых ошибок. И дать знать, если что-то пойдёт не так. Но почему-то сомнений в том, что Ярославовы дочери смогут сделать всё, как надо, не было. Вид и настрой у них были уж больно боевитые. Такие кукушки кому хочешь всю плешь проклюют.

Филиппа Первого Всеслав лично не знал, но по рассказам тёти Ани представлял его парнем разумным и ответственным, похожим, наверное, чем-то на Сашу-Шоломона, венгерского короля. Очень хотелось верить в то, что и он примет предложение о сотрудничестве и взаимопомощи от далёкого старшего брата. Пусть и двоюродного. С таким же, пока не знакомым, Раулем де Крепи, графом Валуа, Вексена, Амьена, Бар-сюр-Юб и много чего ещё, Всеслав тоже рассчитывал найти общий язык. Судя по сдержанным рассказам тёти Ани, сведениям отца Ивана, Буривоя, Ставра и лаконичным характеристикам датского короля, мужиком он был нормальным, воином храбрым и властителем мудрым и дальновидным. Не зря же его так обхаживали что папские архиепископы, что посланники императора. А островные змеемордые собирались убить. Вероятно, поняв, что сманить на свою сторону и получить официально возможность плодить своё гадское племя на его землях не выйдет. В общем, репутация жёсткого, авторитарного, пусть и со своими закидонами, правителя говорила в пользу Рауля. По крайней мере, Всеславу. Наверное, потому что его собственное реноме за кордоном было примерно схожим. Только похлеще, и весьма.

Взаимопонимание с северными вождями крепло и ширилось, во многом подкреплённое тем обстоятельством, что с памятных посиделок в поисках не существовавшей пока Америки князь вышел своими ногами, и не «по стеночке» или «вдоль плинтуса», а уверенно, вертикально, по-хозяйски. Ну, остальные участники того совещания, запомнили Чародеев исход именно так. И рассказали об этом на утро тем, кто лицезреть этого вечером уже не мог. Хаген с Хару тогда уже дружно пели какие-то воинственные песни, каждый — свою, но сидя в обнимку и качая головами в такт. Шведский рёв и половецкий рык, звучавшие в унисон, воспринимались очень неожиданно, я бы даже сказал, довольно спорно, но с другой стороны вполне могли считаться явным доказательством силы и мощи союзников. Перефразируя песню из моей старой памяти, «от северных тундр до южных степей — армия наша всех сильней». А когда утром, после бани, купели, ядрёного квасу и сытного завтрака Всеслав рассказал, что каждому правителю дарит здесь, в Полоцке, по богатому терему и отдаёт в вечное пользование по четыре лавки на торгу, взаимопонимание стало и вовсе беспрецедентным.

Разросшийся невероятно, а по большей части и выстроенный заново город, если и уступал Киеву и Новгороду в чём-то, то в глаза это не бросалось. Бросалось другое. Широкие, чистые и сухие улицы, непривычные для европейских и северных гостей. Вышки-каланчи, система оповещения о чрезвычайных ситуациях. Разделение территорий по функционалу: торговые люди жили отдельно от воинских и мастеровых. Это, в принципе, новинкой не было, но здесь, в Полоцке, удалось расселить всех так, чтобы избежать социального расслоения даже визуально. Районы-кварталы мастеров не были затрапезными рабочими окраинами, где приличным людям появляться не рекомендовалось. Они от других жилмассивов вообще ничем не отличались, кроме того, что кожевники, смолокуры, углежоги и прочие малоэкологичные направления размещались от центра дальше, с учётом здешней розы ветров. В том же Киеве ветер, дувший со стороны кожемяк, всегда приносил в богатый «белый» город напоминания о трудной судьбе пролетариата. Яркие такие, густые, аж глаза резало. А в Полоцке получалось так, что «белым» был весь город. Это было непривычно. Но людям нравилось очень. А паре возмутившихся было родовитых бояр «линию партии» очень доходчиво объяснил скучным голосом воевода Рысь. Мол, если не нравится что-то — выход там. Дверь за собой закрыть не забудьте.

Причалы вдоль Двины растянулись далеко, да по обоим берегам. По ночам сновали с одного на другой тучи лодок и челнов, перевозя к городским стенам товары и грузы с левого на правый. Но уже через несколько дней Кондрат обещал наладить понтонную переправу. Задумка родилась ещё в Киеве, после восхищённого просмотра лодейного балета на широкой реке, в результате которого появился на ровной водной глади небывалый плавучий «свадебный» мост. Плотник, насилу дотерпев до завершения народных гуляний, прорвался едва ли не с боем в Ставку, где тут же презентовал идею. Которую предсказуемо сразу зарубил на корню Ставр, будто проверяя своим извечным скепсисом уровень запала и энтузиазма в докладчике. Кондрат не подвёл, и на привычное «сроду такой дури нигде не делали» ответил, что теперь будут, причём все, а мы — самыми первыми.

Идея и впрямь выходила интересная: корабли разгружались по обоим берегам, а на торговую сторону товары привозили по мосту, ночью. Помимо ожидаемого роста товарооборота, планировались и специальные логистические преимущества. Глеб, только что не за рукав притащивший тогда прямо в Ставку заметно робевшую поначалу Одарку, быстро разложил и преимущества размещения складских терминалов на том, противоположном, берегу, и рост рабочих мест за счёт грузчиков-возчиков-экспедиторов. И про по́дати-налоги не забыл, конечно. Выходило очень нарядно.

Здесь, в Полоцке, планировали чуть иначе. Если в Киеве строили широкие и длинные лодьи, что вечером спускались по течению и выстраивались в «переправу», а утром выгребали обратно наверх и становились на прикол, то тут должно было выйти попроще. Череда лодок по брёвнам-по́катам съезжала с левого берега и вытягивалась во́ротом-лебёдкой на правый. А утром уезжала обратно, когда тросы-канаты начинали наматывать на колёса-катушки лебёдок с другой стороны. Получалось ещё быстрее и ещё дешевле, да и ширина Двины с Днепром ни в какое сравнение не шла, конечно.

Подобных нововведений, вызывавших у Ставра непременную изжогу в начале и изумлённый взлёт бровей в конце презентации, было много. И каждое из них в самые сжатые сроки разлеталось по нашим и сопредельным союзным землям. Повышая удобство работы, индекс удовлетворения в массах и количественные объёмы золота и серебра в великокняжеской казне. Ясно, что сохранять в тайне принципы работы очевидных вещей долго не получилось бы, но пока все эти, как говорил мой младший сын, «плюшки» работали только у нас и только на нас. И, судя по сведениям Глеба и Третьяка, очень успешно.

В один из вечеров, совершенно случайно, родилась и ещё одна идея, шансы на реализацию которой выдала моя старая память.

Ключник мимоходом пожаловался, что новгородцы опять задрали цены на соль. Болеслав, услышавший этот, как в моё время сказали бы, стратегически важный инсайд, тут же напрягся, пообещав оставить для Руси и союзников прежние расценки. Судя по лицу его, германцам и итальянцам подобного альтруизма ожидать вряд ли стоило. Венгры тут же подтвердили, что «своим», «нашим», тоже продолжат продавать по старым ценам. Шарукан молчал, явно обдумывая полученную информацию, но выводами делиться не спешил. А Всеслав, глянув в мою память, затребовал карту.

Давние, сто раз, казалось бы, забытые выпуски «Клуба кинопутешественников», обрывки читанных когда-то статей и заметок и просто надписи на пачках с белым и серым порошком мелкого и крупного помола — все эти воспоминания в один голос вызывали удивление. Как это так: на территории Белоруссии — и покупать соль из-за тридевять земель? Я помнил, что крупнейшими месторождениями были Мозырское и Старобинское, но в первом добыча велась каким-то хитрым способом: воду под давлением загоняли в скважины-штреки, откачивали наверх и там уже выпаривали рассол. С глубины не то семьсот метров, не то полтора километра. Не наш, словом, вариант. А вот на Старобинском пласты залегали не то на двух, не то на трёх сотнях метров. Тоже не пустяк, а по нынешним навыкам развития горного дела, в особенности в отсутствии гор, и вовсе на грани невозможного. С той, обратной от нас, стороны этой грани. Но у нас имелся козырь, туз в рукаве. Несколько пудов прекрасного, взрыво- и огнеопасного козыря.

Но для начала на карте обозначили известные уже точки, откуда соль попадала к нам. Земли поморов, где новгородские князья инвестировали в промысел солеваров приличные деньги уже второе или третье поколение. Величко на ляшских землях, богатое месторождение каменной соли, делавшее Болеслава потенциально очень богатым человеком. Солеварни на берегу Русского моря, де-юре находящиеся на болгарских землях, но фактически принадлежавшие и контролировавшиеся половцами. Озеро Баскунчак, где соль добывали тысячелетиями, но последние несколько лет тоже под контролем степняков. Пока Всеслав ставил на карте две последних пометки, лицо Шарукана темнело, теряя привычную невозмутимость. Сам же князь продолжал вымерять пальцами расстояния, думая о чём-то своём, и на метаморфозы, происходившие со Степным Волком никакого внимания не обращал до тех пор, пока не кашлянул, не выдержав сгущавшегося напряжения, Рысь.

— Ну что опять? — недовольно поднял глаза от карты Чародей. И сразу всё понял, притом правильно. — Брат, я не полезу ни в твои дела, ни на твои земли, ни тебе в карман. У нас есть договорённости, а я был и остаюсь хозяином своего слова. Но то, что новгородцы или кто бы то ни было могут позволить себе по собственному желанию устанавливать цены на соль по всей нашей земле на восточном краю, мне не нравится. И не потому, что я очень жадный до денег и власти — мне всего хватает. Просто если соль станет стоить ещё на гривну дороже за полпуда, её не сможет купить треть семей. Не смогут заготавливать мясо и рыбу, начнут болеть и умирать. Вот это, Хару, мне не нравится совершенно.

Светлые брови хана понемногу начинали расходиться от широкой переносицы.

— А цены на всех наших землях мы сделаем одинаковыми, ну, хотя бы примерно. Ясно, что возле солеварен она будет ниже, чем в трёх седмицах пути. Но такого, чтоб, скажем, в Новгороде цена была одна, в Чернигове другая, а в Киеве третья — такому не бывать. И не важно, откуда придёт товар, от тебя, от Болеслава или будет добыт на моих копях.

— На твоих? — выделять главное — важнейшее качество, что для вождя, что для воеводы. Переспросили, уточняя, Рысь и Шарукан в один голос.

— Да, — совершенно спокойно подтвердил Всеслав. — Третьяк, найди людей, что в земляных работах сведущи. Не все же после постройки города разъехались?

— Не все, княже. Много ли надо? — ключник если и выглядел заинтригованным, то скрывал это очень умело, старая школа.

— Сотни, думаю, хватит. Подсобников там наймут, из местных. Им и науку передадут. Гнат, отряди своих в сопровождение и охрану. Пусть возьмут одного из мастеров наших неразговорчивых, да снаряду запасец. Ехать бережно, сам знаешь: чуть что не так — весь поезд на три версты раскидает. Вместе с лесом вокруг.

Чародей снова потёр шрам над правой бровью, а воевода молча кивнул, подтверждая то, что приказ принял, понял и исполнит.

— Дойдут до Березины-реки. По ней до переволока на Свислочь. С неё на Птичь-реку. Из Птичи — на Случь, — палец Всеслава скользил по карте, безошибочно прокладывая кратчайший и наиболее лёгкий маршрут. Ну, в контексте одиннадцатого века. — По Случи идти вниз, до места, где речка-Рутка с правой руки в неё впадает. По ней вверх, пока к закату забирать не начнёт. Там на восточный берег выйти и идти, чтоб Солнце в полдень за правое ухо светило, вёрст пять. Заложить острожек малый, дома́, скотину какую купить у местных. Заранее, наверное, лучше — в тех-то краях пёс его знает, живут ли. От острожка того разойтись птичьим хвостом от севера до юга. Да поутру и вечером, как роса ложиться станет, пробовать. Где солонее покажется — там землю и поднимать. Может, из тамошних кто подскажет, вдруг в каком из колодцев да родников вода солоноватая на вкус?

— Как это «землю поднимать»? — подал голос Болеслав, выразив общий вопрос. И общее сильное опасение. Даже открытый страх того, что князь-колдун не только сам умеет поднимать в воздух лёд, воду и, оказывается, землю, но и каждого из своих людей такому обучить способен.

— Есть способы, — легкомысленно отмахнулся Всеслав. — Там, на глубине пары-тройки сотен саженей, найдут соль. Надо по месту посмотреть будет, как молоть, как сушить, как возить. Может, рядом ещё удастся поискать. В общем, так как-то.

— А много ли соли? — медленно, очень пристально глядя на великого князя, проговорил великий хан.

— Лет на тысячу точно хватит. И ещё на пару тысяч останется, — уверенно ответил я. И, судя по тому, как дрогнули брови у хана и воеводы, оба они поняли, что говорил не князь Полоцкий.

Глеб, сперва рвавшийся было самому отправиться вместе с землекопами и нетопырями к неведомой никому Рутке-реке, согласился с отцом, что каждому — своё. Кому-то на роду написано землю рыть, кому-то — охранять других, исполняя княжью волю. А кому-то — нести ту самую волю, по которой строились города, разворачивались небывало богатые торжища, реки начинали помогать пилить лес и ковать железо, поднимая и опуская острые пилы и тяжёлые молоты. Или, вот так, как батюшка-князь, находить на неизвестных землях, где сроду не бывал, небывало богатые залежи соли, «серого золота», товара неоспоримой стратегической важности. Таившегося в двух сотнях саженей под землёй. И ведь ни одна живая душа и не подумала хоть слово поперёк сказать. Всеславу-Чародею его люди верили больше, чем себе самим.

Иностранные делегации начали разъезжаться на пятый день. Количество договорённостей и взаимных обязательств поражало. Ярослав, Злобный Хромец, говорят, «рожал» свою редакцию «Русской Правды», свода законов и уложений, четырнадцать лет. Там у него были нормы от уголовного до семейного права. Мы управились с «Полоцким Кодексом» за четыре дня. Да, многие условия были проработаны ранее. Но в этом же году, при встрече во Владимире-Волынском, и «досогласовывались» уже в «телеграфном» режиме. Скорость, непривычная и невозможная для одиннадцатого века. Очередное преимущество Всеслава лично и огромной махины от Скандинавии до Адриатики в целом. Закреплённые письменно договорённости касались внешней и внутренней политики каждой из стран-участниц, стратегических и процессуальных моментов, пошлин и беспошлинных зон, военной помощи и чёрта лысого. Под последним можно было понимать вообще любого врага, не только тайного пока Архимага из Кентербери. Союзное государство могло в очень сжатые сроки «ощетиниться» на любом проблемном и даже потенциально проблемном участке общей границы, что сухопутной, что морской, такой военной силой, что была способна очень неприятно удивить любого нынешнего гегемона. Огорчить до́ смерти, фигурально выражаясь.

И проверить слаженность действий этой махины мы собирались в самое ближайшее время, на совместных учениях.

За Ла-Маншем.

Глава 9

Высшая экономика

Барон Роже де Мортемер остался, когда вся свита и охрана королевы Анны покинула Полоцк. Перед ними лежал долгий путь на Родину. Родину её сына, если быть точным. А для неё самой, Анны Ярославны, меньшой дочери великого князя, прозванного потомками Мудрым, а современниками — Злобным Хромцом, на те самые земли, куда отправил её отец нести тяжкую и почти всегда незримую службу в должности ночной кукушки. Жены короля, которая подчас может влиять на политику сильнее любого из вельмож. И защищать интересы родной страны лучше некоторых армий.

Роже в первый же день после отбытия французской делегации побил все рекорды шпионской производительности труда: был выпнут из мастерских, поочерёдно, Свена, Кондрата и Ферапонта. Выхватил мокрой тряпкой от Домны, дважды. Первый раз — когда озадачился принципом работы подъёмника с ледника до кухни и местом расположения самого́ ледника. Второй — когда пытался успокоить и усыпить бдительность зав.столовой довольно двусмысленными, вполне французскими, комплиментами. И под занавес встретил совершенно неожиданно и нечаянно воеводу Рысь, ровно так же случайно прогуливаясь возле тех подвалов, где начинался тайный ход к складам с громовиком и лабораториями наших необщительных химиков. Гнат лаконично объяснил барону нежелательность нахождения зарубежных гостей в некоторых местах великокняжеского подворья. И прозрачно, как он умел, обрисовал озабоченность княжьих ближних людей и князя лично вопросами безопасности. Пояснив, что та озабоченность росла и ширилась с каждым лишним словом каждого лишнего прогуливавшегося в неположенных местах иностранца. Слово «лишний» в устах воеводы звучало одинаково похоже на «нежелательный», «испытывающий терпение» и «готовый вот-вот покинуть этот гостеприимный двор. И мир». Роже де Мортемер намёк понял и даже извинился с церемонным поклоном. Усевшись на скамеечке возле крыльца со смиренно-благостным видом паломника, наслаждавшегося видами святой обители и тёплым, почти совсем летним Солнцем. Здесь его, умиротворённо-одухотворённого, и заметил Чародей.

Всеслав Брячиславич, великий князь Полоцкий и Всея Руси, как начали именовать его с лёгкой, но очень продуманной подачи патриарха, вышел из-за одной из построек подворья. Барон готов был поклясться — за тем теремом был глухой тупик без окон и дверей, и не было ровным счётом ничего интересного, кроме какого-то скучного инвентаря. Та пара тачек, мётлы и лопаты внимания зарубежного шпиона предсказуемо не привлекли. На что и был расчёт. В галереи-переходы под двором можно было попасть из нескольких комнат великокняжеского терема. А выйти из них в нескольких десятках мест, от Софии Полоцкой до трёх торговых площадей и пары пристаней на Двине. Под землёй то и дело сновали тройки и пятёрки нетопырей, не то за какими-то своими надобностями, не то просто патрулируя. Спутнику Всеслава экскурсия по невидимому, тайному городу понравилась вполне, и он решил обязательно расширить подобные «коридорные системы» у себя дома.

Это был рослый мужчина крепко за тридцать, с длинными светлыми усами, отливавшими золотом и медью. Серые глаза его то темнели, то светлели, почти до прозрачности. Твёрдые линии скул и подбородка, выбритого не по современной русской моде, глубокие вертикальные морщины меж бровей и от крыльев носа к уголкам рта, какой-то специальный, отличающийся от хитрого или задумчивого, прищур — все эти детали вместе никак не позволяли опознать в нём рыбака, лодейщика или, скажем, булочника-пекаря. Или обычного ратника. И даже на необычного, вроде Гнатовых, он не походил. А по тому, как от лёгкой и мерной, неспешной поступи его веяло звериной ловкостью и силой, было понятно, что мужчина этот, с длинной прядью густых светлых с проседью волос на макушке бритой наголо головы, здешнему князю, вождю, колдуну и воину, вряд ли сильно уступает. Пожалуй, разгорись между ними спор или, упаси Боги, бой — мало кто осмелился бы подойти ближе.

Но ни спора, ни драки между вышедшими из тупика властителями, по счастью, не было. Всеслав заканчивал какую-то фразу, начало которой никто на подворье не слышал.

— Да голову я ему оторву — и всех делов-то!

— Что, даже пополам рвать не станешь? Чтоб потом одной половиной в другую? — с улыбкой отозвался усатый чуть глуховатым голосом. Который при необходимости явно мог перекрыть и рёв бури, и грохот камнепада.

— Ну, или так, — улыбнулся в ответ и Всеслав. Искренне радуясь, что с этим гостем удалось установить если не прямо дружеские, то хотя бы добрососедские и вполне приятельские отношения. — Гляди-ка, на ловца и зверь! Позволь представить тебе, дру́же: барон Роже де Мортемер. Доверенное лицо моей тётушки Анны, храбрый и справный воин, розмысел и доглядчик. Личины меняет так, что и лихозуба провести может, я сам видел. И поёт хорошо.

— Рад нашему знакомству, барон, — сдержанно и весомо проговорил сероглазый, глядя на спешно поднявшегося и подобравшегося тёткиного шпиона. На хорошем французском. За эти дни я прилично освежил в памяти старые знания и вдоволь наобщался с Анной Ярославной и её менестрелями. Отличий в языке, конечно, хватало, но изъясняться так, чтоб было понятно без толмачей, у князя вполне получалось.

— А это, Роже, мой добрый друг и брат Крут Гривенич, властитель земель прибрежных, островов и вод на Варяжском море, — представил спутника ошарашенному барону Чародей.

Француз слышал о тех племенах, что занимали северное побережье, гранича с пруссами, поморянами, германцами и датчанами. Знал про их невероятно богатые торговые порты и святилища на островах, главным из которых называли Рюгенское, где, говорили, высились до неба статуи Богов из чистого золота, с глазами из лалов и изумрудов, величиной с человеческую голову.

Но увидеть живьём правителя тех благословенных земель, да так, чтоб после поведать о нём кому-то ещё, кроме трески и сельдей, очень мало у кого выходило. Вождь объединённых племён склавинов-русов всегда возглавлял боевые походы, но никогда — торговые. Если кому-то из жадных покорителей ветра и волн вдруг взбредало в голову напасть на лодьи под приметными красно-белыми парусами и со знаком многоликого Бога над мачтой, можно было с полной уверенностью денег такому мореплавателю в долг больше не давать. Потому что обычно и трёх седмиц не проходило, как виновного в нападении на торговые караваны русов наказывали. Длинные и на диво быстроходные лодьи руян-ругинов находили обидчиков везде: в открытом море, на защищённых пристанях, в тайных бухтах и заливах, о которых знали считанные единицы даже из своих. И чаще всего ватаги мстителей вёл сам Крут. Говорили, правда, с ещё меньшей охотой и уверенностью, что он не то входил, не то возглавлял тайный Совет Старейшин, состоявший сплошь из вовсе уж отъявленных колдунов и шаманов. Некоторым из них было по нескольку сотен лет от роду.

Пока Роже пытался выставить ставшие вдруг непослушными ноги в позицию, подобающую для учтивого поклона легендарному морскому демону, которого боялись даже датчане, Всеслав громко позвал на всё подворье:

— Выйди-появись, воевода Рысь!

— Звал ли, княже? — обманчиво-мягкий, чуть ли не мурлычущий голос за спиной опять спутал барону все карты и ноги. Твёрдая ладонь поддержала его, едва не упавшего набок. Ладонь, хозяина которой за спиной и в поле зрения только что не было, в этом Роже готов был поклясться.

— Звал, Гнат, хорошо, что быстро явился, — кивнул, пряча, кажется, улыбку Всеслав. — Барон, просьбишка у меня к тебе будет малая. Не откажешь ли?

Формально, повелевать и приказывать подданным и уж тем более доверенным лицам тётки он не мог, даже тем, кто продолжал висеть набекрень, пойманный клешнёй воеводы. С лицом, очень похожим на то, какое было на нём, когда он недавно подбирался с тылу к шипевшему и плевавшемуся ядовитому карлику. Поэтому по правилам этикета и хорошего тона, какими часто пренебрегали западные правители, князь поинтересовался вполне культурно.

— Почту́ за честь быть тебе полезным, светлейший принц! — с вежливым поклоном отозвался француз. На родном языке. Видимо, переволновался.

— Сейчас мой добрый друг Рысь проводит тебя мимо двух комнат. Там ждут встречи со мною люди, разные, двое. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на них мимоходом, не привлекая их внимания и стараясь остаться не узнанным. Сможешь ли?

— У меня будет немного времени, чтобы привести себя в порядок? — голос менестреля стал тусклым и плавным, чем-то даже похожим на Гнатов.

— Немного. Я был бы признателен тебе, барон де Мортемер, если бы ты рассказал мне и Круту Гривеничу всё, что знаешь об этих людях. Думается мне, что тебе вполне могло случаться видеть, а то и беседовать с ними обоими.

Пока Всеслав говорил это, Роже дёргал себя поочерёдно то за воротник, то за рукава у плеч, то за пояс. При этом ткань другого цвета сперва покрыла ему спину и грудь, затем руки, а после словно расправилась из-под ремня, превратившись в подобие монашеской сутаны. Подняв медленно, с профессиональной понятливостью и солидарностью с Рысью, стоявшим рядом, правую руку, он надвинул неизвестно откуда взявшийся капюшон на лицо. Склонил голову, и из-под накинутой тёмной ткани повисли спутанные седые и грязные пряди волос. Другого, не такого, какие были на голове барона, цвета.

— Я готов выполнить твою волю, великий князь! — голос, что донёсся от замершей в глубоком поклоне фигуры бродячего монаха, был старческим, высоковато-подрагивающим, одышливым и, кажется, готовым вот-вот зайтись в кашле.

— Ай да хват! — с искренним восхищением воскликнул руянский князь, гроза морей.

— Говорю же, тётка кого ни попадя оставлять доверенным не станет. Не знаю, как те двое, а я б тебя вряд ли узнал бы, Роже. Когда в следующий раз с леди Алис об заклад биться будешь — имей в виду, — произнёс с улыбкой Всеслав.

— Леди Алис? — с интересом уточнил Крут.

— Да было дело… Пошли, сядем где-нибудь, перекусим, да и расскажу заодно, — положив руку на широкое плечо гостя, кивнул головой в сторону всхода в терем Чародей. И они поднялись, обойдя так и стоявшего внаклон шпиона и ухмылявшегося в бороду Гната.

— Гляди-ка, повезло нам, Крут. Зная барона, можно было от него и ещё какой-нибудь личины ждать. Мог Рысь и медведя в поводу́ привести, пожалуй, а тот бы нам с тобой про Карла Великого с Гуго Капетом поведал. С франкским прононсом, — весело сказал Всеслав, завидев Роже, что входил в двери зала, открывшиеся совершенно бесшумно. Следом за менестрелем втекли и заняли места возле входа Вар и Ян Немой.

— Судя по его лицу, он признал кого-то из тех двоих, друже, — внимательно глядя на француза, проговорил Крут. — А то и обоих-двух. И вряд ли они оказались лучшими друзьями.

— Верно говоришь, — веселье из голоса великого князя пропало мгновенно. — Подойди, барон, сядь с нами, угостись едой и питьём.

Пока Роже без всякого энтузиазма жевал горсть закинутых в рот незаметным движением маленьких бутербродиков с красной икрой на чуть поджаристых хлебцах, так идеально подходивших к приличному разговору, когда не требовалось набивать брюхо впрок, оба правителя изучали его без стеснения. Версия руянского князя казалась вполне верной. Француз, привычно вежливо, но чуть по-деревянному поклонившись, сел на лавку напротив них и принялся есть. Явно не чувствуя ни вкуса, ни аромата, не отдавая должное здешним разносолам привычным «о-ла-ла!», какими так забавляли меня его земляки. При взгляде на франков, что восхищались икрой, ветчиной и дивными русскими тинктурами-настойками, мне непременно шли на ум памятные с прошлой жизни актёры: маленький лысый комиссар жандармов, журналист, ловивший вместе с ним Фантомаса, громогласный блондин-полицейский в кожаной куртке, с большим револьвером и с перебитым носом. Они в фильмах моей молодости вот точно так же причмокивали, щёлкали пальцами, закатывали глаза и не говорили — пели это самое «о-ла-ла!».

Барон уныло ковырял ложкой разварного осетра, когда Всеслав решил, что пауза и без того достаточно затянулась.

— Сыт ли ты, гость дорогой? — уточнил он, в основном для того, чтобы привлечь внимание и вывести франка из столь глубокой задумчивости.

— Благодарю, светлейший князь, твоя кухня не оставит равнодушным ни одного завзятого гурмана моей Родины, — отозвался вежливо шпион, «включаясь». Хоть и медленно.

— Расскажешь ли, кого повстречал?

— У тебя очень… неожиданные гости, княже… — пожалуй, навскидку на ум шло очень мало вещей и обстоятельств, что могли бы смутить и озадачить международного нелегального разведчика до такой степени.

— От то беда, — сочувственно вздохнул Чародей протяжно с неожиданным характерным южнорусским го́вором. — Понаехало народу — мама дорогая! Куда ни плюнь — непременно в короля попадёшь, или в королеву, что недопустимо, конечно же. На худой конец — в князя или родовитого аристократа древних кровей. Или вообще, упаси Бог, в патриарха с волхвом, они всю дорогу рука об руку ходили. Тут — викинги, первая тройка, там — лихозубы, каких на Руси полтораста годов видом не видывали. И не говори, Роже, гости у меня занимательные собрались.

Слушая эту реплику, руянский князь сперва фыркал, а потом уж и вовсе хохотал. Взгляд, который Роже переводил со Всеслава на Крута, был скептическим настолько, что вполне мог быть расценен, как непочтительный. Собравшись, видимо, с силами, барон начал говорить, ровно и монотонно, стараясь не окрашивать свою речь яркими эмоциями, свойственными его народу. Ей, речи его, и без эмоций содержания хватало.

— Из земель фризов прибыл к тебе, великий князь, торговец Винсент, известный так же среди своих земляков, как «скупой Винни», а по всем прочим землям, как «Винченцо Мне-всё-равно». Потому что ему и вправду всё равно, кроме золота. Он торговал оружием и конями, даже фризскими жеребцами, продавать которых Торговый Совет запретил, назвав величайшей ценностью. Он продавал зерно и муку в неурожайный год, обрекая на голодную смерть своих же. Он покупал и перепродавал на невольничьих рынках Генуи, Константинополя и Каира рабов любых племён и кровей. Говорят, женщины и дети славянских земель ценились особо.

Нехватку эмоций в голосе рассказчика компенсировали выражения лиц слушателей. Ни Всеслав, ни Крут не были из тех, кто мог и собирался спокойно выслушивать подобное.

— Последние пять или семь лет он работал напрямую со Святым Престолом, меняя золото Нижних Земель на благословения и разрешения на торговлю в землях, куда свет истинной веры только-только начал проникать. Проповедники, аббаты и монахи тех краёв, рассказывали дикарям, как хорошо, сладко и сытно живётся в странах, осенённых святой благодатью Господа. Люди Винсента с радостью набирали желающих посетить те страны. И отправляли прямиком к ромеям или кафрам, муринам по-вашему. Семейных брали с особой охотой.

В руках Крута хрустнула деревянная корчага-кружка. Взвар из вишни и смородины потёк на белую скатерть, оставив на ней тревожного вида красное пятно. На которое никто не обратил внимания.

— Земли фризов богаты и обильны. Но закрома их полнятся не только тем, что дают земля и море. Там очень много тайн и загадок. И вещей, что меняют хозяев слишком быстро, оставляя за собой кровавый след. У них есть люди при каждом из крупных дворов Европы, они давно и успешно дают деньги в рост монархам, невзирая на то, куда те собираются их тратить. Лишь бы вернули с оговоренным прибытком. Или отдали то, что обещали в залог. Поэтому многие лены, герцогства, графства и баронства на самом деле принадлежат не тем, кто правит на них.

Всеслав протянул усатому князю, чьими потемневшими глазами начинала глядеть на бледного барона сама смерть, платок, чтоб утереть руку. Тот принял его с недоумением, только сейчас заметив раздавленную кружку.

— Второй, — сухо и бесцветно спросил Чародей. И голос его очень подходил к глазам руянина. И к его собственным, серо-зелёным, в которых, кажется, стал больше золотистый ободок вокруг зрачка.

— Николо Контарини, двоюродный брат самого́ Доменико, тридцатого дожа Светлейшей Республики Венеции. Власть семейства Контарини сильна, крепче генуэзцев. Я до сей поры слышал, что их представители такого уровня выбирались настолько далеко от родных берегов лишь трижды. Два раза на переговоры с Византией, и единожды — на встречу с германским императором. И результаты всех трёх встреч были на́ руку им, а не тем, кто звал их договариваться. Они седьмой год властвуют на Адриатике полностью и безоговорочно. Властвовали, да. До тех пор, пока твои, великий князь, степные друзья не прогулялись по тем краям. И пока ты не даровал своим южным друзьям-югославам Каринтию, Истрию и Карниолу. Полагаю, это, скажем так, всерьёз обеспокоило Большой Совет.

— Что за Большой Совет? — скрипнул глухо Крут.

— Семьи нобилей, высшей знати. Только их члены могут входить в него. От каждой из трёх сотен семей кто-то участвует в Совете. Вместе они решают все вопросы республики, но главное слово всегда остаётся за дожем. Хоть и говорят, что он там только для виду, для того, чтобы у власти было лицо, и желательно — одно. На деле же власть Доменико безгранична, Большой Совет у него в кармане, а из шести членов Малого Совета, самого ближнего круга советников, у четверых — одна и та же фамилия: Контарини.

— Что с работорговлей в Венеции? В «Светлейшей Республике»? — после довольно долгой паузы спросил Всеслав. И голос его разнообразием красок не блистал по-прежнему. Но злые кавычки вокруг названия торговой державы слышны были вполне.

— Сейчас для них это не первый и не десятый источник доходов, поэтому если кто и промышляет, то се́мьи, от настоящей власти далёкие, по старой памяти, как вы говорите. Лет сто назад из Пражского Града приходили толпы славян. Там тогда основали обитель бенедиктинских монахов, во Бржевнове, — ответил барон. С тревогой посмотрев на Чародея, чьё лицо при упоминании католического монашеского ордена приняло очень опасное выражение. — Они сильны на морях, разогнали почти всех пиратов в своих во́дах и очень внимательно следят за тем, чтобы ни у кого, кроме них, не появлялось возможности торговать и грабить на их землях.

Пауза, последовавшая за рассказом Роже де Мортемера, затягивалась. Вожди восточных и западных славян смотрели друг на друга не мигая, будто забыв о существовании барона. Который и дышал-то через раз, явно не горя желанием, чтобы два этих смертельно опасных зверя вспоминали о нём. На его Родине и в других просвещённых странах было в порядке вещей, чтобы гонцу или вестнику, принёсшему не самые приятные сведения, рубили голову. А ему своя, пусть и не новая, неоднократно побитая и потрёпанная жизнью, была ещё дорога́.

Глава 10

Реэкспорт по-нашему

— Пожалуй, прав ты был, Крут. Просто оторвать башку будет как-то не по-нашему, не по-божески. Теперь думаю вот, на ремни распустить, узенькие такие, или рыжих муравьёв в печень ему подсадить? — от звука, с каким прозвучали эти Всеславовы слова, Роже де Мортемер, бесстрашный и многоопытный разведчик, шумно сглотнул и ёрзнул в кресле, неожиданно ставшим неуютным. Будто на голом камне сидел. Остром и горячем.

— Про муравьёв мысль интересная, не пробовал. Пока, — глухо, но как-то ощутимо кровожадно, ответил руянский князь. — Ох и выдумщик ты, друже, ох и затейник. Наплачутся враги с тобой. Кровушкой.

Судя по барону, даже молчаливое участие в беседе, даже просто присутствие в этом зале тяготили его неимоверно.

— Да, боюсь, мало будет. Другие продолжат дела́ скупого Винни. Тоньше надо. Думать надо крепче, — закончил мысль Крут.

— И снова прав… Вар. Глеба, Буривоя и отца Ивана. И Ставра, конечно, — размеренно, будто забивая гвозди в крышку домовины-гроба или заступ в могильную землю, распорядился Чародей. И продолжил, обращаясь к князю морских языческих волков. — Помнишь Ставра? Он в части паскудных смертей большой знаток, редкий. Уж подскажет так подскажет. Пожалеем, что обедали. А патриарх нужен, чтоб не ходило слухов потом, что я в одном шеломе всё это варево заварил. Чуть сложнее, когда в землях твоих больше, чем одна вера. Но куда как выгоднее выходит, когда Перуновы, Велесовы да Стрибожьи потомки на рать да на пашню выходят с теми, кому Белый Бог по́ сердцу, вместе, а не по очереди. Когда друг после дружки дома́ не перемывают да дымом не окуривают всякий раз. Быстрее выходит и правильнее. Богам-то всяко виднее, нечего и злить их попусту. На Александровой Пади — ты слышал, верно? — Великого Тенгри дети с нами вместе были. Так ещё справнее получилось. Без них мы папских недобитков по сию пору ловили бы, а так — раз! — Чародей хлопнул по́ столу, заставив барона подпрыгнуть, — и все дела́. И в курган ту падаль стаскивать конным куда как сподручнее было, чем пёхом по сугробам-то. Поздорову, други! Хорошо, что недалече оказались.

Всеслав поднял руку, приветствуя входивших. Глебка сразу подошёл и сел рядом, глядя на отца в ожидании. Понимая, что просто так, забавы ради, тот Вара не прислал бы. А Лютов нетопырь не примчал бы с такой скоростью, что испуганные крики дворни ещё звучали по терему, когда они уже бежали обратно к залу.

Буривой поприветствовал князей поклоном, чуть глубже привычного, и сел напротив Крута, потянувшись за взваром. Нахмурившись при виде красного пятна на белой скатерти.

Патриарх перекрестился на образа́ в красном углу, поклонился и разместился напротив Глеба. Оказавшийся меж двух столпов веры Роже де Мортемер будто разом вдвое меньше стал, умудрившись поклониться каждому из вошедших, не успев даже вскочить на ноги.

— Где Ставра Гарасим носит? — вроде бы спокойно спросил Чародей. Но великий волхв ответил поспешно:

— Ве́сти с юга пришли, княже. Кораблики чужие повдоль югославских берегов ходить взялись чаще нужного. Сейчас вы́знает всё и тут будет.

— Алесевы спят, что ли? — почему-то казалось, что Всеслав искал повод, чтоб сорваться на кого-нибудь. Или не казалось.

— Не греши на воев, князь, несут службу справно все. Просто часть из весте́й особливой важности старым письмом пи́сана, не все владеют пока, то моя вина, — склонил голову Буривой. Прекрасно понимая, что гроза будет непременно. И пытаясь вывести из-под неё старого безногого друга.

«Подыши-ка носом, друже. А я пока поговорю о пустяках разных вместо тебя. Пустишь?» — спросил я Всеслава.

«И то верно. Крут вон корчажку раздавил, а я б тому фризу, которому и так „всё равно“, кадык бы смял сейчас с радостью. Умом понимаю, что неразумно, а поделать ничего не могу, зло берёт! Давай сам, Врач.» — ответил князь, передавая мне «штурвал».

— Скажи, Глеб, что мы сейчас покупаем у фризов, и через кого? — великий князь Полоцкий показательно медленным движением положил ладони на стол и повернулся к сыну. Буривой коротко выдохнул.

— По убыванию: соль, скотину породистую, кожи со шкурами и лён, — без подготовки и раздумий начал княжич. Золотая голова у парня! — С солью, если я правильно понимаю, мы разберёмся в скором времени. А вот коровёнки справные у них, хорошие, хоть и возят редко.

— А с нашим льном что не так? — удивился я. Чтоб в Белоруссии, да льна не было? Хотя да, тут совсем недавно и соли не было. И до сих пор нет. Но будет. Значит, будет и лён.

В это время в двери вошли быстрым шагом Алесь, связист-кавалерист, и Ставр на груди у Гарасима. Лица у всех были виноватыми, и на заросшей дремучей шерстью будке лесного великана это смотрелось вовсе уж неожиданно. Безногий же убийца как-то неописуемо сочетал неубедительное раскаяние с кипучей жаждой деятельности. Но по останавливающему взмаху княжьей ладони все расселись за столом. Молча. А Глеб продолжал.

— Долгунец-то и у нас хороший вызревает, да только поло́тна ни в какое сравнение не идут. У них ровнее да светлее выходят. И кожи мягче выделывают. Вроде.

— Вроде или мягче? С Третьяком о том поговори. Если кто слух пускает, что за морем работать умеют, а у нас только лес валить способны, да и то криво — надо сыскать таких рассказчиков. Дядька Гнат в том поможет. Двоим-троим языки вокруг шеи обмотает — остальным проще будет правду принять, а не вражьи сплетни. Если и впрямь по-другому как-то выделывать научились — узнаем да переймём, у нас дурных нема. Что одним человеком сделано, то другой непременно повторить сможет, дай только срок, — фраза из моей памяти пришлась вполне кстати, вон, закивал даже патриарх.

— Ставр, Гнат. Решите мне задачку: есть в устье Двины ходкая на диво руянская лодья с ватагой верной. Есть пара десятков нетопырей. Есть в городках Утрехте или, скажем, Тильбурге на торгах тамошних те, кто знают, у кого купить кожи лучшей выделки да полотно льняное первейшего сорта. Вопрос: сколько потребно времени, чтоб сговорить да доставить ко мне сюда три или пять семей из тех, кто секретами выделки да ткацкого ремесла владеет?

В повисшей паузе было слышно, кажется, как скрипит кожа на лбу барона де Мортемера — так широко он распахнул глаза.

— По́ морю об эту пору дотуда дён за восемь дойдём, — откашлявшись, начал Ставр. Рысь молча кивнул. — Там носа́ми поводить — дня три-четыре. Да на обратный путь седмицы полторы. Если б так их скрасть, без сговору — денька два сберегли бы, думаю.

— Шесть дней дорога туда, восемь, от силы десять — обратно, — проговорил уверенно Крут. — «Рёрега» своего дам, да Прави́лу в кормчих поставлю. Верно говорю.

Брови француза упёрлись в линию роста волос. Рот открылся.

— А, может, гостинчик возьмём, а, княже? — с затаённым восторженным азартом спросил безногий террорист. — Да какой собор их тамошний или хотя бы монастырь завалящий бахнем? Чтоб озерцо вышло, как в Люблине, а? Там вода близко, живо наберётся!

