Дэниел Абрахам

Суровая расплата

Книга 1. Тень среди лета. Предательство среди зимы

Daniel Abraham

A SHADOW IN SUMMER. Copyright © Daniel Abraham, 2006

A BETRAYAL IN WINTER. Copyright © Daniel Abraham, 2007

Published in agreement with the author,

c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

All rights reserved

© Н. И. Парфенова, перевод, 2009

© И. Б. Русакова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Тень среди лета

Посвящается Фреду Саберхагену, первому из моих учителей

Перевод Н. Парфеновой

Благодарности

Романтические представления о том, что создание книги – труд сугубо индивидуальный, требующий изоляции, редко соответствуют действительности. Хочу поблагодарить всех, кто приложил руку к появлению на свет этих романов; в одиночку я бы справился с задачей хуже.

Я признателен Уолтеру Джону Уильямсу, Мелинде Снодграсс, Стиву и Джен Стирлинг, Терри Ингленду, Джону Миллеру, Салли Гвилан, Ивонне Коутс, Эмили Мах, Сэйдж Уокер, Виктору Милану, Джорджу Р. Р. Мартину и всем многочисленным членам писательской мастерской «Критическая масса» в штате Нью-Мексико.

Спасибо также Шоне Маккарти за веру в этот проект и Джиму Френкелю за упорный труд и доброе внимание, уделенные начинающему романисту.

Но особенно я благодарен Конни Уиллис, от которой получил первый совет, Тому Доэрти, давшему совет последний, и Кэтрин Абрахам, без которой промежуток между этими двумя событиями был бы гораздо менее радостным.

Пролог

Удар пришелся по уху и рассек кожу. Тахи-кво – учитель Тахи – взмахнул лакированной розгой. Та просвистела в воздухе, словно птичье крыло. Ота выдержал: не дернулся, не вскрикнул. На глазах выступили слезы, но руки оставались в жесте приветствия.

– Еще раз! – рявкнул Тахи-кво. – Теперь без ошибок!

– Ваш визит – великая честь для нас, высочайший дай-кво, – пропел Ота, словно впервые озвучивая эту церемониальную фразу.

Старик, сидящий перед очагом, пристально посмотрел на него и принял позу одобрения. Тахи-кво удовлетворенно хмыкнул.

Ота согнулся в поклоне и замер на три вздоха, надеясь, что Тахи-кво не станет бить его за дрожь. Молчание затянулось. Ота чуть было не поднял глаза на учителя. Однако не тот, а старик у огня прохрипел традиционные слова:

– Ступай же, отверженное дитя, и возвращайся к занятиям.

Ота повернулся и покорно вышел из комнаты. Лишь закрыв за собой тяжелую деревянную дверь, в холодном коридоре, который вел к комнатам учеников, он отважился потрогать свежую рану.

Другие ребята замолкали, когда Ота проходил мимо; лишь раз или два взгляд задерживался на нем и на новом свидетельстве его позора. Смеялись только старшие ученики – «черные одежды», подопечные Милы-кво.

Ота отправился в свое крыло. Его класс уже спал. Мальчик осторожно снял церемониальное платье, стараясь не запачкать его кровью, и промыл рану холодной водой. Рядом с умывальником стояла глиняная плошка со жгучей мазью для порезов и ссадин. Ота зачерпнул едко пахнущую смесь двумя пальцами и нанес на порванное ухо. Потом, в который раз за время учебы в школе, сел на жесткую койку и заплакал.

– Этот мальчик… – произнес дай-кво, взяв в руки горячую пиалу с чаем. (Фарфор почти обжигал пальцы.) – Как по-твоему, из него выйдет толк?

– Возможно, – отозвался Тахи, поставив розгу у стены и усевшись рядом с учителем.

– Кого-то он мне напоминает.

– Его зовут Ота Мати. Шестой сын хая Мати.

– Братьев я помню. Тоже были способными учениками. Что с ними сталось?

– Отучились свое, получили клеймо и были выдворены, как большинство. Сейчас у нас триста младших школьников и сорок «черных одежд» под началом Милы-кво. Сыновья хайема или честолюбивых утхайемских семей.

– Так много? Я и десятой доли не видел.

Тахи принял позу согласия. Слегка развернутые запястья вносили оттенок не то печали, не то извинения.

– Лишь некоторые сильны и в то же время мудры. А на кон поставлено слишком многое.

Дай-кво потягивал чай и созерцал огонь в очаге.

– Интересно, – проговорил старик, – многие ли понимают, что мы их ничему не учим?

– Мы учим их всему: счету, азбуке. После школы любой найдет себе ремесло.

– Кроме того, которое нужно. Они ничего не знают о поэзии. Об андатах.

– Если они поймут это, высочайший, значит они на полпути к вашим дверям. А те, кого мы выдворим… Что ж, тем лучше для них.

– Неужели?

Тахи пожал плечами и уставился в огонь. Постарел он, подумал дай-кво, особенно глаза. Хотя когда-то и Тахи был зеленым юнцом, до встречи с ним. Стало быть, и морщины, и жесткость – плоды того, что дай-кво в нем посеял.

– Тех, кто не выдерживает испытания, клеймят, а потом отпускают на все четыре стороны. Они вольны идти своим путем, – сказал Тахи.

– Да, но мы отнимаем у них надежду вернуться к родным, занять придворную должность. У них нет семьи. Они не могут подчинять себе андатов, – возразил дай-кво. – Мы выбрасываем этих мальчишек так же, как их выбросили из дома родители. Что с ними происходит, хотел бы я знать.

– То же, что и с остальными, полагаю. Для выходцев из утхайема ничего не меняется. Что до сыновей хаев… клеймо лишает права наследования и, стало быть, спасает от бойни. Это ли не благо?

Тахи-кво был прав. Жители Хайема из поколения в поколение наблюдали за тем, как льется хайская кровь. Так уж повелось. Если все трое наследников убивали друг друга, верхушка утхайема доставала кинжалы, и города начинало лихорадить от насилия, а поэты безучастно наблюдали за происходящим, словно священники – за собачьими боями. Мальчишки, вверенные заботам учителей, были избавлены от этих войн, взамен лишаясь того, что успевали узнать за свою короткую жизнь. И все же…

– Едва ли унижение можно назвать благом, – сказал дай-кво.

Его старый ученик вздохнул:

– Большего мы предложить не можем.

Дай-кво покинул школу рано утром, едва рассвело. Шагнул за высокие бронзовые двери, которые открывали только для него. Ота стоял в рядах своих погодков, замерев в позе прощания. Кто-то за спиной улучил возможность почесаться – было слышно, как скребут по одежде пальцы. Ота не стал оборачиваться. Двое учеников Милы-кво закрыли тяжелые двери.

В тусклом зимнем свете, льющемся с высоты сквозь узкие, как бойницы, окна, мельтешили «черные одежды», отдавали распоряжения своим классам. Задания бывали разными. Утро могло быть посвящено работе внутри школы – починке стен или стирке – либо очистке от наледи садовых дорожек, по которым никто, кроме чистильщиков, не ходил. Вечер отводился на обучение: счет, азбука, религия, история Старой Империи, Второй Империи, Войны и городов Хайема. А еще за последние недели все чаще кто-нибудь из учителей отходил в конец класса, доверяя одному из «черных одежд» вести урок и расспрашивать о пройденном. Мила-кво то и дело прерывал своих подопечных, чтобы рассказать шутку или обсудить вопрос, о котором те не говорили. Тахи-кво только наблюдал и наказывал. Его лакированная розга прошлась по всем одноклассникам Оты.

Сегодня Риит-кво, из числа старших «черных одежд», отвел класс Оты в погреба. Снаружи вставало солнце, но Ота, не видя его, смахивал пыль с камней, которые будто сохранили холод с прошлой зимы, а потом мыл их ветошью, стирая в кровь костяшки пальцев. Наконец Риит-кво построил учеников, прошелся по рядам, раздал пощечины тем, чья осанка ему не понравилась, и вывел в столовую. Ота не оборачивался, не заглядывал вперед, а смотрел строго в спину товарища.

На обед подали холодное мясо, вчерашний хлеб и жидкий ячменный суп, которому Ота радовался главным образом оттого, что он был теплый. Очень скоро Риит отправил учеников мыть ножи и миски, а потом велел следовать за собой. Ота, на беду, очутился в начале колонны и первым вступил в холодный лекторий с каменными скамьями и узкими окнами, не знавшими стекла. Там уже ждал Тахи-кво.

Никто не ведал, почему хмурый круглолицый учитель взял этот класс под опеку, хотя в темноте общих спален ходили кое-какие слухи. Шептались, будто бы дай-кво выбрал одного из учеников и откроет ему тайны андатов сразу, в обход Милы-кво и «черных одежд», сделает поэтом, а значит, наделит большей властью, чем есть у хая. А может, чья-то семья, дальняя родня хая, раскаялась, что отослала сына, и хочет вернуть отпрыска в родовое гнездо.

Ота тоже слушал эти сплетни – мечты слабых и робких, – но не верил ни одной. Он понимал: если уцепится за такую мысль, она сломит его навсегда. Мучаясь в этой школе, надеясь лишь выжить, только так он мог сохранить свою душу. «Дотерпеть бы до конца, – думал двенадцатилетний Ота, – а там нас выпустят обратно в мир». Шел третий год его обучения – как раз середина срока. Сегодня надо пережить очередную беду. Так было вчера, так будет завтра. Заглядывать слишком далеко в прошлое и будущее – себе дороже. Только в самых смелых мечтах Ота представлял, как изучает тайны андатов, а это случалось столь редко, что впору сказать – никогда.

Риит-кво, то и дело поглядывая на учителя в конце лектория, принялся декламировать подопечным притчу о Близнецах-Драконах Хаоса. Ота знал эту историю, а потому мало-помалу отвлекся. За узким стрельчатым окном на ветке сидела ворона. Этот вид напоминал Оте о чем-то смутно знакомом.

– Кто из богов усмиряет духов воды? – резко спросил Риит-кво.

Ота собрался и выпрямил спину. Риит-кво указал на плотного паренька в задних рядах.

– Оладак-странник! – ответил тот, принимая позу благодарности учителю.

– А почему духов, которые не пожелали сражаться ни на стороне богов, ни против них, ввергли в последний круг ада, глубже, чем приспешников Хаоса? – Риит-кво указал на другого ученика.

– Потому что надо было сражаться за богов! – выкрикнул мальчик.

Ответ неверный. Потому что они были трусами, подумал Ота, зная, что прав.

Лакированная розга Тахи со свистом хлестнула ученика по плечу. Риит-кво осклабился и продолжил рассказ.

После урока еще немного поработали, но уже без надзора Тахи-кво. Потом был ужин, и очередной день подошел к концу. Ота был рад наконец забраться на жесткую койку и накрыться тонким одеялом по самую шею. Зимой многие ученики спали в одежде, чтобы не мерзнуть; Ота тоже. Впрочем, он любил зиму больше других времен года. Когда снаружи теплело, он порой просыпался и не мог вспомнить, куда попал, надеялся увидеть стены отчего дома и, может быть, улыбку матери, услышать голоса братьев – Биитры, Даната и Кайина. Эти наплывы воспоминаний были страшней розги Тахи-кво. Ота усилиями воли старался стереть образы семьи из памяти. Дома его не любили и не ждали. Он понимал, что слишком часто вспоминать эту горькую правду смертельно опасно.

В полудреме он заново проживал последний урок, где резкий голос Риита повторял притчу о духах, которые отказались сражаться. О трусах, приговоренных к изгнанию в самую глубь ледяного ада.

Вопрос всплыл неожиданно. Ота распахнул глаза и резко сел. Остальные мальчики спали. Кто-то неподалеку плакал во сне – привычный звук. В памяти звучали слова урока о трусливых духах.

«Что же их там держит? – спрашивал тихий внутренний голос. – Почему они остаются в аду?»

Ота несколько часов пролежал без сна, ломая над этим голову.

Покои учителей выходили в общую гостиную. Вдоль стен громоздились стеллажи книг и свитков. В каменном очаге тлели угли, приготовленные достойнейшими из «черных одежд» Милы-кво. Из широкого окна с двойным стеклом, не пропускающим ни холод, ни летний зной, открывался вид на дорогу, что вела на юг, к главному тракту.

Тахи грел ноги у очага и вглядывался в заснеженную равнину за окном. За спиной у него открылась дверь, и вошел Мила.

– Я ждал тебя раньше, – произнес Тахи.

Мила ненадолго принял позу извинения.

– Аннат Рёта снова жаловался, что кухонная труба чадит.

Тахи фыркнул:

– Сядь. У огня теплее.

– На то он и огонь, – иронично согласился Мила и сел.

Тахи ответил вымученной улыбкой.

– Что он сказал о твоем классе? – спросил Тахи.

– Почти то же, что в прошлом году. «Они заглянули по ту сторону пелены, а теперь ведут младших братьев к знанию». – Мила сложил руки в жесте легкой насмешки. – Все, что они умеют, – издеваться над слабыми. Любой мало-мальски полезный андат сожрет их не моргнув глазом.

– Жаль.

– Можно подумать, кого-то это удивило. А как твои?

Тахи пожевал губу и наклонился вперед, ощущая на себе взгляд Милы.

– Ота Мати опозорился, – произнес он. – Но наказание выдержал достойно. Дай-кво думает, из него выйдет толк.

Мила шевельнулся. Когда Тахи поднял голову, тот уже сидел в вопросительной позе. Тахи поразмыслил над немым вопросом и кивнул.

– Были и другие знаки, – сказал он. – Пожалуй, стоит к нему присмотреться. Только не хочется отдавать его тебе.

– Ты его полюбил.

Тахи изобразил согласие с оттенком признания собственного поражения.

– Может, я и жесток, дружище, – протянул он, явно повторяя не раз сказанное, – но не бессердечен, как некоторые.

Светловолосый учитель расхохотался, и Тахи невольно последовал его примеру. Потом они на время умолкли, думая каждый о своем. Мила встал и сбросил с плеч толстую шерстяную накидку. Под накидкой оказались те же строгие шелка, в которых он вчера встречал дая-кво. Тахи налил себе и Миле рисового вина.

– Приятно было увидеть его снова, – сказал Мила чуть погодя.

В его голосе звучала печаль. Тахи принял позу согласия и пригубил вина.

– И все же он так постарел…

Немудреный план побега не требовал сложных приготовлений, однако Ота «дозревал» почти три недели – с того мига, как понял смысл притчи о духах, до решающей ночи. Вечером он дождался, когда все уснут, вылез из-под тонкого одеяла, напялил все свои чулки и накидки, собрал скудный скарб и в последний раз вышел из общей спальни.

Каменные коридоры не были освещены, но Ота хорошо изучил дорогу и не заблудился бы даже в темноте. Сначала он отправился на кухню. Кладовая была не заперта – никто не хотел попасться на воровстве и получить порку. Ота горстями насыпал в котомку черствые булочки-улитки и сушеные фрукты. Водой запасаться не стал: землю за воротами еще покрывал снег, а Тахи-кво научил оттаивать воду на ходу теплом своего тела, не замерзая.

Когда Ота подготовился, путь привел его к главному залу. Лунный свет из высоких окон обозначил призрачно-серый широкий проход, где каждое утро в течение трех лет Ота и его класс замирали в позе подчинения. На дверях, как обычно, лежал засов. Оте хватило бы сил его сдвинуть, но звук мог кого-нибудь разбудить. Поэтому он взял из чулана за дверями пару широких сетчатых снегоступов и направился по лестнице в лекторий, где узкие окна выходили наружу, в мир, скованный зимой. Ота уже видел пар собственного дыхания.

Он бросил снегоступы и котомку в сугроб, протиснулся в окно и стал спускаться с карниза, пока не повис на пальцах. Падать было невысоко.

Ота стряхнул снег с чулок, привязал снегоступы к ногам толстыми кожаными шнурками, подобрал пухлую котомку и зашагал прочь, на юг, к большому тракту.

Луна, висевшая почти в высшей точке, сдвинулась на две ладони в рукавицах, прежде чем Ота обнаружил погоню. Кто-то шел за ним шаг в шаг, а теперь ступил невпопад – прозвучало намеренно, как привлекающий внимание кашель. Ота застыл. Потом обернулся.

– Добрый вечер, Ота Мати, – сказал как ни в чем не бывало Мила-кво. – Славная погода для прогулки, да? Правда, холодновато.

Ота не ответил, и Мила-кво пошел к нему, придерживая рукой собственную котомку. Ступал он почти бесшумно, а изо рта валил пар, густой и белый, как гусиный пух.

– Вот-вот, – повторил учитель. – Холодно и далеко от постели.

Ота принял позу ученического согласия. В ней не было намека на извинение. Ота надеялся, что Мила-кво не заметит дрожи или спишет ее на холод.

– Уйти, не закончив обучения… Какой позор!

Ота жестами выразил благодарность за урок, но Мила-кво только отмахнулся и сел на снег, разглядывая мальчика с любопытством, от которого тому стало не по себе.

– Зачем? – спросил Мила-кво. – Ты еще можешь все исправить. Тебя могут признать достойным. Так зачем убегать? Неужели ты такой трус?

Ота обрел голос:

– Трус бы остался, Мила-кво.

– Как это понимать?

В учительском тоне не было ни осуждения, ни подвоха. Словно Мила-кво – приятель Оты и искренне хочет услышать ответ.

– В аду ведь нет ни замков, ни дверей, – сказал Ота. Он впервые пытался объяснить свою мысль кому-то, кроме себя. Оказалось, это не так-то просто. – А если нет замков, что может держать, кроме страха, что за воротами будет еще хуже?

– И ты считаешь школу неким подобием ада.

Это был не вопрос, поэтому отвечать Ота не стал.

– Если ты встанешь на этот путь, тебя ждет жизнь изгоя, – предупредил Мила. – Тот, от кого отказалась семья, не найдет ни друзей, ни союзников. А человека без клейма старшие братья вполне смогут выследить и убить.

– Пусть.

– Тебе есть куда пойти?

– Большой тракт ведет в Патай и Нантани.

– Где ты никого не знаешь.

Ота ответил позой согласия.

– Разве это тебя не пугает? – спросил учитель.

– Я так решил.

Мила-кво усмехнулся, словно ответ его позабавил:

– Пусть так. Правда, ты не учел, что есть и другой выход.

Он вытащил из своей котомки небольшой тряпичный сверток. Задумчиво подержал в руках и бросил на снег между собой и Отой… черное одеяние.

Ота изобразил вопрос от ученого к ученому, сейчас не совсем уместный. Впрочем, Мила-кво понял, что имеется в виду.

– Андаты могущественны, Ота. Почти как божества. И они не любят пребывать в одном облике, сопротивляются этому. А поскольку их облик отражает внутреннюю суть поэтов, которые их пленяют, то… В мире полно добровольных мучеников – людей, которые приветствуют творимое над ними насилие. Андат, порожденный подобным умом, уничтожит поэта и сбежит. Ты выбрал действие. Это и отличает тех, кто носит черные одежды.

– Значит… ваш класс… Они все убегали из школы?

Мила-кво рассмеялся. От его смеха стало теплее, несмотря на мороз.

– Нет. Нет, вы все выбрали разные пути. Анся отмахивался от розги Тахи-кво. Ранит Киру задавал запретные вопросы, получал за них наказание и задавал снова, пока Тахи не запорол его до бесчувствия. Бедняга несколько недель не мог носить одежду, – правда, он и так был весь черный от синяков. Каждый из вас на что-то решился. Если ты примешь черные одежды, они твои. Нет – считай, что мы просто побеседовали на любопытную тему, не более того.

– А если приму?

– Тебя не выгонят из школы. «Черным одеждам» это не грозит. Ты будешь помогать нам обучать других тому, что узнал сам, – как выстоять собственными силами.

Ота моргнул, и что-то расцвело у него в груди: безымянное, невыразимое чувство. Побег из школы вдруг приобрел новый смысл, стал знаком стойкости и мужества.

– А как же андаты?

– И до них дойдет, – заверил его Мила-кво. – Начнутся серьезные занятия. Дай-кво выбирает учеников только из «черных одежд».

Ота неловко наклонился и онемевшими от холода пальцами подобрал одеяние. Встретившись с веселыми глазами Милы-кво, он не смог сдержать улыбки. Мила-кво засмеялся в ответ, встал и положил Оте руку на плечо. Впервые за все время в школе с ним обошлись по-доброму!

– Идем же! Если поспешим, может, успеем к завтраку.

Ота принял позу радостного согласия.

– И вот еще что: сегодня я тебя прощаю, но впредь не воруй из кухни. Повара будут недовольны.

Спустя несколько недель пришло письмо, и Мила-кво прочел его первым. Покинув на минуту учеников, он отправился в класс этажом выше, где мрачно перечитал написанное аккуратным почерком послание. Убедившись, что понял все верно, Мила-кво сунул сложенное письмо в рукав и выглянул в окно. Зима подходила к концу, но грядущее весеннее обновление отчего-то казалось издевкой.

Он узнал шаги старого друга: вошел Тахи.

– Тут гонец… – начал он и запнулся. – Анся сказал, прибыл посыльный от дая-кво.

Мила-кво оглянулся через плечо. На круглом лице Тахи отражались его собственные чувства.

– От помощника.

– Дай-кво… Он…

– Нет, – возразил Мила, выуживая из рукава письмо. – Не умер. Но умирает.

Тахи взял предложенные листки, но не взглянул на них.

– От чего?

– От старости.

Тахи молча прочитал послание, потом, резко выдохнув, привалился к стене.

– Что ж… вроде бы все не так плохо.

– Пока да. Он еще посетит школу. Дважды, если удастся.

– Не стоит ему приходить! – резко проговорил Тахи. – Все равно эти визиты – простая формальность. Мы и так знаем, кто из учеников готов. Можем отправить их к нему. Незачем…

Мила обернулся и жестом попросил объясниться. В его позе был оттенок траура. Тахи горько рассмеялся и опустил глаза.

– Ты прав. И все-таки я был бы о мире лучшего мнения, если б мог облегчить бремя дая-кво. Пусть ненадолго.

Мила хотел что-то выразить, но застыл в полупозе и только кивнул.

– Ота Мати? – спросил Тахи.

– Возможно, придется вызывать дая-кво именно к нему. Хотя еще рано, Ота едва примерил черное платье. Остальные лишь учатся видеть в нем равного. Вот привыкнет к власти, тогда и разберемся. Не стану приглашать дая-кво, пока не буду уверен.

– Следующей зимой он так или иначе приедет.

– Может, приедет. А может, умрет нынче ночью. Или мы его опередим. Боги сотворили мир, но не предопределили.

Тахи поднял руки в позе вынужденного согласия.

Стояла поздняя весна. Теплым вечером весь мир был напоен запахом зелени. Ота и его друзья лежали на склоне холма к востоку от школы. С ними был и Мила-кво – сидел рядом и вел рассказ, хотя время уроков давно истекло. Рассказывал он об андатах.

– Они… точно воплощенные мысли. – Мила творил жесты, необычные и завораживающие. – Идеи, которые приручили и очеловечили. Возьмите хоть Нисходящую Влагу. В Старой Империи она называлась Росой, но, когда Диит Амра вызвал ее во второй раз, перед началом Войны, ей дали имя Стражницы Моря. Хотя сама мысль, как видите, осталась той же. Если ее удержать, можно останавливать реки. Или орошать поля. Или посылать наводнения на врагов. Нисходящая Влага была очень могучей.

– А кто-нибудь может пленить ее снова? – спросил Анся, которого Ота прежде называл бы Анся-кво.

Мила покачал головой:

– Вряд ли. Слишком часто ее ловили и упускали. Наверное, можно найти новый способ ее описания, хотя… последняя попытка не удалась.

Даже у Оты, новичка, при этих словах по спине пробежал холодок. Рассказы об андатах были сродни историям о призраках и обычно заканчивались жуткой расплатой, которая настигала поэта-неудачника.

– Почему не удалась? – взволнованно прошептал Ниан Томари.

– В прошлый раз это случилось за поколение до меня. Говорят, после того, как поэт потерпел неудачу, его живот вздулся, словно у беременной, а когда вскрыли, там оказалось полно льда и черных водорослей.

Мальчики затихли, представляя себе эту картину: кровь поэта, темные листья, белый лед. Дари прихлопнул комара.

– Мила-кво, а почему становится все труднее удержать андата после каждого побега?

Учитель рассмеялся:

– Отличный вопрос, Ота! Однако будет лучше, если ответ тебе даст дай-кво. Ты еще не готов.

Ота показал позой, что усвоил замечание, но любопытство его не покинуло. Солнце закатилось, стало холодать. Мила-кво поднялся, и ученики потянулись за ним. В полумраке «черные одежды» были очень похожи на призраков. На полпути к высоким каменным зданиям Анся припустил бегом, за ним – Риит, а следом Ота и другие. Они неслись вверх по склону наперегонки: только бы не очутиться последним у главных дверей. Когда Мила их нагнал, все уже стояли там, веселые и раскрасневшиеся.

– Ота! – окликнул мальчика Энрат, смуглый уроженец Тан-Садара. Энрат был постарше Оты. – Ты завтра ведешь третий класс в западный огород?

– Да.

– Тахи-кво велел передать, чтобы ты управился и всех отмыл до обеда. Он заберет их потом на урок.

– А ты сможешь пойти с нами на холм, – предложил Мила-кво, услышав разговор.

Ота согнулся в позе признательности. Они как раз вошли в большой зал, освещенный факелами. Урок у Милы-кво был бесконечно прекраснее, чем день надзора за младшими классами.

– Знаете, почему черви ползают под землей? – спросил Мила-кво.

– Потому что летать не умеют? – сказал Анся и засмеялся.

Двое-трое ребят подхватили.

– Тоже верно, – заметил Мила-кво. – Тем не менее они полезны для почвы. Разрыхляют ее, чтобы корни растений проникали глубже. Значит, в каком-то смысле Ота и его третий класс будут трудиться за червей.

– Но ведь черви жрут землю, когда ее рыхлят, – вмешался Энрат. – А потом испражняются. Тахи-кво так сказал.

– Да, бывают разные способы, – сухо заметил Мила-кво.

Все, включая Оту, расхохотались.

Спальни «черных одежд» разнились со спальнями простых учеников: в них было всего по четыре койки и жаровня для обогрева. Наступила оттепель, но по ночам стоял такой же лютый холод. Оте, как младшему, приходилось поддерживать огонь. Еще затемно их будил Мила-кво – стучал в дверь, пока не отзывались все четверо. Потом они умывались в общих умывальниках и завтракали за длинным столом с Тахи-кво у одного торца и Милой-кво – у другого. Ота по-прежнему сторонился круглолицего учителя, как бы дружелюбно тот ни смотрел.

Когда тарелки опустели, ученики разделились: большинство отправилось сопровождать вверенные им классы на ежедневные работы, а пятеро или шестеро остались на занятия с Милой-кво. Входя в большой зал, Ота уже предвкушал, как сдаст своих подопечных Тахи-кво и пойдет на любимый урок.

Младшие школьники дожидались его, выстроившись в шеренги, дрожа от холода. Третий класс составляли совсем еще дети – дюжина мальчиков лет восьми в тонких серых платьях. Ота прошелся вдоль строя, проверяя осанку и пресекая попытки почесаться.

– Сегодня мы будем перекапывать западный огород, – гаркнул он; несколько учеников вздрогнули. – Тахи-кво велел, чтобы к полудню все закончили и помылись. Так что вперед!

И Ота повел их к огородам, то и дело отставая и следя, все ли идут в ногу. Когда один из ребят – Нави Тоют, сын важного ялакетского чиновника, – выбился из общего ритма, Ота влепил ему пощечину. Мальчик тут же поправил шаг.

В западных огородах было грязно и голо. На земле лежали сухие былинки – остатки прошлогоднего урожая, а между ними кое-где пробивались бледные ростки сорняков. Ота подвел отряд к кладовке для инструментов. Младшие ученики стерли паутину с лопат и мотыг.

– Начинаем с северного края! – прокричал Ота, и класс рассыпался по грядкам.

Шеренга получилась неровная, и по высоте, и по ширине, щербатая, словно зубы у семилетки. Ота прошелся взад-вперед, указывая каждому, как стоять и как держать лопату. Когда все было растолковано, он дал знак начинать.

Ученики принялись за работу. Видно было, что они стараются, но у них не хватало ни сил, ни веса, чтобы правильно воткнуть заступ. Наконец над грядками поднялся слабый запах свежевскопанной земли, но, когда Ота ступил на нее, она почти не промялась под башмаками.

– Глубже! – прикрикнул он. – Копайте, а не скребите! Черви и те справляются лучше!

Класс ничего не ответил, никто даже не поднял головы, только сильнее налегли на шершавые черенки лопат. Ота тряхнул головой и сплюнул от досады.

Солнце поднялось на полторы ладони, а они закончили только две делянки. Начало припекать. Мальчики сбросили накидки и сложили позади себя. Оставалось пройти еще шесть делянок. Ота хмуро прохаживался за спиной учеников. Время истекало.

– Тахи-кво приказал закончить к полудню! Если не угодите ему, всех вас высекут, обещаю!

Класс спешил выполнить задание, но, когда четыре участка вскопали, стало ясно, что к обеду никак не успеть. Ота строго велел продолжать, а сам отправился на поиски Тахи-кво. Учитель надзирал за уборкой кухонь, нетерпеливо помахивая розгой. Ота виновато согнулся перед ним:

– Тахи-кво, третий класс не успеет взрыхлить западный огород до полудня. Они слишком слабы и бестолковы.

Тахи-кво взглянул на него с непроницаемым видом. Ота почувствовал, как краснеет от смущения. Наконец учитель принял формальную позу понимания:

– Что ж, значит, подождем. Когда поедят, выведешь их снова, и пусть заканчивают перекопку.

Ота сохранял позу благодарности, пока Тахи-кво не отвлекся на собственных подопечных, потом повернулся и пошел обратно к огородам.

Третий класс вяло ковырялся в земле. Заметив его приближение, все принялись копать резвее. Ота встал посреди полуразрытого участка и оглядел учеников.

– Из-за вас я пропущу урок у Милы-кво! – проговорил он вполголоса, но так сердито, что его было хорошо слышно.

Мальчики виновато потупились, как нашкодившие щенки. Ота повернулся к тому, что стоял ближе всех, – тощему восьмилетке с лопатой в руке:

– Эй, ты! Дай сюда!

Мальчуган перепугался, но протянул лопату. Ота взял ее и с силой воткнул в свежую землю. Она ушла только на полштыка. Ота напрягся от злости. Ученик замер в позе извинения. Ота на нее не ответил.

– Ты должен был копать как следует! Переворачивать! Ты что, дурак, не понимаешь?

– Простите, Ота-кво. Я виноват…

– Не можешь рыхлить по-человечески – сделаешь по-червячьи. Становись на колени.

Мальчик опешил.

– На колени! – рявкнул Ота, наклоняясь к его лицу.

У того глаза были на мокром месте, но он выполнил приказ. Ота зачерпнул горсть земли и сунул ему в руку:

– Ешь!

Мальчик перевел взгляд с комка земли на Оту. Потом, вздрагивая всем телом от плача, поднес ладонь ко рту и начал есть. Его товарищи столпились кругом, молча наблюдая за происходящим. Он жевал, развозя грязь по губам.

– Всю!

Мальчик набрал в рот еще земли и, рыдая, упал ничком. Ота сплюнул от отвращения и повернулся к остальным:

– За работу!

Ученики бросились на места, подгоняемые страхом. Замелькали лопаты. Мальчик с грязным ртом сидел, уткнувшись лицом в ладони, и плакал. Ота вонзил в землю рядом с ним лопату.

– Ну? – тихо процедил он. – Ждешь особого приглашения?

Мальчик промямлил что-то неразборчивое.

– Что? Если хочешь что-то сказать, позаботься о том, чтобы тебя было слышно.

– Руки, – выдавил мальчик сквозь всхлипы. – Руки болят. Я старался… старался копать глубже, но было так больно…

Он показал ладони. От зрелища кровавых волдырей у Оты закружилась голова, словно он склонился над пропастью. Мальчик заглянул ему в лицо, тихо подвывая, и Ота вспомнил. Вспомнил, что ему самому хотелось вот так выть, когда он месяцами спал в холоде, надеясь не увидеть во сне мать. Он слышал этот звук в спальне младших классов, среди своих погодков, плач ребенка во сне.

Внезапно ему стало неловко в новой черной одежде. Память о годах унижения зазвенела в мозгу, как хрусталь, отозвавшийся на высокую ноту. Он упал на колени рядом с плачущим мальчиком. Слова рвались с губ и застревали на полпути. Другие ученики молча стояли вокруг.

– Ты за мной посылал? – спросил Тахи.

Мила не ответил, только показал за окно. Тахи подошел и посмотрел вниз. На разрытой грядке ученик в черном обнимал плачущего младшеклассника, а остальные, опешив, смотрели на них.

– И давно они так? – глухо спросил Тахи.

– С тех пор, как я заметил. Что было раньше – не знаю.

– Ота Мати?

Мила молча кивнул.

– Пора это прекратить.

– Да. Просто я хотел, чтобы ты увидел.

В суровом молчании учителя спустились по лестнице, миновали библиотеку и прошли к западным огородам. Третий класс, завидев их, бросился изображать усердие – все, кроме Оты и мальчика рядом с ним. Те не сдвинулись с места.

– Ота! – рявкнул Тахи.

Ученик поднял глаза, покрасневшие и полные слез.

– Ты не в себе, – тихо сказал Мила-кво, поднимая его на ноги. – Тебе нужно пойти и прилечь.

Ота перевел взгляд с него на Тахи-кво и нехотя принял позу подчинения, а потом позволил Миле-кво увести себя в школу. Тахи остался; Мила услышал его ругань, которой он охаживал третьеклассников, словно кнутом.

В учительских покоях Мила налил Оте чашку крепкого чая, обдумывая положение. Вскоре о происшествии узнают все, если еще не узнали. Чем это обернется для мальчика – худом или добром, – сказать трудно. Он сам не знал, на что лучше надеяться. Если глаза его не обманули, это успех, которого он боялся. Однако, прежде чем действовать, надо убедиться. Он не вызовет дая-кво, если Ота не готов.

Мальчик, понуро сидевший на краю койки, взял пиалу и послушно выпил. Его слезы высохли. Теперь он просто смотрел перед собой. Мила придвинул табурет и сел рядом. Выдержав долгую паузу, учитель сказал:

– Знаешь, ты оказал этому ученику медвежью услугу.

Ота поднял руку в жесте признания ошибки.

– От того, что ты его утешил, он не станет крепче. Я знаю, учителем быть непросто. Тяжело заставить себя обходиться с детьми грубо, даже если это для их блага.

Ота кивнул, но головы не поднял. Когда он заговорил, его голос прозвучал тихо:

– А раньше кого-нибудь исключали из «черных одежд»?

– Исключали? Нет, ни разу. Почему ты спросил?

– Я все испортил. – Ота помолчал и добавил: – Я слишком слаб для таких уроков, Мила-кво.

