Башни Латераны

Глава 1

Глава 1

В доме пахло свежей мукой и топлёным молоком. На столе, выскобленном и истёртом, стоял простой, но сытный завтрак — чугунок с густой овсяной кашей, в которой щедро плавился кусочек сливочного масла. Рядом стояла корзинка с надломленным мягким хлебом, от которого по всей комнате тянуло сдобой и похрустывающей коркой. Матушка выложила на глиняную тарелку ломтик овечьего сыра — такой позволяли себе не все в квартале. В медном кувшине поблёскивало молоко, ещё парное, с тонкой сливочной плёнкой.

— Нам бы еще чуть-чуть вяленого мяса — был бы пир, — улыбнулся отец, протирая свою ложку подвернувшейся тряпицей.

— С утра мясо есть — святая Матильда запрещает. Ты бы лучше радовался тому, что есть, старый ты ворчун. — толкает его в плечо матушка. Наклоняет чугунок и раскладывает кашу по тарелкам, первую порцию и чуть побольше — накладывает в отцовскую, сделанную из обожжённой глины.

— У многих и этого нет, — добавляет она чуть тише, накладывая порцию для Лео и его сестры: — Да и не каждая семья может своего ребенка в Академию пристроить…

Лео молча ел кашу, ощущая, с каким удовольствием она растекается тёплым по желудку. Для кого-то в городе обычный завтрак — чёрствый хлеб и разбавленное молоко, и хорошо если хлеба достаточно. Вон, взрослые говорят что времена нынче такие — суровые, когда неурожай, да еще и правители меж собой свару затеяли, а когда война, то поля пахотные никто щадить не будет, горят и деревни и поля с пшеницей да рожью, запасы в городских амбарах уменьшаются, цены на хлеб растут… это хорошо что отец у него зарабатывает много, почитай почти десять серебряных в месяц, можно себе позволить и вяленого мяса и колбасы по праздникам и вон, за учебу в Академии.

Каждый раз, когда Лео об этом думал, он испытывал какую-то неловкость, потому что если бы не оплата за Академию, то они, пожалуй, каждый день мясо могли бы есть. А тут — вон вся семья старается, мама шьет, отец плотником на верфях городских работает, а он даже файербол нормальный путем создать не может. Только и получается, что огонек малый на пальцах зажечь, а чтобы от тела отделить так никак. Он вздыхает, чувствуя угрызения совести.

— На самом деле, за это Академию сейчас всё больше бранят, — не унимается отец, — мол, туда теперь всякий лезет, а не только дети аристократов.

— А Королевский Указ есть — все одарённые должны учиться, — перебила матушка, кивнув на Лео: — Значит, и наш пусть учится. И ничего ты не сделаешь, Какого бы чина ни был. Вона, ежели наш выучится, да станет магикусом почтенным, поди не придется ему за полушку хлеба да пару медяков горбатиться.

Черный кот Нокс, прежде дремавший на подоконнике, встал, потянулся и одним плавным движением вскочил на лавку. Осмотрел обеденный стол, будто собираясь спорить за своё право на кусочек хлеба с овечьим сыром.

— Сколько этот кот у нас живёт? — вдруг повысила голос матушка. — почитай лет восемь уже, а все никак не помрет. Наглый такой… не дай бог снова на стол прыгнет — ужо я его поучу веником! Леонард Штилл, присматривай за своей скотиной!

Она строго глянула на Лео, а Нокс в ответ медленно моргнул и потёрся чёрной мордой о его руку.

— Ну маам! — тут же заныла сестренка рядышком: — Нокс такой милый! И красивый! И мышей ловит и даже крыс! Мальчишки на улице говорят, что не всякий кот крысу может задавить, а Ноксушка за раз может и десять!

— Я тебе говорила, чтобы ты с уличными мальчишками не водилась! — всплеснула руками матушка: — чтобы уму-разуму училась! Вон с соседскими девчонками играй, они так дружно в чаепитие играют, что смотреть любо-дорого!

— Они дурынды все! Только и разговору что о мальчишках и о принце Генрихе и о том какой он красавчик!

— Матильда Штилл! Еще слово и останешься без пирога вечером! — повышает голос матушка и Мильда опускает голову, не решаясь спорить. Тем временем Лео не тайком отламывает от своей порции кусочек хлеба и делится с Ноксом, который деликатно берет кусок в рот и спрыгивает со скамейки на пол, чтобы поесть в одиночестве.

— Вот вырасту — и я поступлю в Академию, — заявляет Мильда с убеждённостью, которой позавидовали бы все герцоги вместе взятые: — не буду о мальчишках да о свадьбе думать как эти дурехи. Буду магикусом, как старший брат!

— Поступишь, поступишь, кто ж тебе запретит, был бы талант. Вот через годик тебя проверим в городской ратуше, там и посмотрим. — улыбается отец. Но его улыбка быстро пропадает с лица, и он озабоченно, вздыхает. Чешет в затылке, глядя на матушку.

— На Лео ещё как-то наскребли, и то в долг, но если и тебе туда… — говорит он неуверенно.

— Справимся как-то. Мильда у нас талантливая. Ничего, справимся. — отозвалась мать, но усталость в её голосе была слишком очевидна.

Лео хотел было вставить слово, но решил промолчать. Он и сам знал, что больше половины плату покрывает Королевский Указ, а про то, где брать остальное — родителям лучше не напоминать.

После сытного завтрака Лео вышел из дому, закинув за плечо свою холщовую торбу с учебными принадлежностями и поплотнее запахнувшись в куртку — даже весенний утренний воздух у стен Вардосы отдавал сыростью и каменной прохладой. У самой калитки на него коротко глянул Нокс и, бесшумно скользнув по подворотне, занял привычное место чуть позади. Он всегда так делал, матушка ворчала что где такое видано, чтобы кот как собака за ним повсюду следовал, но матушка ворчала почти всегда, да и поделать с этим ничего не могла, так что все привыкли. Кот всегда был где-то рядом, умудряясь не привлекать к себе внимания и как-то просачиваться даже в закрытые помещения. Единственно куда он не мог попасть это Академия, но там магические щиты на входе стояли, так что оно и неудивительно. Впрочем, когда после учебы он возвращался домой, Нокс тут же появлялся рядышком, с довольной физиономией и хвостом, торчащим в небо трубой.

Улицы ещё были сырыми после ночного дождя, ближе к центру города деревянные мостки, брошенные через лужи, заменила собой каменная мостовая. Он прибавил ход, чтобы не опоздать к началу занятий.

— Слыхал? Наёмники в «Трех Башнях» объявились! Набирают рекрутов, говорят оплата золотом! — услышал он краем уха и остановился. Один горожанин, одетый в добротную куртку и штаны с подвязками — размахивал руками перед лицом у другого, который выглядел поскромнее — в холщевую робу с гербом ремесленной гильдии на груди.

— Да ну и катись они полем. — в ответ говорит его собеседник: — это золото чтобы заработать нужно кровушкой своей заплатить. Это ж наемники! Долго они не живут.

— Ты чего? У них оплата за каждый день! Каждый день получаешь оплату, даже если не войны нет и делать ничего не надо, представляешь? Сидишь себе на заднице, а денежки капают!

— Зато как начнут сызнова его величества Арнульф и Гартман меж собой спор вести, так тебя на первую линию пикинеров и бросят. Под огонь благочестивых магусов. — кивает ремесленник: — ты бы лучше в карты прекращал играть, и то толку было бы больше.

— Да ты ничего не понимаешь! — машет руками хорошо одетый горожанин: — это же Черные Пики! У них и потерь почти никогда не бывает! У них командиром Курт Ронингем, Полночный Волк! Они в золоте просто купаются!

— Да ну. — скептически качает головой ремесленник: — если они такие крутые зачем им такие неудачники как ты? И потом, если потерь у них не бывает, зачем они рекрутов ищут?

— Наверное хотят полноценную роту создать. — пожимает плечами хорошо одетый: — слышал я…

Но Леон уже не слушает разговор, он торопится дальше. Наемники в городе? Обычное дело несмотря на то, что город Вардоса стоял на окраине всех этих распрей за королевства, наемники не были такой уж редкостью. Но полноценная рота наемников, проводящая набор в свои ряды — это было интересно. Говорили, что самую быструю и блистательную карьеру можно сделать именно наемником, чего стоит только герцог Сальверио Мальдера, который начинал простым наемником, в копейном строю. Однако же и закончить карьеру будучи наемником тоже можно было очень быстро — в первом же бою прилетит фаерболл от магикусов и все, приплыли.

Так, краем уха выслушивая городские сплетни и переругивания лавочников с клиентами о дороговизне, он пошел дальше, ускоряя шаг. Не дай бог опоздает, он конечно же вышел пораньше, но все же.

Шагая по мостовой, Лео подошёл к самому сердцу Вардосы — площади Святого Рудольфа, где громоздилось лучшее здание города, кафедральная церковь выстроенная на деньги деда нынешнего правителя Вардосы, старого барона Хельмута. Громадные резные двери из чёрного дуба, обитые потемневшей медью, зияли полумраком, над входом днём и ночью горело вечное ламповое пламя. На гранитных ступенях ползали тени монахов, одетых в серые рясы; звон их колокольцев разносился по округе, сливаясь с дрожащими переливами органа из-под приоткрытых створок.

Пахло ладаном, воском и прохладным камнем; в нишах стен стояли статуи — одни с небесно строгими лицами, другие — грозные, со знаками защиты во вздёрнутых руках. Около церкви уже выстроились в шеренгу послушники — собирали подаяние на приют и ухитрялись ловко различать, где в длинной очереди крестится доброхот, а где жмёт кошелёк. Маленькая старушонка, торопясь, сыпала монеты ладонь подростка:

— Получи, сынок, помолись за мою внучку — чтоб росла крепкой и доброй…

— Слышал, — вполголоса шептал один послушник другому, — что новый серебряный дар из дома Лейхтгаузенов передали для алтаря…

— Ага, и отец Георгий грозится отслужить особый молебен во имя единства королей… — второго тут же одёрнули, и он спрятал улыбку, будто в церкви и шептать можно только о святых.

Лео задержался на ступенях всего на миг, впитывая холод и свет витражей, а потом поспешил свернуть к переулку. Но не успел он шагнуть к воротам Академии, как услышал нарастающий ритм копыт — резкий и угрожающий. По центральной мостовой с грохотом вылетела лакированная тёмно-зелёная карета, по бокам которой висел герб: золотая чаша с лазурным крестом — весь город знал, это кортеж Конрада фон Маршальта, правой руки городского магистрата и главы цеховой управы.

Четверо конных в тяжёлых плащах с мундштуками сопровождали карету. Один из них, высокий всадник в серебряном шлеме, махнул кнутом:

— С дороги! — голос его резанул воздух. Лео инстинктивно отпрыгнул на узкий деревянный настил вдоль фасада лавки, мешок ударился о влажную стену, а каблуки лишь чудом не соскользнули.

Всадники кортежа и карета пронеслись мимо под стук копыт.Брызги от копыт и грязь с мостовой окатили полы куртки Лео и он вполголоса выругался, испытывая досаду. Опять матушке лишняя забота, куртку стирать… а грязным в Академию ходить не след.

— Чтобы тебя пополам стукнуло и раздуло, — выругался старик с обочины вслед карете, но тут же спохватился и перекрестился на статую Архангела, будто боясь накликать беду.

Лео вздохнул и нервно поправил торбу. Здесь, в центре города, все было пропитано чужой властью — здание церкви и особняки вельмож казались неприступными, тяжёлыми, холодными. И даже лёгкий звон колоколов теперь казался не благословением, а невидимой чертой, которую нельзя было переступить простому ученику из ремесленного дома.

Он постоял немного, приводя в порядок себя и свои мысли, и двинулся дальше — к воротам Академии, туда, где начиналась другая, не менее суровая, но уже своя, школьная жизнь.

Кованые, украшенные замысловатыми узорами, с магическими символами, ворота Академии являли собой величественное зрелище. Над ними возвышался старинный герб города и филигранно вырезанные фигуры трёх древних магов, глядящих вдаль с вечно строгим выражением, будто осуждая нерадивых студизиосов.

У ворот уже толпились студенты. Некоторые, особенно первогодки из богатых семей, держались ближе друг к другу, изредка посматривая на простоватых учеников, как на что-то вроде городской суеты: с любопытством, но чуть снисходительно. Было видно, кто здесь аристократ, а кто, как Лео, прохожий меж двух миров: порой кто-нибудь поправит дорогую мантию или бросит небрежный взгляд на чужой вытертый воротничок.

Девушки из купеческих домов смеялись над чем-то своим возле колоннады, а несколько старших учеников лениво обсуждали последние городские новости, перемежая речь небрежными магическими терминами.

Лео прошёл под аркой ворот — магическая печать едва заметно вспыхнула, сканируя его, и привычно дрогнула в знак допуска. За воротами шум и суета стихли: здесь воздух казался чище, звуки глуше, а тени деревьев ― длиннее и строже. Двор Академии был выложен светло-серым камнем, посредине мерцал круглый фонтан с невидимой руной, из которой поднималась кристально чистая вода. По дорожкам спешили ученики ― некоторые носили тяжелые тома, другие щеголяли посохами или заученно повторяли заклинания шепотом.

У входа в главный корпус стояла небольшая группа — трое, все трое были облачены в дорогие одежды, их головы украшали шляпы с перьями, а один был в дорогом тёмно-синем плаще, накинутом поверх одежды. Это был Теодор фон Ренкорт, который последние полгода проходу ему не давал. Теодор выделялся из толпы студентов, его плащ была пошит из настоящего бархата с шелковым подбоем, по краю плаща шла золотая вышивка, а голову украшала роскошная шляпа с ярким пером птицы Рух. Да и стоял он величественно, выпрямив спину и надменно задрав подбородок, оглядывая всех вокруг так, словно бы они были его слугами или сервами.

Увидев Лео, Теодор вскинул бровь и, не изменив ленивой позы, повернулся к своим друзьям:

— До чего дошла городская Академия, достойные граждане вынуждены делить альма матер с отбросами. — сказал он нарочито громко: — какая жалость. Все-таки прав король Арнульф, уж слишком Гартман Четвертый мягок по отношению к простолюдинам. Эй, ты! А ну-ка подойди сюда! — он сделал повелительный жест рукой и в груди у Лео что-то упало и сжалось в предчувствии неприятностей. Он послушно подошел и опустил голову вниз, смотря себе под ноги.

— Скажи-ка мне, простолюдин, ты уже научился создавать огненный шар? — спросил его Теодор. Он сглотнул и отрицательно покачал головой, не осмеливаясь поднять взгляд.

— Какой ему огненный шар! — фыркает стоящий рядом приятель Теодора, носатый Герберт: — все что он может — это язычки пламени на пальцах сотворить, не больше! Ха! Бездарь!

— Вот, а вы, господин Химмель, говорите что Королевский Указ об обучении одаренных принес благо. — Теодор поворачивается к другому своему приятелю, тому, что повыше и в зеленом камзоле с вырезами: — а вот вам и пример. Толку его обучать, если он ничему так и не научился?

— Вы все время берете какие-то странные примеры, господин Ренкорт. — морщится его собеседник: — и среди простолюдинов могут быть таланты. Опять-таки вспомним герцога Мальдера или ту же магикус гранде Саломею Пронзательницу. Согласен что этот конкретный экземпляр не отличается талантами, но это как с добычей серебра — сколько пустой породы нужно перебрать чтобы гран серебра добыть? Короне нужны боевые магикусы, особенно сейчас… во время… эээ…

— Во время возможной войны между королями. — добавляет Теодор и кивает головой: — не смущайтесь, господин Химмель, говорите, как есть.

— Вот я и говорю что этот конкретный экземпляр подобен пустой породе, которую надлежит выбросить, но разрешить ему ходить в Академию было надобно. — продолжает его собеседник: — ведь и среди дерьма можно найти жемчужину. Этот конкретный ком навоза так навозом и остался, но пример Саломеи Пронзательницы и герцога Мальдера говорит нам о том, что надлежит искать таланты в самых неожиданных местах. Не нам критиковать Королевский Указ Его Величества Гартмана.

— Все еще лоялист. — качает головой Теодор: — ладно, господин Химмель, посмотрим как ты запоешь когда придет Арнульф со своей армией. Вот кто достоин быть королем всей Латераны. Гарман слабак, он в стране порядка не наведет, а вот Арнульф…

— А ты чего тут стоишь? — вдруг поворачивается к Лео собеседник Теордора: — подслушиваешь⁈

— Н-но… — Леон хочет сказать, что его не отпускали, его позвали и вот он — стоит, опустив взгляд вниз. Но понимает, что это будет не к месту. Он поспешно кланяется и отходит от троицы, которая продолжает разговор о высокой политике. Облегченно вздыхает, отойдя чуть подальше, сегодня Теодору не до него.

Лео поспешно отошёл от Теодора и его приятелей, стараясь слиться с толпой студентов. Сердце всё ещё колотилось от унижения, но хотя бы обошлось без новых издевательств. Он прижал торбу к боку и направился к дальнему углу двора, где обычно можно было переждать до начала занятий в относительном спокойствии.

И тут он увидел её.

Алисия стояла у фонтана в окружении двух подруг. Утреннее солнце, пробившееся сквозь облака, играло в её рыжевато-золотых волосах, превращая их в живое пламя. Она что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя изящными руками, и её смех — чистый, искренний — долетел до Лео через весь двор.

Он замер, не в силах отвести взгляд. В своей простой ученической мантии, подпоясанной кожаным ремешком, она выглядела элегантнее всех разряженных аристократок. Зелёные глаза сверкали, когда она показывала подругам какую-то книгу — судя по переплету, новый трактат мастера Вильгельма о продвинутых боевых заклинаниях.

«Просто подойди и поздоровайся,» — приказал он себе. — «Скажи „доброе утро, Алисия“. Это же просто. Три слова.»

Но ноги словно приросли к каменным плитам двора. Вместо этого Лео прижался спиной к холодной колонне, делая вид, что изучает свои записи по теории энергетических потоков. На самом деле буквы расплывались перед глазами — он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме её голоса.

— … и тогда я сказала магистру Рейнхольду, что его теория о концентрации огненной сущности устарела лет на пятьдесят! — Алисия закончила рассказ, и её подруги рассмеялись.

— Алисия, ты невозможна! — воскликнула Марта, пухленькая дочь торговца коврами: — Как ты смеешь так разговаривать с магистрами?

— А что такого? Если я права, то права. Истина важнее чинов и званий, — Алисия пожала плечами, и Лео почувствовал, как его сердце пропустило удар. Именно эта её смелость, эта независимость так притягивали его.

Вдруг она подняла голову, и их взгляды встретились через весь двор. Лео почувствовал, как кровь прилила к щекам. Алисия улыбнулась — легко, дружелюбно — и приподняла руку в приветственном жесте.

Паника захлестнула его. Что делать? Подойти? Помахать в ответ? Улыбнуться? Вместо всего этого Лео судорожно кивнул — слишком резко, слишком неловко — и тут же опустил глаза в свои записи, делая вид, что полностью поглощён учёбой.

— Это тот странный парень из ремесленного квартала? — услышал он голос второй подруги Алисии, Клары. — Который вечно сидит в библиотеке?

— Леонард Штилл, — ответила Алисия, и в её голосе не было презрения, только спокойная констатация факта. — Он очень умный, просто… застенчивый.

— Застенчивый? — фыркнула Клара. — Он просто чудак. Вечно бормочет что-то себе под нос, а на практических занятиях не может даже простейший файербол создать.

Лео сжался, стараясь стать невидимым. Конечно, они обсуждают его неудачи. Все в Академии знают, что он — худший практик на курсе.

— Зато в теории ему нет равных, — неожиданно возразила Алисия. — Помнишь, как он поправил самого архимага Густава на лекции по структуре заклинаний? Старик чуть от злости не лопнул, но признать пришлось — Лео был прав.

— И что толку от теории без практики? — Клара покачала головой. — В настоящем бою его убьют раньше, чем он договорит первую формулу.

— Не все рождены для боя, — тихо сказала Алисия, и что-то в её тоне заставило Лео поднять голову.

Она больше не смотрела в его сторону, но на её лице появилось задумчивое выражение, словно она размышляла о чём-то важном. Потом Марта потянула её за рукав, указывая на часовую башню.

— Пора на занятия! Магистр Бруно не потерпит опозданий на свой семинар по трансмутации!

Девушки заспешили к учебному корпусу. Проходя мимо колонны, за которой прятался Лео, Алисия на мгновение замедлила шаг. Их взгляды снова встретились — совсем близко, в каких-то трёх шагах.

— Доброе утро, Леонард, — сказала она просто, и уголки её губ чуть приподнялись в лёгкой улыбке.

— Д-доброе утро, — выдавил он, чувствуя, как горло сжимается от волнения.

Она кивнула и пошла дальше, догоняя подруг. Лео остался стоять у колонны, сжимая торбу так крепко, что побелели костяшки пальцев.

«Она со мной поздоровалась,» — ошеломлённо думал он. «Сама. Первая.»

Колокол пробил начало занятий, вырывая его из оцепенения. Лео встряхнул головой и поспешил к аудитории, где должна была начаться лекция.

Глава 2

Глава 2

Он все-таки успел в аудиторию, почти в последний момент. Здесь уже царила привычная для начала занятий суета: шелестели страницы, кто-то вслух учил магические формулы, кто-то смеялся в голос. Все мгновенно притихли, когда на кафедру вышел профессор Эрих Морау, суровый, седой, напоминающий нахохленную птицу, разом окинувший взглядом аудиторию. Его голос звучал так, будто он не говорил, а клал камни в стену — спокойно и последовательно.

— Начнем. — сказал он и откашлялся, заложив руки за спину и покачиваясь на мысках ботинок: — для тех из вас, кто по собственному скудоумию полагает что магическое искусство есть его будущий жизненный путь, и кто считает, что может чего-то добиться на этом пути я могу сказать, что это заблуждение. К сожалению, средний уровень таланта к магии в этой аудитории равен уровню таланта моих башмаков. И это самые обычные башмаки из добротной кожи, никакой магии, смею вас уверить. Что же в конце года вы все будете подвергнуты квалификационным экзаменам, на которых и будут выставлены оценки и присвоена степень. Те из вас что все же умудрятся сдать экзамены и обрести посвящение в магикусы — продолжат тратить деньги нашего дорогого короля на обучение. Остальные вылетят из Академии как пробки из бутылки с игристым вином… наконец осознав свое истинное положение. В ваши годы я уже служил в армии, ходил в атаку под Валенцо, поливал огнем ряды демонов, прорвавшихся через Проклятые Земли, а вы все тут еще маменькины пироги… кхм. — он запрокинул голову наверх и уставился в потолок.

— Так о чем я? — пробормотал он. В аудитории стояла тишина, никто не решился его прервать или поправить. Все уже привыкли что профессор порой вел себя странно, поговаривали что это у него еще с Третьей Войны с демонами, когда рядом с ним разорвался кумулятивный заряд Адского Пламени, обратив в пепел всю третью центурию вместе с приданными магикусами. Только профессор Морау и выжил в той атаке. Героев Третьей Войны в мире почти не осталось, так что профессор пользовался заслуженным уважение и славился дурным нравом. Перебивать его или поправлять? Дудки, дураков в аудитории нет.

— Так о чем я? Ах, да, магия! Томление духа и надрыв стремления человека к совершенству. Анатомия попытки человечества стать ближе к богу… провальной попытки, кстати говоря… — снова начал профессор, взгляд его скользнул по рядам, останавливаясь на каждом студенте: — вы думаете, что в состоянии объять необъятное, девочки и мальчики? Наивные простачки. Впрочем, давайте попробуем… — он взмахивает рукой и на доске вырисовываются магические символы и формулы.

— Сегодня разбираем силу волевого акта, необходимого для того, чтобы подчинить себе стихию. Заклинание «Огненный луч» является базовым в стихии огня. Фундамент для дальнейшего изучения в этой области. Фокусировка собранной маны в точке перед собой с помощью управления кончиками пальцев, вот так. Пропускаете энергию через тело, по рукам, начинаете фокусировку в пальцах. Тем, кому сложно — начните заранее, в локтях или даже в плечах. Это подготовительное упражнение, потом получится лучше. Но конечная цель — сосредоточить энергию в кончиках пальцев, собрав фокусирующую линзу и выбросив пламя равномерным потоком. Получается вот такой луч… видите? — профессор складывает руки и поворачивается в сторону стенда с песком и железным манекеном. Из его рук вырывается луч и поражает манекен, во все стороны летят искры. Аудитория гудит, кто-то одобрительно, кто-то, просто найдя повод пошуметь.

Когда профессор Морау закончил демонстрацию, по аудитории прокатился приглушённый восторженный шёпот. Студенты оживились, ведь обычно профессор проводил лекции, вел только теорию, а сегодня выдалась возможность проверить себя и даже получить индивидуальную консультацию у настоящего мастера.

— Начинаем с первого ряда, по очереди, — говорит профессор: — это базовое заклинание школы Огня, так что те у кого в роду были маги Воды — могут не расстраиваться что не получается. В конце концов это противоположные школы. Но все остальные должны хотя бы луч выдать.

Рядом с Лео сдавленно сопел Герберт, за ним — Марта, у которой всегда тряслись руки, но она была способна получить огонёк хотя бы ради хорошей оценки.

Лео садился в кресле всё ниже, когда, наконец, настал его черёд. Он поднялся, ощущая на себе десятки взглядов. У доски воздух казался каким-то тяжёлым и сырым, будто сам город Вардоса, пропитанный вечными дождями.

Он выставил руку вперёд, припомнил последовательность: почувствовать тепло внутри себя, провести его по руке, собрать в кончиках пальцев, фокусировать, как учил профессор.

На миг ему действительно показалось, что что-то откликается: будто бы пробежала по коже дрожь, в вене у запястья зашевелился горячий муравей — но дальше всё оборвалось. Вместо того чтобы озарить зал языком пламени, в его ладони едва заметно полыхнул крохотный светлячок — и сразу же исчез, будто и не было.

Секунда тишины. Потом кто-то с задней парты едва слышно фыркнул. На задних рядах аудитории усмехнулся Теодор, даже не удостаив Лео взглядом.

— А вот и пример того, почему мы не доверяем магию ремесленникам, — сухо бросил профессор Морау: — Садитесь, Штилл… Перепутали поток, у вас он распадается ещё в плече, физика и воля не работают совместно. На досуге попрактикуйтесь с… ну хотя бы со свечой.

Еле передвигая ноги, Лео вернулся на место, стараясь не встречаться взглядом ни с кем, особенно — с Алисией, которая смотрела на него с сочувствием, смешанным с тревогой. Герберт сдавленно хихикнул, и кто-то из девушек отвернулся, чтобы не встретиться с ним взглядами.

Сидя за партой, Лео опустил голову и уставился в вытертый рукав своей куртки. Внутри рос стыд, ненависть к самому себе — за то, что опять оплошал, опять стал посмешищем, за то, что кажется — магическое искусство правда не его путь… Каково это — когда все вокруг видят только твоё бессилие, как на витрине? Словно в цирке уродцев, который приезжал в город летом с бородатой женщиной, горбатой лошадью и двухголовым карликом.

После неудачной практики он не решился задержаться в столовой и спрятался в любимом уголке библиотеки — между потрёпанными магическими трактатами и скрипучим подоконником, дававшим вид на внутренний двор с дорожками под вязами. Лео провёл в библиотеке почти весь послеобеденный перерыв. Здесь, между стеллажами с толстыми фолиантами, пахнущими сухой кожей, и при свете мутных окон себя ощущал не таким чужим. Он бродил между полок, пересчитывая ступеньки и иногда проводя пальцами по тиснёным корешкам — рука невольно задержалась на старом трактате о магических концентрациях, но мысли упорно не желали собираться в кучу. Он сидел над книгой, не понимая, о чем она, сидел долго, пока не почувствовал тонкий запах лаванды. Подняв голову, увидел перед собой Алисию.

— Ты учёбу не забрасывай, — мягко сказала она, присаживаясь прямо напротив. — Даже если не получается с огнём — кто знает, что твоё истинное искусство. Может быть у тебя к малефике талант? На третьем курсе как раз малефикацию будем проходить… ну и потом бытовую магию тоже никто не отменял.

Она смотрела на него прямо, без жалости и удивления.

— С-спасибо, — выдохнул Лео, и попытался улыбнуться: — Но иногда кажется, что зря стараюсь. Все ведь видят, что мне не место здесь…

— Не будь глупцом, — чуть смутилась Алисия. — К тому же, быть теоретиком вовсе не позорно. Даже самые сильные магистры не всегда были бойцами.

Они молча некоторое время перебирали книги. Алисия помогла ему найти редкое издание по магическим кругам защиты. Казалось, между ними проскакивает что-то важное, по крайней мере так показалось Лео. Она тут совсем одна с ним наедине, без своих подружек…

— О, благородная дейна Алисия, я как раз искал вас. Попросить помощи по формулам потоков школы Огня. Вы же у нас лучшая в теории потоков. — раздается голос и Лео поспешно отступает назад, прячась в тенях среди полок с фолиантами.

В дверях библиотеки появляется Теодор. Элегантный, самоуверенный, чуть склоняет голову перед Алисией. Он ловит руку Алисии для чинного поцелуя, его голос звучит чуть тише, мягче, с какой-то умело скрываемой игрой. Алисия отвечает привычной вежливостью — спокойно, чётко, сдержанно, но и не равнодушно. По её голосу не понять, отталкивает ли ей этот флирт, или вовсе наоборот…

— Благородный дейн Теодор! — девушка выпрямляется и одаряет вновь пришедшего улыбкой: — вы мне льстите. И потом я не благородных кровей, вы же знаете. Это вы — из рода фон Ренкортов, а в моей семье никого такого нет.

— Да? На мой взгляд вы выглядите благородней всех дейн что я когда-либо видел. — галантно кланяется Теодор: — впрочем… может я помещал чему-то? — его взгляд скользит по Лео и тот мечтает о том, чтобы стать невидимкой.

— Не беспокойтесь благородный дейн, вы нисколечко мне не помешали. — говорит Алисия: — мы с дейном Штиллом искали пособия по магическим кругам. Но мне кажется, что мы все уже нашли. Не так ли, дейн Штилл?

— Д-да. — поспешно соглашается Лео. В Академии всех называли «дейнами», но какой он к черту дейн? Сын плотника и ткачихи, живет в ремесленном квартале у верфей, его родители едва тянут оплату за обучение… кто он ей вообще? Были знакомы с детства? Но когда это было. Сейчас она дочка главы торговой гильдии города, ее отец поднялся на торговле кожей и вином, так поднялся что и не взглянешь, а ведь раньше они по соседству жили…

— Как бы там ни было, благородная дейна, — продолжил Теодор легко, не отпуская руки Алисии, — нет на всём курсе никого, кто мог бы составить вам конкуренцию в теории потоков. Даже я порой теряюсь среди всех этих интегралов и формул. Вот если бы вы пожелали когда-нибудь объяснить мне некоторые тонкости… лично… я был бы бесконечно благодарен.

— Льстец вы, благородный дейн, — спокойно ответила Алисия и, чуть отстранив руку, сдержанно улыбнулась. — Кажется, вы прекрасно справляетесь без моих объяснений. Разве ваши успехи на практических испытаниях не говорят сами за себя?

— Успехи — лишь половина дела, — с лёгким смешком возразил Теодор. — Без вашей поддержки мне едва ли удалось бы уверенно занять первое место в чертогах Морау. Могу надеяться, что вы согласитесь присоединиться к моей группе по боевой подготовке? Я, конечно же, не посмею навязывать вам своё общество… но буду весьма рад.

Смех Алиссии звучал в этой тишине библиотеки особенно непринуждённо. Она чуть склонила голову, рыжие локоны упали на щёку.

— Если магистр допустит смешанные группы, — промолвила она с тонкой игривостью, — быть может, я рассмотрю ваше предложение, дейн Теодор.

— Договорились! — с торжествующей лёгкостью воскликнул он и наклонился к ней, понижая голос: — А если после занятий вы задумаете прогуляться по крышам факультета, буду весьма польщён…

— Не ловите меня на слове, благородный дейн, — ответила она с тем же вежливым весельем, — я не балуюсь прогулками по крышам с первого курса.

Лео сжал книгу так, что побелели костяшки пальцев. Всё происходящее перед ним казалось сценой из чужой жизни. Он вдруг понял, что их разговор — словно танец, наполненный светом и лёгкостью, где для него просто нет места. Казалось, всё в их речи, манерах, даже в том, как Теодор безупречно держит спину, а Алисия отвечает ему сверкающей улыбкой — это мир, куда вход для таких, как он, запрещён незримым, но непреодолимым барьером.

Все прежние ощущения — восторг от беседы с Алисией, надежда на какое-то особенное взаимопонимание, её участливые взгляды — сейчас казались Лео детской иллюзией. Он был для неё просто однокурсником из прошлого, хорошим мальчиком, может быть — не таким бесполезным в библиотеке. Для такого, как Теодор, она была очевидно потенциальной партнёршей — как на дуэли магов, так и на балу или деловой встрече. И где-то в глубине души Лео вдруг захотел быть на месте Теодора — легким, обаятельным, уверенным; способным на лету ухватывать любую шутку и вызывать такой же смех Алиссии, как сейчас.

— Ну что же, благодарю за компанию, дейна Алисия, — произнёс наконец Теодор, слегка поклонившись. — И… дейн Штилл, — он бросил мимолётный взгляд в сторону Лео, который тут же опустил глаза в книгу.

Теодор махнул краешком плаща и грациозно ушёл за угол полки, позвякивая золотой застёжкой на манжете.

Лео сидел неподвижно, не в силах поднять голову. В ушах стоял отголосок её смеха, внутри всё защемило в тысячу раз сильнее, чем от любой неудачной практики.

Потом он взглянул на Алисию — она выглядела довольной, словно её день только начинался. Как будто весёлый разговор с Теодором ничем не омрачил её настроение, и уж точно — не дал ни малейшего повода переживать за кого-то вроде него, Лео.

— Я буду возвращать книгу в конце недели, — сказала она, не заметив его взгляда. — Если вдруг понадобится помощь с кругами защиты — ищи меня без стеснения, дейн Штилл.

— Хорошо… спасибо, — едва слышно ответил Лео.

Она ушла, оставив в воздухе лёгкий аромат лаванды и ощущение, будто кто-то нежно затворил за ним тяжелую, плотную дверь.

Лео остался сидеть в читальном зале, не замечая, как за окном клонилось к ветру весеннее солнце. Всё внутри — унылая пустота и боль от осознания: вот она, настоящая пропасть между его мечтой и их реальностью. А улыбка Алисии принадлежала любому, кто имел на неё право… только не ему.

Когда Лео, наконец, вырвался из академических стен, тихие коридоры остались позади, а влажный весенний воздух Вардосы ударил в лицо едва ощутимым холодом. Сквозь решётки главных ворот пробежал жёсткий солнечный луч. Лео замер у порога как человек, вышедший из чужого мира, где его не ждут.

Он прошёл пару шагов по прошлогодней гальке, на которой уже начала прорастать трава, и вдруг почувствовал — словно тень проскользнула рядом.

Рядом, как всегда, бесшумно словно из воздуха, оказался Нокс. Кот не издал ни звука, только прищурил янтарные глаза, чуть раздражённо дёрнул хвостом и пошёл параллельно самой краешком переулка — будто ни на миг не терял Лео из виду весь день.

— Ну что, идём, — тихо выдохнул Лео.

Он поднял ворот куртки, торбу со скрипом перехватил на другое плечо, и шаг за шагом пошёл знакомой дорогой: мимо глиняных домов, сквозь свежие запахи весенней земли и чуть-чуть простуженной реки. По пути встречались знакомые лица — кто-то вежливо кланялся, кто-то просто проходил мимо, не замечая. Мимо заборов, где дети разрисовали доски углём, мимо кузницы, где уже в сумерках переходили на вечернюю работу: заготовка железа для грядущего сезона.

Шёл, не поднимая глаз, стараясь не думать о словах профессора, о взгляде Теодора, о своей чужой — невозможной — роли в академическом мире. Даже Алисия, с её ласковой улыбкой сегодня, казалась далёкой, как солнечный блик на гладкой воде: вроде рядом, на самом деле — никогда не дотронешься.

У самого дома Нокс с достоинством обогнал Лео и сел у порога, как стражник. Дверь была приоткрыта — значит, отец уже дома, да и Мильда должна быть на кухне. Лео вошёл и тут же услышал приглушённые, тревожные голоса.

Матушка стояла, опершись о стол, и на лице у нее… он никогда не видел такого ее лица. Она была бледной, стояла как тень, словно из нее вдруг вынули стержень. Стояла и смотрела на отца. Отец сидел за столом, с перевязанной белой тряпицей правой рукой. Пальцы выглядели пухлыми, а бинты — насквозь пропитаны желтовато-розовым. Он тяжело дышал, опустив подбородок к груди.

— Папа… что случилось? — шагнул вперёд Лео.

Отец покосился и отвернулся.

— На верфи, — глухо сказал он, — полозья сорвались под самый конец смены… руку зажало. Хорошо, что быстро ребята спохватились, заломили набок, вытащили меня. Ждать не велели, домой отпустили. Целитель осмотрел, сказал, что предплечье сломано. Говорит месяц дома сидеть, тяжелое не поднимать, иначе вовсе потом рука отнимется.

— И ничего! — преувеличенно бодро сказала матушка, собирая со стола: — ничего. Деньги есть же у нас… я вон вчера с Кутасовскими договорилась что платье их девочке сошью, да исподнего три штуки. Почитай три серебрушки. Крупа у нас есть, сыра со вчерашнего дня осталось, если прижмет у тетушки Кло займем, ничего, проживем.

— Месяц без оплаты. — глухо говорит отец: — я бы вышел, но мастер сказал, что не примет с такой рукой, еще инструмент выроню да поврежу кому. Да и толку от такого работника… — он морщится от боли.

— Я за лекарственной мазью пойду. — говорит матушка: — так быстрее поправишься.

— Она денег стоит. — отзывается отец: — не надо никакой мази, уже и не болит у меня ничего.

У Лео внутри что-то сжалось, он стиснул кулаки, чувствуя свою вину и беспомощность. Отец на верфи покалечился… вот же. А ведь в следующем месяце снова за обучение платить надо. Решение вдруг само пришло к нему в голову. Простое и ясно.

— Тогда не надо больше платить за обучение, — тихо сказал он. — Я пойду работать — помощником к кузнецу, или, если возьмут, к переписчикам. Ну или в хранилище на верфях. В трактир, помогайкой. Платить за Академию теперь смысла никакого… там и без меня магусов хватает.

Мать отшатнулась, будто от затрещины: — Не вздумай говорить ерунду, сынок! Умный мальчик, вон отец как за тебя радовался… Всё на тебя ставили…

— Хватит уже! — Лео неожиданно резко повысил голос. — Я не магикус, мама. Где я, и где магия… Всё равно только мучаюсь. Пусть деньги хоть на еду останутся.

В наступившей тишине даже отдалённые звуки вечернего города показались громче: кто-то хлопнул ставнями, играла где-то за стеной Мильда. Кот Нокс зашёл вслед за хозяином и, не спеша, потерся о его лодыжку.

Мать махнула рукой, отвернулась, будто не желая показывать слёзы: — Как знаешь… Только мне не перед собой стыдно будет. Перед людьми, да и перед тобой же потом… Всё, ступай умываться. Каша ещё осталась.

Отец не сказал ни слова — только посмотрел на сына смешанно: стыд, облегчение, усталость. Лео вдруг почувствовал себя одновременно взрослым… и очень маленьким. Он сел на край лавки. Нокс спокойно устроился рядом, обвив лапы хвостом, и посмотрел на хозяина исподлобья, будто в тусклом пространстве вечерней кухни понимал его лучше всех на свете.

В этот миг Лео окончательно решил: завтра он скажет академическому магистрату о своём уходе. Может, у негодного ученика получится стать хоть чуточку полезнее — хотя бы для собственной семьи.

Глава 3

Глава 3

Ночь опустилась на дом Штиллов плотно и низко, с шорохом старых стен и шелестом мышиных лап в подполье. Лео лежал на спине, зарывшись лицом в одеяло, и смотрел в потолок, где плясали последние отблески от догорающей свечи. Все еще не спали — даже Нокс не свернулся как обычно уютным клубком в ногах, а устроился у самого края постели, разомкнув клубок и уткнув морду в свои лапы.

Сон не шёл. Тёплая тяжесть сытого вечера, семейные голоса, тёплый хлеб — всё это казалось каким-то иллюзорным, будто ненастоящим. Лео снова и снова прокручивал в голове сегодняшний день.

Неудача на уроке, когда воля не вытянула даже крошечного луча пламени. Смех Теодора, сочувственный — но чуть отчуждённый — взгляд Алисии, а потом их разговор в библиотеке, её лёгкий смех и улыбка, адресованная не ему… Его всё время тяготило чувство, будто он стоит в стеклянной клетке посреди шумного зала: все видят, все оценивают — и никто не слышит на самом деле, что творится внутри.

Алисия… Больше не будет случая увидеть её в коридорах или зале, больше не услышит её спокойного голоса, не встретит ясный взгляд, в котором не было презрения. Больше не будет никаких случайных разговоров — и даже надежды на них. Завтра он уйдет из Академии, и его жизнь покатится по другой, крутящейся колее, где не будет места ни для чужого смеха, ни для настоящих друзей.

Он попытался представить, как скажет ей «прощай» — но даже в мыслях не смог подобрать нужных слов, будто язык его не слушался, а сердце в груди стучало слишком громко и слишком напрасно. Для людей из двух разных миров даже слово «прощай» слишком много значит…

Время тянулось вязко, кто-то за стеной отпускал дверные засовы на ночь, этажом ниже хлопнула форточка. Лео всё не мог заснуть, пока постепенно, словно тёмная вода из-под корней старых ив, не подползло воспоминание о самом сокровенном — о том, чего он ни с кем не разделял.

…Тот вечер был тоже полон боли. Ему было всего восемь — ребёнком он думал, что жизнь делится на простые вещи: хлеб, игру, добрые слова, кошачий мурлык. Пока не увидел, как Нокса, лучшего своего друга, сбила телега. Всё случилось почти молча: крик, шум, а потом черное мягкое тело у него на руках — тяжёлое, безжизненное, остывающее на глазах.

Он не помнит, как оказался дома, не помнит, кто пытался унять его дрожь. Помнит только сырые половицы, стоящий в горле ком крика и то, как, не зная ни ритуалов, ни заговоров, он зажался в уголке и сжал Нокса у себя на груди.

«Вернись… Ну пожалуйста… Вернись… »

Он повторял это снова и снова вслух и про себя, цепляясь за кошачий лоб мокрыми от слёз и крови пальцами, выкрикивал в пустоту всё, что могло быть молитвой, заклинанием, просьбой, угрозой. Он хотел только одного во всём мире — чтобы друг был жив. Ничего больше.

Там не было ни круга, ни магического жеста. Только его желание, открытое до самой глубины души, и — неведомая, темная сила внутри. В какой-то момент воздух вокруг стал такой звонкий, что Лео ничего больше не слышал кроме собственного дыхания и стука сердца. Казалось, даже время остановилось — и в этот миг мягкое чёрное тело вдруг вздрогнуло, дёрнулось так, что Лео вцепился в него пострашнее прежнего. Почувствовал — вместо холода от шерсти идет еле заметное тепло. Потом хрип, слабый — но живой. Ещё через пару мгновений Нокс открыл один глаз, помотал головой и жалобно мяукнул.

Этот звук был чудом, воплощённым в жизни.

Дальше всё было как в тумане, он радовался и тискал вернувшегося Нокса, смеялся и ликовал, и только дед молчал и смотрел на Лео тяжелым взглядом. Дома никого не было, кроме деда, ветерана Третьей Войны с демонами, который подозвал его к себе, сел на покосившуюся трехногую табуретку и вздохнул.

— Ты никому про это не рассказывай. Никогда, — сказал он хрипло: — то, что ты смог — не пустяк, а великое… и страшное. Живых возвращать — разве только богам дозволено, а не человеку. Некромантия — чёрное искусство. За такие вещи инквизиторы сразу на костёр отправят… И никому этот дар добром не обернулся. Даже магистры боятся таких, Лео… даже среди своих.

Сколько прошло лет, а память всё жгла, будто это случилось только прошлой ночью. Лео сжал покрывало, вслушиваясь в ровное, тяжеловатое дыхание Нокса. До сих пор он не знал, как объяснить то, что тогда произошло. Но не вызвать пламя и не согнуть воду по желанию — а что-то совсем другое, пугающее и сильное.

Долгие минуты он лежал, не смыкая глаз, вглядываясь в темноту. И был уверен только в одном: пусть завтра его не будет в Академии, пусть у него не вышло стать тем, кем ждала семья,— но чудо той ночи было его настоящей тайной, его проклятием и даром. Он может быть кем-то больше, больше чем просто помощником в трактире или писцом в лавке. Может, но этот путь для него закрыт. Потому что это некромантия. Святая инквизиция бдила и пусть в последнее время она уже не такая грозная сила как прежде, но иногда Церковь отправляла отряды инквизиторов и по таким отдаленным окраинам, лет пять назад он своими глазами видел, как ведьму на костре в центре города сожгли. Это вон сынки знатных родов про королей и их распри могут думать, а ему куда деваться, если инквизиция за ним придет?

Он вздохнул и потрогал Нокса за нос. Нос был упругим, влажным и холодным. Вот бы денег заработать, подумал он, вон в трактире «Три Башни» наемники магикусов подыскивают, говорят золотом платят… вот был бы он магикусом Третьего Круга, а то и Четвертого — его бы наняли сразу. Платили бы золотом, золотой каждый день, здорово же! Ничего не делаешь, только вместе с отрядом ходишь. Поговаривали что «Черные Пики» в городе останутся что барон с ними уговор подписал и на службу нанял. Было бы совсем хорошо и уходить никуда не надо… он бы мигом в шелковые да разноцветные одежды ландскнехтов нарядился, шляпу с пером бы себе выправил и в Академию заявился бы. Плечи расправил бы и вот так пошел бы, длинный меч на поясе, шляпа с пером, камзол с вырезами, шелковый, да перстни из красного золота на каждом пальце. Увидела бы его Алисия и сразу поняла бы что влюбилась в него без памяти. И пожалела бы что так с ним обращалась. А у Теодора этого выскочки и вовсе глаз бы выскочил от удивления. А он бы подошел к нему и… на дуэль вызвал бы, вот! Магические дуэли запрещены королевским указом, да ведь все равно все это делают.

Он вздохнул. С его умениями он не то что Третьего Круга, он даже Первого не достигнет и за пять лет обучения. И за десять. Есть талантливые, у кого предрасположенность к Огню, а у него этого нет. Во время испытания в городской ратуше у него установили одаренность, но вот предрасположенность и степень каждый сам определяет. И развивает. Тренировками, особыми зельями, медитациями или поединками — разные методики есть, вот только есть и природный потолок. Скажем если у кого предрасположенность к Воде есть, тот в школе Огня и Второго Круга не возьмет как ни старайся. А у Лео… у него ни в одном направлении таланта нет. Впрочем, даже с таким даром можно устроиться лучше, чем без него, например в трактире помогать с огнем. И даже зарабатывать неплохо, если для молодого парня его возраста. Другое дело что обычно магикусы намного больше зарабатывают, потому что ценные специалисты и в первую очередь стихийные школы востребованы в военном деле. Также пользуются спросом Целители и Жрецы. Впрочем, любой маг, который хотя бы Первого Круга достиг — уже специалист. А вот он… только неофит, с проблесками таланта.

Ладно, думает он, переворачиваясь на другой бок, самый главный мой вклад — это то, что за меня больше платить не нужно. Половину стоимости из королевской казны идет, но вторая половина из их семейного бюджета шла! Не будет этой оплаты — смогут прожить. А там глядишь, и отец поправится, и он сам себе на учебу заработает. Когда-нибудь. Или вон с авантюристами в руины Древних сходит и артефакт какой найдет, древний и ценный, еще времен Первой Войны с демонами, да разбогатеет сразу же.

Утро в доме Штиллов наступало сдержанно и напряжённо. Не было обычного деловитого хлопанья дверьми или бодрого окрика отца, который прежде всех просыпался и первым шаркал босыми пятками по дощатому полу. Теперь вместо этого из спальни доносились глухие стоны и тяжёлое дыхание. Отец лежал на боку, отвернувшись к стене, иногда морщился от боли и порой тихо стонал сквозь зубы, стараясь, чтобы никто не услышал.

Матушка с самого рассвета теперь двигалась быстрее прежнего. Она уже взбивала подушки и закутывала отца одеялом, заботливо поправляла бинты, проверяла жар и ставила тазик с водой рядом на скамеечку. Она почти не разговаривала, только шептала что-то себе под нос, когда, прикрыв дверь в комнату, торопливо шла на кухню.

На кухне как всегда стоял запах овсяной каши и чуть пригорелого молока. В доме стояло гнетущее безмолвие — даже Мильда ходила на цыпочках и молча справлялась с тарелкой, не споря и не дразня брата.

— Ешь, Лео, — устало сказала матушка, накладывая ему кашу чуть больше обычного и посматривая на сына снизу-вверх. — Есть надо, пока тепло. Не задерживайся сегодня, слышишь? И к главному магистру не ходи сразу. Пусть… — она запнулась, вздохнула. — Пусть всё пока идёт как шло. Может, ещё поможет нам Господь Милосердный, всё переменится…

Через щель двери время от времени доносился слабый, сдержанный стон отца; было ясно, что ему худо, и даже сдерживаемый стыд не мог заставить его держаться бодрее, чем есть.

Лео ел молча, стараясь не смотреть ни на мать, ни в сторону комнаты отца. Мильда ковырялась в своей тарелке, и даже Нокс как будто чувствовал перемену: не попрошайничал, не прыгал на лавку, а уселся у двери и шевелил ушами, словно на страже.

Обычные утренние разговоры — про базар, учёбу, городские дела — исчезли. Молча умылись, молча переоделись, и только когда Лео натягивал куртку и шнуровал ботинки, матушка задержала его у двери, с нежностью поправила воротник.

— Приходи сегодня пораньше. Конечно, если сможешь… — шепнула она, а потом чуть твёрже добавила: — Никому пока не говори ничего. Мало ли что приключится…

Он кивнул. За спиной, слабо, коротко, чихнул в подушку отец.

Лео вышел в ещё сонный, странно равнодушный к чужим бедам город, где каждый заботился только о своём — и впервые за долгое время не обернулся посмотреть, смотрят ли ему вслед семейные окна.

По пути к Академии свернул к двери под вывеской на углу — трактир «Три Башни» был тут с незапамятных времён. Здесь снимали комнатки и пекли хлеб, варили пиво и собирались все, кому не хватило места при дворах и мастерских — гуляки, гонцы, а когда город начинал жить на военный лад — ландскнехты и наёмники всех мастей.

Сегодня над входом на гвозде болтался свежий флаг: на чёрном фоне вышиты были три башни с белыми зубцами, вокруг толпились люди, наскоро собранные банды мальчишек с копьями из жердей, однозубые драчуны и просто зеваки. Но главное — там, у дубовых дверей, стояли люди особые.

Курт Ронингер, известный по всему королевству как Полуночный Волк, был невысок, коренаст, явно не молодой, с щетиной, такой густой, что она казалась шрамом. Плащ цвета пепельного угля, сбоку повернута фляга, на груди — неприметный, но тяжёлый медальон. Три зубца вверх, негласный символ его отряда. Рядом — двое его товарищей: здоровенный, рыжий как кирпич северянин, с топором за спиной, и худой парень с неприметным лицом, в стёганой куртке, нашпигованной латунными заклепками. Они переговаривались неспешно, словно здесь, в трактире, у них вечное утро.

Внутри же таверны было сумрачно, воздух густой от дыма, свежего пива и вчерашнего жаркого. За столами сидели наёмники помоложе, стайкой спорили о трофеях, между ног вертелись собаки, а судя по грохоту и смеху в дальнем углу, кто-то только что проиграл весь вчерашний заработок в кости.

Лео вначале постоял в проходе — его никто не замечал: мальчишка с торбой, курткой на шнурах, обычной для городской бедноты. Но он вбирал в себя каждое слово, каждый звук словно пытался услышать ответ на единственный свой вопрос — можно ли заработать на жизнь чем-то, кроме дешёвой магии или тяжёлого труда?

— Что, рекрутов мало набирается, Курт? — крикнул с порога краснолицый торговец.

— Нам дураки не нужны, — отозвался Полуночный Волк. — Лучше пять надёжных, чем двадцать трусов. А то как до дела — и разбегаются.

В этот момент в зал вошёл юноша. По лицу и походке его можно было узнать — коллега Лео в Академии, магикус со старших курсов, тонкий посох под мышкой, аккуратная чёрная мантия с бирюзовым подбоем.

— Могу ли я присоединиться к вашей роте? — немного слишком громко спросил он, смущённо сжимая ремень посоха.

— Кто таков, — лениво отозвался Ронингер, — к каким магиям предрасположен? Круг магии какой?

— Огонь. Первый круг, изучаю второй. В Академии учился два года, могу заклинание огненного шара… иногда молнию… если не устал…

Наёмники переглянулись, и рыжий наемник ехидно ухмыльнулся:

— Первый круг… Ты бы пирожки мамкины сперва высрал, благородный дейн.

— Но… я же магикус! Я быстро учусь! — выпрямил спину молодой маг.

Курт Ронингер взглянул на него испытующе и вдруг стал серьёзен:

— Здесь тебе не школа, малыш. Наёмник не просто бьётся за золото, он кровь свою проливает. Либо кровь, либо мочу с дерьмом, а зачастую и то и другое. Того, кто самый слабый, первого и убивают. Учёба твоя хороша в Академии, да в аудитории перед девками хвост распушить. А в нашем деле главное — выдержка и страх не показывать. У нас каждый второй думал, что у него хватает силы. Каждый второй давно под холмом, и даже крест над ним не поставили. Куда ты прешь, с Первым Кругом-то?

Остальные за столом согласно кивнули, кто-то — с насмешкой, а кто-то — с сожалением.

— Не обижайся, магикус, — буркнул рыжий, — найдёшь свою роту. Или дождись, когда второй круг добьёшь, может станешь толком бойцом — тогда приходи. А лучше с Третьим…

Магикус кивнул, смущённо попятился и удалился, сжав кулаки. В таверне ещё несколько минут делали вид, что рассуждают о магических дуэлях, но Лео же слышал главное: сюда не берут слабых и случайных. Здесь наёмник — не байка для балаганов, а тот, кто получит своё золото только если останется в живых.

Он ещё немного постоял в полутени, вдыхая смесь дыма, острого пива, жаркого лука и горячего хлеба, подошел к хозяину таверны, к старому Клаусу из Нибени и спросил насчет работы.

— Ты же Штиллов сынок. — нахмурился Клаус, опираясь на отполированную до блеска деревянную стойку: — в Академии же обучался?

— Батька на верфи покалечился. — ответил Лео, опустив голову: — денег за учебу платить не хватает.

— Вот оно как. — трактирщик грустно крякнул и полез почесать затылок: — ладно, приходи завтра с утра, только раненько, как только топить печь начнем, так и приходи. Там и посмотрим на что годишься.

— Спасибо, дейн Клаус! Я вас не подведу! — обрадовался Лео: — вот увидите!

— Увижу, увижу. Повезло тебе что Маришка в деревню уехала, у плиты помочь некому. Ну и не думай, что много платить буду, времена нынче такие что не разбежишься. А отцу своему привет передавай… — махнул рукой трактирщик.

Глава 4

Глава 4

Неделя пролетела как один длинный, бесконечный день, слившийся в череду одинаковых рассветов и закатов. Лео просыпался теперь задолго до петухов — в четвёртом часу утра, когда весь город ещё спал, а над черепичными крышами висела предрассветная мгла. Нокс провожал его в таверну, скользил по утренним улицам черной тенью, мягко ступая лапками по деревянным мосткам.

Трактир «Три Башни» встречал его тёмными окнами и тяжелым запахом вчерашнего эля и прогорклого масла, запахом, который никак не выветрить и не вывести, въевшийся в деревянные лавки, столы, в сами стены заведения. Лео тихо проскальзывал через служебный вход, стараясь не разбудить постояльцев, спящих на втором этаже, и спускался в полуподвальную кухню. Там его уже ждала огромная печь — чёрная, закопчённая, с тремя топками и чугунными дверцами, похожая на спящего дракона с большим, открытым зевом.

— Ну что, магикус, — бурчал появившийся следом повар Вильгельм, массивный мужик с руками как окорока, — покажи своё еще разок искусство. Все дрова сбережем… хорошо когда Дар есть, давай разжигай печку, а я пока мяса с ледника достану.

Лео кивал и принимался за работу. Сначала выгребал золу — серую, мягкую, ещё тёплую от вчерашнего жара. Потом укладывал дрова: снизу тяжелые, массивные поленья для долгого горения, сверху — сосновые щепки для быстрого розжига. И вот тут начиналось его маленькое чудо.

Он клал ладони на поленья и закрывал глаза. Тепло собиралось где-то глубоко внутри — не в пальцах, как учили в Академии, а в самой груди, возле сердца. Оттуда оно растекалось по рукам медленной, тягучей волной. Никакого огненного шара, никакого луча — просто ровное, глубокое тепло, которое проникало сквозь металл прямо в дрова.

Сначала начинали тлеть щепки. Потом занимались поленья — не взрывом пламени, а постепенно, словно сама древесина вспоминала, что когда-то была живым деревом под солнцем. Через несколько минут печь гудела ровным, сильным огнём, а Лео отступал, вытирая пот со лба. На всё про всё уходило в три раза меньше дров, чем обычно.

— Господин магикус, как всегда, в ударе. — насмешливо замечал Вильгельм, засучивая рукава: — Ладно, хватит стоять столбом. Бери котёл, будем кашу варить. Наёмники с утра жрут как не в себя, а у нас этих оглоедов полно.

Мясная каша — главное блюдо таверны. В огромный медный котёл сыпали ячмень, заливали бульоном от вчерашних костей, добавляли нарезанную требуху, лук, морковь и репу. Всё это должно было томиться часами, превращаясь в густую, сытную массу, от которой шёл пар и запах на всю округу. Лео научился мешать её длинной деревянной лопаткой, следить, чтобы не пригорела, вовремя подливать воду.

Параллельно жарилось мясо — свиные рёбра, куски баранины, иногда, если был такой заказ — цельную курицу могли пожарить, но для того нужно было чтобы огонь был медленным и томным, постепенно тушку прогревал. Если на обычный огонь такое поставить, то сгорит снаружи, а внутри будет сырым. Вильгельм орудовал ножом с невероятной скоростью, а Лео подавал, относил, подкладывал дрова, следил за огнём. К семи утра кухня превращалась в настоящее пекло — жар от печи, пар от котлов, дым от жаровен.

Где-то к этому времени подтягивалась и зевающая Маришка, тертая девка из Буженовы, деревеньки на юге от Вардосы. У нее было приятное округлое лицо с веснушками, полные, белые руки и зеленая юбка с оборками. Все еще зевая, она тащила ведро с водой в общий зал, протирала столы и стулья, подметала пол и выбрасывала мусор. Они с Лео сперва не шибко и ладили, но потом Маришка все же сменила гнев на милость, признав, что с его появлением ей самой легче стало, ведь после утренней растопки и готовки он помогал ей со столами.

— Эй, ученик! — рявкал Вильгельм. — Хлеб не забыл? Живо неси из пекарни, пока свежий!

Лео выскакивал на улицу, жадно глотая прохладный утренний воздух, и бежал через два дома к пекарне мастера Отто. Там уже стоял в воздухе одуряющий запах свежей выпечки, такой, что казалось вдохни воздух всей грудью да обеими ноздрями и наешься от пуза. Там же ждали корзины с караваями — чёрный хлеб для простых постояльцев, белый — для тех, кто платит серебром, сладкий и мягкий, такой что можно есть прямо булками. Обратно приходилось идти медленнее, балансируя с тяжёлыми корзинами.

К этому моменту таверна оживала. Первыми спускались наёмники и приезжие торговцы — сонные, хмурые, с похмелья. Усаживались за длинные столы в общем зале, стучали кружками по дереву, требуя эля и еды. Лео носился между кухней и залом, разнося миски с кашей, куски мяса на деревянных досках, кружки с пивом и элем.

В зале тем временем уже шли неторопливые беседы, постояльцы и гости насытившись первыми порциями каши, запив это темным элем от винокурни дейна Куниша — начинали разговаривать. Это означало что первый утренний штурм кухни они выдержали. Лео помогал Маришке убрать со столов и как только она исчезала на кухне чтобы вычистить остатки еды и вымыть посуду — он оставался в зале за стойкой, вместо Клауса, который с появлением помощника стал позволять себе вставать позже, к обеду.

Лео же стоял за стойкой, помогая с редкими заказами с утра и слушая, о чем говорят в таверне. А в таверне говорили о многом.

— Говорят, Арнульф уже под Зильберштадтом стоит с двадцатью тысячами! Одних только тяжелых рыцарей две тысячи и тысяча магусов не меньше Пятого Круга! — гудел толстый купец в расшитом кафтане, размахивая кружкой так, что пена летела на соседей. — Гартман-то наш благочестивый едва пятнадцать тысяч насобирал, да и те — половина ополченцы!

— Чушь собачья! — перебил его худой наёмник с обветренным лицом. — Я из-под Зильберштадта только что. Никакого Арнульфа там и духу нет. Зато граф Освальд открыто за него выступил — даже знамёна поменял, гарнизоны усилил. Говорит, не пустит войска Гартмана через свои земли.

— Знамена поменял? Серьезное дело… — крутит носом его собеседник: — так же можно и в немилость впасть, коли старик Гартман Четвертый победит. Даже благородный дейн может эдак титула лишиться и земель…

— Кто в это верит? Гартман Благочестивный страну удержать в кулаке не сможет. Это ж нужно всех благородных дейнов к ногтю прижать, а у него почитай у самого в семье проблемы, он же Изольду даже не в состоянии обуздать, недаром шепчутся что наследный принц Генрих на него вовсе не похож. Ежели ты в собственном семействе не в состоянии порядок навести, как ты страну удержишь?

— А Херренштадт? — встрял молодой парень в кожаном доспехе. — Барон Эггерт вроде как нейтралитет держит?

— Как же, нейтралитет! — фыркнул первый купец. — Он просто выжидает, чья возьмёт. Молодой, хитрый, как лис. Небось думает, когда обе армии друг друга потреплют — сам чего-нибудь урвёт. Да и армии у него путем нет, почитай своих людей человек сорок, остальные наемники… вон как эти.

За соседним столом трое наёмников из «Чёрных Пиков» обсуждали совсем другое, не обращая внимания на своих соседей.

— В прошлом месяце под Валленхофом видел, как магикусы Арнульфа работают, — говорил коренастый пикинёр с перевязанной рукой. — Выстроили нас терцией — три ряда пик впереди, алебардщики по флангам. А магикусы — позади, за третьим рядом. Как начали огненными шарами кидаться через наши головы — думал, сами сгорим к чертям! Но знатно ударили, на нас почти две сотни «Крылатых» перло во всеоружии, шлемы начищены так что блестят, пики над плечами, крылья во все стороны — я уж думал все, конец нам настал. Сам понимаешь, под ударом «Крылатых» в первой линии стоять… но ничего, выстояли. Старого Януша правда конь растоптал в кашу, мозги из шлема так и полезли.

— Это что, — отозвался его товарищ, здоровенный детина с рыжей бородой. — Я когда еще в Железной роте служил, так у нас магикусы прямо в строю стояли. Между пикинёрами. Как противник на пятьдесят шагов подходит, так они залп дают, а потом уже назад отходят, а мы прикрываем. Так Маришек из третьего отряда, магикус Второго Круга чего-то там в своих заклинаниях попутал и как шарахнет огненным шаром прямо в спину первой линии! Народ в стороны раскидало, кто-то с перепугу тоже огня добавил… пока что да к чему разбирались — нас уже кавалерия смяла, насилу ноги унес. Кабы от Железной роты что осталось, так Маришка вздернули бы не разбираясь, да только и его там посекли и почти всех наших. Рыцарь ежели оружный на коне да с палашом в руке занесенным — куды против него попрешь без строя? Дрогнули, разбежались — все, пиши пропало.

— Кто же так делает? — вмешался третий, постарше, с седыми висками: — Правильные командиры магикусов на флангах держат. Чтоб по вражеской кавалерии работали, когда та в обход пойдёт. Видел я, как один магикус Третьего Круга целую конную сотню молниями разметал. Правда, потом сам от истощения помер — перестарался. Ни к чему все эти новомодные построения, когда там сперва ударят, потом в строй же и отступают, али когда над головами у своих палят или вона была еще придумка у герцога Освальда когда пикинеры в первую атаку на коленях стоят и пики на колено кладут, остриями к врагу, а уже после того как маги отстреляются прямой наводкой — поднимаются. В пылу боя порой как тебя зовут забываешь, обязательно кто-нибудь в спину огненным шаром ударит али еще чего… Неет, боевой строй он как топор должен быть — простым и сильным! Чтобы сломаться было нечему.

У окна сидела компания горожан — ремесленники и мелкие торговцы. Они обсуждали дела поближе.

— Слыхали? Наш Хельмут опять с городским советом сцепился! — шептал тощий сапожник: он требует новый налог на оборону ввести, а муниципальный совет против. Говорит, и так казна не безразмерная.

— Да он просто своих наёмников жалеет! — возразил краснолицый мясник: — «Чёрным Пикам» платить надо, да и остальным тоже, вот он и хочет эти расходы на город переложить. Налог — это конечно худо, но ежели Арнульф или Гартман к стенам подойдут — что делать будем? Долго ли вольный город Вадос вольным городом останется? У нашего города привилегии еще с Третьей Войны выправлены, да только кто сейчас слушать будет.

— Тише ты! — одёрнул его третий. — Стены слышат. Вон, стражник городской в углу сидит, всё слушает да на ус мотает.

Разговор перескочил на более безопасную тему.

— А про младшего Линдберга слышали? — понизив голос, спросил сапожник. — Дочку кузнеца Франца обрюхатил! Теперь старший Линдберг бегает, откупается. Пять золотых предложил, чтоб девка молчала.

— Пять золотых! — присвистнул мясник. — За такие деньги я бы и сам родил!

За стойкой захохотали, но смех быстро стих, когда в дверях появился человек в сером плаще с капюшоном. На груди у него виднелся серебряный медальон с символом Святой Катедры.

— Церковник, — прошипел кто-то.

Человек прошёл к стойке, не обращая внимания на внезапно стихшие разговоры.

— Эля, — коротко бросил он Лео. — И хлеба.

Пока Лео наливал, купец за дальним столом не удержался:

— Правда, что Церковь графа Мальтенского анафеме предала?

Церковник медленно повернулся.

— Граф Мальтенский отрёкся от истинной веры и впал в ересь некромантии, — сухо произнёс он. — Великий Понтифик вынес справедливое решение. Всякий, кто укроет еретика или окажет ему помощь, разделит его участь.

— А что он такого сделал-то? — не унимался купец.

— Пытался воскресить мёртвого сына, — ответил церковник и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

В таверне повисла тяжёлая тишина. Лео почувствовал, как у него похолодели руки. Некромантия. Воскрешение мёртвых. Он невольно вспомнил ту ночь с Ноксом и поспешно отвернулся, делая вид, что протирает кружки.

— Вот дурак-то граф! — наконец прервал молчание рыжий наёмник. — Все знают, что мёртвых трогать нельзя. Против природы это.

— Ага, — поддакнул его товарищ. — Хотя поговаривают, в старые времена некроманты целые армии мертвецов поднимали. Представляете — идёшь в бой, а против тебя покойники встают!

— Байки всё это, — отмахнулся ветеран. — Настоящих некромантов уже лет сто как не осталось. Церковь всех выжгла. Да и слава богу — нечего с мертвяками якшаться.

Лео стоял за стойкой, механически протирая одну и ту же кружку, и чувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Если бы они знали, что рядом с ними стоит тот, кто может поднимать мёртвых… Что бы они сделали? Сдали бы Церкви за награду? Или сами бы на месте прикончили?

Церковник допил свой эль, оставил медяк на стойке и вышел, так и не сняв капюшона. Как только дверь за ним закрылась, таверна снова ожила.

— Мрачные они какие-то стали в последнее время, эти церковники, — проворчал купец. — Раньше хоть улыбались иногда.

— Война на носу, вот и мрачнеют, — философски заметил сапожник. — Когда короли дерутся, простому люду только молиться и остаётся. Хотя церковникам-то что, больше молятся — больше денег будет. Их-то поди никто не тронет.

Разговоры потекли дальше — о ценах на зерно, которые опять поползли вверх, о новой городской страже, которую барон набирает, о странных огнях, которые видели над старыми руинами к северу от города. Лео слушал вполуха, автоматически наливая эль и подавая хлеб, но мысли его были далеко.

Ближе к полудню, когда первая волна посетителей схлынула, в таверну потянулась другая публика — городские зеваки, мелкие ремесленники на обеденном перерыве, стражники после ночной смены. Разговоры стали живее, голоса громче, а сплетни — сочнее.

— А я вам говорю — третья уже девка пропала! — надрывалась прачка с красными от работы руками. — Дочка портного Ганса, та что с рыжей косой. Вышла вечером за водой к колодцу — и как сквозь землю провалилась!

— Может, с парнем каким сбежала? — предположил подвыпивший извозчик.

— Да какой парень! Ей всего четырнадцать было! — возмутилась прачка. — И корзину у колодца нашли, опрокинутую. Нет, тут дело нечисто. Вон, цирк этот бродячий как раз неделю назад за городскими стенами встал… срам один! Небось оттуда все и идет, ересь и непотребство всякое! Говорят, там девка совсем голая выступает, наверняка демонам душу продала да мужикам нашим головы морочит теперь!

— Чего сразу цирк-то? Был я там третьего дня, — вмешался молодой подмастерье: — ходил на представление — такие чудеса показывают! Бородатая женщина есть, силач, который подкову руками гнёт, а ещё фокусник — настоящий магикус, говорят! Огонь глотает и изо рта выпускает! И девка там которая гимнастка вовсе не голая, на ней одежды такие, что плотно к телу прилегают, чтобы фокусы всякие делать, гибкая она как змея.

— Змея и есть! — подхватила прачка: — своими гибкостями моему Стешику всю голову заморочила, он туда уже седьмой день ходит на нее зенки свои бесстыжие пялит! Она поди демонические ритуалы по ночам творит, жаб в кипятке варит и потом слюной на души праведные морок наводит! Вот и пропадают наши девки! Поди она еще в их крови купается и…

— Бабьи сказки, — отмахнулся стражник у стойки: — а девки эти небось к любовникам сбежали. Весна же на дворе, кровь играет. А ты бы язычок прикусила с такими-то обвинениями, была бы в силе Святая Инквизиция — они бы сперва тобой заинтересовались, да на правеж поставили. Знаешь что за лжесвидетельство бывает?

— Дак а я чего? Я ничего! — тут же дает попятного прачка: — я не видела ничего, это я только что люди на базаре судачат говорю. Сама-то я цельными днями белье стираю, мне и головы поднять некогда.

За угловым столом расположилась компания студентов Академии — судя по потрёпанным мантиям и красным глазам, прогуливали занятия после вчерашней попойки.

— Слыхали, Теодор фон Ренкорт вчера на дуэль Маркуса вызвал! — возбуждённо шептал тощий парень с прыщавым лицом. — Прямо во дворе Академии!

— Да ладно! — не поверил его приятель. — Магистры же запретили дуэли после того случая в прошлом году, когда тот третьекурсник огненным шаром в Башню зарядил! Скандалу было! Церковники приходили к ректору, ругались.

— Так они ночью за городом встречались! У старой мельницы! Я сам видел — Теодор такой огненный вихрь создал, что Маркус аж на задницу сел от страха!

— А из-за чего подрались-то?

— Да из-за девки, из-за кого ж ещё! Той рыжей, Алисии. Маркус при всех сказал, что она с ним на весеннем балу танцевать будет, а Теодор услышал…

Лео почувствовал, как внутри всё похолодело. Алисия. Из-за неё дрались. Он сжал тряпку так, что костяшки пальцев побелели. Сглотнул, помотал головой, достал из-под стойки тряпку и быстро протер полированную деревянную поверхность, стараясь не думать ни о чем.

У дверей расположились двое торговцев, только что вернувшихся с дороги.

— В Проклятых Землях опять неспокойно, — говорил один, отряхивая дорожную пыль с плаща. — Ехали мимо заставы Чёрного Камня — там гарнизон утроили. Солдаты говорят, по ночам странные звуки слышат, будто кто-то под землёй копает.

— Демоны, не иначе, — перекрестился второй. — Говорят, они там гнёзда свои восстанавливают после последней войны.

— Да какие демоны! — встрял бывалый наёмник. — Я те земли вдоль и поперёк исходил. Обычные твари там водятся — волки мутировавшие, да пауки размером с телегу. Противно, но не более того.

— А костяные поля видел? — спросил торговец. — Где кости так и торчат из земли, белые такие, будто вчера обглодали?

— Видел. И что? После любой большой битвы такое остаётся. Природа потом своё возьмёт, затянет всё травой.

Тем временем прачка переключилась на более приземлённые сплетни.

— А вы слышали про жену пекаря Отто? Застукала его с той молоденькой помощницей прямо в пекарне! На мешках с мукой!

— Да что вы! — ахнула её соседка. — И что дальше?

— А что дальше — скалкой его огрела так, что он три дня с повязкой на голове ходил! А девку ту взашей выгнала, теперь та в «Золотой лилии» работает, если понимаете, о чём я…

— Понимаем, понимаем, — закивали слушательницы.

За стойку ввалился здоровенный кузнец Франц — тот самый, чья дочь связалась с сынком Линдберга.

— Эля мне, парень! Большую кружку! — рявкнул он Лео. — И чтоб полная была а не как в прошлый раз!

Пока Лео наливал, кузнец повернулся к залу.

— Если ещё раз увижу этого щенка Линдберга возле моей Гретхен — голову откручу! — прогремел он на всю таверну. — Пусть папаша его богатый хоть золотом обложится!

— Успокойся, Франц, — миролюбиво сказал сапожник. — Пять золотых — хорошие деньги. Дочке приданое будет.

— Приданое! — взревел кузнец. — Да она теперь с брюхом! Кто её замуж возьмёт?

— Найдётся жених, — философски заметил стражник. — За пять золотых и не на такое согласятся.

В дверях появилась Маришка, которая сложила полные белые руки на груди.

— Лео! — крикнула она. — Вильгельм зовёт, мясо довезли, разделывать надо!