— Бахнем. Обязательно бахнем. Но потом, — успокоил я разошедшегося, едва на стол не влезшего старика. Краем глаза отмечая, как жадно пьёт, обливаясь и шумно, по-конски, сглатывая и отдуваясь, тёткин барон. — Гнат, займись сразу, не дожидаясь наших с заморскими купцами разговоров. Крут, от твоих с кем ему говорить?

— Яробою передай, — руянин снял с пальца золотой перстень с чёрным камнем и подвинул по столу воеводе. Судя по тому, с каким выражением лица смотрел на украшение Буривой, это был карт-бланш весомее, чем красная книжечка со щитом и мечом в моём времени. Гнат принял вещицу с поклоном, бережно убрал за пазуху и вышел. Да так, что дверь не только не скрипнула, а, кажется, даже не открывалась.

— Алесь, Ставр. Верным людям передать: через вторые-третьи руки купить лучших мясных и молочных коров, числом не меньше двух десятков. Будут свиньи, овцы, да хоть куры с гусями какие диковинные попадаться — брать и их. Сговориться с лодейщиками моим именем, чтоб не дурили и цены не ломили, дескать, «скотина всё загадит» и «у меня лодья, а не хлев плавучий». Дайте понять вежливо, что дело важное, державное. Станут кобениться — бесплатно кораблики заберу, плавать дальше только на льдинах смогут, по весне. И чтоб…

Я задумался и не заметил даже, как сменил меня «за рычагами» Всеслав, продолжая с того места, что вызвало мою заминку:

— И чтоб меж Ярилиным днём и Купалой, после Троицы, уже здесь всё это богатство мычало и блеяло. Через год-другой-третий сами племенной скотиной расторгуемся. И народу подспорье, ежели коровки вдвое-втрое больше доиться начнут.

Алесь со Ставром только кивнули.

— Глебка, придумай да на бересте разложи, как умеешь, чем бы нам селянам помочь, чтоб лён растить да ткать захотели? Земли́ у нас хватает. Лес потребен ещё долго будет, строиться только начали, почитай, полей больше станет. Надо только по уму дерева́ сводить, не по холмам да буеракам, а с равнин начинать, чтоб пни пожгли, распахали — и сей-сажай на здоровье. Подъёмные им какие-нибудь, от податей освободить, лабазы на пристанях выделить. В общем, сами думайте. Но чтоб через пару лет покупали не мы, а у нас. И лучше, чтоб не снопами, а полотном, да крашеным — оно дороже. Или одёжу готовую, половики, да эти, как их… На стены в Европе от сквозняков вешают, — Всеслав защёлкал пальцами, вспоминая.

— Шпале́ры. У нас их ещё называют «гобелен», — мёртвым голосом произнёс Роже.

— Вот, точно! У Шарукановых войлочные, у нас льняные, шерстяные, ещё какие-нибудь измыслишь. Нарисуют душеспасительное чего-то: королей там, святых, императоров великих, охотничьи сцены, с патриархом вон посоветоваться надо. Не грех ли, владыка, коли начнём мы картины дивные, вытканные цветными нитями, за рубеж продавать? Духоподъёмные. Адовы корчи там, му́ки грешников, Михаила Архангела над Александровой Падью, баб в мыльне?

Вид того, как вытянулись с последними словами Чародея лица советников, был неописуемым. Замычал Гарасим, что вместе с куском буженины, кажется, едва не откусил себе два пальца.

— Ежели только допрежь того, как ткать, получат мастера благословение, — тщательно откашлявшись, ответил патриарх максимально постным тоном.

— Это уж без всяких сомнений! Какое богоугодное дело, да без благословения? — улыбнулся Всеслав, заметив, что Крут и Глеб сдерживают смех из последних сил. — Ладно, то — дела будущие. Сладь мне, княжич, грамоту справную, как нам ткачам с кожемяками подсобить. С лесорубами да пильщиками вышло, должно и тут получиться. А мы в те края что возим?

— Янтарь, меха и зерно, — так же влёт ответил сын, скрывая улыбку.

— Ох и вздорожают они там, чую, — озабоченно вздохнул Чародей. — Диких денег стоить начнут. И везти долго. У нас-то закончились. Все вышли, разом, бывает же такое? Говорят, у половцев появятся теперь, да у югославов, и то нескоро. А те, думаю, Венеции продадут. А уж кому да почём Светлейшая Республика отгружать начнёт — то мне не ведомо. Я ж не колдун?

Первым смеяться начал Крут. И уже скоро хохотал весь зал. Домна, зашедшая было со сложенной новой скатертью в руках, замерла в дверях в нерешительности. То Лютовы по терему летают бегом, срочно всех скликая, будто война на носу, а то смех стоит.

— Во, как раз та парна́я на ум пришла, куда мы тогда в Киеве прямиком из поруба попали. Леське расскажу, она на Домниных красавиц глянет, такое нарисует — прямо со станков рвать станут! — резюмировал великий князь. Под общий гогот мужиков за столом.

Обсудив несколько оставшихся деталей, включая то, под чьими стягами толклись корабли у восточного берега Адриатики, проводив румяную и смущённую Домну, а следом за ней и всех остальных, озадаченных сверх меры, остались с Крутом ждать торговых гостей.

— Ты только мне намекни, если я увлекаться начну, — попросил Всеслав соседа и грозу морей.

— Лады. Как увижу, что ты увлёкся — встану да кишки им выпущу. Нет, просто го́ловы посношу, чтоб не мучались, болезные, — согласился тот.

— Вот оно, хвалёное и известное славянское миролюбие и долготерпение.

— Оно самое, точно. А если не согласится? Артачиться начнёт? — руянин с интересом смотрел на полочанина, о котором за полгода появилось больше страшных баек и небылиц, чем о нём само́м.

— Тогда обложим прямо в гаванях, в устьях, у причалов. Подойдём на полверсты с воды да и спалим их корабли к псам. Те, что останутся. Помяни моё слово, Гнатовы парни оттуда просто так не уйдут. Собор там, не собор, но память о нас останется крепкая, — задумчиво отозвался Чародей.

— Полверсты? С воды? Без сшибки борт к борту? — недоверчиво переспросил Крут, цепко ухватив главное.

— Была бы охота людей гробить да лодьи уродовать. У меня ни малейшей нету. Покажу завтра. Как раз затворники мои сказали, что готовы. Ну, как — сказали? Дали понять, — Всеслав почесал шрам над правой бровью, порадовавшись про себя, что Гната в зале уже не было. А то скроил бы скорбное лицо, а потом всю душу вынул, поучая строгой важности охранения военных тайн.

— Темнишь, друже, — кивнул понятливо Крут.

— На том стоим, брат. Не люблю никому полдела показывать, а тем более наперёд хвастать, — согласился великий князь.

— Но полверсты точно?

— Точно. Три четверти, может. Завтра увидим.

— Интересные у тебя заклинания, Чародей. Вроде, и не сказал ничего — а я уже с дюжину крепостиц в уме отложил, какие твоим колдовством можно с воды по́ ветру пустить. А под ними подвалы ох и бога-а-тые, говорят, — испытующе взглянул на соседа руянин.

— Коли не на наших да не на союзных землях те подвалы, то, думаю, как посвободнее будет — доберёмся обязательно. Тогда за вымя их и пощупаем, — чуть подумав, решил Всеслав.

— Ну ты как скажешь… хоть писца с собой води всегда, записывать за тобой, — развеселился Крут. — Но это я, пожалуй, и так упомню. Подойти на полверсты, выжечь всё, а что останется — взять за вымя!

Руки он при этом вытянул ладонями вперёд в таком жесте, что сразу стало понятно: от животноводства морской демон далёк катастрофически. А вот к разудалым бандитским корпоративам на захваченных землях — ближе гораздо. И если у меня, как врача из далёких, не наступивших пока веков, этот его задор одобрения не вызывал, то Всеслав был с Крутом Гривеничем согласен полностью.

В этом времени всё было как-то проще и честнее. Если кто-то копит богатства, то скорее всего именно для того, чтобы нанять и вооружить на них побольше народу, злого до драки и чужого добра. И указать тем жадным до крови ребяткам на соседа. На чьих землях потом, как на них начнут заново расти хлеба́ и травы, можно будет расселить народец мирный, скучный, простой. Который раз или два в год станет самостоятельно свозить в указанные места харчи и серебришко. А тех с лихвой хватит на прокорм и пропой первым, злым и жадным. Которых вскоре нужно будет науськать на другого соседа, чтоб с жиру не бесились да дурью не маялись. Подойти и отнять активы у вероятного противника Всеслав считал мудрым политическим и верным экономическим решением, со всех сторон правильным. И, кажется, я начинал с ним в этом соглашаться. Ждать, когда соберутся с силами латиняне, или Генрих поймёт, что его поход на юг принёс не только папское богатство и условный контроль над Италией, но и миролюбивых и долготерпеливых славян под самую восточную околицу, нам не улыбалось. И так было, чем заняться. А работать на опережение меня давным-давно учил один старый кореец, Ким. Тренер по боксу в институтской секции.

Поэтому когда в зал вошли два коммивояжёра, пусть и очень влиятельных, мы со Всеславом были вновь единым целым, знающим и цели, и пути к их достижению. И уже точно понимали, как пойдёт беседа с торговыми представителями, замершими у дверей в смятении. Глядя на то, как легендарный воин и мудрый непобедимый вождь Крут Гривенич с видом увлечённого энтузиаста производил, так скажем, маммоскопию методом пальпации какой-то невидимой пациентке. Которую, судя по разлёту его пальцев, мать-природа не обделила ничуть.

Глава 11

Вежливо просим

— Слышь-ка, Крут Гривенич, князь руянский, брат мой разлюбезный, — привлёк внимание увлёкшегося морского кошмара Всеслав, — хорош уже… это самое… мять! Глянь-ка, каких к нам важных да красивых дяденек замело.

Крут повернул кисти открытыми ладонями вверх и резко сжал пальцы в кулаки, как дирижёр, обрывающий симфонию на высокой кульминационной ноте. Или боец, что взял соперника за… другое это самое. И был готов в любой момент резко рвануть вниз и в сторону. Судя по лицам вошедших, им на ум пришла ассоциация не с дирижёром.

— Как велят нам законы гостеприимства и древняя Правда, проходите к столу, люди перехожие, отведайте пищи нашей, промочите горло после дороги дальней. А там, глядишь, и поговорим, коли Боги доведут. На сытый желудок и разговор приятнее. И помирать веселее, чем на голодный, да, друже? — повернулся Чародей ко Круту, подпустив в голос зловещего холода. Роли в допросе этих подозреваемых они распределили давно.

— Это только если меча́ в брюхо не доведётся словить. Тогда-то на пустой живот подыхать легче, говорят. Приятнее. А то ещё, бывает, нож степняцкий, кривой такой, сунут под рёбра и давай его крутить там туда-сюда, туда-сюда, — с каким-то озорством и удалью на самой границе с безумием подхватил Руянин. Видимо, перепутав роль доброго полицейского, как говорили в кино и книжных детективах, с сумасшедшим маньяком. Убедительно вполне выходило, надо сказать. Впечатляюще.

Но гости на этот раз попались не из пугливых. Надо полагать, за свою политическую и торговую карьеры доводилось им говорить и с вождями дикарей, и с предводителями воинов после боя, опьянёнными кровью и недавней победой. И, раз уж оба сидели теперь напротив, каждый раз получалось договариваться.

С честью выдержав наши напрочь дружелюбные и насквозь гостеприимные приветствия, гости почти не дрогнувшими алчными дланями нагребли себе на блюда мяса и пирогов. А вот кубки поднимали двумя руками. Видимо, на всякий случай. Мы с Крутом в это время изучали их внимательно, как будто вырезку в мясном ряду выбирали. С улыбками. Волчьими такими, благостно-довольными, что добыча кушает хорошо, а, значит, будет сытой, жирной, с гладкими боками. И чей оскал из наших больше походил на человечий, я определить бы не взялся.

Они были очень разными. Почти квадратный Винсент с короткой светлой бородой имел рожу практически рязанскую, если б не острый хрящеватый нос и не излишне цепкий, оценивающий взгляд. Который будто бы вслух говорил: «мне всё равно». Венецианский купец от коллеги отличался, как борзая от бульдога, разительно. Стройный, сухой, поджарый и изящный, он больше походил на портреты классических аристократов, виденные мной в музеях и картинных галереях. Но вот взгляд был ровно таким же, как у фриза. Оставалось выяснить, что же он там, с той стороны холодных светло-голубых глаз, высчитывал. Свою цену или нашу?

— Ну что, гости торговые из дальних земель, заморили червячка? — радушным, добрым голосом спросил Чародей, когда оба непростых торговца отставили кубки, а фриз ещё и рыгнул от души.

Фраза хозяина заставила венецианца побледнеть и уставиться на блюда перед ним с брезгливостью и отвращением.

— Здесь так говорят, уважаемый Николо. Означает это: «утолили ли вы первый голод, что точил вас изнутри?», — пояснил Винсент. Показав более глубокое знание нашей речи. — Червей в пище не было. Русы в этом отношении гораздо щепетильнее прочих. Жаб, сырых слизняков и рыбу сами есть не станут и гостям не предложат.

— Спасибо за своевременное пояснение, Винченцо, — сдержанно качнул головой венецианец. Обтерев пальцы платочком и убрав его за пазуху, а после разгладив на своём необычном жилете меховую опушку.

Память Всеслава говорила, что подобные жилеты, как и такие красные тоги, были чем-то вроде малиновых пиджаков из анекдотов моей прошлой жизни. К ним полагались ещё чёрные шапочки, вроде бархатных. Такие же, как та, которую не снял посланец дожа, усаживаясь за стол. Дикари западные.

— А ты хорошо знаешь нашу речь, рекомый Винсентом. Что привело тебя на мои земли на этот раз? — спросил великий князь с прохладной вежливостью. Намекая, о своём знании того, что фриз прибыл на Русь не впервые.

— Я счастлив приветствовать тебя, Всеслав, сын Брячислава, и тебя, Крут, сын Гривеня, — начал он. И по лицу было видно, что даже изображать то счастье, о котором говорил, не собирался. — Меня послал на эти земли, не так давно отошедшие под твою руку, Верховный Совет Западных Держав. Входящие в него уважаемые люди велели мне передать их поздравления и восхищение той скоростью, с какой ты вознёсся из-под земли на великокняжеский престол. С какой принял ты удивительно мудрые и дальновидные решения в части негоции и политики. Твои успехи приковывают взоры многих властителей на западе. Те из них, кто решил действовать силой, уже просчитались и сурово наказаны. Те, кто не придал значения новому яркому метеору на небосводе, по молодости или недомыслию, просчитаются вот-вот. Те, кто направил меня на Русь, передали не только торжественные и громкие слова. Я наделён высочайшими полномочиями в части торговых сделок по землям от Северного моря до внутренних вод Средиземного, к западу от латинян.

То, как едва заметно дрогнул в тени неприятной усмешки уголок рта венецианца, мы со Всеславом заметили лишь потому, что глаз у нас с ним на двоих лишь чисто физиологически было два. На деле же — четыре, из которых одна пара принадлежала воину и вождю, а другая — врачу-хирургу. Тем, кому улавливать мельчайшие детали, быстро делать выводы и оперативно реагировать, знать, на роду было написано.

«А они друг дружку не больно-то любят», — задумчиво протянул Всеслав, пока торгаш важно расписывал, какие блага́ мы сможем получить со всего практически известного и населённого мира, начни работать с ним.

«Не говори-ка, княже. Но хитрый, собака. Силу чует за собой, темнит, не договаривает. Ну, мы не торопимся. И спрашивать умеем», — так же медленно отозвался я.

«Помню я, какой ты спрашивать мастак. А ещё на Ставра наговаривали», — одна из наших душ невозможным образом поёжилась внутри общего тела. Которое привычно и бровью не повело.

— Я понял, чего хотят от меня те, кто прислал тебя, Винсент, — поднял ладонь Всеслав, когда фриз начал по второму кругу рекламировать драгоценные камни и привлёкшую моё внимание камфору из земель, населённых маврами и кафрами. Как раз на том моменте, когда торгаш упомянул о жарких и умелых чернокожих наложницах. — Что с этого получу я и мой народ?

Лицо бородатого голландца чуть дрогнуло. Как, видимо, и шаблоны его мышления, и понятия о мироустройстве. Ну, это мы умеем, конечно. Вроде бы понятный и ожидаемый вопрос «а мне что за это?» сопровождался непонятным, о каком-то народе. Причём тут народ?

— О каком народе ты говоришь, Всеслав? — значительно тише и медленнее, чем только что расписывал прелести жгучих выдумщиц-рабынь, уточнил он, подтверждая нашу правоту.

— Мой, Винсент. Тот, что назвал меня своим князем, даровав мне власть. Тот, что вознёс меня из-под сырой земли на престол, равных которому нет и скоро совсем не будет, — спокойно, как маленькому ребёнку объясняя очевидные вещи, ответил великий князь.

— Ты имеешь в виду жителей Киева? — продолжая ничего не понимать, уточнил торговец. И нижнее правое веко его чуть дрогнуло. Говоря, наверное, о том, что он тоже, как один известный киногерой из моей прошлой жизни, не любил, когда чего-то не понимал.

— Нет. Я имею в виду мой народ, весь. Каждого, кто принял мою волю и исполняет её. Строит города, равных которым в мире нет, прокладывает новые торговые пути, растит детей. И народы держав, союзных моей, что приняли волю своих властителей. И делают нас, меня и каждого из них, сильнее и богаче, — объяснил Всеслав.

— Это, наверное, очень много людей, — вежливо, как ему казалось, кивнул скупой Винни. И природа взяла своё, — вряд ли мы в нашей сделке сможем учесть интересы каждого из них хоть парой кун. Да и стоит ли? Может, лучше будет прибавить несколько сотен гривен к твоей доле?

— Ты, Винсент, в Господа веруешь ли? — спросил внезапно Крут. Таким голосом, что я искренне запереживал за будущее фриза.

— Истинно так, князь. Во Христа Спасителя, в мать его, Пресвя…

— Достаточно Христа, — перебил морской демон. — Значит, на мессах бывал, Святое Писание знаешь?

— В меру скудного разума своего, — торгаш моментально преобразился в смиренного праведника. Видимо, тоже чуя неладное.

— Значит, доводилось тебе слышать, как погнал ваш Бог, который сам себе и сын и отец, пинками из храма торговцев? — Крут смены облика будто не заметил, продолжая говорить ровным голосом. В котором была слышна близкая беда.

— Святые апостолы Иоанн, Марк и Матфей оставили о том память в писанных ими текстах, — подтвердил Винсент. А к дрожи нижнего правого века добавилась трепыхавшаяся жилка на левом виске. Никогда бы не подумал, что смогу подмечать такое.

— Ваш терпеливый Бог, тот, что благословлял убивавших его, не противился злу насилием, один-единственный раз за всю свою недолгую жизнь погнал погаными тряпками со святого места людей. А знаешь, почему, Винни? — последний вопрос прозвучал вкрадчиво, как-то по-змеиному, так, что интересно стало даже мне.

— Потому, что менялы шельмовали, мухлевали, как это ещё по-русски… жульничали! — будто бы даже обрадовался торгаш. — Они давали свою цену за священные сикли*, которые нельзя было купить нигде, первосвященники велели чеканить их только в храмах. Очень выгодное решение, кстати!

* Сикль (или современный шекель) — священная храмовая валюта иудеев, единственно допустимая для любых торговых операций в храме. В древние времена был мерой веса драгоценных металлов — серебра и золота, заимствованной евреями у финикийцев. Во времена земной жизни Христа сикль серебра весом чуть более 11 граммов принимался в качестве уплаты храмовой пошлины.

— Молодец! — искренне похвалил его Крут. — За то, чтоб прийти в храм, построенный Иродом, купить тельца или голубя, отдать его жрецу, чтобы тот выпустил на алтаре кровь, а мясо сжёг, иудеи покупали у храмовых менял монетки. И отдавали их тут же слугам жрецов. Выгодное дело, правда?

— Вот и я о том! — воодушевился было торговец. А я снова вспомнил про старого корейца Кима. Он говорил, что никогда нельзя убирать руку от подбородка и разводить локти, если соперник сыплет приметными длинными ударами. Пропустишь короткий.

— Ваш Бог, Винни, был против этого! Сам! И трое его апостолов записали это! А теперь ты приходишь к властителю земли, предлагая ему деньги, которые чеканят те, кто послал тебя? Чтобы потом за них же продать ему то, в чём он не нуждается? — а вот и короткий прямой. И эффект схожий — вон как жабрами захлопал хрен голландский.

— Ты ставишь его наравне с Господом⁈ — а быстро он оклемался, однако. И сразу в ответ попёр. Держит ударчик, молодец. Да только против лома, как тот же тренер говорил…

— Я, Винсент, не стремлюсь в одном ряду с Богами стоять, — спокойный голос Чародея снова смутил фриза, заставив тут же замолчать. — Дело не в том, наравне с кем мы стоим. Дело в том, как мы это делаем и для чего. Свою цель я знаю. Она не в том, чтоб набрать побольше золота. Мой брат Крут говорил о том, что забывших заповеди, живущих не по чести и Правде, сам Христос погнал погаными тряпками. И велел делать так впредь каждому доброму христианину.

— Так ты же… — он только что руками рот не зажал, сообразив, что сейчас не самое удачное время и место для религиозных диспутов.

— Да, торговец. Я верю в своих Богов. Но тот, кому молишься ты, учил той же самой чести и той же самой Правде, какой до него учили Зороастр, Дельфийские оракулы, почитатели Кухулина или Святовита. И мне не важно, кто из них был первым, раз они говорили одно и то же.

А вот тут старый тренер, пожалуй, начал бы считать, выкидывая по одному пальцы. Это был совершенно точно нокдаун.

— А теперь скажу я, Винсент. Ты найдёшь всех славян, кого ты сам, твои люди или твои единоплеменники продали, как скотину. Ты выкупишь тех, кто сам этого захочет. И привезёшь на те земли, откуда они родом. Каждой семье выдашь гривну золотом. И по гривне — за каждого, кто до светлого дня не дожил. Когда это моё условие будет выполнено, мы продолжим разговор. А до той поры в землях моих и союзных не будет ни торговли, ни жизни выходцам из Нижних Земель. Мы потерпим без ваших тряпок, шкур и даже без соли.

— Но… Это же… Как я это сделаю? — «Семь! Восемь! Девять!»…

— Мне всё равно, Винценцо. Мне всё равно.

«Аут!» — воскликнул бы старый кореец.

Когда за озиравшимся ссутулившимся фризом закрылись двери, заговорил Николо Контарини.

— Полагаю, великий князь, мы сможем обсудить сроки, в которые корабли Светлейшей Республики доставят на твои земли твоих соплеменников?

— А вот этот мне по сердцу! — воскликнул удивлённый Крут.

— Да, не безнадёжен, — согласился Всеслав.

С венецианским купцом задержались дольше. Приглашали Глеба и Третьяка, звали и Алеся для отправки срочных телеграмм. Всё-таки, кто бы что ни говорил, но пуганая ворона гораздо более договороспособна, чем непуганая. Орды половцев, появившиеся на восточном берегу Адриатики, как чума, сразу и из ниоткуда, навели дожа и Большой Совет на вполне правильные мысли. С которыми и прибыл к нам его двоюродный брат. Он не стал сватать ни драгоценностей, ни алхимических, гностических или прочих эзотерических святынь, ни разноцветных баб. Николо вежливо интересовался, в чём именно есть потребность у князя и его народа, и не будет ли уважаемый Всеслав столь любезен, чтобы допустить на свои торжища его соплеменников и сородичей. Его венценосный кузен не претендовал на земли, отошедшие к Югославии, но был бы не против, если бы его кораблям было позволено пользоваться тамошними портами и доками.

Хотя «венценосный» — это я, конечно, по привычке так подумал. Память Всеслава содержала слышанные от кого-то рассказы о том, что за венцы носили тамошние венецианские руководители. Вспомнились и мне какие-то картины не то из Эрмитажа, не то из Третьяковки, на которых были изображены надменные старцы, явно с проблемными почками и печенью, судя по лицам и глазам. На головах у них были явно очень дорогие, но крайне странного вида колпаки с вытянутым рОгом на затылке. Пожалуй, в двадцать первом веке подобный головной убор был бы не только путёвкой в сумасшедший дом, но и прямым доказательством существования инопланетян или рептилоидов. Хотя, в покинутом мной времени и без этого парчового безобразия конспирологам хватало всякой ерунды.

С Николо расставались значительно теплее, он даже за руку попрощался с обоими князьями. Ладонь посланника была твёрдой, хоть и влажноватой. Ну да, мы с Крутом немного отошли от выбранных заранее амплуа доброго и злого тиунов-полицейских. Но, как оказалось, импровизация тоже вполне удалась. То, что говорил в одном замечательном фильме прекрасный артист-фронтовик с добрыми глазами про лучшее оружие вОра, помогло нам и на этот раз. Чародей и морской демон были предельно вежливыми, никого не убили, и даже не деформировали. Старались, как могли, в общем, и усилия их были вознаграждены. По крайней мере, Глеб смотрел на подписанную венецианским купцом грамотку с таким видом, будто в лотерею выиграл.

Глава 12

Княжеские будни

Мы перешучивались с Крутом, обкатывая, как речка камешки, отдельные моменты проведённых переговоров. Прошедших, может, и не идеально, но близко к тому. Руянин удивлял нежданной театральностью и артистизмом, в лицах изображая покинувших нас высоких посланцев. Выходило забавно. Пока за окном не заорала сойка.

Ян Немой, привычно стоявший у дверного косяка элементом интерьера, левой рукой рванул дверь на себя, а правой — швырковые ножи из нагрудной перевязи-портупеи. Два разом. Он их и метать так умел, с маху, что в мишень размером со спичечный коробок они метров с пятнадцати вбивались на расстоянии в полпальца один от другого. Постояв в напряженной позе несколько секунд, он повернулся к Вару, неуловимо сдвинувшемуся со своего поста и стоявшему теперь между нами с Крутом и открытым по тёплому времени окном. Пальцы Немого заплясали.

— Третьяк. Внук Третьяка. Высоко. Падать. Голубятня? Дышит ли? — Вар читал их «глухонемой телеграф» напряжённо, дублируя вслух и одновременно уточняя. Но мне и этого хватило.

— Дару, Лесю и Федьку в лазарет бегом! — рявкнул Всеслав так, что и на подворье, пожалуй, услышали, даже сквозь поднимавшийся шум и крики.

А сам одним движением перекатился через стол, поднырнул под рукой ставшего вдруг медленным и неловким Вара и вы́сигнул в окно.

Нет, я знал расположение построек на подворье досконально, как и князь. Но и для меня этот маршрут до лазарета оказался неожиданным. В паре метров под окном совещательного зала была довольно покатая крыша гульбища. На ней с несвойственной должности растерянностью на лицах стояли вооружённые Гнатовы, глядя за тем, как над их головами вместе с неловко задетой плечом рамой вылетал соколом великий князь Полоцкий. Но очнулись, слава Богам, быстро. И успели чуть пригасить скорость переката, в который ушёл Чародей. Этого «чуть» хватило для того, чтобы не скатиться с гульбища на утоптанную в камень землю подворья кубарем, а успеть оттолкнуться правой и сменить траекторию на более щадящую. И уже вылезая, отплёвываясь от душистого и чудесно мягкого сена, я заметил, как следом за Варом из окошка выпрыгнул и Крут Гривенич. Вар-то ладно, у него скатка за спиной с моим военно-полевым хирургическим набором. А этот-то куда, да с мечом в руке?

Но мысль о летучем руянине думалась где-то на заднем фоне, далеко. Пока мощными, долгими прыжками, будто и вовсе земли не касаясь, летел Всеслав-Чародей к крыльцу лазарета. А я смотрел по сторонам и под ноги.

Старый Третьяк сидел посреди двора, чего себе не позволял, наверное, будучи даже сопливым мальцом. Он, как говорила Всеславова память с самых детских лет, никогда без дела на одном месте не задерживался. А сейчас вот смотрел в одну точку остановившимися глазами. И губы синие. Не инфаркт бы, вот не ко времени-то! Но к нему уже спешил Федос, растягивая на бегу торбу с нашитым красным крестом. Да, я и тут ввёл привычную мне маркировку. И кресты те на сумках, повозках или нарукавных повязках люди уже провожали почтительными взглядами. Инок Феодосий, лучший, пожалуй, терапевт на сотни вёрст вокруг, уже одной рукой оттягивал веко Третьяка, а другой ловил пульс на сонной, когда я влетел в распахнутые двери лазарета.

Крови по пути было мало, считанные капли. На столе, где лежал Званко, белоголовый малыш лет восьми, чуть больше. Потому что открытые переломы обеих ног и одной руки бескровными не бывают. Но губы чистые, хоть и бледные до синевы. И дышит сам. Хоть и слабо. Но пока живой. Значит, есть шансы и этого у костлявой отыграть.

— Что делать? — Дара дышала тяжело, натягивая халат. Не на таких сроках бегом бегать, не подумал я что-то.

— Леся, обезбол по весу, — у неё рука лёгкая, внутривенные выходят, как бы не лучше, чем у меня. — Федь, с трубкой рядом будь. Забудет, как дышать — поможешь. Свена сюда. Сказать: «кольца, спицы и проволоку». Вставай в головах, Дарён. Не успеет снадобье помочь — напоёшь Звану колыбельную. Как ты?

— Хорошо всё. Напугал ты. Голосина такой, будто весь Полоцк разом помирать взялся, — успокаивается, вроде, хоть и волнуется сильно, слышно по голосу.

— Дай я спробую, матушка-княгиня, — Леська вытянула из вены мальчишки иглу. Непривычно видеть непрозрачные шприцы, конечно, но с насечкой на поршне лишнего не наберёшь, а стучать по корпусу, выгоняя возможные невидимые пузырьки, все уже приучились.

— А и вправду, сядь посиди, мать, дай дочке поучиться. Да гляди, чтоб не напутала чего, — согласился я, срезая лишние тряпки. Был бы поменьше — в рубашонке бы бегал, её распороть да стянуть, а тут и порточки уже, и косоворотка, как у взрослого. Очень он гордился, что дед к работе в терема́х допускать начал, по пятам за ним ходил, всё запоминал. Толковый паренёк.

— Не помешаю ли, друже? — голос Крута был напряжённым, но ровным. Такой семь вёрст промчит волчьим скоком — не запыхается.

— Меч только спрячь, да халат вон накинь. Тут враг другой, от него большим мечом не отмахаться, — ответил я, не оборачиваясь. Дерьмовые переломы, осколков много. Но получше минно-взрывных травм, конечно.

«Да что ж ты за страсти-то такие показываешь каждый раз!» — охнул внутри Всеслав.

«Чем богаты. Это ты ещё молодец, что не поехал на Александровой Пади смотреть, куда Лешко бочонки те с громовиком сбрасывал. Спал бы плохо, если б спал вообще», — отозвался я, осматривая правую ногу. Повёрнутую под неправильным, неестественным и от этого неприятным углом.

«Мне и того, что с той мели видно было, хватило. Руки-ноги-головы вразлёт. Как вы выжили-то в своём грядущем?» — он обычно менее общительный в таких ситуациях. Проняло, видать.

«С трудом. Не мешай!» — буркнул я. И Чародей внутри притих.

Когда сводил осколки-отломки, Званко не ко времени очнулся. И заорал пронзительно, хрипло, страшно, как восьмилетним не следовало. Да никому не следовало бы, если по-хорошему. Но случалось. У стены кашлянул и переступил с ноги на ногу Крут. И тут же запела Леся. А с лавки, куда присела так, чтобы не заслонять свет из окошка, подключилась и Дарёна. Они, видимо, как-то приловчились петь на два голоса так, чтобы и остальных не «рубило», и эффект был лучше: мальчонка затих буквально на третьем слове.

В дверь, пыхтя и отдуваясь, влез Свен.

— Батюшка-князь, тут всё, как раз отварил, горячие ещё! — выпалил он.

Мелькнула тень справа, и Ян Немой начал раскладывать на тряпице приставного столика серебро: кольца с защёлкивающимся замко́м, спицы и проволоку, нарубленную и мотка́ми.

За окном уже стояли красно-синие сумерки, когда я отошёл от стола и со слышимым хрустом потянулся, выпрямляя спину.

— С маковым настоем не части, лучше Лесю вон покличь, — велел я Феодосию, размываясь.

— А я тут останусь, присмотрю, — тут же отозвалась названая дочь. Они с Дарёной пели ещё дважды, и я прямо по перевязанным сосудам своими глазами видел, как утихал пульс, вскинутый было лютой болью.

— Ещё лучше. Завтра приду, гляну. Если ладно всё пойдёт, к осени на ноги встанет, а по зиме и на коньки, как мечтал. Свен, скуёшь конёчки ему? — усталость, которую привычно не замечал, оперируя, навалилась так, что аж к полу гнула. Как всегда.

— Две дюжины готовы уж, княже. Ратники натащили железа латинского, для сынков да для себя заказывали. Излишки забирать отказались, велели про запас наделать для ребят, кому купить не под силу, — прогудел кузнец, смущённо.

Во как. Железо, стоившее прилично, забирать не стали, на спортшколу да хоккейную секцию пожертвовали. Ледняную то есть, да. Неплохо живут войска, не бедствуют. Хотя, с той Пади, наверное, до сих пор кошками-якорями со дна трофеи достают.

«Ага. И раков. С собаку размером», — не удержался Всеслав.

— Вот и хорошо. И ребятки при деле, и добро не пропало. Пошли на воздух уже. Феодосий, что там с Третьяком?

— Грудь запекло, да, вроде как, оту́добел с настоя лекарского, — отозвался монах, бережно убирая не пригодившийся инвентарь.

— Тоже хорошо. Я б, признаться, тоже чего-нибудь лекарского принял, — кивнул князь, занявший моё-своё место и ощутив всю прелесть работы хирурга, продлившейся едва ли не полдня.

— Так там, поди, Домна на крыльце опять, с подносом своим, — подал голос Вар. И сглотнул. Ассистентам тоже тяжело, конечно. — У ней как чуйка на это дело. Не баба, а хорт ловчий.

— Гляди, ей об том не ляпни, — сварливо, но точно в шутку сказала великая княгиня, — а то и тебя тряпкой отходит. Будешь нетопырь шлёпанный…

За этими мирными беседами вышли на двор.

Вар оказался прав. Перед крыльцом стоял складной столец и хитрые кресла-шезлонги, которые тут называли «киевскими» или «Всеславовыми». А зав столовой и впрямь стояла прямо возле ступенек с неизменным подносом. За моим плечом хмыкнул Крут. Не то в очередной раз поразившись тому, что тут все сплошь колдуны, через стенку видящие да грядущее читающие наперёд, не то отметив, как хорошо смотрелась статная Домна в закатных лучах. А чего? Почему бы морскому демону и не быть чуточку романтиком?

— Храни тебя Боги, Всеславушка! — раздалось справа, и в ноги князю рухнул ключник, обхватив руками сафьяновые Чародеевы сапоги.

Вот те на. Лет тридцать с большим гаком так не называл, кажется. С той самой поры, как они, отец, Третьяк и отцов воевода Борислав, посадили маленького княжича «на́ конь». С той поры мальчик считался отроком и спрос с него был другой. Кого а семь лет сажали, кого в десять. Сыновей княжьих обычно раньше. Всеслав сел не то а три, не то в четыре года.

Судя по румяному лицу и характерному аромату, помирать от инфаркта в ближайшее время ключник не планировал. А глядя на то, как внимательно принялась изучать тёмное вечернее небо Домна, можно было предположить с уверенностью, кто именно так успешно реанимировал деда.

— Встань, Третьяк, не срамись при гостях, и меня не срами, — смутился Чародей.

— Не встану! Руки да ноги лобызать, пыль под сапогами… С того света вынул Званко, с-под носу у Мары-Марьяны увёл! Я ж видал, как он грянулся! Ох, как вспомню — сердце заходится, — зачастил путано ключник. И вправду порываясь прижаться к сапогу.

— Так! А ну, отставить блажить! Ты муж смысленный, лета́ми убелённый, или баба со взвозу⁈ — гаркнул вовсе растерявшийся великий князь. — Усадить отцова товарища одесную меня да чарку ему полную, чтоб за здравие внука и скорейшее избавление от недуга выпил!

Вар с Немым оторвали вклещившегося было в княжью обувь ключника, а Домна ухитрилась, не качнув подносом, набулькать из фляги в кубок для морсу. В большой. Деда усадили на кресло и дали испить. Ударная доза своё дело сделала: пустую чарку Ян принял из ослабевших рук.

— Княже, притомился дядька Третьяк. Дозволь в ложницу проводить его? — спокойно спросил Вар, придерживая сползавшего с сидения ключника, словно сделавшегося студенистым.

— Дозволяю! — важно кивнул Всеслав, глядя, как деда бережно уносят одни крепкие руки, и передают в другие, ещё крепче. Вавила, тот самый здоровяк из Ждановых, взял ключника на ручки и бережно унёс в сторону терема, только что не покачивая убаюкивающе и колыбельную не напевая.

— Доберусь я до этого Антония, ей-Богу, доберусь! Чего он опять взялся в настойки свои сыпать? Грибы, не иначе! Он, пень печорский, в них тот ещё знаток, — с неискренним недовольством бурчал Чародей, усаживаясь. — Ну, други и подруги, за здравие Звана, сына Первушина, внука Третьякова!

На вечерней прохладе оказалось так хорошо и душевно, что в терем решили не ходить. Домна отошла было куда-то, но вскоре вернулась со Ждановыми, что несли пару столов и лавки к ним. Подтянулись и Гнат с Яробоем, Крутовым воеводой, и сотники, и Буривой с отцом Иваном. Дарёна, пошептав мужу, чтоб долго не гулял, поклонилась гостям, пожелала доброго вечера и ушла с Домной в терем.

— Я-то сперва думал — сын его, — рассказывал патриарху морской демон, оживлённо жестикулируя. Но умудряясь как-то не проливать из зажатого в пальцах лафитничка ни капли. — Моргнуть же не успел, махом всё вышло. Только что парни друг с дружкой переговаривались, один вслух, другой на пальцах, и тут — бах!

И тут не оплошал князь руянский, точно под усы себе рюмку намахнул, хрумкнул капустным листком, и продолжил:

— Только что с великим князем сидел рука об руку, а тут через стол тень серая, прыг — и в окно, да вместе с рамой! Я и решил, что родной ему парнишка-то.

— А у нас, княже, чужих-то нету теперь. И раньше редко случалось, чтоб детки без родни да без пригляду оставались, а теперь и вовсе ни единого. При церквах да храмах моих, в лесах да кущах Буривоевых, — отец Иван уважительно кивнул на жевавшего и слушавшего великого волхва, — для сирот да стариков приюты устроены. Поперву-то с князя-батюшки личной казны содержались, а нынче уж и потраченное вернули, да в прибыток вышли. А вроде бы — старые да малые?

— Про ратников резных знаю, как же, — кивнул с улыбкой Крут. — Мои меньши́е только что усы не повыдергнули мне, прознав, куда пойду: «привези, тятя, дружинных Всеславовых! У меня мечника нету, а у Гуньки есть! А мне конника, на лошадке!».

При воспоминании о детях лицо его посветлело.

— Алесь, проследи, чтоб собрали по дружине княжичам. Сколь малы́х-то у тебя, друже? — уточнил Всеслав.

— Трое, — улыбнулся ещё шире Крут. — Старшие два уже с большими, с настоящими играют, а этим пока для науки и деревянные сгодятся. Спасибо за подарок, к нам редко доплывают, по случаю собирал вот им.

— Не на чем, брат, не на чем. Родня же, не чужие люди. А то гляди, выстроишь своих завтра, Леська моя их на бересте намалюет, глядишь, к отъезду и свою дружину деревянную заберёшь у мастеров? Справа-то у нас хоть и не сильно, а разная. Да вон знаков солнечных ваших им на щитах вырежут. Думаю, красиво получится, — предложил великий князь.

— Ловко придумал! А я к тем мастерам, если позволишь, своих пару-тройку пришлю, чтоб умение перенять.

— О чём разговор? Алесь, предупреди Кондрата, чтоб помог родичам.

— Кой пёс его на голубятню-то понёс? — этот вопрос интересовал Всеслава весь день, а узнать довелось только ближе к ночи.

— Да он с малолетства за ними глядеть любил. А как дед с собой брать стал да к делу приставил, сам вызвался водицу да зерно им носить. Пыхтит, бывало, а бадейку тащит. Поставит, передохнёт маленько — и дальше. Настырный, — с нежданной теплотой отозвался Вар. И Немой кивнул согласно.

— Я гляжу, у тебя тут от ма́ла до вели́ка всяк при деле, друже, — задумчиво проговорил Крут. — Яробой вон говорил, один из наших шуганул было мальцов-огольцов от конюшни, так те вмиг ножики повыхватывали, да будто на глазах их чуть не втрое больше стало. Насилу какой-то убогий унял волчат твоих. Но, говорили, на диво быстро. Только промычал что-то да, вроде, щёлкнул — и пусто вокруг, как сквозь землю провалились.

— Ты дай знать своим, чтоб того убогого, наставника Кузьму, не обижали. Он ребятишек справно учит, они в нём души не чают. Давеча один ратник из далёких земель толкнул его по незнанию. Так ребятки всю их дружину в ножи взяли да едва на окрошку не пустили. Хорошо, Кузька вовремя щёлкнуть успел. А то объясняй потом их царю, куда детишки его дружинных заиграли. А там народ горячий, — Всеслав говорил неторопливо, расслабленно. Но что-то в Варовых словах не давало ему покоя. Цеплялось, тревожило, как камешек в сапоге.