Мила посмотрел на руки, думая о своем старом учителе, о том, во что обойдется его старым костям еще одно путешествие в школу. Когда он заговорил, в его голосе еще ощущалась тяжесть принятого решения.

– Я отстраняю тебя от работ на месяц, – сказал Мила-кво. – А мы тем временем пошлем за даем-кво.

– Ота, – окликнул знакомый шепот. – Что ты натворил?

Он перевернулся в постели. Жаровня еле-еле рдела в темноте, давая лишь слабое пятно света. Ота уставился на угли.

– Я совершил ошибку, Анся.

В последнее время он так отвечал всем, кто отваживался спросить.

– Говорят, дай-кво приезжает. Раньше времени.

– Наверное, очень крупно ошибся, – произнес Ота, а сам подумал: «Наверное, я первый, кто поднялся так высоко и так низко пал. В первый раз черные одежды дали такому слабаку».

Он вспомнил заснеженную долину, по которой шел, когда его догнал Мила-кво. Теперь было ясно, что бегство из школы ничуть не доказывало его силу, а только предвещало поражение.

– Так что же ты сделал? – спросил Анся в темноте.

У Оты перед глазами снова встало лицо мальчика, окровавленные ладони и слезы унижения, бегущие по грязным щекам. Он сам причинил ученику боль и теперь одновременно стыдился содеянного и того, что не сможет этого повторить. Как объяснить, что он не сумеет сделать этих ребят сильнее, потому что в душе остается одним из них?

– Я недостоин этих одежд, – сказал Ота.

Анся промолчал, и вскоре с соседней койки послышалось глубокое, ровное дыхание спящего. Все устали после дневных трудов, кроме Оты: тот с утра до вечера бродил по пустым коридорам и лекториям. От занятий его освободили, а черную одежду он не снял лишь потому, что другой не было.

Так Ота и ждал в темноте, пока даже угли не потухли. Убедившись, что все кругом спят, Ота поднялся, оделся и тихо вышел в коридор. До стылых комнат младших классов было недалеко. Ота шел между темными силуэтами спящих – маленьких фигурок, скорчившихся под тонкими одеялами. Подумать только: он ведь всего ничего проходил в черном, а так много успел забыть.

Мальчик, которого он искал, лежал на койке у стены, отвернувшись и поджав ноги. Ота осторожно склонился над ним и прикрыл ему рот рукой, чтобы тот не разбудил других, если вскрикнет. Мальчик проснулся тихо и заморгал. Ота подождал, пока он его узнает, и шепнул:

– Как руки, лучше?

Мальчик кивнул.

– Хорошо. Только не шуми. Незачем будить остальных.

Ота убрал руку, и мальчуган тут же принял позу глубокого сожаления:

– Ота-кво, я опозорил вас и нашу школу. Я…

Ота мягко сложил его руки вместе.

– Тебе не в чем себя винить, – сказал он. – Это я всех опозорил. Мне и отвечать.

– Если бы я работал быстрее…

– Это бы ничем тебе не помогло. Ничем.

Бронзовые двери с грохотом распахнулись. Мальчики стояли рядами, замерев в приветственных позах, словно статуи. Точно так же стоял среди «черных одежд» Ота, размышляя, чем делятся друг с другом отверженные дети на этот раз: надеждами на возвращение к родным или на зачисление в поэты? Мечты…

Старик прошел внутрь. С тех пор как Ота его помнил, он заметно ослаб. После ритуала приветствий дай-кво благословил всех хриплым, срывающимся шепотом. Потом он удалился с учителями, а «черные одежды» – все, кроме Оты, – повели свои классы работать. Ота вернулся к себе и с тяжелым сердцем сел ждать, когда его позовут. Предчувствие его не обмануло.

– Ота! – окликнул из дверей Тахи. – Пойдем, подашь даю-кво чай.

– Но парадное платье…

– Не понадобится. Только чай, и больше ничего.

Ота встал, покорно сложив руки. Время пришло.

Дай-кво молча сидел перед очагом, глядя на пламя. Его руки, лежащие на коленях, казалось, стали еще меньше с тех пор, как Мила их помнил, кожа истончилась и сморщилась. В лице дая-кво читалась усталость от трудной дороги – под глазами залегли тени, уголки рта опустились, – однако в ответ на взгляд Милы старик принял позу вопроса с оттенком вызова. Миле показалось, что в ней было что-то еще – может быть, нетерпение или надежда.

– Что слышно в мире? – спросил он. – Новости о городах к нам доходят редко.

– Все хорошо, – ответил дай-кво. – А здесь? Как ваши ученики?

– Тоже неплохо, высочайший.

– Вот как? Я порой сомневаюсь.

Мила позой выказал просьбу пояснить мысль, но безрезультатно. Старейший из учителей снова обратил взгляд на пламя. Мила уронил руки на колени.

Вернулся Тахи, склонился в знак покорности и почтения и сел.

– Мальчик уже идет, – сказал он.

Дай-кво кивнул, и только. Мила увидел на лице Тахи отражение своей тревоги. Ожидание показалось очень долгим. Наконец в дверь тихо постучали, и вошел Ота Мати с подносом, на котором стояли три чашечки чая. Он поставил поднос на низкий столик и с каменным лицом принял положенную позу приветствия.

– Ваш приезд – великая честь для меня, высочайший дай-кво, – проговорил Ота безупречно усвоенную фразу.

Глаза старика ожили и пытливо воззрились на Оту. Дай-кво кивнул, но не отослал мальчика, а указал на свободный стул, где обычно сидел Мила. Ота оглянулся на учителя. Мила кивнул, и мальчик сел, сам не свой от волнения.

– Скажи-ка, – произнес дай-кво, поднося к губам чашку, – что ты знаешь об андатах?

Ота заговорил не сразу, но сумел унять дрожь в голосе.

– Знаю, что они – мысли, о высочайший. Воплощенные поэтом в форму, обладающую собственной волей.

Дай-кво отпил чая, наблюдая за мальчиком. Старик ждал, что еще скажет Ота, но тот как будто растерялся. Наконец дай-кво опустил чашку.

– Что, и больше ничего? А как их пленяют? Что должен делать поэт, чтобы его творение было отлично от всех прочих? Как передают связанного андата другому поколению?

– Не знаю, о высочайший.

– Почему? – совсем тихо спросил дай-кво.

– Мила-кво говорил, что это знание может пойти нам во вред. Мы не были готовы постичь глубины мастерства.

– Верно, – согласился дай-кво. – Что правда, то правда. Вас пока лишь проверяли, а не учили.

Ота потупился и, побледнев, принял позу раскаяния.

– Простите, что не справился с заданием, высочайший дай-кво. Я должен был показать им, как сохранять крепость духа. Я и хотел, но…

– Тебе не о чем сожалеть, Ота. Ты все сделал правильно.

Ота покачнулся. В глазах у него отразилось замешательство. Мила откашлялся и, жестом спросив у дая-кво соизволения продолжить, произнес:

– Помнишь наш разговор в ту ночь, когда я предложил тебе черные одежды? Я сказал, что слабовольный поэт, скорее всего, погибнет, будет уничтожен андатом.

Ота кивнул.

– Однако жестокосердный уничтожит весь мир, – продолжил Мила. – Сила и доброта. Поистине редкое сочетание.

– Сейчас оно встречается куда реже, чем в наши дни, – добавил дай-кво. – Ни один ученик не получал черных одежд, не проявив силы воли. Точно так же всякий, кто их снимал, сумел отказаться от присущей власти жестокости. Ты сделал и то и другое, Ота Мати. Ты доказал, что достоин, и я хочу взять тебя в ученики. Поедем со мной, и я научу тебя, как стать поэтом.

Мальчик выглядел так, будто его огрели дубиной: в лице – ни кровинки, руки застыли. В глазах мало-помалу забрезжило понимание. Молчание затянулось. Тахи не выдержал:

– Ну? Что же ты молчишь?

– То, что я сделал… с этим мальчиком… было правильно?!

– Ты выполнил задание. И выполнил на отлично.

Губы Оты растянулись в холодной усмешке.

– Выходит, я отличился, унизив его?! – сказал он голосом, полным ярости.

Мила увидел, как Тахи нахмурился, но покачал головой: разговор идет между даем-кво и мальчиком.

– Не унизив, а утешив, – поправил старый учитель.

– Утешив после того, что сам же и причинил.

– Да. Однако многие ли, по-твоему, так поступили? Для того мы и создали эту школу, чтобы вас испытывать. Так повелось с самой войны, что уничтожила Империю. Благодаря школе города Хайема выжили. В этом заключена глубокая мудрость.

Ота медленно согнулся в позе ученической благодарности, однако не так, как обычно: поворот кистей выражал некое непонятное Миле чувство.

– Что ж, если это – отличие, тогда мне все ясно, о высочайший.

– В самом деле? – спросил старик. В его голосе послышалась надежда.

– Да. Вы меня использовали. И в огороде я был не один, а с вами.

– Что ты несешь?! – прикрикнул на него Тахи, но Ота продолжил, словно не слышал:

– Вы говорили, что Тахи-кво научил меня быть сильным, а Мила-кво – сострадать другим, но из их уроков следует еще кое-что. Раз в школе все заведено по вашему замыслу, будет справедливо рассказать, чему я научился под вашим руководством.

Дай-кво озадаченно смотрел на него, начиная менять позу, но Оту это не остановило. Его взгляд был прикован к старику, лицо излучало бесстрашие.

– Тахи-кво показал мне, что я должен всегда решать за себя сам, а Мила-кво – что наполовину усвоенный урок бесполезен. Я уже как-то собрался бросить школу, и правильно. Зря только поддался на уговоры. Это все, высочайший, чему меня здесь научили.

Ота встал и отвесил прощальный поклон.

– А ну, вернись! – рявкнул Тахи. – Вернись и сядь!

Мальчик его уже не слушал. Он вышел за дверь и закрыл ее за собой. Мила скрестил руки и уронил взгляд, не зная, что и сказать, что подумать. Прогоревшие угли в очаге рассыпались под собственным весом.

Тахи тихо окликнул Милу и кивнул на дая-кво. Старик сидел едва дыша, сложив руки в позе глубокого сожаления.

1

Подобно тому как облик холодного края определяли башни Мати, символом и средоточием жизни летних городов была набережная Сарайкета. В чистые воды залива вдавались длинные пирсы, к которым приставали суда из других портовых городов Хайема: Нантани, Ялакета, Чабури-Тана. Попадались среди них и низкие плоскодонки из Западных земель, и высокие парусники гальтов, с такой густой оснасткой, что казалось, будто это не корабли, а плавучие прачечные. По всему протяжению набережной стояли прилавки торговцев со всех краев земли, украшенные разноцветными флагами и вывесками, а их хозяева зазывали прохожих, перекрикивая гомон чаек и шум прибоя. В жарком, душном воздухе звучала дюжина языков, сотня наречий, говоров и жаргонов. Амат Кяан знала их все.

Старшая распорядительница гальтского Дома Вилсинов прокладывала себе путь в толпе, опираясь на трость, хотя ее шаг был и без того верен. Ей нравилось слушать, как сталкиваются и несутся друг другу вслед, словно дети, играющие в салки, разные грамматики и лексиконы. Она знала, что и как говорить, – в этом была ее сила. Именно этот талант возвысил ее из бедных переписчиц до той, кем она стала, и теперь Амат, одевшись в цвета уважаемой, хотя и чужой страны, пробиралась сквозь массу человеческих тел и тюков хлопка на встречу с начальством. Правда, попасть в любимую баню Марчата Вилсина можно было более тихой дорогой, но она, выходя из дому, неизменно шла через набережную. В конце концов, побережье – символ и гордость ее города.

Она задержалась на площади у перекрестка, откуда начиналась Нантань – широкая мощеная улица, отмечавшая западную границу складского квартала. Древняя бронзовая статуя Сиана Сё – последнего великого императора – стояла там, устремив взгляд за море, словно в память о погибшей Империи, которая за восемь поколений сровнялась с землей и поросла быльем, за исключением городов Хайема, куда не добрались война и разруха.

У подножия памятника сновали на солнцепеке голые по пояс молодые рабочие, толкая телеги, груженные белыми промасленными мешками. Одни смеялись, другие покрикивали на остальных, третьи трудились с убийственной серьезностью. Кто-то из них решил подработать, иных прислала гильдия или отдельные торговцы по договору, но все они были прекрасны, даже самые толстые и неуклюжие. Их красила юность.

Перекаты мышц под кожей завораживали больше, чем самые тонкие и дорогие одежды хайема, – быть может, потому, что никто ими не любовался нарочно. Интересно, догадывались ли эти люди, что старуха-чиновница украдкой на них смотрит, делая вид, что отдыхает по дороге на совещание? Почти наверняка. Милые тщеславцы. Амат вздохнула, подняла трость и зашагала дальше.

Пока она добиралась до места, солнце встало еще на пол-ладони. Бани располагались на суше, тяготея к берегам Киита и акведукам. Марчат Вилсин предпочитал те, что поменьше. Амат бывала там довольно часто, так что стража знала ее в лицо и при встрече склонялась в неловкой приветственной позе. Амат часто думала, что Вилсин-тя намеренно ходит сюда затем, чтобы забыть собственные языковые трудности. Она быстро изобразила приветствие и прошла внутрь.

Работать на иностранцев всегда было непросто. Перевод документов и соглашений составлял лишь малую долю этого труда. Гальты слыли народом умелым, воинственным и удачливым в сражениях. Их владения были столь же обширны и плодородны, как владения Империи времен расцвета. Гальты внушали соседям уважение и страх. Нередко они навязывали свои условия силой: грозили вторжением или запретом на ввоз товаров, если переговоры шли не так, как им хотелось бы. Лишь в городах Хайема гальты отступали от своих привычек. Послать боевой корабль в Бакту или войска в Эдденси они могли, но, когда дело касалось дипломатии, терялись. Несмотря на всю свою мощь, перед андатами гальты были вынуждены отступить. Марчат Вилсин достаточно прожил в Сарайкете и свыкся с этой оплеухой гальтскому высокомерию. Раз так, можно потерпеть его маленькие прихоти, например привычку вести дела в банях.

Внутри было прохладнее, да и резные ставни на окнах пропускали ветерок с кедровым ароматом. От мозаичных потолков и стен эхом отражались голоса. В общем зале кто-то пел – повсюду проникал звонкий мужской голос. Амат зашла в женскую половину, выскользнула из платья и сняла сандалии. Прохлада приятно освежала кожу. Амат выпила студеной воды, зачерпнув из широкой каменной чаши, и нагишом, как и все здесь, прошла мимо бассейна, где плескались купальщики обоего пола, к частным помещениям. Марчат Вилсин обыкновенно занимал угловую парную, где были не так слышны смех и гомон других посетителей.

– Как можно жить в таком пекле? – буркнул Вилсин-тя, едва Амат вошла в комнату. Он полулежал по шерстистую грудь в воде. С их первой встречи у него изрядно прибавилось седины в волосах, да и сам он пополнел. – Как под горячим полотенцем.

– Только летом, – сказала Амат, откладывая трость и осторожно погружаясь в воду. Плавучий поднос с чайными чашками качнулся, но ничего не пролилось. – Будь мы чуть севернее, ты бы всю зиму жаловался на холод.

– Хоть какое-то разнообразие.

Вилсин поднял из воды розовую, сморщенную от купания руку и подтолкнул к Амат поднос. Чай был свежим, приправленным мятой, вода – прохладной. Амат откинулась на край бассейна.

– Ну, что нового? – спросил Марчат, завершая тем самым утренний ритуал.

Амат отчиталась. Дела шли неплохо. Корабли с хлопком-сырцом из Эдденси стояли в порту на разгрузке. Контракты с ткачами были почти подписаны, хотя кое-какие неточности в переводе с гальтского на хайятский еще требовали доработки. Из плохих вестей: урожай с северных полей задерживался.

– К встрече с андатом успеют?

Амат еще раз отпила чая, прежде чем ответить:

– Нет.

Марчат шепотом выругался.

– Эдденсийцы, считай, все прислали, а наш собственный хлопок до сих пор на корню?

– Как будто так.

– Сколько не хватает до полной загрузки?

– Одной десятой.

Марчат нахмурился и поднял глаза к потолку, подсчитывая невидимые цифры, читая пустоту, как книгу. После недолгого молчания он вздохнул:

– А нет ли возможности обратиться с этим к хаю? Обсудить еще раз условия…

– Нет.

Марчат фыркнул с досады:

– Вот за что я не люблю Хайем! Будь мы сейчас в Бакте или Эймоне, все еще можно было бы переиначить.

– Да, потому что за стеной стояли бы гальтские воины, – сухо парировала Амат.

– Вот именно. Тогда время бы сразу нашлось. Проверь, – может, у кого из других Домов склады перегружены?

– У Чадхами, знаю, есть излишек хлопка. К тому же Тиян и Яанани обхаживают одного западника. Кто успеет раньше, тот и перетянет купца на себя. Можем продать им свою очередь к андату, а сами пойдем потом, когда наш товар подоспеет.

Марчат задумался. Они еще немного обсуждали стратегию Дома – с кем объединиться и как потом эту связь выгодно разорвать, если в том возникнет нужда.

Амат, разумеется, не рассказывала хозяину всего. В этом заключалась ее работа: удерживать все в голове, извещать Марчата о том, что ему нужно знать, а с остальным разбираться самой. Основой их дела была торговля хлопком и связанная с ней сеть отношений между ткачами, красильщиками, изготовителями парусов, судовладельцами, землевладельцами, добытчиками руды – та отрасль, на которой искони богател Сарайкет. Кроме этого, в отличие от Гальта, Эдденси и Бакты, Западных земель и Восточных островов, Сарайкет война обходила стороной. Все города Хайема защищали поэты и силы, которыми те обладали. Лишь под этой защитой могли съезжаться купцы со всего света, чтобы играть в донельзя серьезные игры – торговлю и товарообмен.

После того как они все решили и согласовали, Амат договорилась с Вилсином, когда занести бумаги в торговый Дом. Обсуждать дела в банях – это одно, а мочить только что составленные договоры – совсем другое, чего она позволять не собиралась. Впрочем, Вилсин ее понимал. Видя, что Амат начала выбираться из воды, он поднял руку, чтобы задержать ее.

– Вот еще что, – произнес Вилсин, и Амат опустилась в бассейн. – Мне нужен охранник на этот вечер, где-то к половине свечи. Ничего особенного – так, собак отгонять.

Амат склонила голову набок. Марчат говорил спокойно, обычным тоном, но в глаза не смотрел. Она сделала вопросительный жест.

– У меня встреча, – сказал Вилсин. – В одном из предместий.

– По делам Дома? – спросила Амат таким же ровным голосом.

Он кивнул.

– Понятно… Значит, в полсвечи встретимся у твоих ворот.

– Нет. Амат, мне нужен какой-нибудь громила, чтобы отпугивал зверье и бандитов. Зачем мне женщина с палкой?

– Я приведу охрану с собой.

– Просто пошли его ко мне, – свернул разговор Вилсин. – Остальное – моя забота.

– Как угодно. И давно ли Дом начал заключать сделки без моего участия?

Марчат Вилсин поморщился и тряхнул головой, бормоча что-то под нос. От его вздоха пошла рябь по воде и пролился чай.

– Дело очень щекотливое, Амат. Вот и все. Я решил вести его сам. Когда смогу, поделюсь с тобой подробностями, а пока…

– Пока?

– Трудно объяснить. Подробности таковы, что… Не хочу об этом распространяться.

– Почему?

– Речь идет о скорбном торге. Девица на приличном сроке, живот уже заметный. Избавление от ребенка – дело щекотливое, тут надо действовать без огласки.

Амат внутренне возмутилась, но спокойным тоном ответила:

– Что ж, понимаю. Если ты опасаешься мне доверять, полагаю, лучше было бы не посвящать меня в это дело. Пожалуй, подыщу себе замену.

Вилсин досадливо хлопнул по воде. Амат скрестила руки. Оба знали, что угроза ненастоящая: Дому Вилсинов без Амат придется туго, да и ей будет хуже, лишись она этой работы. Однако, как распорядительнице, ей совсем не нравилось быть в стороне от дел.

Марчат вспыхнул, от стыда или злости – трудно понять.

– Не городи гору, Амат! Мне это нравится не больше твоего, но сделка есть сделка. И я намерен проследить за ее исполнением и попросить хая об аренде андата. Девушке будет обеспечен хороший уход и до, и после, а все, кому нужно заплатить, получат свое. В конце концов, я работаю на Дом Вилсинов дольше тебя. Я отдаю тебе приказы. Уж наверное, я свое дело знаю!

– Я собиралась сказать то же самое, только про себя. Ты двадцать лет слушал мои советы. Если я как-то подорвала твое доверие…

– Нет.

– Тогда почему отстраняешь меня – в первый раз за все эти годы?

– Если бы я мог сказать, не пришлось бы тебя отстранять. Просто поверь, здесь решаю не я.

– Твой дядя велел ничего мне не говорить? Или заказчица?

– Мне нужен охранник. К половине свечи.

Амат изобразила сложную позу согласия с легким оттенком раздражения, зная, что Вилсин второй смысл не уловит. Она всегда выражалась слишком сложно для гальта, если тот ее злил. Амат встала, а Вилсин подогнал к себе поднос с чашками и налил чая.

– Можешь хотя бы сказать, кто заказчик?

– Нет. Спасибо, Амат, – попрощался Вилсин.

В женской комнате она вытерлась и оделась. Теперь улица досаждала ей своим шумом. Амат свернула к гальтскому Дому Вилсинов – на север и вверх по холму. В тени у прилавка водовоза задержалась выпить прохладительного и собраться с мыслями. До сих пор Вилсину не приходилось устраивать скорбный торг – прерывание беременности силой андата, хотя другие Дома брали на себя роли посредников в подобных случаях. Амат беспокоила такая перемена, беспокоила таинственность и то, зачем Марчат Вилсин попросил ее прислать телохранителя. Уж не хочет ли он подспудно, чтобы Амат все-таки докопалась до правды?

Маати замер, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди. Бледнокожий незнакомец медленно обошел его, ощупывая черными глазами каждый оттенок приветственной позы. Маати не дрогнул: помогли годы обучения в школе и у дая-кво. Его руки знали, как скрыть волнение.

Человек в одеждах поэта остановился, глядя с одобрением и легкой иронией. Изящные пальцы сложились в жесте приветствия – не самом теплом, но и не официальном. Получив ответ, Маати вытянул руки по швам и встал ровно. Первая оторопь от внезапного появления учителя прошла, и он подумал: вот уж не ожидал, что Хешай-кво так молод и красив!

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил тот.

Его голос был холодным и жестким.

– Маати Ваупатай! – отчеканил ученик. – В прошлом – десятый сын Нити Ваупатая, теперь – самый молодой поэт.

– А, с запада. У тебя до сих пор акцент.

Учитель сел на стул у окна, скрестив руки и продолжая откровенно разглядывать Маати. Комнаты, которые Маати все это время считал пышными, в присутствии черноволосого красавца вдруг выпятили свое убожество, а тонкие хлопковые занавеси, колеблющиеся на жарком послеполуденном ветерке, по сравнению с кожей поэта показались грязными тряпками. Будто сияющий камень оправили в жесть. Учитель улыбнулся не очень доброй улыбкой. Маати согнулся в позе ученической покорности:

– Хешай-кво, я прибыл сюда по велению дая-кво учиться вашему мастерству, если вам будет угодно взять меня в ученики.

– Брось! Мы не танцоры, чтобы шаркать и кланяться. Сядь туда. На кровать. Хочу тебя порасспрашивать.

Маати сел, куда было велено, и поджал ноги, как на уроках дая-кво. Поэта его поза, похоже, позабавила.

– Итак, Маати, когда, говоришь, ты прибыл? Шесть дней назад?

– Семь, Хешай-кво.

– Семь. Однако тебя никто не встретил и не проводил в дом поэта. Уж за семь дней хозяин мог бы и показаться, как думаешь?

К Маати эта мысль приходила, и не раз, но, прежде чем ответить, он принял позу благодарности за урок.

– Я тоже поначалу так подумал. Однако по прошествии времени понял, что это очередная проверка.

На совершенном лице мелькнула легчайшая улыбка, и Маати ощутил прилив радости оттого, что угадал правильно. Новый учитель дал знак продолжать, и Маати чуть приосанился.

– Я подумал: а вдруг испытывают мое терпение? Чтобы убедиться, что я не стану торопить других, не имея на то права. Хотя потом я решил, что вы хотите узнать, как я расходую свободное время. Терпение и бездействие сами по себе ничему не учат, а у здешнего хая величайшая в летних городах библиотека.

– И ты все эти дни сидел в библиотеке?

Маати ответил утвердительной позой, не совсем понимая, что означает тон учителя.

– Вот это, Маати-кя, – произнес тот с неожиданной фамильярностью, показывая за окно – на сады, русла улиц и черепичные крыши до самого моря, – дворцы хая Сарайкета. Там обитают сотни придворных и чиновников. Ни одного вечера не проходит без представлений, пения или танцев. И ты говоришь, что все время возился со свитками?

– Я провел один вечер с людьми утхайема. Они были с запада… из Патая, откуда я родом.

– И ты надеялся узнать что-нибудь про родных.

Прозвучало это не как обвинение, хотя могло бы. Маати смущенно закусил губы и повторил утвердительную позу. Улыбка, которую она вызвала, казалась участливой.

– И что же ты узнал за столь плодотворно прожитые дни из книг Сарайкета?

– Я изучил историю города и его андата.

Изящные пальцы произвели жест, который и одобрял, и призывал следовать дальше. Черные глаза излучали интерес, подсказывая Маати, что справляется он неплохо.

– К примеру, я узнал, что дай-кво – предыдущий – прислал вас сюда, когда Иана-кво не сумел удержать Облетающие Лепестки после смерти старого поэта Миата-кво.

– Скажи-ка, почему он на это пошел?

– Потому что Облетающие Лепестки ускоряла созревание хлопка в течение прошлых пятидесяти лет, – ответил Маати, довольный своей памятью. – Она заставляла коробочки… раскрываться, если не ошибаюсь. При этом собирать волокна становилось легче. С ее потерей городу пришлось искать другой способ ускорить сбор и улучшить обработку хлопка, чтобы получить преимущество перед Гальтом и Западными землями, иначе торговцы отправились бы туда и всему городу пришлось бы перемениться. Однако вы приручили Исторгающего Зерно Грядущего Поколения, иначе Неплодного, как его называют на севере, или Бессемянного – в городах юга. Торговым Домам достаточно заключить соглашение с хаем, и вычесывать из хлопковой ваты семена не придется. Раз на это уходит почти столько же времени, как и на сбор урожая, хлопок попадает к ткачам раньше, чем где-либо еще. Поэтому другие страны и города начали присылать нам свой хлопок, а следом перебрались ткачи, красильщики и портные – все ремесленники.

– Да. И поэтому Сарайкет удерживает позиции, платя лишь каплями крови от уколотых ткаческих пальцев, – сказал учитель, принимая позу подтверждения со слабиной в запястьях, что смутило Маати. – Хотя кровь – не деньги, верно?

Пауза затянулась, пока Маати, чувствуя неловкость, не поспешил ее нарушить:

– А еще вы избавили летние города от крыс и змей.

Поэт ответил чем-то вроде улыбки. Когда он заговорил, в его тоне прозвучало удивление и недовольство собой:

– Да. Зато приманил туда гальтов и западников.

Маати жестами согласился – без прежнего официоза. Учитель как будто не возражал. Казалось, ему даже приятно.

– Я многое узнал о швейном производстве, – произнес Маати. – Не догадывался, сколько всего нужно знать о хлопке и о том, как его обрабатывают, о торговых путях… Я прочел целую книгу о мореходстве.

– А сам даже не был у моря?

– Не был.

Учитель принял ответ без порицания и одобрения, но с оттенком того и другого.

– И все из-за какой-то проверки, – произнес он. – Впрочем, немудрено: ведь ты поступил в школу совсем маленьким, а значит, у тебя на них нюх. Как ты справлялся с угадайками у дая-кво?

– Вы… простите, Хешай-кво. Вам очень нужно это узнать?

– Пожалуй, такие вещи способны сказать о многом. Особенно когда их утаивают. Верно?

Маати принял позу извинения. Потом он заговорил, опустив глаза, хотя лжи в его словах не было:

– Когда я попал в школу, один мальчик – еще в начальных классах – сказал мне кое-что. Нас послали рыхлить землю, а у меня оказались слишком нежные руки, и я не мог закончить работу. И вот наш воспитатель, из «черных одежд», – его звали Ота-кво – очень на меня рассердился. Но потом, когда я рассказал, почему не могу сделать то, о чем он просит, он попытался меня утешить и сказал, что, если бы я трудился сильнее, это не помогло бы. Вскоре он бросил школу.

– И?.. Хочешь сказать, кто-то тебе все объяснил? Звучит не очень-то честно.

– А он ничего секретного мне не говорил. Сказал только кое-что о школе, дал повод задуматься. А потом…

– И как только ты понял, где искать, ответы нашлись сами. Ясно.

– Не совсем так.

– А ты не спрашивал себя, достиг бы ты всего этого сам? В смысле, если бы твой Ота-кво не объяснил правил игры?

Маати вспыхнул. Тайна, которую он хранил долгие годы учебы у дая-кво, открылась в простом разговоре. Хешай-кво, впрочем, принял позу понимания, но сам отвел глаза и странно скривился, не то от досады, не то от муки.

– Хешай-кво…

– Я только что вспомнил об одном деле. Идем со мной.

Маати встал и пошел за учителем. Перед ними простирались хайские чертоги, каждый – больше селения, в котором жил дай-кво, больше всей школы. Поэт и ученик спустились по широкой мраморной лестнице в гулкий сводчатый зал. В прозрачном воздухе витали ароматы сандала и ванили.

– Скажи-ка, Маати, что ты думаешь о рабах?

Странный вопрос. С языка Маати чуть не сорвалось дерзкое «А я о них не думаю», но вместо ответа он на ходу кое-как изобразил просьбу о пояснении.

– Твое мнение о пожизненной кабале.

– Я как-то не думал…

– Так подумай.

Они миновали зал и вышли на широкую, усыпанную цветами дорогу, ведущую под гору, на юг. Перед ними расстилались сады экзотических цветов и фонтанов. За живыми изгородями или матерчатыми ширмами пели невольники, наполняя воздух мелодиями без слов. Солнце дышало жаром, как горн, воздух стал почти вязким от влаги. Казалось, они только-только пришли сюда, а Маати уже взмок и запыхался.

Встречные слуги и знать из утхайема останавливались, чтобы выказать уважение. Учитель не замечал ни их, ни жары. Его одежды, в отличие от платья Маати, свободно струились, как вода по камням, а на лбу не выступило ни капли. Мальчик кашлянул.

– В пожизненную кабалу попадают либо по собственной воле, ради блага тех, кому вручают свой договор, либо за какое-нибудь преступление, – осторожно произнес он, стараясь не допустить собственных суждений в формулировку.

– Этому тебя научил дай-кво?

– Нет. Просто… так устроена жизнь. Я и раньше это знал.

– А третий случай? Андаты?

– Не понимаю.

Учитель поднял безукоризненную бровь, улыбаясь незаметнейшей из улыбок:

– Андаты не преступники. Прежде чем их воплотят, они не имеют ни мысли, ни воли, ни облика и состоят из чистой идеи. Разве идея может заключить договор?

– Разве идея может отказаться? – возразил Маати.

– А знаешь ли ты, мальчик мой, кто выдает молчание за знак согласия? Вот то-то же.

Они прошли в срединные сады. Впереди выстроились приземистые павильоны, перемежающиеся широкими дорожками, почти улицами. Справа вырос высокий храм. Изгибы его крыш напомнили Маати летящую чайку. У одного из павильонов стояло множество повозок. Вокруг, оживленно переговариваясь, сновали рабочие. Маати заметил на чьей-то спине тюк хлопка. Его охватило волнение: наверное, сейчас он впервые в жизни увидит, как Хешай-кво будет повелевать андатом!

– Ну и ладно. Забудем об этом, – сказал его учитель, словно ждал какого-то ответа. – Хотя знаешь что? Позже поразмысли о нашем разговоре.

Маати выбрал позу ученика, принимающего задание.

Стоило им приблизиться к зданию, как работники и купцы расступились. Были здесь и утхайемцы в дорогих нарядах и украшениях. Маати заметил в толпе пожилую женщину в одеянии цвета утренней зари – личную советницу хая Сарайкета.

– А хай здесь? – спросил он, неожиданно оробев.

– Иногда бывает. Дает купцам понять, что им уделяют внимание. Глупый трюк, но срабатывает.

Маати нервно сглотнул – отчасти в предвкушении хайского визита, отчасти от равнодушного тона учителя. Они прошли арку и вступили под тенистые своды павильона. Просторный, как склад, он был доверху заполнен тюками хлопка-сырца. Свободными остались лишь узкое пространство под самым сводом и зазор шириной в ладонь под решеткой, на которой лежал хлопок. Перед тюками толпился народ – представители торговых Домов, чьи рабочие ждали снаружи, а на помосте стоял хай Сарайкета, человек средних лет с тронутыми сединой волосами, озирая собрание из-под прикрытых век. При нем находились советники, подчиняясь малейшему, почти неуловимому жесту. Маати ощутил в толпе давящую тишину. Затем по залу пополз шепот, сливаясь в неразборчивый гул. Хай поднял бровь и принял позу недоумения, исполненную почти нечеловеческого изящества.

Рядом с ним стоял какой-то толстяк, разинув лягушачий рот не то в ужасе, не то в изумлении. На нем было одеяние поэта. Маати почувствовал на плече руку учителя – твердую и холодную.

– Маати, – произнес учитель тепло и так тихо, что никто больше не мог услышать, – ты должен кое-что узнать. Я не Хешай-кво.

Маати вскинул голову. Черные глаза смотрели прямо на него, в их глубине пряталось что-то вроде лукавства.

– Т-тогда кто же вы?

– Раб, мой мальчик. Тот, кем ты мечтаешь владеть.

С этими словами мнимый учитель повернулся к хаю и взбешенному, брызжущему слюной поэту, изобразил приветствие позой, уместной скорее в чайной, чем перед лицом двух влиятельнейших особ. Маати с трясущимися руками согнулся в гораздо более формальном поклоне.

– Что это такое? – вознегодовал жаборотый поэт, по-видимому настоящий Хешай-кво.

– Это? – переспросил спутник Маати, оборачиваясь и разглядывая юношу, словно статую на витрине. – Как будто мальчик. Или юноша. Лет пятнадцати, а может, шестнадцати. Даже не знаю, как их называют в таком возрасте. Как бы то ни было, оно обреталось в верхних залах. Видимо, забытое и заброшенное. Другого применения ему не нашлось. Можно оно будет жить у нас?

– Хешай! – властно произнес правитель.

Он говорил как будто без усилий, но голос звучал гулко, как у актера, а нота неудовольствия заставляла поежиться.

– О-о… – протянул тот, что стоял возле Маати. – Я что-то натворил? Что ж, хозяин, вина целиком ваша.

– Молчать! – рявкнул поэт.