Лео с облегчением оставил стойку — обычно он с удовольствием слушал все эти сплетни, но сейчас ему стало тяжело. Наверное из-за слухов про Алисию и дуэли из-за неё. Он представил, как она танцует на весеннем балу — в красивом платье, с распущенными волосами, смеётся… И танцует не с ним. Никогда не с ним. Даже в его мыслях.

Спускаясь в подвал, он услышал, как кто-то из студентов рассказывает:

— … а потом магистр Морау как заорёт: «Если ещё раз кто-то попытается вызвать демона в учебной аудитории, я лично его к демонам и отправлю!» Вы бы видели лицо того первокурсника!

Кто-то из приятелей студизиоса засмеялся дребезжащим смехом.

В подвале, разделывая свиную тушу под руководством Вильгельма, Лео думал о том, что где-то там, за стенами таверны, продолжается другая жизнь. Жизнь, где студенты дерутся на магических дуэлях из-за девушек, где аристократы соблазняют простолюдинок, где в Проклятых Землях, может быть, и правда просыпается древнее зло.

А он стоит по локти в крови и жире, режет мясо для тех, кто может позволить себе жить той, настоящей жизнью. И единственная его тайна — способность, за которую его сожгут на костре быстрее, чем он успеет сказать «матушка!».

Нокс, который весь день просидел в углу подвала, наблюдая за работой хозяина, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Лео. В янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или Лео это только показалось.

— Эй, не спи! — рявкнул Вильгельм. — Рёбра отделяй аккуратнее, не порть мясо!

Лео встряхнулся и вернулся к работе. День был в самом разгаре, а впереди ещё ждал вечерний наплыв посетителей, когда сплетни польются рекой вместе с элем, и он снова будет стоять за стойкой, слушая о чужих жизнях и мечтая о своей — той, которой у него никогда не будет.

Глава 5

Глава 5

Дни сменялись днями, сменяя друг друга в нескончаемом потоке, с утра до поздней ночи Лео был в трактире, руки быстро научились двигаться так же ловко, как у любого взрослого работника. Никто не давал ему никаких поблажек и в начале ему было очень тяжело. Тяжело вставать ни свет ни заря, потому что к тому моменту как постояльцы продерут глаза нужно не только на ногах быть, но и печь растопить, котелок мясной каши или похлебки сварить, за свежим хлебом сбегать, помочь Маришке в зале, выкинуть мусор и воды натаскать на день. И это только с утра! Первое время он уже к обеду еле ноги таскал, а уж вечером и вовсе из сил выбивался. Все, на что его хватало, когда он приходил домой — упасть в свою кровать и мгновенно забыться глубоким сном без сновидений. Для него самого это ощущалось так, как будто придя домой он ложится в кровать, закрывает глаза, прижимает к себе кота Нокса и… тут же открывает глаза, потому что его будит матушка, ведь часы на ратуше уже пять пробили.

Всё было как по кругу: ещё до рассвета заползти на кухню, выгребать золу, складывать поленья, раздувать огонь, бегом в пекарню, бегом за водой, бегом везде. Запах жира, дыма и тяжелый пропитой дух таверны впитывался в одежду и кожу. Каждый день с утра до вечера суета, беготня, крики гостей, тяжёлая рука Вильгельма на плече: «Пошевеливайся, парень, не время рассиживать!» И где-то всегда рядом крался Нокс — его янтарные глаза блестели то из-под скамейки в кухонном углу, то откуда-то с верхних полок или вовсе заглядывали из окна.

Дни сменялись днями, и никто не давал ему никаких поблажек, но почему-то ему становилось легче. По чуть-чуть… так, например он заметил, что стал легче вставать и теперь уже просыпался заранее, еще до того, как часы на ратуше пробьют пять и легкая рука матери тронет его за плечо «просыпайся сынок, уже время». Между утренним штурмом кухни на завтрак и ужином он успевал не только крутиться как белка в колесе, но и перекинуться несколькими словами с наемниками, которые уже привыкли к нему, поболтать с Маришкой, даже поиграть в шахматы со старым ворчуном Гракхом, который обычно сидел в углу за шахматной доской, нянча свою пинту эля. Кот Нокс вписался в атмосферу «Трех Башен» как родной, видимо искренне считая это заведение частью своих владений и если сперва трактирщик Клаус ворчал, увидев его что «блохастым на кухне не место», то после того, как Нокс предъявил ему здоровенную крысу, которую он задушил в кладовой, все вопросы к четвероногому отпали. Крысы и мыши действительно досаждали кладовой трактира, несмотря на все старания владельца, так что посильная помощь Нокса была очень кстати. Клаус даже распорядился поставить кота «на довольствие», то бишь наливать ему немного молока в старую миску из обожжённой глины с синей полоской и отбитым краешком.

Маришка та и вовсе души в Ноксе не чаяла и тайком от Клауса подкармливала его «бедняга, совсем худенький, одни глаза остались» — то кусочек мяса ему положит, то рыбки хвостик, так что можно было сказать, что кот устроился в таверне получше чем сам Лео. И кстати уж что-что, а худым Нокс вовсе не был. Разве что, если с самой Маришкой сравнивать.

В «Трёх Башнях» теперь задерживалось всё больше наёмников: в зале было тесно от оружия, пыльных плащей, звона монет и тяжёлых голосов. Среди них выделялся один — коренастый, со шрамом на щеке, плешивый, с густыми нависшими бровями, по прозвищу Бринк Кожан. Он щурился на Лео с самого начала; то плечом как бы невзначай толкнет, то подножку подставит, когда он с полным подносом на кухню возвращается от столов, то зацепится словом, то бросит поддельно-шуточное:

— Ну что, магикус-повар, наколдуешь мне кружку эля потемнее?

А иногда прохаживался и по девушкам: особенно — по Маришке. Мог пройти мимо, бросить:

— Эх, Маришка, руки у тебя такие белые… на ноги бы взглянуть. Давай-ка мы тебе юбчонку-то вздернем, да поглядим! Уж очень народу любопытно, везде ли ты такая гладенькая! — его приятели, все как один наемники — громко хохотали в ответ на его шуточки.

Девушка привычно отмахивалась, иногда нервно хихикала, но однажды подошла позже к Лео и сбивчиво прошептала:

— Смотри, если что — позовешь Вильгельма или самого Клауса, достал уже этот выпивоха!

Лео только кивнул. Он бы и сам заступился, да толку с него, он худой да невысокий, магии в нем даже на Первый Круг нету, что он этому Бринку сделать может?

После работы Лео торопился домой — мимо реки, мимо верфи, мимо булочника, где Сойка, веснушчатая девка что подрабатывала у Отто — раздавала немного хлеба нищим, чтобы благодать снизошла.

Дом встречал сдержанной тишиной, запахом лекарственных трав, тем особым запахом, который царит в помещении если там лежит больной человек. В этот вечер отец лежал на боку, рука его вздулась и чернела у локтя, из-под бинта проступило что-то сукровичное, стоял дурной запах, как будто покойник в доме. Отец дышал тяжело, иногда бредил. Мать сбивала чёлку платком, шептала молитвы под нос, подмешивала лечебные травы в воду, делала примочки, хотя сама знала — от этих компрессов мало толку будет.

Как-то вечером пришёл знахарь. Посмотрел, покрутил голову, буркнул, что рана не чистая и что, если не заплатить целителю — рука совсем сгниет. И ладно бы сгнила одна рука, но горячка нападет и сгорит человек, целиком. А руку в таких случаях отнимать надобно. Нет денег на целителя — он может руку отнять, аккуратно по локтевому суставу, всего-то пять серебряных возьмет, а через месяц уже все заживет.

— Не дам себе руку резать. — сказал отец глухим голосом, глядя вниз: — как я работать буду без руки-то? Нахлебником сидеть? У меня семья.

Знахарь только носом покрутил. Сказал, что гниль далеко зашла, теперь даже если целителя вызвать, магикуса — и то могут не излечить. И что целители из Храма Святой Бенедикты за полное излечение по золотому берут. Потому как обычное заклинание восстановление гниль не берет и кости не вправляет. Тут надобно в три, а то и в четыре этапа заклинания накладывать, с магическими кругами и с зельями алхимическими, а это все денег стоит. Так что пусть не упирается, лучше уж без руки остаться чем совсем сгнить.

Отец выругался и знахаря прогнал, сказал, что тот шарлатан и мошенник, и чтобы ноги его в доме больше не было и еще много обидных слов… и как только сил у него хватило так громко ругаться? Знахарь обиделся и ушел, сказав, что они все невежды, а отец — грубиян. У выхода придержал дверь и о чем-то пошептался с матушкой. С тех пор и не появлялся.

Быт семейный теперь был совсем иной. Мама почти не пела для Мильды, хоть та и пыталась храбриться, чинить куклу или собирать обрезки ткани для нового лоскутного покрывала. По вечерам, когда отец как-то засыпал, матушка сдавалась; в полутёмной кухне замирала, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку на стене, словно там была дверь в спокойную жизнь. Лео видел, как с каждым днём у неё убывает сил — синяки под глазами темнели, пальцы становились костлявей.

Сестра пыталась храбрится, играла на улице с девочками, по вечерам гладила Нокса и шептала ему в шёрстку тихие слова — «Если папа поправится, я испеку ему пирог, самый большой!». Иногда поздно вечером, думая, что не слышно, тихонько плакала в подушку.

Перед сном все чаще и чаще до Лео доносился материн всхлип или еле слышная молитва у двери — «Господи, пожалей да не забери, дай ему поправиться, не за себя прошу, но за мужа своего, человек он добрый, богоугодный…» И каждый раз что-то внутри сжималось до слез. Но слёзы — не помощь.

В трактире жизнь продолжала идти своим чередом, Бринк вел себя так же развязно, как и всегда, однажды при всех хлопнул Маришку по ее округлому, упругому заду, да так, что та выронила кувшин и убежала на кухню в слезах. Лео аж побледнел от злости, толстый Вильгельм вышел из кухни, как был в кожаном фартуке, вытер руки грязной тряпицей и рявкнул:

— Чтобы девку не забижали тут, уроды! Кожаный! Ты чего вытворяешь⁈

Бринк только хмыкнул: — Да что я, я ж не к девке лезу, а так, хорошего настроя для! Тут же трактир, а не институт благородных девиц!

Так никто ничего и не сделал, да и что тут сделаешь, Бринк пусть и дрянь-человек, а все же наемник из «Черных Пик», под самим Куртом Полуночным Волком ходит, с ними барон Хельмут уговор сладил чтобы город охраняли в нынешние смутные времена. А что Маришка? Маришка так, девка трактирная, конечно, не совсем пропащая, но и в благородные дейны не годилась. Кто за нее вступится? Так, слова в зал бросили, чтобы совсем берега не путали и все. Маришка потом просила Лео вместо нее наемникам еду да эль приносить, чтобы не приставали, а за это обещала на кухне помогать.

Вечер дня выдался особенно тяжёлым — отец бредил, мать не отходила от кровати, Мильда весь вечер дулась и ничего не ела, угрюмо сидела и пялилась в угол, сам Лео тоже чувствовал себя неловко, вроде бы и нужно помочь, но чем? Всю ночь он маялся, прислушиваясь к тяжелому дыханию отца и редким всхлипам матери. Конечно же матушка перестала шить, даже деньги пришлось вернуть что в залог за платья получили… две и три серебряных монетки, которые сейчас очень бы пригодились. Единственным добытчиком в семье остался Лео, а потому несмотря на то, что он не выспался, несмотря на тяжесть во всем теле — он буквально выдернул себя из кровати, преодолевая усталость и прямо-таки болезненное желание упасть и закрыть глаза.

Утро. Нужно вставать. Нужно идти в трактир. Ему еще повезло что старый Клаус его семью знает и на работу взял, а так — что бы они сейчас ели? Матушка целыми днями у постели отца, когда ей работать? Да и не сможет она в таком состоянии… хорошо хоть Мильда забылась, заснула под утро, а то тоже маялась. Осторожно, чтобы не разбудить сестру, — он накинул рабочую одежду и собрался уже было выходить, но его окликнула матушка. Попросила, чтобы он хлеба домой купил и мяса кусочек в трактире достал — бульона сварить. Может еще сыра овечьего, потому что закончился у них сыр. Лео кивнул. Вильгельм был строг и суров, никакого спуску ему не давал, но кусочек мяса у него он, наверное, мог выпросить. В крайнем случае — купить, потому что у мясника на рынке в мясном ряду нормальное мясо втридорога продадут, а вот в родной таверне не обманут.

Быстро управившись с утренним штурмом постояльцами кухни, натаскав воды и выкинув мусор — он выпросил у Вильгельма кусок мяса с косточкой для бульона. Повар не стал вставать в позу или читать нравоучения, видать Лео уже стал своим в «Трех Башнях», так что в ответ на просьбу он молча рубанул топором по деревянной колоде и подвинул отрубленный кусок плоскостью стального лезвия к нему.

— Возьми. С косточкой. Со спины кусок самое то будет. — сказал повар, поднимая топор снова: — тут и кость хорошая, и мясо мягкое. Слыхал — жаркое на косточке готовят? Это для благородных дейнов самое то… — он хэкнул, с силой опустив топор вниз, отрубая следующий кусок: — для супа чуть хуже. Тебе бы говядинки постной, да нету у нас нынче, только свинина. На следующей неделе обещали четверть телки молодой привезти, тогда приходи, отрублю кусок.

— Благодарю, дейн Вильгельм, — Лео поспешил завернуть кусок мяса в пергаментную бумагу и перевязать бечевкой для удобства и сохранности: — а во сколько это мне обойдется? Сейчас денег у меня не то чтобы много, но из моих заработанных можно…

— А ни во сколько. — хмыкнул повар, придержав топор внизу и многозначительно посмотрел на Лео: — ты же свой теперь. Бери свой кусок мяса и дуй до дому пока завтрак кончился, а ужин ишо не начался. Эту стрекозу Маришку попроси, чтобы подменила за стойкой, неча ей лясы на улице точить. Беги, беги домой, матери своей мяса принеси, пусть батьке бульона сварит. — и Вильгельм похлопывает его по плечу своей рукой, больше похожей на толстый мясной окорок. На самом деле Лео догадывается почему Вильгельм так легко отдал ему кусок мяса… старый Клаус в последнее время не так уж и часто бывал на кухне, да и за стойкой появлялся только после обеда, ближе к вечеру, когда основной поток денежных клиентов шел, когда эль лился рекой в испущенные жаждой глотки посетителей, а серебрушки с медяками — капали в карман владельца таверны. С утра же и до обеда таверна была в полном распоряжении и управлении повара Вильгельма и пухленькой Маришки. Лео не раз замечал, что повар мог отложить себе в сумку какие-то продукты, особенно это касалось колбас и мяса. Маришка же довольствовалась тем, что таскала домой объедки со столов и то, что было приготовлено, но не куплено — остатки каши и зачерствевшие горбушки хлеба. Как-то раз один торговец цельного поросенка заказал, а поел чуть, так она домой всего порося считай и унесла. Владелец таверны, старый Клаус словно бы этого и не замечал, основной доход ему приносила торговля вином, светлым элем и темным пивом, да сдача комнат на втором этаже на постой. То ли он знал, что повар и Маришка его понемногу обносят и глаза на то закрывал, то ли не знал вовсе. Лео все это не очень сильно нравилось, в конце концов Клаус его на работу взял и по-доброму ему бы быть старику Клаусу благодарным за то, что дал такую возможность, особенно когда в семье больше зарабатывать некому. Однако же и выдавать повара или Маришку он не собирался, не его ума это дело, видать так тут заведено. Потому он и делал вид что ничего не замечает. Но после сегодняшнего… когда Вильгельм вот так просто выделил ему кусок мяса… Лео был уверен, что старый Клаус про это мясо не узнает. И опять-таки по-хорошему нужно было бы самому на рынке тогда мяса купить за свои деньги или там у Клауса вечером попросить… но хорошее мясо стоит дорого, может и по серебрушке за фунт. А у его семьи весь доход сейчас — его заработок в таверне, жалкие пять серебрушек в месяц, плюс питание. И это неплохо, вон Маришка почитай в два раза меньше получает, ему Клаус за экономию дров и скорость готовки платит, так сказать за Дар. Был бы он полноценный магикус…

Лео чувствовал себя странно. С одной стороны, так здорово что он кусок мяса бесплатно получил, что у него дома и бульон будет и на доходе это не сильно скажется, а тут еще Вильгельм намекнул что как говядина на следующей неделе придет — чтобы тот обратился и повар ему еще мяса отрубит. А с другой стороны, было слегка не по себе, как будто это он старого Клауса обманывает.

— Спасибо. — говорит он склонив голову и опустив взгляд вниз, в пол: — спасибо, дейн Вильгельм. Мне… батьке и правда очень суп нужен. Чтобы восстановиться.

— Оно конечно. — кивает толстяк, вытирая руки тряпицей, которая свешивается с пояса сбоку от его кожаного фартука: — суп первое дело если болеешь. Организму твердую пищу переварить трудно, а суп самое то. Маришка! — рявкает он и на кухне тотчас появляется пухленькая и веселая девица, имеющая крайне разбитной вид и помятую прическу.

— А ну хватит с солдатами миловаться! — командует повар: — посиди за стойкой с утра, пусть наш магикус домой сходит, мяса отнесет, чтобы мать его суп приготовила.

— Вот еще! — фыркает Маришка и кокетливо поправляет прическу, бросает быстрый взгляд на Лео: — вот ежели скажет что я — красотка, так и посижу. А так…

— Хватит из себя королевишну строить, стрекоза. Дело серьезное. Иди за стойку, а я на ужин жареху соображу, нынче вечером торговцы из Бедуйниц прибудут, опять все сметут…

— Как же помню. — подбоченивается Маришка: — такой там еще красавчик смуглый, из далеких земель на юге, где Мавритания и Королевство Оз. Все на меня глазами своими стрелял, пока этот придурок Бринк ему челюсть набок не свернул. Вот же пакость какая, вечно он все испортит! — она топает ногой и снисходительно смотрит на Лео: — ну так и быть, юный магикус, посижу я за стойкой, ступай, да только не задерживайся нигде! Мне еще вечером между столами порхать, а там порой не протолкнуться!

Лео благодарит Маришку и Вильгельма. Вот вроде и хорошие люди, думает он, а старину Клауса обманывают. А может и не обманывают. Может быть у них с ним уговор такой, мол вы с утра сидите и до обеда, а я только в обед выхожу, вот за то и распоряжайтесь кухней. Если что надо — берите. Вот они и берут. А значит и ему кусок мяса выдали не просто так… а считай, как оплату, да? В глубине души Лео подозревал что все не так, но сейчас он предпочел об этом не думать. Какая разница, главное, что он мяса добыл и не потратился, а то если бы на рынке покупал, то одну пятую от месячного заработка оставил бы… а как тогда семье из четырех человек прожить до конца месяца? Тем более что лекарства покупать надо, а если целителя приглашать, то и вовсе в копеечку все встанет. Нет у них денег на целителя…

Он выходит в зал, кивает головой старику Гракху, здоровается со знакомыми постояльцами и толкает дверь таверны. Наконец он на улице, а его плечо оттягивает его старая холщовая сумка с куском мяса, завернутым в пергаментную бумагу и стянутым тонкий бечевой. Он чувствовал гордость от того, что смог достать мяса, причем хороший кусок и при этом даже не потратил денег. Матушка будет довольна, подумал он, глядишь и отцу легче станет. А кусок порядочный, так что и Мильна сможет досыта мягкой свинины поесть, чем не праздник. И кстати, хлеба нужно купить и сыра. Ладно хлеба, хлеба можно в пекарне купить, а вот за сыром он на рынок сходит, благо по пути.

На рынке воздух был насыщен запахами и событиями, толчея, зазывающие выкрики торговцев, звонкий смех какой-то девицы слишком уж легко одетой, флиртующей с каким-то ландскнехтом в мягком берете с ярким изумрудным пером. Запахи специй и жаренного мяса, свежей выпечки и чего-то еще. Лео быстро расправился с покупками, когда вдруг заметил яркие, огненно-рыжие волосы и его сердце пропустило удар. С такими волосами в толпе могла светиться только она…

Он попытался свернуть вбок, спрятаться между рядами овощных прилавков, но она уже заметила его и помахала рукой, приветствуя. Он вынужденно взмахнул рукой ей в ответ, чувствуя неловкость за свою рабочую одежду и… запах. Он же весь пропах таверной, запахом прогорклого масла и смрадом пролитого эля, так сказать ароматом «Трех Башен». Тем временем она уже оказалась совсем рядом, легко ступая по камням городской мостовой.

— Лео! — её голос прозвучал неожиданно тепло, словно они виделись вчера. — Куда пропал? Сперва я думала, что ты в библиотеке ночуешь, а теперь тебя вообще не видно! Что случилось? Решил что слишком образован и все уже знаешь и так?

Лео опустил глаза, заёрзал на месте.

— Просто… Мне было нехорошо. Со здоровьем не очень… домашние дела, папа болеет… — выдавил он из себя.

— Ты бы хоть записку оставил! Или передал через кого-нибудь из наших, — мягко упрекнула она его: — про твои вопросы по энергетическим кругам Марта спрашивала, думала, ты ворчать придёшь что она все неверно поняла. Кстати! Она же Первый Круг Воды взяла! На целительский факультет переводится.

Смутившись, он пожал плечами, стараясь не смотреть ей в лицо, потому что ее лицо было слишком красивым, слишком идеальным и было слишком близко.

— Всё наладится. Может… потом, как-нибудь, вернусь, если получится… — пробормотал он, изучая мыски своих ботинок и остро чувствуя, что он одет неряшливо, еще и сумка эта дурацкая на плече, с мясом…

Алисия же улыбнулась ему открытой улыбкой, словно солнцем озарило все вокруг: — Если хочешь, — сказала она: — заходи завтра в городскую библиотеку. Посидим, поговорим про новую статью магистра фон Ланге, или просто чай попьём там рядом чайный домик есть неплохой. Хорошо?

— К-конечно. — ответил он, сгорая от стыда. Домой, срочно домой!

Глава 6

Глава 6

Лео лежал в своей кровати, уставившись в темный потолок, где танцевали тени от догорающей свечи. Сон не шёл — в голове снова и снова звучал голос Алисии: «Заходи завтра в городскую библиотеку. Посидим, поговорим…» Он перевернулся на бок, потом на другой. Нокс недовольно мяукнул, когда его в очередной раз потревожили, и перебрался в ноги, где и лег, придавив его своим тяжелым телом. Замурчал, затарахтел, согревая ноги.

Это же почти свидание? Он и она вдвоем в библиотеке… там по будням и не бывает почти никого, это же городская библиотека, указом короля доступная для всех. В академической постоянно толпы студентов, а в городской обычно и не бывает никого, разве что по выходным кто ходит.

Нет, конечно, нет, о чём он думает. Просто дружеская встреча. Она из жалости позвала, не более того. Но сердце упрямо колотилось быстрее при одной мысли о завтрашнем дне.

Едва забрезжил рассвет, Лео уже был на ногах. Тихо, чтобы не разбудить домашних, он спустился на кухню и принялся умываться холодной водой из кувшина. Тёр лицо и шею до красноты, пытаясь смыть въевшийся запах таверны. Потом долго расчёсывал непослушные волосы деревянным гребнем, смочит их водой, пригладил.

Из старого сундука достал свою лучшую рубашку — ту самую, в которой ходил в Академию. Правда, на манжетах уже протёрлась ткань, а воротник пожелтел от времени, но это было лучшее, что у него было. Штаны тоже академические, только заплатка на колене выдавала их возраст.

— Рано ты сегодня, — раздался голос матери. Она стояла в дверях, кутаясь в шаль.

— В таверну пораньше нужно, — соврал Лео, не поднимая глаз.

— А чего разоделся-то?

— Да так… Постирал вчера рабочее, не высохло ещё.

Мать кивнула, но во взгляде мелькнуло сомнение. Она подошла ближе, поправила ему воротник материнским жестом.

— Ты бы поел хоть. — сказала она озабочено оглядев его с головы до ног.

— Не голодный. В таверне поем. — мотнул он головой. Выскользнул за дверь раньше, чем она успела что-то ещё спросить. На пороге обернулся — в глубине комнаты, в полумраке, виднелась фигура отца на кровати. Тяжёлое дыхание разносилось по всему дому. Острый укол совести пронзил грудь. Отец умирает, а он… на свидания собрался.

В «Трёх Башнях» уже вовсю кипела работа. Вильгельм рубил мясо, Маришка протирала столы, она весело подмигнула ему.

— О, явился, дейн магикус! — гаркнул повар: — Чего так вырядился? На смотрины идёшь? Аль жениться собрался?

— Дейн Вильгельм, — начал Лео, стараясь говорить уверенно, — мне бы сегодня отлучиться нужно. После обеда. За лекарствами для отца, на рынок дальний, там дешевле. — он опустил взгляд. Врать было неловко и неприятно, но ему нужно было повидать Алисию! В конце концов он столько работает, он помогает семье и матушке, он ничего для себя не делает… а посещение библиотеки бесплатное, просто в залог серебрушку оставить на входе и все. Толстяк Вильгельм прищурился, но кивнул: — Ладно. Только к ужину вернись, наёмники новые прибыли, помощь нужна будет, опять все выжрут как демоны голодные, прости господи.

Городская библиотека располагалась в старом здании бывшей ратуши, с высокими стрельчатыми окнами и потемневшими от времени дубовыми дверями. Лео остановился на пороге, разглаживая рубашку и пытаясь унять дрожь в руках.

Внутри пахло старой бумагой, кожаными переплётами и воском. Солнечные лучи пробивались сквозь витражи, расцвечивая пыльный воздух разноцветными бликами. За длинными столами сидели несколько студентов и пожилой священник, углубившийся в какой-то фолиант.

И там, у окна, сидела она. Волосы собраны в простую причёску, зелёное платье без излишних украшений, перед ней — стопка книг. Когда она подняла голову и улыбнулась ему, Лео почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Ты пришёл! — Алисия отложила перо. — Я уж думала, не придёшь. Садись, я как раз нашла тот трактат фон Ланге, о котором говорила. Удивительно что в городской библиотеке он есть, а в Академии днем с огнем не найдешь, постоянно на руках.

Лео неловко опустился на скамью напротив. Она пододвинула к нему книгу, их пальцы на мгновение соприкоснулись. От этого прикосновения по руке пробежали мурашки.

— Смотри, он тут пишет о природе магических потоков… говорит что излишнее напряжение каналов играет свою роль в усложнении фокусировки энергии… — Алисия углубилась в объяснения, а Лео смотрел на неё и не слышал ни слова. Как солнце играет в её волосах, как морщится нос, когда она сосредоточена, как она закусывает губу, обдумывая сложную мысль.

— … вот я и решила у тебя спросить… Лео? Ты меня слушаешь?

— А? Да, конечно! Потоки, да… фокусировка!

Она рассмеялась — легко, звонко. Вскочила на ноги.

— Ты же совсем не слушаешь! Это потому, что не завтракал еще, да? Давай лучше чаю попьём, а то от всех этих формул голова кругом. А потом и поучимся…

Они перешли в маленькую комнату при библиотеке, где можно было выпить чаю. Алисия рассказывала о новостях Академии, о том, как профессор Морау устроил разнос студентам за неудачный эксперимент, как Марта наконец-то взяла Первый Круг и что ее таки взяли на факультет целителей в Магенбурге приняли, третьего дня письмо пришло. Так что Марта теперь к путешествию готовится и у папеньки разрешения испрашивает, потому как путь дальний, а времена нынче неспокойные, чтобы юную благородную дейну за тридевять земель отправлять.

Потом Алисия вдруг вспомнила как они в детстве, когда ее отец еще не стал главой торговой гильдии и не разбогател на продаже ковров, жили по соседству. Как играли все вместе с соседскими мальчишками, которые дразнили ее «замарашкой». Я и правда тогда замарашкой была — говорит она, поправляя прическу, целыми днями в пыли возилась. А ты меня защищал, не помнишь? Лео смущенно чесал в затылке, говорил, что и не помнит путем, хотя на самом деле все помнил. Кто бы мог тогда подумать что из той веселой и дерзкой девчонки с поцарапанными коленками и вечно грязными волосами вырастет такая красавица?

— А помнишь, как мы в детстве играли в волшебников? — вдруг спросила она. — Ты был славным рыцарем, а я — доброй феей.

— Ээ… давно было. — отговорился Лео, хотя и это тоже помнил. Алисия тогда была езе просто Лизкой и дралась за свое право быть доброй феей всерьез, размахивая здоровенной палкой, которую она называла «магическим жезлом». На взгляд Лео эта палка больше была похожа на дубинку чем на жезл, но и «рыцарский меч» у него в руке тоже был всего лишь кривой веткой, так что…

На мгновение повисла тишина, погрузившая их в воспоминания. Они смотрели друг на друга, и Лео подумал, что, может быть, может быть…

— Штилл? Леонард Штилл? Вот так встреча! Привет, дурилка! — раздался голос сзади.

Лео обернулся. В дверях стоял Густав — тощий очкарик с их курса, вечно всюду сующий свой длинный нос.

— Привет, Густав, — нехотя отозвался Лео.

— А я думал, ты учёбу бросил! — Густав подошёл ближе, поправляя очки. — Все говорят, ты теперь в «Трёх Башнях» работаешь. Посуду там моешь или полы подметаешь? Ой, благородная дейна Алисия! Прошу прощения что прервал вашу учебу…

Кровь отхлынула от лица Лео. Алисия удивлённо посмотрела на него, нахмурилась, сдвинув брови к переносице: — Что он имеет в виду? Лео, ты ушёл из Академии? Когда?

Слова застряли в горле. Он открыл рот, закрыл, сглотнул. Густав продолжал трещать:

— Извините, благородная дейна, вот уж три недели как ушёл. Все только об этом и говорили — мол, сын плотника не потянул благородное искусство магии. А кто-то из старшекурсников, кто в Верхнем Городе часто бывает в таверне его видел, вот и сказали. Оно и понятно, наш Лео пока даже Первого Круга не открыл, у меня вот уже скоро Второй будет! — Густав горделиво расправил плечи и бросил взгляд на Алисию, будто ожидая ее одобрения и восхищения: — или вот вы, благородная дейна Алисия! У вас уже давно Второй Круг, вам бы в Университет столичный, чего вы с нами свой талант губите…

— Почему ты не сказал? — тихо спросила Алисия, глядя на Лео. В её глазах было непонимание и… разочарование?

Лео вскочил так резко, что опрокинул чашку. Горячий чай растёкся по столу.

— Я… Простите… Мне нужно идти… — выдавил он, краснея. Выбежал из библиотеки, не разбирая дороги. За спиной Алисия что-то произнесла ему вслед, но он не слышал. Только бежал по улицам, пока не остановился, задыхаясь, у какого-то фонтана. Прислонился к холодному камню, закрыл глаза. Какой же он идиот. Думал, что сможет притвориться прежним хоть на час. Что она не узнает о его позоре. Сын плотника и ткачихи. Она — дочка главы торговой гильдии Вардосы. Да, они росли вместе — какое-то время. Потом ее отец стал богатым, очень богатым. Даже побогаче некоторых высокородных.

На следующий день Лео работал как заведённый механизм. Таскал воду, мыл котлы, разносил еду — всё машинально, не поднимая глаз. В голове крутились вчерашние события. Выражение лица Алисии, когда она узнала правду…

После обеда, когда основной поток посетителей схлынул, дверь таверны открылась. Лео поднял голову от стойки, которую в сотый раз протирал, и застыл. На пороге стояла Алисия в тёмно-синем плаще, рядом — пожилая служанка.

— О-го-го! — присвистнул вечно пьяный Бринк с дальнего стола: — Смотрите-ка, парни! К нам в гости благородная дейна пожаловала! Никак мяса солдатского давно не пробовала?

Наёмники заржали. Кто-то крикнул что-то непристойное. Алисия будто не слышала. Она подошла к стойке, за которой замер Лео.

— Нам нужно поговорить, — сказала она тихо.

— Зачем вы пришли, благородная дейна? — прошептал Лео, сгорая от стыда: — Вам не место в такой дыре.

— Не говори глупостей. Я пришла, потому что вчера ты убежал, не дав мне ничего сказать. — сказала она. Оглядела таверну, стараясь не морщится от запаха прокисшего эля и дыма. Вздохнула, тонкими пальцами в белых перчатках — перебрала бусинки бирюзовых четок благочестия. Вскинула голову и взглянула ему прямо в глаза.

— Послушай, Лео. Я понимаю, почему ты скрывал. Стыдно, да? Думаешь, я тебя презирать буду?

— А разве нет? — с горечью ответил он вопросом на вопрос. Что такая как она — высокая, красивая, в дорогой одежде, чистая — может подумать о таком как он? Да у нее одни только перчатки на руках его двухмесячную оплату стоят, это не говоря о четках из драгоценной бирюзы, такие и вовсе за десять золотых можно купить. А он целыми днями вкалывает за гроши… и отец дома лежит больной.

— Дурак ты, Леонард Штилл. Неужели ты думаешь, что мне важно, где ты работаешь? Мы же выросли рядом. Я все та же Замарашка, глупый ты Лео. — она наклонилась ближе, понизив голос: — У тебя есть талант. Не такой, как у всех, но есть. Помнишь, ты единственный на курсе понял ошибку в теореме Краузе? Даже магистр признал твою правоту. Не все великие маги были практиками. Архимаг Себастьян вообще не мог создать ни одного боевого заклинания, зато его теоретические работы до сих пор изучают. Ты умный, Лео. Умный и добрый. Помнишь как меня в детстве защищал?

— Это… было давно.

— Ничего не давно. И не поздно всё исправить. Вернись в Академию. Я… я спрашивала у отца, он тебя помнит. Может стипендию от муниципалитета для тебя выправить, только экзамены нужно сдать.

— Я не могу. Семье деньги нужны. Отец…

— Знаю. Густав вчера всё рассказал, после того как ты убежал. — кивает она.

— Ого! Так благородная дейна не к нам пожаловала, а к поваренку Лео! — выкрикивает с места Бринк: — да ладно! Эй, дейна, пожалуйте за наш стол, ужо у меня то поболе чем у этого сморчка! Покажу что такое настоящая любовь солдата!

Алисия поморщилась, стараясь не обращать внимания. Ее служанка повернулась к наемникам и потянула ее за рукав.

— Госпожа Алисия, не место тут для благочинной девицы. Пойдемте уже…

— Библиотека открыта для всех. — сказала Алисия, не стронувшись с места: — Не только для студентов. Я бываю там по средам, после обеда. Если захочешь — приходи. Будем заниматься. Бесплатно. Подготовишься к экзаменам.

— Зачем вам это?

— Затем, что ты мой славный рыцарь из детства. И затем, что терпеть не могу, когда талант пропадает зря.

Она выпрямилась, обращаясь уже громче: — А теперь дайте мне горшочек вашего фирменного жаркого. Отец просил именно из «Трёх Башен» принести, говорит, лучше нигде не готовят.

Лео механически принялся накладывать жаркое в глиняный горшок. Алисия расплатилась, ее служанка взяла покупку и они направились к выходу. У самой двери она обернулась:

— По средам, Лео. Не забудь.

Дверь закрылась за ней. Несколько секунд в таверне стояла тишина. Все присутствующие смотрели на Лео.

— Ну ты даёшь, поварёнок! — заржал Бринк: — такая красотка, а ты стоишь как пень! Таких нужно за задницу сразу хватать, видно же, что она течет как сучка, значит хочет, чтобы ты ее приголубил в уголке. А ты чего моросишь? Завел бы на кухоньку, юбку задрал и прямо на мешках с мукой каак…

— Заткнись, — тихо сказал Лео, стискивая кулаки: — просто заткнись, Бринк.

— Чегось? Что ты там вякнул, щенок? — приподнял бровь наемник: — в себя поверил? Лучше эля плесни, пока мы твою подружку не обсудим хорошенько. Я тебе пару советов дам, малец, как лучше деваху пользовать чтобы она под тобой криком кричала…

Что-то внутри Лео лопнуло. Вся накопленная злость, стыд, отчаяние — как будто все это разом в голову ударило, аж в глазах помутнело. Он перемахнул через стойку и бросился на Бринка, бросился неумело, но яростно. Да, он не был здоровяком и не владел воинским ремеслом, но любой, кто вырос на улицах этого города обязательно умел бить, уж этому на улице в первый же день учат. Удар в нос! И еще!

— Ах ты… — Бринк вскочил на ноги, и отмахнулся от него. Сбил Лео с ног. Он попытался подняться, но Бринк пнул его в живот. Воздух вышибло из лёгких. Ещё удар, ещё… в глазах темнеет, в голове словно колокол бьет, а в душе черная-черная ярость… если бы он мог, если бы у него были силы… он вдруг перестал ощущать боль и почувствовал, как темный гнев поднимается из глубины его души… он их всех убьет. Всех до единого! И… тут удары внезапно прекратились и он — замер, прикрывая голову руками, ожидая… чего?

— Бринк!

Голос Курта Ронингера прогремел по таверне. Командир «Чёрных Пик» стоял в дверях, глядя на своего бойца тяжёлым взглядом.

— Что это такое? — спокойный, ровный голос. Несмотря на то, что Полуночный Волк не повысил тон ни на йоту — в таверне наступила тишина. Лео поднял голову, нашел своего противника помутневшим взглядом и увидел, что тот отступил назад и сглотнул. Побледнел.

— Он первый начал, командир!

— Первый напал на тебя? — лицо у Курта словно бы из темного камня было вырезано, ни одной эмоции, ни один мускул не дрогнул.

— Так и есть! Накинулся как бешеный, кулаками машет! А я ж… ну мы из «Черных Пик», у нас репутация! Никто не смеет бросаться на нас, а кто бросится — тот огребет!

— Так все было? — командир «Черных Пик» обвел взглядом таверну: — никто ничего сказать не хочет?

— В общем примерно так и было. — гудит рыжеволосый наемник, косая сажень в плечах: — Бринк, конечно, со своим языком поганым лезет везде, но паренек первым на него накинулся.

— Ты. — Курт Ронингер уставился на Лео своим холодным взглядом: — ты напал на моего бойца. Знаешь, что за такое полагается? Зачем ты напал на него?

— Да он! — задыхается от обиды Лео: — он! Я его не прощу! Он гадости про Алисию говорил!

— Серьезно, Бринк? — поворачивает голову командир: — ты говорил гадости? Как ты мог? Ай-яй-яй. Разве я не обучал тебя на курсах благородных дейнов как говорить не гадости, а приятности? Нет? А почему?

— Не обучали, командир. — ухмыляется Бринк: — как есть не обучали. Грамотам и манерам не обученные мы.

— Слышал, малец? — командир бросает взгляд на Лео: — не обучен он приятности и комплименты говорить. Потому что у нас не институт благородных дейнов, а рота «Черные Пики». А за то, что ты на моего бойца напал в военное время я бы тебя вздернул на ближайшем суку или вон на перекладине ворот. В мирное же высек кнутом как следует. Но у нас с вашим бароном уговор, так что на первый раз прощается. Вставай, хватит на полу валяться. И эля нам принеси.

— Как скажете… дейн Курт. — Лео медленно поднимается с пола и вытирает разбитый рот рукавом. В душе у него кипит ярость. Конечно, думает он, наемники наемников покрывают. Сволочь этот Бринк, вот бы ему силы… стать бы магом Третьего Круга и сжечь этого Бринка и всех его дружков что над его сальными шуточками хохотали…

— Бринк! А ну подь сюда! — повышает голос Курт Ронингем и как только наемник подходит к нему — коротко, без размаха дает ему кулаком в зубы. Бринк всплескивает руками, отшатывается и садится прямо на пол, лупая стеклянными глазами по сторонам в изрядном недоумении.

— Никто не смеет бить моих бойцов кроме меня. — говорит Курт и наклоняется к сидящему на полу Бринку: — и когда ты уже научишься свой поганый язык на привязи держать?

— Да я… — неуверенно начинает было наемник, но командир отмахивается от него рукой.

— Заткнись. Тебе бы язык вырезать вместе с мудями, так отличный солдат вышел бы. Клянусь, попрошу магикусов в столице ампутировать тебе и то и другое.

— Так у него вся сила в языке и мудях, командир! — весело кричит кто-то и таверна снова оживает, все хохочут.

Лео, шатаясь, идет в кухню, за новым кувшином темного эля. Вильгельм молча подает ему мокрую тряпку для разбитой губы.

Вечером, когда Лео вернулся домой, в комнате царила напряжённая тишина. У кровати отца стоял знахарь — тот самый, которого отец прогнал. Лео вопросительно глянул на матушку, пусть знахарь и не виноват, но все же отец его взашей выставил, почему он вернулся?

— Я достала деньги, — сказала матушка, не глядя ему в глаза. — На операцию. Дольше ждать уже нельзя, он может не выдержать.

Знахарь положил руку ей на плечо. Задержал дольше, чем следовало. И посмотрел на неё так… По-особенному, не так как прежде. Такие вот взгляды Лео в таверне порой ловил, когда тот же мерзкий Бринк на Маришку смотрел или на молоденьких служанок что за едой приходили… Мать отвела взгляд, нервно поправила волосы.

— Откуда деньги, мам? — спросил Лео, внутри у него что-то сжалось.

— Заняла. Мир не без добрых людей.

— У каких людей? Ростовщики без залога не дают…

— Не твоё дело! — резко ответила она: — и не до того сейчас. Главное сейчас — отца спасти.

Лео видел, как знахарь смотрит на мать. Как она избегает его взгляда. Мать всё ещё красивая женщина, несмотря на годы и усталость. Высокие скулы, тонкие черты, фигура сохранилась… Нет. Нет, не может быть. Он гонит прочь гадкие и отвратительные мысли.

— Дайте ему это, — знахарь протянул матери склянку с мутной жидкостью. — Снотворное. Чтобы не дёргался во время процедуры. Ампутация — дело серьезное, не каждый это может сделать. У некоторых прямо на столе кончаются, а у меня никто еще не помер. Почти никто.

Мать заставила отца выпить зелье. Тот пытался сопротивляться, но сил почти не осталось. Вскоре он забылся глубоким сном, его лицо наконец разгладилось, стало ровным, безмятежным. Лео подумал, что он уже и забыл, как выглядит отец без этой постоянной гримасы страдания на лице.

Знахарь закатал рукава. Достал из сумки инструменты — пилу, острый нож, жгут. Всё это было старое, но чистое. Мильда, увидев приготовления, зажала рот руками, но все равно у нее вырвался короткий всхлип.

— Девочку уведите, — коротко бросил знахарь: — пациента на стол.

— Мильда, ступай к соседям, — сказала мать: — с Боней поиграешь.

— Не пойду! Папке больно!

— Ступай, кому сказала!

Лео обнял сестру, вывел из комнаты. Она плакала, цепляясь за него.

— Папке больно будет? Это ведь очень больно, да? Лео!

— Нет, он спит. Всё будет хорошо. Ступай.

Но сам он не был уверен. Вернувшись в комнату, помог знахарю перенести тяжелое тело на стол, который матушка освободила и накрыла чистой простыней. Знахарь затянул жгут ниже локтя, закрутил короткой деревяшкой, закрепил деревяшку. Мать держала отца за плечи. Её губы беззвучно шевелились — молилась.

— Держите крепче, — приказал знахарь: — он, конечно, спит, но все же.

Он поднял короткий нож и наклонился над рукой. Работал он быстро и уверенно. Сначала разрез кожи, потом мышц. Как будто и не человека лечил, а свинью разделывал. Потекла кровь, но не потоком, а едва-едва, ручейком, жгут держал. Пила взвизгнула, впиваясь в кость.

— Не буду по суставу резать, было бы легче, но тогда он даже только плечом шевелить будет, — поясняет знахарь, орудуя пилой: — лучше сохранить ему культю ниже локтя, потом протез сделать, все лучше дополнительную степень свободы сустава иметь, чем обрубок. Считай только кисть и половину предплечья удалим, остальное все останется. Гниль выше не пошла, но весь организм ослаб. Эх, нужно было раньше резать… глядишь одним пальцем и обошлись бы…

Лео отвернулся, борясь с тошнотой. Мать побелела, но не отпустила. Знахарь продолжал работать, споро и аккуратно, одновременно что-то говоря. Леон понял, он говорит не потому, что ему выговориться нужно, он отвлекает их с матушкой от того что на столе происходит.

— Готово. — культю руки знахарь обработал какой-то вонючей мазью, туго забинтовал. Отец даже под снотворным застонал.

— Один в день менять повязки. Мазь эту накладывать, — знахарь протянул матери горшочек. — Если начнёт кровь течь сильно — зовите. Но должно зажить. Гниль я убрал. Завтра я приду, осмотрю его еще раз. Если все хорошо, то… — он покачал головой и произнес несколько слов молитвы, призывая богов помочь больному.

Уже собирая инструменты, знахарь наклонился к матери, что-то тихо прошептал ей на ухо. Она кивнула, опустив голову. Лео сжал кулаки. Что бы там ни было — он не хочет знать. Не может знать. Наверняка он матушке какие-то рецепты сказал или как ухаживать за больным.

Прошла неделя. Отец медленно, но, верно, шёл на поправку. Горячка спала на третий день. На пятый он смог есть бульон. К концу недели уже сидел в кровати, пытаясь левой рукой держать ложку.

— Ничего, — говорил он с кривой усмешкой. — Видал я в Мельбурге плотника однорукого. Так он похлеще иных двуруких работал. Научусь. Главное, что вторая рука есть.

Мать снова начала шить. Мильда снова смеялась, играя с Ноксом. Дом ожил. Только в глазах матери появилась какая-то тень, которой раньше не было. Иногда Лео замечал, как она смотрит в пустоту, будто думает о чём-то тяжёлом, невысказанном.

С утра Лео снова уходил в таверну и ему даже как будто легче стало. Отец наконец поправляется, да с одной рукой, но даже улыбаться начал. Мильна с ним целыми днями книжки читает, наконец-то папка дома, говорит, не нарадуется. Матушка начала шить и даже два заказа взяла новых, помнят люди что жена Штиллов юбки и капоры с оборками лучше всех в квартале пошивает, вот и обратились. На столе у них не только каша теперь, но и мясо — через день! Лео перестал стыдиться и отнекиваться, когда толстяк Вильгельм молча всучивал ему сверток пергаментной бумаги в конце смены. В свертке обычно был кусок мяса, не самый плохой, свинина или говядина. Редко — дичь. Порой — кусок колбасы или сыра. Один раз вместе со свертком всучил бутылку вина, пусть не самого хорошего, но неплохого, монастырского. Буркнул — мол матушке своей передай.

Жизнь и в самом деле стала налаживаться, к работе в таверне он уже привык, дома все наконец стало нормальным, исчез тяжелый, гнетущий запах больного человека и чаще стал слышаться смех Мильны, которая целыми днями крутилась рядом с отцом, да и матушка наконец начала позволять себе улыбаться, глядя на них.

Так что и тот день сперва выдался обычным. Лео стоял за стойкой, протирая кружки и вполуха слушая разговоры посетителей. Два купца за угловым столом обсуждали последние новости.

— Слыхал? Дочка главы торговой гильдии кончилась!

— Да ну? Которая? Погоди… у нас же две торговые гильдии?

— Которая малая гильдия, для торговцев тканями и утварью! Ну этот, который Генрих Линденберг, торговец коврами!

— Быть не может! Я же его дочурку недавно на городском фестивале видел, такой красоткой выросла! Огненные волосы, глаза как у матери, да еще и магикус Второго Круга… это она?

— Да. Представляешь, она в реке утопилась!

Лео стоял за стойкой, протирая кружку. Услышав разговор — замер на месте, прислушиваясь. У него в груди что-то сжалось. Нет, подумал он, не может быть, они что-то перепутали.

— Говорят, понесла от молодого фон Ренкорта, а он жениться отказался. Мол, не пара она ему, безродная. Вот девица от позора и утопилась.

— Когда это случилось?

— Да вчера в реке нашли. Рихштраж сильно ругался, говорит, что теперь заводь заново освящать нужно, потому как дейна Алисия в заводи утопилась, а…

Грохот разбившейся кружки прервал разговор. Все обернулись на Лео. Он стоял, вцепившись в край стойки, лицо белое как мел.

— Ты чего, парень? — спросил один из купцов.

— Что… что вы сказали? Алисия? Какая Алисия?

— Дочка Генриха Торговца. Рыжая такая, красивая. В Академии еще училась.

Пол качнулся под ногами. В ушах зазвенело. Лео попятился, наткнулся на стену.

— Не может быть… Я же… Она же вчера… В среду…

Но сегодня был четверг. Вчера была среда. Вчера она должна была ждать его в библиотеке. А он не пришёл.

Мир рухнул.

Глава 7

Глава 7

Три дня прошли как в тумане. Лео двигался по таверне механически — наливал эль, носил тарелки, протирал столы. Клаус что-то говорил ему, Вильгельм ругался, Маришка пыталась расспросить, что случилось, но слова не доходили. Точно так же он вел себя и дома — просто сидел и смотрел в стенку пока его не окликнет матушка или отец. Внутри была пустота, холодная и бесконечная, как зимнее небо.

На третий день, когда солнце едва поднялось над крышами, он услышал, как два стражника за угловым столом обсуждают:

— Сегодня хоронят дочку Генриха Торговца. На старом кладбище, за городской стеной. — сказал тот, что повыше, подвинув к себе кружку с элем.

— Не на церковном?

— Какое там! Она ж самоубийца. Таким дорога в освященную землю заказана. Отец Георгий отказался отпевать, сказал, что душа её и так проклята, ничего не поделаешь. Говорят Генрих денег предлагал, да разве такое купишь?

Лео выронил кружку. Она покатилась по полу, звеня о каменные плиты, но он не стал поднимать. Снял фартук, бросил его на стойку и вышел, не оглядываясь. Вильгельм что-то кричал вслед, но Лео уже не слышал.

Дорога к старому кладбищу вела через северные ворота, мимо кожевенных мастерских, где воздух был пропитан едким запахом дублёных шкур. Утренний туман ещё не рассеялся, цеплялся за покосившиеся кресты и старые надгробия. На ржавой железной ограде кладбища сидел огромный ворон, чёрный и лоснящийся, с умными глазами-бусинками. Он каркнул один раз, хрипло и протяжно, будто приветствуя.

Старое кладбище располагалось на пригорке, открытое всем ветрам. Не освящённая земля — место для самоубийц, некрещёных младенцев, казнённых преступников и тех, кого Церковь отвергла. Надгробия здесь были простые — грубо отёсанные камни, многие покосились, треснули, заросли мхом и бурьяном. Между могилами вились тропинки, вытоптанные редкими посетителями. У дальней стены кладбища росла старая ива, её длинные ветви касались земли, словно плакальщица распустила волосы в скорби.

Людей собралось немного — человек двадцать, не больше. Они стояли небольшими группками, переговариваясь вполголоса. Их тёмные одежды выделялись на фоне побуревшей осенней травы. Генрих Линдберг стоял у края свежевырытой могилы — постаревший за эти дни на десять лет, с потухшими глазами, в простом чёрном кафтане без украшений. Его обычно аккуратно подстриженная борода была всклокочена, под глазами — тёмные круги. Рядом его жена, закутанная в чёрную шаль, беззвучно плакала, промокая глаза кружевным платочком. Её плечи мелко дрожали.

Гроб стоял на двух перекинутых через яму досках. Простой, из некрашеной сосны, сколоченный наспех. Доски были неровные, с заусенцами, кое-где проступала смола. На крышке — ни креста, ни украшений, только грубо вырезанные инициалы «А. Л.». Даже беднякам делали лучше. Но для самоубийц и это — милость. Многих просто заворачивали в холстину и опускали в землю.

Могильщики — двое крепких мужиков в засаленных куртках — стояли поодаль, опираясь на лопаты. Младший, рыжий парень лет двадцати, нервно теребил в руках шапку. Старший, с проваленными щеками и красным носом пьяницы, равнодушно жевал табак и время от времени сплёвывал коричневую слюну в траву.

У самой ограды примостились несколько нищих — пришли в надежде на поминальную милостыню. Одна старуха, горбатая и беззубая, перебирала чётки и что-то шептала — то ли молитву, то ли заговор от нечистой силы.

— Не пришёл даже, сволочь, — прошипел молодой человек в потрёпанном камзоле. Лео узнал его — младший сын кожевенника, друг семьи Линдбергов: Чертов фон Ренкорт! Обрюхатил девушку и бросил! А теперь небось на очередном турнире красуется!

— Тише ты, — одёрнула его пожилая женщина в выцветшем платье, поправляя сползающий с головы платок. — Мёртвым покой нужен, а не злые слова.

— Какой покой? — горько усмехнулся кожевенник, и его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Церковь говорит, самоубийцы в аду горят вечно. Не будет ей покоя.

Порыв ветра пронёсся по кладбищу, зашелестел сухими листьями у могил, взметнул полы плащей. Ворон на ограде встрепенулся, оглушительно каркнул, нарушая тишину обряда, расправил крылья, снова сложил и потоптался на месте.

Лео подошёл ближе. Заглянул в могилу — там, на дне, среди жёлтой глины, белых корней и камней, чернела яма. Глубокая, сырая, пахнущая землёй и тленом. На стенках кое-где виднелись следы от лопаты. В одном углу скопилась мутная вода.

— А ведь красавица была, — вздохнула одна из служанок, полная женщина с красными от слёз глазами. — Волосы как огонь, как осенние листья на солнце. И умница такая. В Академии училась, книжки читала, на трёх языках говорила. Всё впереди было… Замуж бы вышла, деток бы народила…

— Вот и дочиталась, — буркнул стражник, стоявший тут же, не то просто зевака, не то пришедший чтобы за порядком посмотреть. На его кольчуге тускло блестел герб города.

— От учёности одни беды. Девке замуж надо, детей рожать, а не по академиям шастать. Не женское это дело — магию изучать. — закончил он. Впрочем, говорил он не зло, а так, скорее для проформы.

Марта, стоявшая с двумя другими девушками из Академии, сжала кулаки, но промолчала. На её бледном лице застыли следы слёз.

Генрих Линдберг медленно опустился на колени у края могилы. Земля под ним была влажная, холодная — на его штанах сразу проступили тёмные пятна. Он достал из кармана что-то маленькое — Лео разглядел детскую куклу, потёртую, с оторванной рукой и выцветшим платьицем. Кукла была старая, явно хранившаяся много лет.

— Прости меня, доченька, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Прости, что не уберёг. Думал, если в Академию отдам, если с благородными учиться будешь — счастливая станешь. А вышло…

Он разрыдался. Страшно, надрывно, как плачут мужчины, когда уже нет сил сдерживаться. Всё его тело сотрясалось от рыданий. Жена попыталась обнять его, но он оттолкнулся, уронил куклу в могилу. Она упала на крышку гроба с глухим стуком.

— Священника не будет, — произнёс городской могильщик, вытирая нос рукавом. — Велено без обрядов хоронить. Ни ладана, ни святой воды, ни молитв. Давайте закапывать, пока светло. А то к вечеру дождь обещали.

— Подождите! — Марта шагнула вперёд, и подол её платья зашелестел по сухой траве. — Можно… можно я хоть слово скажу? Мы же подруги были… с детства вместе…

Могильщик пожал плечами, сплюнул табачную жвачку: — Говори, коли есть что. Только недолго. Нам ещё яму для висельника рыть.

Марта встала у края могилы, сжимая в руках белый платок с вышитыми инициалами — подарок Алисии на прошлое Рождество.

— Алисия была… она была светом. Настоящим светом в этом мире. Она никогда никого не обижала, всем помогала. Помню, как она целыми ночами сидела со мной, объясняла теорию потоков, когда я ничего не понимала. Как делилась последним куском хлеба, когда у меня денег не было. Как заступалась за слабых перед магистрами. Как смеялась… Господи, как она смеялась! Будто колокольчики звенели…

Голос её дрогнул. Она помолчала, глотая слёзы.

— Церковь говорит, что она теперь в аду. Но я не верю! Не может такая душа в аду быть! Если есть справедливость на небесах, если Древние Боги милосердны — они простят её. Простят и примут. А если нет… если нет, то грош цена такому небу!

— Богохульствуешь, дейна… — пробормотал стражник рядом, но без рвения, так, чтобы сказать что-то.

— Пусть! — Марта повернулась к нему, и глаза её горели яростью. — Пусть и меня без отпевания закопают! Лучше в одной земле с Алисией лежать, чем на святом кладбище с такими, как Теодор фон Ренкорт!

— Да не виновато в том небо и Церковь не виновата. — неожиданно мягко сказал стражник: — а от неба не отрекайся… тебе еще деток растить. Помолись за подругу, коли желаешь ей добра, глядишь поможешь чем…

Марта бросила платок в могилу — он медленно, кружась, опустился на гроб, белое пятно на тёмном дереве — и отошла, закрыв лицо руками. Лео стиснул зубы. Он так хотел выйти вперед и сказать слова, сказать что-то хорошее, доброе про Алисию, но боялся опозорить ее еще больше. Что люди подумают? Ладно Марта, она девушка, а если он выйдет в своей рабочей одежде, без плаща, без головного убора как голодранец какой?

Могильщики переглянулись, потом старший кивнул младшему. Они убрали доски, на которых стоял гроб, и опустили его в яму. Верёвки скрипели, гроб покачивался, царапая стенки могилы. Наконец он достиг дна с глухим звуком. Кривой, жалкий, одинокий.

— Ну, с Богом, — буркнул старший могильщик и воткнул лопату в кучу вырытой земли.

Первая горсть упала на крышку с сухим шорохом. Потом вторая, третья. Глухо застучали комья о некрашеные доски — тук, тук, тук — как удары сердца, которое больше не бьётся. Жена Генриха вскрикнула и отвернулась, зажав рот рукой. Сам Генрих так и стоял на коленях, глядя в могилу невидящими глазами, словно не веря, что его дочь действительно там, под этой землёй. С каждым броском земли гроб скрывался всё больше. Сначала исчезли инициалы, потом края, потом вся крышка. Теперь это была просто яма, которую засыпали землёй.

— А знаете, что самое мерзкое? — Лео услышал шепот позади, говорил один из гильдейцев, толстый мужчина в дорогом, но не новом плаще. На его пальцах блестели перстни — знаки гильдейского статуса: — Я вчера видел молодого фон Ренкорта «Золотой лилии». Пил вино — бургундское, по золотому за бутылку! Смеялся, с девками обжимался. Будто ничего и не было. Будто не из-за него девушка в реку бросилась.

— Он же благородный, — ответил другой, худой и бледный, с длинным шрамом на щеке. — Им всё можно. Граф Ренкорт небось откупился от Церкви, чтобы сына от греха очистили. А мы — так, грязь под ногами. Дочь торговца для них — не ровня.

— Отец-то его, граф Ренкорт, небось рад, — добавила пожилая женщина, поправляя выбившуюся из-под платка седую прядь. — Одной проблемой меньше. Не придётся сына на купеческой дочке женить. Теперь может спокойно искать ему невесту из своего круга.

Ворон на ограде каркнул снова — протяжно, тоскливо. Будто отпевал по-своему. Могильщики работали споро, привычно. Яма заполнялась. Уже не видно было гроба, только земля, земля, земля. Младший могильщик вытер пот со лба, оставив грязную полосу. Старший достал из кармана флягу, сделал глоток, предложил напарнику.

Лео стоял, не понимая, что ему делать, как себя вести. Просто стоял. Перед глазами всё плыло. Он вспоминал её смех, её улыбку, как солнце играло в её волосах, как она говорила: «Библиотека открыта для всех. Я бываю там по средам». Среда. Она ждала его в среду. А он не пришёл. Может быть, если бы пришёл, если бы поговорил с ней…

Могильщики закончили. Над свежим холмиком земли торчал только деревянный колышек с табличкой «А. Л.» — даже полного имени не написали. Земля была рыхлая, неровная, кое-где проглядывали камни и узловатые корни растущих по краям заброшенного кладбища деревьев. Первые капли дождя упали на свежую могилу, оставляя тёмные пятна.

Люди начали расходиться. Генриха Линдберга под руки увели гильдейцы — он шёл, спотыкаясь, как пьяный или больной. Его жена шла следом, поддерживаемая служанками. Марта с подругами ушли, бросив на Лео сочувственный взгляд, но не решившись подойти. Нищие у ограды разочарованно побрели прочь — поминальной милостыни не дали.

Скоро на кладбище остались только Лео и старый могильщик, который приканчивал флягу с вином, сидя на покосившемся камне.

— Эй, парень, — окликнул могильщик, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты чего тут стоишь? Это ж не настоящее кладбище, тут земля не освящена милостью господа нашего. Шел бы ты отсюдова…

— Она… она не должна была умереть, — прошептал Лео.

— Много кто не должен, — философски ответил могильщик, почесав небритую щёку. — Да только смерти на это наплевать. Забирает кого хочет, когда хочет. Хоть святого, хоть грешника. Хоть старого, хоть молодого. — он сделал ещё глоток, поморщился от кислого вина и добавил: — Хотя знаешь что? Я почитай вот уже сорок лет как могилы рою. Всякого навидался. Младенцев некрещёных, висельников, утопленников… И скажу тебе — иногда мёртвым лучше, чем живым. Она хоть мучиться перестала. А вот отец её… тот до конца дней своих мучиться будет. Эх… — могильщик поднялся, пошатываясь, подобрал лопаты.

— Ладно, пора мне. Висельника ещё хоронить. Утром повесили на площади за кражу лошади да за то что мельника по голове отоварил когда тот его за кражей застал. Мельника неделю назад хоронили, сегодня вот его…

Он поплёлся прочь, волоча лопаты по земле. Ворон на ограде следил за ним чёрными глазами-бусинами. Лео медленно подошёл к свежей могиле. Опустился на колени прямо в грязь. Земля была холодная, влажная, липкая. Пахло глиной, прелыми листьями и чем-то ещё — тяжёлым, могильным. Дождь усиливался, капли барабанили по спине.

— Прости меня, — прошептал он, касаясь рыхлой земли. — Прости, что не защитил. Прости, что не пришёл. Прости, что был таким трусом. Я… я должен был что-то сделать. Должен был прийти в среду. Мы же договаривались.

Слова застряли в горле. Он прижался лбом к холодной земле и заплакал. Впервые за три дня. Плакал долго, пока не стемнело, пока могильщик не ушёл, хлопнув скрипучими воротами. Дождь смешивался со слезами, стекал по лицу, капал с подбородка.

Когда слёзы кончились, он поднял голову. На кладбище было тихо. Только ветер шелестел в ветвях старой ивы, да дождь стучал по надгробиям. Ворон всё ещё сидел на ограде, нахохлившись, похожий на чёрный ком.

Ворон каркнул с ограды — резко, предупреждающе. Подошел кот Нокс, как всегда появившийся из ниоткуда, потёрся о его ногу. В этом было что-то успокаивающее, отрезвляющее. Лео машинально погладил его.

— Пойдём домой, друг. — сказал он. В последний раз посмотрел на могилу. На деревянную табличку «А. Л.», которую дождь уже начал размывать. На свежую землю, которая оседала под тяжестью воды.

— Прощай, Алисия. Прости меня. — пробормотал он себе под нос. Повернулся и пошёл прочь. За спиной остались старое кладбище, свежая могила и несбывшиеся мечты. Впереди была ночь, и холодный дождь, и пустота в сердце, которую уже ничем не заполнить. Ворон проводил его долгим взглядом, потом взмахнул крыльями и исчез в темноте. Теодор фон Ренкорт — билась в виски жаркая мысль, Теордор фон Ренкорт, вот кто виноват.

Уже много позже, когда он вернулся в «Три Башни» и получил добрую выволочку от Вильгельма, когда помог Маришке убрать за выпивохами и пришел домой. Когда лег в свою кровать, но сон почему-то не спешил к нему. Отец спал беспокойно, иногда постанывая — культя всё ещё болела. Мать сидела у его кровати, дремала, откинув голову на спинку стула. Мильда свернулась клубочком в своей постели, обняв старую тряпичную куклу.

Лео лежал на своей узкой кровати, уставившись в потолок. В голове крутились одни и те же мысли, как заевшая шарманка. Она мертва. Алисия мертва. Лежит там, в холодной земле, одна.

Он перевернулся на бок. Подушка была мокрая от слёз, которых он не замечал. За окном дождь перестал, но капли всё ещё стучали с крыши, мерно, монотонно. Кап. Кап. Кап. Как комья земли на гроб.

Я мог бы её спасти, думал он. Если бы пришёл в библиотеку. Если бы поговорил с ней. Если бы…

Перевернулся на другой бок. Одеяло душило, он сбросил его. В доме было прохладно, но внутри всё равно горело.

А что если она ещё жива? Что если её похоронили заживо? Такое бывает. Человек впадает в летаргический сон, все думают, что он мёртв…

Сел на кровати. Нокс поднял голову, посмотрел на него жёлтыми глазами. Он лёг обратно. Закрыл глаза. Попытался заснуть. Но перед внутренним взором стояла картина: Алисия в гробу, под землёй. Холодная. Одинокая. Может быть, она царапает крышку гроба изнутри, кричит, зовёт на помощь…

Вскочил снова. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Руки дрожали. Некромантия — это зло. Церковь права. Мёртвые должны оставаться мёртвыми. Но другой голос, глубже, темнее, шептал: А почему? Кто это решил? Почему смерть — это окончательно? Если у тебя есть сила изменить это — разве ты не обязан ей воспользоваться?

Он встал, прошёлся по комнате. Три шага до стены, разворот, три шага обратно. Половицы скрипели под босыми ногами.

Она была так молода. У неё была вся жизнь впереди. Это несправедливо. Остановился у окна. За стеклом — тёмная ночь, только редкие огни в окнах да тусклый свет уличных фонарей. Где-то там, за городской стеной, старое кладбище. И она. Алисия. Он сглотнул. Сам не заметил как, но руки потянулись к одежде, как будто обретя собственный разум. Он оделся машинально — штаны, рубаха, куртка. Старые башмаки. Всё это происходило будто во сне, будто не он управлял своим телом, а кто-то другой.

Нокс спрыгнул с кровати, потёрся о его ноги. В кошачьих глазах было… понимание? Одобрение? Или предостережение?

— Я только проверю, — прошептал Лео сам себе. — Только удостоверюсь, что она… что с ней всё в порядке. Что она покоится с миром.

Тихо, стараясь не скрипнуть дверью, вышел из комнаты. Прокрался мимо спальни родителей. Отец застонал во сне, мать что-то пробормотала. Лео замер, но они не проснулись.

Спустился вниз. В кладовой, среди старых вещей и инструментов отца, нашёл лопату. Взял её в руки. Тяжесть инструмента в руках отрезвляла.

Что я делаю? Это безумие.

Но ноги уже несли его к двери. Нокс скользнул следом, чёрная тень в темноте.

На улице было холодно и сыро. Туман поднимался от реки, окутывая дома призрачной пеленой, над головой висела полная луна, освещая путь. Город спал. Только где-то далеко лаяла собака да скрипела вывеска таверны на ветру.

Лео шёл быстро, стараясь держаться в тени. Лопата оттягивала плечо. В голове была странная пустота, будто все мысли выгорели, осталось только одно желание — дойти. Добраться до неё.

Мимо тёмных домов, мимо закрытых лавок, мимо церкви, где в окнах теплился свет — ночная служба. У городских ворот дремал стражник, прислонившись к стене. Лео прокрался мимо, стараясь не шуметь. Стражник всхрапнул, но не проснулся. За воротами — темнота. Дорога к кладбищу казалась бесконечной. Под ногами чавкала грязь, ветер свистел в голых ветвях деревьев. Где-то ухнула сова. Или не сова — что-то другое, ночное, опасное. На секунду он пожалел что не взял с собой факел или фонарь и тут же отогнал эти мысли — его бы увидели. Хорошо что облаков на небе сегодня нет и луна светит.

Ограда кладбища выросла из тумана внезапно. Ворота были заперты на засов, но Лео знал место, где прутья разошлись — местные мальчишки лазили через дыру, когда на спор ходили на кладбище ночью. Протиснулся, порвав рукав о ржавый металл.

На кладбище было ещё темнее. Туман клубился между могилами, превращая кресты и надгробия в призрачные фигуры. Где-то капала вода. Пахло сыростью, гнилью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным.

Лео брёл между могилами, спотыкаясь о корни и камни. Лопата волочилась по земле, оставляя борозду. Нокс шёл впереди, его глаза светились в темноте, указывая путь.

Вот она. Свежий холмик земли, ещё не осевший. Табличка «А. Л.» покосилась от дождя. Лео остановился. Смотрел на могилу. В груди что-то сжалось, сдавило горло.

Что я делаю? Это же осквернение могилы. Преступление. Грех.

Но руки уже воткнули лопату в землю. Первый ком отлетел в сторону. Второй. Третий.

Копал он неистово, яростно, будто от этого зависела его собственная жизнь. Земля была мокрая, тяжёлая, липла к лопате. Пот заливал глаза, дыхание срывалось. Но он копал, копал, копал.

Алисия. Я иду. Держись. Я спасу тебя.

Яма углублялась. Уже по пояс. По грудь. Руки горели от мозолей, спина ломилась, но он не останавливался. И вот — глухой стук. Лопата ударилась о дерево. Гроб.

Лео упал на колени прямо в яму. Руками смёл остатки земли с крышки. Вот они — грубые доски, инициалы «А. Л.». Дрожащими пальцами нащупал край крышки, стараясь не думать ни о чем, потому что думать было слишком страшно. Дёрнул. Доски были прибиты наспех, гвозди входили неглубоко. Поддалось. Ещё усилие. Ещё.

Крышка отошла с протяжным скрипом. В гробу, на белой — когда-то белой — подушке, лежала Алисия. В свете полной луны она казалась живой, как будто только что закрыла глаза и уснула. Лицо бледное, восковое. Она была одета в простое серое платье, видимо, потому что Церковь запретила ее отпевать. Его пальцы сами собой потянулись к ее лицу.

— Алисия, — прошептал Лео. — Алисия, это я. Лео. Я пришёл за тобой. — пальцы коснулись щеки. Холодная. Как камень. Нет, даже как лед. Она мертва, это несомненно. Мертва. Он опустил голову, чувствуя, как беспредельное горе заливает его существо. Если бы он мог бы, то сейчас запрокинул бы головы и завыл на луну, отчаянно и протяжно. На что он надеялся? Что она все еще жива, что это все — лишь кошмар, что она поднимет голову и все узнают, что она просто сознание потеряла и вовсе не собиралась с собой покончить и Церковь ее снова приняла бы в свое лоно, а она сама — вернулась бы в Академию и они могли бы наконец встречаться в библиотеке по средам?

— Проклятье! — он ударил кулаком в рыхлую, раскопанную землю: — проклятье! Вернись, Алисия! Я тебя прошу! Это все — ложь! Я не верю! Отказываюсь верит! Аааа! — слезы закончились, поэтому он больше не плакал. У него не осталось больше сил.

Сколько времени он просидел вот так — на коленях над раскопанной могилой — он и сам не знал. Час? Два? Где-то звонко каркнул ворон, и он очнулся от забытья. Край неба заалел, предвещая скорую утреннюю зарю… надо было вставать. Нужно было идти в таверну, а сперва домой. И… нужно было закопать могилу. Алисия мертва, ее уже не вернуть.

Он медленно выпрямился и поискал взглядом свою лопату. Нашел ее, взял в руки и сделал шаг к раскопанной могиле и открытому гробу из некрашеных досок. Столкнулся с серьезным взглядом васильковых глаз.

— Алисия… Ты… ты жива⁈

Глава 8

Глава 8

Они были всё те же — васильковые, с тонкими золотистыми прожилками у зрачка, которые Лео помнил с детства. Но в них не было ничего. Никакого узнавания, никакой искры жизни. Просто стекляшки, отражающих бледный свет предрассветной луны.

— Алисия? — прошептал Лео, и его голос дрогнул. — Алисия, это я. Лео. Ты меня слышишь?

Она смотрела на него, не моргая. Даже не сквозь него — просто смотрела, как смотрит статуя или портрет на стене. Лео протянул дрожащую руку, замер, не решаясь. Сглотнул и все же коснулся её щеки. Кожа была холодной и гладкой, как полированный мрамор. На ощупь — почти как живая, но без того едва уловимого тепла, что исходит от живого человека.

— Это же я. — сказал он. Почему-то он не мог оставить ее вот так — лежать в гробу. Это было бы… неправильно. Но что делать?

— Встань пожалуйста. Алисия. — сказал он, не зная что делать. Но и хватать ее за руки или… за другие части тела — было бы невежливо. Невежливо? О чем он думает⁈

Она подчинилась. Движение было плавным, текучим, но в нём было что-то неправильное. Слишком точное, слишком выверенное. Она не оперлась на край гроба, как сделал бы живой человек. Просто поднялась — спина идеально прямая, руки вдоль тела. Серое погребальное платье, простое и грубое, зашелестело. На подоле виднелись пятна от земли и влаги, левый рукав порван у плеча — видимо, когда опускали в могилу.

Она встала в гробу и замерла. Неподвижно как мраморная статуя. Он сглотнул, глядя на нее. Вся ситуация была какой-то нереальной, раскопанная могила, девушка, стоящая в гробу на ее дне, бледные лучи раннего утреннего солнца, все еще висящая в небе полная луна, рыхлые комья грязи, разбросанные вокруг надгробья, рукоятка лопаты, торчащая из груды земли.

У него изо рта шел пар — по утрам уже было прохладно, но он не замечал холода, не чувствовал этого. Рассвет в Вардосе наступал стремительно и если он не поторопится, то… то какая-нибудь молочница, которая с утра везет молоко и простоквашу через городские ворота — увидит его, ведь одна из тропинок ведет мимо старого кладбища. А если его заметят…

— Пожалуйста, вылезай оттуда, — умоляюще просит он, наклоняясь чтобы подать девушке руку. Алисия вскидывает голову и начинает двигаться.

Лео ожидает, что она будет карабкаться, схватится за его руку, все же яма была глубокой. Вместо этого Алисия присела, оттолкнулась — и выпрыгнула одним движением. Приземлилась рядом с ним бесшумно, только чуть качнулись полы платья. Ни тяжёлого дыхания, ни усилия на лице. Ничего.

Нокс, всё это время сидевший на краю соседней могилы, встал. Его чёрная шерсть топорщилась вдоль хребта, хвост был напряжён, как струна. Но он не шипел, не убегал. Медленно, осторожно обошёл Алисию по кругу, принюхиваясь. Потом сел между ней и Лео — не агрессивно, но настороженно. Защищая.

— Господи, — выдохнул Лео. — Что я наделал?

Нужно было действовать быстро. Небо на востоке уже начинало светлеть, переходя из чернильно-чёрного в грязно-серое. Скоро рассвет, скоро проснётся город. Если их увидят…

— Помоги мне, — сказал он Алисии, спускаясь обратно в яму. — Нужно закрыть гроб.