— Южане? — с пониманием кивнул Крут.

— Да, из тех примерно краёв, — начал было Чародей, но замолчал вдруг. Да так, что нетопыри аж заозирались в поисках угрозы.

Мальчик полез на голубятню не в первый раз, не из озорства. Он бывал там часто. Поднимался и не с пустыми руками.

— Алесь, после утренних вестей с юга были ли птички? — спросил Всеслав. И голос его был таким, что напряглись за столом уже все.

— Нет, княже, не было с той поры, — растерянно отозвался конный связист.

— А ждём ли?

— Как не ждать, ждём, и с Гнезно, и с Эстер…

— Кто в голубятню отряжен из твоих сегодня? — жёстко перебил его Чародей. — Когда видал его крайний раз?

— Ах ты ж ма-а-ать!… — полная злобы и досады фраза Гната ещё, кажется, звучала над столом, а самого его уже не было.

Вар, оказавшийся откуда-то за спиной, крикнул соколом. Тут же донёсся ответный крик. Со стороны нашей с женой и сыном спальни. Хищная перекличка разлеталась над тёмным подворьем, как сигнал к повышенной боеготовности. До тех пор, пока с еле заметной в темноте голубятни не раздался надрывный крик иволги. Сигнал тревоги.

Глава 13

Змеиное отродье

Иволгин клич подействовал на всех, и наших, и руян, но немного по-разному.

Увидев, как за минуту от силы ощетинились крыши стрелами, а вдоль стен сами собой понаросли богатыри, вроде того, что унёс на руках Всеславова ключника, Яробой очутился за спиной своего князя, с двумя мечами в руках.

На голубятне что-то блеснуло, будто кто искру высек, и запылал факел. Кто-то, невидимый за ярким огнём, передавал знаки.

Отец Иван, удивив сильнее других, поднёс к усам хитро сложенные пальцы, глубоко вдохнул — и выдал такой перелив, что сам Соловей-разбойник наверняка зарыдал бы от резко развившегося комплекса неполноценности. Казалось, от патриархова по́свиста не только посуда со стола поспрыгивает, но того гляди и люди снопами повалятся. А когда изводящий звук стих, в заложенных ушах загудело. Честно конфискованный в Новгороде колокол Полоцкой Софии запел набат.

— Так вот ты каков, святейший владыка, — громче обычного протянул Крут. Уши явно заложило и ему. Одной ладонью он похлопывал по правому, пытаясь, наверное, вернуть нормальный слух, а второй, вскинутой над головой, подавал какие-то свои знаки, на которые с привычным нечитаемым выражением изуродованного лица очень внимательно смотрел Немой.

— Уж каков есть. Так бы ты и на пятый день не спознал меня, Крутка, — криво усмехнулся патриарх. Ставший ещё загадочнее, хотя и до сих пор было вполне достаточно.

— Так, обниматься да байки травить после будем, — повысил голос и Всеслав. — Брат, вели своим из дружинной избы всем вместе выйти да перед тобой строем встать. А то так впотьмах и до беды недалеко.

Будто в ответ на его слова из окон и гульбищ показались какие-то кривые палки с привязанными светильниками. Кое-где висели, чуть подрагивая, по два сразу. За одной из таких «фар-фонарей» великий князь, прищурившись, разглядел бледную, с закушенной губой, Домнину «лебёдушку». А кривая палка оказалась коромыслом. Остальная иллюминация висела на рукоятках мётел и ухватов. На подворье стало, конечно, не как днём, но ли́ца уже различались.

— Безоружным строиться велишь? — без эмоций уточнил Крут. Кажется, без эмоций.

— Мне без разницы. Им, — качнул Всеслав головой в сторону крыш, — тоже. Всем говорю, — голос его загромыхал между ударами колокола на Софии, — Крут Гривенич и люди его — братья мне! Не хватать, не вязать, первыми не лезть! Если, упаси Боги, дурное удумают — на мне вина, мне и ответ держать! Как всегда.

Последнюю фразу, сказанную еле уловимо, услышал только Крут. Смотревший твёрдо на Чародея, который тоже с него глаз не сводил.

— Добро. Верю, — ответил морской кошмар лесному. — Найдём того, кто паскудство такое учинил — отдай мне его. Уж больно задумка твоя с муравьями рыжими запомнилась мне.

— Могу не успеть. Если Гнатовым попадётся — наверняка пожёванным вернут. Или рваным. Или не целиком, — Всеслав смотрел на шагающего быстро к нам Рысь в группе своих, что на ходу раздавал приказы, и воины его по одному растворялись в темноте. Которой, вроде, особо уже и не было.

— Ну, хоть так, — жёстко ухмыльнулся Крут. — Тоже пойдёт.

— Твои, княже, живы-здоровы все, под спудом уже, Лют с ними, — начал великокняжеский воевода с главного, за что Чародей кивнул ему благодарно.

Молодцы, быстро как в тайный город, под землю, всех перевели. Там, я по прошлой учебной эвакуации помнил, поди найди кого ещё. Кто задним бежит, светильники задувает. Три поворота — и руки́ своей, следом идя, не разглядишь. А поворотов тех там хватает. И ловушек таких, что самим страшно. И механических, и живых вполне. Но те, живые, ещё страшнее. Гнат тогда, помню, полутушу свиную в тёмный коридор бросил, я ещё удивлялся, чего это он попёр её под землю? Решил, что про запас, продовольственный. Потом, как светильники зажгли, с пола о́брезь собирали. Гуляш. Для рагу заготовку. Четверо нетопырей в стенных нишах, по два меча при каждом. Говорю же — страшное дело.

— Ступенька, перильце внешнее и три балясины подпилены, — продолжил доклад Рысь. — Опилки в одном только месте остались, мелкие, везде сдули или подмели, вражины. Чем и сделали-то?

— Цепочкой хитрой, той, что в зубе умещается, — ответил Чародей. И Ставр ахнул.

— И вправду ведь! А я гадал всю дорогу! — судя по каменному лицу Гната и его неживому голосу, он был злее всех чертей на свете. И во тьме.

— Дежурный? — Всеславов голос на воеводин стал похож чрезвычайно. Сидевший напротив патриарх кашлянул.

— Стёпка был сегодня. Нет больше Стёпки. Как живой там лежит, в струну вытянутый. Холодный, — Рысь говорил, как тот Левитановский метроном.

— После новостей с юга убили. Голубь, что ту весть принёс, точно наш ли, с колечком? — у наших и пометки со Всеславовым знаком на крылах были, и проволочные колечки малые, что в полёте не мешались. И каждый знал, что за такого голубя награда полагалась, если раненого или мёртвого ратникам передать.

— Голубей теперь тоже нету у нас. И какой из них, мятых да удавленных, со свёрнутыми головами, с утра прибыл — не узнать.

— Алесь, какой от югославов весть принёс? — Всеслав уставился на старшину связистов-кавалеристов, пытаясь сделать и тон, и взгляд хоть немного похожими на людские. Но без успеха.

— Так Пегий наш, из тех, что от Бурого да Хохлатки народились, — начал было частить тот, но напоролся, как на встречные стрелы, на горящие яростью взоры Чародея и Рыси, охнул, соскочил с лавки и рванул в сторону голубятни.

— Что без связи остались — худо. Но то, что с собой гады птичек не забрали — очень хорошо, — Всеслав явно пытался обуздать гнев логикой. И был совершенно прав. Начни мы строить, обыскивать и наверняка убивать направо и налево чужих и своих — добра бы не было точно.

— Почему это? — уточнил хрипло Ставр.

— Потому что, помчи наши голуби по всем весям чужую волю, было бы хуже гораздо, — задумчиво пояснил великий князь. — И от югославов ещё поди знай, правда пришла или де́за…

— Кто? — хором напряжённо спросили патриарх и великий волхв.

— Дезинформация, — поморщившись от того, что выдал слово из моего лексикона, пояснил Всеслав. — От латинского «informare», сообщать, доносить, и «dis» — неправильно, не так.

Патриарх кивнул сразу, едва первое слово услышал. Волхв — дождавшись полного перевода. В латыни он был предсказуемо слабее подкован.

— А весело у тебя тут, друже, весело. Не соскучишься, — протянул Крут. Слушая одним, левым ухом Яробоя, докладывавшего что-то, прикрыв губы ладонью совсем по-чекистски.

— Да я б приплатил уже кому-нибудь, чтоб поскучать малость, брат. Но ни одна падла золотом не берёт, всё норовят землёй родной или животами люда русского взять. А тут ты мои правила знаешь. Я этим не торгую. И не торгуюсь, — ответил Чародей. Глядя через плечо, как за спинами, его и Крута, сидевших бок о бок, строилась дружина руян.

Молодые парни и взрослые дядьки стояли рядом, одинаковые, длинноусые и бритые. Чубы-оселедцы были у старшин, стоявших во главе каждого из отрядов. И перед каждым из них было аккуратно сложено оружие подчинённых. Дружина морских волков стояла с пустыми руками, но ни злобы, ни опасения на лицах их не было. Слева из темени послышался странный звук, будто кто-то подавился. И продолжал давиться, приближаясь.

— Этого-то певуна какие черти несут? — недовольно буркнул Ставр, даже не обернувшись.

— Известно какие. Его самого́ выученики, поди, — предположил Рысь, щурясь во мрак. И не ошибся.

На сцепленных замко́м руках наставника мчали рысцой старшие из мелких негодяев. Остальные труси́ли следом. С ножами в руках. Тревогу ж сигналили, значит, всем надо быть в готовности. А семь тебе лет или семьдесят — кому какое дело?

— Тише, Кузь, зайдёшься. Знаками давай, — велел наставнику Всеслав. И сразу перевёл взгляд на Вара.

— Видели. Высоко. Голубятня? Чужой. Спешно. Званко? — моментально заработал «синхронист с глухонемого».

— Кто видел? — Всеслав опять не стал дослушивать до конца, сразу поняв главное. Ну хоть в окно на этот раз не вышел — спешки, вроде, не было пока. Кстати… — Гнат, закрыть город!

— Уже, сразу, — привычно отозвался воевода, которому тоже что-то шептал на ухо один из подбежавших нетопырей. Точно так же, как Яробой только что, прикрыв губы ладонью. В разных местах жили, у разных людей учились, а служба одна была, потому и методы схожие.

Из группы мелких пакостников, будущих нетопырей, крупных специалистов по причинению добра и нанесению справедливости при помощи паники и телесных повреждений, вышел, явно робея, но стараясь держаться молодцом, щуплый мальчонка, может, чуть старше Третьякова внука.

— Говори, сынок, — вдруг попросил, а не приказал Крут. И покосился на Всеслава едва ли не виновато: извини, дескать, не утерпел, вперёд влез.

— Назовись, — велел Чародей, рассматривая ребёнка со степняцким кривым ножом. Который на просьбу чужого князя отреагировал лишь тем, что насупился и переступил с ноги на ногу.

— Младший отрок малой дружины Игнатка! — вытянувшись, звонко отозвался он сразу же.

— Тёзка воеводы? Подрастёшь — справным воем станешь. Что видел, отрок? — спросил Всеслав.

— Со внуком ключника Третьяка на подворье был с утра. За голубями глядели, их ратник дядька Степан как раз полетать выпустил. Красивые они, — мальчишка, смутившись, шмыгнул носом и утёр его тыльной стороной ладони. Не выпуская ножа. — После дядька Степан убежал до сотника Алеся. Знать, ве́сти понёс. Как раз один буро-пегий прилетел, вчера не было такого.

— Не торопись, Игнатка, и не робей. Глаз острый у тебя, да памятлив ты, это для нетопыря первое дело, — подбодрил и одновременно чуть успокоил его великий князь. — Вспоминай дальше, да ни одной мелочи не забудь. С твоих слов старши́ны да советники мои много пользы добудут, чую.

Малец, вроде, чуть расслабился, вздохнул глубоко и прерывисто, как умеют дети, выдохнул и продолжил:

— Дядька Степан вернулся. Мы со Званом решили зерна да водицы свежей снести наверх. От колодца шли когда, из голубятни ратник вышел, да спускаться начал. Остановился ещё да присел, сапог, что ли, поправить. Мы тогда ещё со Званко решили — вот растяпа, обувку справную найти не смог.

— Как высоко присел он? — голос Рыси звучал по-прежнему безжизненно и сухо.

— На четвёртой или пятой ступеньке, сверху если, — раскрыв глаза ещё шире, ответил воеводе отрок.

Гнат повернул голову ко Всеславу и кивнул. Значит, именно там и были пропи́лы, откуда упал внук Третьяка.

— Продолжай, Игнатка, — качнул ладонью Всеслав.

— Он спустился да к дружинной избе пошёл, неспешно так. Меня тогда Митроха, то есть старший отрок Митроха, позвал. Я побёг, а Званко зерно понёс голубям-то. Да и навернулся оттудова, с вышины са́мой. А верно, что ему ноги отняли? — не выдержало детское любопытство. Страх часто разжигает интерес, а в детях — почти всегда.

— Брешут, — спокойно ответил великий князь, глядя, как одинаково закатили глаза́ на неуставной вопрос воевода с наставником. Три гла́за на двоих. — Он по зиме ещё в ледню с вами гонять будет. А вот килу́ летом пропустить ему придётся. Поможешь другу заново ходить-то выучиться, отрок? Не для того мы его у Мары-Марьяны из-под носу увели, чтоб над ним, хромым поначалу, потешались.

— Он друг мне, князь-батюшка. Над болью или увечьем друга насмехаться — срам! Так наставник Кузьма учит, — серьёзно, совсем не по-детски ответил мальчик.

— Верно учит. А ратника того, что сапоги натягивать не умеет, ты хорошо ли упомнил? — вернулся к допросу Всеслав.

— Вроде, да, — кивнул белой головой Игнатка.

— Чей он? Чьей сотни?

— А не наш, вроде, — задумавшись, выдал удивлённый мальчик. — Он по двору-то шёл, как дома у себя. А я вспоминаю вот — клейма-то твоего на голенище и не было! На сапог-то я точно глянул. А на морду он неприметный какой-то, тусклый, будто серый, вроде.

— Рост помнишь?

— Да… Аршин… да вершков… — он поднял пальцы и задумался, глядя на них, так, что аж вспотел. Но времени, мы с князем чуяли, для калькуляций не было вовсе.

— Гнат!

— Климов десяток! — рявкнул Рысь, так, что мальчонка аж подскочил.

Воевода вытянул руку в сторону, и в ряд за ней будто бы из воздуха возникли бойцы.

— Не труди ум, пальцем ткни в того, кто ростом схож, — велел Гнат уже почти нормальным голосом.

— Дядька Андрусь! Точно, тот такой же был! — просиял Игнатка, избежав арифметики, которую, видимо, взаимно недолюбливал.

Ратники слитно сделали шаг назад, оставив одного Андрея.

— А теперь, отрок Игнатка, ближе подойди ко мне, а на вопросы отвечай негромко, понял? — чуть тише велел Чародей. — Янко, очень, Очень внимательно пусть смотрят твои.

— Та-а-ак, кня-аже, — протянул латгал, выдав напряжение, невидимое внешне, параллельно делая над головой какие-то жесты, два или три. И с крыш донеслись щелчки взводимых самострелов.

— Гарась, ну-ка прими отрока на коленки-то! Иначе не видать его за столом будет, — хрипло, но как-то по-доброму, как мудрый дедушка, велел Ставр великану-древлянину.

— Не робей, малец, иди сюда, — прогудел тот, повернувшись на лавке вполоборота.

Побледневший Игнатка растерянно обернулся на Кузьму. Тот кивнул. И мальчик шагнул к косматому медведю, только что не зажмурившись, как в огонь. Гарасим подхватил его лапищей одним движением, которое отрок вряд ли успел и разглядеть, и умостил к себе на колени. Устроив вокруг могучие руки. А справа тут же уселся Рысь. И глаза у всех троих, Ставра, Гната и Гарасима, не на миг не останавливаясь, сканировали всё пространство вокруг. Малец замер, как суслик у норы, оторопело глядя на страшного Чародея прямо перед собой.

Мы же с Крутом склонились через стол ближе, оказавшись с оробевшим хуже прежнего отроком почти лицом к лицу.

— Ну во-о-от, — улыбнулся дружелюбно Всеслав, — продолжаем разговор.

И сказано это было с интонацией шведского пожирателя варенья, мультфильмы про которого так любил в детстве мой старший сын.

— Потом хвалиться станешь: сызмальства с князьями да воеводами за столом сиживал, — с улыбкой сказал морской демон, оглаживая длинные усы. — Ты на Гуньку моего похож очень. Если доведётся тебе у нас побывать — познакомлю вас.

— Попей морсу, Игнатка. А потом скажи, к какой дружинной избе пошёл тот, в сапоге без клейма? — вроде бы легко спросил Всеслав.

— Благодарствую за хлеб-соль да за слова ласковые, батюшка великий князь, — выдув полкружки и отдышавшись, сообщил мальчонка, явно копируя кого-то из взрослых. Даже рукой провёл по несуществующим усам, сгоняя пену от пива, которого тоже не было. Смотрелось это очень комично, но никто не смеялся. Ситуация не располагала ничуть.

— А зашёл тот ратник в избу, где руяне гостят, — степенно закончил отрок.

В вязкой тишине над столом, кажется, было слышно, как колотится у него сердце. Или не у него. Но смотрели все неотрывно только на правый указательный палец Всеслава, который один приподнялся, оторвавшись от столешницы, и замер, будто нацелившись на Игнатку.

— На местах сидим, на него смотрим и улыбаемся, — чуть слышно произнёс Чародей.

Трое убийц, что сидели напротив, один из которых держал на коленях наш маленький источник бесценной информации, разом ощерились. Продолжая водить глазами по сторонам, как спецназовцы в каком-то сериале, виденном мной в давным-давно прошедшем будущем. Только там спецы тогда ещё и танцевали, делая вид, что в кино снимались, или что-то вроде того.

— Яробой, сколь среди княжьих людей будет ростом с Андруся? — очень тихо спросил Всеслав. Продолжая улыбаться открывшему рот Игнатке и покачивая головой, будто что-то рассказывал отроку.

— С десяток будет, поди, — чуть хрипло, низко, на пределе слышимости отозвался чужой воевода. И, кажется, я различил растерянность в его тоне.

— Ты баба что ли на сносях⁈ — Крут как-то ухитрился зло рявкнуть шёпотом. — Что за «поди»? Отвечать великому князю, как потребно!

— Прости, княже, не в обиду я, — судя по глазам, он что-то очень спешно анализировал, потому и не ответил сразу.

— Боги простят, Яробой. Мне же нужно, чтоб из здесь сидящих каждый с ними как можно позже встретился, да не по глупой удали или недомыслию, — не снимая улыбки, что, похоже, начала тревожить не только Игнатку, ответил Всеслав. Тихо, почти не шевеля губами.

— Дюжина ровно, — уверенно ответил руянский воевода, дождавшись окончания Чародеевой фразы. И кивнул благодарно. Отроку, на которого и смотрел.

— Кто из них позже всех в дружину попал? — сбить волка со следа почти невозможно. Полоцкий оборотень свой след взял.

— Ты что ж, княже, никак думаешь… — начал было Крут, но вновь поднявшийся палец оборвал и его.

— Что я там никак думаю — вообще не важно, брат. Важно, что где-то среди нас во тьме таится гадина из тех, что Олега Вещего сгубили. И на ней кровь двух моих людей. Я, коли надо будет, весь город заставлю нагишом хороводы водить и песни орать во всю глотку, если это поможет найти ту тварь. Пока ниточка у нас одна, вдоль неё и идём. А надо бы уже бежать, чую. Ну? — последнее относилось к Яробою, и он это понял.

— Из той дюжины Йонас Палёный четыре зимы с нами. Карл — семь. Остальных с детства знаю, их или своего.

— Как попали к вам?

— Йона с лодьи сгоревшей взяли. Бился хорошо. Латгал он, но на мечах не хуже наших.

— Янко, видал ли земляка среди гостей? — Всеслав поднял взгляд на старшего стрелка. Потому что чувствовал, видел, что младший отрок от его пристального внимания того и гляди сознание потеряет.

— Не он то-о. Шра-а-ам. Ожо-ог, — сразу отозвался протяжно Ян.

Тьфу, пропустил! Точно, палёный же. Приметил бы Игнатка шрам.

— Карл? — это снова к чужому воеводе.

— Этот с земель англов. Мы туда в гости заходили тогда. Захотел пристать к ватаге «Рёрега», три поединка с нашими выстоял, честь по чести, — начал Яробой уверенно. Но к концу фразы я заметил, что уши к затылку прижались не только у нас со Всеславом.

Милое дело: пришёл добрый воин, побил троих, место заслужил — сага, а не история!

— А из себя каков он?

— Спокойный, молчун, рта зазря не откроет. На цевнице играть любит, — пока в защиту неизвестного Карла фактов не было.

— На чём? — переспросил Рысь. На лице которого улыбка смотрелась уже откровенно лишней.

— Ну, дудки такие бузинные, несколько в ряд. Их ещё кугиклами у вас зовут, а у ромеев — сири́нгами, — удивил широтой кругозора его коллега. А Ставр, услышав об этом, прошептал, судя по тому, как вскинулся и уставился на него Игнатка, что-то совсем не для детских ушей предназначавшееся.

— Лицо, во́лос? — вернулся к теме Всеслав.

— Да обычный он. Неприметный только какой-то, тусклый… — и Яробой осёкся.

— Серый, вроде, — хором завершили мы с Крутом описание словами ахнувшего тихо Игнатки.

— В каком ряду стоит — помнишь? Не смотреть только никому! — спросил Чародей чужого воеводу, а предупредил всех сразу.

— Пятым справа в третьем ряду, — сразу ответил руянин.

— Положить тех, кто рядом с ним, сможешь? — влез Рысь, продолжая щериться.

— Как это «положить»? — напрягся ещё сильнее Крут.

— Ну, по крику сокола там, сойки, да хоть по стуку дятла ваши падать приучены? — пояснил Гнат.

— Только все разом, когда стрелы летят тучей, — нахмурился морской демон.

— Бывает сподручно по десяткам или сотням укладывать их прежде, чем ворог уложит, — начал было поучительным тоном Ставр, но тут же замолчал под взглядом Всеслава. Поняв, что сейчас вообще не до теории.

— Янко, своим знак сможешь подать какой? И Гнатовым тоже. Чтоб поняли, какого брать? — спросил великий князь старшину стрелков. Тот продолжал стоять за спинами сидевших напротив, и, пожалуй, мог бы попробовать, не привлекая внимания ядовитой гадины, таившейся в толпе позади нас.

— Вре-емени на-адо. Уда-ара три, — лаконично ответил латгал.

— А чего мудрить-то? Развернёмся, да я вроде как успокою своих, велю, чтоб расходились спать? — предложил Крут.

— Ага. А когда мы все его глазами найдём — он и поймёт, — оседлал любимую скептически настроенную лошадку Ставр. — Или когда начнём отводить их нарочно, ра́зом, кто в землю, кто в небо чёрное…

— Верно. А он в свои дудочки дунет — и мы все тут рядом в струнку вытянемся, как Стёпка в голубятне да Гришка с Ванькой на берегу,— согласился с безногим Чародей. — Нет уж, мне он живой нужен. Очень.

— Зачем это? — профессионально насторожился Гнат.

— А я ему глаз на жопу натяну, — неожиданно даже, пожалуй, сам для себя ответил Всеслав. Или я. Опять звучали два голоса разом.

— А это-то зачем? — оторопел Крут.

— А чтоб, когда от боли в подвале орать начнёт дурниной, в рот ему заглянуть. Да в ту подзорную трубу увидать того, кто послал его, паскуду…

Руянский князь поступил неожиданно. Но очень удачно. Он мигнул Яну-Стрелку, и сразу же после этого закатился громким хохотом, с подвывом, хлопая Чародея по спине.

— Ну ты и сказанул, друже, ай да сказанул! Клянусь Богами — запомню и эту присказку, да всем своим передам! Такого не у всякого лирника или гусляра услышать доведётся!

Народ за столом собрался не из тугодумов: хохотали в голос уже все, хлопая по столешнице так, что посуда подпрыгивала. Размахивая руками, создавая много лишних, отвлекающих внимание, движений. То, что и было нужно Яну. Смеялся, громко и высоко, и отрок Игнатка. Но по его бледному лицу и крупным слезам, нависавшим над ресницами, было видно, как трудно ему это давалось.

Отхохотавшись и утерев для виду совершенно сухие глаза, советники, князья и воеводы будто вернулись обратно к какому-то негромкому разговору.

— Не иволга хоть заорёт, Ян? — спросил латгала Чародей.

— Нет, кня-аже. Та — днём. Козодо-ой, — немногословность ему не изменила и сейчас.

— Лады. Как козодой задребезжит — вы все на́ спины ва́литесь, а мы с Крутом и его воеводой на вас стол кувыркаем и сами через него сигаем. Так что отползите там, им откатитесь как-нибудь. Не хватало друг о дружку изуродоваться. Все ли поняли, что делать? — голос Всеслава был деловит, сух и спокоен. Кивнули все.

— Яробой, есть ли у ваших знак какой, чтоб суеты не поднялось лишней? Я так думаю, пока мы через тот стол лететь будем, Карлу стрелы в плечи и локти воткнут, а Гнатовы ребятки хомутать его, сердягу, кинутся. Тоже б не побились.

— Есть, княже. Свистну «всем замереть», — кивнул ещё раз руянский воевода.

И в это самое время затрещали козодои.

Глава 14

Изменения планов

И сразу же, секунды не прошло, завыли волки, зло, звонко, отовсюду, кажется, снаружи и изнутри. Вой, слитный, единый, был похож на тот, каким взорвался берег Почайны, когда увидела Всеславова стая, как вышибали бронебойные стрелы щепки со стен насада, на котором спешили к мужу и отцу княгиня и маленький княжич. Но если тогда слышались в нём ярость и отчаяние, то сейчас только ярость. И, пожалуй, охотничий азарт.

Сидевших напротив как за шивороты кто рванул — улетели вместе с лавкой. Я было удивился, летя через вставший набок стол, но увидел следы каблуков Гарасима. Великан один оттолкнулся за троих, взрыв землю, потому и смело́ их с Игнаткой и Ставром, будто ветром сдуло. Соседняя лавка с волхвом и священником по дистанции проигрывала.

Резкий свист, пусть и не шедший ни в какое сравнение с бенефисом патриарха, дал понять, что прикрывавший и в полёте спину князю Яробой про обещаный сигнал в запале не позабыл. Ухо снова различило давешние контрабасные струнные звуки тетив, а следом — будто неторопливый топор мясника по туше шлёпнул, раза три. Земля с сидевшими за упавшим столом советниками и перепуганным насмерть Игнаткой приближалась лениво, будто нехотя. А потом картинка снова рванулась нагонять сама себя. И вслед за оборвавшимся волчьим воем полетели крики.

— Всем в сторону от него! Не трогать! Куда руку⁈ Пасть, пасть не дай закрыть ему! — и всё это разом.

— Мальца не помял ли? — спросил Всеслав у Гарасима, когда из-за стола донеслись «Взяли!» и «Чисто, Рысь!».

— Да чего ему сделается, — прогудел древлянин и, кажется, икнул. А я посмотрел на него княжьими глазами очень пристально, но вспомнить, откуда мне были знакомы обе эти фразы, так и не смог. Память успокоила только тем, что там, вроде бы, тоже всё хорошо закончилось, мирно. И волк, кажется, тоже был. Но больше деталей не выдала. Перехвалил я её, видимо, в тот раз.

— Взяли, княже! — донёсся из-за столешницы голос Гната. Который, вроде бы, вот только что тут сидел, рядом.

Князья, великий и руянский, лесной и морской демоны, встали одним движением, доступным умелым и тренированным воинам. И так же одновременно сжали зубы, отчего лица их стали выглядеть и вправду похожими, как у братьев. Двух очень злых братьев.

Среди разошедшихся уже в стороны руян лежал в окружении нетопырей один воин. На ногах его сидело по двое наших. Руки не трогали: судя по торчавшим в них стрелам, он ими не то, что ложку — птичье пёрышко уже никогда не поднял бы.

А рядом, вытянувшись приметно, памятно, лежали четверо из Крутовой дружины. И один из них был старшиной, судя по длинному чубу.

— Эх, Ярун-Ярун, — вздохнул князь руянский, опускаясь рядом с могучим крепким мужиком сильно за полтинник. Мёртвым. — Не уберёг я тебя, дядька. Кто ж знал, что с такой мразотой встретимся? Но ты не бои́сь. Он за ваши сме́рти мне ответит. Отболит за каждого. Хозяин тутошний, говорят, слово заветное знает, чтоб от мук за кромку убегать не выходило у врагов его…

— Знаю, друже. И не одно. Руками только не трогай пока никого, — произнёс Всеслав, присев рядом. И тут же увидев малую иголочку возле седой бороды. Почти незаметную, ушедшую под кожу практически полностью.

— Сюда глядите! Вот жало змеиное. В остальных троих такие же найти, но руками не хватать! Сейчас клещи найдут. Дудка где его?

Яробой подвинул двоих ратников, застывших статуями, и кивнул на кугиклы-цевницу, чудом не затоптанную в суете. Видимо, при ударе стрелы в локоть, её выбило из рук. Но на один залп всё-таки хватило. Стволов-дудочек в ней было семь.

— Тем, кто рядом стоял, вот по этому направлению: осмотреть себя и товарищей рядом. Внимательно, пристально. Огня сюда больше! Найти ещё три таких же жала. Глазами смотреть, руками не трогать! Кто нашёл — голос пусть подаст. Яд лютый: пальцем тронул — рядом лёг! — очень доходчиво объяснил Чародей, кивнув на лежавших.

Иголок нашли больше. Наверное, можно было заряжать в каждую трубку по две-три. Хмурые гости, без энтузиазма наблюдавшие за тем, как Ставр, только что не насвистывая, выреза́л пленнику зубы по одному, отшатнулись только в самом начале. Когда изо рта того безногий дед вытянул блестящие железные клыки. «Лихозуб!» — пронеслось тревожным шёпотом над дружиной руян. Наши стояли молча, без эмоций. Ну, лихозуб, что теперь делать? Троих видали уже, этот — четвёртый. И не последний, поди.

— Княже, поднялся бы на забороло-то. Народ волнуется, — проговорил подошедший патриарх. И впрямь, прислушавшись, Всеслав разобрал какие-то воинственные крики снаружи.

Полочане с факелами, вооружённые кто чем, но в основном вполне сносно, толпились за стенами. Появление наверху великого князя вызвало одобрительный рёв.

— Благодарствую, что на помощь вышли, люди добрые! — прорычал Чародей, даже не стараясь придать голосу хоть подобие спокойствия и миролюбия. Стоявший рядом с ним Крут, которого мы только что не за рукав потянули за собой, тоже позитива не излучал.

— Беда пришла на мой двор. Но справились воины добрые, братья ваши да отцы, как и всегда, выручили, оборонили. Да теперь и до вас черёд дошёл. Больно уж ворог непростой достался нам ныне. Полезли из Пекла да из стран чужеземных бесы лихозубые, каких у нас давным-давно видом не видывали.

Толпа ахнула, вся, сразу. Вздохнул тяжко за плечом Гнат. Вероятно, не планировавший народных волнений и паники, которые ему и его людям вот конкретно сейчас, в родном городе, были вовсе не нужны. Но у великого князя были свои мысли на этот счёт, пусть и несильно популярные. А в цивилизованные времена двадцатого и тем более двадцать первого веков и вовсе несбыточные. Здесь со свободой личности, гласностью и либерализмом было гораздо проще. Двух последних не было вовсе, с первым тоже существовали определённые вопросы. А вот патриотизм уже был.

— Чужеземцы золотом, угрозами да посулами заставили работать на себя тех, кто душой слаб, в ком веры мало. Обманом заставили честь позабыть и вынудили предать родню, друзей, землю и Богов своих. Главного их, падлу ядовитую, тварь такую, мы взяли живьём, — продолжал рычать Чародей так, что было совершенно понятно: живым быть пойманному оставалось недолго. И очень неприятно. И оказаться на месте того, кто так разъярил великого князя, не хотелось никому. — Но могут таиться среди нас те, кого он с пути сбить решил, наобещав всякого-разного.

Народ внизу стал озираться. У них был общий враг. И яркое, живое олицетворение того, как следовало к тому врагу относиться. Вон, со стены великокняжеского терема рычало глухо, зло. Гнат за плечом вздохнул ещё горше.

— Просьбу мою уважь, вольный народ града Полоцка! Помоги воям моим верным! Всегда так было, что всем миром любое дело быстрее ладилось. Пусть и сейчас будет так, ибо время до́рого! Ступайте, мужи и отроки, ко Двине, а бабы да девки с детками — на Полоту. Слуги змеевы знак на ступне носят, вам про то уж ве́домо. А у них самих — железа́ в пастях ядовитые. Надо выстроиться по очереди, да удостовериться, что средь нас нет больше врага!

Гул чуть подспал. Жители поняли, что прямо сейчас никого громить, жечь да убивать не нужно, а объяснения Всеслава, простые и понятные, были им вполне ясны. Точно так же по осени Третьяк, помнится, объяснял популярно, почему каждому торговцу потребно тиунам-слугам княжьим лавки да лабазы показывать, а ещё руки всем, кто с едой дело имеет, мыть надо. Тогда, помнится, с неделю бухтели северяне, ляхи и пруссы, мол, кому какое дело — плесневелое у них зерно или нет, да мытые ли руки? Но потом притихли, когда поняли, что на торг не попасть ни за посулы, ни за золото. А вот на дыбу — запросто. Третьяка, которого князь, уходя, оставил старшим, дружина слушалась беспрекословно. Через десяток дней всё вернулось на круги своя. Кроме риска отравления спорыньёй и вспышек дизентерии. Значит, Чародей и здесь что-то подобное решил учинить. И если для этого надо пройти версту-другую, рот раззявить да разуться — сделаем, не переломимся, чай?

— Воевода Гнат Рысь, вам всем знакомый, тот, что жизнь мне спасал не единожды, своих людей пошлёт ко Двине. Домна, которую тоже знаете, сама выйдет со своими к Полоте. Рядами встанут. Факела́ будут гореть, чтоб не споткнуться да не упасть никому. Всего и дел-то — дойти, босую ногу показать да рот раскрыть. Воины, что бабий берег беречь станут, будут спи́нами стоять, сраму не допуская, чтоб ни мужам, ни отцам вашим не о чем переживать было. Моё слово в том порукой, а ему цену каждый из вас знает, люди добрые!

На этот раз толпа загудела солидно, со значением, давая понять, что цену ту знает и сомнений в ней не имеет.

— Если же найдётся тот, кто слабину́ дал да на посулы вражьи купился по принуждению да недомыслию — пусть сейчас скажет! При патриархе Всея Руси и великом волхве говорю: зла не затаю́ и вреда чинить не стану. Старцы знающие вас выслушают да подскажут, как быть дальше, как веру да честь возвернуть, и имя доброе! И сами за вас перед всем городом слово своё скажут, от хулы да поклёпа сберегая!

Столпы веры кивали торжественно и уверенно, давая понять, что да, мол, поддержим и спасём всех и каждого, кто оступился и не туда свернул. Только покажи́тесь.

— Благодарю тебя за поддержку и помощь, люд Полоцка! Нечасто я и предки мои просили вас. Но всякий раз за службу нашу верную город в помощи не отказывал. И всем то на пользу было. Пусть и впредь будет так же, люди добрые! Поклон мой вам!

Коснулись руками брёвен настила крепостной стены оба князя разом, и великий, и руянский. И волхв с патриархом. Народ снизу ответил им тем же земным поклоном. И стал расходиться из-под стен, образуя две речушки, из ручейков малых получавшиеся. Одна несла мужчин ко Двине, вторая — женщин к Полоте.

— У нас бы хай подняли, пожалуй. И самим-то разуваться на́ людях стыдно, а уж жёнок да дочек заголять — тем более. А ты вон как удумал, — сдержанно похвалил гость хозяина.

— У нас бы тоже подняли. Если б я приказал, повелел или ещё как-то принудил. А я попросил вежливо. Глядишь, и получится чего. Гнат, надо, чтоб там, впотьмах, от твоих аж тесно было. Чтоб если, упаси Боги, заваруха начнётся, или какая-нибудь сволочь обиженная начнёт народ мне мутить, быстро пропала на ровном месте, — велел спускавшемуся на шаг впереди воеводе Всеслав.

— Уже, сразу, — привычно и спокойно отозвался тот. И Крут снова не то кашлянул, не то крякнул. Сугубо одобрительно.

— А с тем, что моих людей сгубил, что делать станешь? — уточнил руянин, ступив на землю со ступеней крепостной лестницы.

— Увидишь сейчас. Если есть охота. Я б не советовал, — вздохнув, ответил Чародей. И, будто эхом, повторил этот вздох бесстрашный и невозмутимый воевода Рысь.

Он рассказал нам очень многое. Мы узнали о том, как устроены катакомбы-подземелья собора, сколько людей в Кентербери работали на Архимага, а сколько — на каждого из магов. Ясно, что эти сведения было очень опрометчиво принимать на веру безоговорочно, а убедиться в их достоверности в ближайшее время не было ни единого шанса. Но и это уже хоть что-то. И не возникало никаких сомнений в том, что того, что знали теперь мы с Гнатом, старики и Крут с Яробоем, во всём мире не знал практически никто. Потому что никто в мире никогда так живых людей не мучил. И пусть у Всеслава было вполне логически обоснованное понимание того, что это — не человек. И пусть сам отец медицины Гиппократ вроде бы освободил меня от клятвы «не навреди». Но вся моя память, всё мое естество, вся моя прошлая жизнь были против того, что я делал. Но больше этого сделать было некому.

Прист Дарк, Тёмный Поп, по-нашему если примерно, оказался орешком покрепче. И поработать с ним пришлось подольше. И вид его, полуосвежёванный, был таким, что не удержались даже Буривой и сам Крут, повторив «подвиг» Гарасима в том же самом углу. Но он и знал побольше дьяка Тени, замученного мной чуть раньше. Тот помнил имена и видел своими глазами только трёх магистров. И лишь одного мага. Дарк подробно описа́л два десятка магистров и семь магов. Он и самого́ Архимага видел, пусть единожды и издалека. Но правильные и профессиональные вопросы Ставра помогли лихозубу, что счастлив был бы умереть уже давно, вспомнить те детали и нюансы, о каких он сто раз сам и думать забыл. Мы напомнили. Настойчиво. Очень.

Три года назад на тех землях, где жили племена, молившиеся своим Богам, воцарился Антихрист, сын Дьявола. Роберт Дьявол, нормандский герцог, прозванный так, наверняка, за пацифизм и христолюбие, родил сына, как противоестественно писали об этом летописи и заветы. И сын этот, Вильгельм или Гийом Завоеватель, которого шёпотом ещё называли, но уже гораздо реже, Вильгельмом Незаконнорожденным, основал единое Английское королевство. И сейчас продолжал захватывать земли тех, кто жил севернее. То, что говорил Тёмный Поп, ужасало. То, как он это говорил, ужасало втройне. Я запускал ему сердце трижды, повинуясь настойчивым просьбам Всеслава. Я понимал, что эти сведения важны для нас. Но третий раз воскрешать человека для того, чтобы убить его в четвёртый, было невыносимо.

Резня, грабежи и пожары, что устраивал Вильгельм на зелёных холмах северной части острова, с экскурсиями половцев или дружественными визитами датчан не шли ни в какое сравнение. Выжженные земли не родили ни хлеба, ни трав. Скот, какого не успели пожрать слуги Антихристовы, подыхал целыми стадами. Сажа, копоть и вонь палёным — вот какими были основные характеристики будущей империи, над которой никогда не заходит солнце.

В том, как быстро и неукротимо, как мор или лесной пал, продвигались войска Завоевателя-Бастарда, было что-то невозможное, сверхъестественное, невероятное. Но то, что в каждом из отрядов было несколько ворлоков и по паре пристов, говорило о том, что нет ничего невозможного. При самом короле магистров и магов было подчас больше, чем в кафедральном соборе Кентербери, святом месте. Гнезде и цитадели лихозубых бесов.

Тёмный Поп умер на рассвете. Ну, как — умер? Я перестал его реанимировать, потому что из издаваемых им звуков уже никто ничего не мог понять. За предел возможного его голосовые связки вышли уже очень давно. Основное, из того, что поведал нам прист Дарк, прозвучало далеко из-за этого предела. И, я клянусь, все мы, даже старый многоопытный Ставр, выдохнули так, будто с плеч у нас упал целый мир. Некоторые из тайн с изнанки которого стали нам доступны. Многие из которых, как известно, несли многие печали. В нашем случае — совершенно излишние. Нам хватало и своих.

— Что думаешь? — мы сидели в зале Ставки. В полной тишине. Вопрос Крута прозвучал выстрелом, заставив многих вздрогнуть. Хотя да, до выстрелов в одиннадцатом веке было очень далеко. Было бы. Если б не один старый врач, сгоревший на работе.

— Думаю, зря мы с фризов решили начать. И лодки зря отправили. Голубей, опять же, жалко до слёз, — пояснения Всеслава вряд ли кому-то помогли. И, глядя во встревоженные глаза друзей и советников, пришлось пояснять, — Пёс бы с ними, с торгашами, могли бы и потом их мастеровых да скотину выкупить. А вот пара десятков Гнатовых нам лишней не будет точно. Если б эта тварь нам птичек не сгубила — послали бы весточку вперёд, к устью Двины, вернули бы их. А теперь вот придётся на две стороны играть.