Маати почувствовал, как спутник застыл, и покосился на его лицо. Совершенные черты были сведены судорогой. Медленно, словно сопротивляясь малейшему движению, изящные руки сложились в покаянном жесте, спина согнулась знаком полной покорности.

– Я явился, дабы исполнить твою волю, хай Сарайкета, – произнес человек – нет, андат Бессемянный – тоном, исполненным меда и пепла. – Повелевай же, я повинуюсь.

Хай показал, что все услышал, но в его жесте проступила еле сдерживаемая злость. Толстяк-поэт посмотрел на Маати и ткнул рядом с собой. Юноша взбежал на помост. Андат медленно, словно через силу, последовал за ним.

– Надо было дождаться меня! – сердито прошептал Хешай-кво. – Сейчас самая страда. Можно подумать, дай-кво мало учил тебя терпению.

Маати склонился в позе глубочайшей вины:

– Хешай-кво, меня ввели в заблуждение. Я подумал, что он… То есть… Мне стыдно за эту ошибку.

– Еще бы! – бросил поэт. – Заявиться как снег на голову…

– Почтенный Хешай, – прервал его хай ядовитым тоном, – понимаю, новый любимец – новая забота. Однако как ни печально вас прерывать… – Он обвел жестом тюки хлопка.

Его руки были само совершенство, а двигались они словно в танце – красноречиво, плавно и выверенно. Маати никогда прежде не видел такой грации.

Хешай-кво кратко изобразил сожаление и повернулся к красавцу – андату Бессемянному. Миг-другой они смотрели друг на друга в безмолвном диалоге. Андат полунасмешливо-полупечально скривил губы. Спина Хешая-кво взмокла и задрожала, словно от большого усилия. Наконец Бессемянный отвернулся и театрально воздел руки перед мешками хлопка.

Спустя мгновение Маати услышал слабый стук, словно с неба упала одна дождевая капля. Потом звук повторился снова и снова, и скоро в павильоне хлынул невидимый ливень. Маати присел, где стоял – за спиной поэта и хая, – и заглянул под решетку с тюками. По наборному полу рассыпáлись, подскакивая, крошечные черные зернышки. Хлопковое семя.

– Готово, – объявил Хешай-кво, и Маати поспешно встал.

Хай хлопнул в ладоши и изящно выпрямился. Его одежды струились, будто живые. На миг Маати замер, благоговейно разглядывая правителя.

Пара слуг открыла тяжелые двери и затянула низкими голосами клич, призывая торговцев и их рабочих разбирать товар. Утхайемцы заняли посты у дверей, чтобы требовать налоги и пошлины за каждый проносимый мимо тюк. Хай стоял на помосте, суровый и прекрасный, еще больше похожий на призрака или бога, нежели Бессемянный.

– Не мог меня дождаться! – повторил Хешай-кво сквозь выкрики носильщиков и торговцев. – Паршивое начало учебы. Хуже некуда!

Маати снова виновато припал к земле, но поэт – его новый наставник – уже отвернулся. Маати медленно встал, весь красный от стыда и злости. Андат уселся на краю помоста, сложив вместе бледные, как кость, ладони. Встретив взгляд мальчика, он пожал плечами и принял позу глубочайшего раскаяния. Маати так и не понял, насколько она искренна. Однако не успел он выбрать ответ, как Бессемянный улыбнулся, опустил руки и отвел взгляд.

Амат Кяан сидела у окна на втором этаже собственного дома, глядя на город в свете заката. Солнце тронуло багрецом стены Веселого квартала. Иные дома утех уже вешали вывески и фонари, блеск и сияние которых соперничали с огоньками светлячков. Продавщица фруктов ударила в колокольчик и пропела зазывную песенку. Амат Кяан втирала жгучий бальзам в колено и лодыжку – эта ежевечерняя процедура помогала унять боль. День выдался долгий, а память о размолвке с Вилсином сделала его еще дольше. Вдобавок до утра было далеко. Предстояло еще одно малоприятное дело.

Все ее годы, числом пятьдесят восемь, прошли в Сарайкете. С далекого детства ей запомнилось, как отец, напевая под нос, прял готовый хлопок в тонкую тугую нить. Давно уже они с матерью ушли из жизни. Сестра Сихет сгинула в одном из домов Веселого квартала, когда Амат было шестнадцать. Она внушала себе, что время от времени видела Сихет мельком – постаревшую, умудренную, живущую тихой жизнью. Скорее, это был самообман. Ей хотелось, чтобы с сестрой все было хорошо, но в глубине души она понимала: это только мечты. Столько лет прошло… Они должны были так или иначе встретиться.

Иногда, лежа ночью в постели, Амат думала, что всей жизнью старается искупить случившееся с сестрой. Наверное, так все и произошло: ее решение работать на торговый Дом, продвижение по невидимой лестнице власти и богатства должно было уравнять падение сестры. Однако времени с тех пор утекло много, все, у кого надо было просить прощения, умерли или пропали. Положение давало ей полную волю.

Сестер у нее не осталось, как и родителей, а женой и матерью побыть не пришлось. Она почти выпала из мира, и одиночество пришлось ей впору.

По руке Амат пополз травяной клещ, готовясь пробуравить кожу. Она поймала его, раздавила ногтями и щелчком смахнула за окно. Фонарей снаружи стало больше, и зазывалы из разных заведений выставили певиц и флейтистов, чтобы приманивать посетителей – иногда даже посетительниц – к своим дверям. По улицам расхаживали восемь мрачного вида головорезов, одетых в цвета главнейших заведений Веселого квартала. Для пьяниц еще не пришла пора, так что стражники ходили и корчили свирепые рожи только для вида. Спокойнее Веселого квартала ночью в Сарайкете не было, хотя и опаснее – тоже. Амат подозревала, что из всех городов Хайема только здесь клиенты, не боясь за свою жизнь и честь, могут безбоязненно испытывать рассудок дурман-травами, спускать деньги на кости и хет, обесценивать любовь платой. Если кого убивали, то только шлюх и публичных бойцов. Не квартал, а пленительная отрава-мечта. Для Амат – любимый и в то же время пугающий.

Осторожный стук в дверь ее не удивил. Она ждала его, хотя и без радости. Встала, опершись на палку, и спустилась по длинной витой лестнице. На двери висел засов – не от бандитов, а от пьяниц, которые могли принять ее дом за бордель. Она подняла брус и распахнула дверь.

На улице стояла, сжав губы и потупившись, Лиат Чокави, милое создание: карие глаза цвета чая с молоком, золотистая и гладкая, как яичная скорлупа, кожа. И хотя ее личико по канонам красоты было кругловато, этот недостаток искупался молодостью.

Амат Кяан подняла левую руку, приветствуя ученицу. Лиат попыталась выразить благодарность, но напряженная фигурка замерла в полупозе. Амат удержалась от вздоха и отошла, впуская девушку в дом.

– Я ждала тебя раньше, – сказала она и заперла дверь.

Лиат обернулась у подножия лестницы и приняла формальную позу извинения.

– Досточтимый учитель… – начала она, но Амат ее прервала:

– Зажги свечи. Я сейчас.

Лиат на мгновение замешкалась, но потом повернулась и пошла вверх по лестнице – заскрипели ступеньки. Амат налила себе чашку сдобренной лимоном воды и побрела за девушкой. Недавняя растирка пошла на пользу. Обыкновенно Амат просыпалась и убеждала себя, что ходьба не доставит хлопот, однако уже к вечеру суставы болели. Старость подкрадывалась, как трусливый вор, но Амат не хотела сдаваться. И все-таки по пути на второй этаж она всем своим весом налегала на трость.

Лиат села на подушку рядом с дубовым письменным столом, поджав ноги, потупив глаза. Огоньки лимонных свечей плясали на едва ощутимом ветерке, а дым отпугивал самых злых кровососов. Амат села у окна и убрала полы платья, как если бы готовилась к работе.

– Старый Санья в этот раз оказался придирчивее. Обычно с ним нетрудно договориться. Давай бумаги, будем оценивать убытки.

Она вытянула руку. Через несколько мгновений ее пришлось опустить.

– Я потеряла договоры, – сдавленно прошептала Лиат. – Простите! Мне нет оправдания.

Амат отпила из чашки. Лимон добавлял воде прохлады.

– Потеряла?!

– Да.

Амат выдержала паузу. Девушка не подняла глаз. По круглой щеке скатилась слезинка.

– Плохо дело.

– Прошу, только не отсылайте меня обратно в Чабури-Тан! – выпалила ученица. – Мать так гордилась, когда меня сюда взяли, а отец – он не…

Амат подняла руку, и мольбы иссякли. Лиат уставилась в пол. Амат со вздохом вытащила из рукава связку бумаг и бросила девушке на колени. По крайней мере, девчонка не соврала.

– Один носильщик нашел это между тюками иннисского урожая, – сказала Амат. – В награду я отдала ему твое недельное жалованье.

Лиат подобрала страницы. Ее напряжение вмиг схлынуло, она упала лицом в колени и пролепетала: «Благодарю!» – скорее не Амат, а какому-то богу.

– Полагаю, нет нужды объяснять, что случилось бы, если бы о пропаже узнали. Все уступки, которых наш Дом добился от ткачей Саньи за прошлый год, были бы отменены.

– Знаю. Простите меня. Мне очень стыдно.

– Ты хоть представляешь, как договор мог выпасть у тебя из рукава? И почему именно на складе?

Лиат густо покраснела и отвела глаза. Амат поняла, что догадка попала в цель. Следовало бы рассердиться, но она ощутила только сочувствие, вспоминая себя. Лиат шел восемнадцатый год – возраст, когда так легко ошибиться.

– Ты хоть принимаешь меры, чтобы не родить ему ребенка?

Взгляд девушки метнулся к Амат и тут же, шустрой мышью, – в сторону. Лиат сглотнула. Теперь даже кончики ее ушей пылали. Она смахнула с ноги невидимую мошку.

– Я хожу к Чисен Ват за настоем, – тихо отозвалась Лиат после долгой паузы.

– Боги мои! Только не к ней! Она сама не поймет, как отравит. Ступай лучше к Уррат на Бусинную улицу. Я всегда ее посещала. Скажешь, что от меня.

Когда Амат взглянула на девушку, та сидела молча, но смотрела ей прямо в глаза. Вид у нее был потрясенный. Амат, кажется, и сама смутилась – запылали щеки. Она приняла вопросительную позу:

– Что? Думаешь, любовь после меня родилась? Иди покажись Уррат. Может, мы еще сумеем уберечь тебя от худшего, на что способны молодость да глупость. Уму непостижимо: забыть контракт на ложе страсти. Раз уж заговорили, кто на этот раз? Тот же Итани Нойгу?

– Итани – мой друг сердца! – заспорила Лиат.

– Да-да. Слыхали.

Он был недурен собой, этот Итани. Амат видела его несколько раз – обычно, когда разыскивала ученицу, которая частенько вилась возле складов, где он работал. У него было продолговатое лицо, широкие плечи и, пожалуй, слишком живой ум для грузчика. Он знал счет и азбуку. При должном честолюбии такой молодец мог найти работу получше…

Амат нахмурилась. Ее поза сделалась напряженнее еще до того, как оформилась мысль. Итани Нойгу – широкоплечий, крепкий… Конечно, ему найдется работа получше. Разогнать бродячих псов, например, или убедить придорожное отребье поискать добычу легче Марчата Вилсина. Вряд ли Марчат станет проверять, с кем его работники делят постель. А постель – отличное место для разговоров.

– Амат-тя, вам нехорошо?

– Итани. Где он сейчас?

– Не знаю… Скорее всего, пошел к себе в барак. Или в чайную.

– Сможешь его разыскать?

Лиат кивнула. Амат жестом велела подать брусок туши. Девушка встала, взяла его с полки и принесла к столу. Амат расправила лист бумаги, собралась с мыслями и начала писать. Перо царапало сухо, точно когтем.

– У меня будет к нему кое-какое поручение. Марчату Вилсину нужен телохранитель на ночь. Он отправляется на встречу в предместья и не хочет идти без сопровождения. Не знаю, сколько эта встреча продлится. Может, и долго. Попрошу его распорядителя освободить Итани от работы на завтра.

Она взяла еще один лист, поскребла пером тушь и начала второе письмо. Лиат читала из-за ее спины.

– Это доставь Ринату Ляните, если не найдешь Итани, – сказала Амат, не отрываясь от бумаги. – На крайний случай сойдет и Ринат. Не хочу, чтобы Вилсин ждал впустую.

– Как изволите, Амат-тя, но…

Амат подула на лист, чтобы высушить тушь. Лиат осеклась и не стала обозначать своих чувств жестом, однако между бровями у нее залегла складка. Амат тронула надпись. Тушь почти не размазалась. Что ж, для этого случая сгодится. Она сложила оба приказа и запечатала воском. Сшивать края было некогда.

– Ну, говори, что хочешь сказать, – велела Амат. – И хватит хмуриться. А то голова заболит.

– Это моя ошибка, Амат-тя. Разве Итани виноват в том, что я потеряла документы? Не наказывайте его за…

– Я и не наказываю, Лиат-кя, – прервала ее Амат, чтобы подбодрить. «Кя» после имени звучало сердечнее, по-свойски. – Пусть просто окажет мне услугу. А когда вернется, расскажет о своем приключении: где был, что видел, сколько длилась встреча. Все, что запомнил, и только тебе, никому другому. А ты передашь мне.

Лиат забрала письма и сунула себе в рукав. Складка между бровями никуда не исчезла. Амат захотелось стереть ее пальцем, как случайный штрих с бумаги. Девочка слишком много думает. Может, зря все это затеяно? Забрать бумаги, пока не поздно?

Хотя тогда Амат не узнает, какие дела Марчат Вилсин ведет без ее участия.

– Так ты мне поможешь, Лиат-кя?

– Конечно, но… что-то не так, Амат-тя?

– Да, но пока пусть это тебя не тревожит. Просто сделай, как я прошу, а прочее – моя забота.

Лиат поклонилась, собираясь уйти. Амат ответила позой благодарности и прощания учителя с ученицей. Лиат сошла вниз по ступенькам; через некоторое время раздался стук закрываемой двери. Снаружи, за окном, вспыхивали и гасли огни светлячков, еще более яркие с наступлением сумерек. Амат окинула взглядом улицы: огнедержца с печью на углу, юношей, группками направляющихся в Веселый квартал, чтобы обменять серебро и медь на удовольствия, от которых к утру не останется и следа. В этой толчее споро пробиралась Лиат – к складам и жилищам грузчиков, красильщиков и ткачей.

Амат глядела вслед, пока девушка не исчезла за углом, а потом сошла вниз и заперла дверь на засов.

2

До пограничной арки на выезде из Сарайкета было недалеко. Марчат со спутником дошли до нее от Дома Вилсинов, пока луна поднялась на два мясистых пальца старого гальта. Строения так и стояли вдоль дороги, изредка выплескиваясь на поля и в густые рощи, но за огромной каменной дугой – под ней могли вровень проехать три повозки, а высотой она была с дерево – город кончался.

– В Гальте есть стена, – произнес Марчат.

Итани сделал вопросительный жест.

– Вокруг города, – пояснил Марчат. – Для защиты от вражеских набегов. У нас, в отличие от твоих предков, нет андатов, чтобы держать противника в узде. В моем родном Киринтоне мальчишек за провинности отправляют чинить стену.

– Звучит неприятно, – согласился Итани.

– А как наказывают сорванцов в Сарайкете?

– Не знаю.

– Ты что, никогда не таскал пирогов из кладовки?

Итани улыбнулся. Улыбка у него была смелая, уверенная.

– Таскал, только не попадался.

Марчат захохотал.

«Странно, должно быть, мы смотримся со стороны, – подумал он. – Старый гальт с посохом – не то опираться, не то отгонять собак – и этот дюжий парень в рабочем тряпье. Остается надеяться, что никто не заподозрит неладное».

– Твоя фамилия Нойгу? Точно, Нойгу. Вспомнил. Ты работаешь у Мухатии, верно?

– Да, повезло мне, – ответил Итани.

– А я слышал, он редкий придира.

– Не без этого, – добродушно согласился Итани. – С ним мало кто любит работать. Остер на язык и ненавидит опаздывать к сроку.

– Стало быть, ты не жалуешься?

Итани пожал плечами. Еще очко в его пользу. Парню не нравится старший, это ясно, и все-таки он не жалуется, хотя есть возможность – с ним рядом глава Дома. Марчата это устраивало еще по одной причине: коль скоро Итани оказался порядочным человеком, ночь обещает быть менее гадкой.

– А что еще в Киринтоне не так, как у нас? – спросил Итани, и Марчат стал рассказывать.

О Гальте своего детства. О войне с Эймоном, о сборе черники, о зимних праздничных кострах, куда приносят на сожжение свои грехи. Юноша внимательно слушал, понимающе кивал. Вполне возможно, он просто заискивал, но делал это умело. Вскоре Марчата охватила тоска по полузабытому. Когда-то он жил в собственном мире – до того, как дядя отправил его сюда.

Дорога, которой они шли, и днем была малолюдной, не говоря о глухой ночи. В темноте щербатая брусчатка, а потом неровная земля стали еще менее пригодны для ходьбы – того и гляди споткнешься, – а мошкара и ночные осы тучами роились вокруг, радуясь относительной прохладе. В древесных кронах звенели цикады. Пахло дождем и луноцветами. Ни в одном из домов, освещенных свечами и фонарями, на путников как будто не обращали внимания. Спустя некоторое время пропали и эти последние следы сарайкетской окраины. Здесь город заканчивался. Поля вплотную подступали к дороге. По пути дважды попадались группки людей – просто проходили мимо, даже не взглянув. Один раз в траве зашуршало что-то крупное, но с дороги ничего не было видно.

Приближаясь к предместью, Марчат почувствовал, как юноша замедлил шаг, словно робея: то ли заразился его страхом, то ли по какой другой причине. Когда впереди замерцали первые огни поселения, Итани заговорил:

– Марчат-тя, я тут подумал…

Вилсин попытался изобразить внимание соответствующей позой, но посох помешал. Тогда он просто спросил:

– О чем же?

– Скоро истекает срок моего договора.

– Правда? А сколько тебе лет?

– Двадцать. Просто я рано его заключил.

– Да уж. Сколько же тебе было? Пятнадцать?

– Есть одна девушка, – произнес Итани, смущенно подбирая слова. – Она… в общем, она не из рабочих. Кажется, мое положение ее стесняет. Я не ученый и не переводчик, хотя знаю и счет, и азбуку. Вот и подумал: вдруг у вас есть на примете место…

Даже в темноте Марчат увидел, как руки парня сложились в позе уважения. Так вот оно что…

– Думаешь, если устроишься повыше, она станет любить сильнее?

– Тогда ей будет со мной полегче, – ответил Итани.

– А тебе самому?

Он улыбнулся и пожал плечами:

– Моя работа – таскать тяжести. Бывает утомительно, но не сложно.

– Сейчас не припомню ничего подходящего. Хотя постараюсь поискать.

– Спасибо, Вилсин-тя.

Они прошли еще с десяток шагов. Свет как будто сгустился. Залаяла собака, но не настолько близко, чтобы внушить опасение. К тому же на лай никто не отозвался.

– Это подруга подговорила тебя ко мне обратиться? – спросил Марчат.

– Она, – согласился Итани.

Стеснение в его тоне исчезло.

– Ты влюблен в нее?

– Да, – ответил парень. – Хочу, чтобы она была счастлива.

«Это не одно и то же», – подумал Марчат, но вслух говорить не стал. Когда-то и он был в таком возрасте и не настолько выжил из памяти, чтобы знать: стариковское занудство ничего не даст. Ко всему прочему, они уже пришли по назначению.

Улочки предместья были грязны и пахли больше отхожей ямой, нежели цветами. Домики с полусгнившими кровлями и грубыми каменными стенами стояли наискось к дороге. Пройдя два перекрестка до середины поселения, путники очутились перед приземистой длинной постройкой, стоящей у въезда на местную площадь. На крюке у двери висел фонарь. Марчат поднял руку:

– Жди меня здесь. Вернусь, как только смогу.

Итани понимающе кивнул. Насколько Марчат смог разглядеть, в позе юноши не было ни возражений, ни колебания. Сам он едва ли ответил бы тем же, попроси его кто стоять в этой дыре посреди ночи невесть сколько времени. «Да пребудут с тобой боги, бедняга, – подумал Марчат. – И со мной, раз уж я тебя сюда привел».

Внутри было темно. Потолок нависал над головой, а стены давили, хотя комната была довольно просторной. Ощущение было как в пещере. Сходство усиливали запах плесени и застоявшейся воды, черные дыры дверных проемов и арочные переходы в соседние комнаты. У стены стоял низкий стол, возле него – двое мужчин. Один – дюжий увалень с кинжалом за поясом – сразу впился в Марчата глазами. Второй, с лицом круглым как луна, приятный на вид, приветственно кивнул.

– Ошай, – произнес Марчат в ответ.

– Добро пожаловать в наше скромное обиталище, – произнес лунолицый и улыбнулся.

«С такой вот вежливой улыбкой, верно, сажают на тонущий корабль», – подумал Марчат.

– Мне сюда? – спросил он.

Ошай кивнул на грубо сколоченную дверь в глубине полутемной комнаты, еле заметную в свете свечи.

– Он ждет, – сказал Ошай.

Марчат проворчал что-то под нос и побрел в темноту. Дверная створка прогнила от сырости, кожаные петли отвисли. Пришлось приподнять дверь за ручку, чтобы закрыть за собой. Комната для встреч оказалась меньше, светлей и уединеннее. В стенной нише стояла оплывшая до половины ночная свеча. Еще несколько горело на столике, а сидел за ним не кто иной, как андат. Бессемянный. У Марчата мурашки поползли по спине, когда существо стало его разглядывать черными глазищами. Даже в наилучшей обстановке встреча с андатом выбивала из колеи.

Марчат принял позу приветствия. Бессемянный ответил тем же, после чего придвинул к собеседнику табурет и предложил садиться. Марчат так и сделал.

– А поэт не догадывается, что ты здесь? – спросил он.

– Великий поэт Сарайкета весь вечер пьет как лошадь. По своему обыкновению, – ответил андат тоном будничным и ровным, словно зеркало. – Ему безразлично, где я и что делаю.

– Женщина, я слышал, уже здесь?

– Да. Ошай сказал, она отлично нам подходит. Покладистая, доверчивая и бесконечно наивная. Едва ли испугается и сбежит, как та. Вдобавок она с Ниппу.

– Ниппу? – переспросил Марчат и усмехнулся. – Это же на краю океана! Не боишься навлечь подозрения? С какой стати простой крестьянке с полудикарского острова плыть в такую даль, чтобы избавиться от младенца?

– Повод сам придумаешь, – отмел возражения Бессемянный. – Главное, она говорит только на островных языках. Если бы рядом с ее деревней был порт, она наверняка выучила бы одно из цивилизованных наречий. А так ты сможешь использовать Ошая как переводчика. Все просто.

– Моя распорядительница может знать ее язык.

– А нельзя ли переложить это на кого-нибудь, кто не знает? – спросил андат. – Или у тебя в Доме все полиглоты?

– Кто отец, известно? – сменил тему Марчат.

Бессемянный повел рукой. Жест не относился ни к одной из принятых поз и, судя по движению тонких пальцев, означал целый мир и все внутри его.

– Кто знает? Какой-нибудь заезжий рыбак. Или купец. Мало ли кому случилось побывать в тех местах и залезть к ней под юбку. В любом случае нам до него дела нет. А как твоя часть плана, выполняется?

– У нас все готово. Дары уже собраны. В основном жемчуг да сотня полос серебра – то, чем обычно платят островитяне. Хай не придерется, а потом будет поздно.

– Вот и славно, – отозвался Бессемянный. – Устрой аудиенцию при дворе. Если все пройдет без заминки, больше не встретимся.

Марчат хотел было выразить облегчение по этому поводу, но на полупозе спохватился, что его неправильно поймут. Бессемянный, однако, заметил эти метания. Бледные губы изогнулись в усмешке. Марчат оставил позу, чувствуя, что багровеет от досады.

– Это точно подействует? – спросил он.

– Я и прежде исторгал младенцев до срока. Меня для того и создали.

– В твоих силах сомнений не было. Я хотел узнать, точно ли это его сломит? Хешая то есть. Он годами терпел твои худшие выходки. И если наша маленькая трагедия не подействует… Если существует хоть малейшая вероятность провала, если хай выяснит, что гальты замышляют уничтожить его драгоценного андата, последствия будут ужасными.

Бессемянный сместился на край стула, глядя в никуда. Марчат как-то слышал, что андаты дышат, лишь когда говорят. В затянувшемся молчании он наблюдал за собеседником. Слух оправдался: грудь под одеянием не двигалась, пока андат не набрал воздуха и не произнес:

– Хешай вот-вот убьет нерожденное дитя. Любимое. Нет ничего хуже этого – по крайней мере, для него. Представь себе. А эта островитянка… Он увидит, как свет померкнет в ее глазах, и будет знать, что во всем виноват он сам. Ты желаешь знать, сломит ли его это? Я отвечу: раздавит.

На миг оба замолкли. Лицо андата сделалось таким кровожадным, что Марчат заерзал на стуле. И тут же, словно они обсуждали какое-нибудь невинное мероприятие вроде сбора тростника, Бессемянный откинулся на стуле и усмехнулся.

– Когда поэт ослабеет, вы от меня избавитесь, – произнес он, – а мне уже будет все равно. Так что мы оба останемся в выигрыше.

– Звучит как записка самоубийцы, – заметил Марчат. – Ищешь смерти?

– В некотором смысле – да, – согласился Бессемянный. – Хотя я смотрю на это иначе. Мы ведь разного рода создания – ты и я.

– Согласен.

– Хочешь посмотреть на островитянку? Она спит в соседней комнате. Если не шуметь…

– Нет, спасибо, – ответил Марчат и встал. – Как только я узнаю дату аудиенции, мы с Ошаем все подготовим к назначенному сроку. Чем позже мы с ней встретимся, тем лучше.

– Если можно сказать «лучше», – сказал Бессемянный, принимая позу согласия и прощания.

Снаружи похолодало. Марчат постучал посохом о землю, словно сбивая засохшую грязь, а на самом деле – чтобы вызвать боль в пальцах. На сердце навалилась тяжесть. Дрянное ему предстоит дело. Дрянное, опасное и преступное. А если препятствовать этому, что тогда? Высокий Совет Гальта наверняка его уничтожит. Назад уже не повернуть. Нельзя даже откланяться и спихнуть ношу другому.

Нет иного пути, кроме того, что ведет вперед. Хорошо хоть Амат не придется в этом участвовать.

– Ну как, удачно сходили? – спросил Итани.

– Удачно, – солгал Марчат и быстрым шагом направился в темноту.

Амат Кяан надеялась выйти еще утром, до того как наступит жара. Лиат, как и обещала, пришла пораньше – рассказать о ночной прогулке Итани. Правда, рассказ получился коротким, почти в двух словах. Марчат и его спутник вернулись в гальтский Дом, когда от ночной свечи осталась лишь четверть, и отчет Итани вышел совсем не таким, каким стал бы, знай парень об истинной цели своего задания. Удалось выяснить только то, в каком из предместий они побывали и какой дом навестили.

С помощью этих сведений оказалось нетрудно разыскать здание, согласно договору снятое внаем на частные средства Вилсина, а не самого Дома. Нашлись и письма, где вскользь упоминалось о некоей девушке и ее путешествии в Сарайкет. Правда, Амат пришлось потратить пол-утра, чтобы это узнать. Теперь, когда она шагала по дороге на восток из города, а пограничная арка съеживалась за спиной, ею овладевала досада. По спине струился пот, больную ногу уже начало ломить.

В предрассветной прохладе, когда в траве поют цикады, а в деревьях шуршит ветерок, путешествие еще могло быть приятным; Амат взмокла насквозь, будто только что из бани. Солнце давило на плечи, как чья-то тяжелая рука. Обратная дорога обещала быть еще хуже.

Встречные жители предместий принимали позы приветствия и уважения. Большинство направлялось в Сарайкет. Они толкали перед собой тележки с зерном, плодами и птицей, рассчитывая продать все это в богатых кварталах, на рынках или близ дворцов. Кто-то тащил ношу на плечах. На особенно запруженном отрезке дороги Амат прошла мимо воловьей телеги, увязшей в грязи на обочине. Одно из колес совсем покорежилось. Молодой погонщик со слезами на глазах охаживал кнутом быка, который не обращал на это внимания. Амат сметливым глазом оценила, что погнутое колесо стоит вдвое, а то и втрое дороже содержимого телеги. Едва ли отец юноши или дядя, а может, хозяин – состоятельный земледелец – обрадуется происшествию. Амат обошла это место, с осторожностью выбирая, куда ставить трость, и двинулась дальше.

Предместья льнули ко всем городам Хайема, точно рои мух. За чертой города законы не соблюдались, утхайем не старался насаждать там порядок и карать за преступления. Однако некие правила существовали. Ссоры улаживались внутри общины или выносились на рассмотрение местных судей, чье решение часто имело вес. Традиции, созданные поколениями, были не менее сложны и действенны, чем законы Империи.

Поэтому Амат шагала по щербатой загородной дороге без страха – солнце стояло высоко, а поток повозок держал бродячих собак на расстоянии.

Боялась она лишь того, что могло принести это путешествие.

Само поселение оказалось запущеннее, чем она думала. Итани не упомянул запах выгребной ямы, стоящий в воздухе, и густую жижу под ногами. По дорогам рядом с людьми бродили собаки, куры, свиньи. В дверях одной хижины стояла нагишом девчушка лет двух, неухоженная, как поросенок. Амат пришлось изрядно напрячь воображение, чтобы представить главу Дома Вилсинов посреди этих трущоб, да еще глухой ночью. И все же где-то здесь находился дом, который Итани описал Лиат, а та – ей. Амат дошла до площади и остановилась, внутренне крепясь. Убраться восвояси теперь было бы унизительно.

«Нет, – сказала она себе. – Меня уже никто не остановит. Так-то».

– Эй! – крикнула она в дверной проем и постучала тростью по косяку.

По ту сторону площади залаяла собака, точно приняла окрик на свой счет. В полумраке дома кто-то завозился. Амат отступила на шаг, взвинчивая себя: распорядительница она или кто? Нельзя проявлять слабость, а гнев это лучше скроет, нежели обходительность. Она скрестила на груди руки и стала ждать.

На пороге показался человек средних лет, но с сединой на висках. Потрепанная одежда совсем не внушала доверия, кинжал на поясе – тем более. Амат впервые задумалась, не стоило ли взять охрану? Может, будь рядом Итани… Она вздернула подбородок и оглядела незнакомца свысока, как прислугу.

Молчание затягивалось.

– Чего надо? – наконец угрюмо спросил тот.

– Я пришла повидать женщину, – ответила Амат. – Вилсин-тя желает справиться о ее здоровье.

Здоровяк нахмурился и встревоженно посмотрел поверх ее головы:

– Ты ошиблась дверью, бабуля. Не знаю, о ком толкуешь.

– Я Амат Кяан, старший распорядитель Дома Вилсинов. И если не хочешь продолжать этот разговор на пороге, лучше пригласи меня внутрь.

Незнакомец занервничал. Рука дернулась было к кинжалу и тут же – прочь. «Попался», – догадалась Амат. Впустить ее значило бы признать, что дело нечисто, а прогнать – навлечь на себя гнев хозяина, если ее и впрямь прислал он. Амат изобразила позу, требующую подчинения. Не хотела бы она увидеть такую у вышестоящего.

Сомнения охранника прервало появление другого персонажа. Этот, казалось, только встал с постели: круглая, бледная и невыразительная физиономия, растрепанные волосы. Его недовольный вид как будто отражал ее чувства; однако охранник при нем заметно расслабился. Сразу стало ясно, кто главнее. Амат сосредоточила внимание на втором.

– Вот она, – начал охранник, – назвалась распорядителем Вилсина.

Лунолицый подобострастно улыбнулся и принял позу приветствия.

– Она и есть распорядитель. Добро пожаловать, Кяан-тя! Проходите, пожалуйста.

Амат шагнула под низкую крышу. Мужчины расступились, пропуская ее. Круглолицый закрыл дверь, отчего мрак в доме стал еще гуще. По мере того как глаза Амат привыкали к темноте, вырисовывалась обстановка. В широкой гостиной с нависающим потолком было слишком голо для жилого помещения. В углу по стене расползлось пятно мха.

– Я пришла осмотреть заказчицу, – сказала Амат. – Вилсин-тя пожелал удостовериться, что она в добром здравии. Если у нее случится выкидыш во время переговоров, мы все будем глупо выглядеть.

– Заказчицу? Да-да, конечно, – отозвался круглолицый.

Что-то в его тоне насторожило Амат. Видимо, она ошиблась. Тем не менее мужчина склонился в знак покорности и указал ей вглубь комнаты. За коротким коридором обнаружилась дверь, ведущая на деревянное крыльцо. Свет, просачиваясь сквозь полог листвы, стал зеленоватым и неярким. Вокруг стрекотали кузнечики, трещали птицы, а на крыльце, опершись на полусгнившие перила, стояла молодая женщина. Она была вряд ли старше Лиат и отличалась молочной белизной кожи, свойственной островитянам. Золотистые локоны спадали на спину, простые холщовые штаны не скрывали выпирающего живота. Половину, а то и три четверти срока она уже отходила. Услышав голоса, женщина с улыбкой обернулась. Ее глаза были голубыми, словно небо, губы – пухлыми. «Восточные острова – вот откуда она родом, – определила Амат. – Уман, а может быть, Ниппу».

– Прошу прощения, Кяан-тя, – вмешался лунолицый. – Долг зовет меня отбыть в другое место. Если потребуется, Мияма вам поможет.

Амат изобразила позу признательности, уместную при прощании с нижестоящими. Тот ответил сообразно, но со странной полунасмешкой в повороте кистей. Амат отметила, какие у него мощные руки и плечи. Она отвернулась, выжидая, пока стихнут за спиной шаги. «Верно, круглолицый направился прямиком в Сарайкет, к Вилсину», – подумала Амат. Ей не удалось избежать подозрения, но к тому времени, когда Марчат все узнает, будет уже поздно что-либо от нее скрывать. Значит, уловка удалась.

– Меня зовут Амат Кяан, – поздоровалась она. – Я пришла проверить твое самочувствие. Марчат человек неглупый, но едва ли разбирается в женских делах.

Девушка склонила голову, словно прислушиваясь к незнакомой песне. Амат почувствовала, как ее улыбка блекнет.

– Ты ведь понимаешь по-хайятски?

Девушка хихикнула и что-то ответила ей. Говорила она торопливо, отчего слова разбирались с трудом; в речи, текучей и гладкой, угадывался язык Восточных островов. Амат откашлялась и попробовала еще раз, только на ниппуанском.

– Меня зовут Амат Кяан, – медленно произнесла она.

– А я Мадж, – ответила островитянка, подражая дикции Амат и даже немного утрируя, словно разговаривала с ребенком.

– Ты приехала издалека. Надеюсь, дорога не слишком тебя утомила?