Крышка была тяжёлой, из сырого дерева, разбухшего от влаги. Лео пытался поднять её, но руки дрожали от усталости и нервного напряжения. Доски скользили в ладонях.

Алисия спрыгнула вниз — снова это идеальное, нечеловеческое движение — и подняла крышку одной рукой. Просто взяла за край и подняла, как поднимают лист бумаги. Аккуратно положила на место, даже подровняла, чтобы края совпали.

— Теперь наверх, — скомандовал Лео.

Они работали молча. Лео бросал землю лопатой, стараясь не думать о том, что засыпает пустой гроб. Алисия помогала руками, сгребая комья земли с краёв. Её тонкие пальцы двигались механично, размеренно. Под ногтями чернела могильная грязь, но она не обращала внимания. Не морщилась от холодной влажной земли, не отряхивала ладони.

Платье на коленях промокло насквозь — она стояла на коленях прямо в грязи. Волосы, когда-то аккуратно уложенные для погребения, растрепались. Одна рыжая прядь прилипла к щеке, но она не отбросила её. Просто продолжала работать, пока Лео не сказал: «Достаточно.»

Могила выглядела нетронутой. Ну, почти. Земля была слишком рыхлой, слишком свежевзрытой. Но в предрассветных сумерках это было незаметно.

— Идём, — Лео взял её за руку. Пальцы были ледяными, но сухими. Не потели, как у живого человека от волнения или работы. — Нужно уйти отсюда.

Они пробирались окраинами города. Нокс шёл впереди, выбирая самые тёмные переулки, огибая редкие фонари. В бедных кварталах освещение было скудным — масло стоило денег, а городская казна экономила на окраинах. Только у перекрёстков горели коптящие факелы, да и те наполовину погасли.

Воздух был сырым, пахло речной тиной и помоями — ночные горшки выливали прямо на улицу, несмотря на запреты магистрата. Где-то вдалеке залаяла собака, потом другая. Лео вздрогнул, но псы лаяли не на них — просто перекликались в предрассветной тишине.

Алисия шла рядом, не отставая и не забегая вперёд. Её шаги были бесшумными — босые ноги ступали точно, огибая лужи и мусор не потому, что она их избегала, а просто по инерции движения. Серое платье делало её почти невидимой в предрассветных сумерках.

У «Трёх Башен» горел свет — таверна работала всю ночь, пока были пьющие. В окне мелькнула чья-то тень. Дверь распахнулась, и на улицу вывалился Бринк Кожан. Его кожаная куртка была расстёгнута, рубаха выбилась из штанов. Он покачивался, держась за косяк.

— Эй! — Бринк прищурился, вглядываясь в полумрак: — поваренок, это ты чего ли? Чего это ты…

Он сделал несколько неверных шагов вперёд. От него несло перегаром и кислым потом. Маленькие заплывшие глазки остановились на Алисии.

— А это кто? Девка какая-то…

Лео схватил Алисию за руку и потянул в боковой переулок. Сердце колотилось так громко, что казалось, весь город услышит. Они прижались к стене, к холодному влажному камню, пахнущему плесенью и мочой.

— Эй, куда делись? — Бринк вышел на середину улицы, покачиваясь. — Мерещится, что ли? Точно видел… кого-то… кого?

Он потёр глаза кулаком, рыгнул, повернулся и поплёлся обратно в таверну, бормоча:

— Надо меньше пить… уже черте-что мерещатся… хотя девка ничего такая была, рыжая да ладная…

Лео выждал, пока хлопнет дверь таверны, и только тогда выдохнул. Ладони были мокрыми от пота, рубашка прилипла к спине.

— Пойдём, — прошептал он. — Быстрее.

Дом сгорел три года назад. Старый Мюллер, ростовщик, жил там с женой и дочерью. Говорили, должник поджёг из мести. А может, сам Мюллер неосторожно обращался со свечой — он любил выпить. Так или иначе, старый Мюллер сгорел вместе с домом, а его жена и дочка после трагедии переехали в Зильберштадт. Собрали то, что не сгорело и первым же торговым караваном двинулись на запад.

С тех пор дом стоял заброшенный — обугленные стены, провалившаяся крыша, во дворе росли сорняки в человеческий рост. Местные обходили его стороной, крестясь. Говорили, по ночам там слышны стоны и видны огни. Местечко внутри городских стен всегда ценилось выше, чем за ними и если бы вдова Мюллера решила продать участок с домом — там бы уже построились какие-нибудь деревенские из-за стены. Однако почему-то участок с сгоревшим домом так и стоял заброшенным.

Идеальное место, чтобы спрятаться.

Вход в подвал был с заднего двора, скрытый за грудой обугленных балок. Лео отодвинул доску — она была лёгкой, обугленной, крошилась в руках, оставляя чёрные следы на ладонях. Провал вёл вниз, в темноту. Пахло гарью, даже спустя годы. И ещё чем-то — затхлым, подвальным, заплесневелым.

— Спускайся, — сказал он Алисии.

Она шагнула в провал, не глядя под ноги. Споткнулась, но приземлилась на ноги с кошачьей грацией. Лео спустился следом, осторожно, цепляясь за края. Нокс спрыгнул последним.

Подвал был большим — старый Мюллер хранил здесь товары, которые брал в залог. От богатств ростовщика ничего не осталось, что не сгорело в огне пожара и не увезли с собой вдова и дочь — растащили после. В углу капала вода — то ли грунтовые воды, то ли протекала канализация с соседней улицы. В нос ударил запах плесени, сырости и чего-то приторно-сладкого — возможно, где-то сдохла крыса.

Единственный источник света — узкое окошко под потолком, забитое досками. Сквозь щели пробивались тонкие лучи предрассветного света.

— Сядь, — сказал Лео Алисии, указав на перевёрнутый ящик. Он уже понял, что она выполняет прямые указания не задумываясь и не подвергая их сомнению.

Она села. Спина прямая, руки на коленях, взгляд устремлён в пустоту. В полумраке её лицо казалось восковой маской. Ему стало немного полегче, подсознательно он боялся, что ящик не выдержит, что треснет под ней и тогда он совершенно точно будет знать, что вот это существо — не Алисия. Не та, кто улыбался ему в библиотеке, а что-то непонятное и страшное, пришедшее с Той Стороны и использующее это тело для того, чтобы… чтобы что?

Он еще раз взглянул на нее, словно бы в первый раз увидел всю сцену со стороны — подвальное помещение, пробивающиеся через остатки окна ранние лучи рассветного солнца, красивая бледная девушка с бесстрастным лицом и красными волосами в простом погребальном платье, босиком и с непокрытой головой. Ее ступни были грязными от похода по улицам города, ее руки были грязными, под ногтями виднелась траурная каемка от кладбищенской земли. На щеке тоже оставался грязный след, словно художник кистью взмахнул.

И он напротив — одетый в рабочую одежду, стоящий перед ней с пустыми руками… как с пустыми руками⁈ Он вдруг понял, что забыл на кладбище лопату, отцовскую лопату с кривым черенком! Его найдут! Сперва найдут лопату, а потом… потом найдут и его!

— Спокойно. — сказал он сам себе вслух: — спокойно. — но спокойствие не приходило. В голове сразу же всплыли картинки пылающего на центральной площади костра и истошно кричащей из него ведьмы. А ведь до костра инквизиторы обязательно дознание вести будут, добрые люди говорят, что дознание без пыток что свадебная ночь без невесты. «Стальная Дева», раскаленные щипцы, иголки под ногти, дыба, «Сапоги Святого Иеронима», никто такое не вынесет, оставшись в здравом уме! Нужно бежать! Бежать из города! Собрать вещи, деньги и бежать. Куда? В леса.

Как именно жить и чем питаться в лесах, особенно в преддверии зимы Лео не знал. Браконьерство наказывалось вплоть до повешения, все окрестные леса принадлежали барону Хельмуту фон Вардосу, там ходили егеря и каждое дерево на учете было. Это разве что далеко на севере и востоке есть дикие, по-настоящему дикие леса, где и потеряться можно, леса и горы. Но не рядом с Вардосой, у них тут и гор нормальных нет и ущелий. Угораздило же его лопату забыть.

Спокойно, думает он, спокойно, ничего еще не решено. Когда в последний раз инквизицию в городе видели? В глубоком детстве, как раз когда он тот костер на площади увидел. С тех пор вот уж лет десять никого не жгли, даже если кто еретические книги читал. Чего только вольнодумцы в Академии стоят, никто же их не преследует, а ведь в библиотеке Академии книги есть и про малефиков и про некромантию и…

Точно! Ему нужно изучить эти книги. Понять, что именно произошло. Может быть, тогда удастся все это уладить. Он снова взглянул на Алисию. Она все так же сидела на деревянном ящике, неподвижно словно статуя.

— Как тебя зовут? — спросил Лео, присев перед ней на корточки, решив вести себя как ученый, а не как крестьянин из деревни с глупыми суевериями в голове. Он обучался в Академии и совершенно точно знает, что чудес не бывает, а все природные явления могут быть объяснены с научной точки зрения. Вон сколько времени люди считали, что дождь с небес — это божья моча, а теоретики от магии выяснили что избыток потенциалов водной магии компенсируется недостатком магии земли в конкретной местности, что и вызывает вытягивание влаги над поверхностью, каковая и превращается в дождь. И все, никаких чудес. Точно так же и тут — он совершил ошибку, поднял тело Алисии, но не вернул ее душу, ее душа… не хотелось верить, что она действительно в аду, может быть все же в Лимбе чистилища. Во всяком случае ее сейчас в теле нет. Можно ли вернуть душу в тело? И если да, то каким образом? А если это невозможно, то что делать с… телом? Можно ли ее похоронить или она выберется ночью и начнет людей есть? С ее силой вылезти из могилы трудностей не представит.

— Как тебя зовут? — повторил Лео и ожидаемо не получил ответа. Что же… она реагирует на прямые приказы, а значит…

— Повтори за мной: меня зовут Алисия.

— Меня зовут Алисия, — голос был её, но какой-то бесцветный, слишком уж ровный и спокойный без интонаций. Как эхо. Он подумал что живая, настоящая Алисия никогда так не говорила, она всегда улыбалась, а ее речь звучала так, словно бы горный ручеек в лесу серебряным колокольчиком звенел.

— Кто я? — Лео указал на себя. — Ты знаешь, кто я?

Она смотрела на него, не мигая. В подвале было холодно, Лео видел собственное дыхание, ранним утром все еще было холодно, с каждым выдохом перед носом образовывалось легкое облачко пара. У нее такого облачка не было. Она не дышала. Она могла говорить, но… как?

— Хорошо. Сиди здесь. Не двигайся. Жди меня. Понимаешь? Сиди здесь и жди. — говорит он, вставая. Ему нужно идти, уже утро, если он не вернется домой, не появится в таверне — его спохватятся. Меньше всего ему нужно привлекать к себе внимание, он и так наследил более чем достаточно, лопату на кладбище оставил. Рядом с могилой! Идиот.

— Нокс, — позвал он кота. — Останься с ней. Сторожи.

Кот мяукнул — низко, утвердительно — и уселся напротив Алисии, не спуская с неё жёлтых глаз.

Дорога до таверны казалась бесконечной. Город уже просыпался — пекари растапливали печи, запах свежего хлеба мешался с вонью помоев. Молочницы тащили тяжёлые крынки, позвякивая медными ковшами. У колодца собрались служанки — набирали воду и сплетничали.

— Слыхали? Нинка из Крыжовиц, толстая молочница с бородавкой с утра баяла, что на старом кладбище мертвяки из могил встают!

— Да что ты брешешь Баська? Она всего одну могилу и видела, что разрыли. Небось опять студизиосы из Академии для опытов своих выкопали. На старом кладбище-то неотпетых хоронят, так они и таскают.

— А я слышала, что не для опытов! Как девку молодую да ладную схоронят — так они и выкапывают! Разденут и ну ножами резать! И непотребности творить. Похоть свою ублажать.

— Тьфу на тебя, Марженка, скажешь же гадость! Она же мертвая.

— Кому-то и мертвая девка сойдет. Они ж там у себя в кельях учебных поди и живых-то толком не видели!

— И то верно, намедни же какую-то молодуху там схоронили, говорят ладная была. И куда Церковь смотрит?

— Святым отцам серебро глаза застит, а у Академии чай денежки водятся…

— А то говорят, что по ошибке схоронили — живая она еще была, вот и выбралась!

— Дура ты, Марженка! Тебя землей прикопать в человеческий рост, как ты выберешься?

Лео ускорил шаг, стараясь не слушать. В горле стоял ком. В «Трёх Башнях» уже вовсю кипела утренняя работа. Вильгельм рубил мясо для похлёбки — тяжёлый тесак взлетал и опускался с глухим стуком. На его кожаном фартуке виднелись свежие пятна крови и жира. Маришка протирала столы, напевая что-то под нос. Её белый чепец съехал набок, открывая растрёпанные каштановые кудри.

— Явился! — рявкнул Вильгельм, не поднимая головы от разделочной доски. — Где тебя черти носили? Из-за тебя растопку пришлось самому делать. Дрова лишние ушли.

— Не спалось, — пробормотал Лео, натягивая фартук. Ткань была жёсткой от засохших пятен, пахла прогорклым жиром и была покрыта бурыми пятнами.

— Не спалось ему, — проворчал повар: — небось с девкой, где шлялся. Поддай-ка жару в печи, я не стал много поленьев класть, это твоя работа — дрова экономить. Как справишься — дуй за хлебом и воду натаскай. Маришке в зале помоги. Сегодня опять полный зал наемников… ох, не к добру это, чует мое сердце…

В общем зале уже сидело несколько ранних посетителей. Торговец в поношенном кафтане с потёртым меховым воротником макал хлеб в миску с похлёбкой и вещал:

— Точно вам говорю, тело украли! Утром глядь следы видели. Закопать-то закопали, да только сразу видно что раскапывали ночью, да и лопата рядом лежит!

— Да кому оно надо? — отозвался его собеседник, тощий писец с чернильными пятнами на пальцах: — кому тело мертвое нужно? Мертвецы денег не стоят, это ж не товар какой…

— Как это не стоят? Некроманты за свежий труп золотом платят! Для ритуалов своих. Али вон, студенты с целительского, для вскрытия в анатомическом театре.

— Каких ещё ритуалов? — вмешался стражник у стойки. На его кольчуге потускнел герб города, левый наплечник был заштопан грубыми стежками: — Некромантия между прочим святым престолом в Альберионе вне закона объявлена и анафеме подвергнута.

— Ну да, конечно, — торговец понизил голос: — да только все ее пользуют. Вон у короля Арнульфа поговаривают цельная рота таких некромантов. И ниче, святой престол, молчит.

В дальнем углу за большим столом расположились наёмники из «Чёрных Пик». Лео узнал нескольких — здоровяк Грюнвальд с рыжей бородой лопатой, тощий Маркус по прозвищу Вобла, старый Пауль с обрубленным ухом. Они пили разбавленный эль и обсуждали новости.

— Брехня всё это про роту некромантов, — говорил Грюнвальд, отхлебывая из кружки. На его небритой щеке виднелся свежий шрам. — Я в армии Арнульфа служил два года назад. Там только один некромант был, и тот хилый. Мог десяток мертвецов поднять, не больше.

— Десяток — это уже немало, — возразил Маркус. — Представь: ты врага завалил, а он встаёт и опять на тебя прёт. И потом, поднятый мертвяк сильнее чем при жизни был, да и дерется не в пример… потому как за жизнь свою не опасается. Знаешь, как раздражает, когда твой противник о своей защите не беспокоится, а встречный удар вместо того наносит? Любой мечник сперва о защите должен думать, а уж потом об атаке, а эти… — он машет рукой: — терпеть не могу с мертвяками драться.

— Некромант мертвяков долго держать не может, кто-то и несколько минут не сдюжит, — говорит Грюнвальд: — продержись немного, а там они уже рассыпаются в труху. Видел я это. Мы как-то отбивали обоз у баронских. Их некромант поднял наших убитых против нас. Страшно было, не спорю — видеть, как твой товарищ, которого час назад стрелой в глаз убили, на тебя с мечом прёт. Но однако же быстро выдохся магикус у них. И все, посыпались мертвяки, а Ледащий Вик тому некроманту пузо мечом проткнул, так тот и помер.

— А я слыхал, — вмешался Пауль, почёсывая обрубок уха, — что в старые времена некроманты могли мертвецов годами держать. Целые армии нежити водили за собой.

— В старые времена и драконы летали, — усмехнулся Грюнвальд. — Только вот где они теперь?

За соседним столом две прачки обсуждали городские новости. Старшая, с красными от работы руками и седыми висками, наклонилась к младшей:

— А Марта, дочка булочника, вчера замуж вышла! За того кузнеца, что на Кривой улице.

— За хромого Ганса? — удивилась младшая. — Так она ж красавица, а он…

— Зато с деньгами! И дом свой, и лавка. А красота — дело наживное, состарится — и вся красота. А кузница — она навсегда и деньги приносить будет…

— Говорят, она не хотела, отец заставил…

— А куда ей деваться? Двадцать пять лет, старая дева уже. Радоваться должна, что хоть хромой взял. Кузница опять-таки…

Дверь таверны распахнулась. Вошёл Бринк. Выглядел он скверно — лицо серое, глаза красные, щетина топорщилась во все стороны. На лбу виднелась свежая ссадина — видимо, упал по дороге домой.

— Эля! — рявкнул он, плюхаясь на лавку. — И похлёбки. Башка трещит.

Лео принёс кружку и миску. Старался не смотреть в глаза.

— Эй, Штилл, — Бринк прищурился. — Это ты ночью был? С девкой какой-то?

— Не знаю, о чём ты, — буркнул Лео.

— Да ладно тебе! Видел я вас. Девка рыжая, в сером платье. Хотя… — Бринк потёр лоб. — Может, и правда примерещилось. Нажрался я вчера как свинья. Мертвецы уже мерещатся, представляешь? Девка как из могилы вылезла — бледная, платье как саван…

— Допился, — фыркнул Грюнвальд с соседнего стола. — Скоро чертей увидишь.

— Да пошёл ты!

Наёмники заржали. Бринк обиженно уткнулся в кружку.

В таверну вошли новые посетители — купец с охраной, несколько ремесленников, двое студентов Академии. Разговоры становились громче, смешивались в общий гул.

— … Арнульф уже у Речных Ворот стоит…

— … по два серебряных за фунт муки просят, грабёж!..

— … говорят, барон Хельмут удваивает жалование стражникам…

— … а жена мельника с конюхом спуталась, муж застал, такое было!..

— … Церковь отзывает инквизиторов в Альберио, война-то на носу…

Лео работал механически — наливал эль, носил миски, протирал столы. Руки делали привычную работу, а мысли были там, в подвале. Сидит ли она всё ещё неподвижно? Не нашёл ли её кто-нибудь?

— Эй, парень! — окликнул его один из новых наёмников, детина с бычьей шеей и маленькими глазками. На его кожаной куртке красовались заплатки, а из-за пояса торчала рукоять длинного ножа. — Правда, что у вас лучшая похлёбка в городе?

— Вильгельм хорошо готовит, — кивнул Лео.

— А правда, что он в похлёбку кошатину добавляет? — ухмыльнулся наёмник. — Для вкуса?

— Неправда. Только свинина и говядина.

— А крысятина?

— Тоже нет.

— Жаль, — вздохнул наёмник. — Крыса, знаешь ли, если правильно приготовить, вкуснее кролика. Особенно откормленная подвальная.

Его товарищи захохотали. Лео поспешил отойти.

У окна расположился Курт Ронингер. Командир «Чёрных Пик» пил медленно, маленькими глотками. Его серые глаза внимательно изучали зал. Рядом сидел его помощник — одноглазый Штефан по прозвищу Щука.

— Народ нервничает, — негромко говорил Штефан. — Война вот-вот начнётся, а барон всё тянет с решением. К кому присоединиться — к Арнульфу или остаться верным Гартману?

— Барон умный, — ответил Курт. — Выждет, пока короли друг друга ослабят, потом примкнёт к победителю. А мы получим золото в любом случае.

— Если доживём.

— Доживём. У меня нюх на то, чью сторону занять.

Курт поднял глаза, встретился взглядом с Лео. Секунду смотрел внимательно, изучающе. Потом кивнул — короткий, почти незаметный кивок — и отвернулся.

День тянулся бесконечно. Лео то и дело поглядывал на дверь, ожидая, что вот-вот ворвётся стража с криками: «Мы нашли воскрешённую! Где некромант?»

Но никто не врывался. Только обычные посетители, обычные разговоры.

К обеду в таверне стало совсем шумно. Вильгельм орудовал на кухне, Маришка едва успевала обслуживать столы. Её белый передник уже покрылся пятнами от похлёбки и эля.

— Лео! — крикнула она. — Помоги отнести заказ к дальнему столу! У меня руки заняты!

Лео взял поднос с мисками и понёс через зал. Проходя мимо стола наёмников, услышал:

— … новое оружие у них видели. Какие-то метательные машины, камни кидают. Не магикусы а именно машины.

— Да ладно! Такого не бывает!

— Клянусь! Сам видел. Стену пробивают с одного удара.

— Если это правда, нам хана. У барона таких машин нет.

— Зато у него есть мы, — ухмыльнулся Грюнвальд. — «Чёрные Пики» стоят десяти обычных рот.

— Не зазнавайся. Мертвец ты точно такой же, как все остальные.

Слово «мертвец» резануло слух. Лео едва не выронил поднос.

Наконец, ближе к вечеру, когда основной поток посетителей схлынул, Вильгельм отпустил его:

— Ступай, выглядишь хреново. Завтра чтоб был как огурчик!

Лео снял фартук, бросил его на крючок. Выскользнул из таверны, стараясь не привлекать внимания.

Город жил обычной вечерней жизнью. Лавочники закрывали ставни, матери звали детей домой, стражники зажигали факелы на перекрёстках. У церкви толпился народ — вечерняя служба. Колокол гудел низко и протяжно, призывая к молитве.

Лео купил хлеба в пекарне — по привычке, хотя понимал, что Алисия не ест. Булочник, толстый Отто с вечно красным от жара печей лицом, заворачивал буханку в тряпицу:

— Слыхал про дочку торговца? Жуть какая! Тело украли!

— Да, слышал, — буркнул Лео.

— Я вот думаю — может, и к лучшему? Девка-самоубийца, грех на ней. Пусть лучше некромант заберёт, чем в неосвящённой земле гнить.

— Некромантов не существует.

— Это ты так думаешь! А я вот знаю точно — существуют! Мой дед рассказывал, как в его время некромант целую деревню мертвецов поднял. Правда, потом Церковь его сожгла, но факт остаётся фактом. Так что ты очевидное-то не отрицай! — поднимает Отто толстый как сосиска палец.

Лео расплатился и поспешил уйти.

Подвал встретил его тишиной и темнотой. Сердце ёкнуло — что, если она ушла? Что если кто-то нашёл?

Но нет. Алисия сидела точно там же, в той же позе. Будто и не двигалась весь день. Нокс лежал напротив, свернувшись клубком, но при появлении Лео поднял голову.

— Я… вот. — сказал он, опуская руки и чувствуя себя глупо и неловко: — я поесть принес. Как ты тут?

Молчание. Он откашлялся. Начал говорить с ней, так как будто ничего и не случилось. Рассказал о том, что мука подорожала и что весь город говорит о том, что барон Хельмут все же не усидел на двух стульях и теперь Арнульф со своей армией, которая у Зильберштадта стояла лагерем — выдвинулся к Вардосе, а в городе продовольствия на два месяца осады разве что хватит и то, если беженцы с окрестных деревень не сбегутся. О том, что на верфи сказали его отцу что тот может выходить на работу, видать пожалел его мастер, потому как отец на хорошем счету был, теперь вот учится левой рукой топором владеть, а еще в гильдии кузнецов ему обещали протез на руку справный сделать, так чтобы и при работе в помощь, да и в быту. О том, что Марта, которая Второй Круг магии взяла — хорошие слова про нее говорила и… он вздохнул.

— Она же единственная из всей Академии к тебе на похороны пришла. — сказал он, стараясь не встречаться с холодным взглядом васильковых глаз: — вроде же все тебя там обожали, а как до дела дошло… только она и пришла.

Алисия не ответила. Она никогда ничего не отвечала. Исполняла приказы, но не более. Что же мне с ней делать, подумал Лео, как дальше жить?

— Ого! А кто это тут у нас? — послышался голос сзади. Кот Нокс выгнул спину дугой и зашипел. Лео замер на месте, вдоль спины пробежали мурашки. Его нашли!

Глава 9

Глава 9

— Ого! А кто это тут у нас? — послышался голос сзади.

Кот Нокс выгнул спину дугой и зашипел. Лео замер на месте, вдоль спины пробежали мурашки. Его нашли! Он медленно обернулся. В углу подвала, стоял Безумный Вилли — так его звали в квартале. Настоящего имени никто не помнил. Спутанные седые волосы свисали грязными космами, в них запутались соломинки и какой-то мусор. Борода, вернее то, что от неё осталось, была покрыта засохшей слюной и остатками пищи. Одежда — бесформенные лохмотья неопределённого цвета, местами порванные, местами заштопанные грубыми стежками. На босых ногах виднелись язвы и струпья.

В одной руке он держал огарок свечи, пламя которой дрожало, отбрасывая пляшущие тени на стены подвала. Второй рукой он тыкал в сторону Алисии, и палец его трясся — то ли от возбуждения, то ли от болезни.

Боже, какой я дурак, подумал Лео, ну конечно же подвал в сгоревшем доме в преддверии холодов никогда не будет пустовать, конечно же тут обосновались какие-нибудь бездомные, вон и тряпье в углу, наверняка постель, тут его логово. Видимо его тут не было прошлой ночью, но сейчас он вернулся и увидел их. В голове замелькали мысли, нужно было что-то делать, но что?

— Мертвая! — заорал Безумный Вилли так громко, что Лео вздрогнул. Голос был хриплый, надтреснутый, но невероятно громкий. — Мертвячка встала! Я видел! Видел как ее в землю клали!

— Тише, пожалуйста… — начал Лео, делая шаг вперёд, но Вилли отшатнулся, размахивая свечой так, что воск брызнул на пол.

— Демоны! Исчадия ада! — Безумный начал биться головой о деревянную балку, не переставая кричать: — некромант, люди добрые! Святая Матильда спаси и сохрани!

Лео попытался подойти ближе, протягивая руки в успокаивающем жесте, мысли металисб у него в голове как испуганные птицы:

— Вилли, послушай, это не то, что ты думаешь…

Но сумасшедший не слушал. Он запрокинул голову и завыл, как раненый зверь:

— МЕРТВЫЕ ИДУТ! КОНЕЦ СВЕТА! ГОСПОДЬ НАС ПОКИНУЛ! ИНКВИЗИЦИЯ! ОГООООНЬ!

Он швырнул свечу в Алисию — та даже не пошевелилась, когда огарок ударился о её плечо и упал на пол, продолжая гореть. Потом схватил обломок доски и замахнулся.

— ВСЕХ СЖЕЧЬ! ОГНЕМ ОЧИСТИТЬ! ВЕДЬМА! ВЕДЬМААА!

Сердце Лео колотилось как бешеное. Сейчас на крики сбежится весь квартал. Стража. Священники. Инквизиция. Он представил себя на костре, представил, как пламя лижет ноги, как кожа пузырится и чернеет…

— Останови его! — крикнул Лео Алисии. — Заставь замолчать! Быстро!

Он не думал о последствиях. Не думал о том, что именно она сделает. Думал только об одном — прекратить эти крики, пока не поздно.

Алисия пошевелилась. Это было похоже на то, как оживает статуя — одно мгновение она сидела неподвижно, в следующее уже двигалась. Не вставая, не готовясь — просто в один миг была там, а в другой — здесь.

Безумный Вилли даже вскрикнуть от боли не успел. Тонкая женская рука обхватила его горло, пальцы сомкнулись с такой силой, что кожа побелела. Вилли попытался закричать, но из горла вырвался только хрип.

— Мертвая… трогает… холодная… как лёд… — прохрипел он, глядя безумными глазами прямо в лицо Алисии. В его взгляде не было страха — только какое-то извращённое торжество, словно он всю жизнь ждал подтверждения своим безумным видениям.

Хруст был негромким, но в тишине подвала прозвучал как удар грома. Шея Безумного Вилли сломалась, голова неестественно откинулась назад. Из горла вырвался последний хрип — не крик, не стон, просто выход воздуха из лёгких. Тело обмякло.

Алисия разжала пальцы. Труп рухнул на пол с глухим стуком. Голова лежала под невозможным углом, безумные глаза всё ещё были широко раскрыты, но в них уже не было ничего — ни безумия, ни жизни.

Алисия развернулась и спокойно вернулась на свой ящик. Села в точно такую же позу — спина прямая, руки на коленях, взгляд в пустоту. Будто ничего и не произошло. Будто она не только что убила человека голыми руками.

В подвале повисла оглушающая тишина. После криков Вилли она казалась почти осязаемой, давила на уши. Лео стоял, не в силах пошевелиться, глядя на труп. Где-то в углу капала вода — кап, кап, кап — мерно, монотонно. Нокс тихо мяукнул и подошёл к телу, обнюхал, потом отошёл и сел рядом с Лео, прижавшись к его ноге.

Лео прислушался. Никаких звуков снаружи — ни топота ног, ни криков, ни голосов. Может, никто не услышал? Дом стоял на отшибе, соседние дома были далеко, а в подвале звук глушился…

Он медленно подошёл к телу, опустился на колени. Безумный Вилли лежал на спине, раскинув руки. Лохмотья задрались, обнажая покрытые язвами ноги. Из приоткрытого рта вытекла струйка слюны.

Лео вспомнил этого человека живым. Да, он был безумен. Да, он кричал на прохожих, кидался камнями в детей, справлял нужду прямо на улице. Но он был частью квартала. Все знали Безумного Вилли. Иногда ему подавали милостыню — кусок хлеба, пару медяков. Зимой кто-нибудь из добрых горожан приносил ему старое одеяло или рваный плащ.

Говорили, что когда-то он был учёным человеком, даже грамоту знал. Но потом случилось что-то — то ли жену с детьми чума забрала, то ли на войне что-то увидел такое, от чего разум помутился. Так или иначе, последние лет десять он жил на улице, бормоча что-то о демонах, ангелах и конце света.

И вот теперь он лежал мёртвый на полу подвала. Убитый по приказу Лео.

«Я убийца», — подумал Лео, и эта мысль ударила его как пинок в солнечное сплетение. Он приказал, и Алисия исполнила. Быстро, эффективно, без колебаний. Как идеальное оружие. Вот почему некроманты были так нужны на войне.

Он посмотрел на неё. Она сидела неподвижно, и на её лице не было ни тени эмоций. Ни сожаления, ни удовлетворения — вообще ничего. Будто убийство человека для неё значило не больше, чем для живого человека — прихлопнуть муху.

«Что я создал?» — подумал он в сотый раз.

Он стиснул зубы. Спокойно, подумал он, спокойно. Безумного Вилли точно никто искать не будет. Его не было ни у кого в списках, он не платил налоги, не имел дома, у него не было семьи… Если он исчезнет — никто и не заметит. А если…

Лео снова посмотрел на тело. А что, если попробовать? Если получится его поднять — он просто вернётся на своё обычное место у церкви. Будет сидеть, бормотать что-то невнятное, просить милостыню. Кто заметит, что он мёртв? Безумный и при жизни больше походил на ходячий труп.

Это было безумием. Но разве всё происходящее не было безумием с самого начала?

Лео опустился на колени рядом с телом. Положил руки на неподвижную грудь Вилли — под лохмотьями она была холодной, костлявой. Рёбра выпирали, кожа была покрыта струпьями и старыми шрамами.

Он закрыл глаза и попытался воспроизвести то чувство. То самое, что было с Алисией. Когда мир сузился до одного желания — вернуть её. Когда всё его существо кричало от боли и отчаяния.

Ничего.

Он сосредоточился сильнее. Вспомнил ту ночь на кладбище — холодную землю, запах могильной сырости, бледное лицо Алисии в гробу. Вспомнил, как что-то внутри него откликнулось, потянулось к ней…

Ничего.

Лео открыл глаза. Труп лежал неподвижно. Безумные глаза смотрели в потолок, не мигая.

Почему не получается? Он ведь смог с Алисией. Смог с Ноксом в детстве. Почему сейчас… И тут он вспомнил свои уроки в Академии. Профессор Эрих Морау, сухой старик с голосом как скрип несмазанной двери, читал лекцию о некромантии. Это было на первом курсе, профессор читал лекцию по «Общим началам магии».

— Любая магия подчинена общим законам, — говорил профессор. — Это сложнейшее искусство, требующее огромной подготовки. Магикус должен начертить магический круг — на это уходят часы, иногда дни. Круг должен быть идеальным, каждая руна выверена до миллиметра. Одна ошибка — и в лучшем случае ничего не произойдёт, в худшем — заклинание вывернется отдачей по самому заклинателю. Давайте представим себе среднего магикуса огня, скажем… Третьего Круга. Для того, чтобы ударить по замку противника, находящемуся на удалении мили от магикуса — ему сперва требуется подготовить магический круг на земле, нарисовать его и влить в каналы достаточно энергии. После чего, заякорив потоки — произнести заклинание. И только потом стихия откликнется, позволив магикусу отправить огненный шар. Чем мощнее нужно заклинание, тем большего размера требуется магический круг, тем сложнее схемы каналов для потоков энергии, тем больше времени займет заполнение энергией этих каналов… именно поэтому магикусы в обязательном порядке должны быть защищены солдатами. Сам по себе маг в поле не боец, запомните это и не испытывайте иллюзий что вы будете сражаться как герои из легенд и мифов.

Лео помнил, как профессор рисовал на доске сложные схемы — концентрические круги, испещрённые рунами и символами.

— А как же магические дуэли? — выкрикнул кто-то: — маги в состоянии за себя постоять! Если кто подойдет близко, то можно молнию скастовать!

— Молодой человек… — покачал головой профессор: — так называемые «карманные круги», нарисованные на ткани мантии изнутри — позволяют нанести удар очень быстро, но… относительно быстро. По сравнению скажем с полноценным заклинанием и магической печатью в человеческий рост. Но это же отражается и на мощности исходящего заклинания. Для того чтобы заполнить печать размером с ладонь требуется всего несколько мгновений, но, во-первых, такое заклинание будет очень слабым и никого не убьет, разве что поранит. А во-вторых, за эти мгновения опытный ландскнехт вас выпотрошит как рыбу. Магические дуэли больше ребячество, там соперникам дают время на подготовку. Знаете, почему дуэли производятся либо на обычном оружии, либо путем магии, но никогда не бывает смешанных поединков? Да потому что если не давать магу времени чтобы подготовиться, то почти любого мага убьют моментально. При этом подготовленный маг, который залил энергией большую печать, вложил все свои ресурсы в круг магии, произнес заклинание верно и последовательно — страшная сила. Из этого и следует что хороших магов следует беречь, ибо таковой магикус и во время осады замка пригодится и в чистом поле, если позицию верно выбрать да подготовиться. В засаде опять-таки. Ну а в ближнем бою от хорошего мечника куда как больше толку будет. Потому — не зазнавайтесь, будущие магикусы. Вам всем нужны магические круги, ритуалы, печати и заклинания. Такова магия. Любая магия.

— Совсем любая? Даже некромантия или малефика? — не унимался любопытный студент.

— Совсем любая. — вздыхает профессор: — даже некроманты и малефики используют круги и печати. И ритуалы.

Лео помнил ту лекцию, именно тогда профессор объяснил почему магикусы в мантиях ходят — на подкладке мантий зачастую круги магические да печати рисуют, чтобы готовый круг был в быстром доступе, запитай маной и все, только заклинание прочесть, очень время экономит. Почему маги доспехов или мечей не носят — потому что хладное железо как-то энергетические потоки искажает и сфокусироваться сложнее становится. И почему магии без печатей, кругов и ритуалов не бывает.

Но Лео не использовал ничего из этого. Никаких кругов, никаких ритуалов, никаких жертв. Только желание. Отчаянное, всепоглощающее желание… и все. Так он вернул Нокса. Так он вернул Алисию. Он их… любил?

Любил.

Вот оно. Он любил Нокса — кот был его лучшим другом с детства. Он любил Алисию — пусть она никогда не ответила на его чувства, но любовь всё равно жила в его сердце. А Безумный Вилли? Он был просто… никем. Городским сумасшедшим, которого все обходили стороной.

Лео попробовал ещё раз. Положил руки на грудь трупа, закрыл глаза. Попытался вызвать в себе хоть какое-то чувство к этому человеку. Жалость? Сострадание? Вину за его смерть?

Ничего. Внутри была только пустота и страх.

Он отнял руки. Труп остался трупом.

«Может, моя некромантия работает только с теми, кого я люблю?» — подумал Лео. Но тут же возникла другая мысль, более страшная: «А может, для воскрешения нужна не просто магия, а часть души? Что если я отдал часть себя, чтобы вернуть их?»

Он посмотрел на Алисию. Она сидела всё так же неподвижно. Красивая, как и при жизни, но пустая. Оболочка без содержания. Что если он вернул её тело, но душа осталась там, где души мёртвых? В аду, как утверждает Церковь? Или в каком-то ином месте?

Нокс подошёл ближе, обнюхал труп, потом отошёл и сел рядом с Лео. В кошачьих глазах было что-то похожее на понимание. Или Лео это только казалось.

Труп Безумного Вилли лежал на полу. Что с ним делать? Закопать? Но где? Снова идти на кладбище — безумие, там наверняка уже нашли его лопату. Сжечь? Дым привлечёт внимание, да и как жечь труп в подвале? Бросить в реку? Но как протащить его через весь город незамеченным?

Оставить здесь? Но тело начнёт разлагаться. Запах привлечёт крыс, потом — людей. Рано или поздно кто-нибудь спустится в подвал и найдёт…

Лео сел прямо на холодный пол, обхватив голову руками. Он сидел в подвале между двух тел — живой мертвой девушкой, которую любил, и мёртвым сумасшедшим, которого убил своим словом. Некромант, который не может поднять мертвеца, когда это действительно нужно.

«Я не управляю этим даром, — подумал он с горькой усмешкой. — Это он управляет мной. Я даже не понимаю, как это работает».

Может быть, дело действительно не в магии? Может, для настоящего воскрешения нужна связь между душами? И тогда получается, что он может вернуть только тех, с кем связан эмоционально. Но вернуть — не значит оживить. Алисия двигалась, говорила, исполняла приказы, но была ли она живой? Или это просто магия двигала мёртвым телом, как кукловод дёргает за ниточки марионетку?

Нокс потёрся о его ногу, тихо мурлыкнул. Единственное по-настоящему живое существо в этом подвале смерти. Хотя… был ли Нокс по-настоящему живым? Или он тоже был чем-то средним между жизнью и смертью с того дня, когда восьмилетний Лео вернул его?

Лео поднял голову и посмотрел на Алисию.

— Что же ты такое? — прошептал он. — И что же я такое?

Она не ответила. Просто смотрела в пустоту своими прекрасными мёртвыми глазами.

Где-то наверху послышались шаги. Лео напрягся, прислушиваясь. Но шаги прошли мимо, удаляясь. Просто прохожий.

Пока.

Ему нужно идти домой, потом в таверну. Делать вид, что всё нормально. Что он обычный парень, работающий в трактире. Не некромант. Не убийца.

А труп Безумного Вилли так и останется лежать здесь. Может, потом что-нибудь придумается. Или не придумается, и однажды его найдут. И тогда…

Лео встал, отряхнул штаны. На коленях остались тёмные пятна от грязи и чего-то ещё — может, крови.

— Жди здесь, — сказал он Алисии. — Я вернусь. Если кто-то придёт… — он замялся. Что приказать? Убить любого, кто спустится? Но что если это будет ребёнок, играющий в прятки? Или ещё один бездомный, ищущий укрытие?

— Если кто-то придёт — спрячься. Не показывайся. Понимаешь? Спрячься и жди меня.

Алисия не кивнула, не подала знака, что поняла. Но Лео знал — она выполнит приказ.

Он в последний раз оглядел подвал. Алисия на ящике. Труп на полу. Нокс, сидящий между ними. Догорающая свеча Безумного Вилли, брошенная в угол.

«Что если для воскрешения нужна не магия, а душа?» — подумал он, поднимаясь по скрипучим ступеням. — «И что если я отдал часть своей души, чтобы вернуть их? Сколько раз можно разделить душу, прежде чем от неё ничего не останется?»

Но ответа не было. Только серое предрассветное небо над головой и холодный ветер, несущий запах грядущей войны.

Глава 10

Глава 10

Большой зал в укрепленной резиденции барона Хельмута фон Вардоса давно не видел такого скопления народа. Массивный дубовый стол, способный вместить два десятка человек, был завален картами, донесениями разведчиков, списками провизии. Пергаменты лежали стопками, некоторые — наспех исписанные, с кляксами и помарками. На одной карте кто-то углем нарисовал круг вокруг Вардосы и пометил стрелками направления движения вражеских войск.

Горящие факелы в железных держателях вдоль стен создавали тревожные, пляшущие тени. Свечи на столе оплывали, воск стекал по подсвечникам, образуя неровные наросты. Воздух в зале был спертым, пропитанным запахом пота, кожи, металла и страха — того особенного запаха, который появляется, когда много людей собираются вместе, зная, что их ждет война.

За окнами сгущались сумерки. Город внизу постепенно погружался во тьму, только редкие огни в окнах да факелы на перекрестках пробивались сквозь осеннюю мглу. У городских стен, за пределами укреплений, виднелись десятки костров — это были лагеря беженцев. Люди, бежавшие от армии Арнульфа, жались к стенам Вардосы, как птенцы к матери, надеясь на защиту.

Но взгляды притягивали не костры у стен города. Вдали, на горизонте, там, где должны были быть темные силуэты холмов и лесов, полыхали зарева. Одно, второе, третье — как злые глаза в темноте. Это горели деревни. Чьи-то дома, чьи-то жизни.

Зал был переполнен. Помимо тех, кто сидел за столом, вдоль стен стояли секретари, писцы, младшие офицеры городской стражи, несколько мелких рыцарей из окрестных земель. Все они молчали, напряженно ожидая начала совета. В воздухе висело ощущение, что времени почти не осталось, что каждая потерянная минута может стоить городу независимости, а им самим — жизни.

Барон Хельмут фон Вардос сидел во главе стола. Он выглядел утомленным — под глазами залегли темные круги, седые волосы были растрепаны, будто он то и дело проводил по ним рукой. На нем был простой темно-синий камзол без украшений, только серебряная цепь с гербом города на груди. Перед ним лежали свежие донесения разведчиков, края пергаментов еще не успели свернуться.

Он понимал: времени на долгие споры и политические игры больше нет. Армия уже идет. Вопрос не в том, будет ли война — она уже началась. Вопрос в том, выживет ли Вардоса.

Справа от барона сидел командир городской стражи Дитрих Шварценберг — ветеран с глубоким шрамом через всю левую щеку, от виска до подбородка. Шрам был старый, побелевший, но все равно притягивал взгляд. Дитрих был в кольчуге, поверх которой накинут плащ с гербом городской стражи. Его руки лежали на столе, сжатые в кулаки. Он был напряжен — его люди уже несколько дней работали на пределе, усиливая стены, организуя ополчение, патрулируя улицы.

Рядом с Дитрихом расположился Курт Ронингер, Полуночный Волк, командир наемной роты «Черные Пики». Он был единственным в зале, кто выглядел по-настоящему спокойным. Коренастый, не высокий, но широкоплечий, с короткой седой щетиной и маленькими, умными глазами. На нем была простая кожаная куртка, усиленная металлическими пластинами на плечах и груди. Курт видел десятки осад, пережил больше сражений, чем все присутствующие вместе взятые. Для него это был просто еще один контракт, еще одна работа. Только ставки были чуть выше обычного.

Напротив Курта сидел Бранибор Каменски, которого все звали Железная Челюсть — командир «Железных Волков». Огромный мужчина с квадратной челюстью и широкими скулами, родом из северных земель. Его акцент был густым, речь — прямолинейной до грубости. На нем была тяжелая кольчуга, поверх которой висел плащ из медвежьей шкуры. Руки, лежащие на столе, были размером с окорока, покрыты шрамами и старыми ожогами.

Чуть поодаль расположился капитан Райнхольд Мессер, командир «Алых Клинков» — легкой кавалерии. Бывший рыцарь, лишенный титула за дуэль, убившую сына влиятельного барона. Худощавый, с изящными чертами лица, тонкими усами и холодными серыми глазами. Его одежда была дорогой, но практичной — кожаный камзол, усиленный стальными пластинами, высокие сапоги для верховой езды. На его плаще еще виднелись пятна дорожной грязи — он только что вернулся с разведки, и барон даже не дал ему времени переодеться.

С другой стороны стола сидели представители Академии магии. Магистр Эрих Морау, старший маг города, выглядел раздраженным. Он не любил, когда его отрывали от исследований, но понимал серьезность ситуации. Сухощавый старик с седой бородой клином, в черной мантии с серебряной вышивкой, обозначающей его ранг. Пальцы его были испачканы чернилами и какими-то химическими реактивами.

Рядом с ним — магистр Вальтер Грунвальд, маг Земли Третьего Круга. Полная противоположность Морау — коренастый, с широкими плечами и руками, больше похожими на руки землекопа, чем мага. На его мантии виднелись пятна глины и земли. Он возглавлял инженерно-магическую группу, работавшую над укреплениями города.

Напротив магов расположились представители Церкви. Отец Бенедикт, настоятель кафедрального собора Вардосы, был тучным мужчиной с красным лицом и редеющими волосами. Он был одет в богатую рясу темно-бордового цвета, на груди висел массивный серебряный крест. Рядом с ним сидел брат Теодорих, монастырский эконом — полная противоположность отцу Бенедикту. Худой, аскетичный, с впалыми щеками и пронзительными темными глазами. Его серая ряса была проста и заштопана в нескольких местах.

Представители гильдий заняли места ближе к концу стола. Генрих Линденберг, глава Малой торговой гильдии, выглядел неважно. Смерть дочери состарила его на десять лет. Лицо осунулось, глаза покраснели от бессонницы и слез, руки мелко дрожали. Он был одет в простой черный камзол без украшений — траурные одежды. Но он пришел. Долг перед городом был сильнее личного горя.

Рядом с ним сидел мастер Готфрид Шмидт, глава гильдии ремесленников. Жилистый мужчина за пятьдесят, с обожженными руками кузнеца и прямым, открытым взглядом. На нем была простая рабочая одежда — кожаный фартук поверх холщовой рубахи, штаны с подтяжками.

Дейн Арнольд Кройцманн, глава Большой торговой гильдии, был полной противоположностью Шмидту. Толстый, в дорогом расшитом камзоле, с золотыми кольцами на пальцах и тяжелой цепью на шее. Самодовольное выражение лица, которое обычно украшало его физиономию, сейчас сменилось на озабоченное. Даже он понимал: если город падет, все его богатства не будут стоить ничего.

Единственной женщиной за столом была фрау Хильдегарда Вебер, старшина гильдии портных и ткачей. Сухощавая женщина с острыми чертами лица и еще более острым языком. Седые волосы были собраны в тугой узел, на ней было строгое темное платье без украшений. Она держалась с достоинством, не робея перед военными и аристократами.

В углу, у стены, стоял мастер Людвиг Циммерман, главный городской инженер. Невысокий человек с вечно обеспокоенным выражением лица, в запыленной рабочей одежде. В руках он нервно тискал свернутые чертежи городских укреплений.

Барон Хельмут поднял голову, окинул взглядом собравшихся и тяжело ударил кулаком по столу. Разговоры мгновенно стихли.

— Господа, — его голос был хриплым от усталости, но твердым. — У нас нет времени на долгие речи. Политические игры закончились. Арнульф решил привести восток к покорности силой. Капитан Мессер только что вернулся с разведки. Капитан, доложите.

Райнхольд Мессер встал, опираясь руками о стол. На его плаще виднелась свежая дорожная грязь, лицо было покрыто пылью, под глазами — темные круги. Он говорил четко, по-военному кратко:

— Милорд, армия Арнульфа на марше. Основные силы — пехота, обозы, осадные орудия — находятся примерно в четырех-пяти днях пути от Вардосы. Возможно, это займет у них неделю, если пойдут дожди и дороги размоет. — Он сделал паузу, оглядел собравшихся: — Но передовые отряды — уже гораздо ближе. В двух днях пути. Может быть, в трех, если нам повезет. Но я бы на это не рассчитывал. У них свежие кони. Сытые.

— Передовые отряды? — переспросил Дитрих, наклоняясь вперед. — Кто такие? Сколько?

— Легкая конница, — ответил Мессер. — Около тысячи всадников, разбитых на десятки мелких рейдовых групп. По пятьдесят-сто человек в каждой. Они движутся широким фронтом, прочесывая всю местность. Плюс две сотни тяжелых «Крылатых».

— Что они делают? — спросил барон, хотя по его лицу было видно, что он уже знает ответ.

— Они жгут деревни, милорд. Методично. Систематически. — Мессер указал на карту, где уже были отмечены сожженные поселения. — Вчера горела Линденау. Сегодня утром мои разведчики видели дым над Крыжовицами. К вечеру огонь дошел до Старого Мельника.

Фрау Вебер всхлипнула, прижав руку ко рту: — Линденау? Там же моя сестра… Её муж, трое детей…

Мессер посмотрел на нее с сочувствием, но голос его остался бесстрастным:

— Мои разведчики осмотрели то, что осталось от Линденау. Деревня пуста. Дома сожжены дотла. Но тел мы не нашли. Люди бежали. Кто успел.

В зале повисла тяжелая тишина. Слышно было только потрескивание факелов и тихое шипение свечей.

— Сколько у нас времени? — спросил барон, прикрывая глаза: — До того момента, как они дойдут до наших стен?

Мессер выпрямился: — Передовые отряды — два дня. Может три. Они не возьмут город в осаду — это легкая конница, не осадная армия. У них нет ни таранов, ни требушетов, ни лестниц для штурма. Но они перережут все дороги. Окружат город. За стены без серьезной военной охраны уже никто не выйдет и не войдет. — Он сделал паузу. — Ворота придется закрыть в ближайщее время. Наглухо.

— А основные силы? — уточнил Дитрих. — Когда они подойдут?

— Четыре-пять дней, неделя от силы, — ответил Мессер. — Пехота движется медленнее. Плюс обозы, осадные орудия, все это нужно тащить по разбитым дорогам. По моим оценкам, у Арнульфа около восьми тысяч человек. Может быть, десять. Точную цифру назвать не могу — колонна растянулась на несколько миль.

Бранибор Каменски присвистнул — низко, протяжно: — Десять тысяч. Серьезная сила. — Он посмотрел на Дитриха. — А у нас сколько?

Командир городской стражи откинулся на спинку стула, его лицо было мрачным: — Городская стража — двести человек. Обученных, вооруженных, с боевым опытом. Ополчение — еще пятьсот, может быть, шестьсот. Но это ремесленники, торговцы, крестьяне с окрестных хуторов. Половина из них в жизни не держала в руках оружия.

Он повернулся к остальным: — Наемники — сколько у вас?

Курт Ронингер ответил первым, спокойно и без эмоций: — «Черные Пики» — сто двадцать человек. Все обучены, все с боевым опытом. Пятьдесят пикинеров, тридцать алебардщиков, двадцать арбалетчиков, двадцать мечников. К ним — трое обученных боевых магов Третьего Круга. Вода, Огонь, Земля.

— «Железные Волки» — девяносто. Тяжелая пехота. Щиты, длинные пики, мечи. Хороши в строю, хороши для удержания стен. У нас магов нет, это дорого. — говорит Бранибор и поправляет топор, висящий на поясе.

Капитан Мессер добавил: — «Алые Клинки» — шестьдесят всадников. Легкая кавалерия. Лучшие сукины дети в десяти тысяч миль от Вардосы, быстрые и дерзкие. Не годимся для обороны стен, но можем делать вылазки, бить по обозам, тревожить осаждающих.

Дитрих быстро считал в уме, шевеля губами: — Всего… около тысячи бойцов. Из них триста двадцать — профессионалы. Остальные — городская стража и ополчение. — Он поднял глаза на барона. — Против десяти тысяч. Соотношение десять к одному.

Повисла тишина. Все понимали, что это означает. В полевом бою такое соотношение — самоубийство. Даже за стенами шансы были невелики.

Курт Ронингер нарушил молчание. Его голос был спокоен, почти равнодушен: — Солдат солдату рознь. И не такие ставки играли. В поле… в поле нас бы смяли и раздавили. Да мы бы и не вышли в поле против них. — Он сделал паузу, оглядел присутствующих: — Но в осаде, за стенами, с магами… соотношение меняется. Один защитник на стене стоит десятка нападающих. Маги могут держать целые участки. Осадные орудия можно разрушить вылазками. — Он пожал плечами. — Видел и хуже. В Харденштадте нас было пятьсот против пяти тысяч. Держались месяц. Правда, к концу ели кожаные ремни и крыс, но держались.

Барон Хельмут посмотрел на Генриха Линденберга. Тот встал и понуро опустил плечи, сутулясь.

— Месяц. — сказал барон: — У нас провизии на два месяца, в лучшем случае. Это без учета беженцев.

Генрих вздрогнул, будто очнувшись от забытья. Он медленно поднял голову, и все увидели его красные, воспаленные глаза. Голос его дрожал, но он заставил себя говорить ровно:

— Провизия? Уже моя очередь, мой лорд?

— Да, — кивнул барон. — Но сначала — вопрос беженцев. Дитрих?

Командир стражи выпрямился: — За последние три дня через ворота прошло более двух тысяч беженцев. Крестьяне из сожженных деревень, жители хуторов, даже несколько мелких торговцев с обозами. Они все идут сюда, к Вардосе. Некоторые с детьми, стариками, везут с собой скот, пожитки.

— Сколько еще идет? — спросил барон.

— Мои дозорные докладывают — еще около тысячи человек на дорогах. Может быть, больше. Они будут здесь к завтрашнему вечеру или послезавтра утром. — Дитрих сжал кулаки. — Через два дня передовые отряды Арнульфа перережут все пути. Кто не успеет дойти до города — окажется в ловушке. Или впускаем их всех сейчас, пока есть время, или…

Он не договорил, но все поняли. Или оставляем их на волю судьбе. Вряд ли солдаты Арнульфа будут намеренно за ними охотиться, но это же люди. Им нужно где-то жить, что-то есть, а армия — прожорливое чудовище. Ну и вседозволенность во время войны… рубанут не потому, что приказали, а из забавы. А уж если молодая женщина в семье есть…

Дейн Кройцманн, глава Большой торговой гильдии, не выдержал. Он ударил ладонью по столу, его лицо покраснело: — Еще тысяча ртов! Вы понимаете, что это значит? Запасов хватит не на два месяца, а на один! На один, господа! А потом что? Будем есть крыс, как в Харденштадте?

Фрау Вебер повернулась к нему, и в ее голосе прозвучала сталь:- Это же наши люди, дейн Арнольд! Это крестьяне, которые кормили нас всю жизнь! Это ремесленники, торговцы! У многих здесь, за этим столом, родственники среди беженцев!

— Это не меняет факта, что кормить их нечем! — огрызнулся Кройцманн.

— Мы не можем их бросить, — тихо сказал Генрих Линденберг, и все замолчали, услышав его голос. Он смотрел в стол, руки его дрожали. — Мы не можем просто… закрыть ворота и оставить людей умирать. Это… это было бы…

Он не договорил, но барон кивнул, тяжело вздохнул, закрыл глаза и потер виски кончиками пальцев.

— Я знаю, Генрих. Верьте мне, я знаю. — пробормотал он.

В этот момент встал отец Бенедикт. Тучный священник поднялся медленно, с достоинством, и все взгляды обратились к нему. Он оглядел собравшихся, сложил руки на животе и заговорил. Голос его был глубоким, спокойным, весомым — голосом человека, привыкшего, что его слушают: — Благородные дейны. Дейна. — отдельно выделил фрау Вебер. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Святой Престол в Альберио издал рекомендацию всем местным церквям. Рекомендацию сохранять нейтралитет в текущем конфликте. Не вмешиваться в мирские распри между двумя претендентами на трон.

Магистр Морау насторожился, нахмурился. Курт Ронингер прищурился, оценивающе глядя на священника.

— Это мудрое решение, — продолжал отец Бенедикт. — Церковь не должна становиться орудием в руках одной из сторон. Церковь служит Богу, а не королям. Церковь защищает души верующих, а не троны земных правителей.

Он снова сделал паузу. В зале стояла напряженная тишина.

— Но. — продолжил он, упрямо наклонив голову: — Вардоса — не сторона в этом конфликте. Вардоса не поддерживает ни Арнульфа, ни Гартмана. Вардоса — вольный город. Город, который веками пользовался привилегиями, дарованными еще моим прадедом из благодарности за помощь в Третьей Войне с демонами.

Отец Бенедикт выпрямился, его голос окреп: — А Арнульф идет на нас войной. Не как король, карающий непокорных вассалов. Как завоеватель, желающий подчинить свободный город. Его войска жгут наши деревни. Его солдаты убивают наших людей.

Он оглядел собравшихся, и в его глазах полыхнул огонь: — Церковь не вмешивается в споры королей. Но Церковь защищает свою паству. И я, отец Бенедикт, настоятель кафедрального собора Вардосы, заявляю перед вами всеми: я и все мои священники, все братья и сестры нашего ордена — мы за Вардосу. Мы будем помогать в обороне города. Всеми силами, которые у нас есть.

По залу прокатился вздох облегчения. Особенно среди простых горожан — мастера Шмидта и фрау Вебер. Даже барон позволил себе слабую улыбку. Магистр Морау покачал головой, и на его обычно хмуром лице появилось выражение удивления и… уважения:

— Отец Бенедикт… признаюсь, не ожидал. Мы с вами много лет спорим о природе магии, о границах дозволенного, о роли Церкви в делах мирских. Но сейчас… — Старый маг склонил голову. — вы пристыдили меня. Прошу прощения за то, что думал о вас плохо.

Отец Бенедикт усмехнулся, и впервые за весь вечер его лицо смягчилось: — Буду считать что сегодня случилось чудо Господне, магистр Морау наконец согласился с моим мнением. Впрочем, полагаю, мы с вами будем продолжать спорить, когда эта война закончится. — Он сделал паузу. — Но в одном я с вами согласен. Вардоса — наш дом. И дом этот нужно защищать.

— Благодарю вас, отец Бенедикт. Что конкретно может предложить Церковь? — спросил барон, наклонившись вперед.

Священник снова сложил руки на животе, его пальцы — пухлые, украшенные кольцами — переплелись: — Трио казус, милорд. Первое. Храмовые запасы. У кафедрального собора, у монастыря, у трех малых храмов города есть собственные амбары. Зерно, вино, соленая рыба, сушеные овощи. Мы откроем все наши хранилища для города. Все без исключения. Конечно все продукты будут выдаваться только под запись… пусть даже у меня нет надежды что Церкви будет возвращен этот долг. — тут он поднял вверх один палец.

Генрих Линденберг поднял голову, в его глазах мелькнула надежда. Дейн Кройцманн кивнул одобрительно. Отец Бенедикт поднял второй палец:

— Второе. Помещения для раненых и больных. Монастырь святой Матильды, большой зал кафедрального собора, все церковные постройки — мы превратим их в госпитали. Наши сестры милосердия будут ухаживать за ранеными. Наши целители — те немногие, кто владеет искусством врачевания — будут работать рядом с магами-целителями из Академии.

Магистр Морау кивнул: — Это правильно. У нас всего два мага-целителя. Помощь будет необходима. Отец Бенедикт поднял третий палец, и на его лице появилась легкая улыбка:

— И третье. Монастырская похлебка.

— Похлебка? Какая еще похлебка? — нахмурился Дейн Кройцманн. В этот момент встал брат Теодорих, монастырский эконом. Худой, аскетичный, он был полной противоположностью отцу Бенедикту. Его голос был тихим, но четким:

— Монастырская похлебка — древний рецепт нашего ордена, передающийся внутри нашего храма вот уже двести лет. Зерно — ячмень или пшеница, бобы, овощи — репа, морковь, капуста, лук. Травы — тимьян, шалфей, розмарин. Немного соли, если есть.

Он сделал паузу, оглядел собравшихся:

— Сама по себе эта похлебка проста и дешева. Но когда священник благословляет котел во время приготовления, когда произносит молитву над пищей… она становится другой.

— Другой? — переспросил Морау, склонив голову. — В каком смысле?

Брат Теодорих посмотрел на мага спокойно, без вызова: — Она становится сытнее, магистр. Питательнее. Человек, съевший миску такой похлебки, насыщается так, как будто съел полноценный обед с мясом и хлебом. Это не магия в вашем понимании — нет кругов, нет заклинаний, нет потоков энергии. Это… благодать. Молитва, ставшая реальностью. Ибо сказано в Писании что «взгляните на птиц вольных, они не сеют, не боронят, не пашут, но есть у них еда на каждый день, ибо Господь заботится о них. Насколько же вы лучше птиц!». Он не оставляет страждущих в нужде, магистр Морау. — брат Теодорих обводит собравшихся взглядом: — На тех же самых продуктах, которых хватило бы на тысячу человек, с благословением мы можем прокормить две тысячи — без ущерба для питательности и восстановления сил. Это не будет пустой похлебкой из жмыха и воды, которую варят во время голода лишь бы живот забить. Это полноценное питание.

— А… — кивает магистр Морау: — чем-то похоже на усиление огня магикусами Огненной школы, они тоже могут в два-три раза жар усилить и на топливе сэкономить. Усиления сродственной стихии путем наложения параллельных энергетических потоков… как же, как же… фон Либниц про это диссертацию написал, еще в двадцатые годы…

— Магистр, с должным уважением к вашим академическим познаниям, — мягко перебил брат Теодорих, — это не совсем то же самое. Магия огня усиливает пламя, увеличивая температуру горения. А благословение пищи… — он замялся, подбирая слова, — оно не меняет количество. Оно меняет… суть. Пища остается той же, но душа человека насыщается вместе с телом. Это трудно объяснить тому, кто не испытал.

Морау нахмурился, явно собираясь возразить, но барон поднял руку: — Господа, оставим теологические споры на потом. Главное — это работает?

— Работает, милорд, — твердо ответил отец Бенедикт. — Наш орден кормит бедняков Вардосы уже двести лет. Могу показать записи — сколько зерна тратится, сколько людей кормится. Цифры не врут.

Дейн Кройцманн, который до этого скептически хмурился, вдруг оживился: — Подождите. Если я правильно понял… мы можем удвоить срок, на который хватит провизии?

— Не совсем удвоить, — поправил брат Теодорих. — Священников, способных благословлять пищу должным образом, у нас трое. Отец Бенедикт, я и сестра Агнесса. Мы не сможем благословить всю еду в городе — на это просто не хватит времени и сил. Но беженцев и наиболее нуждающихся — сможем.

Он сделал паузу, задумчиво глядя в стол:

— Если готовить три больших котла в день — один утром, один в полдень, один вечером — мы сможем кормить около двух тысяч человек. Это все беженцы плюс часть бедноты города.

Генрих Линденберг, который до этого сидел молча, вдруг выпрямился. Впервые за весь вечер в его голосе прозвучали нотки надежды:

— Тогда… тогда это меняет расчеты. — Он достал из-за пазухи исписанный пергамент, развернул его дрожащими руками. — Я… я подсчитал запасы. До этого момента цифры были… неутешительными.

Он прокашлялся, водя пальцем по строчкам:

— В городских амбарах: зерно — ячмень, пшеница, рожь — в сумме на десять недель при обычном потреблении. Это если кормить примерно три тысячи человек — население города без беженцев.

— С беженцами нас уже пять тысяч, — мрачно заметил Дитрих. — А будет шесть.

— Да, — кивнул Генрих. — Поэтому с нормированием и с беженцами запасов хватило бы на шесть-семь недель. Максимум два месяца, если урезать пайки до минимума.

Он поднял глаза:

— Но если Церковь добавит свои запасы и будет кормить две тысячи человек благословленной похлебкой… — он снова склонился над пергаментом, быстро считая, — то общий срок увеличится до восьми-девяти недель. Может быть, десяти, если совсем затянуть пояса.

— Два с половиной месяца, — подвел итог барон. — Это уже кое-что.

— Мясо, — продолжил Генрих, его голос снова стал глухим, — соленая свинина, копчености, вяленая говядина — на три-четыре недели. Может, на пять, если выдавать только воинам и раненым.

Мастер Шмидт кашлянул:

— А как же рыба? Река-то рядом.

Капитан Мессер покачал головой:

— Когда передовые отряды перережут дороги, они займут и берега реки. Рыбачить будет невозможно. Разве что ночью, тайком, малыми группами. Но это капля в море.

— Овощи, — продолжал Генрих, — картофель, репа, капуста, лук — в основном у частных торговцев и в погребах горожан. Если все реквизировать… месяц. Может, чуть больше.

Дейн Кройцманн поморщился при слове «реквизировать», но промолчал.

— Вино и эль, — Генрих слабо улыбнулся, — этого хватит надолго. Винокурни работали хорошо в этом году.

— Вино — это хорошо, — неожиданно встрял Курт Ронингер. — В осаде люди пьют не от веселья, а чтобы забыться. Лучше пусть пьют вино, чем режут друг друга от отчаяния.

Повисло молчание. Все понимали, о чем он говорил.

Барон Хельмут откинулся на спинку стула, потер лицо ладонями:

— Итого. Два с половиной месяца еды. Если повезет — три. Если очень повезет и мы сможем получить хоть что-то по реке… — он не договорил.

— Милорд, — встал магистр Морау, — у меня вопрос о реке. Капитан Мессер говорил, что передовые отряды перережут дороги. А река?

Мессер выпрямился:

— Мои разведчики видели среди войск Арнульфа инженерные отряды. Везут цепи, бревна, инструменты. Они будут блокировать реку.

— Физически? — уточнил Морау.

— И физически, и магически, — ответил Мессер. — Видели минимум трех магов в синих мантиях. Школа Воды, без сомнения.

Морау нахмурился:

— Маги Воды… Если среди них есть хотя бы один Четвертого Круга, они смогут заморозить реку. Или создать ледяные заторы.

— А наши маги? — спросил барон. — Сможете противостоять?

Магистр покачал головой:

— У нас один маг Воды. Студент, Второго Круга. Против специалистов Четвертого или Пятого Круга он бесполезен. Это все равно что выставить ребенка против взрослого воина.

Магистр Грунвальд, маг Земли, который до этого молчал, подал голос. Его голос был низким, басовитым:

— Я могу попробовать разрушать лед снизу. Магия Земли работает и под водой. Земля под рекой. Могу создавать вибрации, трещины.

— Как долго это займет? — спросил барон.

— Долго, — честно ответил Грунвальд. — Часы. Может, дни, если лед толстый. И это только для небольшого участка.

Курт Ронингер наклонился вперед:

— Значит, река — наша последняя надежда на припасы. Пока она открыта — два-три дня, — нужно использовать каждую минуту.

Он оглядел собравшихся:

— Предлагаю: немедленно закупить все, что можно, у соседних земель. Отправить гонцов в Леденые Поля, в Авелео. Пусть везут все, что смогут. Зерно, мясо, вино — все.

— Это будет стоить золотом, — заметил Кройцманн. — никаких векселей. Никто не примет у нас векселя. Особенно сейчас, когда все знают, что мы вот-вот в осаду попадем.

— Даю триста золотых на закупки, — решил барон. — Это много, но другого выхода нет.

Капитан Мессер кивнул:

— Мои «Алые Клинки» могут сопровождать обозы. Быстро, мобильно. Правда… — он замялся, — если передовые отряды Арнульфа уже на подходе, времени совсем мало.

— Тогда действуйте немедленно, — приказал барон. — Сегодня ночью. Нанимайте речников, которые знают тайные протоки, обходные пути.

— А если река замерзнет? — спросила фрау Вебер.

— Тогда будем использовать лед для вылазок, — спокойно ответил Курт. — Зимой легче выйти из города незамеченным. Но это потом. Сейчас главное — закупить все, что можем.

Барон кивнул:

— Решено. Река — наш приоритет на ближайшие дни. — Он повернулся к Морау. — Магистр, расскажите о магических ресурсах города.

Старый маг встал, достал из-за пазухи свиток, развернул его:

— В Академии на данный момент двадцать три мага. Включая студентов старших курсов, которые могут участвовать в обороне.

Он поднял глаза:

— Распределение по силе. Третьего Круга — четверо. Я, магистр Грунвальд, магистр Элеонора Шварц — школа Огня, и магистр Отто Вайсс — школа Воздуха.

— Второго Круга — восемь человек. В основном преподаватели и старшие студенты.

— Первого Круга — одиннадцать человек. Это студенты третьего и четвертого курсов.

Он сделал паузу:

— Распределение по школам. Огонь — девять магов. Это наша основная ударная сила. Магистр Элеонора может создавать огненные вихри, жечь осадные башни, поражать скопления врагов.

— Земля — пять магов, включая меня. Мы работаем над укреплениями, создаем ловушки, можем обрушивать подкопы врага.

— Воздух — четыре мага. Они могут создавать щиты от стрел, сбивать вражеские снаряды, передавать сообщения на расстоянии.

— Вода — три мага. Самое слабое направление. Могут тушить пожары, лечить обезвоживание, но в бою почти бесполезны.

— Целители — двое. Оба Второго Круга. Могут лечить раны, болезни, но не воскрешать мертвых и не восстанавливать потерянные конечности. Есть одна девушка что только что Первый Круг взяла, с талантом целителя, но необученная.

Он свернул свиток:

— Этого хватит для обороны стен. На каждом участке стены будет минимум два-три мага. Но для полевого сражения этого недостаточно. Если Арнульф пошлет против нас своих магов массированной атакой — мы выдержим две-три волны, потом выдохнемся.

— Сколько магов у Арнульфа? — спросил барон.

— По нашим сведениям, — ответил Морау, — около тридцати. Может, больше. В основном Огня и Воды. У него есть минимум два мага Пятого Круга.

В зале прошелестел ропот.

— Пятого Круга, — повторил Дитрих. — Это… это архимаги.

— Почти, — кивнул Морау. — Один огненный шар от мага Пятого Круга может пробить стену. Или сжечь целую улицу.

Повисло мрачное молчание.

— Но, — продолжил Морау, — у нас есть преимущество. Мы на своей территории. Мы знаем каждый камень, каждую улицу. Мы можем подготовить магические ловушки, защитные руны, усилить стены.

Магистр Грунвальд басом добавил:

— Мы уже работаем над этим. Вместе с мастером Циммерманом.

Все повернулись к углу, где стоял главный инженер города. Худощавый Людвиг Циммерман нервно шагнул вперед, разворачивая свои чертежи:

— Милорд, мы… мы усилили фундаменты всех четырех угловых башен. Магистр Грунвальд сплавил камни магией Земли, теперь они прочнее обычного в три раза.

Он развернул чертеж на столе:

— Вырыли дополнительный ров перед главными воротами. Глубиной в два человеческих роста, шириной в пять шагов. Заполнили водой. Чтобы перейти, врагу придется строить мосты под огнем наших лучников.

— На подступах к стенам, — продолжал Циммерман, водя пальцем по чертежу, — разместили магические руны обрушения. Когда враг наступит на них, земля провалится. Ловушки.

— Создаем тайные вылазные туннели, — добавил Грунвальд. — Три штуки. Они выходят за пределы стен, в разных местах. Можем использовать для ночных рейдов, для эвакуации, если понадобится.

— И подготовили контрминные галереи, — закончил Циммерман. — Если враг попытается сделать подкоп под стены — мы услышим. И обрушим их туннель прежде, чем они доберутся до фундамента.

Барон внимательно изучал чертежи:

— Хорошая работа. Сколько времени нужно, чтобы закончить?

Циммерман поморщился:

— В идеале — недели три-четыре. Но у нас нет столько времени.

— Два дня, — напомнил Мессер.

— Тогда… — Циммерман быстро считал, — основные работы закончим за три дня. Ров уже вырыт, башни усилены, ловушки расставлены. Останутся только туннели, но их можем достроить уже во время осады.

— Процентов на шестьдесят успеем, — басом добавил Грунвальд.

Барон кивнул: — Делайте что можете. Каждая мелочь важна. — Он повернулся к Дитриху:

— Командир, доложите о состоянии укреплений.

Шварценберг выпрямился: — Стены в хорошем состоянии, милорд. Камень толстый, крепкий. Строили еще деды наших дедов, на совесть. Четыре угловых башни, на каждой по две баллисты. Итого восемь осадных орудий. — Он сделал паузу: — Проблема в том, что стены старые. Восемьдесят лет. Строились против врагов тех времен. Современные требушеты мощнее. Если Арнульф притащит хорошие осадные машины — пробьют. Не сразу, но пробьют.

— Сколько времени выдержим? — спросил барон.

— Зависит от интенсивности обстрела, — ответил Дитрих. — Если бить по одному месту постоянно — неделю, может две. Если распылять огонь по всей стене — месяц, может больше.

Курт Ронингер кивнул:

— Главное — не дать им сосредоточиться на одном участке. Вылазки, рейды, тревожить их постоянно.

— Именно, — согласился Дитрих. — Городская стража — двести человек. Хорошо обучены, дисциплинированы. Ополчение — пятьсот-шестьсот. Обучение идет, но времени мало.

— Дайте нам неделю, — попросил Дитрих, — хотя бы неделю, и из ополчения выйдет что-то путное.

— У нас нет недели, — напомнил барон. — Два дня.

— Тогда научим основам, — вздохнул Дитрих. — Как держать пику, как стоять в строю, как не убежать при виде врага.

Бранибор Каменски глухо стукнул здоровенным кулаком по столу: — «Железные Волки» возьмут восточный участок. Там стена слабее, как говорит инженер. Мы — тяжелая пехота. Держать стены — наша работа.

Капитан Мессер поморщился, как от зубной боли: — Терпеть не могу осады. «Алые Клинки» не годятся для стен. Мы конница. Но можем делать вылазки, бить по обозам, уничтожать осадные машины, пока их везут.

— Встанем, где скажут. — пожал плечами Курт Ронингем: — но предпочтительнее главные ворота и северную башню. Это самые важные точки. Если враг прорвется через ворота — город пал.

Барон кивал, слушая. Потом поднял руку:

— Господа, я принял решение. Общее командование обороной передаю командиру Курту Ронингеру. Городская стража и ополчение переходят под его начало.

Дитрих вздрогнул, но промолчал.

— Командир Ронингер, — продолжал барон, — у вас самый большой опыт осад. Вы видели, как города падают и как выстаивают. Вам решать, где ставить людей, когда делать вылазки, как распределять силы.