— Ты хочешь ударить? — как-то обречённо спросил патриарх.

— Я обязан ударить, отче. Они пришли ко мне в дом. Это не нападение в походе. Это хуже во сто крат. Нам теперь нужно всю Гнатову да Ставрову работу переделывать, с горожанами теперь мягче надо быть некоторое время, а у нас с Глебкой другие мысли были на этот счёт.

Всеславу было худо. Внешне об этом вряд ли кто-то догадался бы, кроме, пожалуй, Гната. Но мне изнутри было видно точно, что каждое слово стоило ему, наверное, нескольких месяцев жизни. И что он предпочёл бы в ближайше несколько дней помолчать и ничего не делать. Вообще. Ускакать к деду Яру вверх по Полоте, в дубраву, где с самого детства ему было так легко и привольно.

Но детство ушло давно.

Глава 15

Утро красит

А потом мы пошли в баню. Советники, воеводы и князья. Все, кто чувствовал прямо физическую потребность смыть с тела, отпарить и соскрести с души, с кожи, с глаз и языка всё то, что осталось после рациональной, вдумчивой, но отвратительно безжалостной работы с источником информации. Привкус и запах крови. Мерзкий комариный писк в ушах, стоявший до сих пор после воя и визга, перешедших в предсмертное змеиное шипение.

Умом я, может, и понимал, что по-другому поступить мы не могли, не имели права. Помнил из прошлой жизни наставления знакомых, что отдали молодые и зрелые годы служению Родине, о том, что с врагами разговор должен быть коротким, без сантиментов и интеллигентских соплей. Что каждый живой противник — это будущие трупы твоих друзей и близких. Но всё равно помогало как-то слабо. Не к тому, знать, готовила меня вся моя долгая предыдущая жизнь.

Немного успокаивало, как ни противоречиво это звучало, то, что каждый в бане, кажется, чувствовал что-то похожее. Даже Ставр, даже вечно невозмутимый Гарасим, будто грубо вытесанный из векового дуба кем-то из советских скульпторов-монументалистов, Конёнковым, Вучетичем или Неизвестным. В тёмной комнатушке парно́й воины тёрли себя и друг друга лыковыми мочалками, колотили вениками так, будто хотели смыть, согнать чужую боль, виденную недавно, раз за разом, остервенело. А в предбаннике, где обычно накатывало счастье и блаженная истома, не сговариваясь взялись накатывать сами, просто, без здравиц, тостов и песен. И накатили. Последнее, что запомнилось — будто бы где-то далеко, еле слышно зазвучал Дарёнин сонный напев.

Стол, за которым мы регулярно беседовали со Всеславом, словно висел под низким потолком. Под нами на столешнице храпела и сопела Ставка во главе с великим князем. Он держался до последнего, но тоже навалился грудью и уронил тяжёлую голову вниз. Хорошо хоть, не в миску с капустой, как Буривой справа, и не в пролитый квас, как Крут слева.

— Однако… — проговорил с неясной интонацией Чародей.

— Не говори-ка, друже. До самого закрытия досидели, — согласился я, глядя, как недвижно замерли на столешнице сцепленные намертво ладони Гната и Яробоя. Не то на руках бороться собирались, не то согласились друг с другом в чём—то, прежде чем вырубиться.

— До закрытия, точно. Глаз. Открылись бы они теперь, — вздохнул князь.

— Да вряд ли нас разом всех в бане отравили, — покачал головой я. — Дышим ровно, спим крепко.

— То-то и оно, — кивнул он. — Рысь бы на тот вон скрип за дверью сто раз уж нож нашарил да для швырка перехватил.

Услышал шорох и я. Но вернуться в тело мы не успели.

В низкую дверь, согнувшись, вошёл Лют, старший над личной охраной. А следом за ним и Вар с Немым.

— Сложите их удобнее, с изголовьями, да покрывалами прикройте, чтоб войти нам можно было, — долетел из-за их спин шёпот Дарёны, великой княгини Полоцкой.

В шесть рук крепкие нетопыри из самых лучших живо разобрали то побоище, в какое превратилось застолье. Тела упарившихся вождей, воевод и советников разложили на тюфяки-матрасы, которые кто-то подавал из-за двери. Стол, поставленный на попа́, в смысле вертикально, торцом вниз, не на отца Ивана, освободил достаточно места, чтоб разложить всех. От подстилок тянуло душистым сеном. Верхние края их эта неожиданная колыбельная команда для взрослых взбила посильне́е, уложив наши буйные головы под таким углом, что приди кому во сне желание расстаться с излишне выпитым или съеденным — оставались шансы не захлебнуться. Да уж, посидели, так посидели.

— Готово, матушка-княгиня, — шепнул, выходя за дверь, Лют. Предварительно обежав сонное царство цепким и спокойным взором.

Они вошли с Лесей вместе. И уселись рядом на лавке почти у самого входа.

— Живы-здоровы они. Нужны ли мы здесь? — кажется, с испугом шепнула Леська, теребя подол на коленях.

— Нужны, Лесь. Нужны, — едва слышно вздохнула жена. — Слушай, дочерь названая, науку мою. Меня тому знающая старушка одна научила. Не гадала я, что пригодится хоть раз, а оно вон как выкружило-то.

Леся распахнула глаза, глядя на княгиню неотрывно.

— Бывает так, что приходится воину, вождю ли, воеводе, ратнику ли, смерти в глаза смотреть. Своей ли, чужой — то не важно. Если долго глядеть на Мару-Марьяну, начнёт она взгляд тот чуять. И искать того бесстрашного, кто смеет так невежливо таращиться на богиню. И наказывает. А что хуже всего для воина?

— Страх, — тут же шепнула княжна.

— Почти так. Но сам собой страх не опасен. Он умных от дурней отличает, тем, кто с головой дружит, помирать до сроку не даёт, чтоб от таких потом детишки ещё толковее нарождались. В том дорога Рода, так бабушка Ефимия говорила. Раньше, когда люди с Богами вместе жили, иначе было всё. А потом, как надумали сравняться с Ними во всём — беда началась. Разные племена по-всякому говорят. Кто про гору, что с небес упала тогда, кто про зиму, что на со́рок сороко́в обычных растянулась. Но за то время повыродился род людской. Мало в ком искры остались. И дорога Рода в том и есть, чтоб сходились ярые мужи с жёнами, что огня того не боятся. Чтоб детишки родились храбрые да толковые.

Речь Дарёнина лилась, журчала и, казалось, убаюкивала даже нас со Всеславом, бесплотных. Но слушали мы её, открыв рот, точно так же, как лежало внизу под покрывалом наше тело. Одно на двоих.

— Опасен тот страх лишь тогда, когда над волей, над гонором, над хистом — тоже по-разному зовут — верх брать начинает. Тогда, когда начинает воин лишнего думать, самому себе преграды искать на ровном месте, там, где нет их. Не так, как у вождей принято: на семь шагов вперёд промыслить, да с оврагами и поворотами. А по-глупому, вроде: как это я пойду дрова колоть? А ну как в спину вступит, да обезножу? Или топор, оборони Боги, в ногу воткну? Но это уж последние крайности, конечно. Ну, да ты поняла, поди.

— Поняла, матушка. Бабушка Мирослава про то же сказывала, да только я мала́ была ещё. И мужское племя бабушка стеречься всегда велела. Не любила их, — робко ответила Леся.

— Бывает и так. Натерпелась, поди, за жизнь долгую. Многое бывает, Лесь, многое. Худого почему-то больше выпадает. Отец Иван и Буривой в один голос говорили мне, что Боги, что старые, что новый, так сильных испытывают. Кто не озлобится, скотиной, зверем не станет, тот и ближе к ним, — кивнула, думая о чём-то другом, Дара. — Могло и нам с тобой не свезти. Меня половцы могли ссильничать или убить, когда на наши зе́мли набегали. Во ржи тогда с девками схоронились, дождались, пока ускачут. Весть им пришла, что Всеслав-Чародей с Новгорода, всё бросив, летит родную землицу спасать. Покидали всё да и ускакали с визгом. Могло и с тобой хуже выйти, набреди на тебя в том погребе ляхи. Гораздо хуже, непоправимо. Но всех нас, и тебя, и меня, один и тот же муж спас. Надо и нам с тобой помочь ему и людям его. По чести это?

Леся, глаза которой на бледном лице не помещались и были наполнены слезами, только головой кивнула резко. И покатились по щекам те слёзы.

— Научи, матушка! Всё сполню! Жизнь батьке Всеславу отдам! — горячо зашептала она.

— Не надо жизнь отдавать. Жизнь ему матушка подарила. После Боги берегли её. А потом и сам он выучился. Да вот, видишь, и наш черёд пришёл помочь немного, — напевный голос Дарёны, казалось, наполнялся какой-то решимостью.

— Всё сделаю! — закивала часто княжна, роняя слёзы и не замечая этого.

— Тогда гляди. И запоминай крепко, — глубоко вздохнула жена. Как перед тем, как в омут нырнуть.

— Про страх разговор шёл, ты помнишь. О том никому из мужей знать никогда не следует, даже догадываться нельзя. Они — храбрые, сильные, ярые. Мы — смирные да ласковые. Они бьют, мы жалеем. И того, что можно и их самих жалеть, ведать им нельзя никак. Беда с того прийти может. Какая — не знаю, что слышала от старой Ефимии — то и тебе говорю. Да только та из нас, кто сумеет воина так пожалеть, что он про то и не почует, счастлива будет с ним, а он — с ней. Тот, кому вышла судьба слабость, ошибку или вину перед женой признать, чаще других сомневаться станет, и в ней, и в себе. Силу терять начнёт, яри меньше будет в нём. Поэтому и придумали мудрые бабы с незапамятных времён жалость ту прятать, в любовь да заботу рядить. Лёг муж, примаявшись, а ты пришла к нему, голову его на колени себе умостила, по волосам гладишь его да напев тянешь негромко. И ему спокойно, и тебе. Вроде как рука у тебя лёгкая, усталость да кручину гонит.

Леся слушала, кажется, не дыша вовсе.

— Наш-то батюшка-князь хлеще прочих притомился. Про него чего только не болтают на торгах да на причалах. И оборотень он летучий, и зверь лютый, и в сече страшнее его никого нет и быть не может. Да только всё это — трёп пустой. Народу привычнее думать, что боятся и слушаются они не такого же, как они сами. И враг скорее забоится того, про кого такие страсти говорят. Только не оборотень он, не зверь. Человек он, пусть и сильнее, храбрее, терпеливее всех, кого я знаю. Да только в грозу лютую и дубы́ вековые ломаются, а в сече смертной — мечи да копья булатные. А у него за два года спокойных дней выходило — по пальцам перечесть. То кровная родня обманула и под землю живьём ринула, да с сынами ещё. То вражьи рати, одна хуже другой, повадились к нам. А теперь вот и вовсе лихозубые бесы по двору ходить вздумали. Легко ли ему?

— Тяжко, матушка, — слёзы текли по щекам Леси, капали с подбородка на вышитую горловину рубахи на груди.

— А ему ни присесть, ни переждать, ни вздохнуть лишний раз времени нет. Вон, каких чудес натворил за полгода всего! Со Степью мир, с северянами дружбу, с южных и западных земель славяне про родню вспомнили, под его руку пришли. Стомился наш батюшка-князь. Примаялась и дружина его ближняя, старцы вещие да вои первые, друзья да товарищи.

Это вряд ли можно было объяснить с научной или любой другой, хоть чуть-чуть реалистичной и материалистической точек зрения. Но когда речь Дарёны стала неотличимой от наговора-заклинания, легче стало даже нам, бесплотным, незримым, висевшим под потолком в каком-то другом, нездешнем измерении.

— Мы споём с тобой, дочка милая, песню тихую, колыбельную. Пусть поспят отцы, и мужья поспят, наберутся сил, да себя простят. Не корят за зло, что другим несли, охраняя дом да детей своих. Пусть бежит тоска с мужнина чела, новый день опять принесёт дела. А и сладить их больше некому, как Всеславу лишь, вою светлому…

Когда протяжные фразы наговора превратились в песню — не поняли ни я, ни князь. Когда к Дарёниному голосу добавился, переплетясь с ним, высокий и чистый Лесин, не услышали. Вокруг нас была чернота, усыпанная мириадами звёзд. Где-то далеко под ногами, которых не было, светилась-переливалась планета Земля, которую вряд ли кто-то, кроме меня, видел в этом времени с такого неожиданного ракурса. И вокруг, отовсюду, от каждой звезды, свет которых был не привычным холодным, а словно грел наши бесплотные души, звучал тот напев. Песня любви, которую выводили на два голоса спасённая сирота и жена, ждавшая ребёнка. Две любимых пели двум душам, парившим в невозможной, небывалой вышине. И, я клянусь всем, чем можно: если бы у нас в князем были там, в космосе, глаза — мы бы вряд ли сдержали слёзы.

А потом вдруг пришёл на память гений-самородок из Алтайского села Сростки. Потому что поутру мы всё-таки проснулись.

Утро, как говорили в моём времени, добрым не бывает. Я, в силу возраста, имел гораздо больше шансов в этом удостовериться лично. Особенно, когда тебе за семьдесят. С одной стороны, проснулся — уже великое достижение, победа сродни чуду. А вот с другой…

На этот раз чувства были однозначными. Утро не красило нежным светом ни стен не существовавшего пока Кремля, ни нас со Всеславом, вернувшихся то ли из глубокого сна, то ли из космического путешествия. Нет, с технологическими картами Антония определённо следовало познакомиться поближе. И заставить его, энтузиаста и новатора самогоноварения, самого́ сперва пробовать каждую партию.

Ощущения были такими, какие бывают, когда ты начинаешь утром чистить зубы, и понимаешь, что выдавил на щётку крем для бритья. Причём, уже тогда, когда выплёвываешь, вдумчиво поёрзав щетиной по эмали, мутную воду, обильно сдобренную крупными радужным пузырями. И вместо ожидаемой мятной прохлады во рту — мыльный вкус и жирная плёнка на языке и слизистой. Непередаваемое ощущение. Классик говорил, что в такой ситуации директора́ театров проводят ладонью по бедру, пытаясь понять, есть ли на них брюки. Увы, безрезультатно.

Нам было проще — нас вчера сложили параллельно друг другу, освободив от простыней тех, на ком они оставались. Поэтому под покрывалами злобное утро встречали восемь голеньких. Ну, принимая во внимание Ставра — семь с половиной. Хотя, если считать подушно — восемь с половиной. Нас в княжьем теле по-прежнему было двое. И все сомнительные удовольствия подобного пробуждения мы почему-то ощущали оба.

«Сожгу Лавру. Как пить дать сожгу!» — резюмировал ощущения Всеслав.

«Да, видимо, отец-настоятель на чём-то лишнем настаивал. Неужто димедрол уже выдумал?» — согласился я.

— За что, Господи? — донеслось из-под покрывала на два тела правее. Определить по голосу, кто взывал к Богу оттуда не представлялось возможным. Я вообще не думал, что такие звуки способен издавать живой человек.

— Не поминай всуе! Ох, ма-а-ать… — прокряхтел-простонал ровно такой же голос слева.

— Заткнитесь вы оба, ради всех Богов разом, пропади они все пропадом вместе со мной! — взмолился третий голос, ничуть не лучше первых двух.

Ладно, в компании, как говорится, и помирать веселее. Это чуть воодушевило нас со Всеславом.

— Рысь! — выдал великий князь. Полусидя на полу, на тюфяке, безрезультатно пытаясь вспомнить, куда сгрузили вчера нетопыри своего вожака. И было ли вообще то, что смутно помнилось про жену и дочку?

По холмикам под покрывалами уверенно можно было определить только Ставра, по усечённым габаритам. Тьфу ты, проклятый средневековый чёрный юмор! Ну и Гарасима ещё, конечно. Потому что его копыта сорок-последнего размера торчали из-под крайнего одеяльца, едва достававшего ему до колен.

— Нету его. Помёр вчера смертью храбрых, — прохрипел третий бугорок слева. Покачиваясь так, будто старался отличить верх от низа.

Я вспомнил, как в годы моей бесшабашной юности мы как-то примерно так же азартно посидели с однокашниками из института. На ум пришёл, почему-то, ликёр «Бенедиктин», опасно настороживший названием Всеслава, а меня заставивший сглотнуть судорожно горькую слюну и начать усиленно дышать носом. Тогда, помнится, друг мой Веня, по тогдашней моде велевший всем, особенно девчонкам, называть его «Бэн», на зарубежный лад, изрядно увлёкся. Я втянул его в комнату из холодных сеней, где он увлечённо читал стихи медному тазу, висевшему там рядом с детским жестяным корытом-ванночкой. «Укрой меня и уложи спать» — вполне по-былинному попросил Веник. Я, в меру сил, просьбу выполнил, сложив его подальше от прохода и забросав тем, что попалось под руку. А после, глубокой ночью, набрёл на похожий, тревожно покачивавшийся бугорок, явно искавший выход. Холмик икал и трясся. Расшерудив кучу-малу я увидел до синевы бледное лицо Веника. «С-с-сними с меня эт-т-ту… х-х-х— … » — срывающимся шепотом попросило оно, не раскрывая глаз. Да, укрывать пришедшего с мороза ледяным брезентом плащ-палатки явно было не лучшим решением.

— Ой, не лги! Князю лжёшь, да не простому, а великому! — придав в меру сил голосу толику торжественности, ответили мы «третьему слева».

— Не вели казнить! Ух ты ж ма-а-ать… — первую фразу «холмик» выпалил, явно не рассчитав сил. Вторую тянул медленно, глухо, суча́ ногой, что вылезла-таки из-под покрывала.

— Заткнитесь все уже! Я думал, в Пекле потише будет! — прорезался голос от самого маленького бугорка. Хриплый, гораздо хуже обычного Ставрова. Но разобрать как-то удалось.

Народ под покрывалами захихикал, ойкая и постанывая.

— Так. Ну, если подохнуть геройски не удалось ни Гнату, ни остальным, то придётся как-то дальше жить, видимо. Думаю, начать сто́ит с рассолу, кваску да ушицы. Возражения есть? — удивив самого себя, демократично осведомился Чародей.

— Всеславочки бы чарочку. А лучше парочку, —раздался тут же заискивающий хрип от самого короткого «холмика».

— Я те, гад такой, ноги щас вырву! — прорычал Гарасим, безуспешно борясь с не отпускавшим его покрывалом.

— И я! — прокряхтел «бугорок» рядом с ним голосом Крута.

— Опоздали вы, ребятки! А кто опоздал — тому и бежать к леднику, — голос Ставра звучал довольным до отвращения.

— Гнатка, хоро́ш дурить, я ж вижу, что живой ты! Иди покличь кого, чтоб натопили баньку-то. Ещё раз попаримся. В тот раз не задалось как-то. Надо ещё попробовать, — попросил «третьего слева» Всеслав.

— Только чур без всеславовки теперь! Это вам, колдунам да вещим старцам, всё нипочём, а у меня того и гляди башка лопнет! — тоскливо протянул бесстрашный воевода Рысь.

— Зарекалась свинья… — опять в один голос отреагировали патриарх и великий волхв. Так и оставшиеся не опознанными, потому что прохрипели это совершенно одинаково.

Глава 16

Возрождение

Во второй раз попариться удалось без травм, жертв и последствий. Принимая во внимание тот факт, что к нам в баню утро вежливо пришло крепко так после полудня, до самой темноты растянулись наши помывочно-реабилитационные процедуры. Первым Гарасим вынес Ставра, который раздобыл-таки где-то чарочку, а то и парочку, нарядившись на старые дрожжи. Следом за ними покинули обитель лёгкого сегодня па́ра и Буривой с отцом Иваном. Почти сразу за старцами — и мы с Крутом. Досиживать-добирать последний пар остались Гнат с Яробоем. Судя по тому, что нам с руянином навстречу проплыла, провокационно поклонившись в пояс, стайка «лебёдушек» в таких же нижних рубахах, как и в первую мою с ними встречу, во главе с той же смешливой блондинкой, парни вознамерились намыться с гарантией, впрок. Потом запачкаться и повторить по новой. Раз несколько.

Сидя на коньке великокняжеского терема, думал я о том, правдой или сном, бредом или явью было явление жены с дочерью и полная пронзительной любви и нежности песня звёзд. И решил, что во всей этой моей новой средневековой истории реальность так сложно переплелась с вымыслом, а явь — с чертовщиной, что отделить одно от другого можно было, только сломав безвозвратно. А лезть туда, где всё и без меня работало, я не имел привычки задолго до того, как этот старинный постулат физиков и механиков присвоили сисадимны и айтишники.

Пришёл на память один случай. Тогда прогресс уже сместился в сторону и, явно оступившись, попал в сеть, во всемирную. Не обошли веяния и больницу, которой я руководил последние годы. Потянулись провода-витые пары, застрекотали козодоями модемы, взгромоздились на столах врачей экраны мониторов. До модных, плоских, было ещё далеко. И начали ходить по коридорам корпусов с видом, смертельно уставшим от непроходимой тупости пользователей, новые властелины, что могли парой нажатий на клавиши реанимировать «сдохшую», как они говорили, машину.

Раньше все боялись и беспрекословно слушались меня и замов, ну и кадровичек с бухгалтерией. Теперь на нашем «этаже пирамиды» прочно прописались патлатые и покрытые прыщами адепты цифровизации. Фирма, что испытывала у нас в больнице уникальную новинку, первый в России программный продукт для лечебно-профилактических учреждений с гордым названием «Казбек», трудилась на совесть. Мы с их генеральным, выходцем из одного конструкторского бюро, о котором он и после трёх стаканов ничего не рассказывал, извели кучу бумаги и сигарет, рисуя и выстраивая, как он говорил, «архитектуру». Чёртовы массивы данных, статистика, отчётность, автоматизация, связь с системами Минздрава и Фонда ОМС — задачка была не просто со звёздочкой. Она, зараза такая, вся целиком из них состояла, из тех звёздочек. Но помимо уникального сочетания моего опыта со знаниями директора разработчиков у нас было аж два бараньих упрямства на двоих и общая, советской школой воспитанная, уверенность в том, что своё дело нужно делать хорошо и доводить до конца. Мы родили эту систему. И с моей подачи презентовали в Фонде и Министерстве.

Мне предложили хороший пост и ведомственную квартиру. Наверное, дали бы и автомашину с водителем, захоти я. Но я не захотел. Я давно жил в городе, ставшем моим, мои дети ходили в разные классы одной и той же школы в нём, а люди на улицах здоровались со мной с улыбками. Я начинал тогда строить тот самый дом в той самой деревне, где мы собирались с женой встречать детей с их детьми и свою спокойную старость. Как уже вспоминалось, вставать в очередь за чужое место я никогда не любил и не собирался. Я привык хорошо и честно работать на своём. Тот «Казбек» стал моим Гиндукушем, перевалом, за которым были покой и пенсия. Денег от разработчиков я брать отказался категорически. Их генеральный привёз на участок в деревне три машины стройматериалов, а мне подарил чёрную округлую трубочку «Сименс А-35». Удобная была вещица, можно было прямо из-за стола не вставая позвонить в Москву Вале, другу-геологу, а то и Васе в Кишинёв. С ним и женой его мы в Кабульском госпитале познакомились-подружились, в одном подъезде дома для советников там жили. Жёны наши тёзками были…

Ох, увлёкся что-то. О чём бишь думал-то? А! Про сисадминов этих, пророков цифровых новоявленных. Директор фирмы-разработчика, инженер с прошлым, на котором явно висели очень непростые допуски, как-то не выдержал, да рассказал, что из четверых моих администраторов и специально обученных программистов можно и даже нужно было смело гнать троих. А четвёртого вызвался обучить, на стажировку к себе забрать. Ох, помню, разозлился я тогда! Чтобы этих набрать, пришлось увольнять электриков и техника, ставок лишних не давали тогда. А эта «белая цифровая кость» от проводки и медицинского оборудования морщилась и носы́ вороти́ла. Не для того, дескать, филиал радиоэлектронного мы оканчивали!

В тот памятный день пожаловались сразу, одна за другой, главбушка и старшая сестра из хирургии. Обеим им, взрослым и прожжённым тёткам, нахамили наши элитные пту-шники. И тут понесло меня. Чтоб не нарубить дров, вызвал замов: Сашку, что отвечал за технику и параклинические, как говорилось, подразделения, и Славу, главного по мобилизационной работе и ГэО с Чэ-эСом. И поделился с ними переживаниями. А потом запустили в кабинет и наших хамоватых всадников апокалипсиса…

Трое вылетели пробкой, без отработок и компенсаций. Тогда так ещё можно было. Вслед им по скрипучему коридору административного корпуса, над вытертым линолеумом, летели, как облако хлора, напутствия от Сашки. Густым матом. Одного, признанного условно небезнадёжным, оставили. Он после обещанной стажировки и вправду один всё успевал, да так ловко, что со всех предприятий города к нему потянулись коллеги, опыт перенимать. Потом, я уж тогда на пенсии был, он свою фирму открыл. А младшему моему, когда тот пошёл на менеджера учиться, ноутбук подарил. Потому что в том колледже сам тогда ребятам информатику и основы программирования читал, или что-то в этом духе. Но мы между собой его всегда звали так, как в тот памятный день окрестил Слава: «Соплёй Зелёной». Заместителя главного врача по гражданской обороне и чрезвычайным ситуациям с самого его детства, кажется, все звали уважительно, по отчеству: Марковичем. Он у меня отвечал за Джи Ар и нэтворкинг тогда, когда и слов-то таких никто не знал. Но контакты с горкомом, райкомом и обкомом, а потом муниципальными, районными и областными администрациями, как и с руководством каждого, наверное, предприятия города и района он поддерживал идеально. Случись что — они с Сашкой находили машины, материалы, технику и специалистов за пару звонков. Говоря, что помощь нужна больнице и главврачу. Так вот тогда, когда молодого сисадмина наставляли на путь истинный, Маркович выдал командным, натренированным за годы службы, рыком: «Да как ты смеешь женщинам хамить⁈ Они ж тебе в матери годятся! Сопля ты зелёная!». Айтишник тот был в прыщах, серьгах, модной рванине, а свои редкие патлы и вправду будто зелёнкой подкрашивал зачем-то. С той поры и пристало прозвище. Но только между нами.

Вздохнув, смотрел я, бесплотным духом сидя на крыше терема, как поднималось раннее летнее Солнце. Золотился светлевший розовый туман над Двиной и её берегами. Перекликивались в нём рыбаки и гребцы лодий, что отходили и подходили к Полоцким причалам. Жизнь шла своим чередом. Вон и голубь, выпорхнув будто прямо из облака, стрелой помчал к голубятне. Которая второй день стояла пустой, пока Алесь изыскивал возможности восстановления дальней связи. Повезло Всеславу с друзьями и соратниками, вот уж точно. Каждый за дело радел, не для денег, не «на отстань» служил. Как и мои друзья, те, что оставили работу в больнице, едва я ушёл на пенсию, не послушав моих уговоров остаться. А телефон, что подарил мне тогда директор разработчиков, остался, наверное, у жены. Мне всё равно по нему последние пару лет звонить стало практически некому.

Странно, но воспоминания эти нахлынули так, что едва не спихнули за задний план все тревожные и жуткие события этой, новой жизни. И дали понять, как я, всё-таки, скучал по оставленным мной в невозможно далёком будущем жене, детям, друзьям. Но очень кстати пришла на память поговорка, которой научила меня мама. Лет пять мне было тогда, шесть от силы, а вот гляди ж ты — помню. Тогда мы как раз тащили по глубокому свежевыпавшему снегу саночки с дровами. Дальневосточный гарнизон снабжал ими семьи эвакуированных. Но до барака доставку никто не делал — не принято как-то было. Мы ввалились в комнату распаренные, румяные, едва сметя снег с валенок и полушубков. Я по дороге падал пару раз, поэтому мне мама подмела веником-го́ликом даже ушанку, что всегда норовила сползти на глаза. «Устал!» — проныл я тогда. «Запомни: это слово настоящий мужчина, такой, как твои отец и деды, может в жизни сказать только один раз. Когда вовсе уж, совсем никаких сил не осталось. Сказать: „я устал!“, лечь и помереть, потому что нету сил-то. У тебя так?» — спросила мама, насыпая на стол муки, собираясь, видимо, хлеб печь. «Нет» — испуганно и растерянно ответил тогда я. «Тогда займись делом!» — не оборачиваясь на шмыгавшего носом меня, заключила она. Я, помню, пообижался на неё тогда. Попредставлял даже, пофантазировал, как любят дети, замирая от какого-то азартного страха, как она будет рыдать на моих похоронах. И только потом понял, насколько же ей, одной, с двумя детьми, в тысячах километров от дома, в воюющей стране, без родни, было тяжелее, чем мне. И мне стало очень стыдно. А поговорку ту запомнил накрепко, навсегда.

Когда будто налетевший ветер, которого не было, привычно утянул меня с крыши, я точно знал, каким именно делом надо будет заняться в первую очередь. Званко вторые сутки без пригляда в лазарете! Какой я, к псам, лечащий врач⁈ Жалеть себя взялся на старости лет, размышлениям и воспоминаниям предаваться! Будто дел больше нет? А дела-то как раз были, и много. Вот только планам, как водится, пришлось подкорректироваться. Так всегда бывает, если в деле участвуют не только мужики.

«Поздорову, Врач! Какие новости?» — привествовал меня Всеслав. Он сидел на краю ложа, нашаривая босой ногой сапоги. Дарёна смотрела на него, щурясь от утренних лучей, заглянувших в светлицу, и моё появление явно почуяла.

«И вам доброго утра! Голубь прилетел, сейчас или Гнат, или Алесь прибегут. Погода за окном знатная. Если вчера такая же была — даже обидно, что такой день про́пили», — разом и доложил и посетовал я.

«Ну, сделанного не воротишь, как батька мой говорил. Нынче что думаешь?» — поинтересовался он. А я удивился — до сих пор мы будто вместе, одним целым начинали движение, шаг, слово, и сразу, с самого начала оба понимали, что, куда, как и зачем.

«Званко посмотреть надо. Это перво-наперво. Ещё трое в лазарете тоже вчера без пригляда остались, стыд мне и позор, как лекарю», — честно ответил я.

«Корить себя и думать не моги́!» — звякнул сталью внутренний голос князя. «А в том, что дел по горло — прав. Давай, вставай сам тогда, да и принимайся!».

Это было, как на учёбе в институте или потом в ординатуре: когда академик передает инструмент и делает шаг назад. И вот перед тобой пациент, в руках «орудия труда», вокруг ассистенты и сёстры. И выживет ли тот, кто лежит на столе, зависит только от того, хватит ли тебе знаний, навыков и умения быстро соображать. Мне чаще всего хватало.

— Мы до лазарета, Дарён. Агафья чего говорит? — спросил я у жены. Всеславовой, но каким-то образом и мне не чужой. Случится же такое, а?

— Поздорову, Врач, — вежливо кивнула она в ответ, дав понять, что разобралась, кто спрашивал, — седмицу даёт, может, больше чуть.

Жена Грача, Домниного брата, та самая повитуха из первейших, на моей памяти ошибалась редко. Я ей, а заодно и Всеславу с Дарой, сразу объяснил, что акушерское дело знаю сугубо в пределах программы и нескольких десятков случаев на практике. Понятливой бабе хватило и этого. Она едва ли не полдня тиранила меня вопросами, а я отвечал. Понимая, что каждый мой ответ, каждое слово может помочь ей спасти жизнь ребёнка. Поэтому говорил, как на духу́. Она потом, по узнанному от меня, лекции читала в Лавре, на кафедре акушерства и гинекологии. Ну, в смысле, «по бабьим делам».

— Добро. Ты береги себя, не ходи много. Толкается сильно? — спросил я.

— Пощупай сам. Он, как батьку, или вас обоих чует, только что не в пляс пускается, — улыбнулась княгиня и приложила мужнину и мою руку к животу.

О том, что чувствует при этом любой мужчина, нет смысла рассказывать тем, кому посчастливилось это испытывать. Тем же, кому не доводилось — не имеет никакого толку. Это словами не объяснить. Ещё нерождённый ребёнок, живой человек, что шевелится в животе матери, женщины, которую ты любишь, несоизмеримо выше того, чтобы его описывали скучными словами. Это чудо, а его рядить в буквы и звуки — глупость.

— Силён, однако, — смутившись, пробормотал я, убирая руку.

— Ну так есть в кого, — с какой-то даже затаённой гордостью отозвалась Дарёна.

К лазарету летели, как на крыльях. Но только не как в прошлый раз, когда диким ско́ком мчался туда князь-оборотень, вылетевший из окна.

По пути приветствовали с улыбкой стражу и дворню, говорили какие-то слова, вроде бы и бестолковые, незначительные, но значившие так много и для тех, кто слышал их, и для авторитета того, кто произносил. Великий князь знал по именам каждого, кто служил ему на подворье. Знал и о их семьях, передавал приветы, справлялся о здоровье. От взглядов, какими провожали нас люди, кажется, даже спине было теплее.

Званко был в порядке. Как любому восьмилетке в аппаратах Илизарова, ему было туго, неудобно, скучно и чесалось. Но Третьяк, прознавший о том, что князь первым делом пошёл проведать его внука, сурово пресекал все жалобы. Ну, хоть с сапогами обниматься больше не падал, и то вперёд.

Остальные в лазарете тоже вопросов не вызывали, будучи больше выздравливающими, чем больными. Поэтому через сравнительно недолгое время мы выбрались на крылечко.

— Смахнёмся, княже? — долетел звонкий, не то, что давеча, голос Гната.

Воевода стоял на тренировочной площадке с двумя привычными, вымоченными в воде, дубовыми палками-брусками. Вид его был как-то удивительно опасно-благостным. Вроде как и довольный донельзя человек перед тобой стоит, но в то же время видно: такой рукой махнёт — костей не соберёшь.

— А чего бы и да! — согласился я, поворачивая к нему. «Подмогнёшь? Осрамлюсь ведь» — спросил я Всеслава. «Не робей, Врач, прорвёмся!» — отозвался тут же князь, «вставая за пульт».

— Выспался ли? — лениво поинтересовался он у воеводы, страхивая воду с дубовых плах в руках.

— Сроду не бывало, батюшка-князь! — привычно заблажил Гнатка. — Как на службу к тебе нанялся — с тех пор глаз не смыкаю, ни сна, ни света белого не вижу!

— Да не плети ты! — рассмеялся Всеслав. — По глазам вижу — всю ночь, поди, в белый свет пялился, который в пе́рсях одной светловолосой отражался!

— Если б одной, батюшка-князь, если б одной! — с непередаваемой самодовольной гордой скорбью, если можно так сказать, отозвался воевода.

«Поплясали» хорошо, справно, от души. Когда «управление» снова вернулось ко мне, после непременного омовения из серебряного ковша, принесённого верной Домной, я с восторгом ощутил силу и мощь разогретого тренировкой тела — самого главного инструмента, самого важного механизма и оружия любого мужичны. И это было великолепно. А ещё добавляли сил, и без того едва не плескавших через край, взгляды всех тех, кто смотрел за нашей с Гнатом пляской. Но в первую очередь, конечно — Дарёнины. Они вместе с Лесей с какими-то очень похожими, почти одинаковыми улыбками смотрели за нами с гульбища.

«А скажи-ка, друже, есть ли то, что ты в той своей, прошлой жизни, хоть примерно так же любил, как работу свою? А то резать-то пока некого, а сил у нас — хоть торгуй», — удивил вопросом Всеслав.

Я задумался. Но ответ пришёл быстро. Бывают те, кто любит собирать что-то: монеты, марки, спичечные коробки́. Есть те, кто предпочитает склеивать модели кораблей или самолётов. Кто-то не мыслит себя без карт, бильярда или ещё каких-нибудь игр. Я в этом специалистом никогда не был. Но вот кое-в чём, без лишней скромности призна́юсь, был!

«А пошли!» — будто заразившись княжьим куражом, тряхнул головой я. И мы пошли.

Глава 17

Русская застольная международная

Года за полтора до той аварии, что принесла в мой мир малыша, родившегося «в рубашке», а в этот — беспокойную душу одного старого врача, подарил мне старший сын одну штуковину. По работе, сметам и прочим инвентаризациям я знал, что она называлась «Ю-Эс-Би накопитель», а в простонародии — флешка. Её полагалось вставлять в проигрыватель, стоявший возле телевизора, а потом с помощью неудобного маленького пультика смотреть содержимое. Всю эту технику мне подарили на юбилей, семьдесят лет, который я совместил с выходом на пенсию, чтоб два раза не проставляться.

Тогда ко мне в деревню, что настороженно притихла, приехали главы города и района, директора́ и за́мы почти всех предприятий, и, конечно, бо́льшая часть наших, больничных. Жена с ног тогда сбилась, но сыновья помогли. После того юбилея дом наш деревенский, строенный мной как охотничья изба, превратился в мечту налётчика или комиссионку, судя по количеству бытовой техники и прочего инвентаря. Но лишним ничего не было, даже вот тот самый проигрыватель, что я лет пять и не включал.

Старший сын подключил потом нам с женой спутниковое телевидение, чтоб не скучали и работой в огороде и доме не увлекались чересчур. Жуткое дело — несколько сотен каналов! Как мы жили раньше с четырьмя? Или с двумя ещё раньше? А до него, до телевидения, вообще прекрасно репродуктором на кухне обходились. А тут только, вроде, сел, взял пульт — глядь: четвёртый час ночи, вставать уж скоро. А главное — не упомнишь, чего и смотрел-то! Одинаковое всё какое-то, где не кровь со стрельбой — там сопли с сахаром. Тогда и начал старший коллекцию мне собирать. До той поры только книжки не пропускал я, всегда в столе заказов в очереди стоял, а тут и до кинематографа дорос. Коричневые с золотом собрания Толсто́го и Чехова, оранжевый Марк Твен, пёстрый Бажов, чёрные Булгаков, Набоков и Ключевский — много книг за жизнь накопилось, да глаза уже были не те. А с Василием Осиповичем, кстати, я теперь вполне аргументированно поспорил бы, с позиции очевидца. Не говоря уж про Миллера, Байера и Шлётцера.

Сын находил где-то фильмы, каких в продаже не было, и в прокате они не шли. Лет уж шестьдесят как. Мы с ним на выходных смотрели и советскую классику, с самых первых начиная, и «трофейные» ленты моего детства, с пресловутой Марлен Дитрих, Гретой Гарбо и Морин О’Хара. Но в тот раз он не просто кино на флешке привёз. Он мне будто полгода жизни подарил.

По папкам там были разложены боксёрские поединки Лагутина и Попенченко, Енгибаряна и Агеева, и многих других наших чемпионов. Были бои Мохаммеда Али и новомодного пижона Роя Джонса. Сын тогда с удивлением узнал, что фирменную провокационную манеру боя выдумал не американец. Витя Агеев бился так задолго до него, и смотрелось это ничуть не менее интересно.

А ещё там, в отдельных папках, лежали по сезонам кулинарные шоу.

Не знаю, откуда это повелось, с голодного ли детства, со сказок и книг ли, но готовить мне нравилось всегда. Были с этим связаны и хохмы, куда же без них?

В Кабуле, в доме для советников, регулярно проводились званые ужины. Ну, или просто посиделки-междусобойчики, скорее. Скучая по домам, по семьям и родне, каждый готовил что-то своё, национальное. Сибиряк-анестезиолог потчевал пельменями, кавказцы готовили свои огненные супы́ и невероятные шашлыки, военные врачи из академии имени Кирова баловали фирменным ленинградским рассольником. Я жарил дранички, готовить которые меня научила мама. Да, бараньи шкварки, конечно, не шли ни в какое сравнение со свиными, но с советской сметаной из посольского магазина и «неканонические» драники улетали мгновенно. Много там было вкусностей и местных — юг же. Как пели ребята-«каскадёры»: «…и овощи, и фрукты круглый год». Особенно почему-то запомнились тамошние кедровые орешки, их там называли гималайскими. Гораздо больше привычных, формой напоминавшие стручочки острого перца, а вкуса такого я нигде больше не встречал. Но самая запомнившаяся история вышла с чебуреками.

Их готовить я научился на целине. Была там одна старая татарка, что пекла такие хрустящие и сочные, каких я сроду не видал. Недели две бабку уговаривал. Дров ей, наверное, на год вперёд наколол. Измором взял. Баранье упрямство иногда помогает, вот и в тот раз выручило. Кто бы знал, что постное масло там в рецепте не только для фритюра нужно? Сам наловчился за жизнь, жену научил, практически как в чебуречной в Сочи мы с ней в четыре руки работали: от идеи и звонка друзьям с приглашением в гости до первых ароматных красавцев часа два выходило, не больше. Вот про гостей-то как раз хохма и вышла.

Семья врачей из Волгограда тогда на два этажа выше жила. И так им понравились те чебуреки, что взялись они меня пытать на два голоса: продай, мол, рецепт! В торговле у меня сроду не получалось, поэтому продавать не стал, так подарил. И в шутку сказал ещё, что главный секретный ингредиент — накрытый стол с друзьями и соседями, с хорошими людьми. Сказал — да и позабыл об этом напрочь. До поры.