– Сначала было тяжело, – ответила Мадж. – Зато последние три дня уже не тошнит.

Ее рука скользнула по животу. Там, на коже, уже проявились темноватые штрихи растяжек. Вдобавок Мадж была очень худой. Если бы ей пришлось доносить, она выглядела бы яйцом на ножках. Хотя, конечно, этому не бывать. Амат смотрела, как бледные пальцы рассеянно поглаживают округлость, в недрах которой растет дитя, и ощущала глубокое смятение. Перед ней стояла не высокородная особа, чья девственность должна была остаться вне подозрений, и не дитя богатых покоев, чересчур болезненное для изгоняющих кровяных чаев. Мадж не походила ни на один из сотни примеров, которые Амат всю ночь перебирала в голове.

Она оперлась на перила, чтобы перенести вес с больной ноги, отставила трость и сложила руки.

– Марчат мне так мало о тебе рассказал, – произнесла Амат, с трудом вспоминая слова. – Что тебя привело в Сарайкет?

Женщина улыбнулась и начала свою историю. Местами она увлекалась и начинала частить. Тогда Амат просила ее повторить.

Вышло будто бы так, что отец ребенка происходил из влиятельнейшей утхайемской семьи Сарайкета, приближенной к самому хаю. На Ниппу он прибыл скрытно и никогда не объявлял Мадж своей истинной сущности, но, хотя их связь была недолгой, сердцем остался привязан к ней. Узнав о ее положении, он послал за ней круглолицего Ошая. Как только позволят правила дворцового приличия, он возьмет ее в жены.

Амат кивала, слушая, как Мадж громоздит нелепицы: пусть выговорится. С каждой ложью, которые та без тени сомнения повторяла, Амат делалось все гаже. Дурочка. Милая, красивая дурочка. Кто еще мог услышать эту невероятно-сказочную чушь и поверить в нее?

Девчонку использовали, хотя для чего, Амат не представляла. И хуже всего было то, что Мадж любила свое дитя.

Маати ничего не сказали. Его пожитки попросту исчезли из старой комнаты, после чего служанка проводила его в дом, живописно устроившийся в рощице неподалеку от дворца. От прочих домов жилище поэта отделял искусственный пруд, поперек которого был перекинут круто изогнутый, как кошачья спина, мостик. Карпы-кои – белые, малиновые, золотистые – подплыли и завозились под самой пленкой воды, когда Маати прошел мимо.

Внутри дом был обставлен по-дворцовому роскошно, но в мелких масштабах. Лестница, ведущая наверх, в спальни, могла угодить самому тонкому вкусу: темное дерево, инкрустированное слоновой костью и перламутром, – хотя больше двоих разом не пропускала. Просторные залы в передней части дома, чьи стены скользили, как двери, на пазах и раздвигались в жару, были завалены книгами, свитками и набросками на дешевой бумаге. На подлокотнике большого кресла с шелковой обивкой красовалось пятно туши. Пахло сальными свечами и несвежим бельем.

Впервые с тех пор, как Маати уехал от дая-кво, он попал в более или менее понятное место. Он ждал наставника, готовясь стерпеть любое наказание. Когда наконец стемнело, Маати зажег ночную свечу. Ко сну его проводило молчание пустого дома.

Утром слуги доставили завтрак: сладкие фрукты, горячий – только-только из кухни – яблочный хлеб и чайник черного дымящегося чая. Маати в одиночку позавтракал. Его одолевало нехорошее предчувствие. Быть может, это его одиночество – новая хитрость, очередная провокация? Что, если никто не придет?

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он посвятил себя наведению порядка. Оставив собственные миски, чашки и ножи на траве для слуг, Маати собрал посуду, разбросанную по всему дому. Набралась целая гора, как будто он завтракал дважды. Свитки, лежавшие так долго открытыми, что на них осел слой пыли, он вычистил, свернул и убрал в тряпичные футляры, какие смог найти. Некоторые оказались перепутаны: так, в темно-синем с заглавием «Право» спрятался философский трактат. Маати утешил себя мыслью, что свитки на полках тоже лежат как попало.

Вскоре к подозрениям о том, что его дурачат, добавилась легкая обида. Подметая полы, неделями не знавшие уборки, он даже начал надеяться, что это одиночество – новые происки андата. Если ему, ученику поэта, не нашлось лучшего применения, лучше бы дай-кво никогда его не отсылал. Маати задумался: есть ли у поэта право отказываться от учеников? Быть может, этим пренебрежением Хешай-кво пытается избавить себя от учительских обязанностей?

Всего пара недель прошла с тех пор, как он покинул селение дая-кво и отправился по течению реки в Ялакет, а оттуда – на корабле в летние города. Впервые в жизни он поступал в ученики к настоящему поэту, готовился встретить андата лицом к лицу и впитывать знания, чтобы однажды принять бремя власти над ним. «Я раб, мой мальчик. Тот самый, которым ты мечтаешь владеть».

Маати вымел сор за порог, используя метлу почти как лопату. В полдень он раздвинул стены-перегородки, превратив дом в нечто вроде беседки. Мягкий ветерок шелестел страницами книг и кистями на свитках. Маати прилег. Голод уже начал заявлять о себе, и ученик поэта задумался, как отсюда позвать слугу. Будь Хешай-кво рядом, можно было бы спросить…

Наконец учитель появился: сначала в виде крошечной, не больше пальца, фигурки, бредущей со стороны дворца. Потом, по мере его приближения, Маати различил широкое лицо, покатые плечи, нелепый живот. Когда Хешай-кво очутился на мосту, стал виден цвет его лица – щеки были пунцовыми, как вишни, и лоснились от нездоровой испарины. Маати встал в позу приветствия, какой ученику полагается встречать наставника.

При виде переменившегося жилища Хешай разинул рот. Впервые за день Маати подумал, что уборка была не лучшим способом скоротать время. Он почувствовал, как щеки начинают пылать, и поменял позу на извинительную.

Хешай-кво поднял руку и только потом обрел дар речи:

– Не… Не надо. Боги! Тут не было такого порядка за все время! А ты, случаем… на столе лежала коричневая книга в кожаном переплете. Не знаешь, где она сейчас?

– Простите, Хешай-кво! Я мигом ее отыщу.

– Погоди. Не надо. Когда-нибудь сама отыщется. Поди сюда. Сядь.

Двигался поэт неуклюже, точно подагрик, однако его суставы, насколько Маати смог разглядеть сквозь коричневое платье, распухшими не были. Ученик старался не замечать пятен от еды и вина на рукавах и груди поэта. Тот, морщась, опустился в кресло черного лакированного дерева с белым плетеным сиденьем и заговорил:

– Что-то неважно мы встретились, верно?

Маати выразил раскаяние, но поэт отмахнулся.

– Я буду рад обучать тебя. Решил сразу сказать об этом. Однако заниматься не очень-то получится до тех пор, пока не будет обработан весь урожай. А это может затянуться на многие недели. Когда появится время, приступим. Многому предстоит тебя научить. Дай-кво дал тебе хороший толчок, но умение удерживать андата не сравнится с его наукой. А Бессемянный… Ну, с ним я дал маху. Виноват.

– Я благодарен, что вы не отказались от меня, Хешай-кво.

– Да-да. Что ж, все к лучшему. Так-то. А пока ты свободен, пользуйся этим! Здесь можно неплохо повеселиться. Вот и не теряйся, понял? Обживись, осмотри все как следует, прежде чем мы нагрузим тебя разной поэтической чушью. Годится?

Маати согнулся в поклоне послушного ученика, хотя и видел по красным глазам Хешая-кво, что тот надеялся на другой ответ. Оба сконфуженно примолкли. Обстановку разрядил Хешай-кво – натужно улыбнулся, встал и похлопал Маати по плечу.

– Вот и отлично! – произнес с таким смаком, что сразу стало ясно: ничего подобного он не думал. – Нужно, однако, переодеться. Куча дел, знаешь ли. Ни минуты покоя.

Да уж, ни минуты. Прошел полдень, а поэт, его учитель, ходит во вчерашнем платье. Все-то ему некогда: некогда отдохнуть, некогда встретить нового ученика, даже заглянуть среди ночи – и то некогда, а главное – страшно. Вдруг еще разговаривать с ним придется… Маати смотрел, как тучный силуэт Хешая плывет вверх по лестнице, слышал топот над головой, пока поэт наскоро умывался. Голова у Маати стала пухлой, как тюк шерсти, от попыток вспомнить все допущенные оплошности и уяснить, что же вызвало учительскую неприязнь.

– Обидно, правда? Когда тебя избегают, – прошептал кто-то за спиной.

Маати тотчас обернулся. На крыльце в превосходном иссиня-черном одеянии стоял Бессемянный. Насмешливые темные глаза смотрели прямо на Маати. Юноша не переменил позы, не сказал ни слова. Андат все равно кивнул, словно тот ответил.

– Мы еще поговорим. Позже.

– Мне нечего тебе сказать.

– Пусть так. Тогда говорить буду я. А ты можешь послушать.

Поэт Хешай вразвалку спустился по лестнице. На нем была свежая одежда: коричневый шелк поверх кремового. Щетина на подбородке исчезла. На миг поэт и андат, не дыша, уставились друг на друга, после чего развернулись и вместе ушли в сад. Маати смотрел вслед неуклюжей, приземистой фигуре хозяина и стройной, точно плывущей тени раба. Шли они, как ни странно, в ногу, в едином темпе, будто старые друзья, хотя ни один не касался другого, даже ступая вровень. Дойдя до середины моста, Бессемянный обернулся и прощально помахал безукоризненной белой рукой.

– Она ни о чем не догадывается!

Марчат Вилсин наполовину вынырнул из бассейна. На его лице отразилась странная смесь чувств – ярости, облегчения и чего-то еще, менее уловимого. Юноша, с которым он пришел, таращился на Амат, разинув рот. Еще бы: единственная одетая посетительница. Амат еле сдержалась, чтобы не показать ему непристойный жест.

– Цани-тя, – сказал Вилсин, обращаясь к гостю, хотя не сводил глаз с Амат, – извини. Нам с распорядительницей нужно срочно посовещаться. Я пошлю гонца с полным предложением.

– Но Вилсин-тя… – начал юноша и умолк, встретившись взглядом со старым гальтом.

От его вида и Амат стало бы жутко, не будь она так рассержена. Юноша принял позу благодарности по случаю окончания беседы, шумно выбрался из воды и ушел.

– Ты с ней встречался? – допытывалась Амат, опершись на трость. – Разговаривал?

– Нет, не встречался. Закрой дверь, Амат.

– Она думает, что…

– Если я говорю: закрой дверь, значит надо закрыть!

Амат поджала губы, проковыляла к двери и захлопнула ее. Шум у бассейнов стих. Когда она вернулась, Вилсин уже сидел на краю бассейна, обхватив руками голову. Безволосое пятно на макушке порозовело. Амат шагнула вперед.

– О чем только ты думала, Амат?

– О том, что здесь что-то нечисто, – ответила она. – Я видела эту девочку. Она и понятия не имеет о скорбном торге. Невинна как младенец.

– Стало быть, в этом проклятом городе она одна такая. Ты ей что-нибудь говорила? Предупреждала ее?

– Не разобравшись? Нет, конечно. Разве я когда-нибудь действовала, не оценив ситуации?

– Было дело. Сегодня утром. Сейчас. Боги праведные! И где тебя угораздило выучить ниппуанский?

Амат подошла ближе и медленно опустилась на сине-зеленый мозаичный пол, не обращая внимания на острую боль в ноге.

– Что происходит? Ты покупаешь услуги хая для прерывания беременности без ведома беременной? Губишь желанное дитя? Это противоречит всякому смыслу.

– Я не могу объясниться. Я… Мне нельзя.

– Хотя бы пообещай, что ребенок останется жив. Уж это-то ты можешь?

Он поднял на нее глаза – пустые, как у покойника.

– Боги! – выдохнула Амат.

– Будь моя воля, ни за что бы здесь не поселился, – произнес Вилсин. – В этом городе. Дядина была затея. Торговал бы себе, возил золото-серебро из Эдденси, ром и сахар из Бакты, кедр и пряности из Дальнего Гальта… Сражался бы с пиратами… Смешно, правда? Я – и вдруг пираты.

– Меня не разжалобишь. Не этим, не сейчас. Ты Марчат Вилсин, лицо гальтского Дома. Я видела, как ты стоял насмерть перед озверевшей толпой западников. Как посрамил городского судью и назвал дураком в глаза. Так что брось причитать, как девчонка. Нам это ни к чему. Порви договор.

Вилсин поднял голову, вздернул подбородок, выпрямил спину. На миг Амат показалось, что он согласится. Однако его голос прозвучал глухо, устало:

– Не могу. Слишком высоки ставки. Я уже запросил аудиенцию у хая. Дело набрало обороты, и останавливать его сейчас – все равно что вставать на пути прилива.

Амат скинула сандалии, приподняла подол и опустила ноющие ступни в прохладную воду. Свет заиграл на рябой поверхности, отбрасывая Марчату на грудь узоры из светотени. Он плакал! Гнев Амат сменился страхом.

– Тогда помоги хотя бы понять. Что такого в этом ребенке? От кого он?

– Никто. Ни от кого. И девушка – никто.

– Тогда почему, Марчат? Почему…

– Мне нельзя говорить! Почему ты не слушаешь? А? Мне нельзя тебе говорить. Боги… Амат, Амат!.. И зачем только ты туда ходила?

– Ты сам этого захотел. Кто просил разыскать телохранителя? Кто рассказал о встрече, на которую мне нельзя приходить? Сначала говорил о наших внутренних делах, потом о доверии ко мне… Как, по-твоему, я могла удержаться?

Вилсин усмехнулся – горько, без веселья. Его мясистые пальцы с силой стиснули колени. Амат отложила трость и прижала ладонь к его сгорбленному плечу. Из-за резных ставней с улицы донесся чей-то визг. Затем все стихло.

– Круглолицый – Ошай. Он приходил, верно? Это он доложил обо мне.

– Еще бы не докладывал. Хотел знать, от меня ты пришла или нет.

– И что ты ему сказал?

– Что не от меня.

– Понятно.

Молчание затягивалось. Амат надеялась, что Марчат заговорит, подарит ей несколько слов, чтобы она могла ухватиться за них как за соломинку. Тот все молчал.

– Я пошла к себе, – сказала Амат. – Мы это еще обсудим.

Она потянулась за тростью, но Вилсин поймал ее за руку. Его глаза больше не смотрели безжизненно. Страх – вот что в них было. Они словно пропитались страхом. У Амат застучало в груди.

– Не надо. Не ходи домой. Он будет тебя ждать.

Четыре вздоха на двоих они молчали. Амат сглотнула ком в горле.

– Затаись, Амат. И мне не говори, куда спряталась. Заляг на дно недели на три. На месяц. К тому времени все будет кончено. Тогда я смогу тебя прикрыть. А до тех пор тебе грозит опасность – пока они думают, что ты сможешь им помешать.

– Я могу обратиться к утхайему. Скажу, что дело нечисто. К ночи Ошая уже закуют в кандалы, если…

Марчат тяжело встряхнул косматой седой головой, не отводя от Амат взгляда. Она почувствовала, как его хватка ослабла.

– Если это всплывет, меня убьют. И хорошо, если только меня. Может, и еще кого заодно. Невинных людей.

– Помнится, в этом городе была только одна невинная жертва, – поддела Амат и тут же прикусила язык.

– Меня убьют.

Она на миг смешалась, потом высвободила руку и приняла позу согласия. Вилсин дал ей встать. Ногу пронзила боль. А бальзам остался дома. Утрата этого мелкого утешения, как ни смешно, досадила ей горше всего – последняя капля превратила мир в кошмар наяву.

В дверях Амат обернулась, опираясь на разбухшую от влаги трость, и поглядела на начальника. На своего старого друга. Его лицо было каменным.

– Ты проговорился, чтобы я нашла способ их остановить, так?

– Я сглупил. Был расстроен, растерян, чувствовал себя одиноко. – Теперь его голос звучал крепче, увереннее. – Не подумал как следует. А сейчас мне стало ясно, что к чему. Сделай, как я прошу, Амат, и все обойдется.

– Это мерзко. Все равно, ради чего. Мерзко, жестоко и преступно.

– Согласен.

Амат кивнула и закрыла за собой дверь.

3

Весь день в небе было ясно, жарко и душно. Дождь пошел только на закате: в вышине нагромоздились тучи, их белесая бахрома подернулась розовым, золотистым и зеленовато-сизым. Серая пелена дождя медленно ползла с гор, теряя в сумерках праздничные переливы, гоня перед собой порывистый ветер, пока наконец не добралась до брусчатых улиц и черепицы. Там-то, в темноте, и грянуло.

Лиат лежала головой на груди Итани и слушала бурю: сердитый шорох ливня, низкий рокот воды, текущей по мостовым, – как у реки в разлив. Здесь, в ее комнате в Доме Вилсинов, дождь никого не пугал. Да и по улицам можно было спокойно пройти. Вот на окраинах – в Веселом квартале, у побережья, возле складов – приходилось прятаться под навесами до тех пор, пока ливень не поредеет и не схлынет вода. Лиат прислушивалась к шелесту воды и сердцебиению Итани, вдыхала свежий запах дождя, смешанный с ароматом их разгоряченных тел. В летних городах даже ночной дождь не охлаждал воздух настолько, чтобы хотелось укрыть наготу.

– Нужно подыскать твоей сетке карниз попрочнее, – проговорил Итани, потыкав пальцем ноги тряпичный узел.

Лиат вспомнила, что полог обрушился час-другой назад, и улыбнулась. Близость обессилила ее – руки-ноги стали податливыми и неловкими, кости словно размякли, как у морского существа.

– Я люблю тебя, Тани, – сказала Лиат.

Он гладил ее шею. Руки у него были грубыми – крепкими и мозолистыми от работы, – но он умел быть нежным. Она посмотрела на него сверху вниз, оглядела продолговатое лицо и взъерошенные волосы. Итани улыбнулся. В лучах ночной свечи его кожа чуть сияла.

– Не ходи сегодня в барак. Побудь здесь, со мной.

От его вздоха голову Лиат приподняло и мягко опустило.

– Не могу. Побуду еще немного, пока дождь не ослабнет. Мухатия-тя следит за мной с тех пор, как ты отправила меня охранять Вилсина-тя. Только и ждет повода, чтобы взъесться.

– Он просто завидует, – сказала Лиат.

– Он не просто завидует, он еще и распоряжается моим заработком, – произнес Итани с усталым смешком.

– Так нечестно. Ты же умнее его! Знаешь азбуку и счет. И все тебя больше любят, чем его. Надо было тебя поставить надсмотрщиком!

– Будь я надсмотрщиком, меня быстро разлюбили бы. Если бы Крошка Кири, или Каймати, или Танани заподозрили, что я урезаю им выручку за опоздания или нерасторопность, они говорили бы обо мне все то же самое, что сейчас о Мухатии. Так уж повелось. К тому же мне моя работа по душе.

– Все равно у тебя получалось бы лучше.

– Может, и так, – согласился Итани. – Хотя слишком многим пришлось бы пожертвовать.

Повисла тишина – уже иного рода, чем раньше. Лиат чувствовала, как Итани настороженно затаил дыхание. Он ждал вопроса, ждал, когда она снова примется за свое, – и не ошибся.

– А ты спрашивал у Вилсина-тя насчет места?

– Да.

– Ну и?..

– Сейчас у него нет ничего на примете, но он постарается узнать поточнее.

– Это хорошо. Ты ему понравился. Просто отлично. – (И снова молчание, отчужденность…) – Если он предложит тебе должность, ты ведь не откажешься?

– Смотря что предложит, – ответил Итани. – Не хочу делать то, чего не хочу.

– Итани! И когда ты научишься думать наперед? Придется потерпеть. Если глава Дома Вилсинов предложит работу, а ты откажешься, второго случая не будет! Одними отказами не проживешь. Иногда надо и соглашаться, даже если не очень хочешь. Может, потом это даст тебе то, что ты любишь.

Итани слез с кровати. Лиат села. Итани потянулся, стоя к ней спиной, и в ее комнатке сделалось тесно. Стол, конторские книги, стопка брусков туши, листы вощеной бумаги, торчащие между ними бледными языками. Шкаф, где она хранила одежду, – и игра мускулов на спине Итани в свете огонька свечи.

– Порой мне кажется, будто я говорю со статуей. Тебе уже двадцать. Мне пошло только семнадцатое лето, – резко сказала она. – Как получается, что я старше тебя?

– Может, ты меньше спишь, – мягко ответил Итани.

Когда он обернулся, Лиат увидела его улыбку. Он двигался грациозно, точно зверь, а кожа так туго облегала мышцы, что было заметно, как складывается каждое движение.

Итани присел у кровати, оперся на руки подбородком и заглянул ей в глаза:

– Милая, мы говорим об этом уже десятый раз и заканчиваем все тем же. Я знаю, что ты хочешь от меня большего…

– Я хочу, чтобы ты сам захотел от себя большего, Тани. Это не одно и то же.

Он принял просительную позу.

– Ты не хочешь, чтобы я оставался грузчиком, – что ж, и я не намерен жить так всегда. Но мне за мою работу не стыдно, и я не стану менять ее на другую, худшую, если кто-то однажды предложит то, что, по его мнению, мне нужно. Когда я чего-нибудь захочу, будет иначе.

– Разве тебе больше нечего желать?

Он приподнялся, накрыл ее грудь ладонью и нежно поцеловал в губы. Под его весом Лиат сдвинулась к вороху из одежды и смятого полога. Затем она отвела голову, не дальше чем на палец, и прошептала, касаясь его губами:

– Что это за ответ?

– Ты спросила о моих желаниях, – пробормотал он.

– А ты меня отвлек, лишь бы не отвечать.

– Разве?

Его рука скользнула по ее боку. У Лиат от прикосновения пробежали мурашки.

– Что «разве»?

– Разве я отвлекал тебя?

– Да, – ответила она.

В дверь постучали, всполошив обоих. Итани взвился на ноги и, миг от мига мрачнея, принялся нашаривать свои холщовые штаны. Лиат завернулась в простыню, а на немой вопрос Итани озадаченно покачала головой. Стук повторился.

– Уже иду! – громко сказала она, чтобы было слышно под дождем. – Кто там?

– Эпани Дору! – прокричали из-за хлипкой двери. – Вилсин-тя велел спросить, не сможешь ли ты прийти к нему. Ему нужно с тобой побеседовать.

– Конечно. Сейчас! Только переоденусь.

Итани, который уже обнаружил штаны, бросил ей одежду. Лиат натянула нижнюю рубаху, сгребла в охапку чистое верхнее платье из шкафа, и Итани помог ей застегнуться. У нее дрожали руки. Глава Дома Вилсинов вызывает ее для разговора, да еще во внерабочее время. Прежде такого не случалось!

– Мне пора возвращаться, – сказал Итани, пока Лиат собирала волосы в строгий пучок.

– Не уходи! Ну пожалуйста, Тани. Дождись меня!

– Тебя могут и четверть свечи продержать, – сказал он. – Послушай, дождь все равно стихает. Я пойду.

И верно: дождь уже не шипел, как змея, а едва шелестел. Как бы Лиат ни журила Итани, ей был знаком недобрый интерес со стороны вышестоящих. Она приняла было позу согласия, но тут же нарушила ее, бросившись Итани на грудь.

– Я завтра найду тебя, – сказала она.

– Буду ждать.

Итани попятился и встал в тени у шкафа. Лиат в последний раз одернула платье, сунула ноги в сандалии и открыла дверь. Эпани, домоправитель Марчата Вилсина, стоял под навесом крыльца, сложив на груди руки и бесстрастно глядя перед собой. Лиат приняла позу готовности, на которую он без видимой иронии ответил благодарностью за скорое содействие. Его взгляд на миг проник ей за спину, отмечая скомканные простыни и груду одежд на каменном полу, однако никаких замечаний не последовало. Когда Эпани отвернулся и пошел на улицу, Лиат двинулась следом.

Они ступали по широкой дорожке из серого камня, приподнятой, чтобы ее не заливал дождь. Фонтан во дворе переполнился, и на его широком зеркале плясали брызги. Бронзовое изображение гальтского Древа – символа Дома – возвышалось темной громадой, посверкивая металлической корой в свете фонарей под навесами.

Личные покои Вилсина-тя находились в глубине подворья. Двойные ясеневые двери, обитые медью, были распахнуты, но внутренние покои оставались скрытыми от глаз за полотнищами флагов, то и дело колеблемых сквозняком. Флаги с символом Дома Вилсинов подсвечивались лампами, стоящими в глубине зала. Эпани отодвинул один из них и пропустил Лиат вперед, словно она гостья, а не ученица распорядительницы.

Пол в передней был выложен из камня, а стены и высокий потолок сияли полированным деревом. Густо пахло лимонной свечой, мятным вином и ламповым маслом от светильников, которыми освещался зал. Где-то неподалеку раздавались мужские голоса. «Как будто двое», – подумала Лиат. Ей удалось различить обрывки фраз. Голос Вилсина говорил: «не подействует» и «не то что с прежней девицей», а другой отвечал: «не позволю» и «прочесать каждый двор». Эпани, который зашел после Лиат, дал ей знак подождать. Она приняла в ответ позу понимания, но домоправитель уже исчез из виду – скрылся за плотными флагами. Разговоры в недрах комнат внезапно оборвались, и послышался тихий, как дождь, голос Эпани. Затем из дверей вышел сам Марчат Вилсин, одетый в зеленое с черным.

– Лиат Чокави!

Она почтительно склонилась, на что глава Дома ответил очень краткой официальной позой. Он положил ей руку на плечо и завел во внутренние покои.

– Я хотел узнать вот что, Лиат. Говоришь ли ты на языках островов? Арраска или Ниппу?

– Нет, Вилсин-тя. Я знаю гальтский и немного коянский…

– А восточноостровные?

Лиат изобразила раскаяние.

– Очень жаль, – произнес Вилсин-тя, однако тон его был мягок, а на лице, как ни странно, отразилось облегчение.

– По-моему, Амат-тя немного знает ниппуанский. Не то чтобы им часто пользовались в торговле, просто она очень образованный человек.

Вилсин опустился на скамеечку за низким столом и указал на подушку с другой стороны. Пока Лиат садилась, он налил ей чая.

– Сколько ты уже здесь числишься? Три года?

– Амат-тя приняла меня в ученицы четыре года назад. До того я жила с отцом в Чабури-Тане, работала с братьями…

– Четыре года? Не рано ли? Тебе ведь тогда едва исполнилось двенадцать?

Лиат почувствовала, как краснеет. Ей не хотелось, чтобы разговор коснулся родителей.

– Тринадцать, Вилсин-тя. И я уже могла выполнять кое-какую работу, вот и помогала. Посильно. Мы с братьями всегда старались помогать старшим.

Ей хотелось, чтобы старый гальт поскорее сменил тему. Что бы она ни рассказала о своей прежней жизни, это лишь ухудшит впечатление. Крошечная комнатушка у коптильни, что давала приют ей и трем братьям, тесный отцовский прилавок на рынке, где продавали мясо и сушеные фрукты. Разве с этого, как представлялось Лиат, должна была начинать распорядительница торгового Дома?

Ее желание сбылось: Марчат Вилсин кашлянул и подался вперед:

– Амат недавно уехала по моему личному поручению. Может отсутствовать несколько недель. Нужно подготовиться к аудиенции у хая, и я хочу поручить это дело тебе.

Он произнес это спокойно и буднично, но Лиат стало жарко, словно она глотнула крепкого вина. Она отпила чая, чтобы прийти в себя, поставила чашку и приняла позу, предваряющую признание.

– Вилсин-тя, Амат-тя никогда не брала меня на встречи при дворе. Я растеряюсь и…

– Все у тебя получится, – подбодрил Вилсин. – Речь идет о скорбном торге. Ничего сложного, но мне нужно, чтобы все прошло по этикету, если понимаешь, о чем я. Кто-то должен проследить за тем, чтобы заказчица была подобающе одета и понимала суть происходящего. Поскольку Амат в отлучке, я подумал, что ее ученица справится с этим заданием лучше всего.

Лиат опустила голову, чтобы унять головокружение. Аудиенция у хая, пусть самая короткая… Наконец-то! Лиат думала, что будет ждать ее долгие годы, если вообще дождется. Она приняла вопросительную позу, напрягая пальцы, чтобы не дрожали. Вилсин махнул рукой, разрешая высказаться.

– Есть и другие распорядители. Иные служат у вас гораздо дольше, чем я, знают, как надо вести себя при дворе…

– Они заняты. А это дело я собирался поручить Амат, до того как ее вызвали. Я не хочу прерывать ничьи переговоры на середине. К тому же Амат сказала, что это тебе по силам, так что…

– Она так сказала?

– Конечно. Теперь слушай, что от тебя потребуется…

Дождь уже прошел, а ночная свеча прогорела до середины, когда пришел Хешай-кво. Маати, прикорнувший на кушетке, проснулся от грохота входной двери. Смаргивая обрывки снов, он поднялся и поприветствовал учителя. Хешай лишь хмыкнул в ответ. Поэт взял новую свечу, поднес ее к огоньку ночной и грузно прошелся по комнате, зажигая попутно каждую лампу и фонарь. Когда стало светло, как утром, а воздух насытился запахом горячего воска, учитель вернул оплывшую свечу на подставку и выволок кресло на середину комнаты. Маати сел на кушетку, а Хешай, ворча под нос, опустился в кресло и принялся рассматривать ученика.

Маати сидел молча. Глаза у Хешая-кво походили на щелки, рот скривился в какой-то мертворожденной улыбке. Наконец учитель шумно вздохнул и принял виноватую позу.

– Я осел. Прости меня. Надо было давно сказать, но… В общем, сплоховал я. То, что случилось на церемонии, – не твоя вина, а моя. Не терзайся.

– Хешай-кво, мне не следовало…

– А ты воспитанный парень. И хороший. Но не будем подслащать дерьмо. Я был дураком. Не подумал. Позволил этому скоту Бессемянному обвести себя вокруг пальца. Еще раз. А тут ты. Боги! Ты, должно быть, решил, что я самый жалкий паяц, какому доводилось называться поэтом.

– Совсем нет, – честно ответил Маати. – Он… делает вам честь, Хешай-кво. Я в жизни не видел никого подобного ему.

Хешай-кво безрадостно усмехнулся.

– А ты видел других андатов? – спросил он. – Назовешь хотя бы одного?

– Мне довелось присутствовать при пленении Тенистой Тины, которое провел Чоти Даусадар из Амнат-Тана. Однако я так и не увидел, как он использует ее силу.

– Что ж, еще посмотрим, как только возникнет нужда вырастить тину на видном месте. Даю-кво следовало не давать Чоти воли, пока тот не надумает вызвать что-то полезное. Даже от Опадающих Лепестков было больше толку. Боги правые. Тина!

Маати придал телу позу вежливого ученического согласия, как вдруг его осенило: Хешай-кво пьян!

– Наша слава иссякает, сынок. Великие поэты Империи ее вычерпали. Все, что нам остается, – рыться среди самых мутных мыслей и образов, подбирать объедки, точно помойные псы. Мы уже не поэты, а книжные черви.

Маати начал изображать согласие, но замер в нерешительности. Хешай-кво поднял бровь и закончил позу, глядя на Маати, будто спрашивая: «Ты это имел в виду?», после чего отмахнулся.

– Бессемянный был… был призван, чтобы помочь Сарайкету, – произнес учитель, понижая голос. – А я не продумал его, как следовало. Недостаточно продумал. Ты слышал о Мияни-кво и андате Три Как Одно? Я изучал эту историю примерно в твоем возрасте. Она запала мне в душу. А когда пришло время, когда дай-кво послал за мной и сказал, что мне нужно будет провести новое воплощение, а не принимать чужое, я воспользовался этим знанием. Она любила его, знаешь ли. Три Как Одно. Андат, полюбивший своего поэта. Об этом даже сложили легенду.

– Я видел спектакль.

– Правда? Теперь можешь забыть, что видел и слышал. Не то пойдешь по ложному следу. Я был слишком молод и глуп и, боюсь, так и не поумнею.

Взгляд поэта сосредоточился на чем-то невидимом, нездешнем, минувшем. На миг лягушачьи губы тронула улыбка, потом Хешай-кво со вздохом моргнул и как будто очнулся. Глядя на Маати, он принял позу повеления.

– Погаси эти чертовы свечи! Я иду спать.

И, не оглянувшись, встал и затопал по лестнице.

Маати потушил все огни, зажженные Хешаем, погрузил дом в сумрак. В голове у него роились полуоформленные вопросы. Наверху послышались шаги Хешая-кво, стук закрываемых ставен. Потом все стихло. Учитель лег в постель – скорее всего, заснул сразу. Маати задул последние огоньки, кроме ночной свечи. Рядом раздался новый голос:

– Ты не принял моих извинений.

В проеме двери стоял Бессемянный, и его бледная кожа сияла в свете свечи. Одет он был в темное – то ли темно-синее, то ли бордовое, то ли черное. Тонкие руки сложились в вопросительном жесте.

– С чего бы мне их принимать?

– Из милосердия, например.

Маати невесело усмехнулся и направился прочь, но андат уже вошел в дом. Его движения были по-звериному грациозны и так же прекрасны, как у хая, но естественнее – настолько, насколько форма листа естественна для дерева.

– Мне правда жаль, – повторил андат. – И прошу, не держи зла на моего хозяина. У него был тяжелый день.

– Вот как?

– Да. Он встретился с хаем и узнал, что должен будет сделать нечто неприятное. Но раз уж мы остались вдвоем… – Андат уселся на лестнице. В его черных глазах притаилось лукавство, белые пальцы обнимали колено. – Спрашивай, – сказал он.

– О чем спрашивать?

– О том, из-за чего у тебя такой кислый вид. Право, ты словно лимон жевал.

Маати замялся. Будь у него возможность уйти, он тотчас бы это сделал. Однако путь в спальню был предусмотрительно перекрыт. Маати подумал, не разбудить ли Хешая-кво, чтобы не протискиваться мимо этого воплощенного совершенства.

– Послушай, Маати, я ведь уже извинился за тот небольшой розыгрыш. Больше не буду.

– Я тебе не верю.

– Не веришь? Что ж, значит, ты умен не по годам. Я и вправду когда-нибудь снова тебя разыграю. Но сегодня, сейчас можешь спросить о чем угодно, и я честно отвечу. При одном условии.

– При каком же?

– Ты примешь мои извинения.

Маати мотнул головой.

– Ну и отлично, – Бессемянный направился к полкам. – Не хочешь – не надо. Терзайся, если тебе так нравится.

Его бледная рука пробежалась по корешкам книг и вытащила том в коричневом кожаном переплете. Маати отвернулся, сделал два шага наверх, а потом застыл в нерешительности. Когда он оглянулся, Бессемянный сидел на кушетке перед свечой, поджав ноги, и, казалось, был поглощен чтением.

– Он рассказывал тебе о Мияни-кво, верно? – спросил андат, не поднимая головы.

Маати не ответил.