Курт медленно кивнул: — Принимаю, милорд. Но у меня условие.

— Говорите.

— Все приказы исполняются без споров. Если я скажу сжечь дома за стеной — сжигают. Если скажу повесить мародера — вешают. Если скажу отправить женщин и детей в подвалы — отправляют. В осаде нет времени на обсуждения. Есть приказ — есть исполнение.

Барон посмотрел ему в глаза:

— Согласен. Но помните: это мой город. Эти люди — моя ответственность. Не превращайте Вардосу в лагерь для военнопленных.

— Не превращу, — пообещал Курт. — Но и баловать не буду.

Барон кивнул:

— Тогда решено.

Дитрих сжал челюсти, но кивнул. Он понимал: в осаде нужен профессионал, а не городской стражник, пусть и опытный.

Барон откинулся на спинку стула:

— Осталось еще кое-что. Дитрих, ты докладывал о странных происшествиях в городе?

Командир стражи кивнул:

— Да, милорд. Последние дни участились кражи. Мелкие — еда, одежда. Но нашли странные символы на стенах домов. Рисованные углем или краской.

— Какие символы? — спросил Морау.

— Круги, кресты, какие-то руны, — ответил Дитрих. — Наши писари не смогли опознать. Может, это метки агентов Арнульфа. Может, просто хулиганы.

— Арестовали кого-нибудь? — спросил барон.

— Несколько подозрительных, — кивнул Дитрих. — Допрашивали. Двое не выдержали, умерли. Остальные ничего не знают. Или очень хорошо обучены молчать.

Отец Бенедикт нахмурился:

— А слухи о… некромантии? Это правда?

Дитрих неловко кашлянул:

— На старом кладбище действительно разрыли могилу. Свежую. Нашли лопату рядом. Труп пропал. — он отвел взгляд в сторону, стараясь не смотреть на Генриха. На пару секунд повисло тяжелое молчание.

Генрих медленно поднялся, его лицо было искажено яростью и болью: — Найдите… найдите того, кто это сделал. — Голос его был тихим, но страшным. — И сожгите. Медленно. Я сам подам факел.

Отец Бенедикт встал, его лицо было суровым:

— Некромантия — тягчайшая ересь. Мерзость перед Богом. Церковь требует костра для того, кто осмелился осквернить покой мертвых.

Магистр Морау нахмурился:

— Отец Бенедикт, прежде чем кричать о кострах, давайте разберемся. Я лично осмотрел то место. Никаких магических кругов. Никаких следов ритуалов. Никаких жертвоприношений.

— Но труп пропал! — возразил священник.

— Мог кто-то украсть для опытов, — спокойно ответил Морау. — Студенты иногда так делают. Незаконно, конечно, но случается. Для анатомических исследований.

Генрих вскочил, опрокинув стул:

— МОЯ ДОЧЬ НЕ МАТЕРИАЛ ДЛЯ ОПЫТОВ!

— Генрих, сядь, — твердо сказал барон. — Пожалуйста.

Торговец дрожал, но опустился обратно на стул. Прикрыл лицо руками.

Курт Ронингер, который до этого молчал, вдруг спокойно произнес:

— А если это действительно некромантия?

Все повернулись к нему.

— Если некромант и правда есть… — Курт оглядел собравшихся, — в осаде он бы… пригодился.

Взрыв возмущения:

— ЕРЕСЬ! — взревел отец Бенедикт.

— ВЫ ПРЕДЛАГАЕТЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТОГО, КТО ОСКВЕРНИЛ МОЮ ДОЧЬ⁈ — закричал Генрих.

— Некромантия запрещена под страхом смерти! — добавил Дитрих.

Курт невозмутимо продолжал:

— Я просто констатирую факт. Некромант может поднимать мертвецов. Убитый враг или союзник встанет и будет драться за нас. Это удваивает, утраивает наши силы. И ослабляет противника. Хороший некромант — это сила.

Бранибор угрюмо кивнул:

— В северных землях некромантов не жгут. Используют. Народ их боится, да. Но на войне страх — тоже оружие.

Магистр Морау медленно, взвешивая каждое слово, сказал:

— Если некромант смог поднять труп без магических кругов, без ритуалов, без жертв… то он уникально одарен. Возможно, единственный такой в королевстве.

Он сделал паузу:

— Такой талант… в обороне города… бесценен.

Генрих встал, бледный, трясущийся:

— Вы все… вы все сошли с ума! Это моя дочь! МОЯ ДОЧЬ! Не оружие! Не инструмент!

Отец Бенедикт твердо сказал:

— Церковь не может одобрить некромантию. Если найдем виновного — костер. Это закон Альберио. Это закон Бога.

Барон Хельмут долго молчал. Все ждали его решения. Наконец он заговорил:

— Пока виновный не найден — не о чем говорить. Дитрих, продолжай поиски. Тихо. Без паники. Если найдешь — доложишь мне лично.

Он повернулся к отцу Бенедикту:

— Никаких костров без моего личного приказа.

— Но закон- начал священник.

— Я СКАЗАЛ — БЕЗ МОЕГО ПРИКАЗА! — гаркнул барон, и все вздрогнули.

Отец Бенедикт сжал челюсти, но кивнул. Недовольно, но кивнул. Морау удовлетворенно кивнул. Генрих опустился на стул, закрыл лицо руками. Плечи его мелко вздрагивали. Барон встал, опираясь руками о стол:

— Господа. Времени нет. Вот мои решения. — он говорил четко, отрывисто: — Первое. Ворота открыты еще сутки. Впускаем всех беженцев, кто успеет. Потом закрываем намертво.

— Второе. Военное положение в городе. Комендантский час от заката до рассвета. Мародеров — вешать без суда.

— Третье. Вся провизия реквизируется и централизуется. Распределение через Церковь и гильдии под надзором казначея.

— Четвертое. Академия и Церковь работают вместе. Магистр Морау, отец Бенедикт — забудьте старые споры. Хотя бы до конца осады.

Морау и Бенедикт переглянулись, кивнули.

— Пятое. Командование обороной — Курт Ронингер. Все военные вопросы решает он.

— Шестое. По некроманту — расследование продолжается. Тихо. Если найдем — решим тогда.

Он оглядел собравшихся:

— Вопросы?

Молчание.

— Тогда за работу. Времени нет. Всем удачи. Собрание окончено.

Люди начали расходиться. Кто-то молча, кто-то перешептываясь. Наемники собрались у карты, обсуждая распределение сил. Магистры — около другой карты, отмечая расположение магических ловушек.

Барон задержал Генриха Линденберга: — Генрих. Останься. Поговорим…

Глава 11

Глава 11

Все было как обычно. Матушка суетилась над горшком с кашей, добавляя туда какие-то травы «для вкуса». Она любила кулинарные эксперименты и в свои редкие выходные дни могла выйти за город и собирать душистые травы с тем, чтобы потом высушить их, подвесив пучкам на бечеве под потолком над печью. Травы по большей степени известные — тут и душица, и майоран с розмарином, и базилик с мелиссой. Потому-то запах утренней каши в доме Штиллов всегда был особенным, ароматным, густым, таким, что кажется можно было наесться просто глубоко вдохнув.

Запах утренней каши, отвара из ужицы, крепкого темного напитка, что придает силы на весь день, глухой стук утвари по столу — Мильна суетится, помогая матушке с завтраком. Это в богатых домах едят по пять раз в день, в рабочем квартале есть сытный завтрак, а следующий раз ты садишься за стол только вечером, как домой придешь.

Лео с утра уже был на ногах и места себе не находил, но все же привычная картина утренней суеты матушки у печи с чугунком тронула его. Матушка у плиты, отец за столом, наконец-то не в своей постели и не сидит сычом в углу, а на своем законном месте во главе угла, поглаживает новенький деревянный протез и даже пробует приладить к нему ложку, на радость, Мильне, которая сидела рядом и смотрела на отца сияющими глазами. Как будто ничего и не произошло.

— Я воды принес. — сказал Лео, занося ведро внутрь: — на улице прохладно стало.

— Ну так скоро зима. — кивает отец: — закрывай дверь скорей, не стой там, дом выстудишь.

— Так наш сыночка молодец. — говорит матушка, поворачивая к нему раскрасневшееся от жара при готовке лицо: — он же у нас магикус! Благодаря нему на двух щепочках у нас очаг горит и тепла дает как будто охапку дров сожгли. Настоящий магикус, Леонард Штилл!

— Да ну… ма. — застеснялся Лео и махнул рукой: — дело-то плевое, тут даже Первого Круга не нужно, Дар есть и все… поток через пальцы пускаешь и только-то.

— Не скажи. — хмурится отец с места: — это для тебя может и плевое дело, а для обычных людей — недоступное.

— Благодаря Лео мы теперь можем топить печь так чтобы жарко в доме было. — улыбается матушка, поставив глиняную миску с кашей перед отцом: — и денег он домой приносит и продукты. Вон третьего дня половину круга колбасы принес, ароматной, с чесноком.

— Вот почему на столе такой праздник. — хмыкает отец: — колбаса да сыр.

— Я и соседям немного дала, а то испортится, у нас-то ледника в доме нет. — добавляет матушка: — а в эти времена нужно всем вместе держаться… — она торопливо осеняет себя тройным касанием: — прости господи грехи наши…

— Времена и правда непростые. — отец взял ложку левой рукой и поморщился: — никак к этой деревяшке не привыкну.

— Да ты и не торопись. — говорит матушка: — Мильна! А ну отстань от отца, дай ему спокойно покушать! Лучше свою кашу сама ешь!

— Ну мама! У папы такая рука теперь красивая! И ее отстегивать на ночь можно!

— Эх ты… — отец треплет Мильну левой рукой по голове: — дочурка… — он поворачивается к Лео, который усаживается за стол напротив и задумчиво проводит рукой по подбородку, приглаживая щетину: — а ты сын… спасибо тебе. Настоящий мужчина вырос, семье помог. Кабы не ты, так неизвестно что было бы с нами.

— Да я и не делал ничего такого… — в горле у Лео встает комок. Он думает о том, что всегда хотел заслужить похвалы от своего отца, но сейчас ему почему-то совсем не радостно. Почему? Наверное, потому что неподалеку в подвале сгоревшего дома сидит мертвая девушка Алисия. Потому, что если ее найдут, если свяжут ее с ним, то он тотчас на правеж к святой инквизиции попадет. И даже если она так и продолжит не двигаться и все примут ее за обычный труп — его все равно вздернут — за осквернение могилы. Ну или в тюрьму посадят, в темные подземелья замка, откуда никто не выходит. И ладно он сам, сделал и сделал, сам дурак, поделом ему. Но матушка, отец, Мильна — на них это тоже отразится.

Он резко встает из-за стола. Нужно что-то делать, думает он, но что?

— Лео? — Матушка удивлённо смотрит на него. — Ты куда? Кашу-то не доел…

— Мне в таверну пора. — Голос звучит натянуто, он сам это слышит. — Вильгельм ругаться будет, если опоздаю.

— Да рано ещё! — отец хмурится, косясь на окно, где едва забрезжил рассвет. — Солнце только встаёт.

— Много работы сегодня. Беженцы… народу прибавилось. — Лео уже накидывает куртку, стараясь не встречаться взглядом с родителями. Если посмотрит отцу в глаза сейчас — не выдержит, расскажет всё.

Мильда с набитым ртом смотрит на него во все глаза:

— А ты вечером придёшь? Ты обещал мне показать, как огонёк на пальцах зажигать!

— Приду, обещаю. — Он наклоняется, целует сестру в макушку. Волосы пахнут ромашкой — матушка моет их отваром. — Будь умницей.

Нокс, дремавший на подоконнике, поднимает голову. Янтарные глаза смотрят пристально, будто кот всё понимает. Лео на мгновение замирает, встретившись с ним взглядом. И когда он успел прийти? Потом отворачивается и выходит за дверь.

Улицы утренней Вардосы встретили его холодом и влажностью. Осень окончательно вступила в свои права — под ногами хлюпала грязь, с крыш капала вода, воздух был сырой, пронизывающий. Лео поёжился, запахивая куртку плотнее.

Город просыпался. Из труб тянулся дым — люди растапливали очаги. Где-то лаяла собака. У колодца уже столпились женщины с вёдрами — ранние пташки, которым предстояло готовить завтрак большим семьям или постояльцам.

Но атмосфера была не та, что обычно. Напряжение висело в воздухе, почти осязаемое. Лео чувствовал его кожей — настороженные взгляды из окон, поспешность в движениях прохожих, то, как люди сбивались в группки и о чём-то шептались, озираясь по сторонам.

У колодца он услышал первый разговор. Две прачки, одна помоложе, другая постарше, перекрикивались через скрип ворота:

— Слыхала? Статуя Архангела Праведника в кафедральном соборе замироточила! — Молодая прачка размахивала руками, расплёскивая воду из ведра.

— Быть не может! — Старшая остановилась, вытирая красные от холодной воды руки о передник.

— Клянусь! Сестра моя видела собственными глазами! Из глаз статуи слёзы текут! Настоящие! — Молодая торопливо начертала печать благочестия — лоб, губы, сердце. — Архангел плачет о судьбе нашей!

Торговка капустой, стоявшая неподалёку со своей тележкой, подалась вперёд:

— Это знак! Архангел плачет о судьбе города!

— Или о наших грехах… — пробормотала старшая прачка, тоже осеняя себя тройным касанием.

— Нет, это к беде! — вклинилась согбенная старуха с клюкой, её голос дрожал от волнения. — Когда статуи плачут — быть великому горю! Я ещё девчонкой была, когда в Магенбурге статуя заплакала, а через неделю чума пришла! Половину города выкосила!

— Что ты мелешь, старая! — Молодая прачка махнула рукой. — Это знак милости! Архангел заступится за Вардосу! Он видит, что враг идёт, вот и плачет, жалеет нас!

— Триада нас защитит, — пробормотала торговка, трижды касаясь лба, губ и груди. — Если молиться усердно…

Лео поспешил дальше, не желая слушать. Но чем ближе он подходил к центру города, тем больше таких разговоров слышал. Город гудел, как потревоженный улей.

У пекарни, где уже пахло свежим хлебом, столпилась очередь. Люди толкались, перекрикивались:

— Два каравая! Нет, три! Кто знает, сколько ещё хлеба будет!

— Цены-то какие подняли! Вчера каравай стоил четыре медяка, сегодня уже семь!

— А ты что хотела? Война на пороге!

Лео миновал пекарню и свернул к рыночной площади. Здесь картина была ещё более удручающей. Площадь, обычно полупустая с утра, теперь была забита людьми. Беженцы. Сотни беженцев.

Они ночевали прямо здесь, под открытым небом. Повозки, на которых они приехали, стояли кругом, образуя импровизированные стены. Между повозками — костры, у которых грелись люди в изодранной одежде. Запах дыма, немытых тел, мокрых тряпок и чего-то кислого, несвежего висел в воздухе.

Дети плакали. Женщины готовили что-то на кострах — варили в котелках какую-то похлёбку из того немногого, что удалось привезти. Мужчины сидели, уставившись в пустоту, с потухшими глазами тех, кто потерял всё.

Лео замедлил шаг, оглядываясь. Сколько их? Сотни. Может быть, больше тысячи. И это только те, кто успел добраться до города до закрытия ворот.

— … всё сгорело. Ничего не осталось. Даже корову не успели вывести… — бормотала одна женщина, качая на руках младенца, завёрнутого в грязную тряпку.

— … говорят, король Гартман идёт на помощь. Собрал армию… — мужчина средних лет, с перевязанной головой, говорил с соседом.

— Когда? Через месяц? Два? Мы столько не протянем… — другой мрачно качал головой.

— А куда нам деваться? За стенами — смерть. Здесь — хоть какая-то надежда.

Лео прибавил шагу. В груди сжималось от жалости и… страха. Если город упадёт, всех этих людей… Он не стал додумывать мысль, потому что если город падет, то не только этих людей, но и всех остальных…

Свернув в переулок, он столкнулся с другой сценой. У стены дома группа мужчин о чём-то горячо спорила. Лео узнал нескольких — мясник Вальтер, тот самый толстяк в фартуке, что торговал на рынке, сапожник Ганс, кожевник Рудольф.

— Я вам говорю — это всё шкены! Они нас предадут! — Мясник размахивал руками, его красное лицо блестело от пота.

— А шкены-то тут при чем? — переспросил молодой парень, видимо, подмастерье.

— Да вы что, не знаете⁈ Ашкенцы! Шкены проклятые! Они же с востока! Откуда Арнульф идёт! Они ему сродни!

— Да ну, Вальтер, не неси чушь, — попытался возразить кожевник, поправляя кожаный передник. — Ашкенцы в Вардосе триста лет живут!

— И что⁈ — Мясник плюнул на землю. — Предателями быть не перестали! Они же схизматики! В свою кирху ходят, не в нашу церковь! Своего бога чтят! Не нашего Архангела!

Женщина, стоявшая поодаль с корзиной, кивнула:

— И ростовщичеством занимаются! Честных людей разоряют! Мой муж у них в долгах!

— Говорят, они ночами обряды проводят! — добавил ещё один голос из толпы. — Детей в жертву приносят!

— Бред какой! — Кожевник замахал руками. — Откуда такое?

— Моя соседка видела! — Женщина придвинулась ближе, понижая голос до зловещего шёпота. — Ночью, в их квартале, огни странные горели! И пение какое-то на их языке!

— И потом! — Мясник ткнул толстым пальцем в воздух. — Вспомните! Ребёнок пропал на прошлой неделе! Сынок мельника Отто!

— Вот-вот! — Женщина торопливо начертала печать благочестия. — Шкены его украли! Для ритуалов своих!

— Надо их всех выгнать! Или арестовать! — выкрикнул кто-то.

— Барон их покрывает! У него советник — шкен! Самуэль бен Ашер! — Мясник говорил всё громче, его голос наливался яростью. — Вот кто наш город продаёт!

— Предатели! Демонопоклонники! — подхватила толпа.

Лео почувствовал, как у него холодеет спина. Он видел это раньше — как страх превращается в ярость, как люди ищут виноватых, когда не могут справиться с бедой. Вчера ашкенцы были просто соседями. Сегодня — враги, шкены, предатели. А завтра предателем станет любой, кто не нравится толпе.

Он поспешил прочь, пока его не заметили и не втянули в разговор.

«Три Башни» встретили его привычным запахом — смесь пролитого эля, жареного мяса, дыма и чего-то кислого, что въелось в деревянные стены за годы. Но сегодня таверна была переполнена даже с утра.

За столами сидели не только наёмники и торговцы, как обычно, но и беженцы, студенты Академии, простые горожане. Все искали информации, утешения, хотя бы иллюзии нормальности в кружке эля.

— Где тебя носило⁈ — Вильгельм появился из кухни, вытирая руки о засаленный фартук. Его обычно красное лицо было ещё краснее, на лбу блестели капли пота. — Работы — непочатый край! Народу вдвое больше, а рук — те же!

— Извините, толпа на улицах… — начал было Лео, но повар махнул рукой.

— Какая толпа! Быстро за работу! Печь разжигай, воду таскай! Сегодня будет адский день! — Он оглядел Лео критически. — И морду эту кислую убери. Гостям нужна нормальная рожа, а от твоей молоко в крынках скиснет.

Лео кивнул и поспешил на кухню. Маришка уже была там, красная от духоты, её белый чепец съехал набок.

— Наконец-то! — Она обернулась, увидев его. — толстый Вильгельм меня замучил! Туда сходи, это принеси, то сделай! Я ж одна! У меня не сорок рук!

— Извини. — Лео снял куртку, накинул рабочий фартук. — Сейчас помогу.

Он принялся разжигать печь, пропуская через пальцы тонкую струйку магии. Дрова вспыхнули, огонь заплясал весело и жарко. Маришка восхищённо ахнула:

— Каждый раз смотрю и каждый раз удивляюсь! Вот бы мне так уметь! Я бы каждую зиму дрова экономила! Иногда я и забываю что ты у нас магикус!

— Я не магикус. Магикусы те, у кого Круг есть, хотя бы первый. И это не так сложно. — Лео пожал плечами, хотя знал, что это неправда. Для того, кто не имел Дара, разжечь огонь силой мысли было невозможным.

Вильгельм заглянул на кухню, кивнул одобрительно, увидев пылающую печь, и исчез обратно в зал.

Лео взял ведро и отправился за водой к колодцу во дворе. Пока набирал воду, услышал голоса с другой стороны забора — соседи разговаривали:

— … Арнульф уже в двух днях пути! Мой племянник в страже служит, он говорит, разведчики докладывали!

— Два дня… Господи помилуй… — Женский голос дрогнул. — А ворота закрыли?

— Закрыли. Наглухо. Теперь уж никто ни войти, ни выйти не сможет.

— А что там с теми, кто не успел?..

— Не успели — значит, не судьба. Война она такая. Не церемонится ни с кем.

Лео вернулся на кухню, стараясь не думать о тех людях за воротами. Не думать об Алисии в подвале. Не думать о том, что рано или поздно…

— Лео! — Вильгельм высунулся из-за двери. — Хлеб! Сбегай к Отто за хлебом! Живо!

Лео схватил корзину и выбежал на улицу. Путь к пекарне был недолгим, но даже за эти несколько минут он успел услышать ещё с десяток обрывков разговоров:

— … помощь от Гартмана идёт, но не скоро…

— … цены на зерно утроились! Утроились за один день!..

— … статуя плачет, это дурной знак…

— … шкены ворота откроют, вот увидите…

— … некромант в городе, могилы разрывает…

При последних словах Лео едва не споткнулся. Некромант. Уже говорят. Уже ищут.

У пекарни была очередь человек в двадцать. Лео встал в конец, стараясь не привлекать внимания. Впереди две женщины обсуждали последние новости:

— А ты слышала про младшего Теодора фон Ренкорта?

— Того благородного красавчика, что в Академии учился?

— Да! Так вот, он сбежал! Позавчера ночью!

— Как сбежал? Он же маг какого? Второго круга? В обороне на стенах такой бы в городе пригодился!

— Взял своих людей и смылся через речные ворота! Барон велел всем магам мобилизоваться для обороны, а он — раз, и нету! К папочке побежал, в безопасное место!

— Вот сволочь! — женщина сплюнула. — А говорят, из-за него девка та утопилась… как её… рыжая…

— Алисия, дочка торговца Линденберга.

— Вот-вот. Обрюхатил, наверное, а потом бросил. Она от позора и в реку. А он даже на похороны не пришёл!

— Сволочь. Хорошо, что сбежал. С такими нам тут и без того…

Лео сжал руки в кулаки. Теодор. Виновный в смерти Алисии. И он сбежал. Смылся, пока город готовится к осаде. Трус. Убийца и трус.

Внутри что-то горело — не магия, а ярость, чистая и жгучая. Если бы Теодор был здесь, сейчас, Лео не знает, что бы он сделал. Может быть, накинулся бы с кулаками, несмотря на то, что Теодор был и сильнее, и умел драться, и был магом Второго Круга.

А может быть… может быть, приказал бы Алисии…

Мысль эта испугала его самого. Он представил, как Алисия ломает шею Теодору, так же легко, как сломала Безумному Вилли. И в этой картине не было ничего ужасного. Только справедливость. Так и надо. Чтобы Теодор смотрел в мертвые глаза новой Алисии, чтобы осознавал все что с ним происходит, чтобы обделался перед смертью, пытаясь вымолить себе прощение и понимая, что прощения не будет. Как и пощады.

«Я схожу с ума», — подумал Лео, качая головой, будто пытаясь вытряхнуть дурные мысли.

Наконец очередь подошла. Толстый Отто, владелец пекарни, вытирал пот со лба:

— Лео! Как там «Три Башни» — стоят? Сколько караваев будешь? Есть только ржаные с солодом.

— Стоят, куда денутся. — поддержал нехитрую шуточку Лео: — Восемь. И две дюжины булок, если есть.

— Есть. Последние, правда. Сегодня все сметают, как саранча. — Отто начал укладывать хлеб в корзину. — Слышал, про дочку Линденберга? Генриха Торговца? Тело-то её украли с кладбища!

Лео замер.

— Что?

— Ну да! Вчера утром обнаружили! Могилу разрыли, гроб вскрыли, тело пропало! — Отто понизил голос. — Говорят, некромант. Для ритуалов.

— Некроманты не существуют, — выдавил Лео, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Это ты так думаешь! — Отто ткнул пальцем в воздух. — А я вот знаю точно — существуют! Мой дед рассказывал, как в его время некромант целую деревню мертвецов поднял! Правда, потом Церковь его сожгла, но факт остаётся фактом!

— Да ладно тебе, Отто, — буркнул мужчина сзади в очереди. — Сказки всё это.

— Сказки⁈ — Пекарь обернулся. — А кто тогда труп украл? Для чего?

— Студенты из Академии, небось. Для опытов. Анатомию изучают, вот и таскают покойников.

— Может и так… — Отто протянул Лео корзину с хлебом. — Восемь серебряных.

— Вчера было шесть.

— Вчера не было осады. Плати или уходи, за тобой ещё двадцать человек.

Лео молча отсчитал монеты и поспешил прочь, прижимая к себе корзину. Украденное тело. Уже знают. Уже ищут.

Как долго до того момента, когда найдут его?

Когда он вернулся в таверну, зал был ещё более переполнен. Лео протискивался между столами, стараясь не задеть никого корзиной. Разговоры гудели со всех сторон, смешиваясь в один гул:

— … передовые отряды Арнульфа в двух днях пути…

— … король Гартман ведёт армию на помощь, но он в трёх неделях пути…

— … провизии хватит на два месяца, если нормировать…

— … статуя замироточила, видел своими глазами…

— … шкены ворота откроют, я вам говорю…

За большим столом у окна расположились наёмники. Лео узнал нескольких — Бранибора Каменски с его медвежьей фигурой, тощего Маркуса по прозвищу Вобла, одноглазого Штефана. И, конечно, Курта Ронингера, Полуночного Волка.

Курт сидел, откинувшись на спинку стула, и спокойно пил эль маленькими глотками. Его серые глаза внимательно изучали зал, ничего не пропуская. Рядом лежала карта города, на которой были отмечены участки стен.

— Разведка докладывает — передовые отряды Арнульфа в двух днях пути, — говорил Бранибор, водя толстым пальцем по карте. — Лёгкая конница. Человек восемьсот. «Крылатые» — две сотни.

— Всего два дня⁈ — вырвалось у молодого наёмника.

— Лёгкая конница, — пояснил Бранибор. — Они быстрые. Основные силы — пехота, обозы, осадные орудия — идут медленнее. Неделя, может чуть меньше.

— А что там про помощь от Гартмана? Правда, что он армию ведёт? — Бринк Кожан, тот самый, что однажды схлопотал от Лео и от Курта, откинулся на стуле, балансируя на двух ножках.

— Брехня. Нужны мы Гартману как попу причастие, — Курт не отрывал взгляда от карты. — разменяли нас, братцы. Пока Арнульф Вардосу штурмует, Благочестивый со своей армией юг захватит.

— Так что же, командир⁈ — Бринк чуть не опрокинулся: — получается нас бросили⁈

Курт наконец поднял глаза и посмотрел на Бринка тяжёлым взглядом и покачал головой: — вот ты вроде умный мужик, Бринк, а такую хрень несешь. Нас бросили, нас предали… скажи, когда по-другому было?

— Вардоса — важный город, тут река, перекресток торговых путей, выход к морю, рудники неподалеку. — шевелит массивной челюстью Бранибор Каменски: — если Арнульф его себе заберет, то серьезно усилится. Быть не может чтобы Гартман этого не понимал. И дело не в том, что он Хартию Вольных Городов чтит и на защиту стремится как Благочестивый. Дело в том, что Вардоса — это ключ к востоку, к торговле и к серебру. Нет, Гартман нас не бросит.

— Ты так думаешь. — насмешливо бросает Курт, откидываясь на спинку своего стула и барабаня пальцами по столу: — как там отец Бенедикт говорит? Блаженны верующие…

За соседним столом сидели торговцы. Толстый купец в расшитом кафтане размахивал руками:

— Цены на хлеб утроились! Утроились за день!

— Это ещё что, — отозвался его худой коллега. — Масло — в пять раз выросло!

— Барон обещал реквизировать запасы, распределять поровну… — Толстяк понизил голос. — Поровну — для простолюдинов. А у кого деньги — тот всегда достанет.

— Если кто умный достаточно, то обязательно спрячет немного. Чтобы выжить. А то и… навариться. — Худой оглянулся по сторонам: — цены-то вон как взлетели! И это только начало.

— Если стража найдёт — повесят. За спекуляцию военного времени.

— Не найдут. У меня тайник.

В дальнем углу расположились студенты Академии. Лео узнал Густава, того самого очкарика, который когда-то «сдал» его перед Алисией. Густав возбуждённо размахивал руками:

— Теодор сбежал! Представляете⁈ Сбежал!

— Да чего ты разгоняешь! — неуверенным голосом говорит девушка в академической мантии: — почему сразу сбежал? Он же сын герцога. У него… обязанности. Не мог он сбежать. Он же благородный дейн.

— Сбежал. Взял личную охрану и смылся через речные ворота. Показал бумаги, мол, срочное поручение от отца, и вылетел. Конечно, кому охота в осаду попасть. Ну и пусть себе. Вот увидишь, Селеста, я себя покажу в бою! — Густав подбоченился: — и ты не плошай! А этот твой Теодор — хорош! Девушку до смерти довёл и смылся. Благородный герцогский сынок.

— Да что ты говоришь, Густав! Неправда это все! Не мог Тео нашу Алисию обидеть! Тем более что она и не смотрела на него, — девушка понизила голос: — Тео же с младшей дочерью герцога Штейндского обручен!

— Тем более. — стоит на своем Густав: — сперва опозорил, а потом отказался брать ответственность потому что у него династический брак. И вообще, Селеста, ты чего его защищаешь? Он тебе что, нравится⁈

— Ну… — девушка в мантии краснеет и отводит взгляд: — не то чтобы нравится… но он такой благородный!

— Вот такие как ты ему в лапы и попадают. О, Штилл! Ты ещё здесь работаешь? Не сбежал, как Теодор?

— Мне некуда бежать, — ответил Лео, стараясь говорить ровно.

— Да уж, у тебя и правда выбора нет. — Густав усмехнулся, но в усмешке не было злобы, скорее что-то вроде сочувствия: — нам всем некуда бежать. На стены пойдешь? Ты может быть и не магикус с Первым Кругом, но уж дар-то у тебя точно есть. Хотя да… с твоим-то даром на стенах делать нечего.

Лео не ответил, отошёл к стойке. Вильгельм послал его в лавку за специями и прикупить продовольствия. За его спиной Густав продолжал:

— Бедняга. А мог бы магом стать, если бы не бросил…

У дверей таверны Лео наткнулся на группу простолюдинов. Старуха в изодранном платке размахивала клюкой:

— Статуя замироточила! Видела своими глазами!

— Это к чему? — спросил мужчина рядом.

— Архангел плачет! Он видит будущее! Предупреждает нас!

— О чём предупреждает?

— О падении города! О смерти! О конце! — Старуха трижды коснулась лба, губ и сердца. — Триада Архангела защити!

— Может, наоборот? — неуверенно предположила другая женщина. — Может, он заступится за нас?

— Статуи не плачут просто так! Это знак! Великое зло грядёт!

— Какое зло?

Старуха понизила голос до зловещего шёпота:

— Говорят, некромант в городе. Могилы оскверняет. Мертвецов поднимает.

Женщина рядом побледнела:

— Быть не может!

— Ещё как может! Недаром Архангел плачет! Он видит мерзость!

— Инквизицию надо звать!

— Некого звать. Инквизиция в Альберио отозвана. Война там тоже.

Лео отошёл за стойку, чувствуя, как руки дрожат. Осторожно поставил поднос, стараясь не загреметь. Некромант. Статуя. Знаки. Все говорят об этом.

А в центре всего — он. Леонард Штилл, сын плотника, бывший студент Академии, работник таверны. И некромант.

— Эй, парень! — окликнул его кто-то. Лео вздрогнул, обернулся. За ним стоял Курт Ронингер, Полуночный Волк.

Глава 12

Глава 12

Грета проснулась от холода. В комнате башни, где разместили студентов-магов, было промозгло и сыро — каменные стены хранили ночную прохладу, а узкие окна пропускали влажный утренний ветер. Она поежилась, завернулась в тонкое шерстяное одеяло, и попыталась снова заснуть. Сон не шел, было холодно и неуютно, а еще не давали покоя мысли о том, что же им предстоит.

Кто-то тихо плакал в темноте, судя по звуку это былаЭмма. Тихие, сдавленные всхлипы, которые она пыталась заглушить, уткнувшись лицом в подушку. Где-то справа кто-то шептал молитву — Марта, наверное. Её голос был едва слышен, но слова различались: «Святая Матильда, защити нас от зла. Укрой нас своим крылом… и даруй подруге моей Алисии вечное благословение.»

Грета открыла глаза. Алисию было жалко, она была такой… яркой. В слухи о том, что между ней и Теодором фон Ренкортом что-то было она не верила. Однако же и Марта тоже не была ее подругой. А теперь вон — молится за нее.

Она перевернулась на другой бок и снова попробовала заснуть. Безрезультатно. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она начинала думать о том, что армия Арнульфа подошла к городу. Завтра будет бой. Нет, не завтра. Уже сегодня.

Она села на соломенном матрасе, расстеленном прямо на каменном полу, провела руками по лицу. Пальцы были холодными. От страха или от холода — непонятно. Наверное, от того и другого.

— Подъем, — раздался голос магистра Элеоноры от двери. Строгий, без тени сочувствия. — Все встали, умылись и перекусили чем есть. На стену через полчаса.

Грета поднялась, стараясь не шуметь. Другие студенты тоже начали шевелиться — кто-то зевал, кто-то молча одевался в темноте.

Она достала из сундука свою мантию — тёмно-красную, цвет школы Огня. Ткань была тонкой, почти невесомой. Никаких металлических застёжек — только костяные пуговицы и кожаные завязки. Грета провела пальцами по ткани и невольно усмехнулась — горько, без веселья. Под мантию нужно надеть гамбезон, стеганую куртку из прочной ткани, набитую конским волосом. Такая куртка может защитить от случайного пореза саблей или ножом, но от тычка острием или удара секирой уже не спасет, впрочем, как и от арбалетного болта.

«Железо глушит потоки», говорил профессор Морау на лекциях. Металл создаёт помехи в энергетических каналах, как грязь в трубе. Поэтому маги идут в бой почти без металла на теле и в руках. Посох — слабая замена мечу.

Она натянула мантию, застегнула пуговицы. У воинов хотя бы есть благословение — усиление тела от жрецов. С ним даже женщины могут сражаться наравне с мужчинами, хотя женщин-воинов всё равно редко встретишь. Это не наше дело — биться мечом и щитом. А вот среди магов…

Грета огляделась. В комнате было двадцать три студента. Четырнадцать из них — девушки. Магия не требует силы рук. Только силы воли, знаний и умений. И еще — удачи.

Они вышли на стену ещё до рассвета. Небо на востоке только начинало светлеть — грязно-серое, затянутое облаками. Холодный ветер бил в лицо, нёс запах дыма от далёких костров. Армия Арнульфа.

Магистр Элеонора Шварц стояла у края стены, высокая и прямая, как одна из Башен Архангела. Её тёмно-красная мантия развевалась на ветру, седеющие рыжие волосы были туго стянуты в пучок. Она оглядела студентов холодным взглядом — оценивающим, безжалостным.

— Проверка экипировки, — сказала она. — Быстро.

Студенты выстроились в ряд. Магистр прошлась вдоль, проверяя каждого.

— Металл на теле? — спросила она у Густава.

— Н-нет, магистр, — он нервно протер очки. — Только костяной нож…

— Покажи.

Густав достал небольшой нож с костяной рукоятью. Элеонора кивнула.

— Мел? Уголь?

— Есть.

— Фляга с водой?

— Есть.

Она прошла дальше. Остановилась у Клары, которая стояла с вызывающе поднятым подбородком.

— Давай сюда. — сказала магистр, протягивая руку.

— Я положу его рядом! На стене… — возражает Клара, но Элеонора качает головой.

— На стене никто не будет следить что рядом с тобой лежит. Кто-то наступит, упадет, поранится. Давай сюда, я отдам капитану стражи. После боя тебе вернут твой меч.

— Ладно. — Клара отстегивает меч от пояса: — просто это память об отце и…

— Я скажу, чтобы не потеряли. — Элеонора принимает меч в руку и некоторое время разглядывает его: — твой отец воевал в Иберийской компании? Не знала.

— Вы и не спрашивали. — вскидывает подбородок Клара.

— Хм. Тоже верно. Когда занятия в Академии возобновятся — напомни мне снять с тебя один балл, дейна Циммер. — сухо роняет магистр Школы Огня: — за дерзость.

Осмотр продолжается, Элеонора подходит к Грете.

— Готова?

— Да, магистр.

— Покажи руки.

Грета протянула ладони. Магистр осмотрела их — нет ли колец, браслетов.

— Хорошо. Ступай на свою позицию. Восточная стена, между вторым и третьим зубцом.

Грета кивнула и пошла вдоль стены. Камни под ногами были неровными, в трещинах. Где-то внизу, в темноте, слышались голоса — воины городской стражи тоже выходили на позиции.

Она остановилась у своего места. Слева — Густав, который уже суетился, раскладывая мел и тряпки. Справа — Клара, которая с мрачным видом смотрела на поле перед городом.

— Весело будет, — буркнула та, не оборачиваясь.

— Ага, — Грета попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась.

Рассвет наступал медленно. Серый свет пополз по стенам, высветляя лица защитников. И тогда Грета впервые увидела врагов.

Там, в миле от стен, простиралось белое море палаток. Тысячи. Десятки тысяч. Между ними горели костры — красные точки в сером утре. Двигались люди — как муравьи, деловито, методично. Готовились к атаке.

«Боже», — подумала Грета, и во рту пересохло. «Их так много».

Воины городской стражи уже стояли вдоль стены. Мужчины в основном, хотя Грета заметила несколько женщин — не больше пяти на весь её участок. Все были одеты одинаково: кольчуги, поверх которых серебристо-серые табарды с чёрной каймой. На табардах был вышит герб Вардосы — три чёрные башни и золотой ключ между ними.

На головах — простые конические стальные шлемы с наносниками. У кого-то были налокотники, ронделя — круглые металлические диски на плечах. Несколько воинов стояли в почти полных доспехах — кираса, ножные латы. Офицеры, наверное. Или ветераны.

Они выглядели такими… настоящими. Железо, кожа, оружие. Шрамы на лицах. Спокойные лица, они даже улыбаются друг другу! Какое спокойствие нужно иметь…

А мы — студенты в тонких мантиях, с мелом в руках. Как дети рядом со взрослыми.

Один из воинов — крепкий мужик лет сорока с седеющей бородой — стоял неподалёку, проверяя арбалет. Он поднял глаз на Грету и усмехнулся.

— Не бойся, девица. Мы тебя прикроем.

— Я не боюсь, — соврала Грета.

— Ну-ну, — мужик прищурился. — А руки-то почему дрожат?

Грета спрятала руки за спину. Воин расхохотался — не зло, добродушно.

— Ничего, все с первого раза боятся. Сержант Мартин меня зовут. Это вот моя позиция, рядом с твоей. Так что будем работать вместе.

— Грета, — представилась она.

— Приятно познакомиться, Грета. Ты у нас огненная?

— Да.

— Отлично. Мы по ним из арбалетов, ты по ним огнём. Вместе их и поджарим. — Он снова ухмыльнулся и вернулся к проверке оружия.

Грета посмотрела на других воинов. Арбалетчики выстраивались вдоль зубцов, проверяли тетиву, раскладывали болты. Пикинёры стояли чуть поодаль, держа длинные пики наготове — если враг доберётся до стены, их задача сбрасывать штурмовые лестницы.

Одна из женщин-воинов — невысокая, коренастая, с короткими тёмными волосами — стояла рядом с пикинёрами. На ней была кольчуга, кираса и полный комплект наручей. Она выглядела так же уверенно, как и мужчины вокруг. Благословение, подумала Грета. С ним она наверняка сильна как любой мужчина. Хотя женщин-воинов всё равно мало. Война — мужское дело. А магия… магия принадлежит нам.

— Приготовиться чертить круги! — раздался голос магистра Элеоноры. — У вас час!

Час. Всего час, чтобы начертить то, от чего зависит твоя жизнь и жизнь всех вокруг.

Грета опустилась на колени, достала мел. Прищурилась, прикидывая расстояние…

— Для всех, кто со Школой Огня! — командует Элеонора: — круги на Магнус Игнус Вульгарис! Чертите через Гранде, максимальный радиус, который можете себе позволить и на разрыв после. Нам нужен огонь, больше огня!

— Боже, — прошептала Эмма где-то рядом. — Их так много…

— Заткнись, — рявкнула Клара. — Зато мы на стене!

— Разговорчики! Дейна Штейнбек! Дейна Циммер! Сниму по баллу в Академии! — повышает голос Элеонора: — хватит препираться! Вы — гордость Академии Вардосы, боевые маги Школы Огня!

Грета опустилась на колени перед своим участком стены. Достала из сумки мел, уголь, линейку из светлого дерева и моток тонкой верёвки. Осмотрела поверхность — камень был неровным, покрытым трещинами и выбоинами от времени.

Сначала нужно подготовить площадку. Она достала тряпку и принялась тщательно вытирать камень — сметала пыль, мелкие камешки, старые пятна непонятного происхождения. Вытерла влагу — за ночь на камнях выступила роса. Круг должен быть начерчен на чистой, сухой поверхности. Любая грязь, любая влага могут исказить линии, а значит — и поток энергии.

«Магический круг — это не рисунок», вспомнила она слова профессора Морау на первой лекции по практической магии. «Это схема. Чертёж. План течения энергии. Одна ошибка — и поток пойдёт не туда. В лучшем случае заклинание просто не сработает. В худшем — энергия вывернется обратно и сожжёт вас изнутри. Я видел таких магов. Видел, как их собственный огонь плавил кости прямо в теле».

Руки дрожали. Грета сжала мел так сильно, что он едва не треснул. Успокойся. Дыши ровно. Ты училась этому три года. Ты справишься.

Магнус Игнус Вульгарис — «Большой Огонь Обыкновенный». Базовое боевое заклинание школы Огня, создающее крупный огненный шар с последующим взрывом. Через модификацию Гранде — то есть максимального размера, который может выдержать маг её уровня.

Грета вспомнила структуру. Внешний круг — большой, диаметром в два человеческих роста. Это предел для мага Первого Круга. Больше — и она просто не сможет наполнить его энергией. Меньше — и выстрел будет слабым.

Она отмерила центральную точку, воткнула в щель между камнями деревянный колышек. Привязала к нему верёвку длиной в человеческий рост, на конце закрепила мел. Натянула верёвку и начала чертить окружность, медленно обходя центр.

Линия должна быть ровной. Непрерывной. Любой разрыв — и круг потеряет целостность, энергия будет утекать.

Рука дрожала. Линия вышла чуть кривой. Грета выругалась сквозь зубь, схватила тряпку, стёрла участок. Начала заново. Лучше. Ещё раз. Хорошо.

Внешний круг готов.

Теперь внутренний — диаметром в половину внешнего. Та же процедура. Колышек, верёвка, мел. Медленно, аккуратно. Не спешить.

Готово.

Между двумя кругами — восемь секторов. Грета достала линейку, нашла центр, провела первую линию от внутреннего круга к внешнему. Ровно. Затем вторую, перпендикулярную первой. Потом диагонали. Восемь равных частей, как дольки апельсина.

«Восемь секторов — восемь направлений потока», объяснял профессор. «Энергия должна течь равномерно по всем направлениям, иначе заклинание будет несбалансированным. Огненный шар полетит криво или вообще взорвётся у вас в руках».

В центре внутреннего круга Грета начертила руну Огня. Базовая руна, которую каждый студент рисует сотни раз на первом курсе. Три языка пламени, поднимающиеся вверх, сплетённые в основании. Она чертила медленно, тщательно выводя каждый изгиб. Линии должны быть плавными, без острых углов — углы создают завихрения в потоке.

Теперь сложная часть. По периметру внешнего круга нужно начертить цепочку защитных рун. Двадцать четыре руны, по три на каждый сектор. Они выглядят как сплетённые узлы, сложные, витиеватые символы. Их задача — удерживать энергию внутри круга, не давать ей рассеиваться раньше времени.

Грета начала с первой руны. Три переплетённых линии, образующих замкнутый узор. Рука уставала, пальцы затекали, но она продолжала. Одна руна. Вторая. Третья.

— Магнус Игнус через Гранде требует модифицированные защитные руны! — раздался голос магистра Элеоноры рядом. Она остановилась, глядя на работу Греты. — Обычные не выдержат. Добавь усиливающие элементы вот здесь и здесь.

Она указала на два места в узоре.

Грета кивнула, схватила уголь (для усиливающих элементов использовался уголь, а не мел — другой тип энергии), дорисовала дополнительные завитки. Элеонора кивнула и пошла дальше.

Двадцать четыре руны. Это заняло почти полчаса. Руки тряслись от усталости, спина ныла от неудобной позы, но круг был почти готов.

Осталось самое важное — каналы направления.

От руны Огня в центре нужно провести восемь линий к внешнему кругу — по одной в каждый сектор. Это «дороги», по которым энергия потечёт из центра к периферии, а затем вырвется наружу в виде огненного шара.

Ширина канала критична. Слишком узкий — энергия будет течь медленно, заклинание не наберёт силу. Слишком широкий — поток станет неконтролируемым, может вырваться раньше времени.

«Ширина канала в два пальца для мага Первого Круга», вспомнила Грета. «Три пальца — для Второго. Четыре — для Третьего».

Она приложила два пальца к камню, отмерила ширину. Начала чертить первый канал углём (каналы всегда чертятся углём — он лучше проводит энергию огня). Линия должна быть идеально ровной, без изгибов.

Первый канал готов. Второй. Третий.

На шестом канале рука дрогнула — линия ушла в сторону. Грета застыла, глядя на кривую черту. Нет. Нет, нет, нет. Если канал кривой, поток пойдёт неправильно. Заклинание может взорваться.

Она схватила тряпку, стёрла линию, оставив угольное пятно. Плюнула на тряпку, потёрла сильнее. Камень очистился. Перечертила канал. Лучше.

Седьмой. Восьмой.

Готово.

Грета откинулась назад, сидя на камнях, и посмотрела на свою работу. Огромный круг диаметром в два человеческих роста, расчерченный мелом и углём. В центре — руна Огня. От неё расходятся восемь каналов к внешнему кругу. По периметру — двадцать четыре защитные руны.

Её круг. Её оружие. Её ответственность.

— Неплохо, — раздался голос магистра Элеоноры. Она снова остановилась рядом, осматривая круг. — Шестой канал чуть широковат, но это не критично. Главное — линии ровные, руны правильные. Справишься.

Грета вскочила на ноги, кивнула.

Элеонора прошла дальше, проверяя круги других студентов.

У Густава круг был идеально симметричным, но перегруженным. Он нарисовал не двадцать четыре защитные руны, а тридцать две. Добавил дополнительные усиливающие символы между секторами. Его круг больше походил на диссертационный чертёж, чем на боевое заклинание.

— Ты защищаешь город или диссертацию пишешь? — сухо спросила Элеонора. — Упрости! В бою некогда любоваться красотой рун! Убери лишнее, оставь базовые элементы!

Густав, побледнев, начал лихорадочно стирать лишние символы.

У Клары круг был грубым, кривоватым. Защитные руны нарисованы небрежно, каналы разной ширины. Но структура правильная, базовые элементы на месте.

— Работать будет, — кивнула Элеонора. — Один-два залпа выдержит точно. Но добавь стабилизирующие элементы вот здесь, между третьим и четвёртым сектором. Иначе после второго выстрела круг может развалиться.

Клара буркнула что-то неразборчивое, но взяла мел и начала дорисовывать.

Грета оглядела стену. Вдоль всей восточной секции, там, где стояли маги Огня, на камнях расцвели огромные круги. Десять кругов, десять магов. Каждый круг — уникальный, со своими особенностями, но все построены по одной схеме. Магнус Игнус Вульгарис через Гранде.

Артиллерия. Именно так называл боевых магов профессор Морау. «Вы не снайперы. Вы не лучники. Вы — артиллерия. Ваша задача — создавать огневую мощь, которая разнесёт вражеские осадные машины и деморализует пехоту. Вы будете стрелять издалека, навесом, без точного прицеливания. Главное — попасть в область цели».

Грета посмотрела на поле перед городом. Белое море палаток. Осадные башни, медленно двигающиеся к стенам. Колонны пехоты.

«Там люди», подумала она. «Живые люди. У них есть семьи. Дети. Жёны. Они пришли сюда не по своей воле — их привёл король. И я буду их убивать. Сжигать заживо».

Руки снова задрожали. Она обернулась в поисках магистра Шварц. Элеонора стояла неподалеку, там, где стена переходила в восточную башню над воротами. Рядом с ней стоял высокий человек в черном, Грета помнила, как его зовут. Курт Роннингер, командир «Черных Пик», назначенный бароном командующим обороной города. Самый главный человек на стене. Эти двое о чем-то говорили, командующий указывал рукой за стену, на виднеющийся лагерь над которым развевались черно-желтые стяги Арнульфа с изображением орла, держащего в лапах скипетр и меч. Элеонора кивнула и обернулась к своим подопечным.

— Приготовиться к наполнению кругов! — скомандовала она. — Все маги Огня — на позиции! Начинаем!

Грета встала в центр своего круга. Спина прямая, руки в привычном жесте сосредоточения. Закрыла глаза.

Сейчас начнётся самая опасная часть. Наполнение круга маной.

«Мана — это энергия, пронизывающая мир», объяснял профессор Морау. «Она везде — в воздухе, в земле, в камнях, в воде. Даже в живых существах. Магия — это искусство управления маной. Вы не создаёте огонь из ничего. Вы втягиваете в себя ману, преобразуете её в огненную энергию и направляете в нужную точку».

Дыши ровно. Глубоко. Почувствуй поток.

Грета сосредоточилась. Сначала ничего. Только холод камня под ногами, ветер на лице, далёкий шум голосов.

Потом — покалывание. Лёгкое, едва ощутимое. В кончиках пальцев. Словно тысячи невидимых иголочек касаются кожи.

Это мана. Она течёт вокруг, невидимая, неосязаемая для обычных людей. Но маги чувствуют её.

Грета сделала глубокий вдох и мысленно «потянула» поток на себя. Это сложно описать — не физическое действие, не движение мышц. Скорее акт воли. Ты хочешь, чтобы энергия пришла к тебе, и она приходит.

Покалывание усилилось. Теперь не только в пальцах — по всем рукам, от кончиков пальцев до плеч. Словно тёплая вода потекла по венам.

В груди появилось давление. Не болезненное, но ощутимое. Как будто вдохнула слишком глубоко и не можешь выдохнуть.

Продолжай. Направь энергию вниз, в круг.

Грета сосредоточилась на руне Огня под собой. Мысленно представила, как энергия стекает из её тела вниз, в центр круга. Как она течёт по начерченным каналам к защитным рунам на периметре.

Руна Огня вспыхнула. Бледно-оранжевое мерцание, едва заметное при дневном свете.

Ещё. Больше.

Давление в груди усилилось. Голова начала болеть — пульсирующая боль в висках. Во рту появился металлический привкус. Признаки истощения маны — когда тело отдаёт больше энергии, чем может восполнить.

Но нужно продолжать. Круг должен быть полным.

Энергия текла. Защитные руны вспыхивали одна за другой, образуя светящееся кольцо по периметру круга. Каналы засветились угольно-красным.

Грета чувствовала, как всё тело напрягается. Руки дрожат. Дыхание сбивается.

«Опасность истощения — главная угроза для боевого мага», предупреждал профессор. «Если отдашь слишком много энергии слишком быстро, можешь потерять сознание. Или хуже — войти в энергетический шок. Тело начнёт забирать ману из собственных тканей. Это называется самосожжением. Я видел магов, которые буквально сгорали изнутри, пытаясь создать заклинание, превышающее их силы».

Ещё чуть-чуть. Почти.

Круг пылал теперь ровным оранжево-красным светом. Полный. Наполненный до краёв.

Грета открыла глаза, тяжело дыша. Пот тёк по спине под мантией. В висках стучало. Во рту пересохло — магия высасывала влагу из тела.

Она потянулась к фляге, сделала большой глоток. Вода показалась самой вкусной вещью в мире.

Рядом раздался крик.

— Проклятье! НЕТ!

Густав. Грета резко обернулась.

Его круг треснул — яркая вспышка, взрыв энергии. Густав упал на спину, зажимая руки. Его ладони и предплечья были покрыты красными ожогами, кожа вздувалась волдырями.

— Густав! — Эмма бросилась к нему.

Магистр Элеонора материализовалась рядом, холодная как лёд.

— Это урок, Линдер, — сказала она без тени сочувствия. — Ты влил слишком много энергии слишком быстро. Круг не выдержал. Контролируй поток, а не давай ему контролировать тебя. Эмма! Вылечи ему руки. Быстро! Времени нет! Ошибка первокурсника, Линдер! Два балла долой!

Эмма опустилась на колени рядом с Густавом. Её руки засветились бледно-голубым — энергия Воды, целительная магия. Она наложила ладони на его обожжённые руки, шепча заклинание исцеления.

Кожа медленно затягивалась. Волдыри спадали. Но красные пятна остались. И шрамы останутся навсегда — магия Воды Второго Круга не может полностью стереть следы ожогов.

Густав стиснул зубы и смотрел на свои руки.

Грета смотрела на это и чувствовала, как страх сжимает горло холодной рукой.

«Если я ошибусь… если круг развалится… меня сожжёт мой же огонь. Или круг взорвётся и убьёт стоящих рядом. Сержанта Мартина. Других воинов. Клару. Всех».

Она посмотрела на свой круг. Он светился ровно, стабильно. Защитные руны держались. Каналы не трескались.

Пока.

Сержант Мартин подошёл, присел на корточки рядом с ней.

— Страшно, да? — спросил он тихо.

Грета кивнула, не доверяя голосу.

— Всем тут страшно, — сказал он: — Каждый раз перед боем страшно. Кто говорит, что не боится — либо дурак, либо врёт. Страх — это нормально. Главное — не дать ему парализовать тебя. Ну да ладно, пойду «Мясорубку Вилли» заведу, чтобы никто не смог на стену взобраться.

Он похлопал её по плечу и вернулся к стене.

Грета посмотрела на него. На других воинов вдоль стены. Арбалетчики спокойно проверяли оружие. Пикинёры шутили между собой. Та женщина-воин затачивала меч, насвистывая какую-то мелодию.

Они привыкли. Для них это работа. Опасная, но работа.

А для неё это первый раз. Первый настоящий бой. Не учебная практика в Академии, не тренировка по мишеням. Настоящая война.

Сержант Мартин отошёл к зубцам стены, где между двумя каменными выступами виднелся странный механизм — массивная металлическая конструкция, закреплённая на железных направляющих. Грета видела его краем глаза, когда чертила свой круг, но не обращала внимания.

Теперь она разглядела его получше.

«Мясорубка Вилли» — так называли это устройство защитники. Грета слышала о нём от других студентов, но никогда не видела вживую.

Механизм представлял собой раму из чёрного железа, примерно в человеческий рост высотой и два шага шириной. По всей раме были закреплены изогнутые лезвия — десятки лезвий разного размера, от коротких серповидных до длинных, похожих на косы. Вся конструкция крепилась к направляющим — двум толстым железным рельсам, которые шли вдоль внешней стороны стены, на уровне примерно в два человеческих роста от земли.

Идея была простой и обладала некоей изощренной жестокостью: когда враг попытается приставить штурмовые лестницы к стене или карабкаться по ней, защитники запускают механизм. «Мясорубка» скользит вдоль стены по направляющим, а её лезвия срезают всё на своём пути — руки, головы, верёвки, лестницы. Отсюда и название.

Сержант Мартин наклонился через зубец, проверяя крепления. Механизм не использовали давно — может быть, год, а может и больше. Мирное время. Грета видела, как он дёргает за веревку, пытаясь сдвинуть раму с места.

— Заело, — пробормотал он. — Ржавчина, наверное. Эй, Томас! Подай-ка масло!

Молодой воин протянул ему кожаную флягу с маслом. Мартин щедро плеснул на направляющие, потом снова дёрнул цепь.

Рама не двинулась.

— Проклятье, — выругался сержант. — Надо проверить блоки снаружи.

Он перегнулся через зубец дальше, хватаясь одной рукой за камень, второй — за цепь. Его ноги оторвались от пола стены.

— Сержант, осторожнее! — крикнул кто-то из воинов.

— Да вижу я, вижу! — огрызнулся Мартин.

Он повис на веревке, пытаясь дотянуться до блокового механизма, который крепил «Мясорубку» к направляющим. Грета видела, как его пальцы скользят по ржавому металлу.

И тут веревка лопнула.

Сержант Мартин не успел даже вскрикнуть. Он просто исчез за зубцом — одно мгновение висел, в следующее уже падал.

Удар был глухим. Страшным. Грета услышала его даже с расстояния в несколько шагов — звук тела, ударившегося о землю с большой высоты.

Несколько секунд стояла мёртвая тишина.

Потом кто-то из воинов бросился к зубцу, выглянул вниз.

— Мартин! МАРТИН!

Грета не выдержала. Подбежала к стене, заглянула через зубец.

Внизу, на узкой полосе земли между стеной и рвом, лежал сержант Мартин. Он лежал на боку, одна нога была вывернута под невозможным углом, вторая тоже. Вокруг его головы расплывалось тёмное пятно — кровь.

Но он был жив.

— П-помогите… — донёсся снизу слабый голос. — Помогите… ноги… не чувствую ног…

— МАРТИН! — закричал Томас, молодой воин, который только что подавал масло. — ДЕРЖИСЬ! МЫ СЕЙЧАС!

Он схватил верёвку, начал привязывать к зубцу.

— Стой! — Капитан Эрвин, командир участка, схватил его за плечо. — Куда ты?

— Я спущусь! Заберу его!

— Нельзя, — голос капитана был твёрдым, но в нём слышалась боль. — они уже рядом. Если ты спустишься — тебя пристрелят. Это пока мы за стенами они не стреляют — берегут стрелы.

— Но он же…

— Нельзя, — повторил капитан и отпустил Томаса.

Молодой воин опустился на колени у зубца, сжимая верёвку в руках так сильно, что костяшки побелели.

Внизу сержант Мартин застонал громче.

— П-помогите… кто-нибудь… так больно… боже, как больно…

Грета отошла от стены, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она вернулась к своему кругу, села на камни рядом с ним, обхватила колени руками.

Стоны продолжались.

— Не оставляйте меня… прошу… я не хочу умирать так… не хочу…

Воины на стене стояли, отвернувшись. Кто-то смотрел на поле перед городом, кто-то проверял оружие, делая вид, что не слышит. Но все слышали.

Клара, стоявшая справа от Греты, сжала кулаки.

— Почему никто не… — начала она.

— Заткнись, — хрипло оборвал её один из ветеранов. — Просто заткнись.

Густав, который сидел слева, вытирая слёзы, прошептал:

— Это же сержант Мартин… он только что с нами разговаривал… он был живой… а теперь…

— А теперь он всё ещё живой, — сказала магистр Элеонора, появляясь рядом. Её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — И будет жив ещё какое-то время. Может быть, час. Может быть, два. Пока не истечёт кровью или не умрёт от болевого шока. Добро пожаловать на войну, благородные дейны.

— Но мы же не можем просто… — начала Эмма, подошедшая ближе.

— Можем, — оборвала её Элеонора. — И будем. Потому что если кто-то спустится вниз — он погибнет. А потом погибнет ещё кто-то, кто попытается спасти первого. И так далее. Привыкайте.

Она развернулась и пошла дальше вдоль стены, проверяя готовность других студентов.

Стоны внизу становились слабее. Сержант Мартин больше не звал на помощь — просто стонал, тихо, монотонно. Звук был хуже криков.

Грета сидела, обхватив колени, и смотрела на свой круг. Оранжево-красный свет пульсировал ровно, спокойно. Красиво, если подумать. Как живой огонь, заключённый в невидимую клетку из рун и линий.

«Я буду стоять здесь и стрелять огненными шарами во врагов», подумала она. «А внизу будет лежать человек, который час назад смеялся и называл меня девицей. Будет лежать и умирать. Медленно. И я ничего не смогу сделать».

Она посмотрела на поле. Армия Арнульфа продолжала готовиться. Осадные башни медленно катились вперёд. Колонны пехоты выстраивались. Над лагерем развевались чёрно-золотые знамёна с двуглавым орлом.

— Сколько их? — тихо спросила Клара.

— Тысяч десять, — ответил один из воинов. — Может, больше.

— А нас?

— На этом участке? Человек двести. Плюс вы, маги.

Клара засмеялась — коротко, истерично.

— Десять тысяч против двухсот. Отличные шансы.

— Ступай поплачь, пожалуйся мамочке, дейна. — огрызнулся солдат: — никто тебя тут не держит.

Внизу стоны оборвались. На несколько секунд стало тихо. Потом донёсся хриплый вскрик — короткий, отчаянный. И снова стихло.

Грета закрыла глаза. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

«Он умер?» — подумала она. «Или просто потерял сознание?»

Она не знала, что хуже.

Рядом кто-то тихо молился. Грета открыла глаза — это был Якоб, маг Земли, стоявший чуть поодаль. Его губы шевелились, но слов не было слышно.

— ВИЖУ ДВИЖЕНИЕ! — внезапно закричала Ингрид с башни. — ОНИ НАЧИНАЮТ СТРОИТЬСЯ!

Все повернулись к полю.

Армия Арнульфа приходила в движение. Барабаны загрохотали — низкий, ритмичный бой, от которого по коже пробегали мурашки. Трубы завыли — протяжно, зловеще.

Осадные башни, обшитые мокрыми шкурами, покатились вперёд быстрее. Пехота начала строиться в колонны — плотные ряды людей в чёрных доспехах с золотыми нашивками.

— Боже, — прошептала Эмма. — Они идут. Они действительно идут.

— А ты что думала? — огрызнулась Клара. — Что они приехали на пикник?

— ТИШИНА! — голос магистра Элеоноры прорезал панику. — ВСЕ МАГИ ОГНЯ — НА ПОЗИЦИИ! ПРИГОТОВИТЬСЯ!

Грета вскочила на ноги. Встала в центр своего круга. Почувствовала, как энергия пульсирует под ногами.

Внизу сержант Мартин снова застонал — тихо, почти неслышно. Но Грета слышала.

Она сжала кулаки, заставляя себя не смотреть вниз. Не думать о нём. Думать только о круге. О заклинании. О том, что сейчас придётся делать.

Магистр Элеонора заняла свою позицию в центре линии магов. Её огромный круг — диаметром в три человеческих роста, круг мага Третьего Круга — пылал ярче всех остальных.

Она подняла руки, и её голос, усиленный магией, прокатился по всей стене:

— СЛУШАЙТЕ МЕНЯ ВНИМАТЕЛЬНО! СЕЙЧАС НАЧНЁТСЯ БОЙ! ВЫ — БОЕВЫЕ МАГИ ШКОЛЫ ОГНЯ! ВЫ — ОРУЖИЕ ВАРДОСЫ!

Грета чувствовала, как дрожат руки. Как пересыхает во рту. Как сердце бьётся где-то в горле.

— ВЫ БУДЕТЕ СТОЯТЬ И СТРЕЛЯТЬ! — продолжала Элеонора. — НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО! НЕСМОТРЯ НА СТРАХ! НЕСМОТРЯ НА СТРЕЛЫ! НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО РЯДОМ БУДУТ ПАДАТЬ ЛЮДИ!

Армия Арнульфа приближалась. Сто пятьдесят шагов до ближайшей осадной башни. Сто двадцать.

— ВЫ — НЕ СТУДЕНТЫ БОЛЬШЕ! — голос Элеоноры звенел как сталь. — ВЫ — МАГИ ВАРДОСЫ! И ВЫ БУДЕТЕ СРАЖАТЬСЯ!

Сто шагов.

Внизу сержант Мартин издал последний, протяжный стон — и затих. Навсегда.

Грета подняла руки. Почувствовала, как энергия круга откликается, готовая вырваться наружу.

Пятьдесят шагов.

— ПО МОЕЙ КОМАНДЕ! — закричала Элеонора. — ТРИ… ДВА… ОДИН…

Грета сделала глубокий вдох. Последний вдох перед тем, как её жизнь изменится навсегда.

— ОГОНЬ!

Глава 13

Глава 13

Первый удар прогремел, когда Лео вытирал чугунный котёл. Он замер, держа в руках жирную тряпку, прислушиваясь. Звук был далёким, глухим, но ощутимым — будто где-то за горизонтом гигант ударил молотом по наковальне. Секунда тишины. Потом ещё один удар. И ещё.

— Что это? — Маришка выглянула из общего зала, её круглое лицо побледнело.

Вильгельм, стоявший у разделочного стола с ножом в руке, медленно опустил руку вниз, отложил нож в сторону и вытер ладони тряпкой. Вздохнул и покачал головой.

— Началось, — сказал он тихо. Грохот усилился. Теперь это был не отдельные удары, а непрерывный гул — низкий, рокочущий, от которого дрожали стены таверны. Где-то звякнула посуда, упала со стола кружка, разбилась. Лео выронил тряпку. Ноги сами понесли его в общий зал.

Там уже столпились все — торговцы, случайные посетители, беженцы из деревень. Наемников, которые обычно занимали половину столов или городской стражи не было — все были на стенах, все участвовали в обороне города. Старый Клаус стоял у двери, держась за косяк.

— Что там? — спросил кто-то. Клаус не ответил. Просто толкнул дверь и вышел на улицу.

Лео протиснулся следом. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Он поднял голову и замер.

Над восточной стеной поднимался дым. Чёрный, густой, клубящийся. А ещё — вспышки. Оранжевые, яркие, одна за другой, как молнии в грозовую ночь. И грохот. Непрекращающийся грохот, от которого в ушах звенело даже на таком расстоянии.

— Боже милосердный, — прошептал Клаус. Его лицо было серым, старым. — Арнульф пошёл на штурм.

«Там мои однокурсники. Грета. Густав. Эмма. И конечно же Марта, единственная кто пришел на похороны Алисии.»

— Лео! — окрик Вильгельма вернул его в реальность. Толстяк стоял в дверях таверны, его лицо было мрачным. — Беги домой. Сейчас же. Скажи матери, чтобы уходила в подвалы. И сам там оставайся. Слышишь?

— Но…

— Никаких «но»! — рявкнул Вильгельм. — Это не твоя война! Ты не воин, ты не маг! Там тебе делать нечего! Беги домой! Здесь делать нечего, таверна закрывается.

Он развернулся и скрылся в таверне. Лео остался на улице один. Вокруг — хаос. Люди выбегали из домов, кто-то тащил мешки с вещами, кто-то вёл за руку плачущих детей. Женщины кричали имена мужей и сыновей. Старик в углу молился, упав на колени прямо на мостовой.

— Конец! — завопила какая-то женщина, выбегая из дома с грудным ребёнком на руках. — Конец пришёл! Арнульф разрушит город!

— Заткнись, дура! — огрызнулся мужик, тащивший тележку с поклажей. — Ещё не проиграли!

Грохот над стеной усилился. Теперь к нему добавились новые звуки — пронзительный визг, будто металл резали металлом, и что-то похожее на раскаты грома, но более частые, более злые. Лео посмотрел в сторону своего дома. Потом — на восточную стену. Дым клубился всё гуще. «Они там», — подумал он. «Грета, Густав, Эмма. Все, с кем я учился три года. Они там, на стене. И их убивают».

Нокс материализовался рядом, потёрся о его ногу. Чёрный кот смотрел на него жёлтыми глазами, и в них было что-то похожее на вопрос.

«Что ты будешь делать?» Лео сжал кулаки.

— Прости, мама, — прошептал он и побежал. Не домой. К стене.

Улицы превратились в сплошной хаос. Лео протискивался сквозь толпу, спотыкаясь, натыкаясь на людей. Кто-то бежал к стенам, кто-то — от стен. Он наткнулся на женщину с ребенком, которая стояла посреди улицы и выла протяжным, высоким воем, от которого закладывало в ушах и становилось не по себе. Ребенок на руках у нее спал, лицо было тихое, умиротворенное, так похожее на лицо Алисии, сразу после того, как он открыл крышку гроба. Осознание вдруг толкнуло его в виски словно молот. Да он же мертвый! — подумал он и на мгновение он понял почему эта хорошо одетая женщина воет посреди улицы словно дикий зверь, но толпа уже разделила их, и он потерял ее из виду.

Вот уже и стена, вот каменная лестница вдоль стены, наверху пылает зарево, трещат молнии и слышатся крики. Он побежал по лестнице, не чуя под собой ног, перепрыгивая через ступеньки…

Он перешагнул через первое тело на пятой ступени. Молодой парень в сером табарде городской стражи, лицо в саже, глаза открыты и смотрят в никуда. Стрела торчала из груди.

Дальше. Выше.

Ещё одно тело. И ещё. Кто-то стонал, прижимая к боку окровавленную тряпку. Кто-то сидел у стены, держась за раненую ногу, зубы стиснуты от боли.

— Не дай им пройти… — прохрипел кто-то, хватая Лео за штанину. Лео дёрнулся, вырвался, побежал дальше. Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное.

Наверху — дверь в башню. Массивная, дубовая, окованная железом. Приоткрыта. Из щели валил дым.

Лео толкнул дверь. Она поддалась с трудом — что-то мешало. Он налёг плечом, толкнул сильнее. Дверь распахнулась.

За ней лежало тело — воин в полном доспехе, лицо обуглено, шлем расплавился, приварился к голове. Запах горелого мяса ударил в нос. Лео зажал рот ладонью, перешагнул через труп.

Вышел на стену. На него тут же навалилось все со всех сторон — свет, звук, казалось, сама земля ходит под ногами! Грохот, лязг, визг, крики — всё слилось в единую какофонию, от которой закладывало уши. Воздух был густым, горячим, пропитанным дымом и копотью. Лео задохнулся, закашлялся, вытирая слёзы.

Когда дым рассеялся на секунду, он увидел.

Стена была разрушена.

Не вся — участок метров в двадцать, там, где должна была стоять угловая башня. Башни больше не было. Вместо неё — гигантская дыра, заваленная обломками камней, балок, тел. Края пролома дымились, камни оплавились, почернели. Будто по стене ударил гигантский молот из чистого пламени.

Лео стоял, не в силах пошевелиться, глядя на разрушение.

«Как? Как это возможно?»

Вокруг пролома метались люди — защитники пытались заткнуть дыру, стаскивали туда обломки, брёвна, всё что под руку попадалось. Но враги уже лезли через пролом — чёрные фигуры в доспехах с золотыми орлами на груди, с мечами и топорами в руках.

Завязалась рукопашная. Железо звенело о железо, кровь брызгала, люди кричали и падали.

— Держать! — орал кто-то. — Не пускать их! ДЕРЖАТЬ!

Второй взрыв грянул слева.

Лео обернулся — в воздухе, над полем противника, возникла вспышка. Ослепительно-белая, как маленькое солнце. Она росла, пульсировала, и от неё исходила волна жара, которую Лео почувствовал даже на расстоянии.

Вспышка рванула вниз — белый луч диаметром с бочку ударил в стену метров в сорока от Лео. Камень взорвался. Буквально взорвался — осколки полетели во все стороны, целый кусок стены обрушился, погребая под собой десятки защитников.

Крики. Страшные, протяжные крики тех, кого завалило.

Лео стоял, не в силах оторвать взгляд от второго пролома. Пыль медленно оседала, открывая зияющую дыру в стене.

«Это невозможно. Разве бывает магия такой силы?»

— Архимаги! — закричал кто-то рядом: — на холме! Огонь! Огонь! Они нас с землей смешают!

Лео медленно перевёл взгляд на поле противника. Там, далеко, за линией осадных башен и колонн пехоты, на самой верхушке холма стояли две фигуры.

Даже на расстоянии они выделялись. Высокие, неподвижные, в длинных мантиях. Одна в красном — маг Огня. Вторая в белом — маг Света.

Вокруг каждой пылал магический круг — но не такой, как у студентов на стене. Огромный, сложный, многоуровневый. Круги были видны даже отсюда — светились ярко, пульсировали энергией.

Архимаги. Маги Пятого Круга. Живые осадные орудия.

Один такой маг мог разрушить крепость. Двое…

«Мы обречены», — подумал Лео. «Вардоса обречена».

Третий взрыв прогремел справа. Ещё один участок стены рухнул. Ещё десятки погибших под обломками.

— Магистр Шварц! — кричал кто-то. — где наши маги! Огонь по холму!

Лео огляделся, ища знакомую фигуру в тёмно-красной мантии.

Нашёл.

Магистр Элеонора Шварц стояла в своём круге — огромном, сложном, пылающем оранжево-красным светом. Её руки были подняты, губы шевелились, произнося заклинание. Рядом с ней стояли ещё два мага в красных мантиях — не студенты, взрослые, опытные. Маги Третьего Круга, как и она.

Они творили заклинание вместе — Лео видел, как их круги соединяются светящимися нитями, как энергия перетекает от одного к другому, усиливаясь.

Над ними формировался огненный шар. Не такой, как у студентов — размером с телегу. Огромный, пылающий, оставляющий в воздухе волны жара.

— ИНФЕРНО! — закричала Элеонора.

Шар сорвался с места, взмыл в небо, понёсся в сторону вражеских архимагов. Лео следил за ним, затаив дыхание.

«Попади. Пожалуйста, попади».

Архимаг в белом даже не пошевелился.

Просто поднял одну руку.

Перед ним возникла стена света — ослепительная, твёрдая как сталь. Огненный шар врезался в неё… и рассыпался. Просто рассыпался на тысячи искр, которые погасли в воздухе.

— Нет, — прошептала Элеонора. — Нет, нет, нет…

Архимаг в белом опустил руку. Архимаг в красном начал новое заклинание.

— ОТХОДИТЬ! — заревел чей-то голос, Лео едва узнал в этом реве голос командира Курта. — ВСЕ К ПРОЛОМУ! ОТХОДИТЬ! ДЕЙН ГРЮНВАЛЬД! ВАШ ВЫХОД, ЧЕРТИ ВАС ДЕРИ!

Защитники побежали, оставляя свои позиции. Хаос усилился. Лео стоял, прижавшись спиной к уцелевшему участку стены, и смотрел на всё это. Вокруг — разрушение. Обломки. Тела. Кровь. Дым.