Она, хозяйка та, через три дня пришла и давай жаловаться с порога: всё, мол, по-твоему делала! А они разваливаются, текут, сок не держится! Тут-то я и вспомнил про тайный ингредиент. Так гостей же звать надо было, говорю, а не вдвоём трескать за закрытой дверью! Ох и рыдала она тогда, еле успокоили с женой моей. А на следующий день, пятница как раз выпала, джума́ по-афгански, мы с волгоградцами в восемь рук нажарили столько, что всем подъездом есть устали. И хоть бы один лопнул!

А на той флешке сына были, кроме бокса, выпуски и одной из моих любимых передач. Вёл их один парень, ну, для меня-то точно парень, я его в Кабуле ещё совсем молодым видел. А в телевизоре-то уже матёрый был, с бородой и пузцо́м. Но готовил отлично и рассказывал интересно. Я и признал-то его в основном по присказке приметной: «ну уо-от». Все блюда у него выходили сытные, и прямо с экрана было видно, что вкусные. Он, кажется, в торгпредстве в Афгане работал тогда. Но, может, и не только. Там много было таких, разносторонне-односторонних: вроде, совсем мирная у человека профессия, а начальство всё равно на Старой Площади.

— А ведь и вправду! Ох, спасибо за напоминание, друже! Ну, отведём душу теперь! — радостно поблагодарил я Всеслава.

— Главное, чтоб хоронить потом никого не пришлось. В горшках. Маленьких, — недоверчиво отозвался тот. Да уж, подорвал я, кажется, репутацию. Неоднократно.

— Нет уж, точно говорю, не будет покойников. Стряпать пойдём! — уверенно и убедительно ответил я князю.

— Кашу варить? — изумился тот.

— Чего сразу кашу-то? Я и яишню-яичницу умею, и сосиски отварить! — пошутил в ответ я.

— Кого отварить? — насторожился Всеслав. Ну да, откуда бы тут сосискам-то взяться? Колба́сы и то редкостью были: солонина в основном да копчения всякие.

— Узнаешь сейчас! Айда в поварню!

— Ну так и иди, за чем дело-то стало? — удивился оборотень. И «передал мне штурвал».

Да, дранички были бы куда как кстати, на древней-то белорусской земле. И сметанку здешнюю пробовал я — ох и жирна́! Но вот беда: до картошки ближайшей отсюда на самолёте сутки лететь. А под рукой как на грех ни взлетно-посадочной полосы, ни керосину, ни лётчиков. И самолёта тоже ни одного, хоть плохонького. И даже алюминия на его постройку ни крошки нет. Зато никаких авиакатастроф в перспективе, и для экологии сплошное раздолье.

А вот лук, пусть и непривычно мелкий, здесь был, и в достатке. Мычать и хрюкать тоже было кому. Поэтому ввиду объективных внешнеполитических и сельскохозяйственных затруднений победили чебуреки. Тем более, что с «друзей позвать» тоже проблем не предвиделось. Этих ещё поди выгони потом!

Готовить встали, пугая поварих, сама великая княгиня с княжной. Домна, царица и богиня кухни, и бровью не повела, понимала, что бывают времена, когда цепляться за своё место и важность на нём — себе во вред. А то и попросту опасно, принимая во внимание репутацию великокняжеской семьи, где на одного Чародея приходилось аж две ведьмы. Работа закипела сразу. Только лук, пользуясь привилегированным положением, отдали чистить и рубить-крошить другим. Есть во власти свои плюсы, кто бы что ни говорил.

И пусть масло было не привычным подсолнечным и не традиционным хлопковым, и помол муки имел мало общего с привычным мне «по будущему», и лук был ме́лок — мы сделали это. Домна, явно запомнившая рецепт досконально, попереживала было, что столько масла зазря ушло. Но Глебка, который общее мероприятие тоже не пропустил, и тут показал себя, велев продавать то масло по харчевням и корчмам, для светильничков наших. Ну а что? Дух от него был такой, что продажи непременно подросли бы, особенно напитков. А что копоти хватало — так её тут везде в избытке было. В общем, кругом сплошные плюсы.

На подворье сидели Ставкой, «старой гвардией», и семьёй. Чебуреки из здоровенного котла, обмотанного шкурами, чтоб не простыли, разлетались просто с пулемётной скоростью. «А ты такую штуку сладить сможешь?» — насторожился Всеслав, проведя параллель в моей памяти от эпитета к тому предмету, что это выражение означало. «Сам — нет. Я не умею же ни стекла́ варить, ни экраны эти ладить, что теперь на всех площадях висят, ни лодьями-кораблями править. Я подсказать могу, идею, замысел объяснить. А в смышлёных да головастых на Руси сроду недостатку не было!» — честно ответил я.

Новое блюдо не то, что «зашло» — залетело на ура. Я краем княжьего глаза увидел, как Глеб с Домной что-то вдумчиво обсуждали возле крыльца. Наверное, в ближайшее время в Полоцке откроются первые в мире сетевые чебуречные. Это он ещё про беляши не знает! Пирожками-то тут всякими торговали, я сам видел, а вот подобной «экзотики», да ещё с государственным участием, точно никто не видел. Но, зная среднего сына, в самое ближайшее время увидят, и не только в нашем городе.

Народ за столом оживлённо общался, чавкая и облизывая вкусный, горячий ещё сок, что тёк с чебуреков. Умиротворение и благостность царили полные, и измазанные щёки и бо́роды патриарха и великого волхва это убедительно подтверждали. Но вдруг оба они притихли, нахмурились совершенно одинаково и утёрли тыльными сторонами ладоней губы, приняв вид если не боевой, то к боевому вполне приближенный. Ожидать от них такого единодушия, пожалуй, можно было лишь в одном случае. При наличии общего врага. Но Гнат и его летучие мыши молчали. Мы со Всеславом обернулись.

К столам подходил старый тощий сутулый дедушка. Сивые длинные волосы его завивались от ушей до самых плеч под забавной шапочкой без полей, подол длинной хламиды поднимал пыль. На лице, худом, морщинистом, смуглом и носатом, причудливо соседствовали вселенская скорбь и крайняя заинтересованность.

— Ой вэй ты гой еси, великий князь Всеслав Брячиславич! — затянул он, взметнув руки так резко, что очередной откусанный чебурек в руках Гната неуловимо превратился в нож. Который твёрдые, хоть и жирные пальцы, цепко держали за лезвие.

— Гой, гой, — с неожиданной, судя по взметнувшимся вверх седым бровям, для старика усмешкой перебил его Чародей. — И тебе поздорову, Абрам. Какие заботы привели тебя в мой дом?

Это был тот самый торговец родом из далёких стран, что давным-давно жил в городе. Водил дружбу с Силом-кузнецом и знал поимённо каждого из ребятишек в своём конце. И, случалось, покупал у друга и дарил детишкам его новые придумки: маленькие ветряные мельницы или птичек, набранных из щепочек, которых можно было повесить на верёвке в горнице и смотреть, как те величаво кружатся на сквозняке.

— Вей з мир, сам великий князь Полоцка не забыл старого никчёмного торговца! Для зачем мне такое признание и уважение? — глаз старика, чёрный и влажный, как у старой лошади, скользил по князю, словно пытаясь понять, как с ним лучше себя вести. Это племя, как говорила Всеславова память, всегда находило оптимальные варианты. А тут вот что-то пока не удавалось. Потому что сам оборотень, распахнув пошире мою старую память, решил, видимо, поразвлечься.

— Мне больно слышать твоих слов, Абрам! Как я мог не признать тебя, старого и почтенного человека? Или ты скажешь, шо я уже перестал узнавать людей?

Сказано это было с тем неожиданным южно-русским колоритом, которому явно предстояло в этом времени настаиваться ещё лет триста-четыреста. Но оборотень снова всё переиграл по-своему.

— Тю! А ты, батюшка-князь, часом, не из наших ли? — отреагировал торговец.

— Из каких это из «ваших»⁈ — с негодованием воскликнул воевода. Но диалог развивать не стал по лёгкому взмаху Всеславовой руки.

— Ну, из наших. Из французов! — мгновенно отозвался Абрам, продолжая пристально изучать князя, включаясь в игру.

— Не, папаша, я не с французов. Я ж мурин, не видишь что ли? — вытаращил на него глаза Всеслав, обводя себя руками. Народ за столом молчал намертво, явно не понимая, как реагировать на эту странную словесную дуэль.

— Шо бы сказала на то моя покойная жена⁈ — возопил Абрам. Но глаза его по-прежнему были внимательными, будто он никак не мог решить, как же правильно разговаривать с открывшимся с неожиданной стороны князем, и брал время на размышление.

— Ой-вэй, — почти зеркально отразив его собственный приветственный возглас, завёл Всеслав, — бедная, бедная Фира! Давно ли я видал её на взвозе? Шо она будет сказать, когда узнает за то, как ты мне стоишь тут как поц и при всех её хоронишь⁈

По лицу иудея вслед за изумлением от явно нежданных репризы и терминологии пробежало облегчение. Видимо, он таким образом проверял, а настоящий ли перед ним князь? Тот ли, с каким хоть парой фраз, но удалось перемолвиться до того, как он ушёл тогда весной с войсками на Немигу?

— Я не так выразился, — пошёл было на попятный торговец.

— Не имей привычки выражаться, Абрам. Тут бабы среди здесь. Зачем пришёл? — переход от базарного на княжеский получился очень резким, ощутимым. И за спиной гостя возникла пара Гнатовых.

— Я с тебя удивляюсь, великий князь! Скажи кому, шо ты так умеешь — никто ж не поверит! — он резко остановился и чуть развёл руки, заметив, видимо, две дополнительных тени на земле, по бокам от его собственной.

— Сам устал удивляться. Посидишь с моё — ещё не тому научишься. Ну? — нетерпеливо бросил Всеслав.

— Племянники приехали с закатных земель. У них там такой гвалт стоит, шо и здесь ушам больно, — теперь он говорил медленнее, тише, весомее.

— Это бывает. Жизнь такая. Подробнее, — фразы князя, рубленые, короткие, намекали, что долго говорить сейчас совсем некстати.

— Генрих стал собирать золото. Много золота. Только начал, да с его лабазов пока ещё отовсюду соберётся, — старик говорил, конечно, иносказательно, как привык. Но нам с князем было вполне понятно. — Видать, посмотрел на латинян и решил, шо раз Вечный город кому-то удалось поставить на уши, то про его Аахен и говорить не о чем.

— Правильно решил. Знаю про то. Ещё? — дёрнул бровью князь.

— У англов неспокойно. Всё метут: и золото, и серебро, и скот. Как перед большой бедой, — а вот тут в голосе торговца проскользнуло опасение.

— И о том ведомо мне. Удивишь, может, чем? — голос Всеслава вышел на давешнюю «неживую» частоту, от которой Абрам вздрогнул, как от удара.

— Люди говорят, там, за морем, за Па-де-Кале, начинается большой гембель. Вильгельм теперь уже не так быстро скачет на север, как последние два года. Будто раздумал занимать и жечь дотла чужие земли, хоть это на него и не похоже. — А вот это, видимо, и было целью его визита.

— За новости благодарю, Абрам. О том, что войска Бастарда могут оттянуться с севера к Дувру, не знал. Посидишь с нами? Может, ещё что занятное расскажешь? — обратный переход с протокольно-допросного на нормальный заставил иудея вздрогнуть ещё раз. Как и то, что чужие тени на земле перед ним исчезли по ещё одному взмаху Чародеевой ладони.

— Ты не устаёшь удивлять, княже. Ты знал от том и был готов? — удивление в его голосе победило даже национальный колорит.

— Так голову ж на плечах имею, а не тухес, Абрам. А вот тот Вильгельмов личный маленький гембель у них, думается мне, очень скоро превратится в бо-о-ольшой общий гармидер на весь их остров. И если у тебя ещё осталась там родня, помимо племянников, то им уже почти совсем поздно бежать оттуда сломя голову. Но, пожалуй, могут и успеть. Мой воевода, Гнат Рысь, наверное, подскажет тебе что-нибудь на этот счёт.

— А ты сильно изменился, княже, — задумчиво проговорил старый торговец.

— Сам устал удивляться. Говорю же — посиди с моё, — ровно повторил Всеслав, выдержав пронзительный взгляд старика совершенно равнодушно.

— Ни-и, я старый, но не дурной, — развёл, теперь уже очень осторожно, медленно, руками Абрам.

— Тогда проходи уже, садись за стол, будь моим гостем, а то столпился, как неродной. О делах после поговорим. Вот только даже не знаю, как и быть-то… — озабоченность в голосе Чародея заморозила торговца буквально в полушаге от лавки.

— А шо не так? — напрягся он.

— Та ни, всё так. Да только думаю: вот, представим себе, есть вкусная еда, зовётся она диковинным словом «чебуреки». Но помимо кашрутной говядины есть там и не только. Наши святые книги говорят, что ограничения в пище не касаются странствующих, хворых и кормящих. Об том, что на тот счёт говорит и думает себе Тора — ума не приложу. Но, допустим, может же чудесным образом получиться так, что во всех остальных чебуреках «и не только» есть, а вот именно в тех, что попадут в твои руки — нету? — Всеслав продолжал играть, а я и понять не мог, для чего ему это было нужно.

— Ни слова больше! Замолчи свой рот, ты всё сказал, и даже много! — старик хищно поводил ноздрями большого носа и взгляда от котла с удивительными пирожками не отрывал. — Я — вечный странник, старый и больной! И обречён кормить дикую ораву голодранцев-племянников! И уж если даже ваш миролюбивый Бог дозволяет иногда смотреть вокруг не так пристально, как следовало бы, то наш-то и подавно!

— Напомни после, Абрам, я тебе хохму расскажу, как один твой соплеменник на торгу мошну нашёл в шестой день седмицы, — улыбнулся Чародей.

— Ха! Это он мине расскажет, ви слыхали? Да за ту хохму ещё моя прабабушка насмехалась над моим прадедушкой, светлая им память! — энергично ответил Абрам, одновременно, кажется, поддёргивая подол хламиды, усаживаясь на лавку и выхватывая, обжигаясь, чебурек из-под крышки котла, которую приоткрыл ему, дружелюбно улыбаясь, сам патриарх Всея Руси.

Глава 18

Раки Моссада

Как и предполагал прозорливый не по годам великий князь, старый Абрам оказался вовсе не так прост. И даже ещё сложнее и хитрее. Но и у нас в одной на двоих голове на плечах было, чем его удивить. И озадачить.

Замечательно посидели, ничего не скажу, очень хорошо. Расходились несказанно довольными и сам собой каждый, и всей неожиданной ситуацией в целом. Это при том, что всеславовки на столе не было вовсе. Хотя, судя по Ставру и иудею, с которым они под вечер прямо-таки языками зацепились, сидя за дальним от нас концом стола, настойка могла и проскочить незаметно как-то. Старый диверсант, а, вернее, как внезапно выяснилось, два старых диверсанта под конец даже напевать там взялись что-то негромко, на два голоса. Вот уж никогда бы не подумал, что безногий черниговский нетопырь знает мотив и слова Хава Нагилы!

(Да-да, Абрам Идельзон написал Хаву Нагилу в 1918 году, но удивительно похожие хасидские напевы существовали и передавались из поколения в поколение задолго до этого).

Как рассказывал мне когда-то очень давно один взрослый военный в старлейских общевойсковых погонах, самыми первыми разведчиками были торговцы. По их следам потом, много позже, пошли проповедники. А его коллеги никогда не стеснялись пользоваться сведениями что одних, что других. Опыт, как он грустно усмехался, не пропьёшь. По лицу «старлея» было видно, что он пытался, и неоднократно. И вряд ли на радостях. А ещё было понятно, что звёздочки на его погонах ощутимо меньше тех, какие ему положено было носить. И просвет там тоже был лишний. Прав оказался засекреченный полковник, кругом прав.

Абрам по ситуации мог быть и торговцем, и проповедником, и военачальником, да не из худших. Он, оказывается, даже раввином в Эстергоме одно время подвизался, вот какого разностороннего дедушку надуло к нам на огонёк. Слушая его говорок, я понимал, что все известные по моему времени хрестоматийные персонажи взялись не на пустом месте и имели богатейшую историю. Анекдотов он знал неприлично много, и перестал стесняться рассказывать самые солёные из них, когда женщины под вечер покинули наши посиделки. Поняв, что задумка их хитроумная удалась, как говорится, на все деньги. Сам князь-батюшка и каждый из его советников и друзей выглядел гораздо, не в пример лучше того, какими были они обнаружены тогда в бане. Цепкий блеск в глазах, дружный громкий хохот — эта картина явно была выигрышнее того побоища-попоища.

Не подкачал в который раз и Глеб. Когда он начал чертить в берестяном блокноте свинцовым карандашиком какие-то маршруты, старый иудей сперва наблюдал за этим весьма скептично, поджав губы. А вот когда вокруг стрелочек и названий городов и стран стали появляться значки чисел — весь рот разинул. Да так с открытым и сидел до той поры, пока княжич не закрыл «ежедневник» и не передал его поражённому прожжённому торгашу и шпиону со словами:

— Там пометки по грузам, нужным великому князю и Руси. Если попутно твои племянники и прочая родня ещё чем-то расторгуется — не наше дело. Но за отмеченное платим вперёд золотыми всеславовыми гривнами. И вот ещё… — он с растерянным видом захлопал себя по груди, будто потеряв что-то за пазухой.

Мы с Чародеем прекрасно помнили ещё с той сцены с пьющим камерарием, как умел Глебка подводить к главному, ухватывать и не выпускать внимание. И какие знатные у него выходили финалы-кульминации. Он и на этот раз не сплоховал.

— Вот знак отцовский. По нему тебе в любом нашем гривенном остро́ге золота дадут.

— Сколько? — голос у Абрама прорезался не сразу и не до конца, но оставить такой принципиальный вопрос без внимания ему, видимо, гены не позволяли. Пусть и не открытые пока тем датчанином, запамятовал фамилию. Ну так до того тоже лет девятьсот ещё оставалось.

— А, сколь будет — столь и дадут, — отмахнулся от этого очень сложного уточнения, как от простого комара, княжич. — Тыщу, десять, сто. Ты ж не себе, ты ж для дела!

Оставшиеся зубы клацнули в седой бороде иудея, а в голове явно бились не на жизнь, а на смерть свойственная возрасту осмотрительность со свойственной породе хитроумностью. Пока вничью выходило.

— А если я с тем золотом — того? — едва ли не шёпотом спросил старый Абрам.

— Кого? — не подвёл Глебка, включив дурака. Даже глазами серо-зелёными, фамильными, раскрытыми широко, хлопнул пару раз.

— Ну, этого… Пропаду. Потеряюсь, как сверчок в золе. И не найдусь, — дрожащим от напряжения голосом пояснил торговец.

— С сотней тыщ золотом-то? Это ты хватил, деда. Приметный груз выходит, в золе с таким не притаиться. Только под лёд если. А с этим быстро у нас, даже не сомневайся. Вон, Сецех, Болеславов бывший воевода, соврать не даст. Во! — с этим звонким словом он резко развёл руки где-то на метр.

— Чего — во? — моргнул непонимающе иудей.

— Раки! С него, говорят, во-о-от такенных раков сняли, когда выудили. Трёх. Больше-то не помещалось, видать, на том, что осталось там от воеводы. Насилу по це́почке его опознали. Перстней-то уже не было тех, приметных. Пальцы-то раки сразу отъедают, первыми, — убедительно и живо, как коммивояжёр, вещал Глеб. Взахлёб, практически. Старательно не глядя на Гната, что повалился на стол и завыл от хохота, колотя по столешнице. И на Ставра, что хихикал ме́ленько, по-стариковски, утирая слёзы.

На Абрама смотреть было физически больно. В нём продолжали лютый бой опыт и национальная принадлежность. Но вторая, кажется, впервые за долгую жизнь давала сбой.

— Тебя, деда, за свой стол позвал сам великий князь Полоцкий. Ты сидишь рядом с патриархом Всея Руси и великим волхвом, среди первых людей. Если ты думаешь, что тут можно просто так взять золото и всех оставить в дураках — подумай ещё раз. Крепко подумай, — закончил сын.

В этот раз в голосе не было фальшивого энтузиазма, притворной глупости или ещё чего-то лишнего. Там вообще почти ничего не было. Да, пожалуй, он вскоре тоже выучится таким смертельно убедительным тоном вещать, каким у нас с Гнаткой, случалось, выходило. А ведь молодой же совсем. Нет, этот точно пойдёт далеко.

Крут и отец Иван совершенно одинаково выпятили нижние губы и уважительно покивали головами вверх-вниз, давая понять, что выступление княжича оценили вполне и высоко. Всю драматургию. Ловко он размотал торговца.

Чуть подпортил впечатление от премьеры Ставр.

— Ты, княжич, этого на мякине не проведёшь. Он сейчас-то, может, и натянет рожу напуганную, блеять начнёт, мол, и в мыслях не имел. Брехня — имел! — резким взмахом руки прервал безногий ещё не успевшие начаться оправдания Абрама. — Имел, и даже не делай мне невинное лицо! У ваших хуже греха нет, чем промеж чужого золота ходить, да так порожняком и выйти. Так вот, Глеб, они всегда так: сперва воют, грудь себе царапают и слёзно клянутся, а потом и вправду ни одного не сыщешь. У всех вера своя, бывает такое. Я с их племенем зарёкся дела́ иметь с той поры, как один такой, с честным лицом, нам перед битвой на ляшских землях принялся избавления от грехов продавать да святые дары со Святой земли. Нам назавтра два пути: домой или в Ирий, а этот ходит да животворящие и чудодейные реликвии предлагает. Знал же, что думать нам тогда нечем было, да и незачем. Один только наш старшина вопросом озадачился. «А сколь ещё у тебя осталось пальцев святого Христофора?». «Дюжина, храбрый воин!» — подхватился сразу торгаш. «Восемь ты продал, да дюжина осталась. Ну-ка, растолкуй-ка мне, тёмному: сколь рук-то было у святого всего?». Насовали тогда хитрому жидовину, конечно, зна-а-тно, — задумчиво, протяжно завершил Ставр свой исторический экскурс, глядя на Абрама почти любовно.

— Слыхал я от людей такие истории, дедко, — уважительно кивнул старому убийце княжич. И с еле уловимой благодарностью за то, что тот так удачно подыграл. — Потому и рассказал сразу старому Абраму как на духу́: тут — не баня, нема ни голых, ни дурных!

Точно, далеко пойдёт сын! С одобрением и даже уважением на него смотрели за столом все. Даже старый иудей.

Ясно, что верить безоговорочно ему никто и не собирался. Даже в моей памяти история веков сохранила до обидного мало упоминаний о том, как кто-то менял веру предков на новую, начинал служить верой и правдой на благо других земе́ль по идейным соображениям. Чаще выходило, что поскреби чуть — и заблестит золотишко. То, которое платили новым «искренним» приверженцам эмиссары новых религий. Или то, что можно было вытянуть из верующих. Или то, которое можно было под шумок прикарманить, пока веры и власти, государи и государства играли в свои высокие и кровавые игры.

Поэтому, как ни идиотски это звучало, с Абрамом сыграли по-честному. Сделаешь — вот твой профит и гешефт. Большой, хороший и «нар а́д ный, как любимая старшая дочка главного раввина». Не сделаешь — мы предупреждали. Честно, серьёзно и массово. Бывал на Александровой Пади?

Перед тем, как отсесть на дальний конец стола, старый иудей осторожно склонился над плечом Всеслава.

— Имею сказать пару слов, княже, — прошелестел он так, что даже Крут, сидевший по правую руку, не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Говорил же Глеб — не было дурных за столом.

— Врошь, Абраша! Шоб ты — да всего пару⁈ — шуточно, но тоже негромко возмутился князь. И дал знак руянину чуть подвинуться.

— Коли твои быстрокрылые и вкусные птицы смогут донести ве́сти если не до франков, то хотя бы до датчан и германцев, гармидер под задницей у Вильгельма может полыхнуть раньше. Или в точно то время, какое тебе потребно, — ещё тише проговорил он, скрывая губы за уже остывшим чебуреком. Где и взял-то? Я думал — кончились давно.

— Вот в нужное время — это хорошо, конечно. А тебе шо с того? — прищурился на него, сохраняя общий настрой и эмоциональный фон беседы, Всеслав.

— Мне — шоб на твоих лодьях оттуда ушли с грузом три семьи́ по пять-семь душ каждая, — неожидано твёрдо и, кажется, честно, ответил он.

— Куда именно? — не стал играть и Чародей.

— Куда угодно. Зная твои, княже, методы — там, за Па-де-Кале, года три хлеб расти не будет. А у них — дети, — вздохнул не по-одесски, а совсем по-человечески старый Абрам.

— Добро. Могу тётку попросить об одолжении, чтоб приняла твоих на её землях. Не знаю, насколько вам будет рад Генрих. Что-то мне подсказывает, что не сильно, — задумался князь, найдя в моей памяти слово «Холокост». И «слайды» к нему.

— Шо-то знаешь? — разом напрягся непростой торговец, очередной в нашем кругу старец с богатым послужным списком.

— Шо-то чую. Погоды в Генриховых землях вам не благоволят, — отозвался Всеслав, чудом не передёрнувшись от увиденного в моей памяти.

— На юг пойдут. За сказанное — благодарю, — склонил голову старый иудей.

— Не на чем, Абрам, не на чем. Чуйку, как говорят, тиун за послух не примет, — невесело усмехнулся князь, переведя из моей памяти «к делу не пришьёшь».

— Ты первый из первых, кто говорит со мной и моим племенем по-людски, не спросив вперёд того в долг золота. Ты понимаешь людей, Всеслав. Ты… нет, ну ты точно из наших! — не удержавшись, воскликнул он.

— Нет, Абрам. Я точно не из ваших. Я — из своих собственных. А за спиной моей — череда бесконечная предков, где ваших тоже не бывало. Просто когда говорят люди на одном языке и о самом важном — жизнях и здоровье детей, светлом будущем — начинают они лучше друг друга понимать. И плевать, из каких земель они родом, можно им свинину есть или нельзя. Кошельки по субботам поднимать с земли. Люди зря взялись выдумывать себе лишние правила, вместо того, чтоб соблюдать те, что были изначально.

— Ты — философ, княже. Не ждал от тебя той мудрости в твои молодые годы, — почтительно пробормотал торговец-шпион.

— Посиди с моё, говорил же… Дядьки, из которых один в живых остался, загнали меня и детей моих под землю живьём. Я не мог выбраться наверх, не мог видеть целиком неба и Солнца почти два года, Абрам. Я вместо этого видел, как становятся злее и слабее мои дети. На моих глазах. И сделать почти ничего не мог. Тут не только философом станешь. В монастырь бы не уйти, — ровно, но тяжко проговорил Чародей.

— В женский? — несмело улыбнулся иудей.

— Ну не в мужской же! — даже возмутился Всеслав. — Знаком я с одним настоятелем… Настаивает, зараза такая, на чём ни попадя. Хлебнёшь ненароком чего-нибудь — потом два дня с Богами в шахматы играешь, пока жизнь мимо проходит. Ты, как брать станешь, не ошибись смотри!

— За северной стеной подворья твоего Глеб уже лавку открыл. Там, говорят, самый цимес. И так уверенно, главное, говорят, да все разом, шо аж щёку на сторону ведёт и зуб последний кро́шится: ну кто ж так в лоб работает? Тоньше ж надо! — чутко, на генном уровне, уловил смену интонации в беседе старый Абрам.

— Комара видал? Пыску у него представляешь? Вот ишшо тоньше! — в тон ему негромко отозвался князь. И рассмеялись, легко и тихо, они оба.

За шутками и тонкими, как уже было описано, взаимными проверками и подколами, выяснить удалось многое. Понятно, что застольную беседу вряд ли можно было считать исповедью, да и собеседник был не из простых и кристалльно честных, но хватило и привычных ему многозначительных полунамёков. Из которых выходило, что его единоплеменники, дальние и близкие родственники, способны были организовать не только гармидер, но и вполне себе полноценный шухер с особо крупным хипешем.

Спросив перед этим — небывалое дело — разрешения у собеседника, великий князь подозвал ближе Ставра. И передал правильно заряженного и чётко ориентированного иудея в цепкие холодные чистые руки безногого. Крут, Яробой и Янко-Стрелок поднялись, уступив — второе небывалое дело — дорогу старому калеке, который, помогая себе руками и не переставая говорить, перебрался прямо по лавке вместе с Абрамом на дальний край стола. Где и продолжил, наверное, наше общее дело. Хотя, конечно, когда оттуда начали доноситься протяжные напевы, и возникали некоторые сомнения.

Загорались первые звёзды над Полоцком, когда великий князь, сердечно поблагодарив за прекрасный вечер всех участников и выслушав ответные благодарности, поднялся в ложницу-спальню. Маленький Рогволд прочно обосновался у Леси, которая в нём души не чаяла, поэтому комната оставалась в полном владении Всеслава и Дарёны. Кивнув Вару с Немым, что замерли снаружи, Чародей нырнул неслышно в полумрак.

— Не крадись, серый волк! Чую тебя! — донеслось с ложа.

— Да я ж ни капли… — удивился было князь.

— Да от тебя твоими чебу… ну, вот ими, короче, тянет так, что аж слюна бежит, — недовольно буркнула из-под покрывала жена. Левая нога её, ближняя к нам, то ли нечаянно, то ли вполне сознательно, накрыта была, так скажем, только в самом начале. Или даже выше.

— Так я мигом! Или, может, морсику? Или вареньица? — никто, никто и никогда не видел жуткого Чародея таким. Но это была совершенно точно не слабость. Это была любовь. И они оба об этом знали. Ну, и я ещё.

— Да нет уже, прошло́ всё. После того, как ты мне того белого камня натёр, ничего эдакого уж и не хочется, — сказала она, поднимаясь на локте.

Помню, когда ещё с первой женой сразу после института уехали мы в Смоленские дебри, увидел я, как младшая дочка, не ходившая ещё, только ползавшая, отколупывала маленькими пальчиками от громадины русской печки извёстку и жевала. Думал тогда — дурака валяла, баловалась. Потом только узнал, что беременные и дети сами лучше всех знают, чего их организмам не хватает, даже если не понимают этого. Потом ещё несколько статей и пару целых кандидатских на эту тему встречал. И именно поэтому обеспечил жене Всеслава тёртый мел и яичную скорлупу и отвар из сосновых почек, когда приметил, что её собственный организм дал отмашку о нехватке кальция и витамина С. А все разговоры о том, что им хочется клубники с селёдкой, исключительно из-за бабьей придури — это всё, так скажем, от непрофессионализма.

— Не побежишь больше никуда? — негромко спросила Дарёна, гладя место рядом с собой. Как-то удивительно мило и уютно, без всякого подтекста.

— Не хотелось бы. Очень, — честно признался Всеслав, садясь осторожно рядом и стягивая сапоги.

— Хорошо посидели? — мне, слушавшему этот неспешный мирный семейный вечерний разговор будто со стороны, послышались в её голосе те самые «наркозные» нотки.

— Вполне. Абрамка-то ох и непрост оказался. Глядишь, и сладится у них со Ставром и Гнатом чего, — едва не нырнув мыслями обратно в закончившиеся недавно переговоры, ответил Всеслав.

— Эти сладят, даже не сомневайся. Ох и стаю ты себе набрал, серый волк, — Дара потёрлась щекой о мужнино предплечье.

— Одному, без стаи, проще, конечно. Но недолго, мать. Не по той мы тропке с тобой ходим, где вдвоём можно. Больно уж зверей чужих много вокруг. Вроде, и не голодных, а жадных ещё хуже, — задумчиво потерев лоб, проговорил Чародей.

— А ты, милый, не думай лишнего. И всегда знай: одним никогда не будешь. Я всегда за плечом буду. Сыны́ твои будут. Друзья тебя покинут, только в Ирий улетая. Люди льнут к тебе, Всеславушка. Не только силу чуя. Воля твоя захватывает людей. Из разных земе́ль в ногу с тобой идут — южане, северяне, закатники. И будет так, милый. Будет так.

Последние слова она договаривала, уже уложив голову мужу на грудь. Правее того самого шрама, с которого началась моя история здесь. И сонные слова её звучали пророчески. Но я их, кажется, уже не слышал, вылетая в летнюю чёрную ночь, на свою привычную крышу.

Глава 19

Оперативные разработки

За ночь чего только не передумалось опять. Но нам, взрослым мужикам, кому на кладбищах давно бросили прогулы отмечать ввиду полной бесполезности, к такому не привыкать, конечно. Бывало, проснёшься среди ночи в деревне ни с того, ни с сего — то ли повернулся не так, то ли кольнуло где, в пояснице или в сердце. И лежишь как дурак, в тёмный потолок глядя. Тихо кругом: ни сверчков, ни собак, ни сквознячка хоть какого самого завалящего. Разве только печка, остывая, щёлкнет иногда. Пробовал я и разминку делать, и самомассаж, капли даже, бывало, принимал. Ничего не помогало. Пару раз так спасался: чаю заварю с мёдом, выпью кружку неторопливо — вроде и начнёт в сон клонить. Но пару раз за столько лет — это та ещё лотерея. Вот и начинаешь со скуки думать или прожитые годы вспоминать.

Так и сейчас. Крепко спал, обнимая бережно жену, великий князь Полоцкий. Витала где-то, своими делами, наверное, занимаясь, душа его, раз за столом мы с ней вместе не сидели. А моя, примостившись на краешке крутой крыши терема, думки гоняла привычно. Хорошо обдуманный план, как говорил один мой старый друг, имеет чуть меньше шансов пойти прахом из-за всяких форс-мажоров. Но и это «чуть» может сыграть очень важную роль. Вот и прикидывал я так и эдак наши со Всеславом задумки насчёт будущего похода.

Крепостица, которую в устье Двины возводили, где в моём времени стояла красавица-Рига, росла не по дням, а по часам. Удобное место, безопасные склады и постоялые дворы, отмеченные знаком Всеслава, привлекали торговцев. Оживление в тех краях, начавшееся почти с самых первых дней стройки, манило жителей окрестных земель. Обещание через два года начать платить вполне посильные подати, получая взамен уже сейчас землю, скот, защиту и помощь в строительстве, было для них в новинку. Обычно происходило наоборот. Приходившие дружинные люди брали именем какого-нибудь князя денег и товаров за год вперёд, суля оборону и поддержку, случись вдруг что. Часто бывало, что такие за один год-коловорот приходили дважды-трижды, и все разные. Поэтому народ новых мест сторонился сперва, выжидал, присматривался. В нашем случае вышло удачнее. Поняв, что ратники и зодчие-строители Полоцкого князя вообще не горят желанием собирать серебро, меха и янтарь по окрестным сёлам, а и вправду закладывают новый городок, да широко, с дальним заделом, подходили по одному представители окрестных поселений. И чаще всего через несколько дней приезжали уже с семьями.

Один-единственный раз довелось Всеславовым воинам оборонять стройплощадку. Появились на воде Венедского залива, так и не ставшего Рижским, три драккара под драными парусами. Из каких вод и в какие шли — не сообщали, да никто и не спрашивал. Хищные носы, увенчанные потрескавшимися чёрными резными чудищами, «навелись» на широкие и удобные причалы, вёсла вспенили воду вдоль бортов. Прочь от берега со взволнованными и напуганными криками побежали горожане. Им навстречу летели с хмурыми лицами княжьи воины. Молча. Каждый из которых точно знал, где ему следовало находиться и что делать.

— Подошедший ближе умрёт! — грянул усиленный здоровенным берестяным рупором голос.

Три корабля, совершенно точно услышав предупреждение, прозвучавшее на русском, датском и германском, скорости не сбавили. А команды их подняли крик, суля предать всё мечу и огню, распаляя перед схваткой себя и наводя ужас на побережных.

Три стрелы с дымными хвостами слетели с укреплённых башенок над бухтой. Слитно грянул гром под чистым голубым небом, над спокойной синей водой. Разом закопались в неё, в воду, морды драконьих лодок, посы́пались с лавок гребцы. Крики их, злобные и воинственные, сменились на тревожно-непонимающие. Тех, кто уцелел при взрывах, достреливали с челнов, что вышли в бухту, когда стало ясно, что дымящие остатки драккаров, рассыпа́вшихся на воде, до берега своим ходом точно не дойдут. Живых брать не стали. Горелых и стрелянных разложили на прибрежном песочке, освободив от доспехов и оружия. Точно так же хмуро и молча. Те же самые Всеславовы ратники, каждый из которых знал свою работу крепко и приказ княжий помнил точно так же. «Чтоб думать забыли даже пасть разевать в нашу сторону! Два-три наскока отобьёте — попроще станет. Не совсем же они там, на севере, полоумные?». Хватило одного наскока.

Слухи о том, что дикую ватагу Ульфа Поджигателя воины руса-Чародея спалили колдовством на чистой воде, всех до единого, по окрестным землям и водам разнеслись быстро. Следующие, желавшие «узнать новости», оставляли свои кнорры и лодьи на том месте, где качался на волнах залива плотик, на котором высился щит, русский, красный, каплевидный. Только словно великанский, раз в пять больше обычного. Со Всеславовым знаком и словами: «Пришедший со злом — умрёт», писанными на пяти языках, крупно. Рядом, для неграмотных, висело трое товарищей из первой партии, с тех драккаров Ульфа Поджигателя, во главе с ним самим. Один из местных опознал его, несмотря на арбалетный болт, изрядно деформировавший, так скажем, опознавательную поверхность. Он и рассказал, поминутно сбиваясь с непривычного пока русского языка на родной говор, крепостному старшине, командиру гарнизона, о том, какого могучего и опасного викинга отправил в Валгаллу какой-то из русских ратников. Старшина поскрёб под бородой и велел дополнить плот со щитом сакральной триединой инсталляцией. Ну, то есть просто приказал повесить там рядом «вон ту сволочь и ещё пару покрупнее». Не отвлекаясь особенно от прочих дел, каких у него и без этого хватало.

От кнорров и лодий отходили челны малые на три-пять человек. Их встречала на причалах стража, тиун выспрашивал и записывал: кто, откуда, каким числом, с каким грузом. Принимал плату за стоянку, вызнавал, нету ли на борту хворых, раненых или увечных. Заранее. Потом челночок возвращался к лодье, стоявшей вежливо на приколе возле информационного щита и не менее информативной виселицы. Судно подходило и швартовалось. Команду осматривали лекари и монахи. Если ничего тревожного не замечали — давали отмашку береговой страже, а гребцам-торговцам вручали серебряные значки на иголочке, какие следовало на груди носить, в город выходя. В город, где не было со дня закладки первого причального быка-сваи ни единого убийства или грабежа. Тут и дрались-то редко. Как-то не с руки было злить молчаливых и спокойных, как гранитные скалы, хозяев. Которые предупредили обо всём ещё на подступах, вежливо, но очень убедительно.

Двинский торговый путь, полностью лежавший на Всеславовых землях, был не просто золотым дном, а самой настоящей золотой рекой, богатой, широкой и полноводной. Говорили, что в удобных для стоянки местах за полгода, меньше даже, появилось ещё аж три города с торжищами. Там гости, распродавшие свои товары, добирали то, подо что оставалось место на лодьях, после того, как затаривались в Киеве, Смоленске, Чернигове, Полоцке, а то и в само́м Новгороде. Который за этот неполный год здорово подсдал. Он, конечно, оставался тем самым Господином Великим Новгородом, но в бо́льшей степени для своих же горожан, по привычке. Скандинавам и европейцам были гораздо проще и удобнее маршруты по Неману и Двине, чем путь мимо Колывани-Таллина по водам Котлина Озера, Финского залива, на Ладогу. Об этом обстоятельстве новгородские наместники неоднократно пеняли и сетовали великому князю в грамотах. Однообразно, правда: убытки, дескать, несём великие от того, что гости торговые к твоим причалам да торжищам подходят, а к нашим — нет. Но никаких конструктивных предложений от них не поступало. Поэтому и Всеслав реагировал одинаково: пожимал плечами и велел положить очередную грамотку в ту же стопку, где лежали предыдущие письма. В которых, если снизу вверх стопки читать, гневная и яростная тональность постепенно менялась на жалобную. Глядишь, и надумают чего? Особенно после того, как и за соль свою перестанут деньги получать.

От Рутки-реки, куда ушла наша геолого-разведывательная экспедиция, которая сразу должна была по планам превратиться в добывающую и обогатительную, пришли добрые вести. Соль нашлась ближе, чем на двухстах саженях под землёй, пусть и не в таком, как ожидалось, количестве. Поэтому, несмотря на то, что взрывные и земляные работы шли в полный рост, началась и добыча. И поэтому же словосочетание «обогатительные работы» имело уже два значения, и оба вполне верных. Там, говорили, тоже уже городок строился, подтягивались местные, да и оставались. Сперва пугались грохота и небывало ужасных картин, как земля-матушка на дыбы встаёт, но потом пообвыклись. Поняли, что Всеславовы люди точно знают, что делают. И живут себе мирно, не буянят, не шалят. Потому что некогда им — работой Чародей нагрузил так, что только хребты трещали. А трудились там и впрямь на совесть. В мои годы, кажется, комсомольская стройка поднимала Старобинское соляное месторождение. Тут комсомольцев не было и близко, если не считать меня самого́. Хотя какой я комсомолец? Я в прошлом будущем — член партии, у меня где-то в деревне и партбилет даже лежал с отметкой о взносах до самого девяносто первого года, кажется. Так вот их не было — а соль уже была. И уже работала, как и все остальные, пожалуй, на землях от Варяжского до Русского морей.