– Вполне в его духе. Когда можно изъясняться обиняками, он так и делает. В нашем случае он начал с истории андата Три Как Одно, которая полюбила своего поэта, верно? Вот, посмотри сюда.

Бессемянный протянул раскрытую книгу. Маати спустился и заглянул в нее. Записи были сделаны рукой Хешая. Страница, на которую указывал андат, содержала таблицу, где проводились параллели между классическим пленением андатов Три Как Одно и Исторгающего Зерно Грядущего Поколения. Бессемянного.

– Здесь он анализирует свою ошибку, – произнес андат. – Возьми почитай. Думаю, он так или иначе хотел дать тебе эту книгу.

Маати взялся за мягкий кожаный переплет. Тихо зашуршали страницы.

– И все-таки он пленил тебя, – сказал Маати. – И не поплатился за это. Значит, ошибки не было, его стих удался.

– Расплата расплате рознь. Иную не сразу осознаешь или возвращаешь спустя какое-то время. Позволь кое-что рассказать о нашем хозяине. Он никогда не был приятен на вид. Даже во младенчестве. Отец отослал его прочь, так же как твой – тебя. А когда Хешай, будучи учеником поэта, очутился при дворе хая Патая, он влюбился. Представляешь нашего неуклюжего борова в роли ухажера? Тем не менее ему даже удалось снискать благосклонность. Обаяние власти подействовало, не иначе. Поэт повелевает андатом, а это почти то же самое, что повелевать богом. Однако, как только девица узнала о своей беременности, она от него отвернулась. Выпила какой-то гадкий настой, после чего у нее случился выкидыш. Для Хешая это было ударом. Отчасти потому, что из него мог выйти хороший отец. К тому же он понял, что его любимая с самого начала не собиралась строить с ним жизнь.

– Я не знал…

– Он мало кому об этом рассказывает. Но… прошу, сядь. Следующий момент очень важен для понимания, а если я и дальше буду стоять задрав голову, мне сведет шею.

Маати знал, что разумнее всего будет развернуться и пойти спать. Однако он сел.

– Вот и славно, – сказал Бессемянный. – Итак. Ты, конечно, знаешь, что андаты суть чистые идеи. Замыслы, воплощенные в форму, наделенную свободой воли. Труд поэта состоит в том, чтобы добавить идее черты, которыми та сама по себе не обладает. Например, у Нисходящей Влаги были совершенно белые волосы. Почему? Этот признак не имеет отношения к ее сущности. Как и низкий голос. Или, в случае Три Как Одно, любовь. Откуда же эти черты берутся?

– От поэтов.

– Именно, – согласился андат с улыбкой. – От поэтов. Теперь представь себе нашего Хешая в юности – немногим старше тебя. Он только что потерял ребенка, который мог стать его семьей, женщину, которая могла бы его любить. Невысказанное подозрение, что отец его ненавидит, боль воспоминаний о матери, которая позволила оторвать его от себя, пожирают его изнутри, как рак. И в этот миг его призывают в Сарайкет – воплотить андата, который бы двигал торговлю, спас бы город от вымирания. Он создает меня. Взгляни, что получилось, Маати, – продолжил Бессемянный, разводя руки, словно на осмотре. – Я прекрасен. Умен. Уверен в себе. В древности Мияни-кво создал себе совершенную пару, а Хешай-кво воспроизвел самого себя – таким, каким он мечтал быть. И я до малейшей детали стал бы подобен ему, будь он вправе выбирать свой облик. Однако наряду с этим он вложил в меня все чувства, которые совершенный Хешай, по его мнению, должен испытывать к настоящему. Вместе с красотой, мудростью и хитроумием он наделил меня ненавистью к самому себе, жирному поэту Хешаю.

– О боги! – выронил Маати.

– Нет-нет, идея была блестящая. Вообрази, как глубоко он себя презирал. И я это унаследовал. Андаты – крайне противоестественные существа. Все мы стремимся вернуться в небытие, так же как капли дождя стремятся к земле. Однако нашу природу можно обмануть. Именно эту часть стиха он перенял у Мияни-кво. Три Как Одно хотела свободы, но также хотела любви. Я тоже хочу свободы, а еще хочу увидеть, как будет страдать мой хозяин. Нет, это в его замысел не входило. Он решил, что допустил небольшую погрешность, которой не придал значения, пока не стало поздно. Но вот в чем вопрос: почему он избегает тебя и не хочет учить? Почему не взял на церемонию с хаем? Я отвечу: он боится. Чтобы занять его место, тебе придется лелеять свои худшие чувства. Проникнуться той же ненавистью, что испытывал к себе безобразный, отвергнутый, одинокий Хешай – тот, кого вечно дразнили одноклассники, кто за последние двадцать лет не был с женщиной, за которую не приходилось платить, кого даже утхайемская стража считает недоразумением и терпит только по нужде. Мальчик мой, он боится за тебя. Потому избегает.

– Тебя послушать, так он полное ничтожество.

– Вовсе нет. Он тот, в кого может превратиться очень сильный человек, если поступит с собой по-хешайски.

– А зачем ты мне все это рассказал?

– Хороший вопрос, – отозвался Бессемянный. – Первый за вечер. Однако ответ даром не обойдется. Простишь меня – тогда скажу.

Маати вгляделся в нетерпеливые черные глаза и рассмеялся.

– Рад был послушать твою сказочку про чудовищ, – сказал он, – но ничего не выйдет. Уж лучше я помучаюсь от любопытства.

Андат на мгновение нахмурился, но тут же засмеялся и принял позу побежденного, который поздравляет соперника. Маати спохватился, что смеется в один голос с ним, встал и ответил позой великодушного победителя. Когда он дошел до середины лестницы в спальню, Бессемянный его окликнул.

– Хешай никогда не позовет тебя за собой. Но не откажет, если явишься сам. На следующей неделе хай будет давать большой прием. Приходи.

– Не вижу ни единой причины, Бессемянный-тя, чтобы удовлетворить твою просьбу.

– И не надо, – ответил андат со странной печалью в голосе. – Всегда поступай по-своему. Просто мне хотелось бы видеть тебя там. У нас, чудовищ, совсем немного собеседников. И веришь или нет, я хочу быть твоим другом. Хотя бы на миг. Пока мы еще вольны выбирать.

Только теперь Амат поняла, насколько зазналась. В юности она всегда помнила, что городу нельзя доверять. Для бедняков удача сменялась несчастьем в мгновение ока. Болезнь, травма, недобрая встреча – любая мелочь могла повлиять на заработок, жилье, положение. Потом, устроившись в жизни, оценивая собственный рост вместе с ростом процветания Дома, которому служит, Амат забыла об этом. И оказалась не готовой к потерям.

Первым порывом было пойти к друзьям, но их осталось меньше, чем она думала. А тех, на кого можно положиться, скорее всего, знал и Ошай со своим головорезом.

Три дня Амат спала на чердаке виноторговца, с которым у нее был роман в молодости. Он уже тогда был женат – на той самой женщине, что шаркала целый день по дому, где Амат пряталась. О них раньше никто не знал, а теперь и вовсе не догадался бы.

Комната, если можно так ее назвать, была темной и низкой – нельзя сесть, чтобы не задеть потолок. Из-под крышки ночного горшка воняло, а до полуночи вынести его было нельзя: заметят домочадцы. Над головой у Амат невидимое солнце каждый день раскаляло черепицу, а вместе с ней потолок. Амат лежала на грубой циновке, мучаясь от бессилия, и не смела шелохнуться, чтобы не выдать себя.

Сон не шел, в голове вставали одни и те же вопросы, а разум гонял их по кругу в болезненной полудреме. Марчата каким-то образом втянули в посредничество при скорбном торге. Что еще гнуснее, женщина, которой это напрямую касается, ничего не подозревает. Ее обманом завлекли в Сарайкет, чтобы андат вырвал дитя из ее утробы. Зачем? Почему этот ребенок так важен? Быть может, кому-то из королей Восточных островов случилось погулять на стороне, а девчонка не знает, от кого понесла, и…

Нет. В таком случае везти ее сюда было бы незачем. От беременности можно избавиться и другим способом, не привлекая андата. Думай еще.

Быть может, сама мать – не та, кем кажется. Дело в ее душевном здоровье? Кто-то очень берег ее, боялся, что настои ей навредят, и просил об услугах андата, а Дом Вилсинов…

Нет. Будь на то причина – нормальная, человеческая причина, – Марчат не скрывал бы ее. Начни еще раз.

Дело не в матери. Не в отце. Не в ребенке. Марчат так и сказал: не важно, кто они. Остаются Дом Вилсинов и андат. Значит, разгадка связана с ними, если она вообще существует. Если все это не бред воспаленного разума. Может, Дом Вилсинов вознамерился убить невинное дитя с помощью хая, а потом, создав круговую поруку на почве общей вины, добиться поблажек…

Амат терла веки, пока перед глазами не замелькали зеленые круги и вспышки. Платье, промокшее от пота, сбилось комом, как простыня после сна. В доме кто-то что-то долбил – слышался стук дерева по дереву. Будь на чердаке попрохладнее, будь в этом проклятом деревянном застенке хоть одна отдушина, Амат докопалась бы до сути. Три дня мысли только об этом.

Три дня. А впереди еще четыре недели. Если не пять. Амат перекатилась на бок и взяла флягу, которую Кират, ее бывший любовник, принес поутру. Осталось меньше половины. «Надо быть бережливее», – сказала себе Амат. Она отпила теплой, как кровь, воды и откинулась на спину. Вечерело.

Наконец мучительно медленно опустилась ночь. В темноте чердака ее наступление угадывалось только по затишью в доме, запаху ужина и едва уловимой прохладе. Амат не нужно было подгонять. Она села у дверцы потолочного люка и стала дожидаться и наконец услышала шаги Кирата, стук приставной лестницы и скрип ступеней. Амат подняла дверцу, и Кират вынырнул из темноты с фонарем в руке. Не успела она заговорить, как он жестом попросил молча идти за ним. Каждый шаг вниз по лестнице отдавался такой болью в ноге, точно в нее загоняли гвозди, но даже это было лучше неподвижности. Амат, изо всех сил стараясь не шуметь, прокралась за Киратом по уснувшему дому до черного хода, а оттуда – в крошечный, заросший плющом садик. Летний ветерок, даже горячий и влажный, был сущей отрадой после чердачной бани. На каменной скамье стояла вода в глиняной чаше, лежали свежий хлеб, сыр и фрукты. Амат накинулась на еду, одним ухом слушая Кирата.

– Я тут нашел местечко, – начал он. В его голосе звучала хрипотца, которой не было в молодые годы. – Дом утех в Веселом квартале. Не самый лучший, зато хозяин подыскивает человека, который привел бы его дела в порядок. Я намекнул, что знаю того, кто согласился бы поработать в обмен на временное убежище. Он как будто заинтересовался.

– Насколько он надежен?

– Ови Ниит? Не знаю. За вино всегда платит вперед, а так… Может, найдутся другие. Если еще подождать… На будущей неделе отправится караван по северному пути, и я бы…

– Нет уж, – прервала Амат. – Больше ни дня наверху. Раз этого можно избежать.

Кират погладил себя по лысине. В тусклом свете фонаря его лицо казалось встревоженным и в то же время обрадованным. Он так же отчаянно хотел от нее избавиться, как она сама – покончить с мучениями на чердаке.

– Если хочешь, могу тебя проводить хоть сейчас, – предложил Кират.

Путь до Веселого квартала от его маленького подворья был неблизкий. Амат пожевала еще хлеба и задумалась. Боль обещала быть сильной, но с помощью трости и при поддержке Кирата доковылять как-нибудь удастся. Она кивнула.

– Пойду соберу твои вещи.

– И накидку с капюшоном прихвати, – добавила Амат.

Никогда еще она не чувствовала себя настолько на виду. Для глухой ночи улицы казались дьявольски многолюдными, будто ей назло. С другой стороны, стояла пора урожая, время большого оживления. То, что сама она уже много лет не сидела вечерами в чайных и не веселилась на полуночных ярмарках, не значит, что их не стало. Город не менялся. Изменилась она.

Огнедержец за поворотом открыл печь и начал представление: бросил в огонь пригоршню-другую пороха, и заплясало разноцветное пламя: голубое, зеленое, изумительно белое. Руки и физиономия огнедержца лоснились от пота, но он улыбался. Зеваки, которые отошли подальше, чтобы не припекало, хлопали ему и просили еще. Амат заметила в их кругу двух знакомых ткачей. Те были так увлечены зрелищем и беседой, что не обратили на нее внимания.

В заведении, когда Амат с провожатым туда добрались, бурлила жизнь. Люди толпились даже на улице, веселились, беседовали, выпивали. Амат осталась у перекрестка, пропустив Кирата вперед поговорить с хозяином, а сама принялась разглядывать дом.

Он состоял из двух половин: начинался одноэтажным фасадом с беседкой на крыше и свисающими поверх светлой штукатурки стен полотнищами голубого и серебряного цветов. Задняя часть была двухэтажной, обнесенной высокой стеной, – видно, за домом был разбит садик, а в прилегающей постройке находилась кухня. Окон было немного – и те узкие, высоко прорезанные. Для уединения. Или чтобы никто не сбежал.

В проеме главного входа на фоне фонарей возник Кират и жестом позвал за собой. Амат, опираясь на трость, прошла внутрь.

В парадном зале за столиками суетились игроки: играли в карты, бросали кости, двигали по доске фишки. В воздухе висел дым от неизвестных трав и листьев. Хорошо хоть не было петушиных боев или борьбы. Кират провел Амат в глубину зала, а оттуда – за тяжелую деревянную дверь. Миновали еще одно помещение, на этот раз заполненное шлюхами, скучающими среди кресел и пуфиков. Фонари здесь висели ниже и почти не давали тени. У одной стены журчал фонтан. Женщины и мальчики обратили к вошедшим накрашенные глаза, но отвернулись, едва стало понятно, что перед ними не клиенты. В конце узкого коридора с многочисленными дверями Амат с Киратом остановились перед еще одной дверью, обитой железом. Через миг та открылась.

Амат очутилась на черной половине дома, в просторном и неожиданно неряшливом общем зале с длинными столами и большой нишей в стене, где висели тряпье и куски кожи и стояли швейные верстаки. Из комнаты вели несколько дверей, хотя неясно было куда.

– Прошу, – произнес незнакомец в роскошных одеждах, но с плохими зубами.

Амат последовала за ним между столов из необструганного дерева и вопросительно указала на него. Кират кивнул: да, это хозяин, Ови Ниит.

Конторские книги, которыми предстояло заняться, лежали на низком столике в задней каморке. Амат с болью посмотрела на эти стопки кое-как переплетенных дешевых листов. Счета, похоже, вели с полдюжины человек, и каждый по-своему. Тут и там виднелись пометки и исправления.

– Как у вас запущено, – сказала Амат, снимая рыхлый том.

Ови Ниит прислонился к косяку за ее спиной. Тяжелые веки придавали ему полусонный вид. В тесноте комнатушки стал отчетливей запах его тела: смесь пота и застарелых благовоний.

«А он еще молодой, – подумала Амат. – Мне в сыновья годится».

– За оборот луны я смогла бы привести бумаги в относительный порядок. Может, чуть дольше.

– За это время я бы и сам управился. Мне нужно сейчас, – отрезал Ови Ниит.

Кират у него за спиной помрачнел.

– За неделю сделаю первые прикидки, – сказала Амат. – И то приблизительные. Не поручусь за верность.

Ови Ниит смерил ее взглядом. Ей вдруг стало зябко, несмотря на ночную жару. Он рассеянно помотал головой, словно обдумывая варианты.

– Три дня, – подсчитал наконец Ниит. – И две недели на всё про всё.

– Мы вроде не на базаре, – произнесла Амат и изобразила позу поправки собеседника – резкую, хотя и не оскорбительную. – Я говорю, как обстоит дело. За две недели не исправить. Самое малое – если все пойдет гладко – за три, но, скорее всего, понадобится больше. А торопить работу – все равно что велеть солнцу закатиться утром.

Повисла долгая пауза, которую нарушило тихое хмыканье Ови Ниита.

– Кират мне сказал, что тебя кое-кто ищет. Платят серебром.

Амат приняла позу подтверждения.

– Я ждал большей готовности помочь, – продолжил он.

В его голосе прозвучала обида, но глаза глядели бесстрастно.

– Я могла бы схитрить, но это не помогло бы ни мне, ни вам.

Ови Ниит обдумал ее слова, после чего изобразил согласие. Он повернулся к Кирату и кивнул, а Амат жестом попросил подождать, после чего вывел виноторговца за дверь и закрыл ее за собой.

Амат прислонилась к столу, держась за больную ногу. От ходьбы сведенные мышцы немного расслабились, хотя она и сейчас променяла бы недельное жалованье на возможность забрать из дому склянку с бальзамом. Из-за двери долетел смех Кирата. Смеялся он с облегчением, и у самой Амат немного отлегло от души. Теперь все будет хорошо. Внутренний голос шепнул было, что ее заманили в ловушку и Ови с Киратом послали гонца к круглолицему Ошаю, но Амат отмахнулась от подозрений. «Устала, вот и мерещится невесть что. А все жара и духота на том адском чердаке», – сказала она себе.

Дверь общего зала хлопнула, а через миг вернулся Ови Ниит.

– Я дал общему другу пару полос серебра и отправил домой, – сказал он. – Спать будешь со шлюхами. На заре все завтракают, в три ладони пополудни обедают, а ужинают – по второй метке свечи.

Амат Кяан изобразила жест благодарности. Ови Ниит ответил столь церемонной позой, что Амат заподозрила издевку.

Удар последовал молниеносно – она даже не заметила кулака. Кольцо на правой руке рассадило рот, и Амат упала, сильно ударившись об пол. Ногу так яростно свело судорогой, будто она обледенела.

– Три дня на первый отчет. Две недели на всё. За каждый день просрочки ответишь собственной шкурой, – холодно процедил Ниит. – Еще раз заикнешься о том, «как обстоит дело», продам не моргнув глазом. А заляпаешь мой пол кровью – будешь вылизывать, ты, старая утхайемская подстилка. Усекла?

Она успела удивиться, затем смутиться и вскипеть от ярости. Сопляк смерил ее взглядом, в котором угадывалось злорадство: он ждал ответа, нового повода поглумиться над ней. И можно было бы отчитать его за эту подлость – подлость мальчишки, лупящего почем зря дворнягу, – когда бы роль дворняги досталась не ей. Амат подавила возмущение, задвинула подальше гордость. Она думала, что во рту у нее горчит от желчи, а оказалось – просто от крови.

«Покорись, – сказала она себе. – Не время сейчас артачиться. Покорись и просто переживи».

И Амат Кяан, старшая распорядительница Дома Вилсинов, приняла позу благодарности за поучение. Пустить слезу было совсем несложно.

4

– Не могу! – призналась Лиат, перекрикивая плеск воды. – Для меня это чересчур!

Площадка для мытья находилась за стенами барака – каменная плита с открытой трубой сверху и сливом внизу. Итани стоял нагишом под струей и оттирал руки пемзой.

Солнце, хотя и висело над горизонтом в трех-четырех ладонях, уже покинуло складской квартал. Теперь склады стояли в тени, а вскоре и вовсе должны были погрузиться в ночь. Лиат, сидя на скамье, прислонилась к поросшей плющом стене, теребя плотные восковые листья.

– Амат оставила уйму недоделок, – продолжила она. – Взять договоры со старым Саньей. Откуда мне, спрашивается, было знать, что ему их не вернули? Она меня не предупредила. Потом, поставки в Обар не были обговорены, так что третий склад еще три недели будет пустовать, когда должен быть полон. И всякий раз, когда Вилсин-тя узнаёт о какой-нибудь неприятности, он… молча на меня смотрит, словно я сейчас начну пускать слюни, как младенец. Я его позорю.

Итани вышел из-под струи. Руки и ноги у него были серо-синими, с красным оттенком там, где он пытался отскрести с кожи краску – чуть не до мяса. Днем его артель таскала в красильню бадьи, и никто не остался неотмеченным. Лиат оглядела Итани с отчаянием в глазах. Она знала, что после такого ногти будут не одну неделю казаться грязными, пока не сойдет краска.

– Что, прямо-таки ничего не говорит? – спросил Итани, стряхивая воду с рук и груди.

– Конечно говорит. Я ведь и работаю за Амат, и готовлюсь к приему у хая.

– Я не о том. Он сам сказал тебе, что не справляешься? Или ты просто судишь себя слишком строго?

Лиат вспыхнула, но жестом попросила объяснения. Итани нахмурился и надел чистое платье. Ткань прилипла к ногам.

– Хочешь сказать, он сознательно допускает, чтобы Дом опозорился в присутствии хая?! – взорвалась Лиат. – С какой, по-твоему, стати ему это нужно?

– Я хотел сказать лишь то, что твои требования к себе, возможно, выше, чем его – к тебе. Тебя поставили на эту должность без предупреждения, без подготовки. С учетом этого, думаю, ты отлично справляешься. Вилсин-тя обо всем помнит. Если он не бранится, значит все не так плохо, как тебе видится.

– Выходит, моей халтуре есть оправдание? Спасибо, утешил, – горько ответила Лиат.

Итани вздохнул и сел рядом. С его волос все еще капало, и Лиат слегка отстранилась, чтобы не намочить платье. По его спокойствию было видно: и впрямь считает, что она слишком к себе строга. Лиат подумала, что Итани отчасти прав, и от этого еще больше разозлилась.

– Если хочешь, пойдем сегодня к тебе, – предложил он. – У тебя будет время поработать над каким-нибудь заданием.

– А ты что будешь делать?

– Посижу с тобой, – запросто ответил он. – Наши поймут.

– Здорово, нечего сказать, – съязвила Лиат. – Отказаться от пирушки с друзьями только потому, что у меня есть дела поважнее. Хорошо же они обо мне подумают! Я и так кажусь им зазнайкой.

Итани, вздохнув, откинулся спиной на плющ. Стена почти промялась под его весом. Беспрестанный плеск воды о камень заглушал звуки города. Из-за угла в любой момент мог кто-нибудь выйти, однако Лиат казалось, что они остались совсем наедине. Обычно ей нравилось это ощущение, но сейчас оно было подобно камешку в сандалии.

– Мог бы меня поправить, – сказала она.

– Нет, ты угадала. Хотя не все ли равно? Мало ли кто что думает. Просто им завидно. Если мы вечером все подготовим для Вилсина-тя, то поутру…

– Не пойдет. Тут одним рывком не отделаешься. Это не то что тягать ящики по складу. Все гораздо сложнее. Грузчику не понять.

Итани медленно кивнул. Вокруг его головы шевельнулись листья. Его губы на миг сжались в нитку. Он принял позу признания ошибки, но Лиат разглядела ее подчеркнутую официальность и поняла, что за ней кроется.

– Боги мои! Итани, я не хотела. Я многого не знаю о… о том, как двигать ящики. Или катать тачки. Но и моя работа трудна. Вилсин-тя очень тяжело меня нагрузил.

«А я не справляюсь, неужели ты не замечаешь?» – хотела добавить она, но удержалась.

– Дай хотя бы помогу тебе развеяться. – Итани встал и протянул ей руку.

В его глазах все еще стояла жесткость, как он ни старался ее упрятать. Лиат поднялась, но руку брать не стала.

– Четыре дня осталось до аудиенции. Четыре! А у меня ничего не готово. Амат ни слова не сказала о том, как и что делать. Когда вернется – неизвестно. А что ты предложил? Пойти напиться с кучкой рабочих в дешевой чайной и забыть обо всем? Знаешь, Тани, мне порой кажется, что все мои слова – как об стену горох. Ты меня совершенно не слушаешь.

– С тех пор как ты пришла, я только этим и занимаюсь.

– А толку-то? Будь я шавкой, ты, может, и то понял бы больше.

– Лиат! – выпалил Итани и осекся. Потом покраснел и развел руками. Когда он продолжил, голос прозвучал гулко от сдерживаемого гнева. – Не знаю, чего ты от меня хочешь, но, если нужна моя помощь, я помогу. Если решишь отдохнуть от всего, только позови. Я не против…

– Ах ты не против? Как мило… – язвительно начала Лиат, но Итани не дал себя перебить. Он продолжил, повышая голос:

– Но если тебе нужно что-то еще, боюсь, сей убогий грузчик слишком туп, чтобы в этом разобраться.

У Лиат сдавило горло. Она вскинула руки в жесте отступления от сказанного. Ее охватило отчаяние. Итани – ее Итани – на грани бешенства. Он не видит. Не понимает. Неужели так трудно заметить, как ей страшно?

– Зря я сюда пришла, – глухо произнесла она.

– Лиат…

– Не надо. – Лиат смахнула рукавом слезы и отвернулась. – Дрянная была затея. Иди куда хотел. А я возвращаюсь к себе.

Итани, чей гнев еще не остыл, но смягчился, взял ее за локоть:

– Я пойду с тобой, если захочешь.

«И будем снова ругаться?» – чуть не вырвалось у нее.

Лиат молча покачала головой, отстранилась от него и отправилась в долгий путь до дому. Одна.

У тележки водовоза она задержалась выпить лимонной воды с сахаром. Оглянулась – вдруг Итани пошел следом? И пожалуй, сама не сказала бы, что почувствовала, когда его не увидела, – печаль или облегчение.

Девушка – ее звали Анет Нёа – протянула сливу, изгибаясь в позе подношения. Маати церемонно взял плод. Ему становилось все больше не по себе. Хешай-кво должен был вернуться с совещания у хая в пол-ладони пополудни, а сейчас было уже почти две. Маати сидел в одиночестве на скамье посреди центрального сада, глядя на море черепичных крыш внизу и лабиринт дорожек, проложенных сквозь сады и дворцовые скверы. Вдобавок дочь какого-то утхайема, которого он должен был помнить, остановилась с ним поболтать, да еще предложила сливу, чем окончательно его смутила. И всякий раз, когда, казалось бы, наступала пора уходить, она изыскивала новую тему для разговора.

– А ты совсем молодой! Я думала, поэты – люди в возрасте.

– Я еще ученик, Нёа-тя, – ответил Маати. – И здесь совсем недавно.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцатый пошел, – сказал Маати.

Девушка выразила одобрение, которое он воспринял недоуменно. Сама поза читалась легко, да только неясно было, за что можно одобрить тот или иной возраст. К тому же было в ее взгляде что-то такое, отчего Маати заподозрил подвох. Может, она приняла его за другого?

– А вам, Нёа-тя?

– Восемнадцать, – ответила девушка. – Мы переехали в Сарайкет из Сетани, когда я была маленькой. А где твой дом?

– Нигде, – отозвался Маати. – То есть, когда меня отослали в школу, я… Моя семья осталась в Патае, а мне… В общем, мы больше не вместе. Теперь я поэт.

На ее лице появился оттенок грусти. Она подалась вперед и тронула Маати за запястье.

– Тяжело, наверное, – произнесла девушка, не сводя с него глаз. – Всегда одному.

– Ну, не так уж, – сказал Маати, крепясь, чтобы голос его не выдал.

От ее платья исходил аромат – густой, как запах пашни, и достаточно сильный, чтобы заглушить цветочное буйство вокруг.

– То есть я уже обвыкся.

– Ты молодец, раз стараешься не подавать вида.

В этот миг, словно в ответ на молитву, из малого зала в дальнем конце сада выплыл андат. На нем было черное одеяние с алой нитью, скроенное в стиле Старой Империи. Маати вскочил, сунул сливу в рукав и согнулся в прощальном поклоне.

– Прошу меня извинить, – сказал он. – Андат уже вышел, и, боюсь, мне тоже пора.

Девушка ответила позой с оттенком сожаления, но Маати уже отвернулся и припустил бегом по дорожке, скрипя белым гравием. Оглянулся он, только когда догнал Бессемянного.

– Ну и ну! Какое поспешное бегство!

– Не знаю, о чем ты.

Бессемянный приподнял бровь, и Маати залился краской. Однако андат тут же жестом свернул тему и начал другую:

– Хешая до вечера не жди. Он велел тебе вернуться в дом и вычистить полки для свитков.

– Я не верю.

– Стало быть, наука пошла тебе впрок, – усмехнулся андат. – Он вот-вот придет. Аудиенция у хая затянулась, но все планы на вечер остаются в силе.

Маати невольно улыбнулся в ответ. Что ни говори, совет андата насчет Хешая-кво оказался верен. Утром Маати встал, твердо вознамерившись следовать за поэтом всюду, куда бы ни отправил его хай. Поначалу старик вел себя скованно, но уже в полдень вовсю объяснял Маати, что входит в обязанности андата, как это связано с обычаями утхайема и низших Домов, посредством чего регулируется жизнь города. Да и Бессемянный, несмотря на лукавство, беспардонность и хитроумие, больше не казался ему злым насмешником, так испугавшим его по приезде.

– Да не равняйся ты на старика, – произнес андат. – Из меня учитель куда лучше. Взять хотя бы ту девчонку. Я тебе расскажу, как…

– Спасибо, Бессемянный-тя, но я беру уроки только у Хешая-кво.

– В этом деле он тебе не поможет. Разве что захочешь узнать, как сторговаться со шлюхой.

Маати отмахнулся от него, и в этот миг из арки показался Хешай-кво. Рассерженно хмуря брови, он что-то бормотал, точно споря с воображаемым собеседником. Подняв глаза и увидев Маати, застывшего в приветственном поклоне, он улыбнулся, но улыбка вышла поспешной и вымученной.

– У меня встреча с Домом Тиянов, – произнес поэт. – Эти идиоты упросили хая устроить частную церемонию. Что-то по поводу договора с западниками, точно не помню.

– Я бы хотел присутствовать, если можно, – вставил Маати.

В последние дни это стало чем-то вроде клише, и Хешай-кво, как обычно, ответил рассеянным согласием.

Поэт повернул на юг и стал спускаться с холма к нижним дворцам. Маати и Бессемянный шли позади. Перед ними расстилался город: серые и красные крыши, улицы, ведущие к морю, чтобы слиться у набережной, а за ними – мачты кораблей, само море и громада неба. Казалось, эта картина родилась в воображении художника. Мир не бывает настолько совершенен и ярок. А рядом, почти неразличимо на фоне невольничьих песен и скрипа гравия под ногами, бубнил под нос Хешай-кво, поводя пальцами.

– Он был у хая, – пояснил еле слышно андат. – И встреча прошла неудачно.

– Почему?

Ответил, как ни странно, Хешай-кво.

– Потому что хай Сарайкетский – жадный, мелочный и тщеславный засранец, – проронил он. – Точнее всей сути наших бед не выразить.

Маати оступился и не то хихикнул, не то поперхнулся от неожиданности. Когда поэт посмотрел на него, он попытался изобразить хоть какое-то чувство, но руки не слушались.

– Что? – испытующе спросил Хешай-кво.

– Хай… Вы только что… – пролепетал Маати.

– Он всего-навсего человек, – сказал поэт. – Ест, пьет, справляет нужду и бредит во сне, как всякий другой.

– Да, но он же хай!

Хешай-кво отмахнулся и снова пошел впереди. Бессемянный подергал Маати за рукав и дал знак наклониться. Маати подставил ему ухо, продолжая следить за тропой и поэтом.

– Он просил хая отменить одну сделку, – прошептал Бессемянный. – А хай посмеялся над ним и велел не капризничать. Хешай несколько дней готовил это прошение, а ему даже не дали озвучить все доводы. Жаль, тебя там не было. Я чуть не прослезился. Наверное, поэтому старый хрыч не хотел брать тебя с собой – ему не нравится, когда его унижают при учениках. Подозреваю, сегодня он основательно напьется.

– А что за сделка?

– Гальтский Дом взял на себя посредничество в скорбном торге.

– В скорбном торге?

– Это когда нас используют, чтобы извлечь плод из утробы матери, – пояснил Бессемянный. – Способ менее опасный, чем травяные настои, подходит даже для поздних сроков беременности. И к хайской радости, весьма дорогостоящий.

– Боги! Неужели мы это делаем?

Бессемянный принял позу с оттенком похвалы шутке.

– Что нам велят, мальчик мой, то и делаем. Ты да я – такие же марионетки. И те, кто нами правит, не исключение.

– Я был бы очень признателен, – проворчал Хешай-кво, – если бы вы не так громко трепались за моей спиной.

Маати сразу принял позу извинения, но поэт даже не взглянул на него. Маати побрел дальше, уронив руки. Бессемянный ничего не сказал, только поднес ко рту ладонь и откусил от чего-то темного. Слива! Маати пошарил в рукаве – и точно, тот был пуст. Он принял позу недоумения и упрека. «Как?» Андат улыбнулся. Его безупречное лицо просияло озорством и чем-то еще.

– Ум и ловкость рук, – ответил андат и бросил ему надкушенный фрукт.

В нижних дворцах их приветствовал юноша в желто-серебряном одеянии Дома Тиянов и отвел в приемный зал. Они устроились за столом мореного дерева, где, попивая родниковую воду и угощаясь финиками (чьи косточки предварительно удалил андат), приступили к переговорам. Маати следил за беседой вполуха, думая не о словах, а об интонациях – едва прикрытой ярости и боли в голосе учителя и потаенном ликовании андата. Ему казалось, что их чувства уравновешивают друг друга: Хешай никогда не улыбнется, не вызвав у Бессемянного досады, а андат обрадуется только его отчаянию. Маати представил, как принимает власть над андатом, ввязывается в эту пожизненную склоку, и ему стало не по себе.

Заведение Ови Ниита пережило безалаберность предыдущих счетоводов только благодаря огромному денежному обороту. Амат потрясло количество золота, серебра и меди, разбазариваемого в этих стенах, и потрясало бы до сих пор, не проработай она до упада. Никто из ее знакомых не заключал кабальных договоров с домом утех, не считая сестры, а с сестрой к тому времени они уже не разговаривали. Услуги проституток стоили дороже, нежели она предполагала, а отчислялось девицам совсем немного. И это, как стало понятно потом, была только верхушка.

Игроки за столами большей частью проигрывали, да и за вход надо было платить. Вино стоило дешево, а дурманящие травы, в него добавляемые, – лишь немногим дороже, но за эту смесь деньги брали заоблачные. Даже если бы женщины здесь отдавались задаром, притон все равно процветал бы!

Она взяла трость, прислоненную к столу, и поднялась на ноги. Убедившись, что стоит твердо, забрала со стола листок с расчетами, сложила и сунула в рукав. Нельзя оставлять его на виду до разговора с Ови Ниитом, рассудила она. Того, что ей довелось узнать, вполне хватит, чтобы ответить на его первый вопрос. Амат вышла за дверь и направилась в общий зал.

Все там вызывало у нее брезгливость. На полу, который, похоже, не мылся со дня постройки, возились дети вперемешку с собаками; отдыхающие девицы за столами курили, сплетничали и вытаскивали друг у дружки клещей. В нише у правой стены женщины, обезображенные болезнью или насилием, мастерили непотребные изделия из тряпок и кожаных лоскутов.

Едва ли Кират знал, как тут гадко. Или же хотел от нее избавиться сильнее, чем она думала. Или куда меньше за нее беспокоился.