Кто-то бежал мимо него, хромая, держась за раненое плечо. Кто-то тащил раненого товарища. Кто-то просто сидел на камнях, обхватив голову руками, раскачиваясь.

— Лео? Леонард Штилл?

Он обернулся.

Грета.

Она стояла в трёх шагах от него, вся в саже и копоти. Мантия порвана, волосы растрепались, лицо бледное, глаза пустые, стеклянные.

— Грета…

— Что ты здесь делаешь? — её голос был хриплым. — Почему ты пришёл? Ты же… ты не должен быть здесь…

— Я хотел помочь.

Она засмеялась — истерично, на грани срыва. Четвёртый взрыв потряс стену. Ещё один пролом. Крики. Грета качнулась, Лео поймал её за плечи.

— Якоб мёртв, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Видел? Ему стрела в горло. Умер за секунду. Фридрих тоже. Взорвался прямо в своём круге. А Марта… — её голос сорвался. — Ей отрубили голову. Просто… отрубили. Как капусту.

Лео не мог говорить. Только держал её за плечи, чувствуя, как она дрожит.

— Мы все умрём, — повторила Грета. — Все. Ты понимаешь? Все.

— Погоди. — сказал он ей: — постой. Видишь? — он разворачивает ее лицом к пролому. Мощный удар выбрасывает черно-желтых от пролома, там же вырастает Магистр Отто фон Грюнвальд, коренастый, похожий на кусок живой скалы. Его голос — низкий, гортанный — прорезал грохот: — Терра муралис! Фундаментум! — он вскидывает руки и пролом тут же заполняется камнями и землей, за считанные секунды на месте пролома уже возвышается стена, даже с зубцами и бойницами для стрелков сверху.

— Видишь! Мы не проигрываем! — кричит он ей: — магистр Грюнвальд, у него Четвертый Круг Земли! Он не даст проломить стены! Вспомни чему нас учили в Академии, энергия магии на квадрат расстояния, здесь на месте он сильнее чем Архимаги Огня, они бьют издалека, а он воздействует на землю тут! Он не даст разрушить Вардосу! Грета! — он трясет ее за плечи: — прекрати! Приди в себя!

— … прийти в себя? — тихо шепчет Грета, опуская голову: — ты что, не понимаешь, Штилл? Стены сами по себе не удержат город. Город удерживают его защитники на стенах. А их… — она качает головой: — с утра нас было десять на стене. Сейчас — я одна. Понимаешь⁈ Пусти! — она вырывается из его рук.

Еще один взрыв. Крики. Стена рушится, но упрямый магистр Грюнвальд возводит ее снова.

— Куда ты собралась? — спрашивает он у Греты, все еще удерживая ее за плечи.

— Домой. — тихо сказала девушка: — хоть с мамой попрощаюсь… пусти меня, Штилл. Иди на стены, делай что хочешь. Для меня война кончилась. Я… я сожгла каналы. — она сглотнула: — слишком много энергии за раз, надорвалась. Да какая к черту разница. — она машет рукой: — пусти меня, все равно от меня уже никакого толка тут.

Лео машинально разжимает пальцы. Смотрит вслед девушке, которая, качаясь уходит от стены. Сглатывает. Сжечь каналы… это возможно, но для этого нужно столько сил приложить, столько энергии прогнать через себя. Быстрее от боли сознание потеряешь чем каналы сожжешь… такое бывает когда маг Первого Круга создает заклинание Третьего и вытаскивает его не смотря ни на что… но как Грета смогла себе каналы сжечь?

И он вдруг понял — ясно, чётко, холодно — что ему нужно делать. Если даже Грета отдала всю себя обороне города, если даже она, обычно тихая и спокойная девушка смогла сражаться так, что выжгла себя изнутри — то у него тем более нет права оставаться в стороне. Он обязан сделать все, что может. Не смотря на последствия.

Алисия.

Он уже бежал. К лестнице. Вниз. Прочь от стены. Нокс нёсся рядом — чёрная молния.

«Меня сожгут потом». — пришедшая мысль была на редкость спокойной. Его обязательно сожгут на площади. Если он доживет до этого времени.

Спуск был быстрым. Лео перепрыгивал через ступени, скользил, едва не падал, но продолжал бежать.

Внизу — площадь перед стеной. Импровизированный госпиталь.

Раненых было слишком много. Они лежали на камнях, на носилках, просто на земле. Стонали, кричали, молили о помощи.

Целители — Эмма среди них — метались между ними, но не успевали. Просто физически не успевали.

Лео увидел Эмму. Она стояла на коленях над каким-то воином, её руки светились бледно-голубым, но свечение было слабым, мерцающим. Она плакала.

— Не умирай, — шептала она. — Пожалуйста, не умирай…

Воин умер. Его глаза остекленели, грудь перестала подниматься.

Эмма зарыдала, закрыла лицо ладонями. Рядом с ней трудились целители из Храма, их лица были спокойны, несмотря на стоны и мольбы о помощи, они работали как заведенные часы, переходя от одного раненного к другому. Одна из целительниц по пути коснулась плеча Эммы и на кончиках ее пальцев вспыхнуло свечение.

— Такова воля Божья, дитя. — сказала она печально и спокойно: — все мы смертны. Продолжай исполнять свой долг.

Лео хотел подойти. Сказать что-то. Но не мог. Просто бежал дальше.

Через площадь. Через улицы. Сквозь панику и хаос.

«Алисия».

Седьмой взрыв прогремел за его спиной. Восьмой.

Стена продолжала рушиться.

Лео бежал быстрее.

Он слышал далёкий грохот взрывов. Видел дым над стеной. Знал, что там происходит.

«Грета умрёт. Густав умрёт. Эмма умрёт. Все умрут».

«Если я не сделаю это».

Сгоревший дом Мюллера. Обугленные стены, провалившаяся крыша. Вход в подвал.

Лео остановился у провала, прикрытого доской. Тяжело дышал, руки дрожали.

Он слышал далёкий грохот взрывов. Видел дым над стеной. Знал, что там происходит.

«Грета умрёт. Густав умрёт. Эмма умрёт. Все умрут».

«Если я не сделаю это».

Он опустился на колени, схватился за доску.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости, Алисия. Прости всех. Но у меня нет выбора.

Отодвинул доску.

Спустился в темноту.

Внизу было тихо. Прохладно. Пахло сыростью и… чем-то ещё. Чем-то сладковатым, тревожным.

Лео зажёг огонёк на кончике пальца — слабый, еле мерцающий, но достаточный, чтобы видеть.

Алисия сидела там, где он её оставил. На полу, в углу, прислонившись к стене. Глаза закрыты. Неподвижная.

Лео подошёл, опустился перед ней на колени.

— Алисия, — позвал он тихо.

Она не ответила.

Он протянул руку, коснулся её щеки. Холодная. Мёртвая.

— Алисия, мне нужна твоя помощь, — сказал он громче. — Город гибнет. Мои друзья гибнут. Мне нужно… — голос сорвался. — Мне нужно, чтобы ты стала оружием.

Он закрыл глаза, сосредоточился. Почувствовал связь — тонкую нить, соединяющую его с ней. Дёрнул за неё.

— Алисия. Проснись.

Её глаза открылись.

Пустые. Безжизненные. Но послушные.

— Вставай, — приказал Лео

Алисия пошевелилась. Медленно. Будто кукла, за которую дёргают невидимые нити. Руки скользнули по полу. Тело подалось вперёд.

— Вставай. Она встала. Движения были механическими, плавными, но безжизненными. Лео отвернулся, чтобы не видеть её лица.

— Мы идём на стену. Ты будешь убивать врагов. Всех, кто в чёрных доспехах с золотыми орлами. Понимаешь?

Как и прежде она не подала знака что поняла — ничего не произнесла, не кивнула, но как и прежде он откуда-то знал что она все поняла.

Лео посмотрел на неё. На её лицо — красивое, мёртвое, покорное.

«Прости меня», — подумал он в последний раз.

— Пойдём.

Они поднялись из подвала. Вышли на улицу.

Грохот взрывов гремел над городом.

Лео и мёртвая девушка побежали к стене.

Глава 14

Глава 14

Он вдруг вспомнил как Курт Роннингер окликнул его вчера в таверне. «Эй, парень!» — сказал он ему в спину, и тишина после этих была тяжёлой, словно свинцовое одеяло.

«Он знает».

«Он пришёл арестовать меня».

«Сейчас позовёт стражу. Или свяжет сам. Потащит в темницу. Инквизиция. Костёр».

«Я мёртв».

Курт Ронингер стоял в дверях задней комнаты таверны, массивный силуэт, заслоняющий свет из зала. Руки скрещены на груди. Маленькие умные глаза смотрели прямо на Лео — спокойно, оценивающе, без злости, но и без тепла. Заинтересованно. Нокс зашипел откуда-то из угла, чёрная тень под полкой, шерсть дыбом.

— Чем могу помочь, командир? — голос Лео дрогнул, но он взял себя в руки. Спокойно, подумал он, спокойно. Нельзя выдать себя раньше времени.

Курт молчал ещё несколько секунд, изучая его. Потом кивнул в сторону старой кладовой.

— Пойдём. Здесь слишком много ушей.

Лео сглотнул. Кивнул. Ноги не слушались, но он заставил себя идти.

Задняя комната, бывшая старая кладовая таверны была маленькой, тесной. Пахло пылью, старым деревом и чем-то кислым. Здесь хранили инвентарь, тачку для того чтобы ходить за водой или на рынок, метлы, лопату, прочий разный хлам. Одно узкое окно под потолком, завешанное грязной тряпкой.

Курт зашёл первым, оглядел помещение. Проверил окно — задёрнул занавеску плотнее. Прислушался — нет ли кого рядом. Закрыл дверь.

Сел на бочку, устроился удобно. Жестом указал Лео на перевёрнутый ящик напротив.

— Садись, парень.

Лео стоял. Не мог заставить себя сесть. Слишком напряжён. Готов бежать — хотя куда? Курт загородил единственный выход. Курт вздохнул.

— Садись, — повторил он, но теперь в голосе была сталь. — Не бойся. Если бы я хотел тебя арестовать — уже бы арестовал. В конце концов «Черные Пики» подписали уговор с вашим бароном, а значит я теперь вроде как капитан городской стражи. Так что полномочия у меня есть. Садись.

Лео медленно опустился на ящик. Руки сжал в кулаки, чтобы не дрожали. Положил на колени. Быстро оглядел помещение. Окошко узкое, не вылезти… да и как он вылезет? Напасть на Курта? Смешнее мысли не придумаешь, он весит раза в два больше, выше ростом, шире в плечах и наконец самое главное — он опытный вояка, да и оружие у него есть, вон кинжал на поясе висит. И даже без кинжала, будь он голышом и с завязанными глазами — он бы скрутил Лео одной рукой. Бесполезно.

Курт смотрел на него ещё несколько секунд. Потом достал из-за пояса фляжку, отпил. Протянул Лео.

— Хочешь?

Лео покачал головой. Пить предложенное им? Дураков тут нет. Курт пожал плечами, закрутил крышку и убрал ее за пазуху.

— В твоем возрасте я никогда не упускал шанса надраться в стельку. — продолжил он: — все же молодежь меняется. — он покрутил головой и хмыкнул. Посмотрел на него и вздохнул: — Да расслабься малыш. Мне от тебя ничего не нужно. Пока. Поговорим?

«Поговорить. Как будто у меня есть выбор», — подумал Лео. Уйти отсюда он не может — придется протиснуться мимо командира наемников. Вот если бы тут была Алисия… при этой мысли ему вдруг стало страшно. Не за себя, а за Курта Роннингера, он тут же представил как Алисия хватает того за горло и звучит сухой треск сломанных костей, как Курт закатывает глаза, хватается за руку и бессильно обвисает, дергая ногами и вываливая язык набок как удавленная собака.

— Слушаю вас, благородный дейн Роннингер. — медленно говорит Лео, взяв себя в руки.

— Уже говорил, что я не из благородных. — отвечает Курт, откидываясь назад, прислонившись к стене широкой спиной: — считай такой же как ты. Отец ремесленником был, кузнецом. В Третью Войну с демонами сожгли нашу деревеньку к чертям собачьим, всех порешили, вот и подался в солдаты. Сперва на службу к старому королю, потом — в наемники. Так что никакой я не благородный дейн, поваренок.

Лео кивнул. Не мог выдавить ни слова. Завел руки за спину — чтобы командир наемников не видел, как они трясутся.

Курт продолжал: — жизнь у наемников не сахар, но если Фортуна лицом повернется, то можно за год себе на всю жизнь заработать, да так что еще и детям останется. Конечно, большинство просто прогуливает любые деньги за пару месяцев и возвращается, но если разумно… — он пожимает плечами: — слышал же про герцога Сальверио Мальдера? Он, между прочим, тоже не из благородных был. Купил себе титул и замок, живет-поживает.

— Слышал. — кивает Лео. В самом деле кто не знает герцога Мальдера? О нем легенды ходят.

Курт выпрямился, откинулся обратно: — я вчера на городском совете был. Видел там убитого горем отца. Генриха Торговца, слышал про такого? Глава малой Торговой Гильдии. Линдберг.

— … — Лео сглотнул. Почему-то ему стало очень стыдно при мысли о отце Алисии.

— Он был просто убит горем. — продолжил Курт, внимательно наблюдая за его реакцией: — раздавлен. Должен признать, что бедняге досталось. Мало того что дочка у него шлюха…

— Алисия не шлюха! — вскидывается Лео: — она не… — он сталкивается со спокойным взглядом командира «Черных Пик» и замолкает. Усаживается обратно.

— … так еще и могилу ее осквернили. — продолжает Курт Роннигем так, будто его и не перебивали: — наверное, чтобы изнасиловать снова. Говорят, в Темные Века некоторые из аристократов так делали. Забальзамируют тело и… — он испытующе посмотрел на Лео, но тот, наученный горьким опытом ничего не сказал.

«Он провоцирует меня!» — мелькнула в голове запоздалая мысль: — «я чуть себя не выдал!».

— Хм. — Курт наклонил голову, изучая Лео: — можешь значит сдерживаться, когда захочешь. Как тебя звать-то, поваренок?

— Штилл. Леонард Штилл. — буркает Лео, отводя глаза в сторону.

— Леонард. — командир наемников нарочито тянет его имя: — был у меня один Леонард знакомым. Во второй сотне «Серебряных Драгун» служили вместе. Помер во время похода, травануся какой-то дрянью, блевал и поносил дальше, чем глаза видят, а потом помер. Весь почернел, не узнать. — Курт покачал головой: — так сказать небоевые потери. Ладно, Леонард, хочешь знать зачем я тебя сюда завел?

Лео кивает. Хочет ли он? Наверное, уже нет. Все, чего он хочет — это чтобы его отпустили, но этот страшный командир наемников не отпустит его пока не выскажется, так что…

— Один из моих людей, Бринк, видел тебя. Аккурат в ту ночь как могилу осквернили. Это я точно помню, потому что в ту ночь конные разъезды «Алых Клинков» вернулись с дурными вестями. Видел он тебя под утро. С какой-то девушкой.

Пауза.

Долгая, тянущая нервы.

Лео почувствовал себя так, словно ему крепостным тараном под дых врезали, в голове сразу стало пусто, в ушах зазвенело, весь мир словно бы отдалился от него, стал ненастоящим. Откуда-то издалека звучали безжалостные слова.

— Красивая, говорит. Огненно-рыжие волосы. Голубое платье. Вы шли вместе. Держались за руки…

«Нет. Нет, нет, нет».

— Это была… просто подруга… — едва-едва выдавил он из себя.

Курт наклонился ещё ближе. Теперь между ними было меньше метра. Голос стал совсем тихим, почти шёпотом:

— Подруга. Понятно.

Пауза.

Снова эта пауза.

Курт расслабляется, откидывается назад, опирается спиной на стенку и извлекает из ножен свой кинжал. Кончиком кинжала начинает аккуратно чистить ногти, извлекая из-под них грязь. Так, словно сейчас нет в мире занятия интереснее.

— Знаешь, малыш, чем хороший командир отличается от дерьмового, а? Нет? — спрашивает он, не отрываясь от ногтей и кинжала: — так вот хороший командир задает в два раза больше вопросов.

— В-вопросов? — слабо удивляется Лео. Удивляется, несмотря на гул колоколов в голове «тебя разоблачили! Костер! Костер!». Удивляется, потому что от такого как Курт можно ждать чего-то вроде «Командир всегда впереди с обнаженным мечом!» ну или там «Командир сильнее всех и ответственности у него больше!». Чего угодно, но не этого. Он задает больше вопросов? И все?

— Вопросов. — кивает Курт Ролннигер: — сколько у нас фуража? Какой он? Не сгинет ли от дождя? Почему солдат захромал? Откуда у этого зачуханного арбалетчика свернутое платье из шелка и почему оно в крови? Кто видел куда он отходил вечером? Кто в последний раз видел женщину в этом платье? Насколько крепок сук на этом дереве и выдержит ли он вес тела на веревке? Много вопросов, дейн Штилл. Командир задает много вопросов. И сейчас у меня есть вопросы к тебе, молодой дейн. Например — знаешь ли ты, что некромантия запрещена Церковью? Знаешь ли ты, что сделали бы с тобой прихожане, если бы узнали? Что с тобой сделал бы отец этой девушки? Что случилось бы с твоей семьей? — он поднимает руку, останавливая Лео: — но… я не требую ответов на эти вопросы. Помолчи. Подумай.

— Над чем? — Лео сглатывает. Может его не раскрыли, но подозревают… хотя какие к черту подозрения! Роннингер все знает!

— Скоро будет война, парень, — сказал Курт, вставая и убирая кинжал в ножны: — Большая война. Хотя вам в Вардосе это и не важно. У вас будет осада. Уже завтра. Армия Арнульфа идет сюда ускоренным маршем, его конные разъезды уже видны со стен. Десять тысяч человек. Конница, в том числе «Крылатые», элита тяжелой кавалерии, рыцари в полном доспехе. Пехота, арбалетчики, лучники, тяжелые щитоносцы и конечно же — магикусы. В том числе Пятого Круга. — Он обернулся, посмотрел на Лео.

— А у нас что? Две сотни городской стражи. Мой отряд —сто двадцать человек. Есть еще «Железные Волки» и «Алые Клинки». Несколько магов из Академии, половина из них — студенты. Ополчение — старики и мальчишки, которые держали в руках вилы, но не мечи. Этого не хватит. Мы продержимся день, может два. Потом Арнульф возьмёт город. Все мы умрём или окажемся в цепях. А город… — он пожимает плечами: — такую ораву как у Арнульфа набрать — дорого стоит. Думаю, он предпочтет не платить золотом, а отдать город на разграбление. На денек-другой. Сам догадаешься что с такими городами происходит?

Лео не понимал, к чему он ведёт. Да, к городу подходит армия Арнульфа, об этом все в таверне говорят с самого утра, но он тут при чем? В конце концов он даже не магикус.

— … — молчит он, не зная, что сказать, боясь вызвать гнев командира. Курт кивает головой.

— Нам нужны все, кто может сражаться. Маги. Воины. Лучники. Любые таланты. Если бы у меня был призыватель демонов — я бы вызвал самого Везельвула и обрушил его ярость на армию Арнульфа. Если бы Арнульф вторгся бы в ад, я на завтрашний день заключил бы союз с самим Сатаной, уж будь уверен в том.

Лео вздрогнул от внезапного понимания.

— Вы… вы хотите, чтобы я…

— Я хочу, чтобы ты вступил в «Чёрные Пики». Официально. Будешь получать жалование — пять серебряных в неделю. Еду. Крышу над головой. Защиту.

Он подошёл ближе, наклонился над Лео. Теперь их лица были на одном уровне.

— И взамен — будешь использовать свой… талант. Для защиты города.

Лео смотрел на него, не веря: — Вы хотите, чтобы я использовал некромантию. Открыто.

— Нет, — Курт покачал головой. — Не открыто. Скрытно. Я же сказал — защиту обеспечу. Никто не узнает. Если ты будешь умным. Обычно некроманты скрывают лица.

— Талант? Какой талант? Я даже не знаю, как это работает! — горько произнес Лео, вставая. Начал ходить по комнате, туда и сюда, взъерошив волосы руками.

— Я не могу поднимать мертвецов! Не могу управлять ордами нежити! Не могу создавать скелетов, как в историях про некромантов! Всё, что у меня есть — это Алисия. Одна. Единственная. И я даже не понимаю, почему она слушается! Как это работает! Я… — голос сорвался, — я плохой некромант. Никчёмный.

Курт смотрел на него задумчиво. Потом сказал, медленно: — Может быть. Но если можешь поднять одного — рано или поздно научишься поднимать и армии. И потом… никогда не знаешь когда именно тебе пригодится живой мертвец. Я не святой отец, малыш, меня вера и благочестие не волнуют. Если есть возможность отправить на смерть уже мертвых вместо моих парней — я буду доволен и этим. — Курт выпрямился, отряхнул одежду и направился к двери, но у порога остановился и повернул к нему голову: — Подумай над моим предложением. Вступишь в отряд — я прослежу, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Может быть ты и не Варриус Зловещий пока, но уж минимальную оплату я тебе гарантирую. Оплату и защиту. В этом городе никто не сможет тебе предложить больше.

— Но… если кто-то узнает… Церковь… инквизиция…

Курт повернулся к нему. Пожал плечами: — А кто узнает? Ты же можешь стать неизвестным. Сохранить свою тайну. Некромант — это не маг Огня, которого видно за милю. Не маг Света, что светится как факел. Ваши круги не светятся. Вас не выдают вспышки заклинаний. Никто не увидит, как ты поднимаешь мертвеца. Сделаешь это ночью, в подвале — и всё. Готово. Курт разводит руками в стороны: — А потом стоишь на стене. Делаешь вид, что арбалетчик. Стреляешь болтами, как все. А твоя мертвечина… она где-то там, внизу, в гуще боя. Рвёт врагов голыми руками и принимает на себя болты и стрелы, предназначенные для моих парней. Кто поймёт? Да и… инквизиция ничего не сказала герцогу Мальтийскому насчет его некромантов. Достаточно быть сильным… — командир наемников открыл дверь.

— Подумай об этом. — бросил он через плечо. Дверь закрылась.

Грохот взрывов вернул его в реальность. Лео бежал по улице, Алисия бежала рядом — бесшумно, плавно, как призрак. Нокс мчался впереди, чёрная молния между ног редких прохожих.

Вокруг — хаос. Люди кричали, молились, бежали к убежищам. Дым стелился над крышами. Небо на востоке пылало оранжевым — магия и огонь сливались в единое зарево, от которого становилось не по себе.

«Стена рушится», — подумал Лео. «Грюнвальд не справляется. Слишком много ударов. Слишком быстро. И даже если справляется — через стену будут лезть враги, а защитников все меньше и меньше».

Он бежал быстрее, перепрыгивая через лужи, обломки, чьи-то брошенные пожитки.

Алисия не отставала. Её шаги были точными, механическими. Голубое платье развевалось за ней, волосы разметались по плечам. Платье. Лео резко остановился, едва не поскользнувшись на мокрых камнях.

«Платье. Боже милостивый. Она в платье».

Он обернулся, посмотрел на неё — на огненно-рыжие волосы, на голубое платье, на бледное, красивое лицо. Такое знакомое. Такое узнаваемое.

«Её узнают».

Мысль ударила как кувалдой по затылку.

«Если я приведу её на стену вот так — её узнают. Все. Каждый, кто видел её хоть раз. Каждый, кто был на похоронах. Каждый, кто знал ее при жизни».

Город небольшой. Все всех знают. Алисия Линденберг, дочь Генриха Линденберга, главы малой Торговой Гильдии, красавица с рыжими, почти красными волосами, блестящая ученица Академии Вардосы — её лицо знали многие.

«А если узнают её — узнают и меня».

Связь была очевидна. Он ходил с ней по городу. Держал за руку. Бринк видел. Может, ещё кто-то видел.

«Стоит кому-то сложить два и два — и всё. Конец. Костёр».

Он оглянулся. Алисия стояла, неподвижная, ждала команды. Глаза пустые. Послушная. Безмолвная.

«Что делать? Что, чёрт возьми, делать?»

Грохот над стеной усилился. Крики. Звон железа. Где-то рухнула стена — глухой удар, от которого задрожала земля под ногами.

«Времени нет. Нужно что-то придумать. Быстро».

Его взгляд метался по улице. Обломки. Тела. Кровь на камнях.

И тут он увидел.

Мёртвый воин лежал у стены дома, прислонившись к обгорелым доскам. Молодой парень, лет двадцати пяти, может тридцати. В полном доспехе: кольчуга, поножи, наручи, кираса. Серый табард городской стражи, пропитанный кровью. Шлем валялся рядом — простой конический, с забралом в форме решётки. Забрало было опущено. Воин был мёртв — стрела торчала из щели между нагрудником и наплечником. Кровь запеклась тёмными потёками. Лицо бледное, глаза закрыты. Молодое лицо. Совсем мальчишка.

Лео подошёл, опустился на колени рядом с телом. Руки дрожали.

«Доспехи».

«Если надеть на неё доспехи…»

Он схватил шлем, повернул в руках. Железо было холодным, тяжёлым. Забрало закрывало всё лицо — только узкая решётка для обзора. Сквозь неё ничего не разглядеть.

«Если надеть это… никто не узнает. Никто не увидит лица».

Он посмотрел на Алисию. Она стояла в трёх шагах, ждала. Голубое платье. Лицо мертвой девушки, которую он любил.

— Иди сюда, — приказал он, и голос прозвучал хрипло. Она подошла. Встала рядом. Неподвижная.

Он огляделся. Глухой переулок, туда! Скомандовав ей тащить мёртвого защитника города, он как обычно поразился ее невероятной физической силе — она несла его легко и быстро, будто не воина в полном доспехе, а невесомую сумочку с пухом. Лео начал стаскивать доспехи с мертвеца. Руки дрожали, пальцы скользили по ремням, кровь пачкала ладони, но он продолжал. Расстегнул пряжки на боках, потянул кирасу вверх. Тяжёлая. Железо звякнуло о камни.

Кираса. Тяжёлая, в вмятинах, покрытая царапинами, но целая. Он перевернул её, осмотрел. Стрела прошла в щель — дыры в самом железе не было. Годится.

— Подними руки, — сказал он Алисии.

Она подняла. Механически. Без колебаний.

Лео надел на неё кирасу поверх платья. Голубая ткань скрылась под железом. Он застегнул ремни на боках, затянул на груди. Слишком велика — болталась на плечах, нагрудник сидел неровно, но держалась. Наплечники. Железные пластины с кожаными ремнями. Левый. Правый. Закрепил на плечах, затянул под мышками. Руки дрожали всё сильнее.

«Быстрее. Нужно быстрее».

Наручи. Длинные железные пластины для предплечий. Он обмотал их вокруг её запястий, затянул ремни. Железо скрыло бледную кожу.Поножи. На голени. Ремни. Пряжки. Он работал быстро, не думая, просто делал. Одна за другой. Левая. Правая.

Грохот усиливался. Где-то совсем рядом что-то рухнуло — стена? дом? башня? — земля дрогнула, с крыш посыпалась черепица.

— Проклятье, — прошептал Лео, дёргая за ремень. Узел не поддавался. Пальцы соскальзывали. Он вытер руки о свою рубашку, попробовал снова. Получилось.

Последние пряжки. Затянул. Проверил.

Алисия стояла теперь в почти полном доспехе. Железо покрывало её тело — грудь, плечи, руки, ноги. Только голова оставалась открытой. Бледное лицо. Огненно-рыжие волосы.

Лео схватил шлем. Тяжёлый, холодный. Внутри — кожаная подкладка, пропитанная потом.

«Не думай. Просто делай».

Он поднял шлем над головой Алисии.

— Не двигайся, — сказал он.

Надел шлем на её голову. Тяжёлый стальной колпак накрыл её лицо. Лео поправил его, чтобы сидел ровно. Золотые пряди скрылись под железом. Он опустил забрало. Решётка закрыла лицо. Щёлкнул замок сбоку.Теперь её лицо было невидимо. Только узкая решётка для глаз — и даже сквозь неё ничего не разглядеть в дыму и хаосе боя.

Лео отступил на шаг, тяжело дыша. Посмотрел на свою работу. Алисия стояла в полном доспехе городской стражи. Железо с головы до ног. Серый табард с тремя чёрными башнями — герб Вардосы. Неподвижная. Безмолвная.

«Воин», — подумал Лео. «Она выглядит как воин».

Кираса была слишком велика, наплечники торчали неровно, поножи… один сидел криво, но на расстоянии — в бою, в дыму, в хаосе — никто не заметит.

«Один из защитников. Ополченец. Благословлённый воин. Кто угодно».

«Но не Алисия. Не мёртвая девушка».

Он выдохнул, почувствовав, как напряжение чуть отпускает.

— Можешь двигаться? — спросил он.

Она кивнула — медленно, шлем качнулся на плечах.

— Покажи.

Алисия сделала шаг. Железо звякнуло, но не громко. Потом ещё один шаг. Плавно. Уверенно.

Она двигалась не как обычный человек в тяжёлой броне, даже ветераны в таком облачении двигались чуть медленней. Она же двигалась легко. Словно доспехи ничего не весили. Словно это была вторая кожа.

«Мертвецы не устают», — подумал Лео, глядя на неё. «Вес для них ничего не значит. Мышцы не напрягаются. Не болят. Им всё равно».

Он посмотрел на её руки. Наручи закрывали предплечья, но кисти были голыми. Бледные пальцы торчали из-под железа.

«Перчатки. Нужны перчатки».

Он обернулся к мертвецу. Перчатки ещё лежали на руках трупа — кожаные, с железными пластинками на костяшках. Он потянулся, стянул одну. Кожа была липкой от крови. Порвана на ладони. Бесполезно.

Вторая — тоже. Дыра сбоку, пальцы прожжены.

«Неважно. Руки закрыты наручами. В бою никто не будет всматриваться в пальцы. Сойдёт».

Оружие.

Его взгляд упал на меч, валявшийся рядом с телом воина. Простой солдатский меч. Прямое длинное лезвие, кожаная рукоять, простая крестовина. Железо было тусклым, в зазубринах, но клинок держался крепко.

Он поднял меч. Неожиданно легкий. Ну да, им нужно фехтовать, меч это не топор или булава.

Протянул Алисии.

— Возьми.

Она взяла. Одной рукой. Рука сжала рукоять уверенно, без колебаний. Меч замер в воздухе, не дрогнув.

— Можешь им пользоваться?

Алисия взмахнула мечом — один раз, быстро, по диагонали сверху вниз. Лезвие рассекло воздух с тихим, злым свистом. Движение было точным. Отработанным. Профессиональным.

Лео вздрогнул.

«Она помнит. Или… тело помнит. Мышечная память».

Алисия при жизни не держала меча в руках. Дочь главы торговой гильдии, будущая магикус. Она читала книги, помогала отцу в лаборатории, вышивала, играла на лютне.

Но тело… тело мёртвого воина, чьи доспехи она теперь носила… может быть, оно передало что-то? Память мышц? Навыки? Или это была некромантия? Магия смерти, которая делала мертвецов сильнее, быстрее, опаснее живых?

Он не знал. Не понимал, как это работает.

Но работало.

— Хорошо, — сказал он хрипло. — Опусти меч.

Она опустила. Клинок замер вдоль ноги, неподвижно.

Лео обтер руки о штаны. Ладони были мокрыми — от крови мертвеца, от пота, от страха.

— Пойдём, — сказал он.

Они побежали дальше. К стене. К грохоту. К войне.

Улицы становились всё более пустынными — все, кто мог, либо уже были на стенах, либо попрятались в убежища. Только трупы, обломки, дым и эхо взрывов.

Лео бежал, задыхаясь, хватая ртом воздух. Лёгкие горели. Ноги подкашивались. Он не привык так бегать — не воин, не боец. Три года за партой, за книгами, за котлами с зельями.

Алисия бежала рядом — бесшумно, несмотря на доспехи. Железо не звенело. Шаги были лёгкими, ровными, словно она парила над землёй.

«Неестественно», — подумал он, косясь на неё. «Любой, кто посмотрит внимательно, заметит».

«Но в бою никто не смотрит внимательно. В бою смотрят, кто враг, кто свой. Она в доспехах защитника — серый табард, три башни на груди. Значит, своя».

Они добежали до площади перед стеной. Госпиталь под открытым небом. Раненые везде — лежат на камнях, на носилках, прислонившись к стенам домов. Стонут, кричат, молятся, умирают.

Кровь текла по камням. Запах был ужасным — пахло горелой плотью.

Эмма стояла на коленях над кем-то, руки светились бледно-голубым. Лицо в слезах, губы шевелятся — заклинание или молитва. Рядом — другие целители в белых рясах. Священники с символами Святой Матильды. Все работали, не поднимая головы, методично переходя от одного раненого к другому.

Кто-то хватал целителей за края одежды, молил: «Помогите! Прошу! Не дайте умереть!»

Кто-то просто лежал, уставившись в небо пустыми глазами.

Лео остановился на краю площади, прижавшись спиной к стене дома. Алисия остановилась рядом. Неподвижная. Ждущая.

Он посмотрел на стену. Там, наверху — дым, вспышки, крики. Силуэты людей метались вдоль парапета. Железо звенело. Стрелы свистели.

«Туда».

Он обернулся к Алисии, шагнул ближе. Посмотрел в узкую щель забрала. Там, за решёткой — темнота. Пустые глаза.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты пойдёшь на стену. Будешь сражаться. Убивать врагов. Тех, кто в чёрных доспехах с золотыми орлами. Понимаешь?

Она кивнула. Один раз. Чётко.

— Не говори ни слова. Никому. Не снимай шлем. Никогда. Даже если прикажут. Не слушайся никого, кроме меня. Понимаешь?

Ещё один кивок.

Лео сглотнул. Во рту пересохло, словно песком набили.

— Если кто-то попытается снять шлем — убей его. Быстро. Тихо. Чтобы никто не заметил.

Кивок. Без колебаний. Без эмоций.

«Конечно без эмоций. Она мертва».

Лео протянул руку, коснулся её плеча. Железо было холодным, даже сквозь его ладонь.

«Я отправляю её убивать. Мёртвую девушку. Девушку, которую любил».

«Боже, прости меня».

Он провёл рукой по железному наплечнику, будто прощаясь.

— Иди, — сказал он, и голос сорвался на последнем слове. — И… будь осторожна.

Глупая фраза. Бессмысленная. Мертвецы не могут быть осторожными. Они просто делают то, что им приказано. Без страха. Без инстинкта самосохранения.

Алисия развернулась — чётко, по-военному — и пошла к стене. Ровно. Уверенно. Как солдат, идущий в бой. Доспехи тихо позвякивали. Меч висел на боку, покачиваясь в такт шагам.

Лео смотрел ей вслед, не в силах оторвать взгляд.

Она дошла до лестницы, ведущей на стену. Начала подниматься. Ступенька за ступенькой. Не оборачиваясь.

Раненые расступались перед ней. Целители бросали короткие взгляды — ещё один воин идёт в бой — и возвращались к своей работе.

Никто не узнал её. Никто не заподозрил.

Алисия поднялась по лестнице и скрылась в дыму на стене.

Лео стоял, глядя туда, где она исчезла.

«Она больше не Алисия», — подумал он, и что-то внутри сжалось, заболело. «Она оружие. Просто оружие. Инструмент».

«И я — тот, кто это оружие использует».

Нокс потёрся о его ногу, мяукнул тихо, тревожно. Лео опустил взгляд на кота. Жёлтые глаза смотрели на него с укором.

— Я знаю, — прошептал он. — Я знаю, что это неправильно.

Грохот над стеной усилился. Ещё один взрыв — яркая вспышка, облако дыма. Крики. Звон железа.

Лео медленно присел на обломок стены, обхватил голову руками. Руки дрожали. Всё тело дрожало.

«Что я наделал? Что я только что наделал⁈»

Глава 15

Глава 15

Курт Ронингер, капитан роты наемников «Черные Пики», по прозвищу «Полуночный Волк» — видел достаточно осад за свою жизнь, чтобы понимать, что все они похожи друг на друга как ублюдочные дети нищих выпивох — всегда все одно и тоже. Ты штурмуешь или тебя штурмуют — ничего не меняется. Кто-то лезет на стены, защитники сбрасывают его вниз, кто-то умирает, кто-то кричит, кто-то молится, грохот осадных орудий и заклинаний, шипение огненных шаров и треск молний, изморозь и ледяные обломки повсюду. Под ногами — бурая каша, где-то замерзшая от ударов ледяных копий, где-то — вскипающая от магии огня, кровь, грязь, чьи-то кишки, вылезшие из раны на животе, надсадный крик «Навались!», рык боевых горнов и гортанное «БАРРА!» щитовиков, прикрывающих пикинеров. Искаженное лицо врага, выпученные глаза, распяленный рот, наливающиеся тяжестью руки, откат благословения от жрецов, когда не остается сил даже поднять щит перед собой. И эта осада ничем не отличалась от остальных.

Все так же как и всегда — барабанный бой, задающий ритм наступающим войскам, неразбериха на стене, первые выстрелы осадных заклинаний — сперва Огонь, потом — Лед. Дождь из арбалетных стрел, заставляющий вжать голову в плечи и спрятаться за щитами или зубцами бойниц на стенах, первое столкновение.

Он стоял на восточной стене, у Речной башни, наблюдая за первой атакой. Его голос был спокоен — не потому, что он не чувствовал опасности, а потому, что за столько лет научился отключать эмоции. Страх мешает командовать. Ярость мешает думать. Остаётся только холодный расчёт: сколько врагов, сколько своих, сколько времени продержимся. Нападающие все же преодолели расстояние до стен, несмотря на скупой огонь магикусов Вардосы и начали поднимать лестницы, чтобы вскарабкаться вверх.

— Готовность! — повышает голос он. На самом деле необходимости в командах сейчас нет, все знают что делать, роли давно распределены, но самое главное — все знают что будет если они не сдержат врагов и те прорвутся в город. Вниз летят камни, льется кипяток и раскаленное масло, стена покрывается каменными пиками, сталкивая лестницы вниз…

Рыжий ополченец вместе со своими товарищами подкатил котелок с кипятком к краю стены и, взявшись за специальные рукояти — опрокинул его так, чтобы жидкость полилась вниз водопадом. Снизу раздались истошные вопли. Значит, попал.

Капитан мимолетно пожалел, что таких котлов мало и что закрыть ими все стены не получилось бы в любом случае. Ему бы мага Воды круга так Пятого… впрочем, чего мечтать.

— Арбалетчики, стреляйте по готовности! Ищите офицеров! — выкрикивает он, пора прекратить бить неприцельными залпами вглубь строя, враг уже поднимается на стены, нужно выбирать цели поблизости.

Маркус «Вобла», тощий как скелет арбалетчик с жёлтыми от табака зубами, кивнул и прицелился. Его болт просвистел в воздухе и воткнулся кому-то в горло. Враг упал с лестницы, сбив за собой ещё двоих. Стоящий рядом молодой из городской стражи — вскинул арбалет к плечу и прицелился. Хорошо, мельком подумал командир наемников, хорошо, пока держимся.

Потери были — трое убитых, семеро раненых. Терпимо. Он видел и хуже. Во время осады Альтенштадта его рота потеряла половину состава за первые два часа, но город всё равно продержался.

Враг пер напролом, но взобраться на стены не мог. Лестницы подкатывали одна за другой, солдаты Арнульфа в чёрных доспехах лезли, как муравьи, однако защитники сбрасывали их вниз. Пока еще был кипяток и масло — заливали сверху, потом — сталкивали лестницы шестами, кто-то тыкал копьём в тех, кто пытался забраться на стену.

Магистр Морау, сухощавый старик с седой бородой клином, стоял чуть поодаль и методично выжигал группы врагов огненными шарами. Каждый раз, когда внизу скапливалось слишком много солдат у одной лестницы, он поднимал руку, чертил в воздухе знак, и оранжевый шар размером с арбуз вылетал вниз, взрываясь среди врагов. Тела разлетались в стороны, обгоревшие и искорёженные.

Хороший маг. Опытный. Не теряет голову — подумал капитан, оценивая обстановку. Он все еще не вынул меч из ножен — рано, не время.

Магистр Грюнвальд, коренастый маг Земли с руками землекопа, стоял у участка стены, где враг уже пробил небольшую трещину. Он клал ладонь на камень, и трещина затягивалась, камни сплавлялись обратно в единое целое. Магия Земли — не такая зрелищная, как Огонь, но чертовски полезная в осаде.

Справляемся. Пока справляемся. Может и дальше так будет, помоги нам Архангел и святая Триада с Матильдой.

Курт позволил себе выдохнуть. Вокруг него были его люди — «Чёрные Пики», городская стража, ополченцы. Все держались. Некоторые лучше, некоторые хуже, но все держались. Неподалеку над зубцами показалась голова в шлеме с закрытым забралом, ополченец попытался ткнуть его в лицо копьем, как он делал до этого, но враг отбил удар щитом и поднялся над стеной. Перешагнул вперед…

Капитан положил руку на рукоять меча. Но враг в черно-желтых доспехах не успел ничего сделать — острие длинного меча воткнулось ему точно в сочленение доспехов, Бринк Кожан воспользовался тем, что тот поднял щит, защищаясь от ополченца и поразил его сбоку в подмышку. Он зашатался, а следующий удар Бринка, ногой в грудь — отправил его в короткий полет за стену.

— Ха! — выкрикнул Бринк и толкнул застывшего ополченца рядом: — ты что дурак⁈ Никогда не тычь в лицо если на нем закрытый шлем! Бей сверху, он прикроется, а не уклонится, другой его в грудь столкнет, деревенщина!

— Д-да, дейн наемник! — выкрикивает ополченец, отходя от ступора. Бринк дает ему подзатыльник. Не сильно, но чувствительно — на память.

— Не ссать, говнюки! — скалит он желтые зубы: — а то после боя я вашим мамашкам визит нанесу! — он нервно хохочет. Курт снимает руку с меча. Еще не время. Оглядывает своих людей, смотрит как идет отражение штурма.

Маркус молча заряжал арбалет, целился, стрелял. Снова и снова. Без эмоций, без выкриков, как на работе. Каждый выстрел — попадание. Враги падали с лестниц один за другим, со стрелами в горле, в груди, в глазу.

Хороший стрелок. Может, лучший в роте.

Юный ополченец — сын кузнеца, кажется, или мясника, Курт не помнил точно — стоял чуть поодаль, сжимая копьё обеими руками. Руки дрожали. Глаза огромные от страха. Первый бой. Курт видел таких сотни. Половина из них не переживала первого дня.

— Эй, парень! — окликнул его Курт. — Дыши! Просто дыши и коли, когда они полезут! В лицо целься, в горло! Если в закрытом шлеме — бей сверху, второй сталкивает!

Мальчишка вздрогнул, кивнул, сжал копьё крепче. Побелевшие костяшки пальцев. Рядом старый солдат городской стражи тыкал алебардой вниз, за стену. Седой, с огромным шрамом через всё лицо, от виска до подбородка. Он работал без эмоций, как на фабрике, молча сталкивал нападающих с лестницы, высовываясь за стену, становясь мишенью для арбалетчиков противника, но зато, не давая врагам подняться и заставая их в момент наибольшей уязвимости. Когда ты по лестнице вверх карабкаешься отражать удары сверху очень трудно, одна рука всегда занята, уклониться в сторону не можешь.

Ветеран. Таких мало осталось. Таких бы на стены, человек четыреста, а то и тысячу — и можно в осаде сидеть, не возьмут город.

Враг подкатил очередную лестницу. Солдаты полезли вверх.

— Копейщики, вперёд! Сбросить! — приказал Курт. Три лестницы на стену — допустимо. Хреново, но допустимо. Четвертая же…

Трое ополченцев подбежали к краю, ткнули копьями в лица тех, кто карабкался. Один враг схватился за древко копья рукой, попытался вырвать. Ополченец дёрнул на себя, враг не удержался, полетел вниз с воем. Лестница покачнулась, но держалась.

— Шесты! Толкайте!

Двое солдат городской стражи подбежали с длинными шестами, уперлись в лестницу, толкнули. Лестница медленно откланялась назад, потом быстрее, потом рухнула. Солдаты Арнульфа полетели вниз с криками. Хруст костей, звон железа.

Снизу прилетел огненный шар. Вражеский маг, где-то в толпе внизу, выпустил заклинание. Шар ударил в стену чуть правее от Курта. Взрыв, камни посыпались, двое ополченцев упали, крича. Один не встал — голова под неестественным углом. Другой корчился, держась за обожжённую руку.

— Унести раненных! — рявкнул Курт: — к целителям за стену! Быстро, быстро!

Где-то внизу, на площади за стеной, были целители. Им тащили раненых. Если успеют, может, спасут.

Магистр Морау ответил огнём. Его огненный шар прилетел туда, откуда стреляли. Взрыв, крики. Вражеский маг замолчал. Курт оглядел стену снова. Пятеро убитых. Десяток раненых. Стена держалась, но в нескольких местах были трещины. Грюнвальд чинил их, но каждый раз это отнимало у него силы.

Однако пока все шло терпимо, могло быть лучше, но терпимо. Приемлемо. Враг упирался в стену и никак не мог преодолеть ее, да, защитники тоже уставали, но потери врага были несопоставимо велики, это у него на стене пятнадцать человек выбыло из них пятеро убитых, а у врага за это же время почти сотня полегла. Стены Вардосы высокие, прочные, негостеприимные, со стен вниз льется поток кипяток, раскаленное масло, летят стрелы и огненные шары, камень вспухает гранитными шипами, а тех, кто поднялся наверх — тычут алебардами в лица, сталкивая вниз. Это на стене ты можешь сделать шаг назад и ничего не произойдет, а человеку на лестнице деваться некуда, только упасть вниз, к таким же неудачникам, которые переломали себе кости от падения и их стоны уже и не слышны в шуме битвы.

— На холме! — раздается крик и он прищуривается, глядя вдаль. Выплевывает короткое ругательство. На холме вдали, там, где стоят палатки со желто-черными стягами Арнульфа — стоят три маленькие фигурки. Их толком и не видно, но вот вздымающиеся над ними всполохи стихийной магии выдавали их с головой. Над холмом вспухает огненный пузырь, взвихряется пламя, собираясь в одной точке, из оранжевого он превращается в ярко-белый… шар кажется огромным даже отсюда. Значит не врали, мелькает в голове мысль, не врали разведчики, в стане Арнульфа есть Архимаги, это Пятый Круг, не меньше, такая мощь… он уже видел Архимагов в бою, если этим тварям дать возможность подготовить заклинание и влить туда всю свою силу… при осаде Карлештейна один такой стер с лица земли башню замка! Один! А тут их трое! Трое, мать их Архимагов!

— Всем вниз! — заорал Курт, падая ничком и закрывая голову руками. Взрыв! Грохот!

Волна жара накрыла его, обожгла лицо. Он стиснул зубы, открыл глаза, проморгал, помотал головой, избавляясь от назойливого звона в ушах. Поднялся на ноги, отряхивая с себя каменную крошку и пыль, которая осела на его потертой кожаной куртке, усиленной железными пластинами на плечах и груди. Уши звенели так, будто кто-то запустил в голову целый рой разъяренных шершней, перед глазами плыли красноватые пятна, а во рту был привкус крови и пепла, на зубах скрипел песок. Он потряс головой, пытаясь избавиться от этого назойливого звона, сплюнул кровавую слюну и заставил себя сфокусировать взгляд на том, что осталось от стены.

То, что он увидел, заставило его выругаться. Участок стены, метров десять, а может и все пятнадцать в длину, просто исчез. Не рухнул — исчез. Камни, которые стояли здесь веками, пережили три войны с демонами, бесчисленные мелкие стычки и набеги, которые выдерживали морозы и ливни, которые чинили после каждой осады — их больше не было. На их месте зияла рваная дыра, словно какой-то гигант откусил кусок городской стены и выплюнул обломки вниз. Огромные каменные блоки лежали грудой у основания стены, перемешанные с телами защитников, которым не повезло оказаться на этом участке в момент удара. Кое-где из-под обломков торчали руки, ноги, виднелись края разорванных табардов городской стражи, кто-то шевелился, пытаясь выбраться, кто-то лежал неподвижно, и Курт знал, что эти уже не встанут никогда.

Один из ополченцев, молодой парень с лицом, перепачканным копотью и кровью, сидел неподалеку, держась обеими руками за голову. Между его пальцев сочилась кровь, стекая по щекам и капая на землю, окрашивая пыль в темно-бурый цвет. Он что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону — то ли молитву, то ли просто повторял одно и то же слово, которое Курт не мог разобрать в общем гуле.

Чуть дальше другой ополченец вопил не своим голосом, придавленный огромным камнем, который лежал на его ногах. Он царапал землю ногтями, пытаясь выползти, но камень был слишком тяжел, и всё, что он мог — это кричать и кричать, пока кто-то не придёт ему на помощь или пока боль не заставит его замолчать навсегда.

Курт оглядел то, что осталось от обороны на этом участке. Двадцать человек? Может быть, двадцать пять, если считать раненых, которые ещё могли держать оружие. Остальные либо мертвы, либо покалечены так, что толку от них не будет. Он быстро прикинул в уме: из его роты здесь осталось человек десять, включая Бринка и Маркуса, остальные — городская стража и ополченцы. Слишком мало. Катастрофически мало.

А враг уже бежал к пролому. Солдаты Арнульфа в своих черных доспехах с желтыми орлами на нагрудниках уже перестраивались, сбиваясь в плотные группы по пятьдесят-шестьдесят человек. Передовые отряды, предназначенные именно для такого — прорваться через пролом, пока защитники ещё не опомнились. Он видел, как офицеры размахивают мечами, гоня солдат вперед, как знаменосцы поднимают штандарты с золотыми орлами, как барабанщики начинают выбивать ускоренный ритм, подгоняя людей. Несколько сотен бойцов штурмовых отрядом, и все они сейчас направляются сюда, к этой зияющей дыре в обороне Вардосы.

Против его двадцати.

«Мы в жопе», — подумал Курт, и это была не паника, не отчаяние — просто констатация факта, такая же сухая и беэмоциональная, как подсчёт потерь после боя. Он видел, как города падают. Три раза в своей жизни он был на той стороне стены, когда оборона рухнула и нападающие хлынули внутрь, как вода через прорванную плотину. Знал, что бывает потом. Резня на улицах, дома, подожженные факелами, женщины и дети, которых тащат за волосы из подвалов, крики, которые не смолкают до самого рассвета — если город отдают на разграбление. Вардоса нужна Арнульфу, может быть, он не отдаст ее на поток своим наемникам, может быть у него хватит денег и дисциплины в войсках чтобы удержать своих солдат от насилия потом, когда все будет закончено, но во время штурма…

Он наконец вытащил свой меч из ножен. Длинный клинок, прямой и простой, без всяких украшений, с кожаной рукоятью, истертой от долгого использования. Хорошее оружие, надёжное, не подводило ни разу за двадцать лет службы. Сталь была покрыта мелкими царапинами и вмятинами — память о сотнях боёв, но лезвие он правил и затачивал после каждого боя. И сейчас настало время меча.

— К пролому! — заорал он во весь голос, и голос его, натренированный годами командования, прорезал гул и крики, заставив оставшихся защитников обернуться. — Все, кто ещё может держать оружие, ко мне! К пролому! Немедленно!

Люди начали стягиваться к нему, кто-то бежал, хромая и придерживая раненую руку, кто-то просто шёл, волоча за собой окровавленное копьё. Курт видел их лица — испуганные, измученные, в копоти и крови, с глазами, в которых плескался страх, но ещё не отчаяние. Пока ещё не отчаяние. Это было хорошо. С отчаявшимися людьми невозможно удержать оборону, они либо бегут, либо умирают, не сопротивляясь.

— Стройтесь! — рявкнул он, указывая мечом на пролом. — Щиты вперёд! Копья за щитами! Быстрее, чертей вам в глотку, быстрее! Бринк!

Рядом возник Бринк. Его левое плечо украшала повязка, покрытая бурыми пятнами, в правой руке он сжимал рукоять своего длинного меча.

Ты бы видел девку у целителей, — прохрипел он, останавливаясь рядом с капитаном и оскалив свои желтые зубы: — сладкая как персик, упругая и молоденькая. Пока она меня перевязывала… ее за задницу полапал… обязательно после осады к ней наведаюсь.

— В строй, придурок. — коротко командует Курт: — драться-то еще можешь? Со своей раной?

— Царапина. — отмахивается Бринк: — я впереди стану, все равно от этих сопляков толку никакого, смазка для мечей Арнульфа. Проследи чтобы в спину меня не ткнули, командир.

Маркус подошёл следующим, сжимая в руках арбалет, но Курт сразу заметил, что колчан на его поясе пуст — ни одного болта. Маркус был худым, жилистым мужчиной лет сорока, с длинным носом и впалыми щеками, которые делали его похожим на голенастую цаплю. Его прозвали Воблой ещё лет десять назад, и прозвище прилипло намертво. Сейчас он выглядел ещё более изможденным, чем обычно — лицо серое от усталости, глаза красные от дыма и копоти, руки дрожали мелкой дрожью, которую он пытался скрыть, но не мог.

— Кончились, — сказал Маркус и устало покачал головой: — пятьдесят два болта с собой взял. И то что в бочках на стенах стояло… нету ничего.

— Бери копье и щит. — распоряжается Курт: — прикрой Бринка сзади, чтобы его с перепугу не ткнули в спину. Наши скоро подойдут. «Железные Волки» с их щитами… обязательно подойдут. У нас пролом. — он повышает голос: — в строй, сукины дети! Оглохли⁈

Защитники начали выстраиваться у пролома — кто-то нашёл целые щиты, кто-то просто держал копья, сжимая древки побелевшими от напряжения пальцами. Курт быстро оценил то, что получилось: первая линия — человек десять с щитами и копьями, в основном ополченцы и несколько солдат городской стражи, вторая линия — остальные, кто мог ударить через головы первых или добить тех, кто прорвётся. Это был не строй, это была жалкая пародия на строй, кучка уставших, перепуганных людей, которые пытались изобразить из себя стену, но Курт знал, что это всё, что у него есть. Впереди всех, чуть с краю — Бринк со своим мечом-бастардом. Как человек Бринк был дерьмо, но как боец не знал себе равных в первой линии, ничего не боялся, никогда не отступал и мог драться за четверых, удерживая врагов и отвлекая на себя внимание, пока солдаты второй линии готовились навалится в копья.

— Стройтесь, мать вашу! — командир, где словом, где пинком или подзатыльником выстраивал остатки своих сил перед проломом в стене: — времени нет!

Он бросил быстрый взгляд за пролом. Удар, который пробил стену оказал услугу и защитникам, раскидав отряды штурмующих прямо под стенами и завалив обломками пространство перед стеной. У них еще было время — пока нападающие поймут что стена проломлена, пока направят сюда отряды, пока они преодолеют пространство перед башней… да ров завален, но бежать там сейчас невозможно, сплошная мешанина из обломков камней, тел, провалов в земле…

— Первая линия! — продолжил Курт, указывая мечом на тех, кто стоял впереди. — Держать строй! Ни шагу назад! Копья в щели между щитами! И не просто тыкать — ударять по команде! Если враг схватил твоё копьё — не отпускай! Дёргай на себя, сбрасывай его с ног! Вторая линия — добивать! Если кто-то прорвался через первую — убить его, пока он не встал на ноги!

— И ещё одно! — рявкнул он, и в его голосе зазвучала сталь. — Если я увижу, что кто-то бежит, я лично ему кишки выпущу и оставлю тут умирать! Понятно⁈

Несколько человек кивнули. Кто-то сглотнул. Юный ополченец побледнел ещё сильше, но копьё не выронил.

Хорошо. Пока хватит.

Курт обернулся и посмотрел на пролом. Враги уже были близко — он видел их, видел, как они бегут, размахивая оружием, как их чёрные доспехи блестят на солнце, как желтые орлы на нагрудниках мерно качаются в такт бега. Передовой отряд, человек пятьдесят, может быть, шестьдесят, и они уже почти достигли обломков стены, уже начинали карабкаться вверх, цепляясь за камни, подтягиваясь, прыгая с обломка на обломок.

— Маркус! — крикнул Курт, не оборачиваясь. — Есть у кого-нибудь еще болты⁈

— Нет! — ответил чей-то голос из второй линии. — Всё кончилось! Послали за ними!

— Демоны, — пробормотал Курт сквозь зубы и сжал рукоять меча крепче. Значит, придётся обойтись без арбалетного огня. Значит, враг доберётся до них почти невредимым.

Первые солдаты Арнульфа уже карабкались по обломкам, и Курт видел их лица — молодые, злые, перекошенные от ярости и азарта. Видел, как один из них, здоровый детина с топором в руке, уже почти достиг вершины обломков, ещё мгновение — и он спрыгнет вниз, в пролом, и тогда начнётся.

— Готовность! — рявкнул Курт, поднимая меч. — Первому, кто полезет — копьё в глотку! За Вардосу!

Солдат с топором спрыгнул вниз, приземлился на ноги, поднял топор над головой и заорал что-то на своём языке — боевой клич, который должен был напугать защитников. Но защитники не испугались. Юный ополченец, сын кузнеца, дёрнулся вперёд и ткнул копьём прямо в незащищённое горло солдата, там, где кольчуга не доставала до края шлема. Копьё вошло глубоко, острие вышло с другой стороны, и солдат захрипел, выпустил топор, схватился за древко копья обеими руками, пытаясь вытащить его, но ополченец держал крепко, толкая копьё всё глубже, пока солдат не обмяк и не рухнул на камни, дёргаясь в предсмертных судорогах.

Первая кровь.

— Хорошо! — рявкнул Курт, и в его голосе прозвучало одобрение. — Вот так! Следующего так же!

И следующие полезли. Сразу трое, потом ещё пятеро, потом десяток. Они карабкались через обломки, спотыкались, падали, вставали, лезли снова, и Курт видел, что их слишком много, что защитники не успевают перебить всех, что враг начинает давить числом.

Копья тыкались в лица, в горло, в любую щель в доспехах. Кто-то из врагов падал, захлёбываясь кровью, кто-то просто спотыкался и летел вниз, на острые обломки камней, кто-то получал копьё в живот и сгибался пополам, вопя от боли. Но их было слишком много.

Один из солдат Арнульфа, огромный детина в чёрном доспехе с желтым орлом на груди, прорвался через копья, отбив их щитом, и шагнул вперёд, занося меч для удара. Ополченец, что стоял перед ним, попытался ткнуть копьём ещё раз, но солдат был быстрее — он ударил щитом, сбив копьё в сторону, и рубанул мечом по шее ополченца. Лезвие вошло глубоко, перерубив горло и частично позвоночник, и голова ополченца мотнулась в сторону, повисла на лоскуте кожи, а из раны хлынула кровь, забрызгав соседей.

Труп упал, и в строю образовалась дыра.

Солдат шагнул вперёд, в эту дыру, но тут Бринк, змеей подскочил сбоку и ударил мечом по ногам солдата, подрезая их под коленями. Солдат рухнул на спину с грохотом, и ещё до того, как он успел подняться, двое ополченцев из второй линии набросились на него, тыкая копьями в щели доспехов, в лицо, в горло, снова и снова, пока он не перестал двигаться.

— Затыкайте дыру! — заорал Курт, указывая на место, где упал ополченец. — Быстро!

Кто-то из второй линии шагнул вперёд, занял пустое место, поднял копьё. Строй снова сомкнулся, но Курт видел, что это ненадолго. Враги продолжали лезть, и их было всё больше, а защитников — всё меньше.

Ещё один ополченец упал, получив меч в бок, между кольчугой и поясом. Он закричал, схватился за рану, попытался остановить кровь, но её было слишком много, она текла между пальцев, и он рухнул на колени, всё ещё пытаясь зажать рану руками.

Ещё двое солдат городской стражи попытались восстановить строй, бросились на врагов, размахивая мечами. Один из них успел убить двоих, прежде чем его окружили и зарубили, второй был сбит с ног ударом щита и добит копьём в спину.

Строй трещал. Линия прогибалась. Враги давили, и Курт видел, что ещё минута, может быть две, и всё рухнет.

Он положил руку на плечо стоящего впереди, отодвинул его в сторону, шагнул вперед, в первую линию, и выдохнул. Пресвятая Матильда как же я это ненавижу, подумал он, я же командир, я же должен как те ублюдки — стоять на холме и отдавать приказы, что же я делаю не так? Так он подумал и шагнул вперед, а потом мыслей не осталось.

Меч в его руке дернулся вперед, стремительно как язык жабы — вперед-вниз, отработанное движение, чуть довернув кисть чтобы не затупить лезвие о сталь доспеха. Это не был удар на поражение, это открывающий удар. Меч звякнул о шлем врага, высек искры из металла, оглушив здоровяка в черно-желтых доспехах. И второй удар, короткий тычок острием, лезвие вошло в щель между шлемом и наплечником, враг осел на землю, дёргаясь. Курт выдернул меч, парировал удар слева, развернулся и ударил противника рукоятью в лицо, ломая ему нос под забралом. Враг взвыл, отшатнулся, и Курт добил его, вонзив меч в сочленение доспеха. Откуда-то вылез совсем еще юный паренек в черно-желтой табарде с орлом Арнульфа, с копьем в руке и выпученными глазами, он где-то потерял шлем и капитан не стал заморачиваться, просто рубанув его по светло-русым кудрям и невольно проследив взглядом как улетает в сторону половина его шевелюры, разбрызгивая кровь. Паренек рухнул на землю, следующий за ним — споткнулся, упал и уже не поднялся, потому что меч Курта нашел пространство между назатыльником и стальным воротником.

Рядом Бринк рубил своим длинным, полуторным мечом, и его оружие описывало широкие, размашистые дуги, сбивая врагов с ног, кроша кости, раскалывая доспехи. Он был ранен, он истекал кровью, но чертов ублюдок все еще дрался, орал что-то нечленораздельное, больше похожее на рык зверя, чем на человеческие слова.

Маркус, неуклюже размахивая мечом, пытался добить врага, что упал перед ним, но промахнулся, и враг, лёжа на спине, ударил его ногой в колено. Маркус охнул, пошатнулся, и враг уже начал подниматься, но тут юный ополченец, сын кузнеца, ткнул копьём врагу в спину, и тот снова рухнул, на этот раз окончательно.

Их было слишком мало. Слишком мало людей, слишком мало сил. Враги лезли и лезли, и с каждой секундой их становилось всё больше, а защитников — всё меньше. Где же чертов Бранибор Каменски и его «Железные Волки»⁈

Ещё один ополченец упал, с копьём в груди. Ещё один солдат городской стражи был сбит с ног и затоптан. Старый ветеран, тот самый, с огромным шрамом через лицо, что молча и методично убивал врагов алебардой, вдруг пошатнулся — меч вошёл ему в спину, между лопаток, пробив кольчугу. Он выронил алебарду, медленно опустился на колени, потом упал лицом вниз, и больше не шевелился.

Курт отступил на шаг. Потом ещё на один. Линия рухнула. Строя больше не было, только отдельные люди, отдельные узлы схватки, где кто-то ещё дрался, но это уже не была оборона. Это была агония. Он стиснул зубы. Прямо здесь и сейчас решалась судьба осады, судьба всего города висела на волоске, все что ему было нужно — это полтора десятка хороших свежих бойцов с пиками и щитами в рост и они бы остановили продвижение, пролом был не таким большим, всего несколько метров стены обвалилось, просто удержать эти несколько метров… простоять до тех пор пока не подойдут тяжелые щитоносцы Бранибора… но, демоны, где взять этих солдат⁈

Курт парировал удар, рубанул в ответ, и враг упал, но на его место уже лез следующий. Руки налились свинцом. Меч стал тяжёлым, как бревно. Дышать было трудно, в лёгких горело, перед глазами плыли чёрные пятна.

Ещё один удар. Ещё один враг упал. На его место тут же встал еще один.

Курт отступил ещё на шаг, споткнулся о труп, чуть не упал, выровнялся. Бринк рядом тоже отступал, хромая и подтягивая другую ногу, меч в его руке был опущен, острие смотрело вниз. Маркус стоял, прижавшись спиной к стене дома, и пытался отбиться мечом от двоих врагов, но было видно, что он не продержится и минуты.

Курт хотел крикнуть что-то, приказать отступить, собраться, но голос не слушался, в горле пересохло, и всё, что он мог — это просто драться, пока есть силы.

И тут он увидел движение справа. Подкрепление⁈ Они успели?

Кто-то поднимался по лестнице к пролому. Один человек. В доспехах.

Воин. Один воин. Поднимается по каменной лестнице, которая ведёт на стену, ту её часть, что ещё уцелела рядом с проломом. Полные доспехи. Кольчуга, кираса, наплечники, поножи, наручи. Всё при нём. Серый табард поверх кирасы, с гербом Вардосы — три чёрные башни на сером фоне. Табард был чистым, почти новым, без пятен крови и грязи, что само по себе было странным, потому что все, кто дрался здесь, были покрыты кровью и копотью с ног до головы.

Шлем. Конический, простой, с забралом, опущенным вниз, закрывающим всё лицо. Только узкая щель для глаз. Доспехи городской стражи.

Меч. Длинный, прямой, солдатский. В правой руке, щита не было. Воин двигался… странно. Плавно. Слишком плавно для человека в полном доспехе, который только что поднялся по лестнице на стену. Обычно люди в доспехах двигаются тяжело, неуклюже, доспехи звенят, шаги грохочут о камень. Этот воин двигался почти бесшумно. Шаги были лёгкими, будто он не в железе, а в обычной одежде.

Курт скривился от досады. Это не был человек Бранибрана Каменски, не был один из его тяжелых щитоносцев… а жаль. Но что-то в нем было неправильным, неверным и бывалый командир невольно задержал на нем взгляд дольше обычного.

Доспехи сидели… неровно. Да, вот оно. Доспехи были слишком велики. Кираса болталась на плечах, левый наплечник торчал криво, один из поножей был перекошен. Будто этот воин надел доспехи с чужого плеча, с мёртвого, может быть, и не удосужился подогнать по своей фигуре. Дурак. Куда он полез, зачем он полез на стену, что он собирается делать?

В этот момент воин в доспехах — спрыгнул с края стены прямо в пролом, на головы нападающих!

— Демоны, — мелькнула мысль в голове у Курта: — да кто это такой⁈

Глава 16

Глава 16

— Что ж. Сегодня они больше не полезут, — барон Хельмут фон Вардос стоял у высокого окна, руки сцеплены за спиной, взгляд устремлён в темноту за стеклом.

Там, за чертой городских стен, полыхали сотни огней — лагерь короля Арнульфа раскинулся, как созвездие на земле. Костры, факелы, огненные точки палаток и кузниц, дым от варева в котлах. Армия устраивалась на ночлег, грелась, ела горячую пищу, пила вино из захваченных обозов. Они могли себе это позволить. У них — почти десятикратное преимущество в солдатах, в оружии, в магах, во всем.

Барон долго смотрел на эту картину — чёрную массу земли, усеянную враждебным светом, словно зверь с тысячей глаз лёг у ворот Вардосы и ждал утра, чтобы снова вцепиться в горло города. Потом резко развернулся и окинул взглядом зал.

Большой зал его резиденции был переполнен. Но не так, как на празднике или пиру — здесь не было ни смеха, ни музыки, ни звона бокалов. Только тяжёлое дыхание усталых людей, скрип кожаных ремней, тихий звон металла. Воздух был густым, спёртым, насыщенным запахами битвы — потом, кровью, гарью, ржавчиной, грязью. Многие пришли прямо со стен, даже не сняв доспехов. На табардах — бурые пятна, на лицах — копоть, в глазах — пустота тех, кто видел смерть слишком близко.

Барон Хельмут сам выглядел старше, чем утром. Под глазами залегли тёмные круги, будто кто-то углём провёл по коже. Седые волосы растрепаны, камзол измят. Руки его лежали на столе, сжатые в кулаки, костяшки побелели. На груди покачивался треугольник Триады — серебряный, тускло мерцающий в свете свечей.

За столом сидели те, от кого зависела судьба города. Командиры. Маги. Церковники. Главы гильдий. Все молчали, ожидая слов барона.

Хельмут фон Вардос уселся на свое большое кресло из черного дерева с подлокотниками, поднес одну ладонь к голове, массируя виски.

— Как наши дела? — спросил он глухо. Собравшиеся в зале переглянулись. Дитрих Шварценберг первым нарушил тишину. Командир городской стражи был затянут в кольчугу, из-под которой проступали пятна крови — чужой или своей, неясно. Шрам через всё лицо, от виска до подбородка, казался свежим в этом свете. Голос его был хриплым, но твёрдым:

— Сорок убитых. Восемьдесят семь раненых. Из них двадцать — безвозвратно. Больше не встанут. Не поднимут меч. Не выйдут на стену.

Он сделал паузу, будто глотая горечь:

— Пролом у Речной башни залатан магией Земли, но это… заплатка. Временная. Стены в трёх местах держатся на честном слове инженера Циммермана и чуде магистра Грунвальда. Стража на пределе. Ополчение вымотано. Люди падают от усталости прямо на посту.

Из угла зала донёсся тихий, почти шёпот, но в мёртвой тишине он прозвучал как крик:

— Среди погибших… если добавить и тех, кто не сражается, то почти два десятка на речном рынке. Огненный шар туда прилетел, наверное, промахнулись… из-за этого в нижнем городе завалы. Был пожар, но удалось потушить.

Кто-то сглотнул. Кто-то отвёл глаза.

Инженер Циммерман нервно теребил свёрнутый чертёж, его пальцы дрожали:

— Камень держится… пока держится. Но если ещё раз накроют заклятьем такой силы… — он запнулся, облизал пересохшие губы, — развалится участок метров на пятнадцать. Может, больше. А у нас нет времени чинить. Нет людей. Нет материала.

Магистр Морау, старый, сухой, с вечно раздражённым выражением лица, на этот раз выглядел просто измотанным. Голос его был тих, но каждое слово падало, как камень:

— Все наши маги выжали себя за ночь. Огонь работал до изнеможения. Ловушки на пределе. Щиты трещат. — Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на страх. — Боюсь, второй такой штурм мы не выдержим.

Он сделал паузу, оглядел собравшихся:

— Архимаги Арнульфа… их минимум трое. Пятый Круг. Вы понимаете, что это значит? Один из них одним ударом стёр в пыль часть стены. Один удар — и метров пятнадцать камня просто… испарились. Превратились в пыль и дым.

В зале повисла гнетущая, почти физическая тишина. Даже бывалые наёмники, видевшие десятки сражений, избегали смотреть друг другу в глаза. Магия Пятого Круга — это уже не просто сила. Это стихия.

Бранибор Каменски, «Железная Челюсть», огромный, как медведь, сидел, сгорбившись, словно и на его плечи давила тяжесть этих слов. Голос его был глухим, едва слышным:

— Арифметика проста. У них людей — в десять раз больше. Орудий — в десять раз больше. Магов больше, сами маги — сильнее. А ещё трое архимагов…

Он поднял голову, и в его глазах плескалась ярость — не на врага, а на саму несправедливость мира:

— Еще один такой день и все. Мы едва успели к пролому.

Отец Бенедикт медленно поднялся. Тучный, в богатой рясе, с треугольником Триады на груди. Он тяжело обозначил тройной жест — лоб, губы, сердце — и заговорил. Голос его был низким, торжественным, но в нём звучала усталость:

— Церковь открыла все амбары. Все храмы стали госпиталями. Благословлённая пища поможет тем, кто голоден, кто ранен, кто умирает…

Он сделал паузу, и в зале все поняли: дальше будет «но».

— Но даже благословение не творит чудес из воздуха. Мы продлим запасы… Но и только. Нам нужны воины а не еда.

Генрих Линденберг, глава Малой торговой гильдии, выглядел как живой мертвец. Осунувшееся лицо, красные глаза, руки, которые мелко дрожали. Смерть дочери сломала его, но он всё ещё был здесь. Долг сильнее горя.

Голос его был тихим, надтреснутым, еле слышным:

— Склад с провизией сгорел. Запасы муки и зерна, почти половина… — он опустился обратно на стул, закрыл лицо руками.

— Только этого не хватало. — вздохнул барон и потер виски пальцами. Поднял голову и криво усмехнулся: — а с другой стороны на черта нам сейчас запасы. Ясно же что мы недели не продержимся. Что же… — он сделал паузу, глядя на окружающих. Стиснул зубы. Выбор, всегда был выбор, и он как главный тут — должен был его сделать. Может быть, он зря понадеялся на защиту Благочестивого Короля Гартмана Четвертого, может быть, не стоило быть верным клятве которую приносили его отец и дед этой династии? Может быть, нужно было раскрыть ворота города и накормить, напоить плотью города армию Арнульфа?

Даже сейчас у него все еще есть выбор. Он может послать гонца за стены, послать чтобы выторговать условия сдачи. Первое — никакого разграбления города… и это условие Арнульф скорее всего исполнит, ему и самому нужна Вардоса как город, как торговый центр, как источник денег и провизии, а также людей в его армию. Второе — никаких казней его людей. И это тоже исполнимое условие. Всего лишь принести присягу королю Арнульфу, единственному настоящему королю Латераны, ныне присно и во веки веков. Третье… позволить Вардосе остаться в статусе вольного города. А вот тут… тут юный и горячий Арнульф скорее всего не согласится. И Вардоса станет ленным владением нового короля или кого-то из его присных, подаренная как кусок мяса на серебряной тарелке. Что будет дальше? А дальше будет уже не его, бывшего фон Вардосы забота. Но он знает этот город, знает, что эти люди не станут мириться с тиранией нового правителя, который конечно же задерет налоги чтобы выжать из города как можно больше. Итог — бунт, восстание, его подавление… и все те же тела на ветках деревьев, сожженные дома и женщины в разорванных платьях, рыдающие над своими мужьями и детьми. Итог… итог всегда один. Впрочем, если бы у него были твердые гарантии — он, может быть, и согласился бы на это. Сдал бы город Арнульфу, сам постарался бы занять место управляющего, сгладить противоречия между новой властью и горожанами… но гарантий никаких не было. Юный Арнульф прославился еще и тем, что не исполнял свои договоренности. Герцог Мальтийский, кузен Гартмана открыл ворота своего замка, сдавшись на милость победителю без боя… а потом неожиданно умер. И наследство отписал не своим детям, а «милостивому истинному королю Арнульфу». Если бы на его месте был Гартман, то барон мог бы договариваться о сдаче. Но не с Арнульфом.

Он вздохнул. Ничего не остается, только стоять до конца. Ходят слухи что Гартман все же двинулся к Вардосе, падение города ему очень невыгодно. И если он зажмет Арнульфа во время осады, то может и выиграть. Вот только барон понимал, что эти слухи — не более чем просто слухи. Возникающие среди людей от отчаянной надежды, от веры что все будет хорошо, и Архангел их не бросит в тяжкую годину.