За такими думками не заметил, как начало́ розоветь небо по дальнему краешку, над далёким лесом. По подворью уже сновали занятые утренними хлопотами люди: вода сама себя не натаскает, еда не приготовится, коровы, мерзавки, и те сами доиться не хотят! Но рук и ног, кажется, хватало, хоть и жаловался уже пару раз Третьяк, что Всеславовы задумки того и гляди Полоцк пустым оставят да по́ миру пустят. Но это он, скорее, так просто, по-стариковски. Потому что народ в город пусть и не прямо вальмя́ валил, но определённый устойчивый прирост населения обеспечивал. А, значит, и казне пополнение.

Возле ворот послышался какой-то разговор снаружи, а сразу за ним на подворье вошёл старый Абрам. Оглядевшись неприметно, дошагал медленно до крыльца и присел на самый краешек резной лиственничной скамьи, установленной для посетителей. Ну, вылитый бедный родственник. Вроде даже задремал как будто. Старая школа! Пары минут, кажется, не прошло, как из дверей вылез, зацепившись плечом за косяк и негромко выругавшись, Гарасим со Ставром за спиной. Спустился так, что ни ступенечка под медвежьими его лапами не скрипнула, вынул бережно пассажира из короба, усадил возле торговца. И отошёл на пару шагов, развернувшись и замерев дубовым идолом.

От скамейки донеслись какие-то рассуждения и чуть ли не споры, но мне с крыши слышно их не было. Солнце поднималось выше. Город начинал звучать громче, гуще, живее. Жизнь продолжалась. И на этой, немного даже пафосно-возвышенной философской мысли, раздался крик: «Вра-а-ач!!!». И я, улетая с привычным уже водоворотом, с удивлением понял, что звучал он не снаружи, а изнутри.

Дарёна стонала, держась за живот. Всеслав, уже одетый, стоял в распахнутой двери. Я появился в теле в тот самый миг, когда изо рта его вылетел в темноту коридора рёв:

— Агафью мне!!!

«Чего шумим-то, друже?» — нарочно равнодушно и спокойно спросил я.

«Не видишь что ли⁈ Рожает!» — взвился великий князь.

«Вижу. Орать-то так чего? Доля такая бабья — рожать. А ты рёвом своим только пугаешь её», — продолжал я так же ровно. И спокойствие, такое резко контрастное с адреналиновым взрывом внутри Всеслава, дало плоды.

«Тьфу ты! Как очумел я, и вправду. Просыпа́юсь — а она стонет. Я спросонок-то и не понял сразу» — внутренний голос звучал будто даже виновато.

«Ну теперь-то понял? Выйди из дверей тогда, Агафье мешать станешь. Что делать думаешь, роды принимать, или государством управлять?» — спросил я.

«Роды-то куда мне… Да и не дело это, мужу-то глядеть на такое» — а теперь он явно растерялся.

«Тогда пошли отсюда» — логично предложил старый Врач.

«Куда?»

«Как куда? Державой управлять. У нас, коли не забыл, дел — непочатый край».

«А она как же?»

«А ей вон помощь спешит. Скорая» — улыбнулся я, видя влетавших одна за другой в горницу Лесю, Домну и Агафью. И если у названой дочери глаза были перепуганные, то Грачова жена и Буривоева правнучка точно знали, и что происходит, и что нужно делать. И как. Таким на пути стоять — дураком быть.

— Ступай, батюшка-князь, ты тут не помощник, без тебя управимся! Тебя вон у крыльца уж дедко Ставр да Абрамка-иудей дожидаются! — наперебой заквохтали-загомонили они, умудряясь как-то одновременно и квашни-бадейки с горячей водой занести, не разлив, и нас с оторопевшим Всеславом за дверь выпереть. Чем смогли, хоть руки и были заняты.

«Вот те раз! Впервые меня две бабы задницами из комнаты вытолкнули» — весело удивился я, глядя княжьими глазами на захлопнувшуюся перед носом дверь.

«Эти могут. Хорошо хоть не пинками погнали, вот сраму-то было бы на весь терем» — хмыкнул, приходя в себя, Всеслав. «Пошли уже державой тогда править. Не зря ж говорят — каждому своё». И мы пошли.

— Ты, княже, коли занят шибко, или там мысли какие другие на уме — дай знать. Мы тогда опосля вернёмся, — внимательно глядя на спускавшегося по ступенькам Чародея с Рысью за плечом, проговорил Ставр.

— Он дело говорит! Мы ж не во́шей ловить взялись, у нас дела поважнее, тут думать треба, а не ворон считать, — согласился Абрам, наблюдая за сошествием великого князя не менее пристально.

— И вам доброго утра, отцы, — кивнул каждому поочерёдно Всеслав. — Раз ты с первыми лучами на двор ко мне явился, чуть не до свету, стало быть новости у тебя. А уж коли вы тут со Ставром такой базар развели, значит важные те вести. Выкладывайте, — велел князь.

— Не на виду бы у всех, — нахмурился безногий.

— Гнат, — не оборачиваясь спросил друга вождя, глядя на явно озабоченных советников.

— Уже, сразу, — ответил тот любимой присказкой. — Айда за мной, отцы.

В комнате, где заседали обычно Ставкой, было непривычно просторно. Вроде и народу не сильно меньше, не было Глеба, патриарха да трёх сотников, а казалось, что зал полупустой. Ставр, пошептав Гарасиму, расположился рядом со шпионским торговцем, напротив нас с воеводой. Косматый медведь стянул со вбитого в стену крюка карту и положил её между нами. Явно приближалось планирование операции. И в который раз остро почувствовалась нехватка картошки. Ну вот что прикажете по карте катать, если не её? Как понять, где должен быть командир на лихом коне?

— Я опять имею сказать два слова, княже, — начал, повздыхав и поохав восхищённо, глядя на очень подробную для этого времени карту, Абрам.

— Опять врошь, Абраша? Или ты себе думаешь, шо за каждое слово, помимо тех двух, я начну тебе приплачивать, шоб ты сказал не ровно два? Шоб да — так нет! — подбоченясь, заявил великий князь, снова, кажется, спутав торговцу все карты.

— Нет, ви гляньте на него⁈ — подхватил волну тот. — Он же без ножа рэжет!

— Так волк же, — флегматично кивнул Ставр, — потому и без ножа. Ножом-то он тебя так напласта́л бы, что и сам потом не сшил, а он знаешь какой умелец в том деле? Что ты! Самолучший! Вон, Кузьке ляхи намедни всю башку разбили вдребезги, так он подмёл в совок, что осталось там, да наново и смета́л на живую нитку. И теперь вот у нас наставник Кузьма имеется у детишек.

— Где ты там видел детишек⁈ Пустынные демоны, а не дети! Рыскают по всему городу своей хеврой, и дня не проходит, чтоб не подняли хипеша! — скандально заявил Абрам.

— А ну не трожь детушек, жидовин! Играют мальцы, бывает! — прищурился на него безногий.

— Я пла́чу представить, обо шо они будут себе играть, как самую чуточку подрастут! Из них самый мелкий уже сейчас может украсть любого коня в городе, а хозяина того коня прирезать так, что тот ещё два дня будет ходить на базар и сам не заметит, что второй день как помер!

— Ну а как же! Учим помаленьку, — с неприкрытой гордостью согласился Ставр. Кивнул и Гнат, явно приняв сказанное за личный комплимент.

— Вы мне скажи́те, мы тут все сидим об здесь, чтоб говорить за детей? Я тогда пойду, у меня и так дел — под нижнюю губу аж, — Всеслав сделал вид, что собирался подниматься, а правой рукой показал заявленный уровень загруженности, вскинув бороду.

— Ох, до чего ж тяжко с вами, — глубоко и скорбно вздохнул торговец. — Ни тебе поговорить, ни за жизнь, ни за здоровье.

— Это ты мне говоришь, Абрам? Кто вчера весь вечер со Ставром вон песни пел да беседовал? Вам половина полоцких собак подпевала! Ну, те, что бродячие. Я вообще думал, вы к утру языки себе сотрёте в один большой мозоль на двоих, — усаживаясь обратно, ответил князь.

— Вот! Вот к слову об мозоль! — оживился иудей. — Мы с уважаемым Ставром вчера тебе весь зехер придумали в подробностях! Так, чтоб у Вильгельма стал не просто гармидер, а микер-бикицер!

Моих, а значит и княжьих познаний в местечковом говоре не хватило на то, чтоб понять сказанное. И мы выразили это, подняв привычно левую бровь.

— Ай, я ж всё забываю, шо ты не из наших! — неискренне всплеснул руками Абрам. — Зехер — это то, об чём не знают и не узнают твои враги, но с помощью чего ты их сильно огорчишь.

— И сокращу поголовье, — кивнул Чародей, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Тут грех сомневаться, — почти не смутился тот. — А микер-бикицер значит, что сделаешь ты тот свой зехер так, что комар не подточит ни носу, ни ещё чего, потоньше.

Мужики сдержанно посмеялись, показывая, что очередную шутку поняли, но хотелось бы больше деталей.

— Мы со Ставром нашли, как твоим воям подойти Вильгельму под самый забор, так, что он и ахнуть не успеет, да раньше сроку чуть ли не на две полных седмицы! — Абрам аж пылал энтузиазмом, глаза горели.

— Но? — будто из кадушки окатив его, уточнил князь.

— Чего «но»? — сбился с намеченной долгой похвальбы торговец.

— В таких хороших сказках всегда бывает несвоевременное «но». Это как если ваши начинают невесту сватать. Мол, по сторонам глазеть не станет, ест немного и обувка для неё дешевле вдвое будет. Но, — это слово Чародей выделил голосом и паузой, — есть маленькая неважная пара пустяков. Это всё богатство потому, что она слепая, беззубая и на одной ноге.

А вот тут все уже грохнули в полную силу, даже Гарасим.

— Ну да, есть и тут одно «но», — отсмеявшись, кивнул Абрам.

— Не томи, — нетерпеливо махнул рукой Всеслав.

— В деле не обойтись без датчан, — пытливо глядя на князя, сознался тот.

— Ну, раз не обойтись, то и не обойдёмся. Ставр, сможем весточку братцу Свену Эстридсону передать? Мы как раз летом перевидеться собирались, вот давай и обозначим дату, — повернулся Чародей к безногому.

Глава 20

Переходим к водным процедурам

Западное побережье Варяжского моря по части бухт, заливов, фьордов и прочих шхер ничуть не уступало северному. Там, чтобы уверенно двигаться, надо было родиться. Ну, или разжиться кормчим из местных, которые не то, что чужаков — и своих-то недолюбливали. Да и поселенцы прибрежные за несколько поколений научились отлично скрываться, а в случае чего — открывать густую частую стрельбу из луков. А ещё над множеством прото́к и речек очень часто попадались плетёные короба́ вроде огромных корзин, битком набитые большими кусками здешней горной породы. Один взмах секиры — и вылетал кол, запиравший всю эту конструкцию. И сыпались гранитные глыбы с немыслимой высоты прямо на головы и мачты тех, кто надумал поживиться чужим. Ловушки эти каменные ставились с умом, так, чтоб по пути сдвинуть-шевельнуть валуны и плиты побольше. И флот вражеский утопить уже раздавленным и разбитым.

Об этой соседской хитрости поведали нам со Всеславом галантерейный торговец и нищий с паперти Софии Киевской. А по совместительству — коллеги по части дьявольских задумок, тайных операций и диверсий, Ставр с Абрамом. И не только об этой.

Западное побережье через пять проливов вело к Северному морю. Через Кадетринне, Фемарн- и Большой Бельт, Каттегат и Скагеррак можно было добраться до бескрайней хмурой синевы, где по правую руку оставались Швеция и Норвегия, по левую — Дания, Германская империя, Нижние Земли и страна франков. А почти прямо по курсу — та самая Англия, интересовавшая нас до ужаса. Вот только тех, кто пересекал Северное море напрямки, никто из советников лично не знал, а давать рекомендации на основании саг, легенд и баек им не позволяли, видимо, профессиональная гордость и честь мундира. Несмотря на то, что один был в хламиде и какой-то странного вида поддергайке без рукавов, а второй — в привычном поддоспешнике из мягкой кожи.

Зато они, едва ли не смущаясь друг друга, рассказали про невзрачную с виду бухту Шлей.

Об этом, оказывается, очень мало кто знал, и беседы на этот счёт в кругу мореходов, воинов и вождей считались не очень приличными. Не приветствовались, так скажем. Но за полчаса, а то и побольше, уклончивых ответов, намёков и даже скандального крика старцев друг на дружку удалось нам со Всеславом выяснить основное.

Бухта Шлей, начинавшаяся в заливе Малый Бельт, что лежал вроде как и вовсе в стороне от нашего маршрута, уходила вглубь датских земель. В очень глубокую глубь, как многозначительно подчеркнул Абрам. И, если будет хороший кормчий, милость Господа, погоды и, например, короля датчан — по ней можно дойти до порта Шлезвиг. Скрывавшийся в глубине, он сейчас взялся усиленно перетягивать на себя остатки одеяла Хедебю, одного из крупнейших торговых центров Дании той поры. Который лет двадцать назад спалили норвежцы, а пару-тройку зим назад их дело досконально, как умели, завершили дружинные Крута. Они проследили путь трёх лодий, разоривших руянский торговый караван в датских водах, нашли и наказали, как и всегда. Только чуть увлеклись. И Хедебю стало проще и дешевле выстроить заново где-нибудь в другом месте.

Об этом у Свена Эстридсона с Крутом Гривеничем состоялся довольно напряжённый разговор на недавней встрече в верха́х. С непременными хватаниями за мечи и секиры. Ну, хоть не за бороды друг друга хватали. Выступивший кем-то вроде третейского судьи Всеслав, при методической и историко-архивной поддержке патриарха и волхва, нашёл нужные слова, чтобы унять многолетнюю конфронтацию датчан и руян. Выступил гарантом будущего добрососедского взаимовыгодного сотрудничества острова Руяна и острова Шеллан, Зеландии, где находилась тогдашняя столица Дании, Ро́скильд. Это отняло много сил и прилично золота. По мнению Чародея. По окаменевшим лицам конфликтовавших сторон если судить — неприлично много. Присутствовавший при дипломатических торгах Глеб и вовсе как закусил кулак в самом начале, так только сильнее в него вгрызался, чтоб не завопить чего-нибудь непочтительное. А потом долго убеждал князя и короля, что столько золота сразу им ни к чему, поэтому тра́ншей-переводов будет несколько, в течение пяти лет, а лучше — семи. И ведь убедил же.

Главное же в нынешних животрепещущих реалиях было не только в само́м Шлезвиге, но и чуть дальше, западнее. Буквально совсем чуть-чуть, по нашим транснациональным меркам.

В Шлезвиге держали руку Свена Эстридсона представители молодого германского, кажется, рода Хольстен. Они набирали влияние и богатство с невероятной скоростью и уже сейчас имели вес не только в Дании, но и на землях Священной Германской империи. Товарооборот и прочие экономические термины, которыми привычно сыпал Абрам, почти растеряв свой местечковый го́вор, мне не говорили абсолютно ничего, я во внешних политике и экономике не особенно разбирался. Всеслав, судя по нахмуренным бровям, понимал значительно больше. Глеб, которого позвали поучаствовать, смотрел на карту в упор. И только моргал как-то слишком акцентированно над цифрами, что называл иудей. Будто в голове костяшками счётов щёлкал. Громко.

В смешных семи верстах от озера Зелькер, куда был проход из бухты, был во́лок до реки Райдер-Ау. Правда, та была узка́, а в жаркие года меле́ла совсем, поэтому водили по ней в основном малые суда почти без осадки. И грузы большие да тяжёлые перевозили редко. Но быстро. Главным же, о чём со зримыми нежеланием и опаской говорил иудей, были новости.

В моём мире и времени, которые мне пришлось оставить задорно и с огоньком, в ценности информации никто не сомневался. Как и в том, что скорость её передачи и анализа важны ничуть не меньше её само́й. Глядя долгими зимними вечерами в деревне фильмы про каких-то жуликов в строгих и дорогих костюмах — трейдеров и биржевых маклеров — я в этом лишь сильнее убедился. Немного расстроившись, правда. До тех пор я был уверен, что получение сведений, их оценка и верная оперативная реакция на основе той оценки — прерогатива врачей. Ну и ещё, пожалуй, разведчиков, милиции и военных. Потому что с помощью тех сведений именно они могли спасать людей, а то и целые города, области и страны. Теперь же выходило, что умнее, достойнее и выше в обществе считались те, кто с помощью той же самой цепочки «узнал — оценил — среагировал» успевал заработать больше денег. И вот оказалось, что придумано это всё было не в моём времени, а гораздо раньше.

На юге выдавался урожайный год. Об этом быстро узнавали некоторые крайне внимательные и заинтересованные персонажи на севере. Запускали весть дальше и скупа́ли хлеб ещё севернее, плавно, поэтапно. И когда груз с южным зерном доходил до их портов — распределяли его по голодавшим краям, где добавляли к своему зерну. И сбывали всё в пять-семь раз дороже. И то же самое с солью, железом, пушниной, пенькой и всем, до чего могли дотянуться.

В дюжине с небольшим вёрст на западе за Шлезвигом текла себе неторопливо речка Тренен. И была шире и глубже Райдер-Ау. Там успешно ходили лодьи значительно бо́льших грузоподъёмности и водоизмещения. Самый короткий путь до неё от бухты Шлей заканчивался в поселении с традиционным, исконно-датским названием «Холм», услышав которое к беседе подключился и Буривой. Ясно, что тех холмов на северных землях было до чёртовой матери и ещё два, но, кажется, именно про этот он слыхал от учителя Ладомира. Этот самый основали предки наших далёких родичей, что ходили по тем водам за сотни лет до датчан.

Тренен, как у них, водных артерий, было заведено, впадал в реку побольше. Та называлась Эйдером и текла прямиком в Северное море, впадая в него в каких-то четырё-пяти десятках вёрст от устья Эльбы. И в каждом мало-мальски заметном с берегов поселении, где были, и даже где не было причалов, сидели либо какие-то родичи Хольстенов, либо их наёмники. Серьёзные люди, как без всякой радости охарактеризовал их Ставр.

Всеслав слушал, смотрел на карту и запоминал очень внимательно. Дальше всё было совершенно так же, привычно и понятно каждому из торговых и военных моряков этого времени: вдоль Фризских островов, к Нижним Землям и оттуда до французского Кале. От которого до Дувра было всего три с лишним десятка вёрст. Или пять десятков — до устья Ставр-реки, на которой и стоял Кентерберийский собор. Вот только маршрут, который предлагали иудей с безногим убийцей, выходил на тысячу почти вёрст короче, без обхода Дании через северные проливы. И гораздо быстрее. Абрам говорил так, будто сам бывал в тех краях. Хотя, может, и бывал. И слова его о том, что со Ставр-реки до собора лихозубых бесов было меньше десяти перестрелов, а кое-где так и вовсе с пято́к, Чародею в памяти отложились намертво.

Откуда там, в Шлезвиге, взялись те Хольстены, были ли они саксонцами, германцами, датчанами или даже венедами-ободритами — единых сведений и версий не было. Подошедшие к этому времени отец Иван и Крут изложили свои. И их, версий, стало пять, точно по числу тех, кто и сообщил всё, что слышал сам по этому поводу. И все пять рассказов объединяла только фамилия. А вот когда Абрам, словно ненароком сбившись на родной, назвал их Гольдштейнами, насторожились мы с Чародеем оба.

Он, привычно глянув в мою память, вдруг как-то необычно переложил там с места на место какие-то, казалось бы, давно забытые мной факты из школьной программы и читанных гораздо позже книг. И головоломка собралась со щелчком, от которого мы оба вздрогнули.

В очень удачном в коммерческом и логистическом плане месте, в бухте Шлей, на датском пепелище осе́ли какие-то пришельцы. Силами большого числа наёмников подмяли и подчинили себе окру́гу. И потихоньку стали двигаться вниз по карте, потому что наверху им было непривычно холодно. Возле Шлезвига, поговаривали, осталось уже совсем мало леса, потому что огонь в своих покоях Хольстены велели жечь днём и ночью, зимой и летом. Будто не грела их холодная кровь, как жаб. Или змей.

Потом построится на этих землях за́мок Готторп, где тоже будут толстые стены, глубокие подвалы и всегда будет гореть огонь. Корабли и подводы с товаром, золотом, оружием и ещё чёрт знает чем, что уже двигались по зе́млям, засную́т ещё быстрее и чаще. И станут Хольстен-Готторпские хозяева лучшими друзьями и дорогими гостями всех самых родовитых властителей этой части суши, от Португалии до Финляндии. А потом пошлют, решив, что достаточно подготовились, на Русь своих наследников, хитрых, терпеливых и до власти жадных. И будет один из них прозываться в наших краях Андреем Кобылой. Родоначальником династии Романовых. При которых тот самый пресловутый товарооборот вырастет тысячекратно. А со временем в геологии, промышленности, сельском хозяйстве, да и во всех почти отраслях первостепенной важности в руководстве будут сидеть тоже такие же, не то немцы, не то французы. Из «ихних».

Разговоры над картой затихли, когда великий князь Полоцкий не ответил на второй по счёту вопрос, адресованный ему. И все поняли, что вождь-Воин, судя по лицу, обдумывал что-то крайне важное, хоть и явно неприятное. И наверняка советовался с Врачом. Но об этом, конечно, знали не все.

«Кобыла, говоришь? Троянский, мать его, конь? На кривой козе объехать решили⁈» — бешенство, чёрно-алая злоба полыхали в нём, застилая глаза.

«А ловко ты разложил. Я и не думал об этом никогда», — удивлённо ответил я, глядя на его умозрительные выкладки. Которые, наверное, можно было посчитать и притянутыми за уши. Но с той же точно долей вероятности они имели все шансы оказаться верными.

«А у вас там, если глянуть, думать-то вовсе не в чести́ было. Ах, мы построим железного коня и дорогу для него! Какая прелесть! А что и куда повезут целыми… как вы говорили? Составами? Вот ими, да, повезут — не важно! Ах, мы нашли подземные озёра с земляным маслом! Мы сможем из него делать горючую жидкость для самоходных телег! И плевать-то, что колодцы для установки на тех озёрах, как и телеги те, нам продадут другие! И что возле тех мест, где ту жидкость будем гнать, трава расти перестанет — у нас землицы много! Зато жижу ту подземную продадим! А то, что из неё же там, за морем, сделают, купим! И плевать, что оно выйдет в со́рок раз дороже!» — продолжал бушевать внутри Чародей. Только спорить с ним как-то не выходило.

«А как выправляться начали — эта рвань заморская и вовсе решила ра́зом всё отхватить! Две войны подряд, да каких! И тоже никто не подумал ни о чём⁈ Чудом землю русскую колдун из Иберийских краёв спас, кро́ви моря-окияны пролились! Беды́ нажили, сколь никогда, веру старую поминать давно забыли, нового Бога прогнали. Сами наладились по́ небу летать, да аж выше звёзд поднялись. Уважать да бояться себя заново заставили. И тут нет покоя! Что ж за крест-то такой на Руси-матушке⁈».

«Да чего ты разошёлся-то так?» — даже растерялся я. Вот уж каким вопросом никогда не задавался, так это этим, краеугольным, оказывается.

«Да как не разойтись-то⁈» — от его внутреннего жа́ра становилось тревожно не только мне, но и окружавшим нас. — «Ты мне показал, что землю нашу вторую тысячу лет рвут, дурят, доят и обманывают. Что детей и внуков тех людей, которых мы с тобой сейчас вместе собираем, рабами будут делать. Что плодами всех лесов, полей, рек, будут распоряжаться чужаки, а нам только и останется, что хороводы водить по праздникам⁈».

Я молчал. Потрясённо и растерянно. Я, старый хирург, ребёнок войны, гордый наследник народа-победителя, слышал скорбь древнего предка. Не чувствуя за собой вины. Почему-то резко, остро ощутив забытое с раннего детства желание оправдаться. Но мне нечем было оправдаться перед ним.

Спасла ситуацию Домна.

В бесшумно открывшуюся дверь она влетела, как ведьма, только без помела: волосы растрёпаны, рукава закатаны выше локтей. Но тут напоролась на наш со Всеславом взгляд и застыла, как покупатель с периферии, влетевший на полном ходу в мытую стеклянную дверь торгово-развлекательного центра.

— Что там? — спросил великий князь тем самым голосом, что одинаково успешно пугал что врагов, что друзей. И тем ситуацию только усугубил.

— Хорошо всё, батюшка-князь! Погоды чудесные стоят. Поутру было чуть задождило, да развиднелось вскоре.

Она явно шла с другими новостями, но взор и речь Чародея как-то сбили ей и настрой, и прицел, и весь сценарий. А я почувствовал, что Всеслав очень опасно приблизился к той границе, за которой можно ударить женщину.

— Домна-а-а! — протянул Гнат таким тоном, что стало ясно — князь может первым и не успеть.

— Да! Сидите тут сычами, света белого не видите! А там — такое! — судя по лицу и глазам, она сама понимала, что несёт несвоевременную и опасную ахинею, но остановиться, увы, не могла. И заметно переживала теперь ещё и от этого.

— Я деда твоего, Вольгу, порол, — начал очень издалека Буривой, понимая, что правнучку надо срочно спасать. — Отца, Микулу, шалопая эдакого, тоже порол. А тебя вот — нет. Да, вижу, зря. Ой, зря… А ну говори, коза! — рявкнул он в конце так, что сработал на Домну дефибриллятором: разом запустил.

— Мальчик! Здоровенький, бо́льшенький, да голосистый такой! И княгиня-матушка жива-здорова! — затараторила зав столовой, подскочив, как от пинка.

Советники и друзья стали поздравлять нас с Глебом с сыном и братишкой, говоря сообразные и знакомые добрые и тёплые слова. Мало что в жизни мужчины может сравниться с рождением сына. А так, чтоб в этом времени оба — и мать и ребёнок — остались живы и здоровы, выходило, к сожалению, очень не всегда.

— Где они? — прошелестел Всеслав еле слышно, едва не заморозив Домну снова. Но Буривой не стал ждать и пристукнул посохом по полу со звонким звуком, от которого правнучка подскочила ещё раз.

— Так в лазарете ж! Мы с Агафьей сдуру воды-то натащили, а она потом и говорит: в лазарет надо, там заразы меньше. Будто у меня в терема́х тут сплошь зараза! — она даже руки в бо́ки упёрла, явно оклемавшись.

Всеслав и я не стали рассказывать ей ни про санитарную обработку, ни про золотистого стафилококка, ни про мадьяра Игнаца Земмельвейса, что спас бессчётное количество детей, просто введя в акушерстве практику дезинфекции и асептики, и матерей, определив причины развития родильной горячки. И которого забили бы до́ смерти в сумасшедшем доме лет через восемьсот. Но я ввёл его практику уже сейчас, так что добродушному венгру, может, и удастся ещё закончить жизнь менее трагически.

Мы с Чародеем пролетели мимо охнувшей зав столовой серой еле различимой тенью и намётом понеслись в лазарет, спиной чуя рванувших следом Вара и Яна Немого.

Глава 21

Нет времени на главное

Нет, мне определённо следовало поставить памятник и выдать Нобелевскую премию. Уже за то, что понятия об асептике появились и стали уверенно насаждаться на Руси с таким опережением. Хотя да, Альфред Нобель же учредил свой фонд, чтоб оправдаться перед самим собой за то, что при помощи его изобретения люди изуродовали до неузнаваемости землю-матушку и отправили к праотцам тьму себе подобных. В этом углу Вселенной, в этой реальности и в этой истории динамит-громовик «придумал» я. Как и многое другое, без зазрения совести взяв из своего ушедшего прошлого в это настоящее всё, до чего смог дотянуться. И ещё много чего возьму, дай срок. А чего сам не помню и не знаю — люди придумают. Наши, русские люди. Гораздо раньше прочих.

Стало быть, премия, появись она, должна будет называться Всеславовой? Как и золотые гривны, медицинские инструменты, складная мебель и даже самострелы Яновых, к которым великий князь, откровенно говоря, и не притрагивался. А в арбалетах он вообще ничего не смыслил — их Свен с Кондратом до ума довели. Нет, пожалуй, без премии пока перетопчемся. Есть чем заняться и без неё. Лучше б не было, конечно.

Об этом я неспешно размышлял, очутившись внезапно на коньке лазарета в привычном ночном бесплотном формате средь бела дня. То, что испытал Всеслав, приняв на руки от гордой и несказанно довольной Агафьи свёрток со сморщенным красным личиком с одной стороны, буквально вы́пнуло меня из тела. Да, такие эмоции родителям лучше переживать без посторонних. Хоть я и стал им почти родным, бывают моменты, когда «почти» не считается. Яркое пламя безоговорочной, невероятной любви к жене и сыну будто взрывом выкинуло меня и из князя, и из палаты, и из родильного отделения. Ну, то есть того крыла лазарета, где лежали счастливые мамочки и вопили дети. Живые и здоровые младенцы. Много.

Пожалуй, за пропаганду основ современного родовспоможения и новаторство в средневековом акушерстве, мне тоже можно было премию дать. Никак не меньше Ленинской. Но я что в той жизни, что в этой, за званиями, грамотами и наградами никогда не рвался. Даже когда губернатор вручал мне знак заслуженного врача Российской Федерации не удержался и ляпнул про то, что буду и дальше гордо нести звание советского врача. А потом, уже сидя в зале, хохмил с соседями-награждаемыми.

Тогдашний губернатор был, как и многие политические деятели в те годы, фигурой тяжёлой, весомой и к народу близкой, из строителей. Находясь в обойме пьющего свердловчанина, трудно, наверное, было вести здоровый образ жизни, да и не приветствовалось это тогда в верха́х. Вот и на том утреннем награждении глава облисполкома был похож на давешнего камерария-ключника в Киеве. От него и амбре шло сообразное, которое нельзя было перебить никаким Фаренгейтом, хоть и вылил его на себя губернатор, наверное, полфлакона. Мужчинам он жал руки, женщинам — неумело целовал. Весь наш ряд с моей подачи всё ждал с нетерпением, когда же губернатор ошибётся. И дождался, встретив восторженными овациями смущение и ужас заслуженного не то транспортного, не то сельскохозяйственного работника, отдёрнувшего мозолистую пролетарскую длань из-под самого номенклатурного носа. Тогда, в середине девяностых, такое не поощрялось даже в богеме и партийной верхушке, наверное. Хотя я был одинаково далёк что от одной, что от другой. Я, как пробубнил механически губернатор, «многолетне и добросовестно работал на ниве здравоохранения».

Вот и сейчас, «зависая», как говорили когда-то давно в будущем, над подворьем, я думал о том, что знания Агафьи, Феодосия, Антония и других моих учеников, нужно было как можно быстрее распространять по нашим зе́млям. В Лавре уже учились смуглые широкоскулые и голубоглазые половцы, почти не смущая национальными костюмами и своим привычным гудящим пением монахов. В начале-то пришлось повозиться, конечно. Не желал отец-настоятель в обитель нехристей пускать, наотрез отказывался делиться опытом, даже тем, что совсем недавно от меня получил. Исчерпав все логические и гуманистические аргументы, я плюнул и нажаловался на зашоренного и закостенелого отца Антония отцу Ивану. А вот тот мою аргументацию понял сразу. И мы с Гнатом вскоре фыркали под окнами обители, как пацаны, слушая христианский братский разнос, что учинял патриарх подчинённому, поминутно поминая всуе матерей, и настоятелеву, и саму Деву Марию. На развитии здравоохранения и фармакологии это отразилось крайне благоприятно, в международных масштабах, что не радовать не могло, конечно.

От этих мыслей перенесло меня плавно к старой песне про то, что дети — великое чудо и вершина любви. Виденный только что взрыв великокняжеских эмоций никаких сомнений в этом не оставлял. Но в контексте, видимо, недавних Всеславовых конспирологических прозрений и общения с галантерейщиком в хламиде, мысли свернули куда-то не в ту сторону.

Почему-то вспомнились песни, исполнители, авторы слов и композиторы моей юности. Никогда не задумывался об этом до сих пор, а тут вдруг оказался в хороводе исаковских, блантеров, дунаевских, долматовских и ойслендеров. Нет, были, конечно, молчановы и хренниковы, но в следовом количестве. Я любил, знал и иногда даже пел песни, хорошие, душевные, проникновенные и воодушевляющие. Которые блестяще исполняли с экранов и из динамика радиоприёмника Утёсов, Бернес и Кобзон, великие советские артисты. Но, вопреки ожиданиям, мысль не пошла дальше по Всеславову пути в сторону сионистского заговора. Она как-то причудливо вильнула между математиками, физиками, лириками и прочими химиками и упёрлась, как тот витязь на распутье, в железобетонную стелу вывода. Который гласил: дай людям заниматься любимым делом, обеспечь быт и сравнительно достойную жизнь — и все будут довольны, и ты, и они. А уж иудеи они, ляхи, шведы или самоеды — какая разница? Главное, чтоб хорошо кушали и никого не слушали. А то опять придётся детям-внукам за рабочие штаны и коричневую сладкую водичку Родину продавать. Но пока, вроде бы, ничего похожего вблизи не маячило. Ни джинсов, ни коки, ни колы. Надо побыстрее в те края северян засылать, вдруг что путное выйдет у них, пока Старый Свет, здесь ещё вполне новый, не заселил целый континент жуликами, убийцами, негодяями и аферистами всех мастей. Да, многое надо сделать. И всё побыстрее. Хоть порвись… Как же хорошо, что не одни мы со Всеславом. Значит, город совершенно точно будет. И саду, определённо, цвесть!

С этими мыслями увидел я, как в распахнутые Ждановыми ворота влетел гонец на запалённом коне и погнал его прямиком к голубятне, откуда уже буквально ссыпа́лся ему навстречу сотник Алесь. А от лавки у княжьего крыльца нёсся широкими скачка́ми Гнат. Вот и посидели, видимо. Поэтому закрутивший меня водоворот-хоровод принял с благодарностью и облегчением — сам уже обратно торопился.

«Глянешь по-лекарски, друже?» — попросил Чародей едва ли не робко, стоило только мне появиться в нашем теле. И тут же «шагнул назад», вручив мне в руки сына без единого движения. Руки-то у нас тоже были на всех одни.

Распеленав быстро мальчишку, которому это явно не понравилось, и кивнув успокаивающе Дарёне, что наблюдала с настороженностью за моими действиями, осмотрел. Предварительно потерев с силой ладони друг о дружку, а до этого сполоснув их спиртом. Подумал об этом Всеслав или нет, влетая в палату, я не знал, а лишним не было бы. Хорошо хоть халат он не забыл накинуть. А руками такими только лесорубу или молотобойцу хвастаться, конечно, а уж никак не акушеру перинатального центра. Пусть и средневекового. Но уж какие были, мои-то старые сгорели давно.

Осмотр профессионального врача, пожалуй, мало чем отличается от ветеринарного или зоотехнического, когда знающие люди покупают на торгу корову или жеребца. Когда знаешь, куда смотреть и как щупать, да ещё и делал это за долгую жизнь без счёту раз, зрелище выходит совсем не торжественное. Поэтому и Всеслав изнутри, и Дара снаружи следили за манипуляциями без удовольствия. Сын их, показывая мне против воли подвижность суставов и прочие анатомические и физиологические подробности, и вовсе скроил рожицу хмурого негодования, какие бывают только у новорождённых. Явно пытаясь сфокусировать на мне, большом пятне перед глазами, зрение, чего пока в силу возраста не умел. А вот кричать уже научился, что и продемонстрировал.

— Чш-чш-чш, — одновременно и совершенно одинаково постарались успокоить его мы с Чародеем. И неожиданное хоровое, в унисон, звучание одного голоса утихомирило младенца мгновенно, вон, даже бровки поднял удивлённо.

— Красавец получился, молодцы! Доношенный, здоровый совершенно. Мне, как врачу, тут делать нечего вовсе, кроме как вас поздравить и здоровья пожелать, и вам, и новорождённому, — уверенно сказал я великой княгине. Которая облегчённо выдохнула и приняла сына, положив на грудь.

— А ловко ты спеленал-то его, Врач. Неужто и Всеславушка тоже так умеет? — спросила она.

— Не умеет — научим. Не хочет — заставим, — с улыбкой ответил я какой-то фразой, что сама собой всплыла из моей старой памяти. — А утихомирили-то мы его как, а? Любо-дорого! Будет батька качать его перед сном, песни петь, пока тебе спать да сил набираться.

— Так невместно, вроде, князю с младенцем-то? — удивилась Дарёна. — Пока на́-конь не посадили — ма́терин он.

— А у тебя муж не обычный князь, а великий, да ещё и Чародей притом. Он сам решает, чего ему вместно, а чего — нет. И я глянул бы на того, кто решит ему запретить сына качать. С тоской бы глянул, с врачебной, напоследок, — шутливо погрозил ей пальцем я.

«Там гонец какой-то спешный прилетел, княже. Гнат с Алесем опрометью к нему рванули, а я — к тебе» — доложил я Всеславу. Княгиня со счастливой улыбкой смотрела на сына и «обратного перехода» не заметила.

— Пора нам, Дара-Дарёна, Солнцем озарёна, — негромко позвал её муж.

— Ступай, любый мой, — отозвалась она, уловив изменения в тоне. — Да помни: теперь у тебя за спиной ещё на одного богатыря больше стало. И не гляди, что мал пока. Этот, чую, ещё быстрее вырастет. Ишь, как плясал-то в животе под ваши разговоры.

Последние слова, нежные и умильные, она говорила уже сыну. А мы, прикрыв дверь, шагали на двор. Понимая, что этому свеженародившемуся богатырю тоже нужно дать успеть в рост войти и обеспечить, в меру сил, светлое будущее. А сил мы в себе сейчас ощущали немеряно.

Сидели снова в Ставке. И новости были хорошие.

В новом городке на берегу Варяжского моря, между большой водой и речкой Лиелепе, которую вовсю использовали для оперативной разгрузки судов, шедших не на Русь и не по Двине, над песчаными дюнами средь сосен стояли теперь высокие да просторные постоялые дворы. На взморье, так и не ставшем Рижским, воздух был всё равно свеж, и ветра́ надежд тоже имели место быть. И девушек хватало. Хотя, пожалуй, нет, и по обоим пунктам. Не девушек, а баб, и не хватало. Портовый же город, да притом растущий так, что никаких дрожжей не надо. Глеб, Третьяк, столпы веры, а теперь и Абрам, второй день принимавший участие в некоторых наших беседах, чему счастлив был неимоверно, ахали и только что руками не всплёскивали по-бабьи, читая приходившие регулярно с лодьями донесения о том, чего, сколько, куда откуда и почём куплено и продано. Хотя, галантерейщик, случалось, и всплёскивал, и даже пару раз голосил заполошно, мол, «шо кабы я знал, шо пенька будет столько стоить, уж я бы тогда!..». И попробовал даже возмутиться, что его в известность не поставили. На что Ставр, невозмутимо подреза́я страшноватого вида ножиком ноготь на большом пальце левой руки, задумчиво сообщил:

— Я тебя, борода, могу мигом отправить во вчерашний день. Даже в позавчерашний, коли хошь. Расторгуешься там — мама дорогая. Но тогда из завтрева, извиняй, вычёркиваю. Готов? — и перевёл остриё с ногтя на иудея.

— Шо ви за люди такие, уж и пошутить нельзя, — притих тут же Абрам.

— А за этим столом, знаешь ли, шутят редко. И только те, кому батюшка-князь дозволяет. Письменно, — удивил бюрократизмом даже нас старый убийца. Но вопросы снял начисто.

Так вот в тех богатых и красивых местах, с видом с одной стороны на укреплённый порт с тьмой причалов, а с другой — на песчаные дюны, и загостились внезапно возвращавшиеся по домам северяне. Три короля со свитами, по рассказам крепостного старшины, безобразий не нарушали и не шалили. Но в весёлых корчмах стали дорогими гостями. Очень дорогими. И уезжать, судя по всему, не планировали. И нам это было ох как на́ руку.

— Как быстро туда вести дойдут? — коротко уточнил Всеслав.

— Голубя-то нового оттуда вот только недавно прислали, не знаю я ещё повадок его, — начал было Алесь, но тут же охнул, получив под столом по ноге пинка от Рыси. — Пошлю нового и ребяток водой, на лёгких лодочках гребных, вчетвером-то…

Гнат, не дождавшись конкретики, продублировал свою озабоченность очередным пинком связисту в голень.

— Ай! Четыре! Четыре дня, пять от силы! — резюмировал Алесь, морщась и потирая, склонившись, ногу. Гнат обернулся на князя победно.

— Добро. Гостей вежливо просим погостить ещё чуток и нас дождаться. Есть, мол, разговор серьёзный. Особенно Свена касается. Он остальных наверняка и сам никуда не отпустит, — кивнул Чародей, глядя на карту. — Самим выйти не позднее третьего дня. Раньше — можно. Пять лодий. Твоих, Гнат, полтораста на них. Ян, самострелов сколько сейчас готовых?

— Третьего дня будет со-отня, княже. Свен с Силом обещали довести до ума ещё деся-аток, — после небольшой задержки ответил протяжно старшина стрелков.

— Сделают, раз обещали. Приловчиться к ним сколько времени и припаса потребно твоим?

— По паре десятков болтов. Дня три. По пути смо-огут, — заверил Ян.

— Ещё лучше. Всю сотню — с собой. От молчунов гостинцев, Гнат, не позабудь. С запасом бери, да только те, что встряхнуть лишний раз не страшно.

Рысь кивнул молча, давая понять, что заряды с «диким» брать не станет. Те бочонки, где динамит перемежался чистым нитроглицерином, отчего мог сдетонировать от любого неловкого удара, прозвали «диким громовиком», и опасались трогать их лишний раз даже наши подземные химики.