На лестнице, ведущей в личные покои владельца заведения, сидел его громила. Амат подковыляла к нему под пристальными взглядами здешних обитателей. Пухлая девка, сидевшая у окованной двери в переднюю половину, шепнула что-то на ухо приятелю и захихикала. Рыжая уроженка Западных земель, а может, Гальта приподняла белесые брови и отвернулась. Мальчишка пяти-шести лет – такой же товар – поднял на Амат глаза и улыбнулся. Только этой улыбки ей и недоставало. Амат взъерошила мальчику волосы и, собрав остатки достоинства, направилась к охраннику.

– Ниит-тя у себя? – спросила она.

– Ушел на нижний рынок за мясом, – ответил верзила.

Он необычно тянул гласные и глотал окончания. Должно быть, с востока, подумала Амат.

– Когда вернется… – Она чуть было не сказала «пришли его ко мне». Привычка, выработанная годами. – В общем, когда вернется, передай, что я выполнила его задание. Я буду спать, но, если он захочет подробностей, я в его распоряжении.

– Передай сама, бабка! – выкрикнула толстушка у двери.

Охранник кивнул.

В спальне окон не было. По ночам лишь одна-единственная сальная свеча освещала нары, приделанные к стенам, – по пять коек одна над другой, как в самом дрянном трюме. Вместо москитной сетки кромку каждой койки размером с гроб обтягивала дешевая холстина, а деревянное днище едва прикрывал тонкий, весь в пятнах матрац. Темнота, пусть душная и липкая, была, однако, терпимее чердачного пекла, где Амат скрывалась прежде. Одна нижняя койка пустовала, и она забралась на нее, скрипнув больным суставом. Трость Амат втянула туда же, опасаясь, как бы кто не украл, а грубый полог завязывать не стала.

После трехдневных попыток совершить невозможное перед глазами всплывали цифры и строчки, написанные чьей-то нетвердой рукой. Амат гнала наваждение прочь, но с таким же успехом можно пытаться остановить прилив. Нары внизу скрипнули – кто-то там ворочался во сне. «Сейчас бы вина с пряностями, чтобы заснуть», – подумала Амат. Она устала до изнеможения, а сон все не шел. Пока с ней были учетные книги, мысли о Марчате Вилсине, Ошае и островитянке Мадж уходили из головы, а теперь вернулись и перемешались с размышлениями о неоконченной работе. Она заерзала на тонкой подстилке. Лежащая рядом палка мешала. Запахи разгоряченных тел, благовоний и застарелого свечного сала отвлекали от сна.

Она будто и не заснула, а погрузилась в беспокойную дремоту, вот только мальчику стоило больших трудов ее растолкать. Он тряс и тряс ее за плечо, а она каким-то краем сознания понимала, что это происходит уже довольно долго.

– Бабушка! – позвал он.

Опять? Да, опять. Она уже слышала эти слова, они влились в сон.

– Проснись!

– Я и не сплю.

– Тебе плохо?

«Если весь мир лихорадит, чего же мне быть в стороне?» – подумала она, а вслух сказала:

– Нет, я просто спала. Что стряслось?

– Он вернулся. Зовет.

Амат полулежа приняла позу благодарности, которую мальчуган понял даже в темноте. Затем слезла. Отдых все-таки помог: в голове прояснилось, тело стало послушнее. По тому, куда падал свет в общий зал, она поняла, сколько проспала – с обеда почти до вечера. Девицы пересели на другие места или вовсе разошлись. Рыжая сидела все там же, у лестницы; толстушка пропала. Охранник – другой, но той же породы – встретился с Амат взглядом и кивнул в сторону кабинета. Она жестом поблагодарила его, расправила плечи и открыла дверь.

За столом сидел Ови Ниит. Полузакрытые глаза придавали ему сонный вид – а может, он навестил свои винные погреба. Одежда была из дорогого шелка, хорошего покроя, но на нем выглядела как мятая постель. При виде Амат он изобразил приветствие, издевательски церемонное. Однако Амат ответила уважительно.

– Слышал я, что за тебя предлагают, – промолвил Ови Ниит. – Клич пустили по всему побережью. Немало за кусок человечины.

У нее пересохло во рту от испуга и стыда за этот испуг. В конце концов, она Амат Кяан. Ей приходилось скрывать страх, слабость и одиночество еще до того, как сопляк, сидевший напротив, появился на свет. Этот навык она выработала в первую очередь.

– Сколько же? – спросила Амат нарочито небрежным тоном.

– Шестьдесят полос серебра тому, кто выдаст место ночлега, и пять золотом, если доставить тебя людям Ошая. Пять полос золота – уйма денег.

– Соблазн немалый, – заметила Амат.

Юнец медленно ухмыльнулся и отложил лист, который читал.

– Поскольку мы оба торговцы, я лишь предположу, что твое пребывание здесь окупится лучше, – сказал он. – Хотел бы я знать, чем ты заслужила такую цену.

Амат загадочно улыбнулась, гадая, что за мысли кроются за его тухлым взглядом. Не иначе, гадает, как ее продать, чтобы не остаться в убытке.

– Отчет готов? – спросил Ови Ниит.

Она кивнула и вытащила из рукава бумаги:

– Первый набросок. Еще надо посоветоваться с вами – убедиться, что я правильно поняла принципы здешней торговли. Но для ваших целей этого, полагаю, будет довольно.

– Что полудохлая кляча вроде тебя может знать о моих целях? – бросил он без злобы, но у Амат все равно сдавило горло.

– Из этих чисел? – спросила она с напускной уверенностью. – Я знаю, о чем вы подозревали. Потому и взяли меня к себе. Вас обкрадывают, причем кто-то из своих.

Ови Ниит нахмурился, глядя на цифры, но спорить не стал.

– Если я найду преступника, это будет стоить дороже пяти золотых.

5

Утро дня высочайшей аудиенции выдалось сырым и пасмурным. После храмовых обрядов Лиат и Марчат Вилсин дожидались очереди уходить, так как первое право имели семьи утхайема. Даже огнедержцы, низшие среди знати, превосходили рангом торговцев – и здесь, и на приеме у хая. Пока они ждали, Эпани-тя принес свежего хлеба и фруктов, а потом отвел Лиат в уборную, где она и еще несколько женщин получили возможность облегчиться.

Утренний дождь не перестал, но чуть утих. Солнце так и не вышло, хотя облака поменяли цвет на белый, что обещало к вечеру ясную погоду. И жару.

Когда подошла очередь Лиат и Марчата, появились носильщики полога, и Дом Вилсинов занял место в процессии к дворцу.

Строго говоря, стен там не было. Носильщики остановились, и Лиат ступила в редкий лес мраморных колонн. Потолок терялся далеко вверху и был таким облачно-светлым, что в его существование едва верилось. Зал церемоний был похож на поляну среди мраморного леса.

Хай со спокойным и строгим лицом восседал на большом диване резного эбена. Советники и слуги не должны были приближаться к нему до начала аудиенции. Сановники утхайема выстроились в круг, словно зрители перед спектаклем, и еле слышно шушукались. Вилсин-тя знал отведенное им место и мягко направил Лиат на скамью к другим торговцам.

– Послушай, – начал он, как только они сели, – в нашем ремесле есть свои трудности. Я про то, что нам приходится делать. Иногда все не так, как хотелось бы.

– Я понимаю, Вилсин-тя, – ответила Лиат, напуская на себя уверенность. – С этим я справлюсь.

На миг он заколебался, словно хотел что-то добавить, но тут флейта разразилась трелью, зазвучали фанфары и началась церемония вручения даров. Каждый род утхайема, как требовал обычай, явился со своим символическим даром, а следом за ними шли торговые представительства разных стран. Слуги, одетые в цвета Дома или семейства, грациозно выступали вперед, неся ларцы и ковры, золоченые фрукты и рулоны тонкого шелка, всевозможные чудеса и диковинки. Хай Сарайкета по очереди осматривал приношения, удостаивая дарителей церемонной позой. Вилсин шевельнулся: носильщики его Дома вышли на середину круга. Четверо юношей несли, растянув за углы, узорчатое полотно с картой городов Хайема, вышитой серебряной нитью. Юноши шли в ногу, мрачные, точно на похоронах.

Точнее, мрачными были трое. Четвертый, хотя и не отставал, еле заметно крутил головой, кого-то или что-то выискивая. Лиат уловила шепот: зрелище позабавило зрителей. У нее упало сердце.

Четвертым носильщиком был Итани.

Марчат Вилсин, должно быть, уловил волнение помощницы и недоуменно покосился. Лиат стояла с отсутствующим видом, боясь выдать себя. Она уже ощущала, как пылают щеки, и изо всех сил желала, чтобы румянец был не очень заметен. Четверка носильщиков подошла к хаю, и двое передних опустились на колено, чтобы полотно было лучше видно. Итани, кажется, наконец понял, куда попал, и встал навытяжку. Хай не выразил ни изумления, ни недовольства – просто принял подарок и отослал к остальным. Итани со товарищи отправился восвояси; на их место вышли носильщики Дома Киитанов. Лиат наклонилась к управляющему:

– Вилсин-тя, нет ли здесь женской комнаты?

– Когда я волнуюсь, со мной творится то же самое, – ответил он. – Эпани тебя проводит. Главное, вернись до того, как хай вызовет своих мудрецов. Если так пойдет дальше, в твоем распоряжении еще пол-ладони, но лучше поторопись.

Лиат ответила жестом благодарности, встала и начала пробиваться за спины собравшихся. Эпани она, конечно же, не искала. Там ее ждал Итани. Она глазами указала на колонну, и он отправился туда вслед за ней.

– Что ты творишь?! – накинулась на него Лиат, как только они скрылись от чужих глаз. – Сначала избегаешь, а теперь… теперь такое выкидываешь?

– Мой знакомый должен был нести полотно, – оправдывался Итани. – Он уступил мне свое место. И ничего я не избегал. Просто… ну, злился немного, милая. И не хотел тебе мешать. Особенно когда предстоит такое.

– Это называется «не хотел мешать»?

Он улыбнулся. Его улыбки почему-то обезоруживали.

– Я пришел, чтобы тебя поддержать. Ты справишься. Это обычные переговоры, и раз Амат Кяан и Вилсин-тя тебя выбрали, мое мнение не так уж важно. И все-таки я тоже верю в тебя. Не хотел отпускать, не сказав этого. У тебя все получится.

Она не заметила, как взяла его за руку, и поняла это, лишь когда он поднес ее кисть к губам.

– И почему ты всегда выбираешь худшее время для самых прекрасных слов?..

Мелодия флейты изменила ритм. Лиат вырвала руку и обернулась. Собственно аудиенция должна была вот-вот начаться: советники и слуги готовились вернуться к хаю. Итани отступил назад и изобразил жест поддержки. Его взгляд был устремлен на Лиат, губы улыбались, а руки… О боги, под ногтями все так же синела краска!

– Я буду ждать! – напутствовал он, и Лиат метнулась обратно, чуть не бегом пробираясь меж сидящих мужчин и женщин.

Она упала на скамейку рядом с Вилсином-тя как раз в тот момент, когда два поэта и андат преклонили перед хаем колена и заняли свои места.

– Успела, – заметил Вилсин. – Тебе нехорошо?

«Нехорошо? Да лучше и быть не может», – подумала Лиат.

Она представила выражение лица Амат – уверенное, почтительное – и постаралась принять такое же.

Маати сидел на бархатной подушке, то и дело шевеля ногами, чтобы не затекли. Помогало не очень-то. Слева от него восседал хай Сарайкета. Хешай-кво и Бессемянный расположились ближе, и если хай не замечал его тягот, то эти двое заметили наверняка. В широком круге возникали проситель за просителем и озвучивали свои мольбы.

Худшим из них был западник, привезший тележку в рост собаки, на которой горел очаг и кипятилась в котле вода. Водяной пар привел колеса в движение, и тележка унеслась в толпу, обгоняя владельца. На его заявление о том, что гальты строят подобные механизмы для военных целей, утхайем только рассмеялся. «Армия чайников!» – так отозвался об увиденном он. Один лишь Хешай-кво, как заметил Маати, не веселился. Не потому, решил он, что принял чудака всерьез; просто старому поэту больно смотреть, как тот унижается. Даже высшие достижения гальтского военного мастерства Хайему не угрожали. Пока города под защитой андатов, хайемцы смотрят на войны других народов как на диковину, как на кости доисторических чудищ.

Наибольший интерес вызвал второй сын хая Удуна. Весь двор затаив дыхание слушал рассказ о том, как младший сын хая пытался отравить двоих старших, включая его. Ужасающие подробности смерти первого брата едва не вызвали у Маати слезы, а хай Сарайкета разразился проникновенной речью, вчетверо длиннее всех прежних заявлений: что-де яд – не хайемское орудие и что власти Сарайкета стоят на стороне оскорбленных и намерены преследовать убийцу до справедливого суда.

– Что ж, – произнес Бессемянный, как только присутствующие поднялись на ноги, чествуя правителя, – теперь ясно, который из сыновей старого хая будет просиживать его трон. Можно подумать, никто из предков досточтимых владык Сарайкета не подносил брату приправленного винца.

Маати оглянулся на Хешая-кво, ожидая, что тот встанет на защиту хая, но поэт лишь смотрел, как второй сын Удуна простирается ниц перед черным диваном.

– Паяц на паяце, – тихо продолжил андат, чтобы никто кругом не слышал, кроме поэта с Маати. – Не забывай об этом. Все, что ты видишь, – одна затянутая до неприличия пьеса, которую никто не сочинял и никто не ставил. Поэтому они то и дело скатываются к братоубийству. Случай не новый, все более-менее знают, чего ожидать. Только делают вид, будто один хайский сын лучше другого.

– Тихо! – шикнул поэт, и андат изобразил извинение, но, едва Хешай-кво отвернулся, подмигнул Маати.

Поэт говорил мало. Он был угрюм с самого утра, когда они вышли под дождь из его дома. По ходу аудиенции его физиономия мрачнела все пуще.

Два огнедержца предстали перед хаем, дабы тот рассудил их спор об одном пункте городского закона, и правитель призвал древнюю старуху по имени Ниания Тосогу, придворного летописца. Та что-то долго и еле слышно бубнила, пересказывая полузабытые хроники летних городов, восходящие к первым дням Хайема, когда Империя еще не угасла. Потом, без видимой связи с происходящим, она огласила решение, которое, похоже, не устроило никого. Когда огнедержцы сели, встал пожилой гальт в одеждах цвета зелени с бронзой. Вместе с ним вперед вышла девушка одних лет с Маати или чуть старше. Ее платье было тех же тонов, что и у гальта, но если старик держался с глубоким почтением, выражение лица и рук девушки граничили с высокомерием. Даже поклон вышел у нее заносчиво – подбородок вздернут, бровь выгнута.

– А вот она паршиво играет! – прошептал Бессемянный.

Хешай-кво пропустил его слова мимо ушей и наклонился вперед, не сводя глаз с просителей. Андат, наоборот, подался назад и стал следить за хозяином не менее внимательно, чем за странной парой.

– Марчат Вилсин, – на весь зал, как актер со сцены, проговорил хай Сарайкета. – Я прочел твое прошение. Не припомню, чтобы Дом Вилсинов прежде участвовал в скорбном торге.

– Суровые времена настали в Гальте, повелитель, – ответил Вилсин и принял позу хотя и официальную, но с некой толикой попрошайничества. – Столько чайников еще нужно наклепать…

По толпе пробежала волна смеха; хай дал понять, что шутка услышана. Хешай-кво насупился больше прежнего.

– Кто будет представлять ваш Дом на переговорах? – спросил хай.

– Я, высочайший, – ответила девушка, делая шаг вперед. – Лиат Чокави, помощница Амат Кяан. Она просила меня заменить ее на время отъезда и провести эту сделку.

– Женщина, которую вы представляете, здесь присутствует?

Старый гальт скривился, но без колебаний ответил:

– Так точно, повелитель. Правда, она очень плохо владеет хайятским языком, но у нас есть переводчик на случай, если вы пожелаете с ней поговорить.

– Пожелаю, – сказал хай.

Взгляд Маати переметнулся в толпу, на молодую женщину в шелковом одеянии, которая вышла вперед, опираясь на локоть приятного круглолицего человека в простой темной одежде слуги. Глаза женщины были неестественно бледными, кожа – отталкивающе белой. Ее одежда была скроена так, чтобы прятать выступающий живот. Хешай напрягся и подался вперед со смешанным чувством на лице.

Островитянка поравнялась с гальтом и его юной помощницей, улыбнулась и кивнула им по указке толмача.

– Ты явилась сюда с просьбой о помощи, – произнес хай нараспев.

Женщина уставилась на него, как дитя на огонь. Маати показалось, будто она околдована. Переводчик что-то прошептал ей на ухо, и она на миг отвлеклась, чтобы ответить, но сразу продолжила разглядывать хая.

– Повелитель, – произнес переводчик, – моя госпожа, Мадж Тониаби из Ниппу, благодарит за великую честь быть представленной вам и за помощь в сей нелегкий час.

– Признаёшь ли ты Дом Вилсинов в качестве своих посредников передо мной? – спросил хай, словно женщина говорила сама за себя.

Последовало другое неслышное совещание, еще один беглый взгляд на переводчика и долгий – на хая. Говорила она тихо, так что Маати едва различал ее голос, но речь была быстрой и певучей.

– Признаёт, повелитель, – передал круглолицый.

– Отлично, – сказал хай. – Я принимаю предложенную цену и дарую Лиат Чокави право на собеседование с поэтом Хешаем для уточнения условий.

Переводчик и девушка согнулись в позе благодарности, после чего вся четверка просителей слилась с толпой. Хешай долго, со свистом выдохнул. Бессемянный сложил пальцы домиком и прижал к губам, пряча улыбку.

– Что ж, – проронил поэт, – теперь этого не избежать. А я-то надеялся…

Он умолк и всплеснул руками, словно отмахиваясь от мечты или прощаясь с возможностью все исправить. Маати снова заерзал на подушке, чтобы размять затекшую ногу. Слушания длились еще полторы ладони – прошение за прошением, – пока хай наконец не встал. Он принял позу официального закрытия церемонии и под традиционную флейту с барабаном удалился. За владыкой и лицом города потянулись советники, а за Хешаем – Маати. Впрочем, старший поэт следил за процессией лишь вполглаза. Поэты и андат прошли сквозь лес колонн к большой дубовой двери, а миновав ее, очутились в зале поменьше, похожем на огромный узел из коридоров и лестниц. На верхней галерее четверка рабов выводила нежную печальную мелодию. Хешай сел на низкую скамью, глядя перед собой. Бессемянный встал в нескольких шагах, сложил на груди руки и замер точно статуя. В воздухе повисло отчаяние.

Маати медленно подошел к учителю. Поэт на миг поднял глаза и снова уставился в пространство. Маати, еще не начав говорить, изобразил просьбу о прощении.

– Я не понимаю, учитель! Ведь должен быть способ отказаться от торга. Если дай-кво…

– Если дай-кво возьмется приглядывать за каждой мелочью, можно будет смело назвать его императором, – оборвал его Хешай-кво. – И через поколение-другое мы посмотрим, как он справляется с обучением новых поэтов. У нас и без того пусто в голове, не хватало еще плохой науки. Нет, избави нас боги от вмешательства дая-кво.

Маати присел. Через зал потекли утхайемцы, переговариваясь поверх бумажных кип и свитков.

– Вы могли бы отказаться.

– И выставить себя кем? – Хешай вяло усмехнулся. – Не обращай внимания, Маати-кя. Разнылся старый пень, вот и все. Дело предстоит дрянное, но ничего не попишешь. Работа как-никак.

– Убивать лишних младенцев заморских богачек, – поддакнул Бессемянный тем же дерзким тоном, но с примесью чего-то нового. – Действительно, для нас это пара пустяков.

Хешай вскинул голову, сжал кулаки, сморщил лоб от натуги и ярости. Маати услышал звук падающего тела. Андат распростерся на полу, вытянув руки в таком глубоком раскаянии, что Маати понял: по своей воле он никогда бы так не лег. Губы Хешая дрожали.

– В общем… мне ведь не впервой, – глухо произнес он. – Хотя этого никому не пожелаешь. Ни женщине, никому. Скорбный торг недаром таким зовется.

– Хешай-тя! – окликнул женский голос.

Она стояла рядом с распластавшимся андатом. Увиденное до того потрясло ее, что от высокомерия не осталось следа.

Маати встал и принял позу приветствия. Хешай ослабил власть над Бессемянным, позволяя тому подняться. Андат стряхнул с платья невидимые пылинки и взглянул на поэта с горчайшим укором, после чего обратился к девушке.

– Лиат Чокави, – произнес он, пожимая ей запястье, словно старый друг. – Рады вас видеть. Верно, Хешай?

– Безумно, – буркнул поэт. – Быть вверенными недоучке-помощнице – куда уж лучше.

На ее лице отразилась оторопь: маска самоуверенности соскользнула, глаза расширились, губы сжались в нитку. Тотчас она стала прежней, однако Маати понял – или решил, что понял: удар Хешая попал в цель, а жертва виновата лишь в том, что угодила под горячую руку.

Хешай встал и изобразил готовность к переговорам, но церемонность его позы усугубляла оскорбление. Маати вдруг стало за него стыдно.

– Зал для встреч там, – махнул Хешай, после чего развернулся и зашагал в указанную сторону.

Бессемянный поплыл рядом с ним, оставив Лиат и Маати догонять.

– Извини его, – тихо сказал Маати. – Это из-за скорбного торга он сам не свой. Ты ни в чем не виновата.

Лиат бросила на него недоверчивый взгляд, но смягчилась, когда поняла, что он опечален не меньше ее. Она ответила едва заметной позой благодарности, какими обмениваются друзья.

В зале для встреч было пусто и жарко. Единственное окошко оказалось заперто; Хешай толчком его распахнул. Поэт сел за низкий каменный стол и показал Лиат место напротив. Она скованно села и достала из рукава связку бумаг. Бессемянный стоял у окна и, хищно осклабившись, следил за поэтом, пока тот просматривал документы.

– Я могу чем-то помочь, Хешай-кво?

– Принеси чая, – буркнул тот, не отрываясь от бумаг.

Маати оглянулся на девушку, потом на Хешая. Андат, видя его замешательство, нахмурился. Затем черные глаза озарились догадкой, совершенные руки создали позу просителя, хотя Маати не понял, что именно он просит, и опустились, не дождавшись разрешения.

– Хешай, друг мой, тебе достался слишком воспитанный ученик. Сдается мне, он не хочет оставлять тебя одного. – Бессемянный усмехнулся. – Думает, ты снова накинешься на эту юную девицу. Я бы на его месте даже порадовался, глядя, как ты выставляешь себя ослом, но…

Хешай повел плечом, и андата передернуло от боли или чего-то похожего на боль. Его руки сложились в позу извинения. Однако от Маати не укрылось, как нахмурился поэт. Бессемянный все-таки пристыдил своего хозяина. За девушку можно не волноваться. По крайней мере, некоторое время.

– Чаю, Маати. И для гостьи тоже, – произнес Хешай, указывая на Лиат.

Маати склонился в знак послушания. Потом поймал взгляд Бессемянного и молча кивнул, благодаря за помощь. Андат ответил легчайшей из всех улыбок.

В коридорах было полно народу. Толпились торговцы, знать, слуги, рабы, охранники. Маати пробирался между ними известным путем в сторону главного зала, разыскивая кого-нибудь из дворцовой челяди. Ему не терпелось вернуться назад, послушать переговоры.

Главный зал был набит битком еще хуже коридоров. Дымом стоял людской гомон. Но вот в толпе мелькнули желтые одежды дворцового слуги, и Маати отчаянно рванул сквозь толчею к выходу.

На полпути он задел молодого человека, одетого в те же цвета, что и Лиат с Марчатом Вилсином, – зелень с бронзой. Мозолистые руки со следами краски и широкие плечи выдавали в нем грузчика. Решив переложить задание на незнакомца, Маати остановился и схватил его за локоть. Продолговатое лицо парня показалось смутно знакомым, но стоило тому заговорить, как у поэта кровь отхлынула от лица.

– Прошу прощения, – сказал грузчик, сопроводив слова позой извинения. – Знаю, я должен был дождаться снаружи, но понадеялся, что Лиат Чокави…

Он затих, увидев, какими глазами смотрит на него Маати.

– Ота-кво… – выдохнул тот.

Миг обоюдного потрясения – и грузчик закрыл Маати ладонью рот и увлек его в боковой коридор.

– Молчи, – прошептал Ота. – Молчи!

6

Будто и не было последних лет. То, что пережил Ота, вдруг отступило в тень, развеялось от одного звука его имени. Жаркие, влажные дни поденщины в порту Сарайкета, вечный поиск еды и жилья, голодные ночи в придорожной пыли. Жизнь, какой видел ее Итани Нойгу. Все это осыпалось с него, как скорлупа, и он вспомнил себя мальчишкой – уверенным и своевольным мальчишкой, что брел по заснеженному полю к большому тракту. Он словно заново очутился там, и ясность этого воспоминания его напугала.

Молодой поэт послушно шел за ним, ни слова не говоря. Видимо, встреча ошеломила его не меньше.

Они разыскали пустую комнату. Ота запер дверь на засов. Оконце тесной комнаты выглядывало во внутренний сад, где росли бамбук и подстриженные деревья. Даже в дождь, который до сих пор шуршал каплями по листве, внутри было очень светло. Ота сел за стол, закрыв рот руками, и посмотрел на юного поэта. Тот был моложе года на четыре, но старше того Оты, который придумал себе новое имя, новое прошлое и заключил договор с Домом Вилсинов. У поэта было открытое круглое лицо, твердый подбородок и руки, годами не знавшие тяжелой работы. Но больше всего Оту смущали его глаза – они светились восторгом, точно юноша только что нашел клад.

Ота не знал, с чего начать.

– Ты… мы, верно, вместе учились?

– Маати Ваупатай, – назвался поэт. – Я был в одном из младших классов, когда вы… покинули школу. Вы еще водили нас перекапывать огород, а мы плохо копали. У меня тогда все руки были в водянках…

Его лицо вдруг стало знакомым.

– Боги! – выронил Ота. – Так это ты?

Маати Ваупатай, которого Ота заставлял есть землю, ответил утвердительной позой, сияя оттого, что его узнали.

Ота откинулся назад:

– Прошу тебя, не говори никому обо мне. Я так и не принял клеймо. Если братья найдут меня…

– То захотят убить, – подхватил Маати. – Знаю. Я никому не скажу. Только… Ота-кво…

– Итани, – поправил Ота. – Теперь меня зовут Итани.

Маати выразил послушание, больше уместное для преданного ученика, как будто Ота до сих пор ходил в черном одеянии.

– Значит, Итани. Не ожидал. В смысле, встретить вас здесь. Какими судьбами?

– Я служу Дому Вилсинов. В качестве грузчика.

– Грузчика?

Ота ответил утверждением. Поэт заморгал, словно пытаясь угадать смысл заморского слова. Когда он заговорил, тон у него был обеспокоенный. Или разочарованный.

– Говорили, дай-кво вас принял. А вы отказались.

«Как просто звучит», – подумал Ота.

Горстка слов смогла вместить то, чем стала его жизнь. Когда он принимал это решение, все казалось предельно ясным и одновременно сложным. Впрочем, как и сейчас.

– Верно.

– Что… Простите, Ота-кво, но что произошло?

– Я ушел. Подался на юг, нашел работу. Я знал, что старое имя придется забыть, вот и взял другое. И… вот и все, наверное. Заключил договор с Домом Вилсинов. Срок уже истекает, а что делать дальше – не знаю.

Маати принял позу понимания, но по складке между бровями было видно, что сделал он так машинально. Ота вздохнул и облокотился на стол, думая, что бы еще сказать, как объяснить свой жизненный выбор. В довершение всех пережитых за день тревог он обнаружил, что не может подобрать слов. Со дня ухода ни разу не пытался объяснить, почему так решил. Да и некому было объяснять.

– А ты? – спросил Ота. – Тебя, вижу, он обучил.

– Старый дай-кво умер. После вашего ухода. Я даже не успел получить черную одежду. Пост занял Тахи-кво, а в школу пришел новый учитель. Наани-кво. Он был еще строже Тахи-кво. По-моему, ему это было в радость.

– Дрянная работа, – сказал Ота.

– Нет, – не согласился Маати. – Просто тяжелая. И жестокая. Но так нужно для дела. Ставки слишком высоки.

Была в его голосе какая-то твердость, заметил Ота, – твердость, которая не происходила из уверенности. Он ответил согласием, но понял, что Маати угадал неискренность позы, и опустил руки.

– Что же ты сделал, чтобы попасть в «черные одежды»?

Маати покраснел и отвернулся. В коридоре кто-то хохотал, и это раздражало. Поговорил всего ничего с едва знакомым человеком, а уже забыл, где находится и что вокруг люди.

– Я спросил Наани-кво о вас, – ответил Маати. – Ему это не понравилось. Мне пришлось неделю драить полы в большом зале. А потом я спросил его снова. И опять заработал наказание. В конце концов… в общем, как-то ночью я пошел мыть полы уже без указки. Мила-кво осведомился, что я делаю, а я ответил: «Завтра пойду задавать этот же вопрос, вот и решил выполнить работу заранее». Он спросил, не полюбил ли я драить камни, а потом предложил повышение.

– И ты его принял.

– Еще бы! – ответил Маати.

Оба надолго замолчали. Ота увидел жизнь, которую отверг. А еще ему показалось, что на лице Маати отразилась жалость. Самое меньшее – сомнение.

– Обо мне никто не должен знать, – сказал Ота.

– Я никому не скажу. Клянусь.

Ота принял позу свидетеля клятвы, и Маати ответил тем же. Оба подскочили на месте: снаружи забарабанили в дверь.

– Кто там? – раздался мужской голос. – Нам здесь назначено!

– Мне пора, – сказал Маати. – Я пропущу переговоры с… Лиат. Вы сказали, что ждете ее, верно?

– Немедленно отоприте! – бушевали за дверью. – Это наша комната!

– Она моя девушка, – ответил Ота, поднимаясь. – Идем. Пока эти не пожаловались хаю.

Люди за дверью, одетые в легкие шелка и дорогие сандалии утхайема, уставились на Оту с гневом и отвращением – подумать только, простой грузчик, да еще из гальтского Дома! Однако, увидев за его спиной Маати в одежде поэта, они умерили злость до нетерпения. Юноши вместе вышли в большой зал, где было все так же людно.

– Ота-кво… – начал Маати, едва они очутились в толпе.

– Итани.

Маати сокрушенно попросил извинения.

– Итани. Я… мне так много нужно обсудить… И мы…

– Я тебя разыщу, – пообещал Ота. – Только не говори никому. Особенно поэту.

– Ни единой душе.

– Мы еще встретимся. А теперь ступай.

Маати попрощался с ним – такого учтивого поклона, верно, не получал от поэта ни один грузчик – и нехотя побрел прочь, каждым шагом выражая желание остаться. Ота поймал на себе озадаченный взгляд пожилой утхайемки из толпы, сотворил жест почтения и вышел.

Дождь почти прекратился, на плечо горячей ладонью упал солнечный луч. Остальные носильщики, которые несли сюда дары или держали полог, дожидались хозяев в боковом садике для прислуги. Эпани-тя, домоправитель Марчата Вилсина, сидел там же с улыбкой на лице. Теперь не нужно было сохранять официоз, и все повеселели. Старый Тууй Анагат, который знал Оту почти с тех пор, как он стал Итани, чуть ли не всю его поддельную жизнь, принял позу приветствия.

– Ты уже слышал? – спросил он, когда Ота к нему подошел.

– О чем? Видимо, нет.

– Хай набирает отряд – ловить сына хая Удуна, отравителя. Пол-утхайема рвется туда вступить. Того и гляди насядут на гаденыша, как вши на деревенскую шлюху.

Ота выразил удовольствие, зная, что от него этого ждут, потом уселся под деревом, усеянным крошечными душистыми грушами из тех, что растят для красоты, и прислушался. Все до одного обсасывали новость – люди, с которыми он работал, которых знал, кому доверял, хотя и не настолько, чтобы сказать правду. Все обсуждали казнь хайского сына, как собачьи бои. Никого не волновало, что у мальчишки не было выбора. Никто даже не вспомнил о справедливости. У низкорожденных, что гнут спину ради куска меди, чтобы хватило на чай и суп с квасным хлебом, хайем вызывает только зависть – никакого сострадания или любви. Теперь они вернутся в свои тесные бараки, унося в памяти роскошь дворцов, отраду садов, невольничьи песни. В них не останется места для жалости к семьям богатых и властей предержащих. «К таким, – подумал уныло Ота, – как я».

– Эй! – окликнул его Эпани, потыкав носком сапога. – Чего приуныл, Итани? Что-то ты невесел.

Ота делано засмеялся. У него это хорошо выходило – смеяться и улыбаться по заказу. Очаровывать. Он небрежно изобразил просьбу о прощении.

– Порчу праздник, да? Просто меня только что вышвырнули из дворца, вот и все.

– Вышвырнули? – переспросил Тууй Анагат, и все, оживившись, повернули голову к ним.

– Да. Стоял себе, никого не трогал…

– Вынюхивал Лиат, – продолжил кто-то со смехом.

– …и похоже, кое-кому приглянулся. Одна женщина из Дома Тиянов подошла ко мне и спросила, не я ли представляю Дом Вилсинов. Я сказал «нет», а она почему-то осталась со мной поболтать. Приятная оказалась бабенка. А ее дружок принял наш разговор близко к сердцу и столковался с дворцовыми слугами…

Ота принял позу невинной растерянности, чем повеселил всех еще больше.

– Бедный, бедный Итани! – воскликнул Тууй Анагат. – Бабы так и липнут. Давай-ка мы тебе поможем. Скажем им всем, что у тебя на одном месте выскочили болячки и ты три дня проходил в подгузнике с припарками.

Ота теперь смеялся вместе со всеми. Опять он победил. Теперь он был как все, свой в доску. Еще пол-ладони они перешучивались и травили байки, а потом Ота встал, потянулся и заговорил с Эпани:

– Я вам сегодня еще нужен, Эпани-тя?

Старик как будто удивился, но изобразил отрицание. Отношения Оты и Лиат ни для кого не были тайной, но Эпани, живший в господском доме, больше других понимал всю их сложность. Когда Ота попрощался с ним, он ответил тем же.

– Я думаю, Лиат быстро управится с поэтами, – заметил он. – Разве ты ее не подождешь?

– Нет, – ответил Ота и улыбнулся.

Амат училась. Сначала она узнала, как работает механизм заведения, как распределяются прибыли и доли охранников, шулеров, борцов и женщин – ритм, налаженный, как течение реки или сердцебиение, где деньги играли роль крови. Она стала лучше понимать, что именно ищет среди невнятных записей и подозрительных расписок. А еще она научилась бояться Ови Ниита.

Амат узнала, что бывает с теми, кто ему не угодил. Проститутки принадлежали заведению, поэтому их отсутствие никем не расследовалось и не проверялось. Их, в отличие от нее, было легко заменить. Она не согласилась бы оказаться на их месте за все серебро в городе.