В этот момент у дальней стены поднялся молодой офицер городской стражи. Лицо бледное, взгляд беспокойный.

— Простите, милорды… Есть ещё кое-что. Про… про защиту пролома в восточной стене.

Все головы разом повернулись к нему. Офицер сглотнул, но продолжил: — Город полон слухами. Про неизвестного воина. Который держал брешь. Один. Пока не подошла тяжёлая пехота. По помещению прокатился гул голосов. Кто-то кивнул. Кто-то нахмурился.

Бранибор Каменски глухо подтвердил: — Я видел. Сам видел.

Он поднялся, массивный, как башня, и его голос прогремел под потолком большой залы.

— Один человек. В полном доспехе. С мечом. Стоял в проломе, где должны были стоять десять, плечом к плечу. Не знаю кто это, но он бился как демон. Никто из тех, кто приближался к пролому не выжил. Славный был бой.

Он сжал кулаки: — мы подоспели вовремя, на ногах уже почти никого и не было, только несколько людей Волка, да и те едва держались. Знаете же как мы встаем — щитами в землю. И… вперед. Так вот, этот воин — стоял прямо перед нами. Я имею в виду что, если сзади твоя тяжелая пехота подходит, тут не зазорно назад отойти, за щиты. Обернулся, посмотрел… шаг назад сделал, потом другой. Вон, люди Волка так и сделали… — он кивнул на Курта Ронингера: — так бы все сделали. На кой черт помирать, если свои подошли?

— С момента как подошли люди Бранибора пролом было не взять. — откидывается на спинку стула Курт и кладет руки на стол перед собой: — такая тяжелая пехота как у него — редкость в наши дни.

— Спасибо. — кивает Бранибор, наклоняя голову в знак признательности: — но этот вояка не отступил, представляете? Так и стоял впереди нас, как скала. Я бы такую к себе в сотню взял, дал двуручник хороший или топор на длинной рукоятке и за щитами поставил. Такие как она — строй на раз пробивают.

— Она? — поднимает брови барон. Женщины-воины не были такой уж редкостью, с талантом к усилению даже женщина могла биться наравне, а то и лучше, чем многие воины, но все же у него в страже таких было… человек пять. И всех он знал поименно.

— Видно же что девка. — пожимает плечами Бранибор: — молодая еще. Доспехи с чужого плеча. Меч ей не по руке, ей бы молот боевой или палицу, все больше толку. Видно же что она к другому оружию привыкла — мечом как молотом бьет. Нет, с силушкой там все в порядке, вот только меч у нее потом сломался, не выдержал такого обращения. Мы подошли, ее за щиты взяли и вперед вышли, чтобы не убили. А потом магистр Грюнвальд стену заделал. И все. Куда она потом делась… — он снова пожал плечами и посмотрел на Курта Ронингера: — слышал с твоими ушла.

Барон повернулся к командиру наемников который сидел, сложив руки перед собой, задал ему короткий вопрос:

— Твоя?

— Моя. — кивнул Курт и поднял руку, предупреждая следующий вопрос: — все с ней в порядке. Она просто попросила… не афишировать ее имени. По… семейным причинам.

— Понимаю. — наклоняет голову барон: — с одной стороны понимаю, женщины-воительницы дурной славой пользуются, но тут! Она же город спасла. Я хочу ее наградить. Людям сейчас нужен герой и будет даже лучше если это женщина. Это вдохновит наших горожан.

Курт медленно кивнул. В его голосе скользнула ирония — горькая, усталая: — Если позволит, приведу. Теперь все говорят: город держится на чуде. А нам, похоже, так и жить — от чуда к чуду.

Барон кивнул, но взгляд его снова стал пустым, отсутствующим, как у человека, который слишком хорошо видит будущее:

— Даже если сегодня мы удержали стены… завтра враг будет настойчивее. Послезавтра — ещё сильнее. Трое архимагов… вы понимаете, что это значит.

Он оглядел собравшихся, и в его голосе прозвучала сталь:

— Если у кого есть тайный запас, идея, хоть одна мысль, как продержаться ещё день — пора выкладывать на стол. Если нет… значит на сегодня совещание закончено.

Отец Бенедикт медленно поднялся, благословил собравшихся тройным касанием — лоб, губы, сердце:

— Триада да хранит город и тех, кто готов встретить судьбу с честью. Но чудо не стоит дразнить. Лучше быть готовым ко всему.

Люди начали расходиться. Медленно. Молча. Без споров, без разговоров. Решения были приняты. Завтра снова будет битва.

* * *

Оружейная барона находилась в подвале резиденции, за тремя дверями и двумя охранниками. Здесь хранились лучшие доспехи города, оружие предков фон Вардосов, артефакты и реликвии, собранные за столетия. Воздух был сухим, пахло маслом, металлом и чем-то древним — пылью веков, пропитавшей камень стен.

Факелы в держателях вдоль стен отбрасывали длинные дрожащие тени. Свет скользил по рядам доспехов, выставленных на деревянных манекенах — тяжёлые латы дедов и прадедов, кольчуги с гербами давно угасших родов, шлемы с забралами в форме звериных морд. Вдоль одной стены — стойки с мечами, топорами, алебардами. Вдоль другой — щиты, некоторые расписаны выцветшими гербами, некоторые просто покрыты вмятинами и царапинами — памятью о битвах, чьи имена давно забыты.

В углу, на массивном дубовом столе, лежала Алисия.

Она была неподвижна, руки сложены на груди, глаза закрыты. Доспехи сняты, аккуратно сложены рядом — помятые, в глубоких вмятинах, кое-где разошлись швы. Меч, которым она дралась, лежал тут же — сломанный пополам, лезвие треснуло от рукояти до середины клинка. Оружие не выдержало той силы, с которой она била.

Лео сидел на низкой скамье рядом со столом, обхватив голову руками. Он не плакал — слёз не было, только пустота. Тупое, выжигающее изнутри осознание того, что он сделал. Что он продолжает делать.

Нокс сидел у его ног, неподвижный, чёрный силуэт с янтарными глазами, которые светились в полумраке. Кот молчал. Всегда молчал. Но Лео чувствовал его взгляд — тяжёлый, оценивающий, словно зверь ждал, что хозяин наконец сломается.

Дверь открылась тихо, почти беззвучно. Вошёл Курт Ронингер.

Он остановился у порога, окинул взглядом помещение — стол, Алисию, Лео — и медленно прикрыл за собой дверь. Повернул ключ в замке. Дважды. Щелчок замка прозвучал гулко в тишине.

— Никто не войдёт, — сказал Курт просто, без эмоций. — Я сказал охране, что проверяю оружие для завтрашнего боя.

Лео не поднял головы. Голос его был глухим, едва слышным:

— Спасибо.

Курт подошёл ближе, взглянул на Алисию. Долго смотрел — на бледное лицо, на неподвижную грудь, на руки, сложенные слишком ровно, слишком правильно. Мёртвые так не лежат. Мёртвые раскиданы, скрючены, застывают в неестественных позах. Эта лежала, как статуя.

— Как ты ее сделал? — спросил Курт тихо.

Лео молчал.

— Некромантия, — продолжил Курт, не как вопрос, а как утверждение. — Я видел некромантов. В северных землях. Там их не жгут, используют. Но они поднимают гниль — скелеты, зомби, разлагающиеся трупы, которые движутся, пока не развалятся. А эта…

Он склонился ближе, всматриваясь в лицо Алисии:

— Эта выглядит живой. Почти. Кожа не синяя. Не холодная. Я видел, как она дралась — она двигалась не как мертвец. Если один раз видел, как на тебя идет мертвяк — не забудешь. Они словно насекомые, каждое движение состоит из коротких рывков.

Он выпрямился, повернулся к Лео: — Как ты это сделал?

Лео медленно поднял голову. Глаза красные, лицо осунувшееся.

— Я не знаю, — прошептал он. — Я просто… сделал. Не понимаю как. Не понимаю почему это работает. Я просто… чувствую. Вижу, что сломано. И чиню.

Курт нахмурился:

— Чинишь?

— Да, — кивнул Лео, и в его голосе послышалось отчаяние. — Для меня это… как починить сломанную куклу. Или механизм. Я вижу, где оборвалась связь, где что-то не работает, и… соединяю обратно.

Он сглотнул, отвёл взгляд:

— Она умерла. Её убили. Но тело… тело не сломано. Просто… остановлено. Я запустил его снова.

Курт долго молчал. Потом сел на край стола, скрестил руки на груди.

— Значит, она мертвец.

— Да.

— Но не выглядит как мертвец.

— Нет.

— И дерётся лучше живых.

— Да.

Курт медленно кивнул, будто обдумывая услышанное.

— Барон хочет её наградить, — сказал он спокойно. — Хочет сделать героем города. Вдохновить людей. Дать им надежду. Нам сейчас пригодился бы герой. Или героиня. Символ.

Лео вздрогнул, резко поднял голову:

— Нет. Нельзя. Если узнают…

— Никто не узнает, — перебил Курт. — Если мы сделаем всё правильно.

Он встал, начал медленно ходить по оружейной, руки за спиной, взгляд задумчивый:

— Вот что я думаю. Барон прав — городу нужен герой. Кто-то, в кого можно верить. Кто-то, кто станет символом. Твоя… — он кивнул на Алисию, — она идеально подходит.

Он остановился, повернулся к Лео:

— Но нельзя, чтобы кто-то узнал правду. Значит, нужна легенда. История. Что-то, во что люди поверят.

Лео смотрел на него, не понимая.

— Я предлагаю сделать из неё паладина. Воина Триады. Пришедшая из южных земель, где идут Крестовые походы против демонов. Она приняла обет молчания — не говорит ни с кем, не показывает лица. Сражается за веру, за справедливость, за город.

Он сделал паузу:

— Такая легенда сработает. Церковь поддержит — им выгодно иметь святую воительницу. Народ поверит — они хотят верить. А барон получит своего героя. Героиню.

Лео медленно покачал головой:

— Это… это обман.

— Конечно обман, — согласился Курт. — Как говорили древние, война — путь обмана. И потом, где тут обман? Она спасла пролом. Она убила десятки врагов. Она дала городу шанс. Это правда. А то, что она мертвец… — он пожал плечами, — это детали. Мелочи, о которых мы умолчим. И в общем-то даже не сильно соврем, потому что она действительно не хочет, чтобы о ней узнали. Насколько я понимаю она сейчас вообще ничего не хочет.

Он подошёл ближе, присел на корточки перед Лео, посмотрел ему в глаза:

— Слушай меня, парень. Я воюю двадцать лет. Видел сотни сражений. Видел, как города падают. Видел, как люди умирают — тысячами, десятками тысяч. Война — это не про честь. Не про правду. Война — про выживание. Про то, кто останется в живых, когда всё закончится. — Голос Курта стал жёстче. — Завтра они снова полезут на стены. И послезавтра. И через неделю. У нас единственная надежда на чудо. На то, что подойдет Благочестивый со своими войсками и отбросит Арнульфа назад. Нам нужно продержаться… может неделю, может две, может месяц. У нас достаточно припасов чтобы продержаться месяц. Достаточно оружия, провизии и даже людей, пусть и необученных.

Он выпрямился: — чего нам не хватает так это духа. Мои парни держатся и будут держаться. Тяжелая пехота Бранибора и «Алые Клинки» Мессера — тоже будут держаться. Мы наемники, нам не привыкать. Но местные… — он покачал головой: — я же вижу их глаза. Они уже мертвые. Как только увидели черно-желтых орлов на стягах, увидели количество их палаток, поняли, что там есть Архимаги… они уже умерли. Я их не виню… — Курт делает шаг назад, смотрит на лежащую Алисию, закладывает руки за спину.

— Трудно винить вчерашних булочников и цирюльников в трусости, когда твоего соседа разрывает на части. — продолжает он, скрестив руки на груди: — но люди это… это странные существа. Порой они способны на чудеса, им нужна только вера. Я простой наемник и мне не понять, чего добивается барон. Я исполняю приказания. Но даже у меня вчера дрогнуло сердце, когда я увидел как она — прыгнула в самую гущу врагов.

Он указал на Алисию: — Ты создал оружие, парень. Наверняка ее можно убить, по крайней мере уничтожить, прямым попаданием мощным заклинанием например, в конце концов если клирики и экзорцисты, которые изгоняют нечисть и мертвяки падают от простого благословения… но пока никто не знает что она мертвячка — она может биться в первой линии и приносить пользу.

Лео закрыл лицо руками: — Я не собирался делать оружие. Я лишь хотел, чтобы она…

— Поздно, — жёстко сказал Курт: — Ты уже поднял мертвяка. Ты уже — некромант и если про то прознает Церковь и если ты попадешь в лапы святой инквизиции, то твой путь будет очень коротким, мучительным и в конце этого пути обязательно будет костер. Все уже случилось, малыш. Вопрос в том, используешь ли ты свою силу, чтобы спасти людей, или прячешься, пока они умирают.

Тишина.

Только треск факелов и тихое дыхание Лео.

Курт смягчил голос:

— Я не прошу тебя стать героем. Я прошу тебя сделать то, что ты умеешь. Использовать то, что у тебя уже есть. Может ты не знаешь как поднимать новых мертвых воинов. Но один у тебя уже есть. Одна.

Он положил тяжёлую руку на плечо Лео:

— Город в тяжелой ситуации, парень. Но ты можешь его спасти. Не один — но ты можешь дать нам шанс. Хоть какой-то.

Лео долго молчал. Потом поднял голову.

— Я хочу упокоить ее. — сказал он: — она… она заслуживает покоя, а не этого всего. При жизни она была… она была очень яркой, доброй и красивой! Я не хочу, чтобы она продолжала убивать! Она никогда бы… — он сглотнул и замолчал. Командир Курт сделал шаг вперед и остановился у стола, разглядывая лежащую на нем девушку.

— Что значит «была красивой»? — сказал он вслух: — как по мне так она и сейчас все еще красавица. А что же до того, что она была доброй… ты ведь уже принял решение, не так ли?

— Что? Но…

— Ты же мог бы приказать своей мертвячке напасть на меня. Я видел на что она способна. Мы с тобой вдвоем в этой комнате. Можно убить меня, пользуясь ее силой. Убить и ограбить оружейную… а потом — убежать из города. Убить стражей на стене, спуститься вниз по веревке и исчезнуть в лесах. С такой помощницей вряд ли тебе будет страшен случайный патруль Арнульфа или засада лихих людишек. Ты всегда мог удрать… много кто удрал из города. Например, этот как его… Теодор фон Ренкорт.

Лео выпрямился, стиснув кулаки. Он не побежит как последний трус. Это и его город. Тут его семья, отец и матушка, маленькая Мильна, соседи, знакомые, однокурсники по Академии, повар Вильгельм, который «от щедрот» мог подарить кусок мяса домой, хохотушка Маришка, старый Густав и другие. Он не такой как этот…

— Вот видишь. — кивает Ронингер, внимательно следивший за его реакцией: — ты уже принял решение. Ты будешь драться вместе со всеми, просто тебе претит мысль использовать свою девушку в качестве оружия.

— Алисия… она не моя девушка!

— Да ладно, малыш. Раньше она могла принадлежать сама себе или там отцу с матушкой, могла в монастырь уйти и принадлежать Престолу Господню, но теперь она — твоя.

— … — почему-то мысль об этом — согрела его сердце. Алисия — моя, подумал он и тут же выругал себя за такие мысли. Как он мог о таком подумать⁈ Он бросил быстрый взгляд на нее и торопливо прикрыл ее тело табардой с тремя башнями. Потому что она лежала в очень откровенном наряде, в том самом платье, в котором ее и похоронили, только уже изрядно потрепанном. Нет, он обязан дать ей покой, проводить ее в Царствие Небесное… а с другой стороны — она же самоубийца. Значит не будет ей никакого искупления, а гореть ей в аду за грехи свои до скончания времен. А пока она все еще тут, она хоть в огне не горит… а что если душа ее горит? Но если душа ее горит, то что тут осталось? Всего лишь тело? Тогда использовать это тело во благо людей — не грех?

У него заболела голова, он целый день не ел толком и не отдыхал, накопившаяся усталость навалилась разом, словно огромная гора и он устало вздохнул.

— Что… что мне делать? — спросил он, желая только одного — закрыть глаза и забыться сном, потом проснуться и понять что все это ему приснилось.

Курт выпрямился, и на его лице появилась тень улыбки — профессиональной, деловой:

— Во-первых, доспехи. У барона в этой оружейной есть полный комплект женских лат — делали для его дочери, когда она мечтала стать воительницей. Конечно, та вышла замуж и перестала мечтать об этом, но на какой-то день рождения он ей подарил полный комплект. Лёгкие, прочные, с закрытым забралом. Наденем на твою девочку — никто не увидит лица, не услышит дыхания.

Он начал расхаживать, обдумывая план:

— Во-вторых, легенда. Я скажу барону, что она — паладин из южного Ордена Триады. Дала обет молчания и скрытности. Имени не называет, лица не показывает. Сражается за веру. Барон поверит — ему выгодно. Церковь поверит — им нужно чудо.

— В-третьих, ты. Ты станешь её оруженосцем. Будешь рядом, следить, чтобы никто не подошёл слишком близко. Если кто спросит — скажешь, что она запретила тебе говорить о ней. Будешь так сказать ее голосом. Понятно, что если она дала обет не разговаривать и не показывать лица, то ей нужен кто-то, кто будет говорить от ее имени.

— А если… если кто-то поймёт? Если кто-то догадается? — спросил Лео. Но спросил больше для проформы, он уже не боялся. Что-то щелкнуло внутри у него сегодня днем и с тех пор он больше не боялся. Он знал, что закончит на костре, а перед этим его обязательно будут пытать и смирился с этим.

Курт пожал плечами: — Какая к черту разница? Церковь уже не та что была, да и инквизиция в силе только в городе святого престола, так что пока в Альберио не собрался — никто тебя на костер не потащит. Вступите в наши ряды. «Черные Пики» своих не выдают. Пока ты с нами тебе ничего не грозит. Пять серебряных в неделю тебе и один золотой — ей.

Он подошёл к стойке с доспехами, остановился у манекена с полным женским комплектом лат — лёгкая кираса, наручи, поножи, шлем с забралом. Всё серебристое, с гравировкой в виде цветов и птиц — работа мастера, явно дорогая. Изящная, красивая, больше подходящая для парада чем для поля битвы.

— Примерим? — спросил Курт.

Лео встал, подошёл к столу, где лежала Алисия. Посмотрел на неё — на бледное, безмятежное лицо, на сложенные руки, на грудь, которая не поднималась и не опускалась.

— Я все равно ее упокою, — прошептал он: — как только это все закончится и город не будет нуждаться в… ней — я ее упокою. На освященной земле, как и полагается.

Нокс тихо мяукнул у его ног.

— Как только осаду снимут — делай что хочешь. — отвечает Курт Ронингер: — хоть суп из нее вари. Если нужно будет разрешение на похороны в освященной земле — похороним. Как одну из нас, как героиню. С почестями и благословением Церкви.

— Хорошо. — Лео подумал, что этого, наверное, хотела бы и сама Алисия. Он не знает, искупит ли она свои грехи этим действием, но все равно так лучше, чем быть похороненной за городом, в нечистой земле рядом с еретиками и самоубийцами.

— Значит решили. Добро пожаловать в отряд и все такое. Контракт завтра с утра подпишешь. А пока… — Курт снял с манекена женский доспех — аккуратно, почти благоговейно. Металл был холодным на ощупь, отполированным до блеска. Гравировка с птицами и цветами казалась неуместной для орудия войны, но именно это и делало доспех уникальным — он был создан для девушки из знатного рода, которая мечтала о славе, но в итоге выбрала судьбу жены и матери.

— Сначала нужно что-то под доспех, — проговорил Курт, оглядываясь. — Где-то тут должен быть поддоспешник.

Он открыл большой сундук в углу, порылся в нём и достал тёмно-синюю стёганую куртку с высоким воротом. Она была явно женского покроя — узкая в талии, с аккуратными швами и… пуговицами. Лазурными пуговицами, каждая размером с ноготь большого пальца, гладкими и блестящими, словно капли застывшего неба.

— Это тоже её, — буркнул Курт. — Баронской дочки. Всё комплектом шло.

Лео взял куртку в руки. Ткань была плотной, но мягкой, пахла старым маслом и лавандой — видимо, её хранили с травами, чтобы не завелась моль. Он подошёл к столу, где лежала Алисия.

— Алисия, — тихо позвал он. — Мне нужно… нужно одеть тебя.

Она не ответила. Глаза закрыты, лицо безмятежно. Мертвец.

Лео сглотнул, взял её за плечи — осторожно, будто боялся сломать — и приподнял. Тело было податливым, но тяжёлым, как у спящего человека. Он просунул одну её руку в рукав куртки, потом вторую. Пальцы были холодными, но не ледяными. Почти как у живой.

Он застегнул первую пуговицу. Потом вторую.

И вдруг Алисия… остановилась.

Не то чтобы она до этого двигалась — но что-то изменилось. Лео почувствовал это — едва заметное напряжение в её теле, будто струна натянулась.

Он замер, глядя на её лицо.

Глаза всё ещё закрыты. Дыхания нет. Но рука — её правая рука — медленно, очень медленно поднялась.

Лео отшатнулся, сердце забилось быстрее.

Курт мгновенно напрягся, рука его легла на рукоять кинжала у пояса:

— Что происходит?

— Я… не знаю…

Рука Алисии дотронулась до куртки — до пуговицы, третьей сверху. Пальцы коснулись гладкой лазурной поверхности, замерли на мгновение. Потом сжались, будто пытаясь удержать что-то ускользающее.

И она открыла глаза.

Не резко. Не как мертвец, внезапно оживший в страшной сказке. Медленно, будто просыпаясь после долгого сна. Веки дрогнули, приподнялись, и из-под них выглянули зелёные глаза — те самые, которые Лео помнил, которые видел каждый день в Академии, которые смеялись, когда она шутила, и сияли, когда она была счастлива.

Но сейчас они были… пустыми. Не мёртвыми — в них не было ни злобы, ни ужаса, ни боли. Просто… пустыми. Как у ребёнка, который ещё не научился понимать мир.

Алисия смотрела на пуговицу.

Долго. Очень долго.

Потом её губы — бледные, неподвижные — шевельнулись. Из горла вырвался звук — хриплый, неживой, будто ржавый механизм, заскрипевший после долгих лет покоя.

— Кр… красивая…

Слово было едва различимым. Но оно было.

Лео замер, не в силах дышать.

Курт выдохнул, медленно отпустил рукоять кинжала:

— Триада милосердная… Она говорит.

— Алисия? — прошептал Лео, наклоняясь ближе. — Ты… ты меня слышишь?

Она не ответила. Просто продолжала смотреть на пуговицу, пальцы её гладили гладкую поверхность — снова и снова, будто пытаясь вспомнить что-то очень важное, что-то, что ускользало, как сон после пробуждения.

— Красивая, — повторила она тихо, почти беззвучно.

Лео почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — острое, болезненное. Это была она. Алисия. Та самая Алисия, которая любила красивые вещи, которая могла остановиться посреди улицы, чтобы посмотреть на витрину с украшениями или на закат над крышами города.

Она помнит.

Хоть что-то. Хоть немного.

— Да, — прошептал Лео, и голос его дрогнул. — Да, Алисия. Красивая. Очень красивая.

Кот Нокс у ног мяукнул еще раз и Лео подумал, что Нокс — отличается от Алисии, он и выглядит как живой и ведет себя как живой, мяукает и охотится на мышей и крыс, ведет себя как кот… нет даже разумней чем обычный кот. И сейчас он отчетливо вспомнил что первое время он тоже был как будто деревянным, никуда не ходил, целыми днями лежал, уставившись в пустоту и только потом понемногу — начал оттаивать. А что, если там, за чертой жизни души сталкиваются с чем-то великим и ужасающим, таким, что они потом в себя прийти не могут? Ну или… или просто забывают все и понемногу начинают вспоминать? Тогда получается и у Алисии есть шанс. Она может вспомнить! Или научиться…

— Это хорошо. — буркнул сзади Курт Ронингер: — хороший воин должен быть умным. Если она при всей своей силе станет умнее… надевай на нее куртку малыш. Нам надо еще оружие ей подобрать. Меч я так полагаю не подойдет…

Глава 17

Глава 17

Прошло вот уже две недели после того первого, самого кровавого штурма. Лео сидел в казарме наемников, наматывая кожаный шнур на рукоять меча.

Казармы, выделенные для временного расположения наемников, располагались в старом складе у северной стены, неподалёку от Речной башни. Раньше здесь хранили бочки с солёной рыбой и вином, мешки с зерном, тюки с тканями — всё то, что купцы свозили с севера и юга, прежде чем отправить дальше, в глубь королевства. Теперь же, с началом осады, барон отдал здание под казарму наёмников, и купеческое добро поспешно вывезли, оставив лишь пустые стены и запах старого дерева, пропитанного годами рыбным душком и винными парами.

Помещение было большим — длинным и широким, с высокими потолками, закопчёнными от факелов. Толстые деревянные балки, почерневшие от времени и дыма, держали крышу. Пол — грубые доски, кое-где прогнившие, кое-где залатанные наспех. В углах валялась старая солома, которую никто не убирал, и пахло от неё сыростью и плесенью.

Вдоль стен стояли грубо сколоченные нары в два яруса — наспех сбитые из досок, без матрасов, только охапки соломы и потрёпанные одеяла. Каждый наёмник обустраивал своё место как мог: кто-то подкладывал под голову мешок с вещами, кто-то вешал над нарами оружие и доспехи, кто-то просто бросал всё в кучу у изголовья.

Посередине казармы стоял длинный стол — массивный, дубовый, весь в зарубках, пятнах от эля и воска. За ним могли разом сидеть два десятка человек. Скамьи вокруг стола были такими же грубыми, без спинок, расшатанными. На столе всегда лежало что-то съестное — остатки хлеба, миски с остывшей похлёбкой, кувшины с элем, ножи, ложки, кости от мяса.

У дальней стены, возле единственного маленького окна с грязным стеклом, стоял очаг — широкий, каменный, с закопчённым дымоходом. В нём постоянно тлели угли, даже днём — чтобы можно было разогреть еду или просто погреться. Рядом с очагом валялись поленья, щепки, кочерга, несколько горшков и котелков.

Вдоль одной из стен висели крючья, на которых болтались доспехи, кольчуги, кожаные куртки, ремни, щиты. Всё потрёпанное, помятое, в пятнах и царапинах — рабочее снаряжение, которое видело не одну битву. Под крючьями стояли деревянные ящики с оружием — мечи, топы, копья, кинжалы. Некоторые клинки были обёрнуты промасленной тканью, другие просто валялись грудой. Пахло металлом, маслом, кожей.

В углу, у противоположной стены, стояла бочка с водой — для умывания, для питья. Рядом — ведро, половник, несколько деревянных кружек. Вода была мутноватая, с привкусом дерева, но пить можно.

Ещё в одном углу, за старой рваной занавеской, был отгорожен небольшой закуток — что-то вроде подсобки. Там стояли ещё несколько ящиков с припасами, свёрнутые одеяла, мешки с чем-то непонятным. Туда обычно никто не лазил.

Свет в казарму проникал скупо — через единственное окно и несколько узких щелей в стенах. Днём было сумрачно, вечером — почти темно. Поэтому факелы горели постоянно — в держателях на стенах и у дверей. Пламя коптило, дым стелился под потолком, оседал на балках. Пахло дымом, потом, немытыми телами, кожей, металлом, несвежей едой и ещё чем-то неопределённым — застарелым, затхлым, солдатским.

В казарме всегда было шумно. Днём — когда наёмники возвращались со стен или с дежурств — они ели, пили, точили оружие, чинили доспехи, играли в кости, ругались, смеялись, рассказывали истории. Вечером шум стихал, но не исчезал — кто-то храпел на нарах, кто-то ворочался, кто-то тихо разговаривал в темноте. Ночью было чуть тише, но всегда кто-то бодрствовал — дежурные у двери, караульные, те, кто не мог заснуть.

Лео ещё не привык к этому месту.

Он не жил здесь — Курт строго запретил. «Ты оруженосец Безымянной, а не рядовой наёмник. Твоё место — рядом с ней. Но бывать тут должен. Каждый день. Ешь с нами, точи оружие, слушай байки. Чтобы парни к тебе привыкли. Чтобы стал своим. Иначе будешь чужаком, а чужакам тут не доверяют».

И Лео приходил. Каждый день. На час-два. Садился за общий стол, ел похлёбку, слушал разговоры, отвечал на вопросы — уклончиво, осторожно, стараясь не выдать лишнего.

Наёмники относились к нему по-разному. Кто-то — с насмешкой, называя «поварёнком» или «студизиосом». Кто-то — с любопытством, расспрашивая про Безымянную. Кто-то — с безразличием, не обращая внимания. Но постепенно, день за днём, он становился частью этого места. Не своим до конца, но и не чужим.

Алисия же… командир выбил для неё маленькую квартиру в соседнем доме — две комнаты на втором этаже, с отдельным входом. Хозяева сбежали из города в первые дни осады, и дом стоял пустым. Курт поставил у входа караул — двух надёжных ребят, которые никого не пускали внутрь и не задавали лишних вопросов.

«Безымянная Дейна дала обет уединения, — объяснял Курт всем любопытным. — Ей нужно молиться, медитировать. Её нельзя беспокоить. Только её оруженосец может к ней входить».

И Лео был единственным, кто туда заходил. Кормил её — вернее, делал вид, что кормит. Следил за доспехами. Натирал их, ухаживал за ними. Курт говорил, что можно оставить ее вот так — в доспехах с головы до ног, чтобы в любой момент быть готовыми, и чтобы времени не терять, но Лео не мог себя заставить так поступить с той, которой он когда-то восхищался. Поступить вот так значило окончательно похоронить мысль о том, что она все еще Алисия, начать обращаться с ней как с инструментом, как с оружием. Потому в доме он всегда снимал с нее доспехи и облачал в легкое летнее платье белого цвета с вышитыми по подолу васильками. Даже надевал ей на ноги мягкие войлочные тапочки — полы в доме были холодными. Разговаривал с ней — тихо, осторожно, зная, что она почти не отвечает. Нокс практически переселился к Алисии, почему-то предпочитая ее общество и устраиваясь спать у нее в ногах, когда она лежала на кровати с закрытыми глазами.

Все это давала иллюзию нормальности и порой Лео забывал о том, что происходит, старался не думать об осаде, о последних событиях, о том что произошло на кладбище и сам с собой притворялся что живет в сказке — вместе с любимой девушкой в одном доме, ухаживает за ней, расчесывает ей волосы и рассказывает о том, какую шуточку снова отмочил Маркус Вобла и как его снова достал этот придурок Бринк и что на рынке цены совсем стали сумасшедшими а хлеба нет вовсе, теперь полгорода монастырской похлебкой кормится. О том, что видел с утра певчую птичку, она сидела на заборе у Собора и пела взахлеб, словно бы не осень на дворе а весна, о том, что Нокс стал совсем ленивый и даже домой не приходит а ночует с нами… с нами. Так будто они — молодожены, которые купили свой первый дом и сейчас наслаждаются обществом друг друга…

Но потом хрипло звучал боевой горн, и он срывался с места, лихорадочно помогая Алисии натянуть доспехи, застегнуть застежки и подать ей «Сокрушитель», боевой молот прадеда барона Хельмута, найденный в оружейной. Потом они выбегали за дверь, высматривая вымпел на стенах, зов о помощи, требование о подкреплении… а потом начиналась работа.

Архимаги противника прекратили бить по стенам могучими заклинаниями, маги послабее вели беспокоящий огонь, который никуда толком не попадал и имел своей целью скорее раздражать и отвлекать, чем нанести повреждения укреплениям и людям. Солдаты противника шли на штурм, но тоже как-то вяловато, без былого огонька. Командир Курт беспокоился, считал, что Арнульф что-то затевает, что-то строит там, по другую сторону холма, постоянно дергал магистра Отто фон Грюнвальда на предмет подкопов и минных галерей, получал ответ что никто ничего не копает, но не успокаивался. Разведчики Мессера из «Алых Клинков» попытались вызнать что там за холмами происходит, что затеял Арнульф и почему его Архимаги затихли, в ночь выплыли на лодке ниже по течению, лежа, выкрасив лица темной краской и завернувшись в лохмотья, чтобы с землей сливаться. Никто не вернулся. Мессер клялся что-то были его лучшие люди и просил разрешения попробовать еще и на этот раз самому с разведчиками пойти.

Разрешения Курт не дал. Сказал, что самому до колик хочется узнать, что же этот ублюдочный король задумал и чего он там строит, но просто так людей губить почем зря он не собирается. Тем более — Мессера, который хоть и редкая сволочь, но кроме него этих чертовых сорвиголов из «Алых Клинков» никто в кулаке держать не сможет. Легкая кавалерия же… эти придурки совсем жизнь не ценят. А у него город, у него контракт и вообще. Нет.

Мессер ушел, огорченный. Для легкой кавалерии действительно не было работы по профилю, они как все — вставали на стены и отражали атаки, тыкая алебардами вниз и сбрасывая камни, но сражаться в строю были не приучены и быстро заскучали. Кроме того, с угрозой голода на горизонте явственно замаячила перспектива забить лошадей для улучшения рациона, а на это Мессер реагировал как будто ему предлагали собственного ребенка съесть, шипел и ругался, клялся всеми святыми что если кто к его Снежку с ножом подойдет, то он ему кишки выпустит и на голову намотает. Снежок, огромный белый жеребец со скверным характером отвечал ему взаимностью, кусал и лягал всех вокруг, кроме своего хозяина.

Дейна Элеонора, магистр Школы Огня Третьего Круга — даже предположила, что у этих двоих особая связь и что разлучать Мессера с его жеребцом было бы негуманно и предложила забить сразу и Мессера и Снежка. Но возможно, что это было сказано сгоряча после того, как Снежок довольно сильно куснул ее за плечо, пока она разговаривала с Мессером наедине. Что именно делала дейна Элеонора, магистр Школы Огня Третьего Круга в конюшне наедине с командиром наемной роты «Алых Клинков» — она так и не сказала.

Из студентов Академии выжили почти все… кроме тех, кто попал под ту самую первую атаку на восточной стене. Грета сожгла себе каналы и теперь восстанавливалась, выходить на стену ей было запрещено. Густав… очкарик Густав погиб в первую атаку, как и Фридрих, как и Марта. Марту было особенно жаль, она была единственной кто решился прийти на похороны Алисии.

Так день шел за днем, ничего не происходило, только рацион еды, выдаваемый служками монастыря, становился все скуднее, но все равно солдат кормили заметно лучше, чем обычных жителей. Лео старался относить домой половину своей порции, весь хлеб и мясо. Выдавали на троих, одну порцию на него и двойную на Алисию, которую тут прозвали Безымянной. Упустили они этот момент, имени ей не придумали, вот и брякнул Курт что дескать благородная дейна из Паладинов Ордена Южного Креста, приняла жесточайший обет и до того времени как Враг Рода Человеческого не будет повержен — отказалась от своего имени, от своей семьи, от соблазнов мирских и от речи человеческой. Так что нет у нее имени. Вот и прозвали Алисию в ее доспехах Безымянной Дейной или просто Безымянной.

С того момента прошло уж почти две недели, и они с Алисией успели побывать в бою еще несколько раз, когда маги противника обрушили половину Речной Башни, когда попытались заморозить реку и штурмовать по льду… но эта попытка быстро накрылась, все же магистр Элеонора хоть и была по слухам уж слишком привязана к некому Мессеру, но магом была отменным и Школу Огня показала во всей красе. Потом была еще та ночь, когда несколько разведчиков Арнульфа смогли тихо вскарабкаться на стену и даже срезать парочку караульных, но магическая ниточка, протянутая вдоль стены, тренькнула, поднимая тревогу. Когда Лео с Алисией прибежали на место, то на стене уже кипел бой, разведчики сбросили вниз веревочные лестницы, а подошедшие в тишине штурмовики замотали доспехи тряпками чтобы не издавать шума и уже вовсю поднимались над зубцами, перепрыгивая на стену.

Тогда Лео в первый раз понял, что не знает, как именно управлять Алисией, какую команду ей давать. Ранее все было понятно, черно-желтые — враги, серые с красным — свои. Орел — враги, три башни — свои. Сперва он даже растерялся. Но Алисия уверенно перехватила боевой молот старого барона и двинулась вперед, безошибочно вычисляя врагов и опрокидывая их мощными ударами. Глядя ей вслед, он подумал о том, что она — учится. После того боя наемники и солдаты городской стражи окончательно поверили в силу Безымянной, ну еще бы — она прошла вдоль стены как серп самой Мораны — вжжик и все, стена опустела, только на камнях, скользких от крови тела лежат. И даже раненных нет… обычно всегда после боя раненных много, все стонут, кричат, кто-то просто белый лежит, сплошная морока, своих к целителям, врагам — глотку резать… а после нее — тишина. Даже не дернется никто, не захрипит.

Те кто видел как она двигается в бою своими глазами — очень сильно задумались. Некоторые разглядывали доспехи на мертвых воинах противника, вмятые внутрь одним ударом «Сокрушителя» и качали головой, бросая взгляды на Безымянную.

Общее мнение выразил похабник Бринк, который то ли в шутку, то ли всерьез сказал, что такой бабы он в жизни не видывал и с такой как она лучше ни в постели, ни в бою не встречаться. Потому как результат примерно один и тот же будет — лепешка. Правда в первом случае хоть удовольствие получишь перед смертью…

Лео стоял у окна казармы, глядя на пустую улицу внизу. Стекло было грязным, мутным, покрытым изнутри конденсатом, но сквозь него всё равно можно было разглядеть мир снаружи.

Когда-то здесь кипела жизнь — торговцы выкатывали бочки с вином, ремесленники открывали лавки, дети бегали между телег, смеясь и крича. Теперь только ветер гонял по мостовой прошлогоднюю листву и клочки бумаги.

Где-то вдалеке, за крышами домов, виднелись зубцы городской стены. На них — крошечные фигурки дозорных, неподвижные, как игрушечные солдатики. А за стеной, в нескольких милях, дымились костры лагеря короля Арнульфа. Тысячи костров. Тысячи врагов.

Но сегодня было тихо. Как и вчера, как и позавчера.

Враг не штурмовал стены. Не бил из требушетов. Не посылал магов жечь дома огненными шарами. Только изредка — раз в день, а то и реже — к стенам подходили небольшие отряды с лестницами, делали вид, что собираются лезть наверх, выпускали десяток стрел и отступали.

Он не понимал войну. Но даже ему было ясно: такая тишина — хуже, чем штурм. Потому что неизвестность съедала людей изнутри, как ржавчина железо.

— Эй, поварёнок! — раздался за спиной грубый, насмешливый голос. — Ты что, всю ночь у окна простоял? Или просто боишься спать в своей тёплой квартирке рядом со святой девой?

Лео вздрогнул и обернулся.

За длинным деревянным столом, заваленным остатками завтрака — чёрствым хлебом, миской остывшей похлёхи, кувшином разбавленного эля — сидели несколько наёмников из роты. Грюнд Рыжий, здоровенный детина с копной огненных волос и шрамом через всю левую руку, ухмылялся, показывая кривые жёлтые зубы. Рядом с ним — Маркус Вобла, худой и жилистый, с вечно прищуренными глазами и ножом в руках, которым он методично чистил ногти. В углу, на низкой скамье, сидел старый Пауль, бывший сержант городской стражи, которого выгнали за пьянство. Он хмуро жевал хлеб, запивая элем, и не смотрел ни на кого.

— Я… я не спал, — ответил Лео, отходя от окна. — Просто… думал.

— Думал, — передразнил Грюнд, и несколько других наёмников захихикали. — Слышь, Маркус, он думал. Мозгами своими студенческими работал.

Маркус Вобла не поднял глаз от ножа:

— Оставь парня, Грюнд. Он оруженосец. Ему положено думать. За двоих — за себя и за свою госпожу.

Это прозвучало не то насмешливо, не то сочувственно. Лео не мог понять.

Он подошёл к столу, взял миску с похлёбкой — она была жидкой, почти прозрачной, с плавающими кусочками какого-то корнеплода — и сел на край скамьи, подальше от остальных. Есть не хотелось, но надо было. В последние дни он ел мало — то ли от усталости, то ли от постоянного страха, который скручивал желудок в узел.

— Как там твоя госпожа? — спросил Грюнд, отрывая кусок хлеба. — Всё молится?

Лео кивнул, не поднимая глаз:

— Молится.

— Целыми днями?

— Да.

— И ночами тоже?

— И ночами.

— А ты что, рядом сидишь? Караулишь?

— Иногда, — уклончиво ответил Лео. — Когда велит.

— Везёт тебе, поварёнок, — хмыкнул Грюнд. — Живёшь в тёплой квартирке, а не в этой вонючей казарме. Небось и кормят тебя лучше.

— Так же, как всех, — пожал плечами Лео.

На самом деле он почти не ел. Еду приносили, распределение взял на себя Храм, а им с Алисией полагалась тройная порция — одна ему и двойная ей. Он накапливал хлеб и кашу, заворачивал горшок в полотенце и относил домой. Отец теперь вовсе не получал жалования, верфи не работали, работа на укреплениях и в ополчении не оплачивалась, там просто кормили. И кормили скудно, а у него дома два голодных рта, матушка и Мильна. Матушка все еще шила, но кому нужны обновки, если город в осаде и не сегодня — завтра все рухнет? «Три Башни» закрылись как таверна, там теперь пункт раздачи монастырской похлебки, а в верхних комнатах раненные лежат. Потому он и считал своим долгом каждый день своих навещать с горшочком, завернутым в полотенце.

— А она правда никогда не снимает шлем? — спросил кто-то из младших наёмников, сидевших в дальнем конце стола. — Даже когда спит?

— Никогда, — подтвердил Лео.

— А как же она ест?

— Постится.

— А срёт?

— Заткнись, Ганс, — вступился Маркус. — Не твоего ума дело.

— Да ладно, всем интересно! — не унимался Ганс, молодой парень с щербатой улыбкой.

— Она что, святая какая-то? Совсем ничего человеческого?

Лео сжал ложку в руке. Хотел что-то ответить, но не нашёлся.

— Святые тоже люди, — вдруг произнёс старый Пауль, не отрывая взгляда от миски. — И они тоже едят, спят, срут. Просто делают это скромно, без лишнего шума. Не то что ты, Ганс, как откроешь хлебало так сразу дерьмом вонять начинает.

— Ты… чего⁉ — вскинулся было Ганс, но Пауль поднял взгляд и посмотрел на молодого, да так, что тот сел обратно.

— Тебя, сосунок, здесь бы не было. — сказал Пауль спокойно, возвращаясь к своей каше: — если бы не его госпожа. Видел я как Безымянная в строй врагов врубается, только сопли кровавые во все стороны. Умел бы ты так же мечом махать как языком — может быть и мог бы чего сказать. А так… лучше завались. Ты ей должен пятки целовать, что еще живой, а не болтаешься за воротами на кол насаженный. Не знаешь как Арнульф любит после себя лес из кольев оставлять?

— Да я… я ж не…

— Вот и заткнись, если ты «не». — передразнил его Пауль, отодвигая миску.

— Ну да, — кивнул Маркус. — Не наше дело лезть в чужую жизнь. Главное, что она дерётся, как десять мужиков разом. Видел я её в проломе. Такого не забудешь. Одно слово — Паладин. Кого попало в рыцари Святого Ордена не берут, эти ребята с демонами наравне рубились в Третью Демоническую.

— И правда, — согласился Грюнд: — нам бы таких побольше… мы бы даже на стенах не стали бы стоять, просто вышли бы за ворота и вперед… к Арнульфу в шатер. То-то он обосрался бы!

— Ладно, хватит болтать, — проворчал старый Пауль, поднимаясь со скамьи. — Пора на стену. Смена через полчаса.

Наёмники начали подниматься, допивать эль, затягивать ремни на доспехах. Грюнд потянулся, хрустнул суставами, и кивнул Лео:

— Ты куда? На стену с нами или к своей?

— К госпоже, — ответил Лео. — Мне нужно… проверить её доспехи.

— Ага, доспехи, — ухмыльнулся Грюнд. — Ну давай. Передавай ей от нас поклон. И скажи, чтоб она не забывала про нас, простых парней. От меня лично — чтобы в бою не перепутала. А то приголубит своим молотом и все. Моя мамочка меня не дождется.

Лео кивнул и поспешно вышел из казармы. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Он ускорил шаг. Час он пробыл в казарме, как и положено младшему — почистил доспехи и починил кое-что по мелочь — перетянул рукоять меча кожаным шнурком, выправил лезвие на точильном камне, отчистил рыжие пятна ржавчины на топоре… а теперь его ждал урок боя на мечах. Именно боя, а не фехтования. Курт с первого раза объяснил ему разницу, фехтование — это когда дуэль благородных дейнов, все по правилам и один на один. А бой — это когда все вокруг пытаются тебя убить, а ты пытаешь не дать им тебя убить, и по возможности — убить их всех.

— Твою… Безымянную Дейну учить — только портить. — говорил командир: — она и так с молотом ловко управляется. А вот ты меч держишь как селедку. Или палку колбасы. Ты ж теперь у нас официально в «Черных Пиках». А я у себя в отряде такой позор видеть не желаю. Будешь у Бринка учиться, он с мечом обращаться умеет.

Так что после часа в казарме наемников Лео ожидал примерно час мучений и унижений с Бринком, который не обучал его, а просто избивал гибкой деревянной палкой, стараясь попасть как можно больнее. И только потом у него будет время на то, чтобы отнести еду домой и немного поговорить с матушкой и Мильной. Отец конечно же занят, стоят укрепления внутри города на случай, если стены все же не выдержат.

Лео вздохнул и направился за казарму, туда где была тренировочная площадка. Тренировка с Бринком была, как всегда, унизительной и болезненной. Бринк не учил — он избивал. Гибкая деревянная палка свистела в воздухе, оставляя синяки на рёбрах, на плечах, на руках. Лео пытался защищаться, парировать, но Бринк был быстрее, опытнее, злее.

— Ты держишь меч как лопату! — рявкнул Бринк, сбивая клинок из рук Лео очередным ударом: — кисть береги, дурошлеп! Тебе так пальцы поотрубают первым же взмахом!

Лео поднял меч, стиснул зубы, снова встал в стойку. Бринк усмехнулся и снова ударил, единым слитным движением — по запястью, по локтю, по колену. Лео упал, задыхаясь от боли.

— Всё, хватит на сегодня, — бросил Бринк, отходя. — Ты безнадёжен, поварёнок. Но хоть стараешься. Завтра снова. И послезавтра. Пока не научишься хоть как-то держать меч в руке… и за что мне такое наказание…

Лео молча поднялся, подобрал меч, вытер пот со лба. Всё тело болело. Но он не жаловался. Не мог.

Потому что знал: если не научится — умрёт. Рано или поздно.

Он вышел со двора, где проходила тренировка, и медленно побрёл по узким улицам Нижнего города. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тусклые оттенки охры и свинца. Улицы были пусты. Только изредка мелькала фигура — патруль город кой стражи, старуха с вязанкой хвороста, ребёнок, бегущий куда-то по своим делам.

Лео свернул в знакомый переулок и остановился у дома своих родителей. Постоял, собираясь с духом. Потом взвесил в руках свёрнутый узелок — горшок с кашей, завёрнутый в полотенце, ещё тёплый. Половина его пайка и весь паёк Алисии.

Он поднялся по ступеням, постучал.

Дверь открыла мать. Увидев его, лицо её осветилось:

— Лео! Сынок!

— Привет, матушка, — он протянул ей узелок. — Принёс еды.

— Господи, спасибо, — она взяла горшок, развернула полотенце, заглянула внутрь. Глаза её стали влажными. — Ты… ты опять себе ничего не оставил?

— Оставил, матушка. Я уже поел. В казарме.

Она не поверила — он видел это по её глазам — но не стала спорить. Просто обняла его, крепко, отчаянно, и прошептала:

— Спасибо. Спасибо тебе, сынок.

Лео пробыл дома недолго. Мать накормила Мильду — девочка ела жадно, быстро, будто боялась, что еда исчезнет. Отец ещё не вернулся — работал на укреплениях где-то в центре города.

Мильда болтала о чём-то — о соседской кошке, о том, что видела на улице, о слухах про Безымянную Дейну. Лео слушал вполуха, кивал, улыбался через силу.

А потом поднялся, попрощался и ушёл.

Вечерело.

Квартира встретила его тишиной.

Лео закрыл за собой дверь, повернул ключ в замке, прислонился к косяку и выдохнул. Только здесь, в этих двух маленьких комнатах, он мог расслабиться. Перестать притворяться.

Перестать быть солдатом, оруженосцем, «поварёнком».

Просто быть собой.

Он прошёл в дальнюю комнату.

Алисия сидела на краю кровати, неподвижная, в полном доспехе. Серебристая кираса с гравировкой птиц и цветов тускло блестела в свете единственной свечи на столе. Шлем с опущенным забралом. Руки на коленях. Спина прямая.

Как статуя.

Как кукла.

Лео подошёл ближе, присел перед ней на корточки:

— Привет, Алисия. Я вернулся.

Она не ответила. Не шевельнулась.

Он медленно поднял руки, расстегнул застёжки на шлеме, снял его. Зелёные глаза смотрели в пустоту — неподвижные, незрячие, пустые.

Лео осторожно провёл рукой по её щеке. Кожа была прохладной, но не ледяной. Почти как у живой.

— Сегодня Грюнд передавал тебе привет, — тихо сказал он, начиная расстёгивать доспехи. — Сказал, чтобы ты его в бою не перепутала. А то «приголубишь своим молотом, и всё — мама его не дождётся». Знаешь, глядя на Грюнда я бы никогда не подумал что у него мама есть.

Он снял кирасу, наручи, поножи. Аккуратно сложил всё на стул у окна. Потом достал из сундука белое летнее платье с вышитыми васильками по подолу и осторожно, бережно надел его на неё.

Алисия не помогала. Не сопротивлялась. Просто позволяла.

Как всегда.

Лео надел ей на ноги мягкие войлочные тапочки, поправил подол платья, отступил на шаг.

Теперь она выглядела… почти живой. Почти обычной девушкой. Той самой Алисией, которую он помнил. Которую любил.

Он сел рядом с ней на кровать, взял её руку в свою. Холодные пальцы. Неподвижные.

— Бринк сегодня опять меня избил, — прошептал Лео, глядя в окно, где сгущались сумерки. — Говорит, я безнадёжен. Может, он прав. Я никогда не был воином. Я… я просто студент. Поварёнок.

Он замолчал, слушая тишину.

Где-то вдалеке кричала ворона. Скрипнула половица в соседней комнате — наверное, Нокс. Чёрный кот почти переселился сюда, к Алисии. Спал у её ног, когда она лежала. Следил за ней янтарными глазами, будто ждал чего-то.

— Матушка и Мильда передают привет, — продолжил Лео. — Они не знают, что ты здесь. Думают, что ты… что ты Паладин из Ордена. Безымянная Дейна. Что ты спасёшь город.

Только треск свечи и тихое мурлыканье Нокса, устроившегося у изножья кровати.

Лео вздохнул, отпустил её руку, поднялся. Взял гребень со стола и сел позади неё. Начал медленно, аккуратно расчёсывать её волосы — длинные, тёмные, ещё мягкие, словно живые.

— Сегодня на рынке совсем нет хлеба, — тихо говорил он, водя гребнем по прядям. — Цены сумасшедшие. Люди голодают. Но солдат кормят лучше. Мне дают тройной паёк — за себя и за тебя. Я половину отношу домой. Матушка так благодарна… она плачет каждый раз. Мессер сказал что лучше даст десяток своих всадников съесть чем коней забивать.

Он продолжал расчёсывать, продолжал говорить — о мелочах, о пустяках, о том, что видел, слышал, чувствовал.

И вдруг — совсем тихо, почти неслышно — Алисия произнесла:

— Не… перепутаю.

Лео замер.

Сердце пропустило удар.

Он медленно, очень медленно поднял голову, посмотрел на её лицо.

Алисия сидела неподвижно. Глаза всё так же смотрели в пустоту. Губы неподвижны. Но он слышал. Он точно слышал.

— Алисия? — прошептал он, голос дрожал. — Ты… ты меня слышишь?

Пауза.

Долгая, мучительная пауза.

А потом её голова повернулась. Совсем немного. Всего на несколько градусов. Она взглянула на него.

— Не перепутаю.

Глава 18

Глава 18

Шатёр короля Арнульфа стоял на холме, в миле от стен Вардосы, и был виден издалека — большой, чёрный, с золотым двуглавым орлом на вершине шеста. Чёрно-золотые знамёна — цвета его дома, цвета его армии — трепетали на ветру, как крылья хищных птиц, готовых обрушиться на добычу.

Внутри было тепло, почти жарко. В центре стоял массивный дубовый стол, заваленный картами, свитками, письмами. Свечи в тяжёлых подсвечниках отбрасывали колеблющиеся тени на стены из толстого брезента. Пахло воском, чернилами, дымом от жаровни в углу и ещё чем-то — едва уловимым, но постоянным — запахом войны. Кожа, металл, пот, кровь.

Арнульф стоял у стола, склонившись над картой Вардосы.Ему было двадцать восемь лет, и он выглядел моложе — высокий, жилистый, с тёмными волосами, зачёсанными назад, и острым, хищным лицом. Глаза серые, холодные, но живые — в них плескался огонь, который не гас ни днём, ни ночью. На нём был простой чёрный камзол без украшений, подпоясанный широким ремнём с кинжалом. Никаких корон, никаких регалий. Он не нуждался в символах власти. Его власть была в нём самом — в каждом жесте, в каждом слове, в каждом взгляде.

Он водил пальцем по карте, обводя контуры городских стен, башен, ворот. Изучал. Просчитывал.

Вардоса.

Город, который держался уже третью неделю. Город, который должен был пасть за три дня. Город, который стал костью в горле его армии. Но Арнульф не злился. Не торопился. Он просто ждал. Потому что у него был план.

Дверь шатра откинулась, впустив порыв холодного воздуха. Вошёл человек — высокий, широкоплечий, в потёртом доспехе с золотым орлом на груди. Маршал Эрвин фон Штайн, командующий правым флангом армии. Лицо обветренное, изрезанное шрамами, борода седая, глаза усталые.

Он отдал честь, глухо ударив кулаком в грудь, наклонил голову.

— Ваше величество.

Арнульф не поднял головы от карты: — Эрвин. Доклад.

— Потери за вчерашний день — двадцать три человека. Ещё сорок ранены. Противник держится. Стены крепкие. Магия их магов работает исправно. Мы ничего не добились.

Арнульф кивнул, продолжая изучать карту: — Понятно.

Эрвин сделал шаг вперёд, голос его стал жёстче: — Ваше величество, я снова прошу разрешения на полномасштабный штурм. Дайте мне три тысячи человек, осадные башни, тараны — я возьму город за день. Может, за два.

Арнульф наконец поднял глаза. Посмотрел на маршала — долго, спокойно, без эмоций.

— Нет.

— Но…

— Нет, — повторил Арнульф, и в его голосе прозвучала сталь: — Я уже объяснил и не собираюсь повторяться. Мне нужен город. Целый. Живой. Не груда камней и трупов.

— Эрвин стиснул челюсть: — Со всем должным уважением, ваше величество, но мы теряем время, теряем людей. Каждый день осады — это деньги, провизия, раненные и убитые. А главное — Благочестивый не дремлет. Его армия может подойти в любой момент.

— Может, — согласился Арнульф. — Но не подойдёт. Гартман труслив. Он сидит в своём дворце, жрёт жареных лебедей и трахает шлюх. Ему плевать на Вардосу.

— Но если он всё же двинется…

— Тогда встретим его в поле, — Арнульф выпрямился, скрестил руки на груди. — И разобьём. Как разбили под Кальтенбергом. Как разбили у Серых Холмов. Гартман — не полководец. Он толстый, ленивый дурак, который получил трон по случайности.

Эрвин промолчал. Он не любил короля Гартмана — никто в армии его не любил. Однако старый маршал побаивался молодого короля. Арнульф был непредсказуем и резок в суждениях. Жесток. И абсолютно уверен в себе.

— Вардоса падёт, — продолжил Арнульф, возвращаясь к карте. — Скоро. Без штурма. Без крови. Просто… откроет ворота.

Эрвин нахмурился: — Как?

— Это не твоя забота, маршал. — Повисла тишина. Эрвин смотрел на короля, пытаясь понять, что тот задумал. Но Арнульф был непроницаем.

— Свободен, — бросил король, не поднимая глаз. Эрвин снова отдал честь и вышел. Шаги его были тяжёлыми, недовольными. Арнульф проводил его взглядом, потом вздохнул. Старая гвардия. Они не понимают. Думают, что война — это только мечи и кровь. Но война — это ещё и ум. И терпение.

Через несколько минут в шатёр вошли ещё трое. Первым — архимаг Теодорих Чёрный. Высокий, худой, с длинными седыми волосами, седой же бородой и бледным, почти мертвенным лицом. Одет в чёрную рясу с серебряными рунами по краям. Глаза глубоко посаженные, тёмные, холодные. Руки длинные, костлявые, с чернильными пятнами на пальцах. От него веяло чем-то неприятным — старческим запахом вперемешку с табаком и полынью.

Следом — архимагистр Изольда фон Райн. Женщина лет сорока, красивая, строгая, с пепельными волосами, собранными в тугой узел. Одета в серебристое платье с высоким воротом, поверх — короткий плащ, расшитый ледяными кристаллами. Глаза голубые, ледяные, пронзительные. Она двигалась плавно, беззвучно, как кошка. Самая опасная женщина в радиусе десяти тысяч миль, огненный маг Пятого Круга.

И третьим — кардинал Альберт де Монфор. Пожилой мужчина в богатой алой рясе с золотым треугольником Триады на груди. Лицо благообразное, морщинистое, борода аккуратно подстрижена. Глаза умные, внимательные. Он держал в руках деревянный посох с набалдашником в виде ангельского крыла.

Арнульф кивнул им: — Садитесь.

Они расселись вокруг стола. Теодорих — небрежно, откинувшись на спинку стула. Изольда — прямо, с королевской осанкой. Альберт — осторожно, придерживая рясу. Арнульф остался стоять, нарушение правил и приличий, во дворе Гартмана такого бы не допустили. Но Арнульф вел дела по-своему и терпеть не мог пустых формальностей. Кроме того, стоя ему лучше думалось. Он положил ладони на стол, оперся, посмотрел на каждого по очереди.

— Теодорих. Как дела с ритуалом?

Архимаг встал, неторопливо разгладил свою бороду и откашлялся: — Три четверти круга закончено, все кто в состоянии — вливают энергию в каналы. Ещё три дня. Может, четыре. Луна должна войти в правильную фазу. Тогда всё сработает.

— Ты в этом абсолютно уверен?

— Абсолютная уверенность удел невежд, сир, — Теодорих сплёл пальцы на груди: — создание же столь сложного заклинания как «Поцелуй Мораны», да еще такой силы и мощности… это беспрецедентно. Здесь я могу рассуждать скорее о шансах на успех… я уверен в том что заклинание сработает на восемь из десяти. Две десятых… — он разводит руками: — случайности случаются. Однако… в случае если не сработает мы сможем попробовать снова уже через три дня — с измененными параметрами.

Арнульф кивнул: — Хорошо. Я понял. Сколько времени будет у наших солдат если заклинание сработает?

— Примерно два часа крепкого сна или скорее — потери сознания. — отвечает Теодорих и машинальным движением оглаживает бороду: — потом магия отступит и люди проснутся.

— Все?

— Большинство.

Повисла пауза. Арнульф сузил глаза: — Большинство? Поясните, магистр.

Теодорих твердо встретил взгляд молодого короля: — Магия такого масштаба непредсказуема, ваше величество. Старики, больные, дети… некоторые могут не проснуться. Их тела не выдержат. Сердце остановится. Дыхание прекратится… кто-то, например упадет лицом в лужу, кто-то задохнется вываленным языком.

— Сколько?

— Не могу сказать, ваше величество. Может быть десятая часть… хотя это много. Примерно… нет, — архимаг качает головой: — не знаю. Заклинание таких масштабов мы готовим впервые.

— Ваше величество, я… я не совсем понимаю. О каком ритуале идёт речь? Что это за «Поцелуй Мораны»? — вмешивается кардинал Альберт де Монфор.

Теодорих еще раз огладил свою бороду, но не ответил. Молча сел на свое место. Арнульф посмотрел на кардинала — долго, оценивающе.

— Это магия, которая усыпит город, Альберт. Все жители заснут на два часа. Мы войдём без боя. Без разрушений. Без крови. Мне нужна Вардоса. Этот город — ключ к восточным провинциям, Варда — это торговая артерия, единственная река, которая течет с востока на запад, с тихим течением и без порогов, хороша для судоходства. Серебряные рудники, ремесленные производства, гильдии кузнецов и оружейников — все это Вардоса. Мой кузен не понимает, насколько важен этот город.

— Усыпит? Какого рода магия? Школа Духа? Иллюзий? — кардинал хмурит седые брови.

— «Поцелуй Мораны», кардинал, — сказала Изольда, её голос был холодным, как лёд: — уж по названию можно было догадаться. Такая подсказка на виду. Морана… богиня смерти. Ни о чем не говорит?

— Вы хотите сказать, что это некромантия? — вскидывается кардинал.

— Нет, — морщится Теодорих, отрицательно качая головой: — магистр фон Райн как обычно преувеличивает. Скорее это… мгм… пограничная магия. Принципы те же, но объектом воздействия являются живые люди, а не тела. Насколько я понимаю возражения Церкви и Святого Престола относятся к прямому магическому воздействию на мертвых.

— Но положения и анафема Церкви…

— Церковь далеко, — перебил Арнульф. — Святой Престол в Альберио. Патриарх сидит в своём дворце и считает золото. Ему плевать на то, что происходит здесь. Там просто признают победителя. Ведь как-то Святой Престол разрешил Гартману жениться в десятый раз!

Альберт сжал посох, костяшки пальцев побелели: — Ваше величество, я… я лоялен вам до конца. Вы знаете это. Гартман — тиран, продажный, слабый. Он довёл королевство до края пропасти. Вы — наша надежда. Но… но использовать такую магию…

— На войне все средства хороши, — холодно сказал Арнульф: — Мы войдём в город, пока они спят. Возьмём стены, казармы, дворец барона. Когда они проснутся — всё уже будет кончено. Они увидят наши знамёна на башнях и поймут: сопротивление бессмысленно. Альтернатива — сражаться как предлагает Эрвин — разнести стены и город огненными шарами и молниями, ударить ледяными копьями, а потом бросить солдат в штурм. После этого от города останется пепелище. — он покачал головой: — а самый главный капитал Вардосы это не торговый путь и даже не серебряные рудники. Чего будут стоить рудники, если на них некому будет работать? Кто будет спускаться в штольни и извлекать руду? Кто будет топить печи? А? Чего будут стоить производственные цеха, если не будет работников? Квалифицированных мастеров! — молодой король шагнул к своему креслу и извлек из ножен, висящих на нем, свой меч. Полированная сталь блеснула в свете масляных светильников.

— Вот это. — сказал он, держа клинок в руке и давая всем внимательно рассмотреть сверкнувший клинок: — это не просто сталь. Это кованая сварная сталь с присадками, это лучшая сталь королевства. Чтобы выковать такой меч нужна всего неделя. Может меньше. Но для того, чтобы воспитать и выучить мастера, который смог бы выковать такой меч за неделю — нужны десятилетия. Каждый такой человек — и есть настоящее сокровище Вардосы. Взять город штурмом означает погубить десятки, может сотни таких людей. Что останется от города после штурма? Когда он начнет снова приносить прибыль вместо убытков? Когда вырастут новые поколения мастеров? Десятки лет… — он качает головой: — у нас нет этого времени. Вардоса должна приносить мне деньги, оружие и товары сразу же. Немедленно. Иначе вся эта кампания лишь пустая растрата ресурсов.

— Король мудр. — склоняет голову Изольда фон Райн: — я подчиняюсь его воле. Кроме того… Барон Хельмут — умный человек. Он поймёт, что выбора нет. Я уже веду с ним переговоры. Тайно, через посредников. Он колеблется. Но когда увидит, что шансов нет — он примет наши условия. К тому же я веду переговоры и с главами гильдий. Тоже отдельно. Тоже тайно. Старшая Торговая Гильдия уже почти согласна. Они понимают: затяжная осада разорит их. Лучше сдаться сейчас, сохранить товары, дома, жизни. Я обещала им льготы, низкие налоги, защиту.

Арнульф кивнул: — Магистр фон Райн исполняет мою волю. Вардоса мне нужна живой. Мне нужны её серебряные рудники. Её мастерские. И самое главное — её кузницы, её ткачи, её оружейники, её люди. Её торговые пути — на восток, на север, вниз по реке. Её деньги — чтобы кормить армию, строить крепости, готовиться. Мне не нужны трупы и пепел. Это любимое блюдо моего кузена, не мое. — король обводит взглядом присутствующих.

— Вардоса — ключ к восточным землям. Кто контролирует Вардосу — контролирует серебро, торговлю, людей. С Вардосой я смогу финансировать армию. Строить новые крепости на юге. Укреплять границы. Готовиться. — сказал он наконец и сел в свое кресло. Налил сам себе в кубок чистой воды, подняв руку, остановив дернувшегося было солдата, стоящего на страже. Отпил, помолчал, закрыл глаза.

— К чему? — тихо спросил Альберт. Арнульф открыл глаза, нашел его взглядом: — К тому, что грядёт.

Повисла тишина. Теодорих что-то пробормотал себе в бороду, достал лист бумаги и начал что-то лихорадочно писать на нем. Изольда подняла подбородок. Ее лицо оставалось бесстрастным. Альберт сглотнул.

Арнульф продолжил, голос его стал жёстче: — Третья Война с Демонами показала нам неизбежность конфликта. Они вернутся. Рано или поздно. Через десять лет, через двадцать, через пятьдесят. Но вернутся. Портал в Бездну был закрыт, но не уничтожен. Он там. Под печатями. Под магией. Но печати слабеют. Магия истончается. И когда демоны придут снова — а они придут — королевство должно быть готово.

Он ударил кулаком по столу, карты подпрыгнули, Теодорих вздрогнул и выронил свой листок, полез за ним под стол.

— А что мы имеем сейчас? Гартман раздаёт вольности направо и налево! За взятки! Герцог Вальдштейн получил освобождение от призыва за десять тысяч золотых. Граф Ротенберг — право чеканить собственную монету. Барон Кригсхайм — независимость от королевского суда. Каждый играет в свою игру! Копит армии! Интригует! А корона? Корона слабеет! Вольные города не платят налоги! Каждый мелкий феодал вводит свои пошлины на дорогах! Купец везёт товар из Альтенбурга в Нордхайм — платит пошлину десять раз! Десять! Потому что каждый барон, каждый граф хочет свой кусок! Торговля идёт кривыми путями, через горы, через леса, в обход дорог — потому что подорожные пошли стали такими грабительскими, что купцам проще дело с разбойниками иметь!

Он сделал паузу, отдышался: — Королевство разваливается! А Гартман? Он жрёт, пьёт, трахает шлюх и продаёт титулы! Вчера я узнал — он продал баронство какому-то купцу из Вестмарка. Купцу! За двадцать тысяч! Этот человек никогда не держал меч! Не знает, что такое долг, честь, служение! Но теперь он барон! Потому что заплатил!

Изольда тихо заметила: — Он даже не должен был стать королём.

— Его старший брат, Эдмунд, должен был править. Сильный, умный, справедливый. Я помню его. Он был… он был настоящим королём. Но он умер. От чумы. Случайность. Нелепая, жестокая случайность. И трон достался Гартману. Второму сыну. Которого никто не готовил к власти. Которого учили только пировать, охотиться и трахать все что шевелится, жирный, никчемный боров!

Король усмехнулся — горько, зло: — И вот результат. Толстый дурак на троне. Королевство на краю пропасти. А я должен был стоять в стороне? Смотреть, как всё рушится? Как демоны вернутся, а встретить их будет некому, потому что королевство развалится раньше? Это меня обвиняют в измене?

— Нет, — твёрдо сказала Изольда: — Ваше Величество все сделали верно. Вы слишком добры к предателям королевства. Я бы на вашем месте выжгла предательство каленым железом. До седьмого колена.

Арнульф посмотрел на неё — благодарно, почти тепло. Потом отвернулся.

— Я спасу это королевство. — тихо сказал он: — Даже если придётся сломать старый порядок. Даже если придётся стать тираном в глазах тех, кто не видит дальше своего носа. Я создам централизованную власть. Один король. Один закон. Одна армия. Единая экономическая зона — без пошлин, без поборов, без барьеров. Торговля будет свободной. Дороги — безопасными. Города — процветающими. И армия будет сильной. Готовой. Когда демоны вернутся — мы встретим их не толпой разрозненных феодалов, каждый из которых думает только о себе, а единой стеной. Железной. Несокрушимой.

Альберт медленно кивнул: — Я понимаю, ваше величество. И я с вами. Но… но эта магия… «Поцелуй Мораны»… Если люди умрут…

— Умрут, — жёстко сказал Арнульф: — обязательно умрут. По расчетам магистра Теодориха — две тысячи. Может, больше. Но если я не возьму Вардосу без разрушений — умрут десятки тысяч. В затяжной осаде. В голоде. В штурме. А потом — в новых войнах. Потому что, если я проиграю — Гартман останется у власти. И королевство рухнет. И когда демоны придут — некому будет их остановить. И тогда умрут не тысячи. Миллионы.

Он посмотрел на кардинала — прямо, не мигая: — Я жертвую двумя тысячами, чтобы спасти миллионы. И делаю это сознательно. Потому что я — король. И это моя ответственность. Я не имею права быть мягким. Не имею права колебаться. Я должен делать то, что нужно. Даже если это будет стоить мне моей души.

Альберт долго молчал. Потом медленно, тяжело кивнул: — Да будет воля ваша, ваше величество. Триада рассудит нас всех. Но я верю — вы делаете правильно.

Арнульф выдохнул. Повернулся к Теодориху:

— Три дня?

— Три дня, — подтвердил архимаг.

— Хорошо. Готовь ритуал. Изольда, ты ему поможешь.

— Конечно, — кивнула она.

— Изольда, а ты — продолжай переговоры с главами гильдий. Обещай что угодно. Деньги, титулы, льготы, освобождение от налогов на пять лет. Мне нужно, чтобы они открыли ворота изнутри, тогда и ритуал не будет нужен. Или хотя бы задумались об этом… не сопротивлялись так решительно. С паршивой овцы хоть шерсти клок…

— Будет сделано.

— Свободны.

Они поднялись, поклонились и вышли.

Осталась только Изольда. Она задержалась у двери, обернулась назад: — Ваше величество…

Арнульф поднял брови: — Говори.

— Мне доложили… в городе появился странный воин. Женщина. В серебряных доспехах. Дерётся как демон. Сила нечеловеческая. Люди называют её Безымянной. Говорят, что она — паладин из южных орденов.

Арнульф нахмурился: — Паладин? Здесь? Откуда?

— Не знаю. — магистр фон Райн пожимает плечами и ее темно-синяя мантия будто случайно спадает вниз, обнажая плечо: — Она не говорит, не снимает шлем. Появилась внезапно. В первый же большой штурм. Держала пролом в восточной стене в одиночку, пока не подошло подкрепление. Наши люди видели — она убивала одним ударом. Она опасна для нашего плана.

Арнульф подошёл ближе: — Ты думаешь, это правда паладин?

— Не знаю. Ваше Величество принял меня к себе на службу ради того что я знаю. Потому я не буду говорить то, о чем не знаю. Но Паладин Святого Ордена так далеко на север? Очень вряд ли. У них на юге свои войны. Однако если это все же Паладин…

— Договаривай. — приказывает Арнульф.

— Магистр Теодорих неправ. «Поцелуй Мораны» — это чистейшая некромантия, пусть и обращенная против живых. Паладины чувствуют темную магию, могут ее разрушать. Они… поразительно эффективны в рассеивании ритуалов и заклятий. Это… трудно объяснить Ваше Величество.

— А ты попробуй.

— Наверное… наверное это можно описать как «камень-ножницы-бумага». Светлая магия всегда бьет темную. Темная — бьет стихийные техники. В стихиях Вода гасит Огонь, а Огонь…

— Ладно, я понял. — поднимает ладонь Арнульф: — Паладин она или нет — не важно. Если она угроза ритуалу — устрани. Пошли лучших. Пусть выманят её из города. Или подберутся ночью. Или отравят. Мне всё равно как. Главное — чтобы через три дня её не было. Сделаешь?

Изольда склонила голову: — Я приложу усилия, Ваше Величество. И еще…

— Да?

— Вам… необязательно коротать ночи в одиночестве. У меня тоже… весьма комфортабельный шатер… — прошептала она и вышла, откинув полог.

Арнульф остался один. Он подошёл к столу, сел, откинулся на спинку стула. Закрыл глаза, потёр переносицу. Паладин. Чёрт. Еще и Изольда со своими попытками пробраться к нему в постель… конечно же для того, чтобы закрепить свое положение. Отказывать в резкой форме нельзя, она все же маг Пятого Круга, если такая затаит обиду — будет плохо. Он вздохнул и потер лоб. Взглянул на стол. На столе лежало письмо. Запечатанное красным воском с гербом — золотой короной и скрещёнными мечами. Герб Гартмана. Доставили сегодня.

Арнульф взял письмо, сломал печать, развернул.

Почерк был крупным, небрежным, местами расплывшимся — видимо, Гартман писал пьяным.

'Кузен.

Хватит этой детской игры. Ты не выиграешь. У меня армия больше. Денег больше. Союзников больше. Ты — мелкий бунтарь, который возомнил себя героем.

Сдайся. Сейчас. Пока не поздно. Я помилую тебя за твою измену, я же добрый король. Дам земли на севере, титул герцога, место при дворе. Сможешь жить спокойно, богато, в почёте. Даже найду тебе хорошую невесту — может, одну из дочерей Вальдштейна. С приданым.

Продолжишь эту глупость — умрёшь. Как предатель. Как мятежник. Под пытками. Твоя голова будет гнить на пике у ворот столицы. А твоё имя станет проклятием. Детей будут пугать: «Вот придёт Арнульф Предатель и заберёт тебя!»

Выбор за тобой, кузен. Но выбирай быстро. Моё терпение не бесконечно.

Гартман IV, король Латераны, Защитник Веры, Повелитель Семи Земель, Хранитель Престола'.

Арнульф медленно, очень медленно скомкал письмо.

Потом швырнул его в жаровню.