— Для Яновых парней по две дымных и одной огненной наберётся? — продолжал планировать Чародей.

— Дымных хоть по три на нос, а огненных только шесть дюжин полных было вчера, — ответил воевода.

— Мало. Но сколь есть. Мастеров не торопи только, а то знаю я тебя, — предупредил друга князь. Рысь тут же сделал оскорблённое в лучших чувствах лицо человека, который никогда в жизни ни единой живой души не торопил и ни к чему не принуждал. Артист.

— Полсотни берём. Остальное здесь пусть остаётся. В этом городе, Гнат, я оставляю то, что должно меня дождаться живым и здоровым. Каким я сам вернусь и вернусь ли — плевать, но вот встретить меня должны живые и здоровые, понял ли? — голос Всеслава к шуткам не располагал. И старый друг ответил серьёзно:

— Лютовы и Ставровы сработались, город держим крепко, на подворье чужих нет и не будет. Понял, сделаю.

— Ладно. Лешко нужен и ребятки его новые. И птички все.

— Прям все? — не удержались оба, и Рысь, и Ставр.

— Прям все. Не шутить идём и не к тёще на блины. Битвы злые будут, обе, — хмуро ответил Чародей.

Про то, каким образом планируемый налёт-визит в Кентербери превратился в две драки, никто уточнять не стал. Две — значит две.

— Глеб, за старшего остаёшься. Отцы помогут, — патриарх, волхв и старый нетопырь кивнули синхронно, строго, по–воински. Абрам смотрел на них с непониманием. Глеб — без радости.

— Служба ратная, княжич, дело такое. Я знаю, как убрать на год-другой угрозу нашим зе́млям и нашим людям. И могу это сделать. И даже думать не стану о том, чтоб отказаться или отложить на потом. Там, за морем, тоже думать умеют. Не ударю я — ударят меня. По вам. Не хочу и не стану больше за спиной змеиные глаза выискивать в тревоге. Сожгу дотла всё их кубло чёртово. Глядишь, и полегче станет.

Голос Чародея сомнений не оставлял. Сожжёт, и непременно — дотла.

— Ты, батюшка-князь, коли получится, лютуй там не шибко, — Глеб смотрел на нас со Всеславом твёрдо, чуть прищурив такие знакомые и родные фамильные серо-зелёные глаза. — И лучше бы оно, конечно, живым тебе вернуться.

Всеслав чуть двинул левой бровью, намекая на пояснения. И поднял уголок рта в ухмылке, скрытой пока в бороде, чувствуя, что средний сын и сейчас не подведёт. И снова не ошибся.

— Потому как если там, за морем, что худое с тобой случится, я тот островок, и всё вокруг, что ни найду, сперва спалю, а после утоплю к хрена́м, Деду Морскому подарю. А ты, помню, говорил, что у них там добра много особо ценного: овцы тонкорунные, уголь какой-то диковинный, каменный аж. Жалко будет, если придётся добро топить. Не люблю я так.

Хитрую полуулыбку на лице сына сопроводили одобрительные возгласы от Ставки. Даже Абрам не удержался, проговорив что-то, вроде: «И они ещё будут мине рассказывать за то, шо не из наших!».

— Постараюсь, Глеб, — с уже заметной, явной улыбкой пообещал сыну Чародей. — Если худо будет — Ромке-брату слово пошли. Уговор наш помнишь, придёт, поможет. Хоть и не́ с чего, вроде бы, но готовому всегда быть надо. Сам уж знаешь, как бывает: лучше переготовиться, чем недоготовиться, запас погреба́м не помеха.

— Знаю, бать. Мы с деда́ми справимся, за нас не переживай там. Но и не задерживайся сильно. Дел — непочатый край, а с твоим колдовством они как-то уж больно ладно складываются, — ответил на отцову улыбку Глеб своей, искренней, честной. А я приметил морщинки у глаз и на лбу. У моих детей таких не было в его годы. А вот у мальчишек-друзей в послевоенные голодные и тяжкие годы — были.

— Добро, сынок. В надёжных руках и с мудрыми помощниками город оставляю, не станет в походе голова болеть лишний раз. И ты не робей. Бог не выдаст. Ни один из них. Много их, но все — за нас, верно тебе говорю. Ну, кому что неясно? Тогда за дело!

Вот так. Только что, считай, новорожденного сына на руках качал, а теперь уже скомандовал готовиться к походу. Во времена, когда даже к соседям в вооружённые гости собирались за полгода. Через реку, лес и два плетня буквально. А тут — через половину карты, на другой край мира, и выход не позже третьего дня. Но в этом и был весь Всеслав Брячиславич, прозванный оборотнем. Талант ли полководца, чуйка ли небывалая, везение несказанное, но что-то помогало ему. Потому и звали его Чародеем. И поэтому же был он Великим князем.

Глава 22

Про́воды и встречи

Сборы заняли ровно на сутки меньше времени, чем закладывал на первом совещании Всеслав. Но управились в срок все: и воевода, и сотники, и кузнецы. Лодейщики во главе с тем же старым кормчим Прави́лой, что так выручил при проработке манёвра «свадебного кортежа» на Днепре, закончили осматривать и подновлять по мере надобности транспорт ещё позавчера, о чём доложили Рыси тут же, ни минуты не теряя. Хоть и не имели представления о том, сколько это — минута. Зато в полной мере оценив та́ли и блочные козловые краны, что могли поднять бережно здоровенную лодью над водой и перенести на берег, не опуская, остановив между подвижными фермами лесо́в. Конопатить-смолить борта́ при такой технике с механикой выходило не просто быстро, а мгновенно, в сравнении с обычными сроками. Торговцы из других городов и стран посетовали было, что их очередь на стапеля́ отодвинулась, но исключительно промеж собой и негромко. Во-первых, потому что весь Полоцк знал: князю для себя или просто так не нужно ровным счётом ничего, а всё, что он делает, идёт на благо города и его жителей. А во-вторых, каждого предупреждали при встрече: воля великого князя и дружины — в первую очередь. И у любого, кто хоть мельком видал Ждановых или, оборони Боги, Гнатовых в потешных схватках-тренировках, враз пропадало всё желание сомневаться или спорить.

В отведённый день провожать войско вышел на берег Двины, кажется, весь город до единого человека. Великий волхв и отец Иван возвышались на свежесколоченном помосте и говорили напутственные слова. По очереди, один за другим. Подхватывая фразы друг друга, повторяя напевно-молитвенно-медитативными рефренами особо значимые участки. Это было немыслимо, невероятно ещё совсем недавно, при Злобном Хромце Ярославе или Владимире. Но было именно так. И горящие глаза в толпе, вне зависимости от того, кому они принадлежали — христианину, язычнику, половцу или иудею — буквально кричали нам с Чародеем: и это небывалое чудо тоже было сделано так, как надо, и работало верно. Во благо.

— Не в первый и, увы, не в последний раз уходят воины наши от родных стен к чужим берегам. Да только если раньше водил великий князь Всеслав Брячиславич рати по зе́млям ближним, наказывая сурово, но справедливо, воров, татей и клятвопреступников, то ныне путь его лежит за моря́ далёкие, где копит силы зло великое! — патриарху явно было не занимать опыта в работе с массами и народонаселением. Его голос завораживал.

— Копит силы зло великое, древнее, чёрное, от которого много бед было уже на Руси, — подхватил, пристукнув посохом, переключив на себя внимание, Буривой. Он умел чаровать ничуть не хуже коллеги. — Те демоны, навьи дети, что свели в могилу первого покорителя ромейской державы, самого́ Олега Вещего, лихозубы Чернобоговы, опять полезли к нам. Охоту открыли на великого князя, жену его и детушек малых! По пути с Киева на Полоцк едва не извели, да и здесь уж дважды пытались!

— Дважды пытались, а не вышло у душегубов окаянных, нехристей бесовских! — патриарх своим посохом не стучал, но все глаза и так переметнулись на него. — Не взяли они ни князя-батюшку, ни родичей его! Не выдал Господь, и люди не подвели. Грудью закрыли, как и пристало воям справным да честным, ратники Степан, Иван да Григорий. За упокой душ их вечно будут теперь молиться во храмах Божьих да поминать героев в дубравах заповедных!

В толпе раздался женский плач, а мужские голоса загудели недо́бро.

— В дубравах заповедных да храмах Божьих не хоронятся больше друг от друга люди русской земли! Не вострят мечи да рогатины сосед на соседа, брат на брата! Миром да ладом живут, одной семьёй, одним родом-народом!

Буривоев голос рокотал, набирая ещё больше мощи, над толпой, притихшей мгновенно.

— И нет того хуже врагу, чем знать, что лад да мир у нас! И будет он подсылов да лазутчиков слать, чтоб смуту да раздор сеять. Да только и мы уж учёные! Чужаков-лиходеев за версту видим. А как спозна́ем — враз вон к той па́дали определим!

Великий волхв указал резной волчьей головой, навершием своего посоха, на городскую стену, где на далеко вынесенной специальной балке покачивались на лёгком летнем ветерочке те, кого удалось обнаружить той ночью на берегах Поло́ты и Двины. Два мужика и баба. Не самые последние люди в городе были, и не первый год жили здесь. Но жадность за́стит глаза, мешает-путает разум.

Да, вешать живых людей за ноги вниз головами, допросив перед этим со всем нетопыриным тщанием, было наверняка не самым гуманным и гуманистическим решением. Но работало великолепно и вполне наглядно. И для поддержания единого боевого духа, и в качестве назидания тем, кто, быть может, подумывал о чем-то подобном ранее.

— А па́дали той в город наш Полоцк и на землю нашу русскую дорожку засечёт навеки князь наш батюшка! За тем и наладился он со товарищи в заморские края. А мы все, и я, и Буривой, и всякий здесь, — за краткую паузу каждый в толпе успел почуять, что патриарх обращался именно к нему, лично, — вместе пообещаем надёже-князю Всеславу свет Брячиславичу, что и порядок сбережём, и город сохраним, и семейство его соблюдём в лучшем виде!

— ДА-А-А-А!!!

Рёв толпы, кажется, качнул лодьи на Двине. Даже те, что стояли едва ли не за версту отсюда. И какими-то невозможным образом в едином громогласном голосе города для нас с князем звучал каждый: хриплый старческий, грубый мужской, грудной женский, высокий и чистый детский. Словно Полоцк стал единым целым. Или и раньше был, да повода показать пока не выпадало.

— В лучшем виде и князь наш батюшка, до гнезда змеиного добравшись, всех их, гадов, там побьёт-посечёт да каблуками передавит! — вступил волхв, едва чуть подутих вой и гул по всему берегу. — И тех, что покрупнее, и тех, что клеймёной скотиной змей на левых ногах носят. А мы, люди добрые, пособим ему! На их левые ноги есть у нас наши, да правые! Как махну посохом — топнем разом правыми, пустим гул по землице-то, чтоб дошла волной она до лихозубов за́ морем! Пусть чуют, падлы, смерть неминучую!

Он уже почти в лоскуты порвал голос. Но таким, рваным, напутствие-наговор звучало ещё страшнее и ещё живее. И когда волчья голова навершья взлетела над седой головой одноглазого волхва, он улыбался. Хотя на хищный безжалостный оскал это было похоже гораздо больше. А когда грянул о плахи насти́ла окованный посох — топнул правой ногой город Полоцк. Весь.

Я видел первомайские демонстрации в разных городах. Видел и парады Победы на Красной площади. Но то, что случилось сейчас, больше походило, пожалуй, на залп из «Градов». Казалось, качнулся горизонт. А по Двине пошла крупная рябь, и впрямь будто волну посылая вниз по течению. Тысячи людей, топнувшие ногой в берег, кажется, едва не вбили его на полную сажень вниз. И каждый из них чувствовал, понимал и верил, что в грядущей неизбежной победе Всеславовой будет и его силы малая доля. Той, с какой посылал-благословлял он великого князя на бой с супостатом. Вместе, рядом стоя и одновременно топнув ногами с сами́м патриархом Всея Руси и великим волхвом.

Дождавшись, когда эта самая мысль, наверное, дойдёт и крепко осядет в каждой голове, Буривой продолжил:

— Благодарю вас, други! Вместе, всем миром мы отправляем великого князя и воев его за победой! И все, как один, дожидаться их станем. И слово, Всеславу Брячиславичу данное, сдержим!

— ДА-А-А-А!!!

На этот раз я даже приметил, как схватились за концы-канаты ратники на лодьях. Дружный, слитный, единый вой града Полоцка едва не отправил их от сходен досрочно. И на этот раз народ вопил дольше. В глазах у многих стояли слёзы. Даже у мужиков.

По сходне-трапику, доске с набитыми поперечинами, на помост взошёл сам Всеслав Чародей, до сей поры слушавший напутствия с лодьи, покачивавшейся на воде. А со стороны небольшого навеса-шатра на берегу́ вышла почти одновременно с ним великая княгиня с сына́ми. Средний, Глеб, нёс на руках Рогволда, а сама Дарёна держала у груди младенца. И выглядела так, что восхищённо-благостный вздох пронёсся над берегом.

Встали впереди старцев. Всеслав в центре, Глеб за левым плечом, Дара за правым.

— Да хранят тебя Боги, добрый люд! — начал великий князь. И утонул в восторженном вое.

Город орал, прыгал, хлопал. «Хреновых вождей так не встречают» — отметил я. «Пожалуй» — согласился и он.

— Всё верно сказали патриарх Всея Руси и Волхв Великий. Мне нечего добавить к их словам. Меня вы с сопливых лет знаете, как и детей моих. Гляди, Полоцк: а вот и новый княжич! — Всеслав взял осторожно сына с рук Дарёны и поднял над головой. Судя по тому, как засучи́л он ножками в покрывале и заагукал азартно, народная любовь пришлась ему по вкусу.

— Пред лицом Богов, перед каждым из вас, как предками ве́лено, под вечным Солнцем, волею матери и отца, нарекаю я младенца именем Георгий! Расти, Егорка, смелым и здоровым, сильным и счастливым, и да будет тебе всегда мир по дороге! Юрий и Русь!!!

Последнюю фразу, как и было отрепетировано, подхватили мгновенно все лодьи и вся дружина: все Гнатовы, Яновы и Крутовы, Алесевы и Ждановы на воде и на берегу. На втором и третьем повторе подключился и весь город до единого. Не знаю уж, что там ощутил малец в бархатном свёртке, вися над головой у отца, но мурашками закидало всех на площади совершенно определённо. У нас со Всеславом-то уж точно вся шерсть дыбом встала.

— Мир вам, люди добрые! С лёгким сердцем уходим мы за моря́. Оставляю я заместо себя Глеба Всеславича и велю слушать его, как себя самого́! Оставляю в городе и в окру́ге полтысячи воев своих, воеводою моим, Гнатом Рысью, воспитанных. Будут они мир да покой ваш беречь, а вам их видеть и ни к чему. Они — народ ночной, страхолюдный. Бывало, сам гляну — хоть водой отпивайся, — пошёл на снижение градуса эмоций князь. Народ в толпе начал смеяться и вспоминать похожие памятные случаи. Выждав чуть, Всеслав продолжил:

— Своим словом и Божьей волей говорю вам: сказанному волхвом и патриархом — верить! Все слова, здесь слышанные, уже завтрева на той картине, что напротив Софии висит, появятся. А вам, други, каждому из вас — поклон мой земной!

И великий князь, как сотни раз бывало до этого, и до него, поклонился городу, что первым отошёл под его руку и принял его власть. И весь Полоцк до единого склонился в ответ, тронув в древней как мир клятве мать-землю.

Лодьи отходили плавно, величаво, все разом. Первые три, Крутовы, шли в головах, вроде как путь указывая, и так прекрасно известный ловким да умелым кормчим. Всеслав, стоя рядом с Прави́лой и верным Гнатом, смотрел на помост на берегу. Где на глазах становились меньше, но невозможно дороже и любимее жена и дети.

Первым в тишине, нарушаемой лишь плеском вёсел, запищал маленький Юрка-Егорка. Мать не стала трясти-укачивать да нашёптывать ему, чтоб затих. По лицу её, белому и спокойному, бежали слёзы. Которых она не стыдилась и не утирала.

Следом за меньшим братиком заскулил и Рогволд, задирая голову на мать и на брата старшего. А уж за ним, будто не в силах терпеть больше, завыли хором и сами Глеб с Дарёной, разом. По-волчьи, но не тоскливо-заунывно. Чуялись в вое их и сила, и любовь, и пожелание доброго пути. К которому, задрав к голубому небу седые бороды, присоединились и великий волхв, и, вовсе уж нежданно, отец Иван. А следом за ними — и весь город, кто как умел.

Подняв лицо к тому же самому вечному, чистому, без единого облачка, летнему небу, взвыл в ответ и Чародей-оборотень, низким раскатистым гулом, перекрывшим, кажется, вой всего берега, остававшегося позади. И почти сразу подхватили прощальную волчью песенку все пять княжьих лодий единым духом. И это было как-то удивительно и невероятно к месту, правильно и верно. Как зелёные берега Двины вокруг. Как синее небо над нами. Как слёзы из-под крепко сжатых век воеводы Гната Рыси, что выл так же гулко и протяжно рядом.

Шли ходко, меняясь на вёслах, не приставая к берегам на ночёвки. Махали жителям, что встречали и провожали нас у каждого городка или вески вдоль Двины, которая здесь уже звалась Даугавой. Единственный привал устроили на островке возле поселения Куконос, где впадала Кокна-река. По ней, как предупреждал Прави́ла, часто сплавляли лес, а в жаркие года в этих местах по низкой воде вылезали ме́ли и перекаты, на которых легко можно было попортить лодьи. Жары не было, и Двина, судя по прибрежным деревьям, текла вполне по́лно, но вот затор из брёвен возле Кокны обнаружился. Светловолосые голубоглазые сплавщики-плотогоны старались изо всех сил, поняв правильно убедительную ругань воеводы, но стройматериала на открытую воду было выпущено столько, что быстро ни убрать, ни хотя бы притянуть к берегам не выходило. Отрядив в подмогу им сотню наших и руян, пристали к удобному зелёному островку по правую руку и разбили лагерь. Потянулся над спокойной Двиной дым костров, запахло съестным.

— Вот черти косопузые! — Рысь булькал так же, как густая похлёбка в котлах. — Было же сказано: сплавлять после того, как мы пройдём! «Ду-у-мммали, успе-е-ем!», тьфу!

Здешний протяжный акцент вышел у него на загляденье, даже Ян Стрелок, стоявший рядом, хмыкнул одобрительно. Хотя сам только недавно ругался со сплавщиками точно с таким же.

— Да ладно тебе. И так летим, как молния, салом смазанная, — отозвался Всеслав. — Заночуем, да по свету дальше пойдём. Сколь осталось-то ещё?

— Вёрст сто, да ещё десяток сверх, княже, — ответил Прави́ла, которому и был адресован вопрос.

— Вот, успеем ещё и руки, и задницы намозолить. Таким ходом, как мыслишь, дотемна будем ли на месте?

— Вряд ли. Да там вдруг ещё ветер с залива будет встречный… Но к утру будем точно.

— Ну и ладно. Отдыхаем, пока можно, братцы! — скомандовал Чародей и уселся на брёвнышко.

Солнце стояло высоко и светило ярко. Полуголые мужики с шутками и беззлобной руганью цепляли баграми и крюками-кошками стволы дубов, подтягивая ближе к берегу. С появлением в «бригаде» нетопырей дело пошло́ значительно быстрее, вгоняя местных в ступор. Они, наверное, и сами умели при необходимости прыгать с бревна на бревно, но до той лёгкости, с какой танцевали по мокрому кругляку Гнатовы, им было очень далеко.

«Верно говорят: вечно можно глядеть на бегущую воду и горящий огонь», — задумчиво проговорил Всеслав.

«У нас говорили — и на то, как другие работают. Полный набор у нас, выходит» — отозвался я.

И улыбнулись мы оба, и ду́шами, и телом. Искренне радуясь редким минутам отдыха, когда не нужно было ничего делать, решать, бежать, рубить или спасать. Кто бы что ни говорил, но умение находить счастье в мелочах и радоваться самым простым вещам — великое и полезное качество, не всякому доступное.

В большом зале постоялого двора дым стоял коромыслом. Рёв, крики, хохот, музыка, мужские и женские голоса, и всё сразу. Северяне будто в отпуск выехали по системе «всё включено», и им впервые в жизни не требовалось не только ни за что платить, но и не надо было никого убивать для этого. И они наслаждались каждой минутой, чаркой и девкой, будто не из гостей великого князя домой возвращались, а дорвались до богатого города после долгого и трудного морского перехода.

— Бог в помощь! — раскатился над залом чей-то смутно знакомый голос.

Он будто секирой обрубил все разговоры разом, только дудка скоморошья в углу пискнула напоследок жалобно и тревожно. На вошедшего внимательно уставились три северных короля, хоть двоим из них это удалось и не сразу. Одному мешали две девки, сидевшие на коленях, а второму — пара жбанов здешнего вымороженного пива, почти уж было уложившие спать рыжебородого шведа. Но Хаген Тысяча Черепов был не из слабаков.

— Рысь, дружище! — заревел он, порываясь встать, но сразу понял, что не стоило. — Иди к нам! Тут варят такое пиво, что и косатку с ног свалит!

— У косаток нету ног, Хаген. Как и у тебя, я гляжу, — ответил Гнат, подходя и обнимаясь с боевым товарищем.

— А где же твой князь, воевода? — Свен Эстридсон на напитки так не налегал, поэтому и говорил разборчивее, и вопросы задавал серьёзнее. — И живы ли те наши воины, что клялись не пропустить сюда ни единой живой души, чтоб не мешать нам праздновать?

— Чего им сделается-то? Как стояли, так и стоя́т. А князь-батюшка должен уж был появиться, — развёл руками Гнат. — А-а-а, да вот же он!

С этим криком он ткнул пальцем в очаг, где, как все повернувшиеся заметили, никого, кроме основательно траченного кабана на вертеле, не было.

— На себя посмотри, тоже мне! — раздалось недовольно из-за спин королей.

Обернувшись одинаковыми рывками, от которого едва не свалился с лавки рыжебородый, северные вожди уставились на Всеслава. С двумя его ручными волка́ми-людоедами по обе стороны, русоволосым и светло-седым, с мордой, будто из лоскутов сшитой. Которых ещё мгновение назад здесь не стояло.

Половина викингов похваталась за ножи, вторая — за обереги на груди.

— Ловко! — похвалил Чародея Олаф, согнав-таки растрёпанных девок с колен. — И ты эдак в любой дом попасть можешь?

— Ну, почти, — уклончиво ответил великий князь русов, пожимая протянутые руки и обнимаясь с союзниками. — Рад, что застал вас здесь живыми и почти здоровыми.

Последняя ремарка относилась к Хагену, что безуспешно пытался вербализировать какую-то мысль, но та, негодяйка, явно была слишком сложной.

— А были опасения? — насторожился Свен. — Тут, на твоей земле?

— После той падлы, что так ловко располовинил друг Хаген Тысяча Черепов, поймал я ещё одну гадину. Прямо на дворе своём. Теперь вот решил к ним в гости заявиться да попросить, чтоб больше не делали так никогда. Или сделать так, чтоб не́кому там стало, — серьёзно ответил Всеслав. И к концу фразы тон его снова стал неживым.

— Помощь нужна? — спросил Олаф тут же.

— Есть пара мыслишек. Обсудить с вами хочу. Часть из них твоей, Свен, земли касается, без твоего ведома ничего делать не стану, как и договаривались тогда во Владимире Волынском.

— Опять Александрову Падь учинять будешь? — с хищной улыбкой-оскалом уточнил датчанин.

— Опять буду, — согласно кивнул Чародей с видом горького, но не очень искреннего сожаления.

— Я в деле! — эта мысль, как более простая, Хагену удалась почти без запинки.

— А на моих зе́млях и в моих во́дах что надумал? — прищурился Свен.

— Надумаем мы вместе. И сладим только в том случае, если сговоримся. Но в накладе точно не останешься! — уверенно ответил Всеслав.

— Трудно с тобой… спорить, — улыбнулся уже гораздо теплее предыдущего оскала датский король. — Мы вот тут неделю гадали, на какой год из обещанных семи́ вы с сыном позабудете обещание своё. С Генрихом старшим был у меня уговор по южному приграничью. Он на второй год начисто про золото запамятовал.

— И чего нагадали? — с интересом спросил Чародей, усаживаясь наконец рядом.

— Решили, что за эти семь лет ты не только сло́ва своего не нарушишь, но и ещё несколько раз нас удивишь своей щедростью. Признайся, ты золотую жилу на Руси нашёл?

— Нашёл, — кивнул великий князь. — И не только на Руси. Люди, Свен. Люди — вот моё золото. И всех дел-то, что не мешать им любимым делом заниматься. Помочь посильно самую малость. И вот они уже города возводят, торговлишку ведут, диковины всякие выдумывают.

— Малость… Знаем мы твои «малости». В твоих расчётах меньше пяти пудов золота и не бывает никогда, поди? — с притворным старческим брюзжанием и скепсисом проворчал датчанин.

— Бывает. Там много чего бывает. Хочешь, расскажу, как можно одно и то же два раза продать? — этим вопросом Всеслав заметно озадачил и заинтриговал всех трёх королей разом.

Глава 23

Новое слово в дипломатии

Про то, чтоб в каждом постоялом дворе были хитрые ходы, какими можно, приди нужда, проникнуть внутрь незаметно, придумал Кондрат, когда планировали строительство нового города на побережье. Не поленился он и добраться лично до той комсомольской стройки, да там и остался, помогая и обучая коллег.

Короли, узнав о таком простом и скучном объяснении Чародейского появления, хмыкнули одинаково. И, надо полагать, отложили в памяти не только то, что закладывать постоялые дворы с харчевнями самим оказывалось гораздо выгоднее, чем собирать по́дати с владельцев, но и схему постройки с такими удачными неприметными дверками. Но речь шла, понятное дело, не только о деревянном зодчестве и микроэкономике.

Лишних из зала северяне шуганули, не стесняясь в выражениях, велев прихватить с собой баб и спавших. Когда стало значительно свободнее, зашёл с улицы Крут Гривенич, отвечавший снаружи за отвлекающий манёвр и пустячную болтовню со стражниками на дворе. Остались только вожди и воеводы. И пошёл разговор о главном.

— Сомнительно как-то это, — почесав щёку, признался Свен. — Сидят себе спокойно, ну, бегают лодки от них туда-сюда, ну, торгуют помаленьку. Не слыхал я худого, вроде, про них.

— Потому и не слыхал, — согласился Всеслав, — что по торговле У́вэ у тебя старший. Те, кому я склонен верить, говорят, что тот У́вэ каждый месяц получает от Хольстенов сотню марок. Второй год. Не примечал ли странного за ним?

Датский король нахмурился было, но сомнение на лице его скоро сменила злость. И не на русского князя.

— Собачий сын, а говорил мне, что в рост серебро даёт! Что два его зятя-торгаша с фризами да латгалами сговорились напрямую работать, с того и разжились! А сам, тварь такая, уже год как в дружинный дом еле-еле бо́ком влазит. И глаз другой стал у него, верно.

— Я, Свен, троих вы́тропил по тем следам, что от последнего лихозуба вы́знал. Каждый с руки ел, кланялся да добрые слова говорил. Лет десять их знал, не меньше. Мало приятного в том, чтоб такие новости узнавать, брат. Но от нужника́ отворачиваться и делать вид, что несёт от него не дерьмом, а фиалками, я позволить себе не могу, — спокойно ответил аж покрасневшему от ярости датчанину Всеслав. — Это как нарыв, ве́ред на пальце. Упустишь время — и от простой царапины без того пальца останешься. Ещё промедлишь — придётся и руку отнять. А коли совсем уж запустить — то и весь целиком сгинешь. От простой царапины, повторю.

— И что стало с теми тремя? — без особого интереса уточнил норвежец.

— Повыспросили их ребятки мои со всем тщанием, Олаф, да и отпустили, — легко отозвался Чародей. И после небольшой паузы добавил, — со стены городской, вниз головой. За ногу привязав сперва. Так и висят там. Назидательно.

Северяне понимающе покивали головами. Каждому из них вспомнились высокие стены-заборола Полоцка. В их краях так не строили, там были в ходу постройки пониже.

— А с чего ты взял, что именно Хольстены беду принесут? — через некоторое время спросил Эстридсон.

— С логики. Со смысла здравого. И с дурной привычки предполагать худший путь из возможных, — задумчиво ответил Всеслав. — Если он сбудется, то я не расстроюсь, а если вдруг выйдет лучше того, что я предполагал — даже обрадуюсь.

— Разумно, — кивнул Олаф. — Но всё-таки?

— Смотрите, — князь сдвинул в стороны миски и плошки, освободив место на столе перед собой. — Вот ваши земли.

Палец, смоченный пивом, очертил схематичные, но вполне узнаваемые контуры Скандинавии и северной Европы. Не забыв и про бухту Шлей, и про реки вокруг неё.

— Пришли откуда ни возьмись незнакомцы и отсы́пали тебе, Свен, золотишка за возможность отстроиться на пепелище Хедебю.

Датчанин не произнёс ни слова и даже бровью не повёл. И лишь по еле заметному движению мышц челюсти под бородой было понятно, что обсуждение это ему не очень по нраву. Но углубляться, не имея конкретики, Всеслав и не планировал.

— За два неполных года на берегах Тренена и Эйдера, не говоря уж об окру́ге Шлезвига, стало тесновато от наёмников. Сидят они, вроде, спокойно, следят за тем, чтоб нужные кораблики плыли себе мирно и на во́локах долго не стояли. И помогают ненужным пропадать время от времени.

Никто из северян не начинал ни спорить, ни перебивать его. Слушали внимательно.

— Числом они уже под восемь сотен, и это лишь те, что на виду. Ещё пара-тройка лет, и я не поручусь за то, что они не продадут земли южнее Эйдера Генриху, если он даст хорошую цену.

Судя по окаменевшему лицу Свена, подобные мысли посещали и его, хоть и гнал он их от себя прочь изо всех сил. А вот теперь, после слов о нужнике и фиалках, задумался ещё крепче.

— Что ты предлагаешь? — проскрипел датчанин явно через силу.

— Торга не может быть в четырёх случаях, — Чародей поднял правую руку, растопырив пальцы, кроме большого, и начал загибать по одному, с мизинца. — Если не́кому покупать. Если не́кому продавать. Если нет товара.

На оставшийся указательный палец его все смотрели с небывалым вниманием, ожидая последних слов.

— И всё сказанное вместе.

Кулак, крепкий, жилистый, с длинным кривым белым шрамом, приковал к себе взоры королей. А точнее, князя, хёвдинга, конунга и ярла. Спорить с логикой всегда было трудно. И глупо.

— Мне не нравится последний случай, — проговорил Эстридссон. И в голосе его звучала угроза. — Это мои земли!

— Я и не спорю, — ответил Всеслав, разжав правую ладонь и положив её, раскрытую, на стол. Рядом с нарисованной и уже подсыхавшей там бухтой Шлей. — А теперь к вопросу о том, как можно продать одно и то же дважды и даже трижды. При этом не продавая вовсе.

Датчанин поднял седую кустистую бровь, изобразив заинтересованность.

— Хольстены купили право строиться и торговать. Крут заплатил виру за тот пожар, вслед за которым эти во́роны и слетелись на твой огород. Я готов заплатить за то, чтобы этим путём, с Северного моря в Варяжское, ходили наши лодьи. Только наши. Любой, кто решит торговать и ходить восточнее земе́ль Дитмаршен и Ваттового моря именно этим, коротким путём, будет перегружать товары и садиться на наши корабли. И платить за переход не фризам, англам или германцам, а нам.

— Нам? — Олаф по-прежнему говорил мало. Но не упускал главного.

— Я предлагаю каждому из сидящих здесь войти в дело. Землёй, товаром, лодьями и людьми. Соберём знающих, пусть посидят и посчитают без особой спешки. Уверен, результаты тех расчётов понравятся и удивят. Нас — приятно. Генриха, Вильгельма и союз фризских старых жуликов — не очень. Этот маршрут, путь, способ доставки, является очень удобным и единственным. Пока об этом точно знают совсем немногие. Прибыль с того имеют Хольстены, о целях и планах которых мы можем только догадываться и предполагать. Я же предлагаю путь простой и понятный. Ты, Свен, получаешь полную власть над своей же землёй. И возможность постоянного, я подчеркну, постоянного получения дохода с неё. Потратив впятеро меньше, потому что расходы мы поделим промеж собой.

Восемь глаз перемещались по подсыхавшему чертежу с запада на восток и обратно. В абсолютной тишине. Первым прервал которую старый датчанин:

— Я хотел было сказать, что так раньше никто не делал, но не стану. До Рагнара никто не ходил на франков, а до его сыновей — на англов и бриттов. Кто-то всегда бывает первым.

Свен смял в кулаке седую бороду, внимательно глядя на высыхавшие на столе контуры своей страны. Явно напряжённо думая.

— Ты удивил и позабавил меня, Всеслав. Не в первый раз, и, чую, не в последний. Твои задумки создают золото и серебро из воздуха, воды и земли, да так, что и убивать никого не нужно.

— А вот об этом, если по первому вопросу ни у кого возражений нет, я бы хотел поговорить поподробнее. Великие битвы и победы, достойные саг, я вам, братья, обещаю! — широко улыбнулся Чародей.

Говорили долго. Спорили, ссорились, орали и колотили по столу кулаками. Разошедшийся не на шутку Хаген так треснул по своему краю, что крепкая кабацкая мебель, не выдержав шведского натиска, рухнула на подломившиеся ножки. Пока персонал заведения спешно менял деталь интерьера на новую, северяне дружно ругали молодого ярла за неосмотрительность и излишнее рвение без пользы для дела. А за новым столом пришли и к конструктиву.

Да, дело обещало быть непростым. Да, предусматривался захват и удержание земель протяжённых и населённых. А сразу после этого — дальнейший поход с перспективой уж и вовсе туманной. Но в операции принимали теперь участие не только русы и руяне. И идея того, что дели́ться пропорционально вкладу в общее дело будут не только прибыли, но и убытки, в том числе и личного состава, ни у кого из участников вопросов не вызывала. Всё-таки зря в моём времени викингов считали дикими и сумасшедшими. Что-то, конечно, вполне походило на правду, особенно ясно это становилось, глядя на Хагена. Но ложку мимо рта тут совершенно точно никто не проносил. Думать, взвешивать и принимать разумные и рациональные решения эти благородные пираты умели великолепно.

К утру план был готов. Оставались, конечно, детали, требовавшие более тщательной проработки, но основа была принята и утверждена единогласно. А на следующий день сводный флот русов, руян и шведов отплыл к Готланду, а Свен и Олаф пошли прямиком к себе. Но только после того, как приняли участие в торжественной процедуре наречения города.

Да, всё это время народ жил и трудился будто в воздухе или в чистом поле. Новое поселение именовали, кому как в голову взбредёт, или Боги на́ душу положат. И лишь сейчас город обрёл имя. Похвалившись народившимся сыном, получив щедрые и искренние поздравления от северных соседей-союзников, что, кажется, и вправду расстроились, что не застали торжественного события в Полоцке, великий князь под восторженные крики жителей назвал новую цитадель на Варяжском море: «Юрьев-Русский».

Путь до Готланда занял всего-то неполных три дня: ветер удивлял даже шведов. Хаген ворчал, что Боги явно взялись помогать Чародею во всю силу, крепче, чем сами́м обитателям здешних краёв. Гнат поминутно морщился, плевал через левое плечо и стучал по борту или лавке. До тех пор, пока хмурый Прави́ла не попросил воеводу так больше не делать, сославшись на какое-то древнее поморское поверье. Рысь плевать продолжил, а вот стучать перестал, чтобы не злить Морского Деда и не нарушать морских традиций. Вместо этого только крепче сжимал рукоять меча, вечного и лучшего оберега воина.

В Готланде проваландались четыре дня, из которых два с половиной начисто охрипший ярл крайне убедительно объяснял матом всем желающим, каких набралось рискованно много, почему он не будет брать в поход всех. Вспоминалась родня на десяток колен вглубь веков, деяния, подвиги, легенды далёкого прошлого. Находились причины, подчас вовсе анекдотичные. Одному из волонтёров отказали из-за того, что какой-то его прадед слишком долго собирался в поход, и никому не хотелось дожидаться неделями и этого представителя «медлительного рода». Другому дали поворот от причала, раскритиковав его лодью, «жирную, как наседка на гнезде». Третий отправился восвояси с рекомендацией отрастить усы и бороду, родить сына и не отвлекать до тех пор от дел своими воплями уважаемых людей.

Воплей, конечно, хватало. Горластые шведы орали хуже бакланов, и несколько раз дело грозило обернуться дракой, а то и смертоубийством. Но Боги миловали. При всей вспыльчивости и скандальности характера, Хаген смог показать, что ярлом и королём был не просто так, по случайности или по блату. Он как-то потрясающе виртуозно умудрялся так отказать, чтоб не обидеть сильнее допустимого предела, который, как известно, у каждого свой, индивидуальный. То, с какой ловкостью и лёгкостью он вспоминал события седой древности, прилюдно отмечая заслуги каждого из уважаемых родов, делало ему честь.

На пятый день от Готланда отчалили пять русских лодий, три руянских и семь шведских, взяв курс на остров Рюген, Руян. На легендарный мыс Аркону.

Путь занял двое суток. И теперь на Всеслава, стоявшего уверенно на носу, смотрели с определённой долей сомнения и опасения не только воины Хагена, но и Крутовы. Хмурый как туча Гнат говорил, что с их кораблей слышали обрывки таких же разговоров о том, что русу будто само море помогает на па́ру с ветром.

— Сроду, говорят, в этих краях так ровно и сильно не дуло в нужную сторону, — негромко сообщал Рысь.

— Пусть чего хотят, то и думают, — отмахнулся Чародей. — Нет бы самим догадаться, что быстрота эта не на́ руку нам.

— Это почему? — насторожился Гнат.

— Потому что Олафу надо не только до своего Нидароса или хотя бы Бергена дойти, но и оттуда до устья Эйдера успеть добраться. А что у них там в заливах с ветра́ми и течениями — я не знаю. Очень обидно будет, если норвеги не успеют.

— Им? — попробовал свести всё к шутке воевода.

— Нам всем, — не поддержал юмора великий князь. Хмуро глядя на пакостно чистое и отвратительно безоблачное небо.

В Арконе гостевали целую неделю. Причём состав здешней флотилии, что должна была отправиться в путь дальше, утвердили с возмутившей, кажется, Хагена скоростью. Крут Гривенич называл имя, поднявшемуся воину говорил имена кораблей и число требуемых ратников. Тот кивал, прижав к сердцу кулак, и садился на место. В моей памяти, уж не знаю, ко времени или нет, всплыл термин «военная деспотия». Не знаю, какой здесь у родичей был политический строй, но почему-то казалось, что название вполне подходило.

Наши лодьи оставались у руянских пристаней. Здесь же оставался и Кондрат с десятком плотников. О том, что они сладят на Руяне такие же та́ли-краны, что и в Полоцке, с Крутом условились ещё дома, когда он с открытым ртом смотрел, как взмыл над водой его драккар, перелетел через причал и повис меж лавок-лесенок, вроде тех, что назывались латинским словом «трибуны». Только здесь за короткое время с лавок этих очистили и подлатали, где требовалось, днище, а с тех первых, увиденных им, трибун, половина города орала, глядя за игрой в килу.

Кондратова трудовая дружина пополнялась мастерами из местных и шведами, которых специально для этого привезли аж две дюжины. Так что чародейское оборудование для чудесного ускорения обслуживания судов и погрузо-разгрузочных работ должно было в самом ближайшем будущем появиться и у них. Со Свеном и Олафом такие договорённости тоже имелись. Но их мастера должны были перенять Кондратову науку в Шлезвиге. После спланированной рискованной операции.

— Вы задумали небывалое, Всеслав, — тихо проговорил старик в длинной простой белой рубахе, которому можно было смело дать на первый взгляд лет сто. На второй — много больше.

Чародей молчал. Подтверждать в который раз неоднократно слышанные за последний неполный год слова не хотелось. А о чём ещё и как следовало говорить с верховным жрецом Святовита, мы с ним пока никак не могли понять.

Этот старец, к какому провели нас двое послушников, при взгляде на которых Рысь, Вар и Немой нахмурились совершенно одинаково, был необычным. С таким явно не стоило говорить чего ни попадя. В этом уверяло всё: и капище, в центре которого он стоял, и его сухая жилистая фигура. И то, что из Семерых старших он был самым старшим. И шестеро коллег, которым тоже было лет примерно столько же, сколько этим белым скалам вокруг, оставили его с остановившимся посреди круга из высоких камней великим князем по одному кивку седой головы. Но особенно выделяли его из всех, виденных ранее, глаза. Белые. Совершенно. Без радужной оболочки и зрачка. И на любые из известных мне органических поражений, лейкому, птеригиум или токсокароз, это не было похоже ничуть.

— Спрашивай, — прошелестел он, выждав некоторое время.

— Он попал сюда вашей волей? — не сразу, но подал-таки голос Всеслав. И я понял, что речь шла обо мне.

— Нам позволено слышать и нести волю Богов. Но управлять ею не по силам никому из смертных, — ответил старец. — Моё имя Стоислав. Ты можешь называть меня так.