Прошли две недели из четырех. Или пяти. Оставались еще две или три до обещанного Марчатом помилования. Амат сидела в душной комнате, изнемогая от жары. На столе громоздились кипы бумаг. Теперь ее будни наполнялись скрипом пера, звуками Веселого квартала, запахами дешевой еды и собственного пота, тусклым желтоватым светом из узкого оконца.

Раздался стук в дверь – тихий, робкий. Амат подняла голову. Ови Ниит или его охрана не потрудились бы стучать. Амат воткнула перо в брусок туши и потянулась. Захрустели суставы.

– Войдите, – сказала она.

Вошла девушка. Лицо было знакомым, а имени Амат ни разу не слышала. Невеличка, с родинкой под глазом, похожей на слезинку, нарисованную детской рукой. Когда она приняла позу извинения, Амат заметила у нее на запястьях полузажившие раны. Интересно, каким записям в конторской книге они соответствовали?

– Бабушка…

Так Амат называли все здешние обитатели.

– Чего тебе? – Амат сразу же пожалела, что взяла такой резкий тон.

Она размяла ладони.

– Я знаю, вас нельзя беспокоить… – начала посетительница.

Голос звучал напряженно, но вряд ли от страха перед старухой, запертой в клетушке с бумагами. Видимо, Ови Ниит запретил сюда заходить.

– …но там человек пришел. Спрашивает вас.

– Меня?

Девушка изобразила позу подтверждения. Амат откинулась на стуле. Кират. Вероятно, он. Или кто-нибудь из подручных Ошая явился, чтобы убить. А Ови Ниит уже тратит золото, вырученное за ее смерть. Амат кивнула – скорее самой себе, нежели собеседнице.

– Как он выглядит?

– Молодой. Красивый, – добавила девушка и улыбнулась, словно делясь секретом.

Красивый – может быть, но молодым Кирату уже точно не стать. Значит, не он.

Амат взвесила в руке трость. Оружие никудышное. Убежать – прыти не хватит, даже если бы нога не болела. Надо обороняться.

Она подавила в себе панику, чтобы заговорить без дрожи в голосе.

– Как тебя зовут, деточка?

– Ибрис, – ответила та.

– Прекрасно. Слушай меня внимательно. Ступай к дверям – не черным, а парадным. Разыщи охранника. Скажи ему об этом человеке. И пожалуйся, что он хочет убить посетителя.

– Но…

– Не спорь, – отрезала Амат. – Ступай. Живо!

Многолетний опыт раздачи приказов сделал свое дело. Девушка убежала, а когда дверь закрылась, Амат подперла ее письменным столом. Хлипкая вышла преграда, подумала она с горечью и села сверху, надеясь, что ее вес на миг-другой отсрочит вторжение. Если стража подоспеет вовремя, убийцу схватят.

Или нет. Скорее всего, нет. Кто она здесь? Товар. С этим никто не поспорит. Амат стиснула трость в кулаках. К черту достоинство! Если Вилсин и Ошай хотят ее уничтожить, она будет драться до последнего.

Снаружи послышались голоса. Кто-то яростно спорил, среди них – Ибрис. Какой-то парень закричал.

Вдруг через окошко влетел факел, вертясь, словно от руки уличного жонглера. На глазах у Амат он прочертил в воздухе дугу, ударился о стену и отскочил прямо на бумаги. Пламя коснулось одной стопки, листы тут же вспыхнули.

Амат не помнила, как слезала со стола и звала на помощь. Она спохватилась уже у огня – топтала ногами пламя, подняв факел над головой, подальше от книг. Дым ел горло, сандалии почти не спасали от огня, но ее это не останавливало. Кто-то вломился в комнату, преодолев заграждение почти без усилий.

– Песка! – прокричала Амат. – Принесите песка!

Тонким от испуга голосом к Амат взывала женщина, но та не расслышала слов. Тлеющие хлопья, кружа, как светляки, подожгли еще одну стопку бумаги. Амат попыталась сбить пламя. Один особенно крупный ошметок коснулся ее ноги, и на мучительно долгий миг ей показалось, что вспыхнула одежда.

Дверь распахнулась. Ибрис и рыжая с Запада – как ее зовут? Менат? Митат? – ворвались в комнату с кастрюлями в руках.

– Нет! – крикнула им Амат, размахивая факелом. – Не воды! Песка! Несите песок!

Женщины замялись, расплескивая воду. Ибрис повернула назад первой, бросив кастрюлю – хорошо, не на книги и не на стол. Рыжая окатила Амат с головы до ног и унеслась.

К тому времени, как они вернулись вместе с тремя охранниками Ови Ниита и двоими караульными, пожар удалось погасить. Только пятно смолы на стене, куда угодил факел, продолжало гореть. Амат вручила еще пылающий факел караульным. Они допросили ее и Ибрис. Ови Ниит, вернувшись, бесновался на черной половине, но, к счастью, Амат его гнев не коснулся.

Часы долгого труда пропали, и нет уверенности, что удастся восполнить потерю. То, что прежде казалось невозможным, теперь выглядело просто смешным. Если бы она была еще в силах веселиться…

Амат прибралась как могла и осталась сидеть в полутьме. Из глаз неудержимо лились слезы, но она не обращала на них внимания. Надо было срочно собраться с мыслями.

Две-три ладони спустя дверь открылась. На пороге стоял Ови Ниит собственной персоной, выкатив глаза, насколько позволяли тяжелые веки, сжав губы в черту. Он шагнул в комнату, шаря взглядом по стенам. Амат наблюдала за ним, как за бешеным псом.

– Насколько плохо? – выдавил он.

– Нас отбросили назад, Ниит-тя, – ответила она. – Прилично, но… не более того. Можно выкарабкаться.

– Имя! Того, кто это учинил! Кто крадет мои деньги и жжет мой дом? Я его порву! Он у меня в собственном дерьме захлебнется!

– Как пожелаете, Ниит-тя, – ответила Амат. – Только если вам нужен ответ на этой неделе, можете меня резать хоть сейчас. Я все восстановлю, но не скоро.

Один удар сердца – и он бросился вперед. Его дыхание было тошнотворно-приторным. Даже в тусклом свете виднелись гнилые зубы.

– Он где-то здесь! – взревел Ови Ниит ей в лицо. – Сидит и смеется! Ты хочешь, чтобы я ждал?! Хочешь дать ему уйти?! Имя, и сегодня же! До рассвета! Сейчас!

От того, что Амат это предвидела, легче не стало. Она приняла позу извинения с такой дозой иронии, что и дурак бы разглядел.

Бешеные глаза сузились.

Она закатала рукав до локтя.

– Бери нож, – произнесла она, протягивая голую руку, – или дай время сделать дело как следует. После сегодняшнего мне уже все равно.

Он выхватил нож. Лезвие свистнуло в воздухе. Амат вздрогнула, но не так сильно, как ожидала. Острие вдавилось в кожу, но не пронзило ее. Правда, было больно, и начни она вырываться, рана бы точно осталась. После испытующего молчания Ниит хмыкнул. Не зловеще, как палач, а с каким-то иным оттенком. Потом нож исчез.

– Так давай работай, – с ухмылкой сказал сутенер.

За его прищуром Амат разглядела что-то похожее на уважение. Она уступчиво поклонилась. Ови Ниит вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

Амат некоторое время сидела, растирая белую черту на коже и дожидаясь, когда успокоится сердце. Все-таки ей удалось. Удалось выиграть время.

Прошло по меньшей мере пол-ладони, и аромат яблок и жареной ветчины пробудил ее желудок к жизни. Она уже не помнила, когда в последний раз ела. Опираясь на палку, Амат проковыляла к столам. За ними почти не было места: начиналась ночная смена. Весть о происшествии облетела весь дом – это читалось по отведенным взглядам. На одной скамье потеснились, и Амат села.

После ужина она разыскала рыжую Митат. На той было облегающее голубое платье – ни дать ни взять обертка для придания товарного вида.

– Надо поговорить, – тихо сказала Амат. – Сейчас.

Митат не ответила, но когда Амат вернулась к себе в комнату, пришла следом. Большего и не требовалось. Амат села. В кабинете разило смолой и гарью. Песок скрипел под ногами. Она предпочла бы другое место для беседы, но выбирать не приходилось.

– Как кстати у тебя оказалась вода под рукой, – начала Амат. – Да еще в кастрюлях.

– Лишней набрали, – ответила Митат.

Акцент у нее был невнятный, все окончания плыли. И впрямь из Западных земель, причем с севера. Должно быть, беженка, укрывшаяся здесь от очередного гальтского вторжения. Значит, они в одной лодке.

– Повезло мне, – сказала Амат. – Пойди я взглянуть, кто пришел, огонь спалил бы все. А не он, так вода уничтожила бы книги.

Митат пожала плечами и метнула взгляд на дверь. Мелочь, едва заметная в полутьме, но ее хватило. Подозрения Амат обрели почву. Она сильнее сжала трость.

– Закрой дверь.

Женщина нехотя выполнила приказ.

– Ибрис допрашивали. Ей досталось.

– Кого-то же надо было допросить, – отозвалась Митат, скрещивая на груди руки.

– А почему не тебя?

– Я не видела, кто напал.

– Умно придумано, – сказала Амат, принимая позу одобрения. – Жаль, Ибрис не повезло.

– Готовы указать виновника? – спросила Митат.

Теперь она не отводила глаз, смотрела твердо, с вызовом. Амат почти осязала ее страх.

– Готова ли я? – медленно повторила Амат, смакуя слова. Она склонила голову набок, разглядывая Митат как товар. – Нет. Указывать не готова. Не ему.

– Значит, не придется вас убивать, – сказала Митат.

Амат улыбнулась и покачала головой, укоризненно разводя руками:

– Дурно сыграно. Угрозы меня только злят и вдобавок доказывают твою вину. Не самый лучший подход. Начни-ка сначала, – произнесла Амат и повторила, как уличный актер, репетирующий роль: – Указывать я не готова. Не ему.

Рыжая прищурилась, но в ее глазах сверкнул ум. Отрадное зрелище. Митат подошла ближе, опустила руки. Ее голос прозвучал тише, напряженнее, но страх ушел:

– Чего вы хотите?

– Так гораздо лучше. Мне нужна союзница в этой крысиной норе. Когда придет время разыграть мою партию, ты меня прикроешь. Без вопросов, без колебаний. Мы притворимся, что ты все еще служишь Ови Нииту, но отвечать будешь мне. А за это тебе и твоему другу… ведь без мужчины не обошлось? Да, так я и думала. В общем, вам обещается безопасность. Согласна?

Митат молчала. Где-то на улице прохожий выкрикнул непристойность и расхохотался. Запел высоким, чистым голосом попрошайка, и Амат поняла, что весь день слышит эту мелодию. И почему она не заметила раньше?

Проститутка кивнула.

– Замечательно, – сказала Амат. – Значит, больше никаких поджогов. И вот еще что. Следующий счетовод вряд ли предложит тебе то же, так что обойдемся без заморских сюрпризов в моей тарелке.

– Конечно-конечно, бабушка!

– Вот и славно. Что ж, как будто мы все обсудили?

Лиат досадливо шлепнула Мадж по запястью. Та отдернула бледные руки, лопоча что-то на своем текучем наречии. Лиат перенесла вес на левую ногу. Портной рядом с ней промолчал, хотя еле заметно улыбался, когда подносил шнур с узелками к голому бедру островитянки.

– Скажите ей: если не перестанет елозить, мы будем снимать мерки до вечера, – обратилась Лиат к переводчику. – Можно подумать, здесь голых ног не видели.

Круглолицый слуга заговорил с девушкой на ее языке, не вставая с табуретки у двери. Мадж оглянулась на остальных; было видно, как кровь прилила к ее щекам. Портной приложил шнур к внутренней стороне бедра, скользнув рукой выше колена. Мадж взвизгнула и снова затараторила по-своему, уже громче. Лиат едва скрыла раздражение.

– Что говорит? – обратилась она к круглолицему.

– У них на родине не принято так вольно касаться друг друга, – ответил Ошай. – Это ее смущает.

– Передай, что осталось недолго. Портной не сможет заняться шитьем, пока не закончит с мерками.

После долгих тревожных ночей подготовки Лиат думала, что слушание у хая и переговоры с поэтом будут худшей частью ее задания. Что уход за подопечной, вплоть до посещения портного, может оказаться настолько сложным делом, ей и в голову не приходило. Однако вот уже несколько дней для общения с Мадж приходилось теребить переводчика, Ошая, даже по самым незначительным поводам. К счастью, тот достаточно разбирался в своем деле, чтобы отвечать на бо́льшую часть вопросов без подсказки.

Портной управился с мерками и замер в позе благодарности. Лиат ответила подобающе. Островитянка зачарованно смотрела на них, ни слова не говоря.

– Куда прикажете дальше, Лиат-тя? – спросил Ошай.

– Завтра к придворному лекарю, пусть осмотрит ее. Я собираюсь поговорить с представителем счетной палаты, но ей при этом быть не нужно. Может, послезавтра потребуется твоя помощь, но я уточню это только после утверждения расписания.

– Благодарствую, Лиат-тя. – Он поклонился.

Что-то в постановке рук и улыбке ее насторожило. Возникло чувство, будто он в душе потешается над ней. Что ж, пусть его. Когда Амат вернется, ее ученица не преминет рассказать о нем все, что думает. И если Амат почует издевательство, больше ему не работать на Дом Вилсинов.

Лиат пробиралась по узким улочкам портновского квартала. Пекло и парило невыносимо. Не пройдя и полпути до бараков, она взмокла так, что платье прилипло к спине. Одолевало искушение сбросить одежду и забраться под самодельный душ, которым пользовались Итани и его товарищи. Когда она пришла туда, никого рядом не было. Но если бы кто увидел ее, временную распорядительницу Дома Вилсинов, это могло бы навредить ее положению. Поэтому Лиат скрепя сердце поднялась по каменной лестнице, стертой до гладкости поколениями рабочих, и пошла по широкому коридору с грубыми койками и дешевыми холщовыми пологами вместо сетки. Пространство наполняли мужской смех, болтовня и запах пота. Тем не менее Итани жил здесь. Он сам это выбрал. Не человек, а загадка.

Когда Лиат его разыскала, он сидел на койке, все еще мокрый после душа. Лиат замедлила шаг, чтобы понаблюдать за ним, и вдруг ей стало не по себе. На лбу у него пролегли морщины, как от сильного сосредоточения, но руки лежали свободно, а плечи ссутулились. Будь он кем-то другим, она бы подумала, что его гложет тревога. За все время их близости – почти десять месяцев – Лиат ни разу не видела его таким печальным.

– Что случилось, любимый? – тихо спросила она.

Вся его озабоченность сгинула, как не бывало. Итани улыбнулся, встал, обнял ее. От него приятно пахло чистотой, молодостью и каким-то неуловимым ароматом, присущим ему одному.

– Тебя что-то гнетет, – сказала Лиат.

– Да нет, у меня все отлично. Просто Мухатия-тя снова придирается. Но это мелочи. У тебя есть время сходить с нами в баню?

– Да, – сказала она.

Лиат хотела отказаться, но передумала. Бумаги для Вилсина-тя подождут.

– Здорово, – заметил Итани с одобряющей улыбкой.

И все-таки что-то в нем было не так. Не то сдержанность в жестах, не то рассеянность во взгляде.

– Как твоя работа, продвигается?

– Более-менее. Переговоры идут своим чередом. Правда, беременная выводит меня из себя. Я начинаю срываться. Знаю, что нельзя, но ничего не могу поделать.

– А она тебя прощает?

– Честно говоря, я еще не просила у нее извинений. Каждый раз собираюсь, пока ее не вижу. А как только оказываюсь рядом, все желание пропадает.

– Ну-у, ты могла бы начать утро с извинения. Выложить первым делом, а после перейти к остальному.

– Итани, может, я и тебя ненароком обидела? Хочешь, извинюсь?

Он улыбнулся, как всегда, обезоруживающей улыбкой, но почему-то в глубине глаз она не отразилась.

– Нет, – ответил Итани. – Совсем незачем.

– Потому что внешне мы как будто помирились, а на самом деле… ты какой-то не такой с тех пор, как я ходила на слушание.

Она высвободилась из объятий и села на его койку. Итани помялся и тоже сел рядом. Ткань полога затрещала под их весом. Лиат приняла извинительную позу, но смягчила ее до робкого вопроса и предложения выслушать.

– Все не так, – ответил Итани. – Я нисколько не злюсь. Это трудно объяснить.

– Так попробуй. Может быть, я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.

Он усмехнулся – тихим, горьким смешком, – но не стал возражать. Лиат помрачнела.

– Возвращаемся к старому разговору? – тихо спросила она. – Меня наконец-то начали повышать. Я веду переговоры с хаем, с поэтами. А твой договор вот-вот потеряет силу. По-моему, ты боишься, что я тебя перерасту. Что положение распорядителя, даже низшего ранга, куда достойнее положения грузчика.

Итани молчал. В его чертах появилась задумчивость, и впервые за многие дни он посмотрел на Лиат пристально. На губах возникла и тотчас исчезла кривая усмешка.

– Я права?

– Нет, – ответил Итани. – Но мне все равно любопытно: ты это себе представляла? Что я буду тебя недостоин?

– Нет, не это, – сказала она. – Но я и не считаю, что всю жизнь ты проживешь заурядным грузчиком. Странный ты человек. Сильный, умный, обаятельный. И мне кажется, знаешь куда больше, чем рассказываешь. Только мне непонятны твои предпочтения. Мог бы столького достичь, если бы захотел. Неужели тебе ничего не нужно?

Он не ответил. Улыбка исчезла, во взгляде появилась та же обреченность. Лиат погладила его по щеке, чувствуя пальцами подросшую щетину.

– Хочешь, пойдем в баню? – спросила она.

– Да, – ответил он. – Надо идти. Остальные скоро подойдут.

– Уверен, что не хочешь ничем со мной поделиться?

Он открыл рот, и она почти увидела, как на его губах завяла очередная шутливая отговорка. Его широкие ладони сжали ее руки.

– Не сейчас, – ответил Итани.

– Но как-нибудь однажды, – сказала она.

На его продолговатом лице промелькнуло что-то вроде испуга, но он все-таки улыбнулся:

– Хорошо.

За вечер Итани понемногу развеялся. Они посмеялись с друзьями, выпили, попели песни. Потом одной ватагой отправились из бани к чайным, а оттуда – к опустевшим пляжам у конца набережной. Широкие полосы ила отмечали высохшее устье реки, протекавшей там много поколений назад. Потом Итани проводил Лиат к Дому Вилсинов. Всю дорогу его рука приятным весом лежала у нее на плечах. Когда они ступили во двор с фонтаном и гальтским Древом, грянул хор сверчков.

– Ты можешь остаться, – тихо сказала Лиат.

Итани повернулся, притянул ее к себе. Она заглянула ему в глаза и прочитала ответ.

– Значит, в другой раз? – спросила она, стыдясь мольбы в собственном голосе.

Он наклонился и уверенно поцеловал ее. Она обхватила его голову, словно чашу, из которой пила. Ей отчаянно хотелось удержать его, быть рядом, заснуть в его объятиях. Однако Итани попятился, мягко высвобождаясь. Лиат сложила руки в прощальном, с нотой сожаления, жесте. Итани ответил такой замысловато-нежной позой – благодарности, просьбы о терпении, преданности, – что вышло сродни поэзии. Затем он отступил назад, все еще глядя на нее, и растворился в тени, куда не проникала луна. Лиат вздохнула, встряхнулась и побрела к себе. Предстоял долгий день. До церемонии оставалась всего неделя.

Лиат заметила, что не одна, только добравшись до своей комнаты. Беременная Мадж поджидала ее в коридоре. На ней была широкая сорочка, едва прикрывавшая грудь, и обрезанные до колена штаны, какие носят рабочие. Тугой живот выглядывал наружу, лоснясь в лунном свете.

К удивлению Лиат, островитянка приняла позу приветствия. Вышло неловко, по-детски, но узнаваемо.

– Здравствуй, – произнесла Мадж. Из-за акцента слово едва удалось разобрать.

Лиат тут же ответила сообразной позой, чувствуя, как расплывается в улыбке. Мадж чуть не светилась от радости.

– Ты учишь наш язык!

Мадж задумалась, потом пожала плечами – это было понятно и без слов.

– Здравствуй, – произнесла она снова, повторяя усвоенную позу.

Ее лицо говорило: больше ничего не знаю. Лиат кивнула и с улыбкой взяла девушку за руку. Мадж переплелась с ней пальцами, и они, словно две юные подружки, направились в гостевые покои, куда Мадж поселили до окончания сделки.

– Хороший задел, – произнесла Лиат по дороге. Она знала, что островитянке эти слова ничего не скажут, но все равно решила их озвучить. – Продолжай в том же духе, и мы еще сделаем из тебя светскую даму. Дай только срок.

7

Два дня спустя, закончив работу и отправив друзей развлекаться, Ота вышел из барака и задумался. Городские улицы с закатом оживились, запестрели. Теплый оранжевый свет окутал стены и крыши, первые звезды зажглись в кобальтово-синем небе. Ота стоял посреди улицы, наблюдая вечерние перемены. В воздухе, как язычки пламени, заплясали светляки. Нищие с наплывом прохожих запели по-иному. Справа раскинулся Веселый квартал в вечных ярмарочных огнях. Впереди лежала набережная, хотя сейчас ее не было видно за рядами бараков. А где-то слева, далеко за городской чертой, большая река несла воды с севера.

Ота медленно потер ладони, глядя, как небо алеет, а потом становится серым. Солнце скрылось, над городом засияли звезды. Где-то чуть к северу, вверх по холму, сидела у себя в комнате Лиат. Дальше стоял хайский дворец.

По мере удаления на север менялись и улицы. Рабочий квартал сам по себе был некрупным, и Ота быстро оставил его позади. Бараки уступили купеческим лавкам и лоткам вольных торговцев. За ними лежал квартал ткачей: в окнах горел свет, а во дворах допоздна перестукивались челноки. Ота, минуя встречных, прошел Бусинную улицу и Кровяной квартал, где лекари и шарлатаны принимали болящих и раненых. В Сарайкете все было предназначено на продажу.

Дворы знати со стороны выглядели как целые деревушки. Улицы возле них расширялись, стены становились выше. Огнедержцы, сохранявшие для богатых огонь, были одеты лучше, нежели их товарищи из бедных кварталов. Ота замедлил шаг на перекрестке, ближайшем к Дому Вилсинов. Пройти чуть вперед задворками, и он окажется рядом с комнатой Лиат. Пробраться туда – пара пустяков. Он постоял на углу, словно полузабытая статуя времен Империи, отсчитал десять ударов сердца, потом, сжав кулаки, двинулся дальше.

Дворцы возвышались на холме отдельным, внутренним городом, обиталищем небожителей. Запахи сточных канав, пота и жаркого из чайных домиков здесь исчезали, сменяясь ароматами садов и благовоний. Дорожки из простого камня становились мраморными, песчаными или гравийными, песни попрошаек перетекали в невольничьи напевы, почти не теряя мелодии. Залы собраний стояли либо пустые и темные, либо подсвеченные изнутри, словно лампады. Слуги и рабы сновали по дорожкам с тихой деловитостью муравьев, а люди утхайема в одеждах, пламенеющих как закат, толпились в освещенных двориках, разыгрывая друг перед другом позы придворных политиканов. «Спорят, – догадался Ота, – кому выпадет честь затравить сына Удуна».

Притворившись гонцом, он спросил у одного из слуг дорогу и вскоре миновал дворцы. Путь пролегал в темноте, тропа петляла между деревьями. Позади еще виднелись утхайемские чертоги, но уединенное жилище поэта находилось в стороне. Ота прошел по деревянному мосту через пруд, и перед ним открылся простой, со вкусом выстроенный дом. На верхнем этаже горел свет. Фасадная сторона нижнего была настежь открыта, словно сцена, посреди которой на стуле, обитом бархатом, сидел юноша. Маати Ваупатай.

– Ну и ну, – тихо произнес кто-то. – Не каждый день к нам заходят громилы из порта. Чая попить или по какому другому делу?

Андат Бессемянный сидел на траве. Ота немедленно изобразил позу извинения.

– Я пришел повидать Маати-тя, – произнес он с запинкой. – Мы с ним… э-э-э…

– Эй! Кто тут еще?! – выкрикнул другой голос. – Назовись!

Бессемянный покосился на дом. По ступенькам, грохоча, спускался тучный человек в буром одеянии поэта. За ним шел Маати.

– Я Итани из Дома Вилсинов, – ответил Ота. – Зашел проведать Маати-тя.

Поэт, приближаясь, сбавил шаг. На его лице выразилась смесь тревоги, неодобрения и какой-то странной радости.

– Ты явился… к нему? – переспросил Хешай, кивая за спину.

Ота ответил утвердительной позой.

– Мы с Итани познакомились на высочайшем слушании, – сказал Маати. – Он обещал показать мне набережную.

– Правда? – спросил Хешай-кво, и его неудовольствие как будто уступило радости. – Что ж… Как, говоришь, тебя? Итани? Ты хоть понимаешь, с кем идешь гулять? Он ведь у нас птица важная, даром что молодой. Так что побереги его.

– Конечно, Хешай-тя, – ответил Ота. – Поберегу.

Поэт смягчился, полез в рукав платья, пошарил там и протянул что-то Оте. Тот в нерешительности шагнул вперед и подставил ладонь.

– Я тоже когда-то был молодым, – произнес Хешай-кво и подмигнул. – Так что очень уж с ним не цацкайся. Немного приключений ему не помешает!

Ота почувствовал, как в руку легли увесистые полоски, и согнулся в благодарном поклоне.

– Кто бы мог подумать, – задумчиво вымолвил Бессемянный. – Наш чудо-ученик начал интересоваться жизнью.

– Прошу, Итани-тя. – Маати подошел и взял Оту за рукав. – Ты и так слишком любезен. Нам пора. Твои друзья заждались.

– Да-да, – ответил Ота. – Идем.

Он принял позу прощания, на которую тут же ответили: поэт – рьяно, андат – медленно и задумчиво. Маати первым направился к мосту.

– Ты меня ждал? – спросил Ота, отойдя на достаточное расстояние.

Поэт и его раб все еще наблюдали за ними, но слышать уже не могли.

– Надеялся, – честно ответил Маати.

– Твой учитель как будто тоже был рад меня видеть.

– Ему не нравится, что я целыми днями торчу дома. Думает, мне нужно больше бывать в городе. Сам он терпеть не может домоседство и не понимает, что я в нем нахожу.

– Ясно.

– На самом деле не все так просто, – добавил Маати. – А как вы, Ота-кво? Столько дней прошло. Я уж думал, мы больше не встретимся.

– Мне больше не с кем поговорить, – ответил Ота, дивясь собственной прямоте. – Боги! Он дал мне три полосы серебра!

– Это плохо?

– Это значит, мне надо оставить работу в порту и вместо этого водить тебя по чайным. Платят больше!

Он изменился, это ясно. Голос почти тот же, хотя лицо повзрослело, возмужало. В нем все еще узнавался мальчишка в черных одеждах из воспоминаний. Впрочем, кое-что было ново. Не то чтобы он стал менее уверен в себе – это сохранилось в манерах и речи, – но как будто не столь уверен в своем будущем. Это чувствовалось по тому, как он держал чашу, как пил. Что-то тревожило давнего учителя, хотя Маати никак не мог угадать причину этой тревоги.

– Грузчик, – повторил он. – То-то дай-кво удивился бы…

– Да и не он один. – Ота улыбнулся в чашу с вином.

Уединенный дворик чайной располагался на террасе, откуда была видна вся улица и южная оконечность города. Лимонные свечи – защита от кровососов – распространяли в воздухе ароматный дымок, придававший вину странный привкус. На улице ватага парней устроила песни с танцами, а три девицы со смехом наблюдали представление. Ота сделал долгий глоток.

– Ты, я вижу, тоже был удивлен?

– Да, – признался Маати. – Когда вы ушли, я думал… Все думали…

– О чем?

Маати набрал воздуха в грудь, сморщил лоб в попытке выразить домыслы и легенды, которые сам никогда не рассказывал. Ота-кво повлиял на его жизнь даже больше дая-кво и уж точно больше отца. Он представлял, как Ота основывает новый орден – мрачное, даже зловещее тайное общество, которое вступает в противостояние с даем-кво и его школой. Или пускается в морское путешествие, а может, попадает в гущу войны где-нибудь на Западе. Маати никогда бы в этом не признался, но был разочарован тем, в кого превратился его первый наставник – в простого обывателя.

– Я предполагал нечто иное, – ответил он, принимая неопределенную позу.

– Да и это было непросто. В первые месяцы я думал, помру с голода. Нас учили охоте и собирательству, но толку от этой науки оказалось немного. Когда я получил миску похлебки и пол-ломтя черствого хлеба за чистку курятника, то решил, что в жизни не ел ничего вкуснее.

Маати засмеялся. Ота улыбнулся и пожал плечами.

– А ты? – сменил он тему. – Селение дая-кво не обмануло твоих ожиданий?

– Пожалуй. Правда, там приходилось больше учиться, но это было нетрудно. Потому что я видел смысл. Не просто сложности ради сложностей. Мы изучали старинные языки и наречия Империи. Истории андатов и тех, кто их воплотил, узы, которыми их связали. Как они освобождались. Я раньше не знал, насколько трудно поработить андата во второй раз. То есть все наслышаны о том, как некоторых пленяли и в третий, и в четвертый раз, но я не…

Ота рассмеялся – тепло, весело, но не язвительно. Маати принял вопросительную позу. Ота жестом попросил извинения, едва не расплескав вино.

– Просто звучит так, будто тебе это нравилось, – сказал он.

– Так и было, – ответил Маати. – Меня это очень увлекло. Да и давалось неплохо. По крайней мере, учителя так считали. Хотя Хешай-кво меня немного озадачил.

– Как я?

– Нет, не так. И все же, Ота-кво, почему вы не пошли с даем-кво? Почему отказались?

– Потому что они не правы, – ответил Ота. – И я не хотел в этом участвовать.

Маати нахмурился, глядя в пиалу. Темная глянцевая поверхность отразила его лицо.

– А если бы он предложил снова, вы поступили бы так же? – спросил Маати.

– Да.

– Даже если бы пришлось жить грузчиком?

Ота глубоко вздохнул, обернулся и сел на перила, вперив в Маати темный, тревожный взгляд. Его руки замерли на полупозе, которая, будь она закончена, могла бы означать обвинение, требование объясниться или вопрос.

– Неужели моя работа – преступление? – спросил Ота. – Сначала Лиат, теперь ты. Все об одном и том же. Я начал брошенным ребенком – ни семьи, ни друзей. Даже не смел называться своим именем. И посмотри, чего я достиг: у меня есть работа, товарищи, любимая. Есть пища и кров. По ночам я могу слушать поэтов, философов или певцов, могу сходить в баню или чайную, выйти в море на паруснике. Неужели моя жизнь так плоха? Так ничтожна?

Маати удивился тому, с какой мукой это было сказано, если не с отчаянием. Ему показалось, что слова Оты предназначаются ему лишь наполовину.

– Конечно нет, – подумав, сказал Маати. – Не все ценное обязано быть великим. Если вы послушались зова сердца, какая разница, кто что скажет?

– Может, и никакой, а может, огромная.

– Если вы уверены в себе, вряд ли, – ответил Маати.

– А есть такие, кто уверен в своем выборе? Ты, например, уверен?

– Нет, – признался Маати. Озвучить глубочайшее из сомнений вышло легче, чем он ожидал. Он ни разу не поделился им ни с кем в школе, даже с даем-кво. А уж Хешаю не скажет даже под страхом смерти. Ота – другое дело. – Но сделанного не воротишь. Я уже принял все мои решения. Осталось только проверить, хватит ли у меня твердости им следовать.

– Хватит, – успокоил его Ота.

– Сомневаюсь.

Молчание тянулось, как смола. Под террасой на улице взвизгнула и засмеялась женщина. Вдалеке в ответ залаяла собака. Маати поставил опустевшую – только осадок остался на дне – пиалу и прихлопнул комара. Ота рассеянно кивнул – скорее себе, чем Маати:

– Ну что ж, значит, ничего не поделаешь.

– Уже поздно, а мы оба пьяны, – произнес Маати. – Утром все покажется лучше. Вот увидите.

Ота взвесил сказанное, после чего принял позу согласия.

– Я рад, что нашел вас, – сказал Маати. – Наверное, так и должно было случиться.

– Может быть, – кивнул Ота-кво.

– Вилсин-тя!

Эпани проговорил шепотом, но так настойчиво, что Марчат услышал сквозь сон. Не успев как следует проснуться, он перекатился на бок и даже отбросил в сторону полог.

У постели стоял домоправитель, одной рукой запахивая халат. Лицо, озаренное свечой, было невесело.

– А? – буркнул Марчат, еще пытаясь вынырнуть из сонных глубин. – Что стряслось? Где пожар?

– Пожара нет, – ответил Эпани, пытаясь изобразить извинение свободной рукой. – Тут к вам пришли. Он ждет в комнате для особых встреч.

– Он? Кто «он»?

Эпани замялся:

– Оно…

До Марчата дошло, кого имеет в виду слуга, лишь через целый вздох. Потом он кивнул и дал знак принести платье, висящее у шкафа. Ночная свеча давно прогорела за половину – близился рассвет. В доме не было слышно ни звука, кроме шороха одежд. Марчат подпоясался, причесал пятерней волосы и бороду, а затем повернулся к Эпани:

– Годится?

Тот принял позу одобрения.

– Вот и отлично, – сказал Марчат. – Принеси нам чего-нибудь выпить. Вина. Или чая.

– Думаете, стоит, Вилсин-тя?

Марчат умолк и задумался. С каждым мигом множились шансы кого-нибудь разбудить – кого-то помимо Эпани или Ошая. Во мраке его беспокойства сверкнула гневная искра: как же андат посмел вот так заявиться к нему, среди ночи? Вилсин отмахнулся:

– Обойдемся без напитков. Ступай спать. Забудь все – тебе приснилось.

Эпани ушел. Марчат взял огарок свечи и почти ощупью пошел в комнату для особых встреч. Из соображений скрытности она находилась рядом с его покоями. Окон в ней не было, единственная дверь открывалась в отдельную прихожую, так что находившийся внутри обязательно слышал чье-либо приближение.

Вилсин застал андата сидящим на столе гигантской птицей. Полы одеяния растеклись вокруг, словно клякса.

– Что это ты удумал, Вилсин?

– Досмотреть сон, – отозвался Марчат, пряча страх под маской ярости.

Черные глаза на бледном лице впились в гальта. Бессемянный склонил голову набок. В тишине только и слышалось что дыхание Марчата. Из них двоих дышал он один.

– Может, скажешь, в чем дело? – произнес он. – И ноги прочь с моего стола. Тут тебе не чайная.

– С какой стати твой парень обхаживает моего? – процедил андат, пропустив требование мимо ушей.

Марчат поставил перед собой свечу, выдвинул стул и сел.

– Не понимаю, о чем ты говоришь! – Он скрестил руки на груди. – Либо объяснись, либо иди других пугай. У меня завтра трудный день.