Бумага вспыхнула, почернела, превратилась в пепел.

Он смотрел на огонь. Языки пламени лизали угли. Дым поднимался к потолку шатра, расползался, исчез.

«Помилую тебя за твою измену».

Слова Гартмана эхом отдавались в голове.

«Помилую».

Арнульф сжал кулаки. Как будто он имеет право прощать. И вдруг — как удар — нахлынули воспоминания. Большой зал. Пир. Ему тринадцать лет. Столы ломятся от еды. Жареные лебеди, кабаны, горы фруктов, реки вина. Музыканты играют. Придворные смеются, танцуют. Всё сияет, всё блестит.

Гартман сидит на высоком кресле — уже тогда толстый, красный, пьяный. Рядом — какая-то девка с огромной грудью, он лапает её прямо за столом, и ему плевать, что все видят.

Арнульф стоит в стороне. Младший кузен. В чёрном камзоле, слишком большом — донашивает за старшим братом. Худой, неловкий, не знает, куда деть руки. Гартман замечает его. Глаза пьяные, блестящие.

«Эй! Эй, Арни! Иди сюда!»

Арнульф замирает. Не хочет. Но отказать нельзя. Гартман — наследник престола, обаятельный, веселый, популярный.

Он подходит.

«Поближе, поближе, не бойся!» — Гартман хохочет, хлопает по столу.

Арнульф подходит ближе.

«Принеси мне вина! Кубок там, видишь? Давай, живее!»

Арнульф стоит, не понимая. Он не слуга. Он принц. Пусть младший, но принц.

«Ты глухой⁈ — Гартман орёт, заливаясь смехом. — Вина! Принеси!»

Зал затихает. Все смотрят.

Арнульф медленно идёт к столу, берёт тяжёлый серебряный кубок, несёт Гартману.

«Вот так, молодец! Видите, какой послушный!» — Гартман забирает кубок, отпивает, потом вдруг — резко — выливает остаток на голову Арнульфу. Холодное, липкое вино стекает по лицу, по шее, пропитывает одежду.

«Эй, Арни! Маленький принц! Вот тебе корона!» Зал взрывается хохотом. Придворные, рыцари, дамы — все. Смеются. Показывают пальцами. Арнульф стоит. Весь в вине. Красный от унижения. Руки дрожат. Хочет ударить. Хочет схватить нож со стола и воткнуть Гартману в толстую шею. Но не может.

«Что встал? Иди, иди, вытрись где-нибудь!» — Гартман махает рукой, уже потеряв интерес, тянется к девке. Арнульф уходит. Медленно. Под смех, под шёпот, под взгляды.

И клянётся. Клянётся, что когда-нибудь…

Арнульф резко открыл глаза, осознал, что сжимает подлокотники кресла так сильно, что дерево скрипит. Нет, думает он, не из-за этого. Не из-за вина на голове я воюю.

Но воспоминания не останавливались.

Другая комната. Маленькая. Душная. Пахнет болезнью и чем-то горьким — травами, которые уже не помогают. Мать лежит на постели — бледная, худая, почти прозрачная. Кожа натянута на кости. Дышит тяжело, с хрипом. Глаза ввалились.

Ему шестнадцать. Он стоит рядом, держит её за руку. Холодную. Слабую.

«Арни… — шепчет она. — Сынок…»

«Я здесь, мама. Я здесь».

«Не плачь… всё будет хорошо…»

Но он знает — не будет. Лекарство дорогое. Целитель лучший в королевстве — служит только королевской семье. Нужно разрешение. Нужны деньги.

Он идёт к Гартману. Кабинет. Роскошный, с гобеленами, коврами, золочёной мебелью. Пахнет духами и вином. Гартман сидит за столом, листает какие-то бумаги. Рядом стоит кубок — снова вино. Всегда вино.

«Дорогой кузен… — Арнульф стоит в дверях, сжимает шляпу в руках. — Мне нужна помощь».

Гартман не поднимает глаз.

«Слушаю».

«Моя мать… она умирает. Болезнь. Лёгкие. Целитель говорит — есть лекарство, но оно дорогое. И нужен лучший целитель. Тот, что при дворе».

Гартман листает бумаги.

«Ага».

«Пожалуйста, кузен. Дай разрешение. Пришли целителя. Или хотя бы дай денег на лекарство. Я верну. Клянусь. Найду способ. Но сейчас… у меня нет столько».

Гартман наконец поднимает глаза — мутные, скучающие.

«Сколько?»

«Тысяча золотых».

Гартман присвистывает.

«Тысяча. За одно лекарство».

«Оно редкое. Из южных земель. Его…»

«Слушай, Арни, — Гартман откидывается на спинку кресла. — У меня дел полно. Война на севере. Нужно снарядить армию. Казна трещит по швам. Не до твоей матушки, понимаешь?»

«Но… но ты же король! У тебя есть деньги!»

«Есть. И я их трачу на важные вещи. На армию. На дороги. На…»

«Ты вчера купил трёх новых лошадей для охоты! Я видел!»

Гартман хмурится.

«Лошади — это важно. Охота — это политика. Там я встречаюсь с союзниками, веду переговоры. А твоя мать… — он машет рукой. — Она уже старая. Пусть Триада решает».

«Ей сорок два года!»

«Ну и что? Люди умирают. Это жизнь. Смирись».

Арнульф чувствует, как внутри всё сжимается.

«Пожалуйста, — шепчет он. — Я на коленях встану. Умоляю. Она моя мать. Единственная. Пожалуйста».

Гартман смотрит на него — долго. Потом вздыхает.

«Слушай, Арни. Я понимаю, тебе тяжело. Но у меня правда нет денег. Война дорогая. Если бы мог — помог. Но не могу. Извини».

Он снова берётся за бумаги.

«Свободен».

Арнульф стоит. Не может поверить.

«Кузен…»

«Я сказал — свободен, — Гартман не смотрит на него. — Закрой дверь, когда будешь выходить».

Мать умерла через неделю. Тихо. Ночью. Он держал её за руку.

Последнее, что она сказала: — «Не злись на него, Арни… он просто… такой…»

На похороны высокородный кузен не явился. Прислал письмо:

«Искренне скорблю о твоей утрате, кузен. Увы, дела государственные не позволили мне присутствовать. Прими мои соболезнования».

Дела государственные. В тот день Гартман был на пиру. Арнульф видел его — через окно дворца — толстого, пьяного, смеющегося, танцующего с какой-то шлюхой.

Арнульф сжал зубы так сильно, что заболела челюсть.

Нет. Не из-за матери.

Я не из-за неё воюю.

Но воспоминания не отпускали.

Письмо.

Ему двадцать два года.

Он сидит в своих скромных покоях — три комнаты в дальнем крыле дворца, куда никто не заходит.

На столе — письмо. Запечатанное чёрным воском.

Руки дрожат, когда он разворачивает.

'Милорд.

С глубоким прискорбием сообщаю, что ваш отец, достопочтенный граф Арман фон Райхен, пал смертью храбрых под стенами Кальтенберга.

Мы держали крепость три дня. Враг наседал. Мы ждали подкрепления, которое обещал его величество король Гартман. Гонцы уезжали, возвращались с заверениями: «Войска выступят завтра. Ждите».

Мы ждали.

Никто не пришёл.

На третий день стены пали. Ваш отец возглавил последнюю контратаку. Сражался до конца. Убил семерых, прежде чем пал сам. Прошу простить меня за то, что не смог защитить его. Он был великим человеком. Лучшим командиром, которого я знал.

Вечная ему память.

Капитан Бернард Штольц'.

Арнульф читает. Перечитывает.

Не верит.

«Войска выступят завтра. Ждите».

Но не выступили.

Он идёт к Гартману.

На этот раз не просит. Врывается.

«Ты обещал! — кричит он. — Ты обещал прислать подкрепление!»

Гартман сидит в своём кабинете, всё такой же — толстый, пьяный. На этот раз с двумя девками на коленях.

«Обещал, — соглашается он равнодушно. — Но не вышло».

«Не вышло⁈ Мой отец мёртв! Из-за тебя!»

«Не из-за меня, — Гартман отодвигает девок, встаёт. — Из-за врагов. Я не виноват, что он не смог удержать крепость».

«Он держался три дня! Ждал тебя! Ты обещал!»

«Ну, — Гартман пожимает плечами. — Я собирался. Но тут другие дела подвалили. Мятеж в Вестмарке. Нужно было туда войска перебросить. Не до Кальтенберга было».

«Другие дела⁈ Отец умер!»

«Жаль, — Гартман зевает. — Он был хорошим человеком. Верным. Но война — это война. Люди умирают. Смирись, кузен».

Смирись.

Смирись.

Смирись.

Арнульф открыл глаза.

Не заметил, что закрыл.

Руки дрожали. Он сжал их в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, выступила кровь.

Нет.

Я не из-за этого воюю.

Не из-за вина.

Не из-за матери.

Не из-за отца.

Но вспомнил ещё.

Элизабет. Светлые волосы, смех, похожий на звон колокольчиков. Единственная, кто смотрела на него не с жалостью, а с восхищением. «Ты будешь великим, Арни. Я знаю».

Гартман увидел её на балу. Захотел. Взял. Через месяц бросил.

Она ушла в монастырь. Через год повесилась.

Дядя Рейнхард. Которого Гартман обвинил в измене — ложно, чтобы забрать земли. Казнён. Голова на пике.

Младший брат Конрад. Которого насильно отправили в монастырь — «чтобы не мешался, не претендовал».

Десятки маленьких унижений.

Насмешек.

Пренебрежения.

«Маленький Арни. Бедный Арни. Никчёмный Арни. Думает, что он принц. А он никто».

Арнульф резко встал, прошёлся по шатру.

Хватит.

Хватит вспоминать.

Я воюю не из-за этого.

Он остановился, сжал кулаки.

Я воюю, потому что он разрушает королевство.

Потому что он продажен.

Потому что он не готовит страну к войне с демонами.

Потому что он слаб, жесток к невинным и мягок к виновным.

Потому что…

Он осёкся. Я — оправдываюсь? Зачем? Перед кем? Даже если бы я просто хотел отомстил — кто мне возразит? Идите к черту, я имею право мстить! Имею право! Я хочу посмотреть ему в лицо, когда он поймет, что я одержал вверх, хочу припомнить ему все, хочу видеть как он умоляет о милосердии, потому что милосердия во моем сердце нет. Хочу, чтобы он знал что был никчемным правителем, ужасным мужем и отцом, отвратительным кузеном… и еще — не умел воевать. Так что даже если я хочу отомстить… я имею на это право.

Он выдохнул. Успокоился. Не только месть и несколько месть. Будущее государства стоит на кону. А то что при этом получится и уничтожить толстого борова Гартмана — приятное дополнение.

Арнульф развернулся. Вернулся к столу. Сел. Взял перо. Обмакнул в чернильницу. Начал писать приказы.

Разведке: Выяснить, кто такая «Безымянная». Откуда. Кто её союзники.

Теодориху: Ускорить подготовку ритуала. Если можно раньше трёх дней — сделать.

Изольде: Продолжить переговоры с главами гильдий. Пообещать что угодно.

Эрвину: Готовить штурмовые отряды. На случай, если ритуал не сработает.

Он писал быстро, чётко, без ошибок.

Как всегда.

Как человек, который знает, что делает.

Как король.

Снаружи ветер трепал знамёна.

Чёрно-золотые.

Цвета нового мира.

Или старой мести.

Он закончил последний приказ, отложил перо.

«Я помилую тебя»

Ты не помилуешь меня, кузен. И я тебя — тоже.

Глава 19

Глава 19

Вардоса просыпалась неохотно, с натужным скрипом старых тяжёлых ставень и тяжёлыми вздохами каменных улиц. Было ощущение, будто и сам город устал ждать — устал быть крепостью, устал держать лицо для вражеских разведчиков за дальними холмами. Проснуться полностью он не мог: ночь отступила лишь для вида, оставив за собой слежавшийся туман и остывший воздух внутри стен.

На крепостных башнях часовые начали гасить масляные светильники, в свете занимающейся зари уже был виден лагерь врага, еще одна ночь прожита, враг не пытался прокрасться ночью к стенам города, слава Архангелу и Пресвятой Триаде.

Город ещё не шумел — он как будто прислушивался. К далёким выкрикам за стенами: где-то у южных ворот мужской голос прорывался сквозь стражу — ругательства, мольба, усталый плач ребёнка, который цеплялся за фартук матери и просил пить. На площади у центрального колодца, в утренней тени толпились первые старики и женщины с вёдрами, старый пёс тёрся у ног магистратского писаря: прежний пёс, прежний писарь, но разговор у них — новый, настороженный, о войне и осаде о том, хватит ли сил дотянуть до зимы и о том, что сделает молодой король с городом, буде не удастся его удержать.

Запахи тоже были другие. В прошлой жизни, совсем недавно, на рассвете город пах хлебом, горячей овсяной кашей, сладким ароматом манили булочные, теплой карамелью тянуло от маленьких домиков, где делали леденцы, из таверн и открытых лавок где продавали готовую еду — пахло жаренным мясом и травами. Теперь же ничего этого не было, и если где-то и раздавался запах съестного, так только на монастырском дворе где монахи готовили благословенную похлебку. На всех ее конечно не хватало, да и порции были небольшие, однако никто не жаловался, молча протягивали миску, скороговоркой благодарили Триаду и Святой Престол и быстро уходили в сторону. Святые отцы и так раздавали еду бесплатно, чего от них еще требовать? Разве что помолиться о том, чтобы войска под стенами да на холмах растворились в воздухе, городские двери наконец открылись и город вернулся к своей прежней жизни…

Остатки тумана уже сбивались к городской стене, когда к колодцу начали стекаться новые люди. Здесь, около каменной кружевной ограды, было всегда чуть прохладнее и тише: из глубокой шахты тянуло сыростью. Вардоса хоть и стояла на берегу реки, понимала: вода из колодца и вода из реки — это две разные воды. Воду из реки старались не пить. Вода из колодца была чистой и свежей, в то время как вода из Варды не отличалась ни тем, ни другим, да и люди Арнульфа стояли и выше и ниже по течению… мало ли что в воду бросали, давеча вон покойник проплыл, а сколько в реке на дне лежит?

Первой к колодцу стояла старая трактирщица Хильда, с ведром, перевязанным тремя ремнями: привычным движением она встала чуть сбоку, чтобы солнце не било в глаза, и поставила одну руку на бедро, выжидая. За ней — молодая ремесленница с двумя оцарапанными мальчишками, юркими, как крысы, без обуви. Мальчишки тут же начали пререкаться, кому держать второе ведро, а кто должен стоять в очереди «по заслуге».

— Молчите, — бросила им мать — так, будто больше и не было у неё слов.

К полудюжине душ прибился медник с печальной физиономией, сухощавый, в простом зипуне, рядом с ним стояла его дочка, тоже держала в руке пустое деревянное ведро.

Вслед за ним стояла худая девушка, почти еще девочка из семьи тех, кто бежал от армии Арнульфа, сжигающей деревни на своем пути. Она склонила голову вниз, погрузившись в свои мысли и лицо у нее было мрачнее тучи.

* * *

Чахотка. Все говорят — была бы у них сало, жирное молоко, тёплая курица, крепкий бульон — отец, может, и выкарабкался бы. Но где взять то молоко, если от прежнего скотного двора остался только запах на ладонях? На рынок мама ходить не может, детвору к чужому дыму даже близко не пускают, а лекарства в аптеке стоят столько, сколько никто из беженцев даже во сне не держал в руках.

Лекарь советовала бульон да масло, дешёвое пивко и горячее молоко с яйцом. А ещё — зелье яснотки или корень серой руты. Но где взять деньги на такое? Все что они смогли унести с собой было уже потрачено, цены на продукты в осажденном городе взлетели до небес.

Потому работа в казарме наёмников казалась ей удачей, почти милостью. Пусть приходится начищать сапоги или стирать пропотевшие рубахи. Пусть воняет мужским духом и табачным дымом, и руки ломит от холодной воды. Зато хотя бы миску каши выдают вечером, бывает — и косточку мясную кидали на кухне, если кухарка была в настроении. Наёмники смеялись, помыкали такими девками, шлепали по заду, да так, что она порой равновесие теряла, или игриво щипали за бока, оставляя синяки на коже. А этот отвратительный Бринк пару дней назад прижал ее к стенке в темном углу, воняя запахом чеснока и дешевого винища изо рта

— Два серебрушки. — сказал он, приблизив свое лицо к ней вплотную: — закроемся в кладовке — задерешь юбчонку по-быстрому… чего ты ломаешься? Никто и не узнает.

Тогда она вырвалась и убежала, но… но мысли такие лезли в голову все назойливее. Серебро — вот оно могло бы обернуться и куском сала для отца, и травой для зелья, и нормальным хлебом, а не этими остатками с солдатского стола. Но пока ещё стыд перевешивал. Она не побирушка, не падшая женщина, не блудница чтобы отдаваться за серебро… хотя когда она слышала надрывный кашель отца, который на глазах истаивал словно свечка, видела его бледное лицо…

В тот вечер на дворе пахло холодной золой и дымом. Она впервые за долгое время вымылась, согрела воду на кухне, укрылась за казармами, наконец смыла с себя многодневную грязь и пыль.

После этого — собралась идти домой, но возле кухни к ней подошла женщина. Молодая, с гладкой кожей на ладонях и прямой спиной. Уже по одному этому она поняла, что не из простых. Правда одежда — простая, но слишком чистая для бедняка. Да и руки — без мозолей, ногти аккуратные. Это если кто благородный так и не взглянет, потому что одета просто, а кто из бедноты — сразу поймет, что непростая.

— Ты в казармах наемников убираешься? — спросила женщина, снова убеждая Ярину в том, что она не из простого люда — потому как вот так по-хозяйски только такие и говорят. Те, кто ровня — сперва поздоровались бы, спросили имя, сами сказали бы пару слов, а уж потом к делу. А эта — сразу быка за рога. И чего ей нужно? Ярина торопится, скоро кухня закроется, ей нужно свои объедки получить и домой, к отцу бежать.

— Да, дейна. — наклоняет голову она. Пусть эта странная женщина и одета как простолюдинка, но таковой не является, она же видит. Зачем ей лишние неприятности? Лучше уж на всякий случай поклониться. Если и ошиблась — ничего страшного, голова от лишнего поклона не отвалится.

— Тебе деньги нужны? — в руке у женщины взблескивает золотая монета и Ярина замирает на месте. Золотой⁈ Целый золотой? Но… за что? Как она может заработать столько денег? Разве что…

— Извините, дейна, но я не из таких. — Ярина пытается говорить твердо, хотя коленки у нее начинают дрожать. Золотой! Это же… сотня серебряных монет! На такие деньги можно и мяса купить и суп сварить и лекарства отцу… и даже на чистую рубашку хватит. И еще останется. Много останется. Золотой… однако вот так взять и согласиться? За что такая женщина может золотой отдать? Душу продать? Или…

— Да не бойся, дурочка. — в голосе не было ни насмешки, ни угрозы: только спокойная уверенность: — никому твоя душа не сдалась. Нужно достать немного волос или расчёску Безымянной Дейны. Знаешь такую?

Ярина кивнула — кто же ее не знает. Безымянная Дейна, Паладин Ордена Южного Креста, героиня города, про нее только ленивый не судачил. Невероятной силы женщина, говорят, что обет принесла, отреклась от имени, от облика своего и даже от речи человеческой, до тех пор пока Враг Рода Человеческого не побежден. На стене бьется как демон какой-то, наемники в казармах и те ее уважают, уважают и побаиваются, даже этот отвратительный Бринк.

— Много людей ей зла желают. — продолжает женщина: — а ведь без нее город не выстоит. Я ей амулет на защиту от темных чар хочу сделать. Чтобы никто ее заколдовать не смог. У Арнульфа слышала — Архимаги есть. Она нас защищает, нужно чтобы и мы ее защитили. Достанешь — заплачу золотой.

Ярина чуть не выронила ведро из ослабевших рук— во рту стало сухо, как от соли. Золотой… Сало… луковица! Она могла бы сварить настоящий крепкий суп для отца… и не один. Им на месяцы хватит, даже если цены снова вырастут. Надо будет сейчас скупить запасы… муки, например и сала. Крупы. Можно и дом снять, хватит в палатке жить… отец же мерзнет по ночам.

— Один золотой? — переспросила робко.

— Один золотой. — кивнула женщина: — ну так что? Сделаешь или мне к другим обратиться?

— Да! Конечно! Сделаю… — торопливо выпалила Ярина. В голове промелькнули сомнения — если этой женщине так были нужны волосы Безымянной, так подошла бы к ней сама и попросила бы… может не у нее, та не разговаривает, так у ее оруженосца, тот постоянно в казарме ошивается. Уж у него-то можно было бы спросить. И вообще, что за амулет такой, куда волосы нужно вкладывать и уж больно похоже на чернокнижие…

Но все эти мысли вытеснил страх. Страх того, что эта странная женщина вдруг передумает. Что она действительно пойдет и спросит у оруженосца или у кого другого, а ведь она уже придумала что купит на эти деньги, как сварит крепкий бульон для отца и порадует его вкусной едой, достанет лекарства и снимет теплую комнату в городе.

Узнать, где живёт Безымянная, оказалось неожиданно легко — оказывается у нее была квартира совсем рядом с казармой.

Вечером, набравшись смелости, она постучала в дверь, всем видом изображая смирение и усталость.

— Могу убрать за малое вознаграждение… полы, кладовки, кухню… Прошу, — проговорила она, опустив взгляд, едва только дверь открылась.

На пороге стоял тот самый оруженосец Безымянной, который служил ее голосом. Он быстро окинул ее взглядом и кивнул.

— Хорошо. — сказал он: — много не заплачу, но если так нуждаешься… десять медных монет и… половина буханки. Только наверх не ходи, там Безымянная Дейна отдыхает… я там сам убираюсь. — он отступил, впуская ее внутрь.

Дом, в котором поселились паладин и её оруженосец, был чист, но суров — узкие окна в свете фонарей, потрескавшийся камень у порога. Внутри пахло свежей стиркой, травами и тем особым, напряжённым уютом, который бывает в жилище людей, привыкших к войне: всё по месту, ни одной лишней вещи.

Ярина сняла башмаки и по привычке спрятала руки под подол. Она никогда не позволяла себе разглядывать чужие дома — стыдно: но сейчас старалась запомнить всё сразу. Хозяин протянул ей половину пшеничной буханки, кивнул на ведро с водой и указал, где взять тряпку.

— За кухней последи, ложки мой аккуратно, — сказал он. — Смотри, ничего не трогай на круглом столе у стены, там лечебники и бумаги.

Она молча кивнула, стараясь не глядеть ему в глаза — все же было стыдно. За что? Она и сама толком не знала.

Работа шла мелкими шагами: вытирала грязь у входа, стирала засохшие пятна у очага, не торопясь — чтобы изучить, где можно прокрасться к заветному. Несколько раз Лео (теперь она знала его имя) переглядывался с ней, потом совсем ушёл в свои хлопоты: слышно было, как наверху что-то шуршит и глухо стучит — наверное, Безымянная.

Вдруг взгляд Ярины зацепился за маленькую плетёную корзинку у окна в боковой комнате — ту, что служила прихожей-гардеробной. В ней лежало несколько вещей: запасная рукавица, защёлка для плаща, небольшой брусок мыла, и… простая деревянная расчёска. Она была чуть треснувшая, зубцы в ней — редкие, широкие, а на двух из них, будто в насмешку судьбе, запутались тончайшие волоски: рыжие, как дерево в утреннем свете, а в одном — даже золотистая искорка.

Ярина замерла, чувствуя, как сердце колотится в груди. Тряпка в руке стала липкой и тяжелой — ни поднять, ни уронить.

Под шум воды на кухне она аккуратно, кончиками пальцев вытащила расческу, и быстро — очень быстро — спрятала ее на теле, за пазухой… сердце билось отчаянно, она даже испугалась что оруженосец услышит. Потом протерла пыль у лавки, смахнула пот и с трудом заставила себя продолжать, будто ничего не произошло.

Работа закончилась быстрее, чем надеялась. Лео протянул ей плату — несколько монеток и хлеб.

— Прости, что мало, — сказал он устало. — Просто тут все на счету.

— Спасибо, дейн оруженосец,— кивнула Ярина, — для нас любая работа — большое дело…

Когда вышла на улицу, в рукавах её таилась тяжесть — и от заветного, и от страха. Еще пять шагов, еще одна улица — и она шла уже быстрой походкой, в сторону рынка, где поджидала та женщина с гладкими ладонями, неторопливая, как хищник у волчьей ямы.

Обмен прошёл без слов — просто маленький свёрток, быстрый взгляд украдкой.

— Всё… — тихо прошептала Ярина, протягивая женщине прядь волос, — только не говорите никому, что это была я…

— Будешь тише воды — кто же узнает? — женщина улыбнулась в пол-оборота. — Город маленький, но доброе дело не забудут. Вот твоя награда, — она протянула ей золотой. Ярина торопливо спрятала монету за пазуху. Женщина исчезла в переулке. Ярина же стояла посреди переулков с деньгами, хлебом и надеждой — впервые за многие месяцы. Еда, лекарство, крыша над головой, теплый очаг и одеяла… она должна быть счастлива. Только почему ей было так стыдно?

Девушка вздохнула, помотала головой, выгоняя лишние мысли и заторопилась домой. Ей еще нужно купить лекарства.

* * *

Алисия сидела на низкой табуретке у окна, прямая, неподвижная, как каменное изваяние. Руки лежали на коленях — ладони вверх, пальцы расслаблены. Глаза открыты, смотрят в стену. Не мигают.

Лео стоял позади, осторожно расчёсывая её волосы. Огненно-рыжие пряди, тяжёлые и густые, спадали до середины спины, путаясь в местах, где их прижимал шлем. Он работал медленно, терпеливо, распутывая каждый узелок, стараясь не дёргать.

— Знаешь, старая расчёска пропала, — сказал он, проводя новым гребнем по её волосам. — Не знаю куда. Может, Нокс утащил, этот разбойник. Пришлось купить новую. Торговка на рынке драла как за золото — десять медяков! За деревянную расчёску! Но что делать, нужна была.

Алисия не ответила. Не повернула головы. Даже не моргнула.

Лео вздохнул и продолжил расчёсывать.

— Сегодня на стене было тихо. Арнульф, похоже, решил передохнуть. Наёмники играли в кости весь день, Бринк проиграл половину жалованья и теперь ходит мрачнее тучи. — Он усмехнулся. — Герхард опять торговал яблоками. Я всё думаю, откуда он их берёт. Может, правда в подвале выращивает?

Молчание.

Лео привык. Он говорил не потому, что ждал ответа. Он говорил, чтобы она знала: она не одна. Чтобы хоть какой-то голос пробивался сквозь пустоту, в которой она застряла.

— Я купил хлеба. Свежего. И немного сыра. Завтра попробуем, ладно?

Он отложил расчёску, осторожно собрал волосы в мягкую косу, завязал кожаным шнурком. Потом обошёл её, присел на корточки, чтобы заглянуть в лицо.

Она смотрела сквозь него. Глаза пустые, как у куклы.

Лео сглотнул комок в горле.

— Ты всё ещё там? — прошептал он. — Где-то внутри?

Ничего.

Он вздохнул, поднялся, хотел отойти — и тут в комнату бесшумно прошмыгнул Нокс. Чёрный кот, наглый и вальяжный, как любой кот который нашел себе дом. Он прошёлся по полу, обнюхал край стола, потом запрыгнул Алисии на колени и уселся, свернувшись калачиком.

Лео замер, наблюдая.

Алисия не пошевелилась. Просто сидела, глядя в стену.

Нокс зевнул, потянулся, устроился поудобнее.

И тут Алисия… опустила голову.

Медленно. Очень медленно. Словно каждое движение давалось ей с невероятным усилием.

Она посмотрела на кота.

Лео перестал дышать.

Её правая рука — та, что лежала неподвижно на колене, — медленно поднялась. Пальцы дрогнули, замерли в воздухе. Потом опустились на чёрную шерсть.

Она погладила кота. Один раз. Медленно. Неуверенно.

Нокс замурлыкал.

И Алисия прошептала — хрипло, ломано, едва слышно:

— Мягкий.

Лео замер. Мир вокруг сжался до одного слова, до одного мгновения.

Она говорила. Сама. Без команды.

Он опустился на колени рядом с ней, не в силах оторвать взгляда.

— Алисия? — прошептал он, боясь спугнуть.

Она не ответила. Но её рука продолжала гладить кота — медленно, осторожно, словно она заново училась чувствовать.

Лео почувствовал, как горло сжимается, как глаза щиплет. Он зажмурился, сделал глубокий вдох, потом снова посмотрел на неё.

— Ты здесь, — прошептал он хрипло. — Ты всё ещё здесь.

Алисия не повернулась к нему. Но её губы — едва заметно — дрогнули, словно она пыталась улыбнуться, но забыла как.

Лео осторожно накрыл её свободную руку своей.

— Ты все еще здесь — сказал он твёрдо, сквозь комок в горле. — Ты не тело. Ты живая. Ты человек. Ты — Алисия.

Она не ответила. Но её пальцы — те, что лежали под его ладонью, — едва заметно дрогнули.

Нокс мурлыкал, свернувшись калачиком у неё на коленях, а Лео сидел рядом, держа её за руку, и впервые за долгое время позволил себе поверить:

Она вернётся.

Может быть, не сразу. Может быть, не полностью.

Но она вернётся.

Потому что она всё ещё была здесь. Где-то глубоко внутри, за стеной мрака и пустоты, она всё ещё боролась.

И он будет ждать. Сколько, сколько потребуется.

* * *

Шатёр стоял в стороне от лагеря, там, где никто не ходил без приглашения. Внутри пахло воском, сушёной полынью и чем-то металлическим — будто кровь смешали с золой. Два фонаря горели неярко, отбрасывая мягкие тени на плотные стены из тёмной ткани. Здесь было тихо. Слишком тихо — словно сам воздух боялся дышать.

Посреди шатра, на расстеленном ковре, был начертан круг. Аккуратный, выведенный с почти болезненной точностью: внешний контур — из жёлтой соли, внутренний — из истолчённых корней и синей глины. Между ними вились руны, плавные и старые, какие редко встретишь в современных учебниках. Рауль сразу узнал школу — круг слежения, классика Искорены. Ничего опасного.

У края круга, на небольшом серебряном блюде, лежали несколько тонких волосков — огненно-рыжих, почти неестественно ярких, словно выхваченных из самого пламени. Они светились в полумраке шатра, притягивая взгляд.

— Присаживайся, — сказала Изольда, указывая на край круга.

Она стояла напротив, чуть сбоку от света, и выглядела безупречно. Никакой усталости, никаких следов бессонницы — кожа свежая, осанка прямая. Тёмные волосы, почти чёрные, были аккуратно уложены в строгий узел на затылке. Ни единой лишней пряди. Строгий тёмный костюм подчёркивал её фигуру, а взгляд — спокойный, уверенный — не оставлял сомнений: перед ним маг Пятого Уровня. Одна из лучших.

Рауль почувствовал, как сердце забилось чуть быстрее. Он всегда испытывал смешанное чувство, когда оказывался рядом с Изольдой — восхищение, благоговение и лёгкую неловкость. Она была не просто сильной. Она была красивой. И недосягаемой. Но сегодня она пригласила именно его. Это что-то значило.

— Это новый ритуал? — небрежно спросил он, опускаясь на колени у края круга. Голос звучал чуть бодрее, чем обычно. Он хотел показать, что готов, что способен, что она не ошиблась, выбрав его.

— Круг слежения, — кивнула Изольда. — Нам нужно держать Безымянную в поле зрения. Её маршруты, её действия, её окружение.

Она указала на рыжие волосы на блюде.

— Разведчики добыли её волосы. С ними круг замкнётся идеально — связь будет прямой, устойчивой. Классический метод, но усиленный. Проблема в том, что мои запасы на исходе. Последние ритуалы выжгли почти всё.

Рауль кивнул, стараясь не показывать, как его распирает гордость. Изольда доверяет ему. Изольда нуждается в его помощи. Он не станет задавать лишних вопросов — только дилетанты вечно переспрашивают. Он покажет, что у него достаточно силы, что он полезен.

— Хочешь, чтобы я подпитал круг? — уточнил он, и в голосе прозвучала готовность.

— Да. У тебя достаточно развиты каналы для насыщения такого круга. Наверное, даже больше, чем у меня. Это удивительно, ведь у тебя Третий Круг…

— Что сказать. У меня всегда было больше силы и энергии чем у остальных, — сказал Рауль, стараясь не расплыться в улыбке. Она его похвалила! Сама Изольда фон Райн, магистр, Архимаг Пятого Круга! Огненная Принцесса!

Он закатал рукава и вытянул ладони над кругом. Магия потекла легко — серебристая нить, тонкая и послушная, скользнула в руны. Рауль не скупился. Он хотел, чтобы Изольда увидела: он не слабак, не середнячок. Он достоин её внимания.

Круг ожил. Линии вспыхнули бледно-голубым, побежали по контуру, заполняя узоры один за другим.

И тут, под первым слоем, начало проступать что-то ещё.

Сначала Рауль не понял. Просто тени, игра света. Но потом — чётче, резче — под жёлтой солью и синими рунами начали светиться другие знаки. Старше. Темнее. Плотнее. Они шли не по школе Искорены. Они шли по школе Мортис Аллигатум — «Связывание Смерти».

Рауль замер. Его пальцы задрожали. Сердце ухнуло вниз.

— Это… это не круг слежения, — прошептал он, глядя вниз. Голос сорвался. — магистр? Что это?

Она не ответила сразу. Просто стояла, неподвижная, и смотрела на него сверху вниз — спокойно, почти отстранённо. Как смотрят на инструмент, который выполнил свою функцию.

— Ты прав, — сказала она наконец. — Это не круг слежения.

Рауль попытался отдёрнуть руки, но не смог. Его ладони будто приросли к воздуху. Магия, которую он влил в круг — вся, не жалея, стараясь впечатлить — теперь держала его, как цепь.

— Это круг Мортем Веттис. «Любящая Смерть», — продолжила Изольда ровным, почти безразличным тоном. — Он не убивает тело. Он стирает имя. Растворяет душу. Превращает человека в топливо для проклятия.

Рауль побледнел. Его дыхание участилось. В груди вспыхнула горькая, обжигающая боль — не физическая. Хуже. Боль осознания.

Он был дураком. Он так хотел произвести впечатление, так старался показать себя, что даже не задал ни одного вопроса. Не усомнился. Не проверил. Просто влил всё, что мог — лишь бы она заметила, лишь бы оценила.

— Ты… ты использовала меня, — выдавил он хрипло.

Изольда присела на корточки у края круга, почти на одном уровне с ним. Её лицо было абсолютно спокойным — не злым, не торжествующим. Просто… пустым.

— Не принимай это на свой счёт, — сказала она тихо. — Малефика требует равного обмена, Рауль. Равное за равное. Если результат проклятия — смерть, то кто-то должен умереть. Это не месть. Это просто… правила. Проклятие такого уровня действует мгновенно, Рауль. Ты умрешь тут, а одновременно в городе умрет Безымянная.

Её голос не дрожал. Не повышался. Просто — констатировал факты.

— Ты подходишь идеально, — продолжила она. — Опытный маг, зрелый возраст, достаточно силы. Не слишком ценный, чтобы его искали. Не слишком слабый, чтобы ритуал провалился. И главное — ты сам дал мне всё, что нужно. Без сопротивления. Без вопросов.

Рауль почувствовал, как горечь разливается по венам. Он хотел ей понравиться. Он хотел быть полезным. А она просто… использовала это.

— Ты… знала, — прошептал он. — Ты знала, что я не стану спрашивать.

Изольда слегка наклонила голову, словно изучая его реакцию.

— Конечно, — сказала она просто. — Ты всегда старался произвести впечатление. Это делало тебя предсказуемым.

Рауль попытался что-то сказать, но горло перехватило. Руны под его ладонями светились всё ярче, а второй круг — настоящий — начал затягивать его силу, его волю, его память.

— Все думают, что я исповедую Школу Огня, — Изольда встала, отряхивая подол. — на самом деле мой Пятый Круг — это малефика. Чернокнижие. Я специалист по проклятиям, милый Рауль. Ты же знаешь, что чернокнижники не пользуются популярностью у черни.

Её тёмные волосы не сдвинулись ни на миллиметр.

— Спасибо за твою службу, — сказала она. Вежливо. Мягко.

Круг вспыхнул багровым. Рауль закричал — но звук не вырвался наружу. Его тело начало таять, превращаясь в дым, в пепел, в чистую магическую энергию.

В последние мгновения, когда всё уже уходило, он успел подумать: Какой же я был дурак.

Огненно-рыжие волосы на блюде вспыхнули на мгновение — и погасли, оставив после себя тонкую нить света, соединяющую круг с чем-то далёким, невидимым. Связь установлена.

Когда всё закончилось, в круге не осталось ничего. Только слабый запах гари и едва заметный отпечаток ладоней на ковре.

Изольда выпрямилась, поправила складку на рукаве. Поджала губы, глядя на пепел и отпечатки ладоней. Безымянная умерла. В этот самый момент. Это проклятие — величайшее из тех что она могла создать. «Мортем Веттис»… теперь у нее не будет сил ни на что другое, теперь она будет восстанавливаться в течении долгих месяцев. Но она выполнила приказание своего короля, избавилась от Безымянной, которая могла все испортить.

Изольда вздохнула и вышла из своего шатра, пошатываясь и приложив руку к голове — откат не заставил себя ждать… ей нужно подышать свежим воздухом.

Внутри шатра, в тишине и полумраке, ещё долго мерцали руны Мортем Веттис — проклятие, запущенное в мир. Проклятие, нацеленное на Безымянную. Надпись на мертвом языке гласила «смерть за смерть».

Равное за равное.

* * *

Где-то далеко в городе громко чихнула Алисия. Кот, лежащий у нее на коленях, встрепенулся, поднял голову, посмотрел на нее. Она продолжила гладить его. Кот снова опустил голову ей на колени, закрыл глаза и замурлыкал. Старый черный кот совершенно точно знал одну истину — что мертво — умереть не может.

Глава 20

Глава 19

Элеонора Шварц, магистр Школы Огня Третьего Круга, старший преподаватель Академии Магии Вардосы — открыла глаза и уставилась в потолок. Голова болела привычной тупой болью, ломило в висках, сосущая пустота под ложечкой — обычные синдромы перенапряжения каналов управления магической энергией.

Она повернула голову. Свет луны пробивался сквозь легкие шторы, закрывавшие узкое окно башни. Ночь ещё не кончилась. Город спал.

Надо бы выпить зелье, подумала она. Элеонора медленно села, стараясь двигаться осторожно, чтобы не разбудить Мессера. Тот лежал на боку, укрытый одеялом до пояса, одна рука закинута за голову. Дышал ровно, глубоко. Спал крепко — как спят те, кто привык засыпать где угодно и просыпаться в любой момент.

Элеонора посмотрела на него — на широкие плечи, шрам через левую лопатку, старая рана от копья, тёмные волосы, растрёпанные после ночи. В лунном свете он казался моложе своих лет. Был таким… безмятежным и расслабленным.

Она позволила себе улыбнуться. Они не строили иллюзий. Оба знали правила: война, осада, смерть вокруг, завтра может и не наступить. Никаких обещаний, никаких клятв, никаких «навсегда». Просто тепло, близость, утешение в холодной, жестокой реальности.

Он приходил к ней по ночам, когда смена на стене заканчивалась. Она впускала его без слов. Они пили вино (пока оно ещё было), разговаривали, смеялись. Потом — постель, тепло, забвение.

Утром он уходил. Она не останавливала.

Так было проще. Для обоих.

Элеонора осторожно встала, стараясь не скрипнуть половицей, вставила ноги в мягкие тапочки, обитые мехом какого-то восточного пушного зверька, накинула теплый халат. Мессер не проснулся. Она подошла к столу, плеснула водой в таз, умылась. Холодная вода обожгла лицо, но помогла прогнать остатки сна. Она подошла к столу, щелчком пальцев зажгла небольшой огонек. Все-таки магистр Школы Огня, зажигать масляные светильники было бы… несолидно. Морщась от боли в голове — перебрала стеклянные пузырьки, валящиеся в беспорядке на поверхности стола… жемчужно-белая колбочка с притертой пробкой, настойка белого ивового корня, обезболивающее, чтобы голова перестала раскалываться на части. И темно-синий пузырек с эссенцией звездоцвета — для восстановления маны. Отложила в сторону, открыла пробку у колбы с настойкой и выпила. Прислушалась к себе. Боль уйдет. Не сразу, но уйдет. Эта боль — последствие истощения своих каналов, день вышел тяжелым, слишком много огня она выдала на стене… кроме того она постоянно поддерживала на себе этот щит…

Она подняла руку к шее, коснулась кристалла. Оберег Ясного Разума, который она купила сразу после того случая в столице. Он был тёплым. Почти горячим. Слабое голубое свечение пульсировало под её пальцами — ровно, мерно, как сердцебиение. Ментальный щит. Постоянно активный, постоянно жадно поедающий ману. И если ты истратилась на огненный шары по наступающим войскам — напоминающий о себе головной болью, усталостью, тошнотой. По-хорошему ей стоило бы перестать подпитывать кристалл своей маной, дать себе время чтобы восстановиться, но… она не могла.

Постоянный ментальный щит… звучит как паранойя. Слишком много энергии впустую. Она была бы намного эффективнее как маг, у нее было бы больше энергии, в ее заклинаниях — больше жара, мощи, убойной силы… но она не могла заставить себя снять этот щит.

Элеонора сжала кристалл в ладони.

— Никогда больше, — прошептала она хрипло. — Никто и никогда больше не залезет мне в голову.

За спиной Мессер пошевелился, что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Элеонора посмотрела на него через плечо, отметила, что командир кавалерийской роты головорезов «Алые Клинки» во сне выглядит донельзя милым. Вздохнула, отпустила кристалл. Подошла к окну, посмотрела на спящий город. Открыла пузырек с эссенцией звездоцвета, выпила, поморщилась от горького привкуса. Выдохнула, поставила пустой пузырек на подоконник. Минута-две и ей станет легче, боль пройдет, мана вновь наполнит ее каналы, это ее ошибка, слишком много затрат маны днем, а вечером она уснула, не выпив зелья, вот ее и «пересушило». Хорошо, что проснулась, а то есть некоторые маги, которые не чувствуют истощения каналов… если такое тебя накроет ночью, то можно из строя на пару месяцев выйти, а то и вовсе — откатиться в прогрессе на круг.

Она посмотрела в окно, сперва — вверх, на полную луну в небе. Потом — вниз, на город. Вардоса лежала в темноте, тихая, затаившаяся. На стенах горели редкие факелы. За стенами, в лагере Арнульфа, тоже было темно. Мерцали в ночи сторожевые костры и факелы. Она перевела взгляд на участок стены, где сегодня днем они отбили атаку наступающих воинов. Вспомнила как некоторые даже сумели перебраться через зубцы на стене. Вспомнила как на стене появилась Безымянная, смазанная тень в серебристых доспехах и с боевым молотом в руках. Страшные, глухие удары. Звон стали о сталь, искры во все стороны. Минута, может две — и на стене больше нет черно-желтых, они сброшены вниз, они отступают.

Элеонора прижала пальцы к вискам. Боль пульсировала в голове. Надо отвлечься, подумала она, нельзя фокусироваться на боли, будет еще хуже. Лучше подумать о Безымянной, например. О ее загадке. Слишком много странностей в этой девушке. Слишком много вопросов. Официально она была паладином Ордена Южного Креста, принёсшей обет молчания. Но Элеонора была не дурой. Она читала отчёты, слушала слухи, наблюдала.

И кое-что знала.

О том, что перед самой осадой умерла Алисия, дочь главы Малой Торговой Гильдии — она знала лучше прочих, в конце концов Алисия была ее ученицей. Одной из лучших. Подающая надежды, всегда готовая впитывать новые знания, всегда встречающая людей с улыбкой, дружелюбная и светлая как утреннее солнышко. Она всегда была центром притяжения для других студентов, казалось, что все ее любили. Элеонора поморщилась вновь, но не от боли в висках, а от воспоминаний о первом штурме, когда погибли пятеро ее студентов. Могла ли она что-то изменить? Наверное могла. Если совсем честно, то смерть ее учеников в бою — ее личный провал как наставника. Она уже участвовала в войнах, магикус Третьего Круга, Школа Огня — такие нарасхват. Она видела лица умирающих людей — и тех, кто стоял на ее стороне и тех, кто был против. Как и Мессер она понимала жестокую реальность о том, что на войне люди умирают. Не те кто этого заслуживает и даже не те, кто не умеет сражаться. На войне умирают все. Молодые, старые, умелые и неумехи, мужчины и женщины. Все, кому не повезло оказаться не в том месте не в то время.

Она помотала головой, отгоняя воспоминания. Безымянная — подумала она, никакая она не Безымянная. Мало кто видел ее так близко, но Элеонора стояла рядом с ней на стене, а потому заметила выбивающиеся из-под шлема огненно-рыжие волосы. Кроме того, этот парнишка рядом с ней, якобы оруженосец, это же Леонард Штилл, тоже один из бывших учеников Академии, ушедший прямо перед осадой. Совпадение? Уже два совпадения. Даже три. Умирает Алисия Линдберг, говорят, что покончила с собой из-за беременности. Это раз. До этого Леонард Штилл уходит из Академии. Два. И наконец три — появляется Безымянная. Молодая, с огненно-рыжими волосами. Она подозревала: Безымянная — это Алисия. Поднятая из мёртвых. Некромантия.

Элеонора знала теорию. Поднятые мертвецы — это пустые оболочки, управляемые волей некроманта. Они не чувствуют боли, не устают, не спят. Выполняют команды механически, без эмоций, без воли.

Безымянная подходила под описание. Почти.

Но было одно «но».

Элеонора чувствовала в ней жизнь. Слабую искорку, тлеющую, как угли под пеплом. Но живую. Она специально сблизилась с Безымянной и ее «оруженосцем» — чтобы подтвердить или опровергнуть свои подозрения. А в результате — запуталась еще больше. Ведь поднятые мертвецы себя так не ведут. Они не кивают. Не гладят кошек. Не фокусируют взгляд на людях, пусть и на мгновение.

Безымянная делала всё это. Редко. Но делала.

И это не укладывалось в теорию. Элеонора перебрала десятки вариантов. Может, проклятие? Может, ментальная магия? Может, какой-то гибрид некромантии и чего-то ещё?

Она не знала.

Но хотела узнать.

Потому и ходила на стену. Потому и заходила в гости к Лео. Наблюдала, спрашивала, изучала.

И молчала. Она никому не рассказывала о своих подозрениях. Ни Мессеру, ни капитану стражи, ни магистрату. Потому что городу нужна была Безымянная и подозрения в некромантии могли бы сломать веру горожан и защитников города. Однако это не значит, что она будет молчать вечно. Алисия Линдберг была ее ученицей и если ее подозрения верны, то она сделает все что нужно чтобы некромант понес ответственность за осквернение тела. За то, что посмел потревожить покой ушедшей.

За спиной послышался шорох. Элеонора обернулась. Мессер сел на кровати, потянулся, зевнул. Посмотрел на неё сонными глазами и почесал подбородок, где курчавилась небольшая бородка.

— Не спится?

Элеонора улыбнулась ему: — Голова болит. Перенапряглась вчера на стене. Ну и… щит.

Мессер кивнул. Он знал о щите. Не спрашивал почему — просто принимал как факт. Наверное, подозревал что-то, но не лез в душу. Она не лезла к нему в душу, не спрашивала почему он боится тесных коридоров и замкнутых пространств, а он — не лез к ней. Простые и понятные правила, установленные без слов двумя людьми, которые повидали жизнь и знают почем фунт лиха. Может быть так. А может быть — они просто слишком хорошо понимают друг друга. Если она хотела бы узнать — она могла бы предположить почему славный капитан Мессер, командир роты лихих головорезов так боится оказаться в тесном помещении. Шрамы на его запястьях… следы от металла. То, как он щурится порой на свет… люди, которые побывали в каменных мешках ведут себя так же. И он… он тоже мог бы сказать почему она так боится магии Мораны, ментальной магии. В отличие от кандалов эта магия не оставляет следов на запястьях, только в душе…

— Ложись. Ещё пара часов до рассвета. — голос Мессера. Тихий, успокаивающий.

— Не усну. Слишком много мыслей. — ответила она. Мессер встал, накинул штаны, подошёл к ней. Обнял сзади, положил подбородок ей на макушку.

— О чём думаешь? — спросил он тихим голосом. Элеонора помолчала. Повела плечом, прижимаясь к нему.

— Ни о чем. — соврала она. Разговаривать не хотелось. Хотелось помолчать.

— Мы выстоим, — сказал Мессер уверенно: — припасов хватает, стены крепки, а эта Безымянная Дейна наводит на солдат врага ужас. Я уверен, что Освальд фон Эйхенвальд уже идет к нам на помощь. Гартман Благочестивый может быть не такой уж и военный гений как Арнульф, но уж в интригах двора он как рыба в воде, оставить Вардосу на растерзание Арнульфа значит дать ему преимущество. И даже если сам Гартман этого не понимает, то Освальд понимает точно, а род Эйхенвальд сейчас очень влиятелен в столице. Третья ударная армия идет сюда, я уверен. Может даже завтра на горизонте появятся алые стяги с серебряной мантикорой, и тяжелая кавалерия пойдет в атаку громовой поступью от которой дрожит земля… ты когда-нибудь видела атаку тяжелой рыцарской конницы? Какая красота! Какое вдохновение!

Элеонора вздохнула и опустила голову ему на плечо.

— Видела. — сказала она: — ужасающее зрелище.

— Ужасающее? Ты все еще злишься на Снежка за то, что он слегка укусил тебя за твою прекрасную попу? Любой бы не устоял перед…

— Я видела тяжелую кавалерию в атаке. Ужасающее зрелище. — тихо повторила она: — может быть если ты в этот момент сидишь в седле это не так… но когда ты стоишь на расчерченном магическом круге, откуда не можешь сойти, а на тебя несется сотня «Крылатых»…

— Ну если смотреть с этой точки зрения… — Мессер зарывается лицом в ее волосы: — все время забываю с какой многоопытной женщиной имею дело. Магистр Третьего Круга. Профессор. Благородная дейна фон Шварц. Ветеран битвы при Кресси и Солано.

— Ты ведь тоже там был.

— Потому и забываю. Подумать только, если бы я тогда бросил свою сотню и поскакал прямо наперерез через поля и фашины щитоносцев — я бы застал одну совсем молодую магичку в ее круге…

— Нас охраняли… тебя бы не подпустили… — прошептала она, чувствуя его мягкие губы у себя на шее: — что ты делаешь…

— Я бы уговорил. Сказал, что ты моя возлюбленная. — прошептал он: — мы с тобой тогда были такими молодыми.

— И такими глупыми… что ты делаешь…

— А на что это похоже, моя дейна? Я собираюсь соблазнить магистра Третьего Круга.

— У тебя это ужасно получается… мммм… и разве тебе не пора уже на твою глупую стену?

— Это и твоя глупая стена… кроме того у меня есть пять минут и…

— Все, иди уже… а то я тебя сейчас не отпущу. — говорит она, отталкивая его от себя: — ступай. Ты же капитан «Алых Клинков», как на тебя будут смотреть подчиненные, если ты будешь опаздывать на ночную смену?

— Эх. Проклятая война. — он пожимает плечами, отступает и собирает свою одежду, раскиданную по полу: — ужасная штука. Я даже не могу обнять любимую женщину.

— У тебя в каждом кабаке любимая женщина, кобель.

— Неправда. — Мессер натягивает свой камзол и привешивает сбоку меч: — например в том кабаке через дорогу пока нет. Досадное упущение. Как только он откроется после осады — обязательно нужно туда зайти. Исправить оплошность.

— Ступай уже. Береги мой город. — она толкает его в плечо.

* * *

Элеонора вышла из башни, прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Утренний воздух был свеж и холоден — осень уверенно вступала в свои права, и по ночам уже подмораживало. Она поправила плащ на плечах, взяла посох крепче и двинулась вниз по узкой винтовой лестнице.

Город просыпался.

На улицах появлялись первые люди — торговцы тащили к рынку свои скудные товары, женщины шли к колодцу с вёдрами, дети высовывались из окон, ещё сонные, но уже любопытные. Запахи утра смешивались в единый букет: дым из очагов, затхлость переполненных улиц, слабый аромат монастырской похлёбки, которую раздавали у ворот обители.

Элеонора шла быстро, держа посох перед собой. Её тёмный костюм выделялся среди серых и коричневых одежд горожан — строгий, почти чёрный, с серебряными застёжками и рунами, вышитыми на манжетах. На боку — кожаная сумка с флаконами зелий и амулетами. На шее — кристалл щита, тихо пульсирующий голубым светом под воротником.

Она чувствовала взгляды. Люди узнавали её — магистр Элеонора Шварц, Школа Огня, защитница города. Кто-то кланялся, кто-то просто отводил глаза. Она отвечала коротким кивком, не останавливаясь. Свернула к стене, у подножия одной из башен стояла группа молодых магов, пятеро или шестеро, в простых одеждах, с посохами в руках. Они перешёптывались, нервничали.

Увидев её, выпрямились.

— Магистр! Доброе утро! — хором.

Элеонора остановилась, окинула их взглядом. Петер — худощавый парень с нервным тиком в уголке глаза. Грета — полноватая девушка с серьёзным лицом. Йоханн — самый младший, шестнадцать лет, руки дрожат. Ещё двое — Франц и Лиза, тихие, испуганные.

— Доброе, — сказала Элеонора. — Как вы? Готовы к сегодняшней смене?

Петер шагнул вперёд, старался держаться уверенно:

— Готовы, магистр. Мы… мы не подведём.

Элеонора смотрела на него несколько секунд. Видела, как он старается не показать страха. Видела, как дрожат пальцы на посохе.

— Слушай меня, Петер, — сказала она тихо, но твёрдо. — И все вы — слушайте.

Она подошла ближе, чтобы её слышали только они.

— Если враг полезет через стену — вы не геройствуете. Отходите назад. Бьёте издалека. Если кто-то прорвётся близко — отступаете в ближайшую башню. Вы не пехота, не штурмовики и не пикинеры. Ваше дело — бить издалека. Поняли?

Все кивнули.

Элеонора перевела взгляд на Йоханна. Мальчишка стоял, сжав посох так, что костяшки пальцев побелели. Руки дрожали — мелко, но заметно.

— Йоханн, — позвала она.

Он вздрогнул, поднял глаза:

— Да, магистр?

— Ты боишься?

Йоханн замер. Открыл рот, закрыл. Потом, с трудом, кивнул:

— Да, магистр.

— Хорошо. Страх — это нормально. Глупцы не боятся. Умные боятся, но делают что нужно. Понял?

Йоханн выдохнул, словно сбросил груз:

— Понял.

Элеонора сжала его плечо, отпустила.

— Идите. И берегите себя. Все.

Они кивнули, разошлись. Элеонора смотрела им вслед. Как там сказал Мессер ночью перед сменой? Проклятая война.

Она пошла дальше, к своему месту на стене, мимо казармы наемников. Небольшой двор перед конюшнями, мощённый камнем, окружённый невысокой стеной. Лошади стояли в стойлах — холёные, несмотря на осаду, в красных попонах с чёрной каймой. Пахло конским потом, кожей, маслом для сбруи. На стене висело знамя роты: алый плащ и скрещенные сабли на чёрном фоне.

У входа в казарму стояли четверо всадников.

Элеонора остановилась, оглядела их.

«Алые Клинки».

Лёгкая кавалерия. Не тяжёлые рыцари в железных доспехах, медленные и неповоротливые, а быстрые налётчики, лихие, дерзкие, смертельно опасные в атаке. Головорезы Мессера.

Один высокий, стройный, как тростник. Лет тридцать пять. Лицо узкое, аристократичное, выбритое до синевы — ни единого волоска, кожа гладкая, будто фарфоровая. Тонкие усы, закрученные вверх воском, чёрные, блестящие. Волосы тёмные, гладко зачёсаны назад и собраны в короткий хвост на затылке.

Доспех лёгкий, чёрная кожа, начищенная до блеска, с металлическими пластинами на груди и плечах. Пластины — воронёная сталь. На груди — эмблема роты, скрещенные клинки.

Плащ алый, как кровь, длинный, до колен, подкладка чёрная. Застёжка — серебряная, в виде двух скрещенных клинков. Плащ развевался на лёгком ветру несмотря на то, что человек стоял неподвижно.

На голове — широкополая шляпа, чёрная, с загнутыми краями. И на шляпе — ярко-красное перо, длинное, изогнутое. Перо лейтенанта.

На боку — легкий кавалерийский палаш. Рукоять обмотана красной кожей, эфес — простой, но прочный. Ножны — чёрные, с серебряными наконечниками.

Сапоги высокие, кожаные, до колен, начищенные до зеркального блеска.

Он стоял прямо, руки за спиной, подбородок чуть приподнят. Держался с достоинством, но без высокомерия.

Второй — молодой, лет двадцати. Рыжеволосый, веснушчатый. Лицо открытое, улыбчивое, выбритое — хотя щетина уже пробивалась (молодой, растёт быстро). Волосы рыжие, курчавые, выбивались из-под шляпы.

Доспех такой же — чёрная кожа, металлические пластины. Но чуть потёртый на локтях и коленях. Плащ алый, но края заношены, видно, что стирали много раз.

На шляпе — белое перо. Перо младшего офицера.

Палаш на боку, кинжал в ножнах за поясом.

Третий — рядовой, старый солдат.

Среднего роста, коренастый. Лет сорок или больше. Лицо обветренное, грубое, со шрамами — один через бровь, другой на щеке. Выбрит, но небрежно — пропустил пару мест под подбородком. Усов нет (рядовым не положено).

Доспех старый, потёртый, но крепкий. Пластины заменены несколько раз, видно по разнице в оттенках стали. Плащ залатан в нескольких местах — аккуратно, но заметно.

На шляпе — чёрное перо. Рядовой.

Вместо палаша за пояс заткнут топорик на длинной рукоятке, перемотанной кожаным ремнем и потертой от многолетнего использования. Он стоял молча, руки скрещены на груди, лицо непроницаемо.

Четвёртый — рядовой, молодой.

Лет двадцать, худощавый. Лицо мальчишеское, безусое. Выбрит идеально — старался, чтобы угодить старшим. Волосы светлые, коротко острижены.

Доспех новый — кожа ещё не потёрлась, пластины блестят. Плащ не заношен, края ровные. Все четверо выглядели необычным ярким пятном на серости осажденного города. Несмотря на осаду, несмотря на голод, несмотря на грязь и кровь вокруг — они были идеально чисты. Доспехи начищены. Плащи постираны (или хотя бы вытряхнуты). Сапоги блестят. Лица выбриты до синевы.

Элеонора слышала ходившую в городе поговорку о том, что кавалерист «Алых Клинков» — слегка пьян и до синевы выбрит, а тяжёлый пехотинец Бранибора — слегка выбрит и до синевы пьян.

Лейтенант первым заметил её.

Он выпрямился ещё больше (если это было возможно), снял шляпу с красным пером и низко поклонился — галантно, как на балу, а не в осаждённом городе.

— Магистр Шварц! Какая честь! Доброе утро!

Остальные тоже сняли шляпы, поклонились — каждый по-своему. Корнет — с широкой улыбкой. Старый солдат — коротко, сухо. Молодой — нервно, старательно.

Элеонора кивнула:

— Доброе утро, дейны.

Лейтенант приложил шляпу к груди, говорил мягко, предупредительно:

— Позвольте представиться — лейтенант Рудольф фон Кестен, к вашим услугам. — Он кивнул на остальных. — Корнет Максимилиан фон Эрлих. Рядовые Густав и Франц.

Элеонора кивнула каждому.

— Знакома с вашей ротой, лейтенант. «Алые Клинки» — хорошая репутация.

Рудольф улыбнулся — тепло, но сдержанно:

— Мы стараемся её поддерживать, магистр.

Он сделал паузу, потом добавил:

— Капитан Мессер велел передать — сегодня днём военный совет. В полдень, у магистрата.

Элеонора кивнула:

— Спасибо, лейтенант. Передайте капитану — буду.

Рудольф улыбнулся шире — с лёгким, едва заметным намёком:

— Передам с радостью, хотя, полагаю, капитан и сам вам об этом скажет. Он всегда находит время для важных дел.

Элеонора усмехнулась:

— Лейтенант, вы слишком прозрачны.

Рудольф положил руку на сердце, изобразил на лице деланное раскаяние:

— Виноват, магистр. Но разве можно упрекнуть меня за то, что я восхищаюсь вкусом нашего капитана?

— Лейтенант, вы смущаете благородную дейну фон Шварц! — отметил товарищ Рудольфа, молодой Максимилиан.

Элеонора рассмеялась — негромко, но искренне:

— Не смущает. Я привыкла к вашей роте, господа.

Густав, старый солдат, заговорил — голос низкий, хрипловатый:

— Магистр, позвольте заметить — вчера на стене вы были великолепны. Огненный вал, который вы обрушили на врага… они бежали, как крысы с тонущего корабля.

Элеонора кивнула:

— Спасибо, Густав. Но это была не я одна. Студенты тоже держались молодцами.

Рудольф покачал головой:

— Тем не менее, именно ваш огонь переломил ход боя. Позвольте от лица всей роты выразить благодарность.

Элеонора смотрела на них — на их чистые лица, начищенные доспехи, гордые взгляды.

Но видела и другое.

Они были худыми. Глаза запавшие. Скулы выступают. Руки жилистые — мышцы есть, но мало жира. Плащи чистые, но заплатанные. Сапоги начищены, но стоптанные. Ремни доспехов затянуты туже, чем должны быть — потому что талии стали уже.

Они голодали. Как все в городе. Но держались. Не показывали.

Элеонора спросила тихо:

— Как с припасами, лейтенант?

Рудольф не стал врать:

— Скудно, магистр. Как у всех. Но мы держимся.

— Лошадям хватает?

Рудольф помолчал, потом:

— Едва. Мы урезали свой паёк, чтобы кормить коней. Без них мы не кавалеристы.

Элеонора кивнула. Понимала. Для кавалерии лошади — всё. Без коня кавалерист — просто пехотинец с саблей.

— Если будет совсем туго — дайте знать. Может, что-то найдём.

Рудольф поклонился:

— Благодарю, магистр. Но мы справимся. «Алые Клинки» всегда справляются.

— Всегда слегка пьяные и до синевы выбриты, а? — усмехается она. Гордость легкой кавалерии — это их жизнь, нужно уважать этих людей.

— Слегка пьян — это нормальное состояние кавалериста. Трезвый кавалерист — опасен для себя и окружающих. — кивает Рудольф.

Все засмеялись — даже молодой Франц, который до этого молчал.

Элеонора улыбнулась. Ей нравились «Алые Клинки». Лихие, но не наглые. Гордые, но не высокомерные. Галантные, но не пошлые.

И преданные своему капитану.

Она видела это в их глазах, когда они говорили о Мессере. Видела уважение, почти преклонение. Никто не мог держать этих высокомерных разбойников в узде, только он.

«Что он им говорит? Или дело не в словах?»

Рудольф надел шляпу, поклонился снова:

— Не смеем больше задерживать, магистр. Позвольте откланяться.

Элеонора кивнула:

— Идите, господа. И берегите себя.

Все поклонились, надели шляпы. Перья на шляпах качнулись — красное, белое, два чёрных.

Элеонора пошла дальше, к стене. Поднялась на стену по узкой каменной лестнице. Ноги гудели — ночь была короткой, сил мало. Но она шла. Наверху — ветер, холодный, пахнущий рекой и дымом. Стражники сменялись, наёмники стояли у башен.

Элеонора огляделась. И увидела её. На дальнем участке стены, около угловой башни, стояла фигура, неподвижная как статуя. Безымянная.

Элеонора не подошла. Только смотрела издалека. Серебристый доспех, потрёпанный, помятый, со следами ударов. Наплечники, наручи, поножи — всё на месте, но видно, что доспех повидал битвы. На груди — вмятина от удара молота. На левом наплечнике — глубокая царапина от меча. Шлем надет. Закрытый, с узкой прорезью для глаз, лица не видно.

Плащ серый, потрёпанный, но чистый. Развевается на ветру.

Боевой молот упирается тяжелым бойком в камень у ног, ладони сложены на навершии рукояти. Она стояла, глядя в сторону лагеря Арнульфа. Не двигалась. Совсем.

Рядом — Лео Штилл, сын плотника из Нижнего города, бросивший учебу в Академии… боже теперь кажется, что это было в другой жизни… а ведь даже месяца не прошло.

Элеонора осторожно потянулась магией, ощупывая пространство перед Безымянной. Не явно. Не резко. Просто… почувствовала. Крошечное тепло внутри стального доспеха. Тлеющее. Как угли под пеплом. Слабое, но живое.

Элеонора нахмурилась. Очередной день, очередная загадка от Безымянной. Она заставила себя повернуться к краю стены, посмотрела на лагерь Арнульфа.

Вдалеке — тысячи палаток. Костры дымятся. Солдаты снуют между шатрами. Всё как обычно.

Но что-то было не так.

— Будет буря. — говорит ей стоящий рядом солдат из городской стражи.

— Чего? — не понимает она.

— Вон, на горизонте облака. Да и кости старые ломит. Сегодня точно будет буря. — уверенно кивает он: — так что на штурм не пойдут…

— Будет буря… — шепчет Элеонора фон Шварц, магистр Третьего Круга и смотрит вдаль Нехорошее предчувствие сжало ее сердце.

Глава 21

Глава 21

Он стоял на краю ритуального круга и смотрел на то, что его маги создавали две недели. Круг был огромен. Не из тех кругов, которые маги носили на шелковой подкладке своих мантий или на небольших досках, называемых пюпитрами, и даже не такой, которые чертили внутри своих шатров, занимая весь пол. Нет, это было настоящее фортификационное сооружение. Этот круг даже не чертили, его возводили, потому что это было инженерная задача — выстроить круг магии таких размеров.

Площадка под строительство круга заклинания Теодориха нашлась за пределами лагеря. Сперва там выжгли все деревья и траву. Затем магикусы школы Земли выравнивали её три дня — сравнивали холмы, засыпали ямы, утрамбовывали грунт, пока поверхность не стала идеально ровной, словно столешница. Камни выдёргивали из земли и отбрасывали в сторону. Корни вырывали магией, сжигали. Земля стала мёртвой — ровной, гладкой, безжизненной.

Потом пришли маги Огня — и начали выжигать руны, нет даже не выжигать, а скорее — выплавлять. Пять дней.

Пять дней они шли по линиям, медленно, точно, дюйм за дюймом. Пламя вырывалось из их рук — не яркое, не бушующее, а концентрированное, как луч. Температура была такой, что камень плавился. Земля чернела, трескалась, превращалась в стекловидную массу. Руны выжигались глубоко — на ладонь, на две. Чёрные борозды тянулись, переплетались, образовывали узоры, от которых резало глаз, если смотреть слишком долго.

Каждая руна должна была быть идеальной. Ни единой ошибки. Ни единой кривой линии. Малейший сбой — и круг не сработает. Или сработает неправильно. Когда заклинание срывается из-за неверно начерченного канала или руны — это плохо. Плохо даже если это карманный круг, нарисованный на подкладке мантии, для быстрого каста огненного шара или молнии, энергия развеется впустую, в хлопок, может даже опалить брови. Но в случае, если круг заклинания занимает такую площадь и что-то пойдет не так… площадку не зря выбрали за лагерем, за высоким холмом — чтобы в случае, если все же что-то случится — лагерь уцелел. По расчетам Теодориха, неконтролируемой выброс сырой маны не должен сравнять холм с землей, так что лагерь был в безопасности. Теоретически.

Потому маги Огня работали медленно. Выверенно. Как ювелиры. И когда они закончили — начался самый долгий этап. Почти неделю — шесть дней и шесть ночей — все имеющиеся маги армии Арнульфа вливали свою энергию в Круг. Маги Огня, Земли, Воды, Воздуха. Даже боевые маги, которые обычно не занимались ритуальной магией. Все, кто мог держать посох и произнести заклинание. Они приходили к Кругу — по очереди, сменами — и отдавали ману.

Круг пил её жадно. Ненасытно. Как бездонный колодец.

Маги выходили от него бледные, шатающиеся, с запавшими глазами. Некоторые падали в обморок. Двое пересушили себе каналы, не сумев справиться с потоком. Их унесли, а на их место пришли другие. И Круг наполнялся.

Сейчас, когда Арнульф стоял на краю площадки, он чувствовал это.

Круг гудел.Не громко. Не явно. Но ощутимо. Низкий, вибрирующий гул, который проходил сквозь кости, сквозь зубы, сквозь череп. От него закладывало уши. Сводило скулы.

Воздух над Кругом дрожал — как над раскалённой печью. Но не от жара. От магии. Она была перенасыщена энергией — так, что казалось, ещё чуть-чуть, и воздух лопнет, как перетянутая струна.

Арнульф видел: по краям Круга, за выжженными рунами, лежали мёртвые птицы.

Вороны. Сороки. Даже один ястреб. Они пролетали над Кругом — неосмотрительно, не зная, что внизу. И падали. Замертво. Магия жгла их изнутри, как молния. Перья обуглены. Клювы раскрыты в беззвучном крике.

Солдаты, которые охраняли площадку, стояли за пределами Круга, шагов на пятьдесят. И всё равно чувствовали себя плохо. Кто-то жаловался на головную боль. Кто-то — на тошноту. Один сержант сказал, что слышит голоса. Его отправили в лазарет.

Арнульф стоял ближе всех — на самом краю. Он не был магом. Но даже он чувствовал давление. Словно гора навалилась на плечи. Словно воздух стал гуще, и дышать — труднее, невидимая глазу, но ощутимая всем нутром вибрация, как будто низкий-низкий гул идет от наполненных магией рун.

Он сжал челюсти. Не отступил. Люди смотрят на него. Нельзя показать слабость.

Круг занимал такую же площадь, что и весь лагерь его армии, а может и больше. Диаметр — почти три сотни шагов. В центре — огромный внутренний круг, от которого расходились линии, словно лучи солнца. Двенадцать лучей. Двенадцать секторов. На конце каждого луча — малый круг.

Руны светились — тускло, красным, как угли. Но иногда вспыхивали — ярче, фиолетовым, когда волна магии пробегала по линиям. Казалось, Круг дышит. Живой. Голодный.

Вокруг площадки стояли курильницы — огромные, бронзовые, на треногах. Двенадцать штук. Из них поднимался дым — тёмный, почти чёрный, густой, как туман. Пах сладковато — дурман, белена, мандрагора.

В центре Круга, на круглой каменной площадке, стоял Теодорих Чёрный. Ему было за шестьдесят, но выглядел он старше — седые волосы, длинные, спутанные, выбившиеся из-под капюшона. Лицо изрезано глубокими морщинами, словно карта старых дорог. Глаза — серые, холодные, как зимнее небо. Руки в пятнах от чернил и реагентов, пальцы длинные, костлявые.

Он был одет в тёмную мантию — чёрную, с серебряными рунами по краям. Капюшон откинут. В руках — посох, чёрный, с кристаллом на вершине. Кристалл пульсировал слабым темно-фиолетовым светом.

Теодорих стоял неподвижно, склонившись над древним фолиантом, который лежал на каменном постаменте перед ним. Фолиант был огромен — размером с небольшой щит. Страницы пожелтели, обуглились по краям, чернила выцвели, но слова всё ещё были читаемы.

«Поцелуй Мораны». Вокруг большого круга, на краях двенадцати лучей, сидели двенадцать магов. Заклинания Мораны были запретной магией, Святой Престол в Альберио наложил анафему на некромантию и малефикацию… но кто послушает священников, когда речь заходит о войне? Эффективно — значит будет применяться. Это Гартман Благочестивый, лицемерный алкоголик и бабник может позволить себе казнить некромантов, преследовать малефиков, потакая устаревшим догмам Церкви.

Теодорих поднял голову от фолианта и посмотрел на Арнульфа через всю площадку. Их взгляды встретились. Архимаг кивнул — один раз, коротко, знак что все готово. Арнульф кивнул в ответ, приложил руку ко рту.

— Начинайте! — выкрикнул он.

Теодорих выпрямился, положил ладонь на страницу фолианта. Закрыл глаза. Губы зашевелились — беззвучно. Потом открыл глаза, поднял посох, кристалл на навершии вспыхнул — фиолетовым светом. Пожилой магикус заговорил — голос низкий, гортанный, слова на древнем языке. Говорил почти шёпотом, но голос разносился по Кругу, отражался от рун, усиливался.

Двенадцать магов подхватили — тихо, синхронно, как эхо. Их губы шевелились в унисон. Слова сливались в один гул — низкий, монотонный.

Руны на земле ожили.

Красное свечение вспыхнуло ярче. Линии загорелись, одна за другой. Свет побежал от центра к краям — к двенадцати малым кругам. Когда свет достиг первого круга, маг внутри вздрогнул. Руки сжались в кулаки. Губы зашевелились быстрее. Второй круг. Третий. Двенадцатый. И вдруг — внезапно, словно повернули невидимый выключатель — гул пропал, наступила гулкая тишина, руны и линии на земле перестали пульсировать красным светом.

Арнульф моргнул. Не получилось? Но Теодорих все так же стоял в центре, вскинув руки вверх. Двенадцать магов сидели неподвижно. Головы опущены. Один маг — самый молодой — упал на бок. Не двигался.

Теодорих медленно поднял голову, посмотрел на короля.

— Все. — сказал он. Из его левой ноздри вниз потекла темная дорожка крови. Он утер ее рукавом и закашлялся.

— Что все? — не понял Арнульф: — не вышло? Но…

— Все получилось, ваше величество. — откликнулся Теодорих: — заклинание действует. У нас есть… время. Два-три часа… наверное.

— Отлично. — Арнульф повернулся к Эрвину фон Штайну: — командуйте, маршал.

— Как скажете, Ваше Величество! — военачальник обернулся назад и поднял руку: — вперед!

Простой жест тут же запустил цепочку команд, все давно было готово для этого момента, первыми на ноги встали магикусы Огня, среди них — Изольда. Их задача простая — выбить ворота города. Входная башня была усилена магией Земли, укреплена и усилена, но ворота оставались воротами, их можно было выбить мощной атакой. Другое дело что при бодрствующих защитниках открытые ворота были скорее ловушкой для наступающих, чем возможностью. Каменная арка над воротами стала бы могилой, сверху посыпался бы град камней и дождь из раскаленного масла и горючей жидкости, внутри последовательно опустились бы три железные решетки. Да и ров перед башней, заполненный водой, поднятый мост — все это делало штурм через ворота намного более хлопотным чем лезть на стены.