Князь вздрогнул. Памяти наши подсказали, что именно это имя называл Буривой, рассказывая о своём первом и единственном посещении этих мест. В раннем детстве, в сопровождении учителя Ладомира. Очень давно.

— Скажи мне то, что сам решишь, Стоислав, — подумав, произнёс Чародей.

— Удивили снова. Ни про жён да детей, ни про поход грядущий, ни про далёкое будущее знать не хотите? — он как-то по-птичьи склонил голову правым ухом к правому плечу.

— Про далёкое будущее Врач нарассказывал уже вволю. Хорошо, что я не доживу, — передёрнул плечами будто от резкого порыва холодного ветра с моря Всеслав. — Жена моя с сына́ми под приглядом верных людей. Его жены ещё пра-пра-прабабка не народилась, и ещё народится ли — поди знай? Поход грядущий сложится так, как до́лжно, да как Боги управят. Мы со своей стороны всё, что от нас зависит, сделаем. И ещё чуть сверх того.

— Мудро. И хитро́, хоть и не в чести́ хитрость у воинов. Но вы — непростые воины. Очень непростые, — и верховный волхв замолчал. Так и не сводя с нас белых глаз и не поднимая головы от плеча. Молчали и мы.

— Ладно. Богами древними заповедано, что знания многие несут не радость, а печаль. И не всякому выпадает, узнав новое, сохранить разум. Не так много было доселе вас таких. Но деяния каждого после долго из уст в уста передают. Помните о том лишь, что скучать Боги начинают, когда те, кому многое дано Ими, становятся обычными, предсказуемыми, перестают забавлять да веселить Их. Многое видано да ведано Ими, всё почти. Но время от времени удивляют Их люди. Чаще дурью. Реже — отвагой, честью и удалью.

Шелестящий голос Стоислава летел над круглой площадкой, отражался от высоченных белых изваяний, убегал невидимой стёжкой в самое небо. К Тем, о ком шла речь здесь, внизу.

— Вы не ждёте от Них помощи. Вы не мо́лите, не стенаете, не просите ни о чём. Кроме того, пожалуй, чтоб не мешали Они вам. Это в крови детей и внуков Их. Гордость и своенравие. Это Им по́ сердцу. Как и то смешное убеждение смертных, что дела и жизни любого из них настолько важны и зна́чимы, что Боги только и думают, только и ждут, чтоб вмешаться, помочь или помешать, — усмехнулся волхв в конце фразы. Но как-то невесело. Трудно было разгадать эмоции по его лицу и белым глазам. Всё равно что понять, о чём думал его дубовый посох с навершием в виде волчьей головы. Или вечные белые скалы вокруг.

— Таким, как вы, Они помогают чаще. Тем, кто о себе не в первую голову думает. У кого мысли не о железе, сером или жёлтом, не о камнях ярких разноцветных. Испытывать вас не Боги будут. Сама́ жизнь. И длиться ей до той поры, пока сможете вы загадки и уроки её непростые решать да выполнять. С удалью, отвагой и честью. Вместе. Двумя ду́шами в едином теле. Воина и Врача.

Глава 24

Выход на оперативный простор

— О чём говорили-то, Слав? — Гнат долго, очень долго сидел рядом молча, не решаясь спрашивать старого друга. Но, вздохнув глубоко, пересилил-таки себя.

— Да как-то обо всём сразу и ни о чём, — задумчиво глядя на сновавших и копошившихся внизу плотников на причалах, ответил великий князь. — Про Богов, в основном.

— Ну, было б странно, если б вы с ним, — это слово воевода выделил с неожиданным почтением, — про девок трепались.

— Это да, — кивнул Всеслав, будто не торопясь выныривать из глубоких раздумий. В которых мы пребывали с ним с той поры, как поклонился нам белый старец Стоислав и ушёл. Ровно и твёрдо. Как зрячий.

— Про поход да лихозубов было? — ясно, что интересовало Рысь сильнее всего.

— Было. Всех одолеем, вернёмся с победой и богатой добычей, — ровно ответил Чародей. Хоть об этом в разговоре с верховным волхвом и не прозвучало ни слова. Но воинам, даже главному из них, знать об этом было совершенно не обязательно. Многие знания радости не несут. А ответ за свои слова держать перед Богами и самими собой мы с князем были приучены с самого детства. Оба.

— Ох, хвала Богам! Не зря пришли! — бесстрашный, злой в битве Гнат Рысь выдохнул с таким облегчением, будто камень с души сбросил. Или батарею с ноги, уроненную нехорошим человеком.

— Ясное дело, не зря. Завтра на рассвете рать нашу Совет Семерых проводит. Наверное, скажут чего, — предположил Всеслав.

— Это уж как пить дать. Эти скажут, так скажут. Наши, Слав, о таком и мечтать не могли. Некоторым про Аркону да волхвов здешних ещё отцы да деды-прадеды баяли, тайно-заповедно. Говорили, как Ярослава Хромца здесь и на порог не пустили. А ты вон с их старшим едва ли не полдня с Богами толковал. Ух, — и жестокий страшный воин передёрнулся от эмоций, переполнявших его. Став похожим на прижавшего уши и поднявшего шерсть на холке волка ещё сильнее.

Утром у причалов стояли, покачиваясь на небывало тихой для этих мест воде, почти два десятка лодий. И даже шведы, известные знатоки и пижоны, смотрели на них с детским восторгом. Никто и не думал спорить с тем, что на Руяне-Рюгене мастера-корабелы делали лучшие суда. И обводы их бортов, украшенных щитами, выглядели по сравнению со шведскими драккарами, как правительственная «Чайка» по сравнению с обычной «двадцать четвёртой» Волгой. Технически — вполне себе похоже. Но в то же время заметно и очень ощутимо по-разному. С тем транспортом, что доставил нас от Полоцка, сравнивать не хотелось вовсе. После того, как Всеслав грустно согласно хмыкнул, подглядев в моей памяти картинки чёрной лаковой красавицы, белой машины с оленем на радиаторной решётке между круглых, как акульи глаза, фар… и телеги для трактора-«Сороко́вки».

Дружины, выстроившись на кораблях, смотрели во все глаза на берег. Там полыхал жарко высокий костёр, вкруг которого стояли Семеро Старших, смелых, мудрых, вещих. Семеро самых самых, к предкам и предшественникам которых прислушивались с уважением и почтением вожди всего ве́домого мира. А теперь лишь несколько народов и племён по обе стороны Варяжского моря.

Я не знал, как это называлось: гимны, хоралы, напевы или как-то ещё. Но это совершенно точно было молитвой. Только не той, в которой Богу говорят о том, что Он и так знает, и просят что-то для себя, похвалив Его. Здесь было иначе.

В глубине моей памяти откуда-то открылись образы и фразы, значения которых я не понимал. Но когда они слились-объединились с памятью великого князя, стало яснее. И понятнее, чем отличались былинники от кощунников, ведуны от волхвов, знахари от облакопрогонников и десятков иных, о ком в моём мире и знать не знали. Потому что забывать те сокровенные знания начинали уже сейчас.

Белые старцы под белыми камнями, вокруг гудевшего белого пламени костра, говорили и пели о древних силах и старой крови. О памяти, что хранила в себе подвиги и победы предков. И о том, что наконец-то, после сотен лет, им не стыдно попросить Святовита глянуть на детей и внуков своих. Потому что они, те дети и внуки, начали вспоминать, как после тяжкой болезни, и сами себя, и Его, и других Старых Богов. Оттого и враги им стали доставаться такие, с какими простому человеку и не совладать. Но здесь, на крепких лодьях, простых не было. Здесь выходили на бой правый за свою память, свою землю и будущее своих детей великие. И шли они за такой победой, о которой предстояло помнить вечно.

Ветер, поднявшийся вдруг над причалами и над водой, трепал волосы, бо́роды и пламя костра, то прижимая его к земле, то вскидывая на два человеческих роста. За пляской которого во все глаза смотрели те, кого Семеро Старых назвали великими.

— Ходко идём, — заметил Всеслав, глядя прищурившись за чайкой, что словно висела на одном месте справа, распахнув белые крылья. И держалась на виду́, кажется, от самой Арконы. Которую покинули сразу после того, как освятили-благословили волхвы самострелы Яновых да все щиты со знаками вождей, и передали их на лодьи. Воины, принимавшие их, и круглые и каплевидные, кланялись Семерым низко. А когда сжимали рукояти и ременные петли щитов, улыбались широко и радостно. Будто сами́м Бога́м руки жали.

— Крутовы дело знают, — ответил Гнат. — А на тебя не косятся, вроде шведов давеча, потому как свято верят, что ветер попутный не ты начаровал, а их волхвы. А то б тоже озирались, верно тебе говорю. А точно не ты?

На лице друга детства робкое сомнение в последний раз гостило, кажется, никогда. И вдруг — на́ тебе.

— Точно не я, — уверенно отозвался Всеслав. — Ветра́ми я повелевать умею так же, как и ты. Ежели с вечера гороха с укропом наемся.

Рысь хмыкнул, но, кажется не поверил до конца.

— Что слышно с берего́в? — спросил у него великий князь.

— По знакам судя, руяне говорят, что с той стороны три ночи назад две лодки прошли малых. Разминулись мы с ними.

— Повезло, — кивнул Всеслав.

— Им? — улыбнулся Гнат.

— Нам. Приметили бы на чистой воде издалека, да к берегу рванули. И назад. И вся наша придумка тайная — псу под хвост, — пояснил Чародей.

— Яробой говорил, за седмицу до прихода нашего они обложат бухту вдоль берегов до самого города, — покосился на друга воевода.

— Сколь людей у них сейчас, знаешь? И я не знаю. И где они есть, и как обучены, мне тоже неведомо. Поэтому встречать вражи́н до срока никакого желания не имею, — равнодушно пояснил Всеслав.

— Не веришь союзникам? — насторожился Рысь.

— Глазам верю, Гнатка. Да и те врут иногда. То нужного не приметят, то лишнего, чего и не бывало, углядят. Ты ту бухту видал на рисунке? Она как Двина от Горя́н до Глинищей. Там, чтоб вдоль берегов выстроиться, тыщ пять потребно. За две седмицы направить их туда незаметно — трудное дело. Особенно, если тех пяти тысяч под рукой и нет. Думаю, обложат они западный берег плотно. А пока до него доберёмся, сторожиться лучше. Потому и залив этот, Бельт Малый, по тёмному станем проходить.

— Моих разве по берегам пустить? — предложил воевода, глядя на друга выжидающе.

— Непременно. Напомни, как та заводь, что раньше нужной будет, зовётся?

— Эке́рна, — тут же ответил Рысь, серьёзно, без обычных своих прибауток-жалоб на здешние названия, о какие только языки ломать приличным людям.

— Туда с двумя лодьями руян своих десятка два пошлёшь. И Яновых столько же, с самострелами. Там домчат до западного берега, озеро обойдут и леса́ми до са́мого Шлезвига. Скрытно, тихо, на глаза даже сойкам не попадаясь, — Всеслав поискал и снова нашёл взглядом чайку. Которая будто и вправду провожала их от Руяна-острова. — На западном берегу того озера, верстах в двадцати от крепости тамошнего графа Энгельгарта, встретят вас люди Будивоевы. Старого здешнего племени вагров вождя. Ему саксы и германцы на исконных своих землях тоже радости не прибавляют.

Гнат смотрел и слушал очень внимательно. И если и думал о том, что эти новости с удовольствием узнал бы пораньше, то виду не подавал никак.

— Стоислав вчера пообещал предупредить его. Верно, тоже не только для красоты я голубей там, в Арконе, видал. А Энгельгарту весть взялся сам Свен Эстридсон передать. И не сегодня — завтра сделать должен. Граф тот, говорят, хоть и посажен на эти земли Генрихом, ни сам убиваться за империю не станет, ни людей своих класть. Ему больше по душе крепости возводить из камня, вон, вторую уж сгородил. Если сговорятся они — продолжит себе строиться. Только янтарь и серебро уже будет не Генриху, а Свену отправлять.

— Опечалится, наверное, император, — предположил Рысь осторожно.

— Наверняка. Главное, чтоб прошло всё так, как задумано. А уж опечалить тогда у нас выйдет тьму народу, Гнатка. Вильгельм рыдать в голос будет. Фризы взвоют. Генрих в тоске вообще в монастырь не ушёл бы.

— А Хольстены?

— А Хольстенам, если по-нашему всё выйдет, всё равно будет. Как, говоришь, за́водь зовётся та?

— Эке́рна. «Рачья бухта», с вагрского если толмачить, — недобро улыбнулся воевода.

— Раки — это хорошо. Раки — это по-нашему, — ответная улыбка Чародея тоже миролюбием не лучилась.

Лодьи, уходившие влево вдоль побережья, набрали почти с места такой ход, что будто на мощных японских моторах шли, а не на руянских вёслах. Настоящие косатки. Киты-убийцы. Остальная флотилия ушла под парусами прямо, к северному берегу Рачьей бухты. И в Шлей втянулась тихо, без огней и почти без звуков. То, что по воде шум разносился очень хорошо и мог достичь чужих чутких ушей, знали все. Поэтому на вёслах сидели те, кто умел махать этими здоровенными брёвнами почти беззвучно, поднимая лопасти из воды под углом, и так же опуская их. В начавшем ложиться густом предутреннем тумане иногда слышались голоса людей и скотины с берегов, но ни тревоги, ни предостережения в них не было. Жизнь шла своим чередом, привычным укладом. Пока.

— Датчан нету, Слав, — прошептал на ухо Гнат.

Условлено было, что на переправе со злившим Рысь названием Мьёзунд после захода в Шлей воинов Свена днём всегда будет виден датский щит на одном из причалов, а ночью по правую руку будет обязательно гореть костёр. Которого не было.

— Пляшем дальше. Махни Круту, — так же негромко отозвался Чародей. Ждать союзников в самом, пожалуй, узком месте бухты было опасным идиотизмом.

Корабли руян проскользнули узкое место, набрав ход заранее, накатом или наплавом, если можно так сказать. И опускали почти беззвучно вёсла, лишь отойдя чуть дальше на открытую воду. А за песчаной косой налегли на них во всю силу, домчав почти мгновенно до последнего перед финальной точкой на маршруте узкого места. Отсюда, где от берега до берега было всего пару сотен саженей, начиналась последняя часть бухты Шлей. В смешных, но тревожных пяти верстах на юго-западе находились развалины опустошённого Крутовыми богатого торгового города Хедебю. На северо-западе стоял Шлезвиг, целый и невредимый. Пока.

Лодьи разделились. Шесть из них остались держать этот перешеек, приди вдруг кому охота сбежать или наоборот налететь со спины с подмогой. Остальные подошли к северному берегу и высадили воинов. Серые тени сновали в густом тумане беззвучно, как самые настоящие демоны. Почти полторы тысячи которых растворились в невеликом прибрежном лесочке вмиг.

Сидели молча. Ни огня, ни дыма. Никто не вострил мечей да секир, не пел песен. Зайди в этот лесок кто из местных — удивился бы страшно. Хотя вряд ли успел бы. Оставшиеся в подобии лагеря ратники наверняка на всякий случай убили бы любого, кто заглянул бы к ним. Их было чуть больше тысячи. Остальные ушли на разведку. Утренние часы той самой «собачьей вахты», про которую я знал ещё в своём времени, той поры́, когда спать хочется перед рассветом сильнее всего, были в разгаре. И упускать их не стали ни наши, ни руяне, ни шведы. До города было слишком близко, чтобы откладывать осмотр местных спавших достопримечательностей на потом.

— Если не дождёмся датчан? — спросил спокойно Крут.

— Ударим сами. Но, думаю, день-два — и придут они. Свен не показался мне болтуном или лгуном, — ответил Всеслав.

— А если они с Олафом спелись с Генрихом? Запрут нас в этой луже, подтянут тяжелую конницу по́суху, да и нападут? — Хаген Рыжебородый вряд ли боялся или даже опасался того, что произнёс сам только что. Судя по нему, он просто скучал без обещанных волхвами подвигов и побед, достойных того, чтобы быть упомянутыми в сагах.

— Помрут тогда, чего, — равнодушно пожал плечами Чародей. Сделав вид, что не заметил того, как дрогнули еле уловимо лица соратников. — Мы обо всём давно уговорились, на берегу. На далёком берегу, в Юрьеве-Русском.

Судя по улыбке великого князя, название города пришлось ему по душе. Или воспоминания о жене и детях так отразились на его лице, где за последние пару недель походов добрые эмоции почти не появлялись.

— Ты так в себе уверен? — уточнил руянин.

— В нас, брат. Вот в нас троих сейчас я уверен точно. Прийти сюда, чтоб заманить меня в ловушку и сдать врагу — страшная, непоправимая глупость. Не верю я в то, чтоб Крут Гривенич, гроза морей, или Хаген Тысяча Черепов надумали такую славу подлую себе сыскать, — Всеслав смотрел на клубы тумана, что, кажется, начинали становиться чуть прозрачнее. Значит, скоро станет виден пригород. И вернутся с новостями наши.

Шведский ярл, как всегда, когда слышал своё почётное прозвище, расправил ещё шире плечи и выпятил вперёд рыжую бороду. Крут, глянув на него, лишь ухмыльнулся в усы.

Дозоры возвращались, когда туман почти сошёл. И появлялись такими же бесплотными тенями, какими пропадали в предрассветной мгле.

— А, Хель тебя забери! — прошипел, дёрнувшись, один из шведов, когда из-за дерева прямо к нам вышла фигура, увитая мхом, травой и веточками настолько, что от окружавшей нас картины почти не отличалась, сливаясь с пейзажем практически полностью.

— Пожалей толстуху-Хель, — усмехнулся Чародей. — Этот если к ней заявится, враз некому станет за вашими покойниками присматривать. Они все со сраму обратно на землю полезут. Как сходили, Тит?

Старшина одного из Гнатовых десятков поклонился великому князю с неожиданно белозубой улыбкой, что будто расколола ствол дерева, на который было похоже его разукрашенное лицо. Глаза его, блёкло-прозрачные, льдистые, в который раз напомнили мне того полковника в погонах старшего лейтенанта. Служба и навыки у них были явно схожими, да и возрастом Тит был старше многих в дружине. Но это оказался совсем не тот случай, когда с годами специалист терял хватку и навыки.

— Тихо, княже, как в пустой холодной бане. Либо вовсе и в ус не дуют, либо скоморохи они все сплошь, ещё хлеще тех франков, Роже и Алиски, — начал докладывать он, приняв с благодарным кивком от воеводы берестяной ковшик и жмень чистого мха, смывая с лица и рук жир, грязь и золу с жёваной травой.

— Народишко всяк своим делом занят. Стражи не больше обычного, и спокойные все, как бугаи после работы. Не ждут нас, думаю.

— Хорошие вести, друже. Дальше говори, — велел Всеслав. Услышав, как Крут и Хаген почти беззвучно помянули Богов, благодаря за услышанное.

— На западном берегу наши да руяне, притаились так, что в упор не сыщешь. С ними Будивоевы, но в дневном переходе, чтоб не мельтешить у врага под носом до сроку. С нами их воевода, Вельмир, идёт. К обеду будет, сам всё расскажет.

— Почему сразу не привели? — насторожился Рыжебородый.

— Не обучен он по-нашему ходить, ярл. Шумный, как лось в камышах. По долгой дуге ведут, с оглядкой. Чтоб не обронить по дороге, — спокойно ответил Тит. После кивка Всеслава.

— Ещё что важного скажешь? — в голосе Крута слышалось нетерпение.

— Твои, княже, двумя поясами охватили крепость. Ну, от воды до воды, то есть. Стоят хорошо, тихо. Главное, дорогу на полдень оседлали, на случай, если к Генриху надумают здешние за подмогой посунуться. Большой силы и прямого прорыва удержать смогут навряд ли, — продолжил так же неторопливо докладывать разведчик. Не обращая внимания на то, как нахмурился морской волк.

— А ещё, княже, слышал, что Велемир от самого́ Энгельгарта вести несёт. Что там, какие они — не ведаю. Вагры упрямые, как… — он с сомнением посмотрел поочерёдно на шведов, руян и своих, но, видимо, не смог определиться с определением, чтоб не нагнетать, — упрямые, короче говоря.

Это был момент довольно тонкий и в планах наших изначальных не фигурировавший. Здешние славяне, пусть и дальняя, но родня, могли с одинаковой долей вероятности выступить как с нами, так и против нас. Саксонский граф рассматривался дополнительным противником, вполне способным и ударить в спину, когда мы осадим Шлезвиг, и послать гонцов к императору. Подмога вряд ли подоспела бы, конечно, но вот последующий переход до Кентербери мог мгновенно обрасти такой кучей вопросов и проблем, что запросто пошёл бы ко дну. Или прахом. Эти варианты Чародею не нравились совершенно, и окружающие легко могли прочитать об этом на ставшем ещё более жёстким лице.

— Хаген, твоим надо ночью обойти город и усилить Крутовых. Уходить Хольстены станут или водой, или той самой доро́гой, что на полдень. Выпускать их нельзя. Это мы ещё про норы их подземные ничего не знаем, — обратился к Рыжебородому Всеслав.

— Усилим, раз надо. К утру завтрашнему там станем. По той долгой дуге пройдём. Покажешь, друже? Мои великаны тоже не обучены так, как ваши по лесам бесшумно гулять, — вполне дружелюбно спросил у Тита Хаген.

— Проводим, как не проводить? — кивнул разведчик.

— На закате завтра обложим город. С четырёх сторон закроем да потребуем начальных людей выдать головами. Дня два — и дальше пойдём, — уверенно сказал Чародей.

— Верно Свен говорил. Трудно с тобой… спорить, — с многозначительной паузой проговорил Крут.

— И где он теперь, Свен твой? — вспылил Рыжебородый. — Опять мне тут с этими сумасшедшими дикими русскими одному от всех отмахиваться⁈

Но то, что Тысяча Черепов шутил, поняли все до единого. И даже посмеялись негромко. Чтобы не демаскировать позиции.

Вельмира привели как раз к обеду, как по заказу. Ему было прилично за со́рок в годах и хорошо так за центнер в килограммах, которых здесь никто, кроме меня, пока не знал. Долгий переход на рыся́х, вполне привычный и не составляющий труда для Рысьиных, из него явно вынул всю душу. Поэтому пришлось князьям и ярлу хором помахать ему ладонями успокаивающе, дескать: посиди с дороги, водицы испей, горячего поешь, а там и перемолвимся, нам не к спеху. Хотя неискренность чувствовалась даже в этом жесте, не говоря уж об ожидании, последовавшем за ним, пока здоровяк-вагр чавкал мясом и хлебал варево. В серебряной чарочке поднесли гостю и всеславовки с дороги.

Будивоев воевода понюхал ёмкость, намахнул, утёр выступившие слёзы и выговорил первое отчётливое, ясное и не сбитое одышкой слово:

— Дерьмо!

Всеслав еле успел снова ладонь вскинуть, останавливая одновременно тех, кто хотел вскочить с брёвен вокруг малого костерка, где сготовили обед, и тех, кто шагнул было от деревьев.

— Неужто где лучше пробовать доводилось? — вежливо вроде бы уточнил он у Вельмира. Но тот закашлялся и ответил не сразу.

— Дерьмо нам продали в Гамбурге! Клялись, что из далёких краёв диких русов чудодейственный напиток привезён, личной печатью Чародея-князя отмечен! — продышавшись, объяснил неожиданную оценку угощению тот.

— Такою ли? — Всеслав вытянул правый кулак, тот самый, со старым белым шрамом и золотым перстнем на указательном пальце.

— Нет, там другой знак был, — прищурившись дальнозорко, ответил гость.

— И дорого ли взяли? — ну, раз пока к делу перейти не выходило, хоть о чём-то поговорим, хоть какие-то новости из империи узнаем.

— Полсотни солидов, — с какой-то даже обидой пробурчал Вельмир.

Ого, почти кило серебра за «палёнку»? Кто-то умеет работать в том их Гамбурге!

— И как сам думаешь, сколько переплатил? — влез Хаген.

— Думаю, не меньше сотни. И к ней впридачу всю лавку того носатого забрал бы, пожалуй, — оскалился вагр.

— Наш человек! Широко мыслит! — похвалил гостя шведский ярл.

— Я — Всеслав Полоцкий. Это Крут с Руяна-острова, а это — Хаген. Да, тот самый, Тысяча Черепов, — дополнил князь, заметив, как дёрнулся швед. — С нами рядом наши ближние люди. Вокруг — тоже они, числом великим. Мы ждём Свена Эстридсона с его воинами. Норвежский король Олаф тоже с нами в этом походе. Расскажи, Вельмир, кто и зачем отправил тебя к нам?

Воевода вагров молчал довольно долго. То ли пытался заставить себя поверить, что только что угощался в лесу под Шлезвигом в компании легендарных правителей. То ли пробуя соотнести площадь окружавшего его леса с заявленным «великим» числом.

— Рысь, построй тех, кто рядом и не занят, — вроде как с ленцой попросил великий князь.

Гнат сложил ладони возле губ и покричал, кажется, дроздом. И из-за каждого куста, дерева, из-за каждой кочки и травинки вышло по два-три воина. Часть из них явно недавно вернулась вместе с Титом и выглядела так, будто лешие вместе с водяными заглянули узнать, что за птицы тут поют. На поляне стало заметно и ощутимо тесно. Гость вытаращил глаза и закрутил головой по сторонам.

— Благодарствую, други, — кивнул Чародей. И воинство исчезло.

— Слыхал я много сказок про тебя, княже. Да вот теперь и не знаю, сказки ли то были, — медленно, с заметной осторожностью сказал Вельмир.

— Врут люди почём зря. На Арконе вон недавно со старцами вещими говорили про то, — попробовал направить мысли гостя в нужное русло Всеслав. И не ошибся.

— Будивой не сразу поверил вестя́м с Арконы. Но знаки на ткани, что птица принесла, верными были. В наших краях не видели их уже давно, но, хвала Богам, остались те, кто смог признать их. Там и твой знак был, что на руке носишь, — он кивнул на перстень. — Мой князь привёл по слову верховного волхва пять сотен воев. Они закрыли южный берег и часть западного, но стоят не близко, чтоб до времени на глаза не попадаться. Меня послал Будивой удостовериться, что в письме всё сказано без ошибки, и сговориться о том, как дело сладить.

— Что ещё велено передать? — Чародей переключился на рабочий лад мгновенно.

— Что рад князь встречать на нашей земле тех, кто Старым Богам предан. И что готов пособить, чем сможет. Через три дня к южному берегу полная тысяча стянется. Рассчитывай на нас, Чародей! — и он гулко бухнул здоровенным кулачищем себе в грудь.

— Ничего больше? — чуть нажал голосом Всеслав.

Вельмир повёл глазами по поляне.

— При всех говори. От них у меня тайн нет, — разрешил великий князь.

— Прими, княже, грамотку. Энгельхард, граф здешний, что императором Генрихом поставлен защитником наших земель, — последние слова воевода выговорил через силу и без всякой радости, — прислал князю. Будивой поперву было решил, что засаду на него германцы готовят. Да я теперь вижу, что не германцы. И вряд ли на него.

— Не на него точно, — ответил Всеслав, внимательно глядя, как принимал Рысь свёрнутую грамотку у коллеги, разворачивал подальше от глаз, свернув тут же обратно, и передавал уже в руки другу детства. — Дошли слухи, что Рудольф Хольстен и люди его чёрной бесовщиной промышляют. Народ славянский губят без счёту.

— Верно говорят, — энергично согласился Вельмир. — Худой молвы про них много ходит. Мы уж который год девкам да детишкам в Шлезвиге и окру́ге появляться не разрешаем.

— А сами чем живёте? — разворачивать грамотку великий князь пока не торопился, в руках держал.

— Раньше, пока Хольстены все торжища да пути лодейные под себя не подмяли, с перевозов да торговлишки кормились. Сейчас одной рыбалкой и промышляем, — ответил гость. И в конце уж больно честным голосом.

— Места тут хорошие. Поди, жирная селёдка заплывает от фризов да германцев? Да только заноз бы не насажать, пока ловишь такую, — задумчиво, будто сам себе под нос, проговорил Чародей.

— Разная рыбка попадается, верно говоришь, — помолчав, кивнул вагр. Решив, видимо, что с этим в прятки и загадки играть не стоило. — Бывает, что и накидает с бортов заноз железных, острых, на древках длинных.

Вот не было печали. Значит, нужно будет как-то и этих убедить, что пиратствовать на маршруте больше нельзя. Или убить. И, кажется, замолчавший Велимир что-то похожее понял по княжьему взгляду.

Всеслав тем временем махнул левой ладонью, подзывая ближе соратников. В развёрнутую грамотку уставились в шесть глаз князь русов, князь руян и ярл шведов. В восемь, точнее — я же тоже смотрел. Хоть и понимал, даже сквозь призму княжьих зрения и памяти, с пятого на десятое. Но достаточно оказалось и этого.

Эпилог

— Кто вы такие и что вам здесь нужно? — проскрипел голос с крепостной стены.

Мост был поднят, ворота закрыты, народ с предместий успел с криком и воем стянуться за каменные стены. Те же, кому повезло меньше, и тяжеленные окованные створки захлопнулись раньше, чем они смогли добежать до них, носились по дворам и переулочкам безголовыми курами, явно ожидая неминуемой гибели. А властитель этих земель смотрел со стены не на них. Кутаясь в дорогие меха и бархат, неприятно оттенявшие бледную желтизну лица, щурился он на гавань, что до этого дня считал своей. В которой стояла дюжина его кораблей. Раньше стояла.

Не все его воины успели добежать до них из крепости. И те, кто не успел, явно должны были благодарить всех на свете Богов за это.

— Не спешим, други! — голос Чародея раскатился рыком над водой.

Туман только-только начал ложиться, от чего казалось, будто воды бухты Шлей стали закипать раньше срока. Двенадцать хищных кораблей руян преодолели смешное расстояние от скрывавшего их до поры пролива за, кажется, считанные пару десятков ударов сердец. Спокойных ударов. Ну, может, чуть чаще обычного. Но овечьим хвостом или сорочьим треском не колотились сердца ни в одном из воинов на лодьях. Великих воинов под началом великого князя-Чародея, морского демона Крута Гривенича и легендарного ярла Хагена Тысяча Черепов.

Вёсла рухнули в воду, как ломы в асфальт: флотилия, заходившая под стены крепости Шлезвига широким птичьим хвостом-веером, буквально встала ко́лом. Но ждавшие манёвра гребцы и те, кому не выпало удачи сидеть на лавках, не сплоховали. Стоявшие на ногах вцепились в борта́, мачты, плечи друзей. На остановившихся с явным нарушением законов физики кораблях никто, кажется, и не покачнулся. А со стен полетели стрелы и камни пращников.

Высоким навесом пущенные, падали они, цвиркая, пронзая водную гладь, в десятке с лишним саженей до носов нашего флота. Который стоял, повторяя контуры причальной линии берега. Молча и неподвижно. Только за резными носовыми фигурами было какое-то движение. Слабо различимое и непонятное тем, кто вглядывался в нас со стен.

— Не спешим! — повторил великий князь чуть спокойнее. И легко отступил в сторону, пропустив медленную, на самом излёте добравшуюся, стрелу. Можно было поймать и сломать между пальцев одной рукой, левой. Или сбить отцовым мечом, что сжимала правая. Но эти движения вряд ли различили бы со стен Шлезвига многие. А плясать для сотни остроглазых вражьих лучников было не с руки.

— Русь! Русь! РУ-У-СЬ!!! — грянули на каждой лодье разом.

А с носо́в их раздался свист, вой и хохот демонов, что напустил на враз ошалевший от ужаса город дикий рус-Чародей.

С визгом, заставлявшим зажимать уши даже наших, будто неупокоенные души из Пекла вырвались со стоявших лодий. За ними тянулись дымные хвосты, словно сам Ад пытался остановить их. Безуспешно.

Вой повторился ещё дважды. Каждый раз предваряемый троекратным кличем: «Русь!». Звучавшим дико, страшно, оглушительно. На такой громкости и численности то, что часть голосов звучала со шведским и руянским выговором, услышали, наверное, только мы со Всеславом.

«Кучно легли» — только и проговорил-«промыслил» он.

«Для первого раза годится» — согласился я.

Да, на артналёты и миномётные обстрелы, виденные мной в прошлой будущей жизни, это было не похоже даже близко. Ну, разве только звук чуть напоминал тот пронзительно-ноющий, от которого словно начинали болеть даже те зубы, которых давно не было. Темп тоже был далёк от «человеколюбивого и толерантного» двадцатого века, где в войнах страны гвозди́ли войска друг друга, выпуская залпы в сотни зарядов. Или высыпа́ли их с аэропланов, а после и самолётов. Но здесь и нашего очередного «эрзаца» хватило всем и каждому.

Меня же до мандража, до трясучки аж, порадовало единственное обстоятельство. То, что ни одна из дюжины труб не рванула, не раскидала ни расчёт, ни нос корабля. Об этой возможности Всеслав честно предупредил союзников. Те подумали и решили командам ничего об этом не говорить. Просто велели держаться подальше от хмурых и молчаливых русских нетопырей, что поднялись и принялись устанавливать на передних частях лодий странные штуковины, похожие на стволы деревьев. Только железные.

Опасения были не на пустом месте. На нескольких первых испытаниях толстенные стенки разрывало, разворачивая металл в подобие страшных ромашек. И на месте их установки оставались обугленные дымившиеся ямы, куда можно было телегу загнать. Но уже через месяц Сил со Свеном наловчились отливать стволы так, что брака почти не попадалось. Нам здесь этого «почти» не нужно было совершенно. Но даже не по одному разу «отстрелянные» орудия могли подвести, хоть заряды и отмеривали на чутких веса́х, чертёж которых Фома-златокузнец откопал в записях Лесиной покойной бабки. Там вообще нашлось очень много крайне занимательных вещей. И когда Хару удалось найти и доставить в Полоцк толмача, знавшего язык и письмо далёкой страны Сун, стало ещё интереснее. Гораздо.

Панические крики с берега после третьего залпа почти прекратились. Их заглушали стоны и вой тех бедолаг, что на беду свою успели-таки подбежать к кораблям и причалам Хольстенов слишком близко. Тех же, кто успел взбежать по трапам на борта́, слышно не было. И видно не было. Как и самих трапов, бортов и причалов. Кроме ближнего к востоку. Но и тот догорал, чадя́ так, что это было отчётливо заметно в надвигавшихся сумерках. Чёрный, серый и белый дым, оставшийся от флота и части воинов Шлезвига, стягивало ветерком, от берега к городским стенам. Тогда-то и выступил здешний властитель.

— Кто вы такие, и что вам здесь нужно?

Самая большая лодья, стоявшая посередине нашего строя, чуть повернулась на одном месте. Как это можно было сделать без вёсел, я и представления не имел. Но смотрелось эффектно. Мы, стоя на правом борту, теперь видели крепость лучше. И были хорошо различимы оттуда.

— Я — Всеслав Полоцкий! Этот город теперь мой! — лаконично ответил Хольстену Чародей. И голос его, кажется, заставил замолчать даже раненых и умиравших на берегу.

— Я — Рудольф Хольстен! Эти земли и воды принадлежат мне по праву! Сам Свен Эстридсон, король Дании, своей волей передал их мне за условленную плату! — скрип со стены начинал действовать на нервы. И, кажется, грозил перейти в сорванный хрип с каждым следующим словом. Вот и как с ним, безголосым, потом договариваться?

— Братец Свен проиграл мне этот город в хнефтафл. Я забираю принадлежащее мне! — импровизация, как говорила память Всеслава, была вполне в духе времени и характера датчанина. Который, конечно, был бы сейчас здесь очень кстати лично, чтобы повторить свои слова вслух. Но его не было.

— Я готов купить у тебя мой город, Всеслав! — донеслось со стены уже плохо различимо. Но услышанного вполне хватило для того, чтобы каждый из шведов и многие руяне загудели неодобрительно. Покупать, что мир, что славу, всё ещё считалось зазорным. Наши же стояли, как деревянные, глядя на великого князя в ожидании приказа.

— Слушай своего князя, град Шлезвиг! — грянуло над водой и берегом так, что и на стенах, кажется, вздрогнули.

Берестяные рупоры сладили вчера, Крут ещё потешался над Всеславом, который до последнего не верил, что родные берёзки получится найти в этих краях. Ни он, ни я так далеко на запад ни в одной из жизней не добирались, а стройные белые красавицы в нашем с ним понимании не могли расти нигде, кроме как на Родине. Ну, ошибались, бывает. Зато когда вчера надрали бересты и навертели-наплели рожков-дудочек почти в рост взрослого человека — отлегло.

Нечеловеческий рёв, усиленный раструбами, подавлял, конечно. Но и слышно его, наверное, было аж в Норвегии.

— Желтомордый плохо понимает. Потому говорю вам, всем и каждому. Завтра, как Солнце поднимется высоко, у вас будет выбор. Тот, кто окажется вот здесь, на берегу, босиком — останется в живых. Остальные умрут. По своей ли воле, или по воле и за золото желтомордого — мне плевать. Город окружён. Больше выбора не будет.

Речь, краткая, но исчерпывающая, повторилась на датском, германском и на языке вагров. Они были похожи в этом времени, но мы со Всеславом уговорились: дать понять наибольшему числу людей, как остаться в живых. Да и торопиться нам было некуда.

Больше с нашей стороны не прозвучало в сторону Шлезвига ни единого слова.

Рудольф пробовал что-то хрипеть сверху, но на него показательно не обращали ни малейшего внимания. Он грозился войсками Энгельгарда и самого́ императора, которые уже, якобы, подняты по тревоге и мчат сюда во весь опор. Мы, точно знавшие о том, что из города за три прошедших дня выехало семь человек и вылетело четыре голубя, не реагировали никак. Потому что Гнатовы нетопыри перехватили и людей, и птиц. Ловчие соколы, взятые с собой предусмотрительным воеводой, и Яновы стрелки́ своё дело знали отменно. Ратники, глядя на князей и воевод, тоже не слушали сипение Хольстена. Некоторые сняли брони и сапоги, кинули в воду снасти и уже вскоре начали мирно доставать из воды рыбку. От походных жаровен потянуло съестным духом. На еле различимых в надсадном сипении словах Рудольфа о неизбежных карах, что вот-вот обрушит на головы диких язычников пресветлый Господь, с душераздирающим скрипом развалился, взметнув в тёмное небо тучу ярко-алых искр, последний причал. Больше с берега нам никто ничего не сообщал.

Ночь, чернильно-тёмная, в которой ни звёзды, ни узенький серпик молодого месяца осветить ничего не могли, пять раз разрывалась истошными криками. Несколько раз речь, а точнее вой, были датскими и германскими. Один раз со злобой и яростью донеслись с юго-западной стороны вопли на шведском. Через пару часов подошедшая беззвучно лодка высадила на нашу лодью нетопыря из Ти́товых, который доложил, что при попытке прорыва было уничтожено три лихозуба. Потери с нашей составили почти три десятка человек. Вагры и шведы, не разобрав приказа, кинулись на еле видимые в темноте тени всем скопом, да ещё похватав с костров головни. Врагов издырявили стрелами Яновы, как только стало возможным стрелять без риска для своих. Ещё трое шведов погибли, бросившись выдирать из пастей недобитых лихозубов железные клыки. Хаген, прослушав доклад, орал и ругался так, что на месте рыб в бухте я бы покраснел со стыда.

Утром город удивился ещё сильнее, увидев, что кораблей на воде стало втрое больше. Датский флот всё-таки подошёл. Свен повторил громко вчерашнюю версию о проигрыше в шахматы и призвал Хольстенов оставить город владельцу. Пока тот не рассердился и не разнёс тут всё в пыль и щепки, как уже делал не раз. Солнце, которому как всегда не было никакого дела до того, чем и зачем занималась здесь, внизу, всякая живность, шло по своему извечному пути. И останавливаться, разумеется, не собиралось.

— Ты не получишь города!

Голос, донёсшийся со стены, принадлежал совершенно точно не Рудольфу Хольстену. В том, что так мог говорить живой человек, вообще были серьёзные сомнения.

— А это что ещё за хрен? — буркнул Гнат, возникший между нами и берегом, хотя вот только что был, кажется, где-то на корме.

— Кто ты такой, чтобы тебя слушали? — чуть сгладил Рысьин вопрос Всеслав.

— Я — тот, кто велит тебе именем Господа нашего и верного слуги его, святого Бенедикта, оставить эти края и вернуться домой. Пока тебе ещё есть, к кому возвращаться…

И резкое низкое змеиное шипение, вырвавшееся из говорившего на последнем слове, дало понять: шутки закончились. Совсем.

Content

Воин-Врач V

Глава 1 Змеиный клубок

Глава 2 Эхо давних времен

Глава 3 Круги по воде

Глава 4 Стены помогают

Глава 5 Встречи в верхах

Глава 6 Песни и пляски

Глава 7 Сводки с невидимого фронта

Глава 8 Между делом

Глава 9 Высшая экономика

Глава 10 Реэкспорт по-нашему

Глава 11 Вежливо просим

Глава 12 Княжеские будни

Глава 13 Змеиное отродье

Глава 14 Изменения планов

Глава 15 Утро красит

Глава 16 Возрождение

Глава 17 Русская застольная международная

Глава 18 Раки Моссада

Глава 19 Оперативные разработки

Глава 20 Переходим к водным процедурам

Глава 21 Нет времени на главное

Глава 22 Про́воды и встречи

Глава 23 Новое слово в дипломатии

Глава 24 Выход на оперативный простор

Эпилог