Однако если защитники города потеряли сознание, то защитить ворота, опустить решетки, привести в действие механизмы ловушек — было некому. Потому первым делом следовало ударить по воротам. Потом в дело вступают маги Земли, которым нужно подойти поближе для эффективной работы… чем ближе, тем лучше отзывается грунт под ногами, квадрат расстояния на мощь магии — это еще в университетах проходят, вот почему земляные маги так сильны в обороне и никчемны в атаке. В обычное время их бы расстреляли арбалетчики со стен или вражеские маги, но сейчас у них была возможность поднять землю из рва и построить мост к разбитым воротам. А дальше в город вступает пехота, бегом бежит занимать позиции, забирать оружие у спящих и связывать их. Самыми главными пунктами обороны были башни на стенах, а также внутренний замок самого барона, казармы и оружейная, а также речной порт и верфи. Ратуша на центральной площади. Если действовать быстро, то прежде, чем истечет время заклятья — они уже будут владеть городом.

* * *

Элеонора Шварц стояла на стене и смотрела вдаль. Рассвет только начинался — небо на востоке розовело, окрашиваясь в нежные оттенки персикового и золотого, но солнце ещё не взошло. Первые лучи пробивались сквозь редкие облака, превращая их края в тонкие огненные нити. Воздух был холодным, свежим, пахло рекой — тиной, водорослями, рыбой — и дымом от утренних очагов, смешанным с запахом печёного хлеба, редкость по нынешним, голодным временам. Город просыпался. Внизу, на улицах, появлялись первые люди — торговцы, тащившие тележки к рынку, стражники, меняющие смену, женщины с вёдрами, направляющиеся к колодцам. Слышались голоса, скрип колёс, лай собак.

Элеонора стояла у зубца стены, оперевшись руками о холодный, шершавый камень, изъеденный временем и ветрами. Плащ — тёмно-синий, с серебряными застёжками — развевался на ветру, хлопал по ногам. Посох прислонён к стене рядом — чёрное дерево, набалдашник в виде стилизованного пламени. На шее, под высоким воротником, — кристалл щита, тихо пульсирующий голубым светом, едва заметный, но ощутимый. Он был тёплым, почти горячим — всегда таким, когда активен.

Она смотрела на лагерь Арнульфа.

Вдалеке, за городскими стенами, за рвом, наполненным мутной водой, за полем — осенним, жёлтым, покрытым остатками скошенной травы и грязью от дождей — тысячи палаток. Серые, коричневые, некоторые с красными полосами — знаки полков. Костры дымились — тонкие струйки белого дыма поднимались в небо. Знамёна развевались на ветру — чёрные, с золотым орлом.

Чуть дальше по стене стояла и Безымянная Дейна, как всегда, неподвижная словно статуя. Серебристый доспех поблёскивал в предрассветном свете. Шлем надвинут на лицо — закрытый, с узкой прорезью для глаз. Плащ серый, потрёпанный, с бурыми пятнами на нем — пятнами крови. Боевой молот стоял у её ног, оперев тяжёлый боёк о камень, рукоять прислонена к стене.

Рядом с ней на пустом деревянном ящике сидел Лео Штилл, тот самый бывший ученик Академии. Элеонора специально встала на стену рядом с ними — она подозревала его в некромантии, подозревала что Безымянная это голем, созданный из частей тела Алисии Линдберг с помощью запрещенных чар Мораны. Правда для такого рода работы нужно было бы быть магистром некромантии не меньше, Круг Мораны первого уровня давал возможность поднимать безмозглых зомби на пару часов, не больше. О таких как Безымянная Элеонора никогда не слышала, хотя перевернула с ног на голову все библиотеки города и академическую, и городскую и даже напросилась в частную библиотеку дейна Хельмута — по знакомству. Тщетно. Магические авторитеты все как один заверяли что поднятый мертвец долго не существует, что при этом он обычно медленный и неуклюжий, что используется для того чтобы большим количеством мертвяков задавить противника и что лучше всего некроманту на поле боя где много свежих трупов. Что касается мертвяка, который бы был быстрее и сильнее чем этот же человек при жизни… об подобного рода созданиях было только одно упоминание в труде Бена Бецалеля, Мудреца Обитающего под Сенью Господа, Архимага Школы Земли с далекого Юга, воевавшего еще в Первую Демоническую.

Элеонора бросила еще один взгляд на Безымянную. Если честно говорить, то и Бен Бецалель ничего не говорил о поднятых мертвецах. Он говорил о големах. О созданиях из глины и земли, в грудь которым умелый магикус мог вложить свиток с письменами-инструкциями. Создать из них стражей при гробнице, например. Написать на свитке «никого не впускать» и все. Можно добавить условие «впускать только тех, кто предъявит перстень с гербом рода, остальным предлагать уйти. В случае отказа — атаковать». И сперва Элеонора пролистнула эти страницы, она уже читала Бена Бецалеля в столичном университете. Но потом задумалась. Искорка жизни внутри Безымянной… что если это — свиток с инструкцией? Огненно-рыжие волосы… что если кто-то сделал голема не из земли, а из плоти и крови, совместив некромантию с искусством Бена Бецалеля, создал себе голема из плоти? Из мертвой плоти. Но если это так, то тогда скромный бывший ученик и сын плотника с верфей, некто Лео Штилл — гений. Создать такое… это уровень диссертации на звание профессора. Конечно же это было невозможно…

Она поежилась, представив, что этот Леонард Штил — действительно такой гений. Тогда получается, что он обучался все это время в Академии, скрывая свой истинный потенциал? А потом, научившись всему, что считал нужным — ушел из нее. И… убил Алисию, чтобы воспользоваться ее телом? Какой ужас. Нет, не может он быть сумрачным гением некромантии, она же его знает, она видела его глаза, он добрый парень… но что если он гениален и тут? Что если он очень хороший лжец? Разве может она доверять сама себе? Если бы она разбиралась в людях, то не была бы такой одинокой…

Стоящий рядом с ней пожилой стражник в цветах города нахмурился и наклонился вперёд, оперся обеими руками на древко копья: — Что за хрень?

Элеонора повернулась к нему, позабыв про свои терзания: — Что такое, сержант?

Тот указал металлической перчаткой на лагерь: — Благородная дейна, посмотрите. Они что-то делают.

Элеонора посмотрела. Прищурилась. Движение в лагере противника. Люди суетились, выкрикивали команды, быстро бегали с места на место. Палатки не сворачивали — они стояли, как стояли. Костры горели — дым поднимался. Но люди выходили из лагеря — строем, группами, сотнями. Как муравьи из муравейника — быстро, чётко, каждый знает своё место.

И строились.

Элеонора прищурилась сильнее, подняла руку, прикрыла глаза от рассветного света. Войска Арнульфа, узурпатора — выстраивались в колонну. Не боевой строй. Не широкий фронт для штурма, какой обычно выстраивают перед атакой на стены. А колонна — как для марша, для движения по дороге. Ряды по четыре-пять человек в ширину, растянуты в длину. Щитоносцы впереди, копейщики за ними, лучники сзади.

Элеонора нахмурилась сильнее. Не понимала. К ним подошел молодой арбалетчик, поправил стальной шапель на голове и всмотрелся вдаль.

— Сержант! Они… они готовятся! К штурму? — спросил он, нарочито небрежно, но голос у него заметно дрогнул.

— Для штурма походной колонной не строятся. — сказал стражник и почесал подбородок: — ты же видишь, что в боевые порядки не разворачиваются. Ежели они вот так к нам пойдут, то дейна фон Шварц у нас магистр магии Огня. В такой колонне они просто сгорят как щепки, уж больно близко стоят друг к другу. Для штурма им рассредоточиваться надобно… я верно всю говорю, дейна фон Шварц?

— Можно просто магистр. Или Элеонора. — кивает она: — на стене нет рангов и титулов. И да, если они в такой колонне подойдут к стенам, то наши маги врежут по ним сверху. Я одна не справлюсь, но вы сдержите их, а маги дадут огня по тем, кто столпится внизу.

— Вот и я говорю. — стражник опирается рукой на зубец, вглядываясь вдаль: — это строй для похода а не для штурма.

— Для похода? Но… зачем? Куда они пойдут?

Пожилой стражник усмехнулся — криво, без радости: — Может, домой. Надоело им тут сидеть, жрать кашу и мёрзнуть.

— Было б неплохо. Но не верю. Арнульф не тот человек, кто отступает просто так. — бормочет себе под нос Элеонора. Ей жутко захотелось чтобы армия Арнульфа вот так построилась и стройными рядами, чеканя шаг — исчезла за горизонтом. Она прищурилась, глядя вдаль. И тут по городу ударила невидимая волна. Она пришла внезапно, без предупреждения, без звука, без света. Невидимая, беззвучная, но ощутимая — как удар ледяной воды в лицо, как падение в холодный колодец.

Элеонора почувствовала её первой — кристалл на шее вспыхнул мгновенно, нестерпимо ярко. Голубой свет разлился по её телу, окутал её, как кокон, как вторая кожа. Свет был холодным, но сам кристалл жёг — как раскалённый уголь, прижатый к груди, как клеймо, вжигающееся в кожу.

Голова раскалывалась, словно кто-то бил молотом изнутри черепа. Она схватилась за голову обеими руками и упала на колени. Посох выпал из пальцев, покатился по камню, звякнул о зубец стены.

— Что… что это⁈ — выдохнула она сквозь зубы, задыхаясь. Кристалл пылал на груди. Магия Мораны давила на щит — холодная, липкая, мерзкая, как тысяча ледяных пальцев, пытающихся пробиться сквозь защиту, залезть в разум, сломать его, раздавить, превратить в кашу. Щит держал, но едва — трещал под натиском, как лёд под ногами.

Волна накрыла остальных.

Молодой арбалетчик, стоявший у зубца, держал арбалет в руках, волна ударила в него, как невидимая рука, толкнувшая в грудь. Он охнул — коротко, испуганно. Глаза расширились, рот раскрылся в беззвучном крике. Арбалет выпал из рук, упал на камень тяжело, с грохотом. Тетива дрогнула, щёлкнула, и болт вылетел — пронзил воздух со свистом, улетел куда-то в сторону, за стену, в город. Ноги подкосились, как подрубленные. Руки взметнулись вверх — инстинктивно, пытаясь ухватиться за что-то, за воздух, за несуществующую опору. Глаза закатились, белки видны. Лицо обмякло, как у тряпичной куклы. Он упал назад, за стену, внутрь города. Удар — глухой, мокрый, страшный. Вокруг, куда не посмотри — осели вниз защитники города, в разных позах, где застало их заклинание, словно бы все разом внезапно заснули.

Элеонора стояла на коленях, держалась за голову обеими руками. Кристалл щита горел на груди нестерпимо, как клеймо, вжигающееся в кожу. Магия Мораны давила на щит, пыталась пробиться, лезла в разум, как тысяча холодных пальцев, скребущих изнутри черепа, царапающих, ломающих.

Щит держал. Голова раскалывалась на части. В глазах плясали тёмные пятна, вспышки света. Вкус крови во рту — прикусила язык до крови.

Она открыла глаза с трудом, сквозь слёзы, сквозь пелену боли. Посмотрела вокруг, пытаясь сфокусировать взгляд.

Все спят.

Пожилый сержант лежит лицом вниз, неподвижный, шлем съехал набок, седые усы в пыли. Густав из «Алых Клинков», старый солдат — сидит у зубца, голова опущена на грудь, шляпа съехала, чёрное перо повисло. Петер и Йоханн, ее ученики — лежат без движения. Под Йоханном растекается тёмная лужа крови из разбитого носа.

Лео, сын плотника то ли гений то ли нет — лежит на спине, у ног Безымянной, руки раскинуты, лицо бледное, как у мертвеца.

Безымянная стоит, как и стояла — не шевельнув и мускулом. Ее ладони в латных перчатках все так же покоятся на навершии рукояти боевого молота старого барона. На всей стене, куда хватало взгляда стояла только она одна.

Внизу, в городе, происходило то же самое. Люди падали на улицах, в домах, на площадях, в лавках и мастерских. Торговец упал прямо у своего прилавка, лицом в мешок с мукой. Руки раскинуты. Дышит еле-еле, грудь поднимается медленно. Женщина с вёдрами выронила их, вода пролилась, она упала на колени, потом на бок. Юбка задралась, волосы растрепались. Лежит неподвижно, дыхание ровное.

Весь город заснул, как по команде.

Город пал без единого выстрела, без единого удара меча. Просто заснул.

Элеонора медленно поднялась на ноги, с трудом, опираясь на холодный камень зубца. Ноги дрожали, подкашивались. Голова кружилась, перед глазами плясали чёрные пятна. Кристалл щита всё ещё пылал на груди, боль не отпускала, пульсировала в висках.

Но она стояла. Единственная на стене. Нет, не единственная.

Безымянная.

Элеонора посмотрела на неё, потом перевела взгляд на лагерь Арнульфа вдалеке. И увидела то, что заставило её сердце сжаться от ужаса. Колонна двинулась. Тысячи людей, организованно, быстро, как единый организм. Прямо к городу, к воротам. Впереди шли маги Огня в красных мантиях, с посохами в руках. Они идут.

Глава 22

Глава 22

Она стояла на коленях, держась за голову обеими руками. Кристалл щита всё ещё горел на груди — нестерпимо, как раскалённое клеймо, вжигающееся в кожу. Боль все еще пульсировала в висках, раскалывала череп изнутри, как будто кто-то медленно, методично вбивал гвоздь между глаз. Но времени на то, чтобы испытывать боль не было. Рядом лежал пожилый сержант лицом вниз, неподвижный, шлем съехал набок, седые усы в пыли. Густав из «Алых Клинков» сидел у зубца, голова опущена на грудь, широкополая шляпа съехала, чёрное перо повисло. Петер и Йоханн, её ученики, лежали без движения. Под Йоханном растекалась тёмная лужа крови из разбитого носа. Лео, сын плотника, лежал на спине у ног Безымянной, руки раскинуты, лицо бледное, как у мертвеца. Все заснули беспробудным магическим сном… беспробудным ли?

На стене стоит Безымянная. Как и стояла — не шевельнув ни мускулом. Её ладони в латных перчатках всё так же покоятся на навершии рукояти боевого молота старого барона. На всей стене, куда хватало взгляда, стояла только она одна.

— Ну конечно… — бормочет Элеонора: — ты же голем, ты же не мертвая и не живая… все с тобой ясно. Погоди-ка… — она хватается за нагревшийся кристалл на шее. Так и есть, думает она, школа Мораны, некромантия, проклятое искусство, воздействие на мозг, совсем как тогда в столице! Но если это школа Мораны…

Элеонора медленно поднялась на ноги — с трудом, опираясь на холодный камень зубца. Ноги дрожали, подкашивались. Голова кружилась, перед глазами плясали чёрные пятна. Кристалл щита всё ещё пылал, боль не отпускала, но она заставила себя держаться, не упасть, не сдаться. Она посмотрела вниз, в город. Весь город спит. Она сжала зубы. Сколько энергии нужно для такого заклинания? Какой величины должен был быть магический круг? Кто смог произнести такое заклинание⁈ В голове сами собой всплыли расчеты и формулы, она быстро прикинула радиус города, магическое давление на единицу площади, словно строгий учитель противным голосом «а теперь рассчитайте примерные затраты маны и размеры магического круга для произнесения заклинания такого рода при условии, что…»

— Пресвятая Триада! — шевельнула она губами. Площадь круга должна была быть огромной! И магозатраты на такое заклинание — чудовищны! Вот чем они занимались все это время! Вот почему не штурмовали как следует — они чертили круг и насыщали его энергией. Ну конечно там же три Архимага и порядка трех сотен магов пониже рангом, они могли себе позволить… но как они обошли ограничение Лоренса на повышение физического сопротивления на квадрат расстояния? Господи, какая она глупая, это же запретная магия, школа Мораны, у них воздействия ментальные, не физические, вот и получилось!

Откуда-то издалека раздался гул. Она обернулась на звук. Боевые трубы. Армия Арнульфа выдвинулась к городу. Тысячи людей, организованно, быстро, как единый организм. Прямо к городу, к воротам. Впереди шли маги Огня в красных мантиях, с посохами в руках. За ними — щитоносцы, копейщики, лучники. До ворот они дойдут быстро.

Хватит думать о теориях, подумала Элеонора, очнись уже, дура! Они идут, а если все будет так как есть — то город падет. И… что это за заклинание? Они спят или умерли? Потеряли сознание или парализованы? Она поспешно наклонилась над Густавом. Старый солдат из «Алых Клинков» сидел у зубца, голова на груди, дышал ровно, глубоко, как младенец. Все-таки спит, с облегчением подумала она, значит не паралич, он может дышать.

Она опустилась на колени рядом с ним, положила руку на его лоб. Кожа холодная, влажная. Закрыла глаза, сосредоточилась. Магия Школы Мораны, ментальная магия — сродни искусству некромантов и малефиков, она запрещена, потому про нее знают не так много. Но способы борьбы с ней были просты и понятны. Стихийная магия бьет некромантию и магию Мораны. Все что нужно — подать жидкий огонь в вены… это болезненно и нужно быть осторожной, но…

Густав вздрогнул, зашипел от боли, схватился за голову. Открыл глаза — широко, испуганно. Моргнул.

— Что… что случилось? Я… заснул? — Голос хриплый, слабый.

Элеонора выдохнула с облегчением: — Густав. Густав, ты слышишь меня? Отлично. Это не так уж и сложно, я могу снимать сон Мораны. Правда это займет… — она выпрямилась и обернулась. На стене спали десятки человек. Внизу в городе — тысячи. Гарнизон состоял из сотен. Чтобы поднять Густава она потратила… сколько? Минуту? Полторы?

— Не успею. — говорит она и бьет себя кулаком в ладонь: — Демоны! Арнульф уже почти у ворот!

— Что⁈ — Густав поднялся на ноги, качнулся, чуть не упал, восстановил равновесие схватившись за крепостной зубец, бросил взгляд за стену: — да чтоб его мать черти в аду драли! Эти ублюдки идут колонной, как на параде! Вот же…

Элеонора выглянула за стену. Вражеская колонна остановилась в сотне метров от ворот. Пыль поднялась облаком, осела медленно. Из строя вышли вперёд пять фигур в красных мантиях — маги Огня. Алые плащи развевались на ветру, как языки пламени. За ними поспешили помощники — молодые ученики, в серых робах, без посохов, сгорбленные под тяжестью ношей. Каждый нёс свёрнутое полотнище под мышкой — большие свёртки, перевязанные верёвками.

Элеонора прищурилась, всматриваясь. Рука инстинктивно сжала посох крепче.

Помощники остановились перед магами, опустили свёртки на землю с глухими ударами. Быстро, слаженно — явно репетировали — развернули полотнища, расстелили на утоптанной земле. Полотнища большие — метра два в диаметре каждое, из плотной ткани цвета слоновой кости. На ткани нарисованы круги магии — чёрными чернилами, чёткими, ровными линиями, словно их чертил мастер-каллиграф. Руны, символы, каналы энергии — всё идеально выверено, каждая линия на своём месте.

Маги Огня шагнули на полотнища — каждый в центр своего круга, уверенно, не глядя под ноги. Встали, ноги на ширине плеч. Воткнули посохи в землю — сквозь ткань, остриями в грунт. Железо вошло легко, как нож в масло. Подняли руки — синхронно, как один организм.

Круги ожили.

Руны засветились красным — сначала тускло, как тлеющие угли, потом ярче, ярче, пока не запылали, как раскалённое железо. Воздух над кругами задрожал, заколебался, как над печью в кузнице. Запахло гарью, жжёным железом, серой.

Элеонора сжала зубы. Желваки заходили на скулах.

Портативные Круги Магии, — подумала она, — отсюда видно, что Гранде Игнитус Квадралис. Принесли с собой. Умно. Очень умно. Развернул — и готово, не нужно чертить часами, не нужно ждать, пока энергия накопится. Увеличивают мощь заклинаний в три-четыре раза, может, больше — зависит от качества рун. В обычных условиях их бы арбалетчики со стен расстреляли за минуту, разорвали эти полотнища к чертям, маги сгорели бы заживо от обратного потока… но сейчас все спят. Никто не стреляет. Они всё просчитали. Каждую деталь. Верно говорят что Арнульф — вундеркинд в военном ремесле.

Густав посмотрел на неё — глаза широкие, испуганные. Открыл рот, собрался спросить, но Элеонора покачала головой — резко, коротко: — Потом.

Густав сглотнул, кивнул, обернулся к воротам.

Первый удар.

Маги Огня начали читать заклинание — хором, синхронно, голоса сливались в единый гул, как гудение растревоженного улья. Слова на древнем языке, гортанные, резкие, режущие слух. Руны на полотнищах вспыхнули — ярко, ослепительно, как молнии. Воздух затрещал, задымился.

Три огненных шара вырвались из рук магов одновременно — ярко-оранжевые, размером с бочку, пылающие, ревущие, летящие с воем, как разъярённые звери, выпущенные из клетки. Пролетели сто метров за считанные мгновения — так быстро, что глаз не успевал проследить, только огненные следы в воздухе, тающие, как дым. Ударили в ворота — все три в одну точку, в центр, где руны защиты светились ярче всего.

Взрыв.

Звук — оглушающий, как удар грома прямо над головой, как будто небо раскололось пополам. Пламя взметнулось вверх столбом — метров на десять, может, выше — облизало каменную арку, разлилось во все стороны, как волна огненного прибоя. Дым — чёрный, густой, едкий — поднялся столбом, заслонил половину неба.

Элеонора зажмурилась, закрыла лицо рукой. Жар обдал даже на расстоянии — нестерпимый, как из открытой печи, обжигающий кожу, сушащий глаза. Волосы на руках вздыбились, кончики обуглились.

Густав выругался — коротко, зло, сквозь зубы. Лицо красное от жара, пот выступил на лбу.

Дым медленно рассеялся, уплыл в сторону, гонимый ветром. Элеонора открыла глаза, моргнула, прогоняя слёзы.

Ворота устояли.

Дубовые створки обуглились, почернели, дымятся — тонкие струйки дыма поднимаются от дерева, как от тлеющих головешек. Железные полосы раскалились докрасна — светятся, пульсируют, как живые. Но держат. Руны защиты, выгравированные в дереве глубокими линиями, светятся тускло-голубым — слабо, мерцая, еле живые, но ещё работают. Ещё держат.

— Держат, — выдохнул Густав. Голос охрипший, облегчённый. — Руны барона всё ещё работают.

— Не долго, — отрезала Элеонора. Она была магистром Школы Огня и прекрасно знала сколько именно могут продержаться защитные руны магистра Отто на воротах города.

Два, может три таких залпа, не больше.

Второй удар.

Маги Огня не остановились. Не дали воротам передышки. Снова подняли руки, снова прочитали заклинание — громче, яростнее, голоса срываются, становятся визгливыми. Круги под ними пылают ещё ярче — багрово-красные, как адское пламя.

На этот раз пять огненных шаров. Ещё больше. Ещё мощнее.

Ударили в ворота — в одну точку, туда, где руны уже погасли, где дерево обуглилось и треснуло.

Взрыв — сильнее первого.

Пламя, дым, грохот. Каменная арка содрогнулась — пыль посыпалась сверху, мелкие камешки попадали вниз, звякнули о мостовую. Земля под ногами дрогнула, как от подземного толчка.

Элеонора схватилась за зубец обеими руками, чтобы не упасть. Камень горячий, обжигает ладони. Густав зажал уши руками, зажмурился — лицо искажено от боли.

Элеонора открыла глаза, посмотрела на ворота.

Ворота треснули.

Посередине, вертикально, трещина шириной с ладонь — от верха до низа, зигзагообразная, уродливая. Дерево обуглилось до черноты, крошится — куски угля падают вниз, рассыпаются в пыль. Железные полосы плавятся — светятся белым, стекают вниз, как воск со свечи, шипят, дымятся. Руны защиты погасли — все до одной. Только чёрные углубления остались, пустые, мёртвые.

— Демоны, — прошептал Густав. Голос дрожит. — Они пробили защиту барона…

Элеонора молчала. Сжала посох так сильно, что костяшки побелели.

Третий удар.

Маги Огня подняли руки в последний раз. Губы шевелятся быстро-быстро, заклинание звучит хором — громко, отчётливо, яростно, даже на расстоянии слышно каждое слово, каждый слог. Круги под ними пылают — невыносимо ярко, глаза режет. Один помощник отвернулся, закрыл лицо руками.

Пять огненных шаров — последние, самые мощные. Больше предыдущих. Ярче. Горячее.

Летят прямо в центр трещины, туда, где ворота слабее всего.

Удар. Взрыв. Звук — как удар тарана в колокол. Оглушающий. Уши заложило. Обломки — дерево, металл, камень — полетели во все стороны. Огромный кусок дубовой балки — почерневший, дымящийся — пролетел над стеной, просвистел над головой Элеоноры, упал где-то в городе, за домами, с грохотом. Железная полоса — раскалённая, светящаяся — ударилась о мостовую внизу, звякнула, покатилась по камням, оставляя след расплавленного металла, дымясь.

Элеонора присела, закрыла лицо руками, пригнула голову. Обломки дождём сыпались вокруг — звон, грохот, стук по камню, по дереву, по металлу. Один кусок упал рядом — в шаге от неё, дымился, шипел. Густав упал на колени, закрыл голову руками.

Потом — тишина.

Медленная, оглушающая. Только звон в ушах. Только треск тлеющего дерева.

Элеонора медленно опустила руки, открыла глаза. Выпрямилась на дрожащих ногах. Посмотрела на ворота.

Ворот больше не было. Только дымящиеся руины — обугленные балки, торчащие, как чёрные кости. Расплавленный металл — лужи, застывающие на камне. Пепел, дым. Проём зиял чёрной дырой — пустой, беззащитный, как открытая рана. За ним — ров с водой, мутной, тёмной, с тиной на поверхности. Густав медленно поднялся с колен, тяжело дышал. Посмотрел на ворота, покачал головой:

— Святые небеса… они… они снесли ворота… за три удара…

Элеонора смотрела на колонну врага. Маги Огня отступили назад — опустили руки, тяжело дышат, опираются на посохи. Помощники сворачивают полотнища — быстро, слаженно.

Из строя вышли ещё пять фигур — в коричневых мантиях, с посохами, обмотанными корнями. Маги Земли. Направились к рву — медленно, тяжело, уверенно.

Элеонора сжала зубы.

— Они построят мост, — сказала она. Голос ровный, холодный, как лёд. — Магией Земли. Это… три-четыре минуты, не больше.

— А мы все спим, — Густав сжал топорик так, что костяшки побелели. — Защитников нет. Город падёт. Без боя.

Элеонора кивнула — один раз, коротко.

«Я могу поднять людей. По одному. Минута на человека. За три минуты — троих. Мало. Слишком мало. Нужно время. Кто-то должен задержать их. Кто-то должен стоять у ворот, пока я не подниму хотя бы десяток. Но кто?»

Её взгляд упал на Безымянную.

Та стояла в трёх метрах — неподвижная, как каменное изваяние. Серебристый доспех поблёскивал в предрассветном свете — холодный, чужой. Руки на молоте — крепко, неподвижно. Голова чуть опущена — шлем скрывает лицо. У её ног лежал Лео — на спине, руки раскинуты, лицо бледное, губы приоткрыты. Дышит ровно, глубоко. Спит.

Элеонора смотрела на Безымянную долго. Потом шагнула к ней — решительно, быстро.

«Она единственная, кто не спит. Но она голем. Мёртвое тело. Не поможет. Не должна помочь. Но… я должна знать. Должна убедиться.»

Она протянула руки — дрожащие, холодные. Взялась за края шлема — металл холодный, гладкий. Потянула вверх — осторожно, медленно.

Шлем снялся — легко, без сопротивления. Тяжёлый. Звякнул глухо, когда Элеонора опустила его на камень рядом.

Она подняла голову. Посмотрела на лицо Безымянной.

Замерла.

Дыхание перехватило. Сердце пропустило удар.

Лицо бледное, мертвенно-бледное, как воск погасшей свечи. Кожа холодная, сухая, натянутая на скулах, как пергамент. Губы посинели — синевато-серые, потрескавшиеся, мёртвые. Глаза открыты — широко, неестественно широко, не моргают. Пустые, стеклянные, как у куклы. Смотрят вперёд, в никуда. Огненно-рыжие волосы — чистые, аккуратно заплетенные. Прядь упала на лоб, закрыла один глаз.

Мёртвая.

Без сомнений. Элеонора видела мёртвых. Много. Слишком много. Это она. Мёртвая. Не дышит — грудь не поднимается, не опускается. Не моргает — глаза сухие, тусклые. Не живая — совсем не живая. Элеонора сглотнула — ком в горле, сухой, болезненный. Отступила на шаг — на дрожащих ногах.

«Алисия Линдберг. Мёртвая. Голем. Кто-то создал её из тела. Кто? Лео? Или кто-то другой? Как он смог? Это… это высший уровень некромантии. Запрещённый. Опасный. Но… она работает. Движется. Сражается.»

Она посмотрела на Лео, лежащего у ног Алисии. Спит. Не знает. Не догадывается, что его любимая — мертва. Что он служит трупу.

«Как ему сказать? Когда он проснётся… как? Он сойдёт с ума. А если это он — некромант? Не безопасней ли…»

Густав подошёл — тяжёлые шаги, топот сапог по камню. Остановился рядом с Элеонорой, посмотрел на лицо Алисии. Глаза расширились. Лицо побледнело. Нахмурился:

— Магистр… наша Безымянная? Что с ней?

Элеонора кивнула — медленно, тяжело: — Она мертва.

— Эти твари ее убили? Но когда⁈

— Она умерла раньше, Густав. Это голем. Ее раньше звали Алисией, моя ученица. Сейчас — мёртвое тело, управляемое магией. Созданное кем-то очень умелым. Возможно, Лео. Возможно, кем-то другим. Но она не живая. Совсем.

Густав покачал головой — медленно, не веря:

— Но она… она двигается. Сражается. Как человек. Лучше человека.

— Магия, — отрезала Элеонора. — Инструкции, вложенные при создании. Она выполняет команды. Но у неё нет разума. Нет воли. Она не понимает слов. Не чувствует. Не думает.

Посмотрела на Густава — прямо в глаза, жёстко:

— Ждать помощи от мертвяка или голема — бесполезно. Она не поможет.

Густав смотрел на Алисию молча. Челюсть сжата. Глаза грустные, усталые. Потом вздохнул — тяжело, из глубины груди:

— Может, вы и правы, магистр. Но…

Шагнул к Алисии — решительно. Встал перед ней, выпрямился, расправил плечи:

— Защитница! — крикнул он. Голос громкий, хриплый, но твёрдый. — Ты слышишь меня⁈

Алисия не шевелилась. Стояла, как статуя. Глаза смотрят вперёд, пустые.

Густав продолжил — громче, яростнее:

— Город в опасности! Враг у ворот! Все спят! Только ты и мы! Ты должна помочь! Иначе город падёт! Все умрут!

Тишина.

Алисия не шевелилась. Даже не дрогнула. Густав сжал кулаки. Посмотрел вниз, на Лео, лежащего у её ног. Голос стал тише, но отчаяннее:

— Твой оруженосец здесь! Лео! Спит! Беззащитен! Если враг войдёт — его убьют первым! Зарежут, как скотину! Ты должна защитить его! Защитить город! Так бы он хотел! Ты знаешь! Ты должна знать!

Пауза.

Тишина. Только ветер свистит между зубцами. Только треск тлеющих балок внизу.

Алисия не шевелилась.

Густав опустил плечи, выдохнул — тяжело, разочарованно. Обернулся к Элеоноре:

— Не реагирует. Вы правы, магистр. Она…

Алисия шевельнулась. Медленно. Очень медленно. Голова опустилась — чуть-чуть, еле заметно. Посмотрела вниз — на Лео, лежащего у её ног. Глаза мёртвые, но смотрят. На него. Только на него. Потом голова поднялась — медленно, как у механической куклы. Повернулась — сначала к Густаву. Смотрит на него. Потом — к Элеоноре. Смотрит на неё. Элеонора замерла. Не дышит. Сердце колотится — громко, быстро, в ушах стучит.

«Она… она посмотрела на Лео. Она услышала? Это невозможно. Голем не должен реагировать на слова. Только на команды, вложенные магом при создании. Но она… она посмотрела. Она… поняла?»

Алисия смотрела на Элеонору. Глаза пустые, мёртвые, стеклянные. Но смотрят. Прямо в глаза. Не отводят взгляд. Холодные. Пронзающие.

Холодок пробежал по спине Элеоноры — ледяной, острый, как лезвие ножа. Волосы на затылке встали дыбом.

«Она смотрит на меня. Видит меня. Как будто… как будто внутри есть кто-то. Кто-то живой. Но это невозможно. Мёртвые не возвращаются. Не так.»

Алисия медленно повернулась от Элеоноры. Посмотрела на ворота — туда, где дымятся руины, где ров, где армия врага выстроилась рядами.

Нагнулась — медленно, тяжело, доспех звякнул. Взяла молот двумя руками — подняла легко. Выпрямилась.

Пошла.

К лестнице, вниз, к воротам. Не торопясь. Доспех звякал на каждом шагу — металл о металл, ритмично, как удары сердца. Плащ серый, потрёпанный, развевался на ветру — рваные края хлопали, как крылья.

Густав и Элеонора смотрели ей вслед, не веря. Стояли, застыв, как статуи.

— Это… это невозможно. Голем не должен… не может… не… да что она такое вообще? Этот город ненормален. Если выживу — перееду в столицу. Напишу диссертацию.

— Магистр, может, она не голем? Может, она… ну просто очень серьезная девушка?

— Она мертва, придурок! — не выдерживает Элеонора: — Я видела. Не дышит. Не моргает. Кожа холодная. Это труп. Но…

Густав встряхнулся — резко, как выходя из оцепенения: — Да какая к демонам разница! Она идёт! Наша дейна будет сражаться! Не могу же я оставить девушку в беде! Даже если она мертвая девушка! «Алые Клинки» так не поступают! — он схватил топорик обеими руками, побежал к лестнице, остановился, подхватил лежащий на камнях стальной шлем: — дейна Алисия! Шлем! Шлем забыли! Нельзя без шлема! Простудитесь!

Алисия уже спускалась — медленно, шаг за шагом, доспех звякал, молот волочится сзади, оставляет борозду на камне. Густав догнал её на середине лестницы — запыхался, тяжело дышит. Алисия остановилась — медленно, плавно. Обернулась — голова повернулась, доспех звякнул.

Густав протянул шлем — обеими руками, как подношение:

— Вот. Возьмите. Нельзя без шлема. Голову отрубят. Стрелой проткнут. Нужен шлем. Можно без штанов, но шлем обязательно наденьте. Время еще есть…

Алисия смотрела на него — долго, неподвижно. Потом медленно протянула руку. Взяла шлем — пальцы в латных перчатках сжались на металле. Подняла. Надела. Защёлкнула ремешок под подбородком — негромкий щелчок. Опустила забрало.

Густав кивнул — облегчённо, с улыбкой:

— Вот так лучше. Теперь — в порядке.

Алисия повернулась, продолжила спускаться. Густав пошёл за ней — рядом, чуть позади.

Элеонора смотрела им вслед — долго, не отрывая взгляда. Две фигуры — одна в серебристом доспехе, вторая в потрёпанной кольчуге. Спускаются по лестнице. Идут к воротам. К армии. К смерти.

«Они идут. Двое против тысяч. Это безумие. Но это всё, что у нас есть.»

Она встряхнулась — резко, как выходя из транса. Заставила себя сосредоточиться.

«Позже. Разберусь позже. Сейчас — поднимать людей. Лучших. Командиров. Тяжёлую пехоту. Тех, кто выдержит.»

Обернулась к лежащим солдатам. Их десятки — на стене, у зубцов, на лестницах. Спят. Беззащитные.

Взгляд упал на Рудольфа — лейтенант «Алых Клинков», ветеран, шрамы на лице, седина в висках. Потом Максимилиан — корнет, молодой, но храбрый, шпага у пояса. Потом Дитрих — сержант тяжёлой пехоты, здоровяк, двуручный меч рядом.

Алисия спустилась по каменной лестнице, дошла до площади перед воротами. Остановилась. Перед ней — дымящиеся руины ворот. Обугленные балки торчат, как чёрные рёбра. Пепел кружится в воздухе, оседает на камни. За руинами — ров. Вода мутная, тёмная, с зелёной тиной на поверхности. На противоположном берегу — пять фигур в коричневых мантиях. Маги Земли. Втыкают посохи в землю, вытягивают руки вперёд, начинают читать заклинание.

Земля на дне рва задвигалась, медленно, тяжело, с хлюпаньем и скрежетом. Грязь, камни, ил поднимаются из воды — выползают, как живые, извиваются, сливаются в твердь. Вода бурлит, пенится, отступает в стороны.

Мост начал расти — от противоположного берега к городу. Медленно, но неумолимо. Метр за метром. Ширина — метров пять. Достаточно, чтобы колонна прошла строем. Звук — грохот камней, плеск воды, скрежет земли, как будто сама земля стонет под принуждением магии.

Густав добежал до площади — тяжело дышал, опирался на топорик. Остановился рядом с девушкой, у края площади, возле обгорелой колонны. Посмотрел на неё — стоит, как изваяние. Посмотрел на мост — почти достроен, осталось метра два. Посмотрел на армию за рвом — тысячи солдат, строем, со знамёнами, с оружием. Блеск доспехов, лес копий, чёрные знамёна с золотым орлом Арнульфа.

Сглотнул. Сжал топорик крепче.

— Дейна Алисия, — сказал он хрипло: — их тысячи.

Девушка не ответила. Не повернулась. Просто стояла. Густав пожал плечами, кивнул сам себе: — Всегда думал, что этот день придет. Ладно. Тогда я с тобой. Не могу бросить даму в беде. Даже если она… ну… необычная дама. «Алые Клинки» так не поступают.

Взял топорик обеими руками, встал рядом с ней — чуть позади, в стороне, у края проёма. Посмотрел вперед. Тем временем земля коснулась края площади, слилась с мостовой. Твёрдая, широкая — метров пять в ширину, метров десять в длину. Маги Земли опустили руки, тяжело дышали, опёрлись на посохи. Один упал на колени, бледный, истощённый. Другой вытер пот со лба дрожащей рукой. Наступила тишина. Только плеск воды в рву. Только скрип знамён на ветру.

Короткая гортанная команда и колонна двинулась. Впереди — штурмовой отряд, сто человек. Тяжёлая пехота. В чёрных доспехах, с щитами — большими, прямоугольными, с золотым орлом Арнульфа. С мечами, копьями, топорами. Строем, плотно, дисциплинированно. Во главе — командир. Огромный мужчина, почти два метра ростом. Широкие плечи, как у быка. Руки толстые, мускулистые. Борода чёрная, густая, заплетена в длинную косу, украшенную железными кольцами. Лицо изрезано шрамами — один через всё лицо, от лба до подбородка, старый, белый, память о давней битве. Глаза тёмные, спокойные, оценивающие — глаза опытного воина.

Чёрный доспех — помятый, царапанный, но крепкий. На груди — золотой орёл Арнульфа. На боку — двуручный меч, огромный, полтора метра длиной, рукоять обмотана кожей, потемневшей от пота и времени. Увидев этого мужчину, Густав мысленно застонал.

Тем временем здоровяк шагнул на мост — тяжело, медленно, уверенно. Сапоги стучат по камню — бум, бум, бум — ритмично, размеренно. За ним — сто солдат, строем, щиты впереди, копья над щитами.

Дошёл до середины моста. Остановился, поднял руку — сигнал отряду: — Стоять.

Отряд остановился — как один. Щиты ударились о камень моста — бум. Копья выпрямились — вертикально, как лес.

Тишина.

Командир посмотрел на Алисию — долго, внимательно, оценивающе. Увидел её — одну, посреди проёма ворот, в серебристом доспехе, с молотом в руках. Доспех знакомый — видел его на стене, когда они штурмовали. Видел, как она сражалась. Видел, как падали его люди под ударами этого молота. И Густава — рядом, в потрёпанной кольчуге, с топориком. «Алый Клинок». Узнал по широкополой шляпе, по чёрному перу. Он сделал шаг вперёд — один, медленно, не угрожающе. Остановился примерно в десяти шагах от неё. Посмотрел. Потом заговорил — громко, чётко, но без насмешки. Голос твёрдый, уважительный:

— Безымянная.

Пауза. Он выпрямился, положил руку на рукоять меча — не угрожающе, просто жест.

— Я — Бруно Железная Длань, командир первого штурмового отряда армии короля Арнульфа. Я видел тебя на стене. Видел, как ты сражалась. Видел, как ты убивала моих людей. Двадцать семь человек пало от твоего молота. Хорошие люди. Храбрые воины.

Пауза. Голос ровный, без злобы:

— Во мне нет ненависти, Безымянная Дейна. Это была война. Ты защищала свой город. Они штурмовали его. Всё честно. Всё по правилам.

Он сделал ещё шаг вперёд: — Я уважаю тебя, Безымянная. Ты — воин. Настоящий воин. Я видел, как ты держишь оружие. Как двигаешься. Как убиваешь. Ты не новичок. Ты сражалась сотни раз. Может, тысячи. Ты — легенда. Паладин. Защитница города.

Пауза. Он посмотрел на неё — прямо в забрало шлема:

— Но легенды умирают, Безымянная. Все умирают. Рано или поздно.

Он вздохнул — тяжело, почти с сожалением:

— Сегодня город падёт. Это неизбежно. Ты одна. Нас — тысячи. Твой гарнизон спит. Магия Мораны держит их. Когда проснутся — будет поздно. Мы уже будем в городе. Ворота открыты. Защиты нет.

Пауза:

— Ты можешь сражаться. Можешь убить десятерых. Двадцать. Пятьдесят. Но потом тебя завалят. Числом. Ты падёшь. И город всё равно падёт. Ничего не изменится. Только ты умрёшь. Зря. — Он шагнул ещё ближе — ещё один шаг, медленно:

— Я предлагаю тебе выбор, Безымянная. Не потому, что должен. Не потому, что боюсь тебя. А потому, что уважаю.

Выпрямился:

— Сдайся. Сложи оружие. Присоединись к королю Арнульфу. Он — настоящий воин. Не то что Гартман. Гартман — слабак. Трус. Прячется за стенами, пока его люди умирают. Арнульф — другой. Он сражается. Он ведёт. Он достоин верности. И если ты согласишься — то уверен, что наш король наградит тебя не только золотом, но и титулом.

Пауза:

— А барон Хельмут? Тот, кому ты служишь? Он предаст тебя. Первым. Когда город падёт — а он падёт — барон сдастся. Договорится с Арнульфом. Купит себе жизнь. А тебя бросит. Ты ему не нужна. Ты — инструмент. Оружие. Которое выбрасывают, когда оно больше не нужно.

Он посмотрел на неё — долго, серьёзно:

— Стоит ли хранить верность тому, кто тебя предаст?

Пауза. Он положил руку на сердце:

— Я даю тебе слово, Безымянная. Слово Бруно Железная Длань. А оно стоит дорого. Если ты сдашься — я не убью тебя. Не причиню вреда. Я пленю тебя. Отведу к королю Арнульфу. Он поговорит с тобой. Убедит присоединиться. Или — если ты откажешься — отпустит. Без вреда. Клянусь.

Он выпрямился, расправил плечи: — Это честное предложение, Безымянная. От воина к воину. Сложи оружие. Сохрани свою жизнь. Не трать её зря на тех, кто тебя не ценит.

Пауза. Он ждал ответа. Тишина. Только ветер. Только плеск воды.

Девушка, закованная в доспехи стояла напротив него совершенно неподвижно. Не говорила. Не кивала. Не двигалась. Просто смотрела. Молот в руках, опущен вниз. Руки неподвижные.

Бруно ждал — долго. Секунда. Две. Пять. Десять.

Тишина.

Потом он вздохнул — тяжело, с сожалением: — Молчишь. Значит, отказываешься. — Он покачал головой: — Жаль. Я надеялся, что ты окажешься мудрее.

Он посмотрел на неё — долго, внимательно: — Тогда я полагаю, что у меня нет выбора. Я бы мог приказать расстрелять тебя из арбалетов, но… — он чуть повернул голову назад и рявкнул: — никому не вмешиваться! Это мой поединок! Слышали⁈

Глава 23

Глава 23

Бруно повернулся обратно — к Алисии. Правая рука легла на рукоять меча — на боку, в ножнах. Пальцы обхватили рукоять — крепко, уверенно. Потянул меч из ножен — медленно, плавно. Металл запел — высоко, протяжно, зловеще. Лезвие вышло из ножен — широкая полоса полированной стали, широкое, тяжёлое, отточенное. Блеснуло на солнце.

Бруно поднял меч, положил его плоскостью лезвия на плечо, взглянул на свою соперницу.

— Готова, Безымянная? — ответом послужила тишина. В очередной раз. Бруно усмехнулся — едва заметно: — Молчишь до конца. Понимаю. Тогда начнём.

Он сделал шаг вперёд — один, медленно, тяжело. Сапог ударился о камень. Ещё шаг. Ещё. Девушка в серебристых латах стояла неподвижно, как статуя, как камень, как дерево. Как стена. Стена между армией и городом. Молот в руках, опущен вниз. Голова чуть наклонена вперёд. Бруно шёл — медленно, размеренно, уверенно. Еще шаг и он — снимает меч с плеча, прокручивает его в воздухе кистью — легко, быстро. Сверкающее на солнце лезвие сливается в один сияющий круг, свистит рассекаемый воздух. Густав сглатывает, глядя на то, с какой легкостью Бруно Железная Длань владеет двуручным мечом. Ещё один шаг и…

Алисия как будто взорвалась!

Она сорвалась с места — так быстро, что камень под ногами треснул. На том месте, где она стояла — взвихрился воздух!

Один миг — она в десяти метрах.

Бруно не успел ударить мечом, не успел закрыться от удара, не успел отступить в сторону. Все что он успел — это увидеть ее движение, и то лишь едва. Его зрачки расшились, не веря в происходящее.

— Что…

Алисия ударила молотом. Удар снизу вверх — в подбородок. Молот врезался в челюсть. Шлепок и хруст — громкий, резкий, отвратительный. Кровь брызнула — во все стороны, фонтаном, чёрными каплями. Тело еще некоторое время стояло на ногах, кровь вытекала вверх двумя высокими фонтанчиками, потом оно покачнулось, рухнуло на спину, словно срубленное величественное дерево в лесу — медленно и неотвратимо. Меч выпал из разжатых пальцев, тихо звякнул о камень. Покатился смятый от удара шлем. Вместо головы с черной бородой на теле оставалась непонятная черно-бело-алая масса, с одного края которой вывалился белый, выпученный шар… левый глаз.

Мёртв.

Тишина.

Одна секунда.

Две.

Солдаты замерли. Сто человек — застыли, как статуи. Щиты опущены. Наконечники копий обращены жалами вниз. Секунда растерянности — не от страха, от скорости. От осознания.

Вперед шагнул жилистый мужчина, среднего роста, с аккуратной бородкой. Лицо каменное, глаза холодные. Посмотрел на труп — секунду, не больше. Лицо не изменилось. Поднял руку вверх и одним движением захлопнул забрало своего шлема. Повернулся к солдатам:

— Строй! Сомкнуться! Вперёд! — Голос твёрдый, командный, без эмоций. Солдаты встряхнулись, секунда — и растерянность ушла. Первый штурмовой отряд — это не собрание институток, тут все ветераны, все настоящие профессионалы своего дела. И если твое дело — убивать, то еще одна смерть не выведет тебя из строя. Даже если это смерть твоего командира. Дерьмо случается. Щиты вверх — с грохотом, синхронно, плотно. Копья вперёд — над щитами, лес металла.

Строй сомкнулся — плотно, как стена. Шагнули вперёд — один шаг, синхронно. Остановились — нет команды.

— Арбалетчики! Вперёд! Маги! Готовьтесь! Огонь по команде! Издалека! — командует мужчина. За спинами щитоносцев послышались щелчки взводимых арбалетов. Щитоносцы поставили тяжелые ростовые щиты нижними краями на землю, уперлись в них коленями, оставив арбалетчикам возможность стрелять поверх голов. Где-то там за ними — вспыхнули руны на переносных магических кругах.

Рейнхард, первый помощник Бруно, а теперь, судя по всему — командир штурмового отряда вместо него — поднял руку вверх. Он не собирался сражаться честно. Или один на один. У него была поставлена задача — взять город пока действует заклинание. Между ним и городом стояла эта Безымянная Дейна. Он не благородный рыцарь, не шевалье в блестящих доспехах, не куртуазный джентльмен и не верит в воинское братство в отличие от старого Бруно. Он не собирается вступать с Дейной в ближний бой. Паладины Святых Орденов — фанатики, сжигающие свою плоть и душу заклинаниями усиления… они невероятно сильны, быстры и являются трудными противниками, платя за свою силу — сроком своей же жизни. Одноразовые свечки на службе у своих магистров. Но даже среди этих чудовищ Безымянная Дейна выделялась. Он никогда раньше не видел такой скорости, такой точности удара и такой… бесстрастности. Дейна не усмехнулась, ничего не сказала, когда Бруно — упал на спину с размозжённой, кровавой пульпой вместо головы, даже не повела плечом, бросая вызов остальным. Рейнхард сжал челюсти, ожидая, когда арбалетчики дадут сигнал о готовности. Бедняга Бруно, он верил в благородное братство воинов на поле битвы… но эта дейна… она даже не обратила на него внимание. Взмахнула молотом. И перешагнула через его тело. Эта дейна… она не воин. Она — палач.

Значит и поединка с ней не будет. Будет казнь. Он поворачивает голову. Арбалетчики готовы. Маги — готовы. Стоит только опустить ладонь вниз и на эту хладнокровную стерву обрушится дождь из арбалетных болтов, с такого расстояния не спасут никакие латы. А даже если — то следом по ней ударят огненные шары, поджаривая заживо и расплавляя металл прямо на плоти.

— Дейна! Не стой! Беги! Атакуй! Ну… или защищайся! — кричит Густав, который понимает что сейчас произойдет: — Дейна Алисия!

Алисия дёрнулась. Голова повернулась — к воротам, к Густаву. Секунда. Одна. Потом — она сорвалась с места — так быстро, что воздух хлопнул, как от удара кнута. Камень под ногами раскололся — трещины разбежались паутиной, осколки полетели в стороны.

— Огонь! ОГОНЬ! — завопил Рейнхард, хватаясь за меч. Арбалетчики выстрелили — тридцать болтов — свист, удары о камень, искры! Но там только пустое пространство, она уже несется вперед — прямо в строй щитоносцев!

— Щиты! Сомкнуть! Держать строй! ДЕРЖАТЬ СТРОЙ! — Щитоносцы подняли щиты — плотно, как стена. Копья выставлены — лес железа.

Удар. Строй будто взорвался, но это не магический огненный шар, это она ворвалась внутрь, пробив первые ряды, грохот, крики, хаос!

Боек боевого молота старого барона сверкает на солнце, сливаясь в блестящую дугу! Щиты раскалываются — как картон, как тонкий лёд. Осколки летят во все стороны — дерево, металл, искры. Люди разлетаются — как куклы, как тряпки. Один отлетел влево — рухнул, не встал. Другой вправо — упал, кровь хлынула. Третий назад — врезался в товарищей, все упали. Кровь брызжет — во все стороны, фонтанами, облаком. Чёрные капли на камне, на доспехах, на лицах.

Крики — короткие, оборванные, ужасные. Хруст костей. Звон металла. Шлепки — словно кто-то гигантский бьет ладонью по огромному стейку — влажные, страшные. Строй рассыпался — мгновенно, как карточный домик. Солдаты отступают, расступаются, падают. Кто-то бежит. Кто-то стоит, не веря глазам.

Алисия не остановилась. Прошла сквозь строй — как нож сквозь масло. Десять метров за три секунды. За спиной — хаос. Десятки тел на земле — мёртвые, раненые, кричащие. Лужи крови. Обломки щитов. Сломанные копья.

— Держать строй! — выкрикивает Рейнхард, взмахивая мечом: — держать… — но держать уже нечего. Страшный сон тяжелой пехоты — прорванный строй. Когда щиты больше не служат защитой и преградой на пути противника, становятся просто ненужной тяжестью в руках, когда не знаешь откуда тебя может ударить булава или молот, когда в тесноте рукопашной схватки внутри рассыпанного строя невозможно отличить своих от чужих и каждый миг ожидаешь что вражеская мизекордия найдет щелку в твоих доспехах. Больше всего его пугает мысль о том, что строй Первого Штурмового прорвала одна девушка! Пусть она — Паладин, пусть она — Безымянная, но демоны дери — одна девушка!

— Копья долой! В щиты! — командует Рейнхард и по его команде оставшиеся — бросают копья на землю, опасность слишком близко, от копий уже нет толку. Теперь осталось биться как в древних легионах Альберио — давить ее щитами и доставать короткими клинками в промежутке между ними и…

Удар! Еще один! Расколотый надвое щит, выпученные глаза, пролетающий мимо Рейнхарда обрывок… ткани? Взмах боевого молота и его люди падают на землю как подкошенные — с раздробленными головами, разбитыми щитами, с доспехами, проломленными в грудине аж до позвоночника. Он видит, как умирает на земле Блажек, пикинер из Пустовицы, совсем еще молодой парень, сын молочника. Пришел только год назад, а теперь — захлёбывается в своей крови, пытаясь зажать руками дыру в груди, большую дыру — как раз по размеру бойка молота старого барона…

— Демоны! — рычит Рейнхард, бросаясь в атаку: — умри, тварь! Я не прощу тебе командира!

Удар!

Последнее что видит Рейнхард — это синее-синее небо над головой. Пронзительно синее и такое близкое, что кажется — просто протяни руку и коснешься его пальцами. Наступает тишина. Тишина и спокойствие. Он поднимает руку вверх и с удивлением видит, что на месте его правой кисти — обрывок чего-то отвратительно бурого, красного, с торчащими обломками костей. Он успевает подумать, что это нехорошо, а потом… потом нога в серебристом доспехе с размаху опускается ему на голову.

* * *

Густав стоял у края проёма, там, где ещё час назад были массивные дубовые створки. Теперь — куча обугленных обломков, дымящихся, чёрных. Шляпа сдвинута на затылок, рука на рукояти топорика. Глаза прищурены — смотрит вперёд, на мост, на поле боя. На неё.

К нему подбежали первые — те, кого Элеонора подняла раньше всех. Рудольф — лейтенант «Алых Клинков», шрамы на лице, палаш в руке. Выбежал из-за угла здания, тяжело дышит, остановился рядом с Густавом. Открыл рот — хотел спросить что-то. Посмотрел туда, куда смотрит Густав.

Замер.

Рот остался открытым, глаза расширились. Палаш чуть опустился — рука ослабла, но пальцы не разжались. Сжал рукоять — крепче, инстинктивно.

— … охренеть…

Максимилиан тоже из «Алых Клинков», молодой рубака, куртка нараспашку, кавалерийский палаш в руке. Выбежал следом, остановился, посмотрел туда же. Часто-часто заморгал, так, словно бы не верил своим глазам. Палаш задрожал в руке — слегка, еле заметно. Пальцы побелели — сжал так сильно, что костяшки хрустнули.

— … святые угодники… — пробормотал он.

Дитрих — сержант тяжёлой пехоты, здоровяк, двуручный меч на плече. Вышел медленно, тяжело — голова раскалывается после заклинания. Остановился за спинами, посмотрел через плечо Рудольфа. Замолчал. Несколько секунд — просто смотрел.

Меч съехал с плеча — рука ослабла. Опустился вниз, острие коснулось камня. Но пальцы не разжались — держит, крепко, как учили.

Сглотнул — тяжело, горло пересохло.

Сорок лет на войне. Видел всё. Штурмы, резню, магов, големов. Но такого… Такого не бывает.

Мессер — капитан «Алых Клинков», единственный кто может держать этих галантных головорезов в узде. Спустился с лестницы, остановился у них за спинами, растолкал всех и вышел вперед. Вытаращил глаза. Потянулся рукой в затылок, почесать, на полпути наткнулся на сталь шлема и опустил руку.

— Это, млять что такое там происходит? — выдавил он из себя, не ожидая ответа.

Бранибор Каменски по кличке «Железная Челюсть» командир наемной роты тяжелой пехоты, старый солдат, седая борода, боевой топор на длинной рукояти в руке. Спустился медленно, остановился рядом с Мессером, посмотрел туда же. Качнул головой.

Видел Деворанта. Шестьдесят лет назад. Один против сотни. Думал — предел. Ошибался.

Топор чуть опустился, уперся кончиком лезвия в камень.

Рядом встал молодой солдат из городской стражи, копьё в руке. Спустился следом, остановился, посмотрел. Побледнел — сильнее Максимилиана. Копьё задрожало в руках — сильно, заметно. Пальцы побелели — сжал так, что дерево древка скрипнуло.

— Это не человек. Такое… невозможно…

— Заткнись, сопляк. Заткнись, иначе клянусь Святым Августином и твоей матушкой я захлопну тебе пасть. — говорит старый Густав: — это — наша дейна! И сейчас она… — он прерывается. Смотрит вдаль.

— Это… там же шатер Арнульфа? — ни к кому не обращаясь задает вопрос Мессер, засовывая сорванную где-то травинку в уголок рта: — вон тот, большой со стягами? Безумная девчонка…

— Не дойдет… — качает головой Густав: — слишком много их там. И… защитные руны. Не дойдет. Ей бы к лесу, правее, а там уйти и… — он машет рукой.

— А вдруг? — опять ни к кому не обращается капитан «Алых Клинков»: — она же… неостановима. Черт… такая девчонка. Надо было приударить.

— А я ей комплимент давеча говорил. — замечает Бранибор Каменски.

— Серьезно? Ты и комплимент? — край рта Мессера чуть искривляется, но глаза внимательно следят за полем боя: — черт, уходи оттуда, дейна! Отступай! Мы прикроем!

— Безымянная! — гаркает Бранибор, да так, что все чуть присаживаются на месте от громкости его рева: — ОТХОДИ! ХВАТИТ! МЫ ПРИКРОЕМ!

* * *

Лео бежит вниз по лестнице — быстро, спотыкаясь, хватается за перила. Лицо бледное, глаза красные — Элеонора только что подняла его, голова раскалывается, в ушах звенит, мир плывёт.

Добежал до конца, выбежал к воротам, остановился. Увидел их — Густава, Рудольфа, Максимилиана, Дитриха, Мессера, Бранибора. Все стоят, как статуи. Смотрят вперёд. Молчат.

Лео шагнул вперёд — медленно, неуверенно. Протолкался между Густавом и Рудольфом. Вышел вперёд. Посмотрел туда, куда смотрят все.

Увидел её.

Она сражается.

Вокруг неё — хаос. Люди падают — один, второй, пятый. Щиты раскалываются. Кровь брызжет — фонтанами, облаками. Крики, хруст, звон. Молот крутится — как вихрь, как смерть. Она не останавливается. Лео смотрел — не дыша, не моргая. Губы задрожали. Руки сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, пошла кровь. Не заметил. Шаг вперёд — один, медленно. Мимо тех, кто просто стоит и смотрит… Откуда-то появился Курт Ронингер, злой как черт, в пыльной куртке, с мечом на поясе, схватил за плечо, рванул назад:

— Стоять!

Лео вырывается — отчаянно, яростно. Не слышит. Не видит. Только она.

— Отпусти!

Курт держит крепко:

— Остановись придурок, тебя же там убьют!

Лео тянется — к ней, изо всех сил, как будто может дотянуться.

— Отпусти! Она там! Она… она… — голос срывается. Слёзы текут — не останавливаются. Мир вдруг вспыхивает алым, в голове звенит, на губах и во рту — привкус крови.

— Полегчало? — спрашивает Курт, держа его за воротник: — или еще добавить? Стой на месте, идиот. Сейчас ей ничто уже не поможет. Только чудо. Стой. Терпи. Если Господь… — он замолкает, смотрит вдаль. Рядом стоит Густав — не двигаясь, не моргая. Рука на рукояти топорика. Смотрит вперёд — туда, на мост, на поле боя. Губы шевелятся — беззвучно.

— Она идет прямо туда… прямо, мать его к Королю-Узурпатору в его блядский шатер! — шепчет он себе под нос.

Максимилиан часто моргает — раз, второй, третий. Не верит глазам: — … это невозможно… капитан, вы же видите? Давайте ее к нам в роту примем! Интересно, она умеет скакать на коне? Хотя, конечно… вы правы. Научим.

— Безумная девчонка. — бормочет Мессер и качает головой: — если она выживет, то я… наверное это любовь, а? Старый ты перец… — он толкает в плечо Бранибора Каменски, который хмурится, глядя на поле боя.

— Она идет. — говорит он, и слегка приподнимает свой топор, снова опускает его вниз, ударяя торцом рукояти о землю: — она идет. Медленно, но верно. Эти сукины дети едва ли не на плечах у нее висят, но она идет. Умница. Не стой, не давай зайти себе за спину, вертись, не подставляйся.

— Она же может убить короля… — вдруг произносит молодой солдат из городской стражи. Произносит так, как будто сам только что себе поверил: — она может убить Арнульфа!

— Это королевский шатер… — бормочет себе под нос Курт Ронингер: — охрана из лучших рыцарей, маги, защитные чары…

— ДАВАЙ! ДАВАЙ, ДЕЙНА! — Густав вдруг закричал — так громко, что все вздрогнули. Он приложил руки ко рту и закричал снова: — ВПЕРЕД!

— А какого черта… — сказал Мессер и выплюнул травинку изо рта, прижал ладони ко рту и заорал: — ДЕЙНА! ВПЕРЕД!

— НЕ СЛУШАЙ ЭТИХ ПРИДУРКОВ! ОТСТУПАЙ! — гремит голос Бранибора над полем битвы: — УХОДИ К ЛЕСУ! ЛЕВЕЕ ЗАБИРАЙ!

Вдруг — Густав замер. Рот приоткрылся, глаза расширились.

— Нет…

— Она… она остановилась… почему… — шепчет молодой солдат из городской стражи, нервно тиская свое копье.

— Нет… нет… вставай… вставай…

— НЕ ЛЕЖАТЬ! ВСТАВАЙ! ДВИГАЙСЯ! — ревет Бранибор: — ВСТАВАЙ! — все смотрят вдаль, туда, где только что исчез серебряный отблеск на доспехах, исчез из виду, пропав под грудой черного и желтого, цветов Арнульфа.

— Взяли себя в руки! — нарушает общее молчание Курт Ронингер: — она выиграла нам время! Магистр поднимает людей, всем встать в строй, они сейчас за нас примутся! Оруженосец! Вытри сопли, хватит нюни распускать!

— Алисия… — Лео смотрит вдаль, на колышущееся поле черно-желтого и стискивает кулаки.

— Не переживай парень. — на его плечо ложится тяжелая ладонь Бранибора: — сейчас ты с ней встретишься. Мы все с ней встретимся.

— Что? Но как…

— Ворота все еще разбиты. — усмехается старый ветеран, поднимая свой топор и положив его на плечо: — ворота разбиты, мост наведен, а в армии Арнульфа все еще тысячи воинов. Успокойся, парень. Мы все сейчас умрем. Просто… постарайся помереть не просто так. Твоя дейна изрядно повысила ставки… сколько? Сто? Двести?

— Сто тридцать пять. — поднимает бровь Мессер: — когда эти ублюдки подойдут к нам — я сделаю больше.

— Посмотрим. По мне так ты больше хвастаешь, Мессер. — Бранибор еще раз сжал ладонь на плече у Лео: — выше нос, парень. Сегодня славный день чтобы умереть. И отомстить.

— Да. — глухо говорит Лео и в его груди разгорается ненависть: — я… я отомщу… и…

— Она встала! Она встала! — вскрикивает молодой копейщик: — клянусь святыми мощами Иллариона! Безымянная Дейна встала!

— ОТХОДИ! ДУРА! — ревет Бранибор: — ОТСТУПАЙ!

— Эта безумная девчонка… — восхищенно качает головой Мессер: — клянусь я влюбился!

— Она идет к шатру! Она раскидывает рыцарей Арнульфа как щенков! Демоны!

— Отступай, отступай, отступай, отходи назад!

— Эта девчонка не остановится пока не пробьет голову королю-узурпатору…

— Мессер, заткнись! Ей нужно отступать! Не видишь — ей руку отрубили!

— Заткнись сам! Видишь — она дерется даже так! И… нет! Демоны, нет! Вставай! Вставай, дейна!

— ВСТАВАЙ! НЕ ЛЕЖИ! И… — Бранибор вдруг замолк, сник, застыл на месте. Поиграл желваками на скулах. Мессер стоял и смотрел вперед не верящими глазами.

— Она не может умереть. — сказал он: — это единственная девушка на которой я был готов жениться. Она не может умереть.

— Дейна Алисия. — вздыхает Густав и поправляет шлем на голове: — что же вы так…

— Всем — держать строй. Сейчас они очухаются и…

Вдруг — звук.

Далёкий. Протяжный. Гулкий. Боевой рог — долгий, как стон земли, как крик небес.

На фоне неба — силуэты. Сотни. Тысячи. Над ними — стяги. Алые. Ткань шёлковая, тяжёлая, дорогая. Развеваются на ветру — медленно, величественно, гордо. На каждом серебряная мантикора.

Под стягами — всадники.

Тяжёлая рыцарская кавалерия, элита любого войска. Кони — огромные, тяжёлые, боевые дестриэ. Каждый конь — полторы тонны мышц, кости, ярости. Масть тёмная — вороные, гнедые, серые. Грудь широкая, ноги толстые, как брёвна. Копыта окованы железом. Шанфроны на головах — железные маски, закрывают морду, уши, шею. На лбу — острые шипы, сверкают. Круперы на крупах — железные пластины, защищают спину, бока. Попоны под доспехами — алые, с серебряной мантикорой.

Всадники — в полных латах. Доспехи тяжёлые, кованые, начищенные до блеска. Сверкают на солнце — как зеркала, как серебро. Кирасы на груди — толстые, прочные, украшены гравировкой. Наплечники, поножи, рукавицы — всё из стали, всё плотно подогнано. Шлемы закрыты — забрала опущены, лица не видно. На шлемах — плюмажи из алых перьев, развеваются на ветру.

В руках — копья. Длинные, тяжёлые, четыре метра. Древки дубовые, толстые. Наконечники стальные, широкие, блестят. На древках под наконечниками — алые вымпелы, развеваются, как языки пламени.

Копья подняты — вертикально, в небо. Лес металла. Сотни наконечников сверкают.

Топот копыт — как гром, как землетрясение. Тысячи копыт бьют в землю — синхронно, мерно, неумолимо. Земля дрожит. Камни подпрыгивают. Пыль поднимается — облаком, за всадниками.

Звон металла — доспехи, уздечки, мечи, копья. Тысячи звуков сливаются в один — высокий, протяжный, зловещий. Как колокольный звон. Как песня смерти.

Рога — боевые рога трубят снова. Долго, протяжно. Звук катится по полю — гулкий, мощный, страшный. Эхо отражается от стен города, от холмов, от неба.

— Освальд! Это Освальд фон Эйхенвальд! Третья ударная армия короля Гартмана! Они пришли! — восторженно кричит молодой солдат и его крик звенит в ушах, отдается надеждой в сердцах.

— Наконец-то. — ворчит Бранибор, опуская топор вниз: — не могли раньше… хотя бы на полчаса.

— Джентльмены, похоже, что сегодня мы не умрем. — говорит Мессер, складывая руки на груди: — эй, паренек, а ты куда?

— На поле. Там… там Алисия. — Лео идет вперед и на этот раз никто его не останавливает. Армии Арнульфа не до них, она перестраивается, готовясь встретить новую угрозу, звучат гортанные команды, они торопятся. Встретить атаку тяжелой рыцарской коннице неподготовленными не в строю щитов, ощетинившись копьями — такое себе удовольствие. Потому Арнульфу сейчас не до Вардосы, не до десятка человек в воротах города. И Лео — спешит туда, где на поле боя погребена под грудой вражеских тел его Алисия.

— Тц. — роняет в пространство Мессер: — стой, парень, я с тобой. В конце концов там моя возлюбленная.

— И я. — говорит Густав, поправляя шлем.

— Все вместе пойдем. Арнульфу сейчас не до нас. — говорит Курт Ронингер: — в конце концов она — наша дейна.

Эпилог

Эпилог

В башне у магистра Элеоноры Шварц было тепло и уютно. В углу потрескивал дровами растопленный камин, пахло мятой и розмарином и чем-то еще, неуловимо сладким. Сама магистр сидела за большим дубовым столом, заваленным манускриптами и заметками. Он стоял прямо перед ней.

— Вы хотели меня видеть, магистр? — голос сухой, безжизненный, ровный.

— Да, хотела. — говорит Элеонора и наклоняет голову набок: — садись Леонард. Ни к чему такие формальности, в конце концов ты когда-то был моим учеником. Да и на стене мы с тобой вместе стояли.

— Так и есть, магистр. — кивает он, но не делает даже попытки найти взглядом стул и сесть: — стояли.

— Упрямец. — качает она головой: — ну да ладно. Я не задержу тебя надолго. Слышала ты собрался уходить из города вместе с «Черными Пиками»?

— Да, магистр. Капитан Курт предложил капитану Бранибору и капитану Мессеру объединить отряды. «Железные Волки» и «Алые Клинки» теперь с нами.

— Понятно. Не думал остаться и снова поступить в Академию? Я готова дать рекомендации на полную оплату за весь срок обучения. И даже если мне откажут — я оплачу твою учебу сама. У нас слишком мало одаренных магов, чтобы ими раскидываться. Что думаешь?

— Я… — он моргнул и отвел глаза в сторону: — мне и правда нужно идти, дейна Элеонора. Я ценю, все что вы сделали — и для меня, и для города. Я видел, как вы сражаетесь. Но… люди начали шептаться и…

— Люди. — фыркнула Элеонора, встала из своего кресла и подошла к окну башни, сложила руки за спиной: — где были эти люди, когда Безымянная Дейна сражалась за них на поле боя? Что они делали? Дрожали в своих домиках и готовились отдать своих жен и дочерей солдатам Арнульфа? Люди…

— Но…

— Послушай, Леонард. — она повернулась к нему: — Безымянную Дейну хоронили как героя этого города. Сам Освальд распорядился чтобы ее гроб несли на плечах четыре капитана. Ей поставили памятник, а барон хочет возвести часовню в ее честь. Церковь готова канонизировать, отец Бенедикт направит прошение Святому Престолу в Альберио. Она — героиня этого города и уже легенда. Пустые сплетни никчемных придурков этого никогда не изменят.

— Я ухожу не из-за слухов. — пожимает он плечами.

— Ладно. Если ты сам принял такое решение — ладно. — она садится в свое кресло: — садись. Голоден? У меня есть жареная курочка и запеченные овощи, есть мед и вино. Боже как я соскучилась по хорошей еде и выпивке за это время. Да и у тебя вон… кожа да кости, одни глаза остались.

— Извините, магистр, но…

— Не нокай мне тут! — повышает голос Элеонора, вставая с кресла и тут же — замолкает. Подносит руку к голове. Молчит.

— Погоди. — говорит она тихим голосом: — извини что накричала… это все головная боль. И этот мерзавец Мессер… ладно. Давай с начала. Действительно я хотела тебя видеть. И не для того, чтобы поговорить о городе или покушать курочку. Для того, чтобы поговорить о… — она нетерпеливо перебирает пальцами в воздухе: — о ситуации. Нашей ситуации.

— Я уже говорил, магистр. — ровный голос в ответ: — если вы считаете что меня нужно выдать инквизиции, то я даже сопротивляться не буду.

— Да погоди ты со своей инквизицией! — она ударяет ладонью по столу: — ты что не понимаешь? То, что ты сделал…

— Ужасно? Чудовищно? Бесчеловечно? Я и сам знаю…

— Невероятно! Вот это слово! Невероятно! Это даже не некромантия в ее чистом виде. Алисия… она же не была мертвой, понимаешь? Вижу, что не понимаешь… это как твой этот черный кот. Ты же знаешь, что он на самом деле — кошка?

— Что? — в первый раз за весь разговор на лице у Лео появились эмоции.

— То. Нокс — кошка. Беременная кошка. Когда ее раздавило телегой в твоем детстве — ты не поднял кота, ты вдохнул жизнь в искорки внутри ее. Понимаешь? Говорят что душу уже не вернуть, павших не воскресить и это правда. Нокс, черная кошка — умерла, а ее тело… в ее теле теплится жизнь. Как там у доктора Фаустино в его трактате о демонах и Загробном мире? Сейчас… — она роется среди своих бумаг, открывает толстую книгу и поднимает палец:

— Я эту тайну нехотя открою.

Богини высятся в обособленье

От мира, и пространства, и времен.

Предмет глубок, я трудностью стеснён.

То — Матери.

— Матери? — эхом откликается Лео.

— Да. Матери. Чего желает любая мать, умирая? Чтобы ее дитя жило вечно. Я не знаю как это у тебя получилось, но твоя Нокс и Алисия — не просто безмозглые поднятые мертвецы, которые убивают все живое. Они — учатся. Они ведут себя как живые, посмотри на Нокса! Ты понимаешь? Ты — гениален, Леонард Штилл! Практически ты можешь уже диссертацию писать, а я тебе помогу. Новая ветвь магии! Почему эти создания — настолько сильнее и быстрее живых людей? Откуда они берут энергию для существования? Как это у тебя получается? И ты собрался похоронить свой талант путешествуя с кучкой грязных наемников по миру⁈

— Не такие они уж и грязные… — осторожно сказал Лео.

— И Мессер — худший! Только осаду сняли, а он хвост трубой и свалил в туман! — магистр еще раз хлопает ладонью по столу: — и ты туда же! Неужели непонятно, я тебе предлагаю обучение, престиж, оплату учебы и проживания! А потом — столичный университет, хорошие маги нужны всем. А ты собрался в соломе ночевать где ни попадя? В коже и с железками? Оставайся.

— Извините, магистр. — Лео наклоняет голову: — я могу уже идти?

— Ай, до чего ты упрямый, у меня от тебя голова разболелась! — Элеонора массирует себе виски: — ступай уже, иди к своим лошадям или что там у тебя…

— Спасибо. — он поворачивается. У самой двери — останавливается. Глухо роняет слова.

— Извините, магистр. Теперь, когда Алисия мертва и похоронена жизнь здесь для меня лишена смысла.

— Да? Мертва и похоронена? Не вижу с каких пор подобное является препятствием для хорошего некроманта… — ворчит Элеонора: — чего глаза выпучил?

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Башни Латераны

Content

Башни Латераны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Nota bene