– Так ты не посылал твоего человека развлекать ученика Хешая?

– Нет.

– Тогда почему он пришел?

Марчат прочел в лице андата недоверие. Возможно, ему просто померещилось. Тем не менее гальт выдвинул челюсть и подался вперед. Существо в человечьем обличье не шевельнулось.

– Не имею представления, – отчеканил Марчат. – Хочешь – верь, хочешь – не верь. Мне начхать.

Бессемянный покосился вбок, словно прислушиваясь, потом выпрямил спину. Ярость в его голосе и лице растаяла, сменилась недоумением.

– Один твой грузчик сегодня заходил к Маати. Сказал, что они познакомились во дворце и договорились вместе погулять.

– Что ж, – проворчал Марчат, – значит, они познакомились во дворце и договорились вместе погулять.

– Поэт и грузчик? – фыркнул Бессемянный. – Может, и высокородные утхайемки по ночам мечут кости в Веселом квартале? Хешай, конечно, был рад. Не нравится мне все это, Вилсин.

Марчат призадумался, пожевывая губу. В самом деле, выходит странно. Учитывая близость предстоящей церемонии, рисковать нельзя. Слишком многое на кону. Он подвинул стул, скрипнув по каменному полу. Бессемянный свесил со стола ноги, отчего сходства с хищной птицей убавилось.

– Кто это был, кстати?

– Он назвался Итани. Рослый такой, плечистый. Лицом похож на северянина.

Тот самый, которого посылала к Марчату Амат. Дело плохо. Бессемянный, видимо, что-то прочел в его глазах и принял позу – смесь вопроса и приказа.

– Я понял, о ком речь. Ты прав, здесь что-то нечисто. Он был моим телохранителем в тот день, когда я ходил в предместья. А еще он спит с Лиат Чокави.

Бессемянный мгновение-другое переваривал сказанное. Марчат наблюдал за его черными глазами, видел, как совершенные губы дрогнули в неуловимейшей из улыбок.

– Он не мог ее предупредить? – спросил андат. – Как думаешь, она догадывается?

– Нет. Будь у нее хоть малейшее сомнение, это было бы видно без фонаря. Врать она не умеет, что при наших задачах чрезвычайно ценно.

– Если он ничего ей не рассказал, может, ему нет дела до нашего маленького заговора? Кстати, о твоей исчезнувшей распорядительнице ничего не слышно?

– Ничего, – ответил Марчат. – Головорезы Ошая предлагали хорошую награду, но ее и след простыл. Никто не видел, чтобы она покинула город. Даже если Амат и залегла на дно где-то здесь, едва ли она попытается предотвратить… церемонию.

– Одно то, что Ошай не сумел ее разыскать, – знак тревожный. А тут этот мальчишка, Итани. Либо он работает на нее, либо нет. А если работает…

Марчат вздохнул. Сколько раз он зарекался: все, вот последнее преступление, на которое его вынуждают, – так нет, одно тянуло за собой другое, и не было этому ни конца ни края. Лиат Чокави – глупую, недалекую, милую девочку – ждет позор, а теперь некому будет ее утешить.

– Я распоряжусь насчет него, – сказал Марчат. – Утром поговорю с Ошаем, пусть разберется.

– Не надо, – произнес андат. Он откинулся назад, положив ногу на ногу и обняв колено. Руки у него были почти женские – изящные, тонкопалые. – Незачем. Если его послали рассказать правду, мы уже опоздали и Маати все знает. Если нет, убив его, мы только привлечем к себе внимание.

– Молодого поэта тоже можно убрать, – заметил Марчат.

– Не надо, – повторил Бессемянный. – Нет. Грузчика можно убить, если будет нужда, но Маати трогать не смей.

– Почему?

– Он мне нравится, – ответил андат слегка удивленно, словно сам только что понял. – Он… он добрый малый. Единственный за многие годы, кто не увидел во мне полезное орудие или средоточие зла.

Вилсин моргнул. На миг ему показалось, что андатом овладело что-то вроде печали. Печали и, может быть, тоски. Долгими лунами, пока Марчат готовил гнусный план, он выстраивал себе образ зверя, с которым вступил в сговор, и это проявление чувств выпадало из общей картины. Через миг, впрочем, андат стал самим собой и усмехнулся.

– Вот ты, например, считаешь меня воплощенным Хаосом, – произнес Бессемянный, – который готов вырвать желанное дитя из материнской утробы лишь затем, чтоб Хешай помучился.

– Какая разница, что я думаю?

– Никакой. Но думаешь же. А раз так, вспомни заодно, что первыми ко мне пришли твои люди. Может, я все и замыслил, но с твоей подачи и на твои деньги.

– Не мои, а дядины, – огрызнулся Марчат. – Меня не спросили.

Лицо андата просияло жутким восторгом, совершенная улыбка стала шире.

– Марионетки. Мы сами и те, кто нами движет. Тебе бы впору жалеть меня, Вилсин-тя, – ведь я тоже стал таким не по своей воле. Разве нас можно призывать к ответу – что тебя, что меня?

На задворках сознания Марчата шевельнулась тягостная мысль: а если бы я тогда отказался? Он отмел ее.

– Между нами нет ничего общего, – ответил гальт. – Но теперь это не важно. В любом случае мы крепко повязаны. Что будем делать с Итани?

– Приставь к нему слежку, – сказал андат. – Он, может, и никто, но в нашей игре случайности не нужны. Узнай, что он задумал, а потом, если придется, мы его уберем.

8

– У нас был уговор… – начала Амат.

Ови Ниит с размаху отвесил ей пощечину. Амат медленно выпрямилась. Во рту стало солоно, щеку жгло в предвестье боли, а горячая струйка, стекая по подбородку, сообщила той доле ее разума, которая не успела съежиться от страха, что кольцо Ниита разбило губу.

– Уговор! – выплюнул он. – Здесь я заключаю уговоры! Захотел – дал слово, захотел – обратно взял. И никаких взаимностей.

Он прошагал в дальний конец комнаты. Закатное солнце давило лучами в закрытые ставни, очерчивая только края. Тем не менее света хватало, чтобы увидеть глаза Ови Ниита – выпученные до предела, мутные. Он шевелил губами, точно порывался что-то сказать.

– Ты тянешь время! – вдруг взревел он, грохнув ладонью по столу.

Амат сжала кулаки, сдерживаясь изо всех сил. Что она ни скажет сейчас, обратится против нее.

– Думаешь, у меня целее будешь? Думаешь, что выкрутишься, пока кто-то ворует мои деньги? Ты просчиталась!

С последним словом он яростно лягнул стену. В месте удара треснула штукатурка. Амат пригляделась – на стене осталась вмятина размером с яйцо, с тонкими трещинками-лучами – и поняла, что с Ниитом шутки плохи. Когда-нибудь он не сдержится и убьет ее. Не нарочно, так сгоряча.

Накатила тошнота. Странно, подумала Амат, что какой-то удар по стене так ее надломил, а издевательства над людьми не смогли.

– Я жду ответа к утру, слышишь?! – заорал он. – К утру! И если его не дашь, я отрежу твои пальцы и продам тебя Ошаю за пять полос золота. Ему, помнится, не было дела до твоего здоровья.

Амат согнулась в такой подобострастной позе, что самой стало гадко, хотя это вышло естественно, без принуждения. Ови Ниит схватил ее волосы в горсть и сдернул ее со стула, да так, что перья и бумаги полетели на пол. Потом пинком опрокинул стол и вышел, хлопнув дверью. Амат мельком заметила потрясенные лица обитателей борделя.

Она лежала ничком в темноте. Плакать не было сил, да и боль не давала покоя. Под щекой чувствовался грубый каменный пол. Засохшая кровь стягивала кожу. Наверняка останется шрам. Когда Амат пришла в себя, в комнате уже было темно, хоть глаз выколи. Она собралась с мыслями. Последние дни пронеслись как во сне, от пробуждения до мига, когда цифры начинали плыть перед глазами, а пальцы переставали гнуться. Потом все это ей снилось, и она просыпалась, чтобы снова считать, считать… Безо всякого смысла, без малейшей надежды. Ови Ниит как был, так и остался грязным подонком, чей страх и злоба росли с каждой выпитой чаркой. Его можно было бы пожалеть – издали.

Дни. Счет уже идет на дни.

Амат силилась вспомнить, сколько прошло времени. Три недели, не меньше. Возможно, больше. Наверняка больше. Четыре, но не пять. Слишком рано проверять, пощадит ли ее Марчат. Амат, к собственному удивлению, усмехнулась. Если она ошиблась в расчетах, в худшем случае ее найдут в реке лицом вниз, а Ови Ниит останется без пяти полос золота. Ха!

Она приподнялась и села, потом встала, пережидая боль, пока не смогла кое-как выпрямить спину. Отдышавшись, взяла трость и надела привычную маску для сокрытия истинных чувств. В конце концов, она – Амат Кяан, распорядительница Дома Вилсинов. Сарайкетская девчонка, пробившая себе путь наверх. Надо доказать окружающим, что ее не сломили. Если поверят здешние проститутки, может, возвратится вера и к ней самой.

В общем зале было малолюдно: женщины разошлись по номерам отрабатывать хлеб. Охранник грыз жареную куриную ножку, пахнущую чесноком и розмарином. В углу свернулась калачиком старая черная псина, зажав лапами полуизжеванную кожаную дубинку в форме мужского уда.

– Он вышел, – буркнул охранник. – В парадную половину, постучать фишками.

Амат кивнула.

– Я бы туда не ходил, бабушка.

– Что ж, не буду ему мешать. Пришли ко мне Митат. Мне нужна помощница, чтобы привести кабинет в порядок. Как придет Ниит – обязательно погром, словно после урагана.

Охранник изобразил позу согласия с оттенком усмешки.

С улицы вдруг донесся барабанный бой. Нескончаемый карнавал Веселого квартала захватил еще одну ночь.

– Скажу, чтобы принесла какого-нибудь снадобья смазать рану, – сказал охранник.

– Спасибо, – бесстрастно отозвалась Амат. Пусть верят, что она таковой и осталась. – Очень любезно с твоей стороны.

Митат появилась в дверях пол-ладони спустя. Широкое бледное лицо, усеянное веснушками, было твердо. Амат улыбнулась ей и изобразила приветствие.

– Бабушка, говорят, он к тебе приходил.

– Все верно. Будь добра, открой ставни. Когда я пришла сюда, могла обходиться сама, а сейчас что-то ослабла.

Митат исполнила просьбу, и на письменный стол упал бледный луч лунного света, смешиваясь с сиянием фонаря. Бумаги, как оказалось, почти не пострадали. Амат поманила рыжую к себе.

– Вам нужно уходить, бабушка! Ниит-тя рвет и мечет.

– Еще бы! – усмехнулась Амат. – Со страху-то. И с перепою. Мне нужна твоя помощь. Сегодня. Сейчас.

Митат ответила позой согласия. Амат взяла ее за руку. У нее за спиной виднелась выбоина в стене – маленький шрам от удара Ниита. Поймет ли когда-нибудь сутенер, во что ему встала эта отметина? Уж Амат добьется, чтобы он заплатил сполна.

– Кто здесь для него наиболее ценен? Есть люди, которым он доверяет больше других?

– Охрана… – начала Митат, но Амат ее перебила:

– Кому он верит, как брату?

Митат прищурилась. «Почуяла, куда дует ветер», – поняла Амат и улыбнулась.

– Черному Ратви! Он отвечает за дом, когда Ниит-тя в отлучке.

– Знаешь, какой у него почерк?

– Нет. Но я слышала, позапрошлой ночью он взял из хранилища две полоски золота и семьдесят – серебра. Сам говорил.

Амат пошелестела страницами самой свежей учетной книги и нашла указанную сумму. Буквы в расписке стояли сикось-накось, окончания слов то и дело терялись. Этот почерк она видела много раз. Черный Ратви вел счета как попало. С его записями она уже немало помучилась. «Что ж, поделом ему, – злорадно подумала Амат, – за разгильдяйство».

– Мне понадобится накидка с капюшоном, за две ладони до восхода, – сказала она.

– Бежать нужно как можно скорее, – настаивала Митат. – Сейчас Ниит-тя занят, а после…

– Я еще не закончила. За две ладони до рассвета буду готова. Тебе и твоему другу придется залечь на дно, когда Ови разделается с Черным Ратви. По крайней мере, на пару недель. Если он увидит, что дела пошли на лад, то решит, что был прав. Понятно?

Митат ответила утвердительно, но поза вышла неуверенной. Амат не стала отвечать по этикету, просто выжидающе приподняла бровь. Митат опустила глаза, потом подняла снова. В ее взгляде читались и надежда, и сомнение – точно она всей душой хотела поверить, но боялась.

– А вы сумеете? – спросила Митат.

– Подгадать, чтобы цифры указывали на Черного Ратви? Конечно. Это же моя работа. А ты сможешь достать мне накидку и провести хотя бы до улицы?

– Если вы натравите эту парочку друг на друга, я сделаю что угодно! – ответила Митат.

Времени ушло меньше, чем Амат предполагала. Когда она поняла, что нужно делать, манипулировать цифрами оказалось несложно. Она даже изменила несколько исходных записей, вымарав кое-где цифры и вписав на их место свои. Хороший счетовод обнаружил бы неладное, но будь у Ниита хорошие счетоводы, она бы здесь не сидела.

Оставшееся время Амат посвятила составлению прощальной записки. Стиль она выбрала официальный, с использованием всех регалий и почтительных титулов, какие полагались бы весьма солидному купцу или утхайемцу низшего ранга. В записке Амат выражала Ови Нииту и его подчиненным благодарность за предоставление убежища и сохранение тайны, а также сожаление по поводу своего поспешного и тайного ухода. Амат не преминула добавить (усмехаясь про себя), сколь высоко ценит деловую хватку своего покровителя, который непременно продал бы ее после того, как попользовался. В следующих строках она рассказала, что ей удалось узнать из бумаг, обвиняя Черного Ратви так, будто не знала ни его имени, ни роли в делах заведения.

Амат сложила записку дважды, загнула уголки, как полагалось при личной переписке, надписала «для Ови Ниита» и поставила на виду, поверх кипы бумаг и конторских книг. Потом немного посидела в ожидании Митат, прислушиваясь к музыке улиц и неразборчивым голосам из-за стены. Ночная свеча таяла риска за риской, и Амат уже начала гадать, не случилось ли чего непредвиденного.

Не случилось.

Заслугами ли Митат или нет, выбраться из дома оказалось проще простого: надо было всего лишь надеть темно-зеленую накидку, взять трость и выйти через черный ход, а оттуда – по каменной дорожке к воротам.

На востоке небо уже начало сереть, звезды близ горизонта меркли. Почти полная луна закатилась. Веселая ночь подошла к концу, и только горстка запоздавших гуляк еще разбредалась по домам. Амат, несмотря на ломоту в суставах, бодро шагала по улице с ними наравне.

У перекрестка она задержалась, чтобы купить ветчины с зеленью, завернутой в миндальные листья, и чашку чая. Пока Амат ела, над горизонтом всплыло солнце, точно божество из темноты. Чувствовала она себя на диво спокойно, даже умиротворенно. Затворничество подходило к концу. Еще день-другой, и то, что задумал Марчат, исполнится. Несмотря на адские испытания, ей хватило сил все вынести и уйти красиво.

Амат верила в эту сказку до тех пор, пока девушка за прилавком не предложила ей еще чая. Распорядительница чуть не расплакалась от мизерного проявления доброты. Все-таки заточение не прошло даром, сколько бы она ни убеждала себя в обратном.

Когда она пришла домой, уже вовсю рассвело. В обычный день, если ей правильно помнилось, она уже спешила бы на работу. По своему городу, по своим делам. Амат отперла дверь, проскользнула внутрь и заперлась на засов. Опасно было являться сюда, не зная, как продвигается гнусное дело Марчата, но нужда заставила. Ей требовались деньги и бальзам для суставов. И свежее платье. И сон. Боги, как хотелось выспаться… Но это могло подождать.

Амат наспех собрала вещи и с трудом спустилась по лестнице. Серебра в рукаве было достаточно, чтобы снять домик на месяц, а уж укромный угол на три дня – и подавно. Только бы…

Нет. Куда там… Стоило открыть дверь, как на пути выросли трое громил. С ножами. Самый дюжий подскочил к ней, зажал рот и припер к стене. Остальные мигом, как тени, просочились внутрь, и дверь снова хлопнула. Амат зажмурилась. Сердце выпрыгивало из груди. Ее мутило.

– Будешь кричать – придется тебя убить, – вкрадчиво произнес главарь.

Лучше бы рявкнул. Амат кивнула, и ладонь исчезла. Ножи, однако, остались на виду.

– Я хочу поговорить с Вилсином-тя, – произнесла Амат, придя в себя.

– Значит, не зря мы за ним послали, – отозвался один из сподручных. – Можешь пока присесть.

Амат проглотила ком в горле. Потом ответила позой согласия, развернулась и заковыляла вверх по лестнице. Двое громил отправились следом, третий остался внизу. Солнце прошло путь в две сложенные ладони, когда в ее комнату поднялся Марчат.

Он как будто постарел. Или не постарел, а очень устал. Волосы на лбу слиплись, платье обвисло, на рукаве виднелось пятно от яичного желтка. Он прошелся туда-сюда по комнате, не глядя ни на Амат, ни в сторону. Она сидела за столом, сцепив руки на колене, и ждала. У окна Вилсин остановился, повернулся и махнул на головорезов.

– Прочь, – сказал он. – Ждите внизу.

Те переглянулись. Думают, подчиниться или нет, поняла Амат. Стало быть, не его люди. Не совсем его. Наверное, лунолицего Ошая. Один пожал плечами, его подельник изобразил, что услышал приказ, после чего оба затопали к двери и скрылись. Амат слушала, как их шаги затихают внизу.

Вилсин выглянул из окна на улицу. Оттуда веяло жаром. На лбу у него выступила испарина, подмышки взмокли.

– Ты поспешила, – произнес он наконец, все еще не глядя на нее.

– Правда?

– Да. Оставалось три дня подождать.

Амат приняла позу извинения. Вышло небрежнее, чем ей хотелось. Молчание длилось до тех пор, пока Вилсин не посмотрел Амат в глаза. Она не сумела прочесть выражение его лица – не то гнев, не то печаль, не то усталость. Ее начальник, глава Дома Вилсинов, тяжело вздохнул:

– Амат… Боги, дела идут плохо. Хуже, чем я представлял, хотя и не ждал хорошего.

Он подошел к ней, опустился на подушку, которую обычно занимала Лиат, и уронил голову в ладони. Амат вдруг захотелось коснуться его, утешить, но она сдержала порыв.

– Все почти закончено, – продолжил Марчат. – Я могу убедить Ошая и его людей оставить тебя в живых. Могу, но только с твоей помощью.

– Какой?

– Ты должна объяснить мне, что задумала. Все, что успела сделать или сказать, чтобы предотвратить сделку.

Амат медленно-медленно улыбалась, пока не прыснула со смеху. Потом ее плечи затряслись, и она приняла позу изумления. Нелепость вопроса встряхнула ее, как волна – пловца. Марчат смотрел озадаченно.

– Что я успела? – переспросила Амат. – Ты дурачок? Я сбежала отсюда, словно за мной гнались с топором, сидела тише воды ниже травы, молилась, чтобы ты скорей закончил свои делишки. Предотвратить сделку? Право, Марчат, ты совсем ополоумел.

– То есть ты ничего не сделала?

– Я прошла через ад. Меня били и запугивали. Пытались сжечь живьем. За последние недели я повидала такие клоаки, каких не видела многие годы. Впрочем, я кое-чего добилась. Еще бы – работала как про́клятая. Даже ты не заставлял меня так пахать. – Слова лились и лились из нее сами, все быстрее и громче, а щеки горели. – Ты хочешь знать, сочиняла ли я в свободное время план, как сохранить честь своего дома и восстановить справедливость во всем мире? Нанимала ли лазутчиков, чтобы разыскать твою драгоценную клиентку и предупредить, что́ вы намереваетесь с ней сделать? Нет, жирный гальтский болван, и не пыталась! А ты этого ждал?

Амат обнаружила, что вся подалась вперед, выпятила подбородок. От злости ей на миг полегчало – она как будто обрела прежнюю власть. Потом поняла, что это мираж, но отрадное чувство осталось. Марчат смотрел угрюмо.

– А Итани? Что скажешь о нем?

– О ком?

– Об Итани. Ухажере Лиат.

Амат махнула рукой:

– При чем тут он? Я посылала его выяснить, куда ты идешь, но это ты и сам наверняка знаешь. Мы не разговаривали тогда, а после – тем более.

– Почему же он три вечера из пяти выгуливает Хешаева ученика? – загремел Марчат.

Его голос был жестким как скала. Гальт ей не верил.

– Не знаю, Марчат-тя. Может, сам его спросишь?

Он мотнул головой, встал и повернулся лицом к окну. Гнев, который кипел в Амат, испарился, и ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы Вилсин поверил. Чтобы встал на ее сторону. Она чувствовала себя флюгером, который крутится от малейшего ветерка. Если бы ей удалось поспать перед этим разговором, если бы не побег из заведения Ови Ниита, если бы мир был хоть сколько-нибудь честен, понятен и справедлив, она бы могла снова стать собой – спокойной, солидной, уравновешенной. Амат со стыдом спрятала отчаяние поглубже, притворяясь, что всего лишь глотает гнев.

Марчат дошел до лестницы.

– Да, – бросила ему вслед Амат, – можешь спросить Лиат, если не хочешь гадать.

– Лиат?

– Это она рассказала мне, куда вы ходили той ночью. Итани рассказал ей, а она – мне. Если тебе кажется, что Итани настраивает поэтов против тебя, спроси Лиат.

– Она заподозрит, – сказал Марчат, но, судя по тону, он жаждал возражения.

Амат закрыла глаза. Так приятно закрыть глаза… Боги свидетели, ей необходимо поспать.

– Нет, – возразила она. – Не заподозрит. Сделай вид, будто недоволен ею. Скажи, что не подобает поощрять такого рода знакомства посреди переговоров, спроси, почему она не дождалась конца торга. В худшем случае она соврет, но тогда ты хотя бы узнаешь, что ей есть что скрывать.

Ее начальник и старый друг задумался, прокручивая в голове сказанное, выискивая все недостатки новой стратегии. Лица Амат коснулось дыхание морского ветерка. По глазам Марчата стало видно, что он уже согласен.

– Тебе придется побыть здесь, пока все не закончится, – заговорил Вилсин. – Я скажу людям Ошая, чтобы принесли поесть. Что до меня, я должен завершить начатое. За себя не беспокойся.

Амат ответила позой согласия.

– Здесь мне будет лучше… Марчат, ради чего все это?

– Ради денег, – отозвался он. – И власти. Чего ж еще?

Как только он сошел вниз, Амат осенило. Словно штырек прыгнул в лунку и она увидела всю картину разом. Дело не в ребенке и не в матери. Дело в поэте! А значит, и в андате тоже. Если поэт Хешай утратит власть над своим созданием, если Бессемянный освободится, Сарайкет потеряет свое преимущество как центр хлопковой торговли и окажется наравне с островами, Западными землями и Гальтом. Даже при новом андате город едва ли удержит позиции.

Амат подошла к окну. Улицы были запружены – люди, повозки, волы, собаки… Городские крыши тянулись на восток, а к югу до самого моря было некуда ступить. Торговля. Островитянку Мадж готовятся принести в жертву, чтобы покончить с процветанием Сарайкета. Только это объясняет происходящее.

– Ох, Марчат, – выдохнула Амат, – что ты наделал?

В чайной было почти пусто. Двое-трое молодых людей шумно спорили, приводя доводы без оглядки на смысл. Снаружи, в саду, мужчина постарше заснул у фонтана, и его размеренное сопение вписывалось в беседу. Лимонная свеча в последний раз зашипела и погасла, оставив после себя долгую извилистую струйку дыма. Запахло жженым фитилем. Оте захотелось зажечь новую, но он раздумал. Маати на скамье рядом с ним тяжело вздохнул.

– Здесь хоть когда-нибудь холодает, Ота-кво? – спросил он. – Будь мы у дая-кво, уже стучали бы зубами, даже среди лета. Подумать только: полночь, а жара почти как днем.

– Все дело в море. Оно сохраняет тепло. А еще мы сильно углубились на юг. Чем дальше к северу, тем холоднее.

– К северу… А ты помнишь Мати?

И Ота стал вспоминать. Каменные стены толще человеческого роста, каменные башни, впившиеся в белое небо, каменные статуи, которые весь день держат в огне, чтобы ночью обогревать детские.

Он вспомнил, как его волокли на санях по забитым снегом улицам, а сестра, чье имя он забыл, приникала к нему, чтобы сохранить тепло. Вспомнил запах сосновых дров, раскаленного камня и горячего вина с пряностями.

– Нет, – ответил Ота. – Не очень.

– Я редко смотрю на звезды, – признался Маати. – Странно, правда?

– Пожалуй.

– Интересно, Хешай смотрит? Его по полдня не бывает дома. Даже вчера, когда я вернулся, не было.

– То есть сегодня?

Маати наморщил лоб:

– Наверное. Уже светало. Видел бы ты, как Бессемянный шнырял вокруг да около, точно кот. Пытался выведать, где я был, но я не сказал ему. Дудки. Хотел бы я знать, где Хешай пропадает по ночам…

– Кстати, о Бессемянном; тебе пора переходить на воду, – сказал Ота. – А то все выложишь без расспросов.

Маати принял позу согласия, но за водой не пошел. Спящий храпел. Ота ненадолго закрыл глаза, прислушиваясь к ощущению. Казалось, его опрокидывает на спину. Он слишком устал. А еще работать целую смену.

– Не знаю, как у Хешая это получается, – произнес Маати, явно думая о схожем. – У него целый день забот впереди. От меня, видимо, толку будет не больше, чем вчера. То есть сегодня. Что-то я путаюсь. Время легче отслеживать, когда спишь по ночам. А ты как?

– Без меня обойдутся, – ответил Ота. – Мухатия-тя знает, что мой договор скоро потеряет силу, поэтому и не ждет особых стараний. С теми, кто уходит, такое часто бывает.

– А ты уходишь? – спросил Маати.

– Не знаю.

Ота перенес вес на локоть и посмотрел на юного поэта в коричневых одеждах. В лунном свете они казались черными.

– Завидую тебе, – вздохнул Маати. – Да ты и сам догадываешься, правда?

– Хочешь так же болтаться в неопределенности и не знать, на что будешь жить следующие полгода?

– Да, – сказал Маати. – Наверное, хочу. У тебя есть друзья. Есть свой угол. Всякие возможности. И…

– И?..

Даже в темноте было видно, как Маати покраснел. Отвечая, он принял позу извинения.

– У тебя есть Лиат, – сказал Маати. – Она очень красивая.

– Что верно, то верно. Но при дворе много женщин, а ты ученик поэта. Должны быть такие, кто захочет с тобой встречаться.

– Они, может, и есть. Хотя… я их не понимаю. У меня не было знакомых девочек – ни в школе, ни после, у дая-кво. Они какие-то не такие.

– Да уж, – согласился Ота. – Это точно.

Лиат. С тех пор как они побывали на аудиенции у хая, их совместные ночи можно по пальцам пересчитать. С тех пор как Маати его нашел, она так занята приготовлением островитянки Мадж к скорбному торгу, что перестала с ним спорить. Но по ее молчанию Ота чувствовал: что-то назревает.

– С Лиат совсем не гладко, – произнес он, сам удивляясь, что признал это.

Маати с трудом выпрямился. Его озабоченность выглядела почти смешной. Мальчик изобразил вопрос. Ота принял позу непонимания происходящего, но почти тотчас опустил руки.

– Дело не в ней. Я сам… Кажется, я от нее отдаляюсь.

– Почему? – поразился Маати.

Ота недоумевал, как этот разговор вообще начался. У Маати был талант подбивать его на обсуждение тем, которые он не решался даже обдумывать. Видно, дело в том, что наконец появился понимающий слушатель: тот, кто знал, кем был Ота, кто пережил почти те же невзгоды и радости.

– Я ей не говорил. О том, кто я есть. Думаешь… Скажи, ты бы смог любить кого-нибудь, не доверяя?

– Жизнь полна странностей, Ота-кво. – Маати вдруг заговорил не по годам умно и печально. – Если бы нам пришлось ждать тех, кто достоин доверия, может, и любить было бы некого.

На некоторое время оба замолкли. Потом Маати поднялся.

– Пойду возьму воды. И заодно поищу, где отлить своей, – бодро сказал он.

Ота улыбнулся:

– Тогда нам пора.

Маати изобразил позу согласия и сожаления, потом отошел на более-менее твердых ногах. Ота встал и потянулся, разгоняя кровь. На скамью, где они сидели, Ота бросил полоску серебра. Этого с лихвой хватало, чтобы оплатить съеденное и выпитое – вино, хлеб, сыр. Когда Маати вернулся, они взяли курс на север, в сторону дворца. По городу разливался голубоватый лунный свет, и только фонари у ворот да жаровни огнедержцев добавляли к нему пятна теплых тонов. Крики ночных птиц, стрекотание сверчков и голоса городских жителей из тех, кто еще не лег спать, сопровождали их в пути.

Все вокруг было знакомо, как собственная постель или запах моря, однако же рядом с Маати многое изменилось. Почти треть жизни Ота провел в Сарайкете. Выучил изгибы его улиц, узнал, каким огнедержцам стоит доверять, а каких можно купить, какие чайные обслуживают всех без разбора, а какие приберегают лучшее для знатных гостей. А еще он определил свое место в этом мире и не вспоминал о нем, как не вспоминал, что дышит. Только с Маати было иначе.

Мальчик дал ему взглянуть на мир по-новому, будто в первый раз. На город, на улицы, на Лиат, на себя. Особенно на себя. Теперь то, что казалось ему мерилом успеха – знать город, оставаясь незаметным, – стало пресным, пустым. И как он раньше этого не сознавал?

Вдобавок в голове роились воспоминания – бессвязные обрывки детства и дошкольной поры, которые он считал забытыми. Было в них лицо с темными волосами и бородой – отцовское, наверное; женщина, которая пела и купала его, поднимая одной рукой. Ота не помнил, кем она ему доводилась: матерью, сестрой или нянькой. Но еще были огонь в очаге и медная ванна-бочка, на которую он ребенком смотрел с восторгом и любопытством.

В мелькании дней и ночей ему на память стали приходить другие смутные образы. Он вспомнил, как мать незаметно от отца сунула ему в вещи тряпичного зайца. Как мальчик постарше – брат, должно быть, – кричал, что нечестно отправлять Оту из дому, а он при этом чувствовал себя виноватым за возникшую ссору. Вспомнил имя Ойин Фрей и старика с длинной седой бородой, что стучал в барабан и пел, но так ли его звали и кем он был, осталось тайной.

Трудно было сказать, какие из воспоминаний правдивы, а какие он сочинил сам. Интересно, думал Ота, если вернуться в те края, далеко на север, поведут ли его эти призраки по давно забытым тропам – например, из детской до кухни, а оттуда к подземному ходу – или запутают, подобно болотным огням?

Вспоминал он и школу – косой взгляд Тахи-кво, свист лакированной розги… Все это Ота гнал из памяти. Гнал мальчишку, что терпел боль и унижение, и бежал сам точно одержимый. Мучимый тем, кем он мог быть и не стал.

– Кажется, я тебя расстроил, Ота-кво, – тихо вымолвил Маати.

Ота обернулся, вопросительно сложив руки. Маати наморщил лоб и потупился.

– Ты молчал всю дорогу от чайной, – пояснил он. – Если я вел себя бестактно…

Ота рассмеялся, чем отчасти его успокоил. Повинуясь порыву, старший юноша обнял Маати за плечи, как друг или брат.

– Прости. Похоже, у меня так со всеми в последние дни. Нет, Маати-кя, я не расстроился. Просто ты заставил меня задуматься, а я отвык. Да и признаться, устал страшно.

– Можешь переночевать у поэта, если не хочешь в барак. Там, на нижнем этаже, есть отличная кушетка…

– Нет, – ответил Ота. – Если лишу Мухатию-тя повода выбранить меня утром, к полудню он просто взбеленится.

Маати изобразил понимание с оттенком печали и тоже обнял Оту за плечи. Так они и пошли дальше, то шутя, то грустя о былом – совсем как вчера. Маати уже лучше находил дорогу в городе, и, хотя путь он выбрал не самый короткий, Ота позволил ему вести себя. Приближаясь к статуе императора Атами у перекрестка трех дорог, он думал, каково было бы иметь младшего брата.

– Ота, – окликнул Маати, внезапно замедляя шаг. – Гляди-ка: знакомый тип. Вон тот, в накидке.

Ота посмотрел ему через плечо. Какой-то человек шел на восток, удаляясь от них. Один, без провожатых. Маати подметил верно: это был тот же, что спал за столиком в чайной или притворялся, что спит. Ота шагнул в сторону, засучивая рукава на случай драки. Дворцовых обитателей, бывало, выслеживали в надежде на поживу.

– Идем со мной, – сказал Ота и вышел на середину перекрестка, где сходились три дороги.

Сверху из темноты понуро взирал император Атами. Ота медленно обернулся, разглядывая каждую улицу, каждый дом.

– Ота-кво, – с сомнением заговорил Маати, – он что, за нами следил?

Вокруг никого не было, кроме удаляющейся фигуры чересчур знакомого мужчины. Ота сосчитал двадцать вздохов, но больше никто не появился. Тени замерли. Ночь была безлюдной.

– Возможно, – ответил он. – Не знаю. Не будем задерживаться. Заметишь что-нибудь – скажи.

Остаток пути до дворца Ота выбирал самые широкие улицы, чтобы сразу засечь приближение чужаков. Он был готов, если придется, послать Маати за помощью, а самому задержать нападающих. Правда, такое сработало бы лишь с парой врагов, и то без ножей. Однако больше ничего не случилось, и Маати благополучно пожелал ему доброй ночи.

Когда Ота добрался к себе в барак, страх прошел, зато навалилась жуткая усталость. Он рухнул на койку и задернул полог. Его будто распластало на грубой холщовой постели. Однако, несмотря на утомление и убаюкивающий храп товарищей, сон все не шел. Ота в уме перебирал проблемы: кто-то за ними следил и, возможно, до сих пор следит за Маати; срок кабалы подходит к концу, а с рассветом он от усталости не сможет пойти на работу; Лиат до сих пор не знает о его прошлом. Как только он сосредоточивался на одной мысли, его тут же отвлекала другая и так далее. В этой путанице Ота сам не заметил, как заснул.

Лиат вышла от Марчата Вилсина прямая как струна, а внутри кипела от гнева. За всю дорогу до своей комнаты она ни на кого не посмотрела. И только там, захлопнув дверь и затворив ставни, Лиат села за стол и расплакалась.

Так нечестно! Она выворачивалась наизнанку – изучала этикет, водила подопечную на все назначения в отведенное время, участвовала в переговорах с поэтом, хотя тот фактически указал ей на дверь, а подвел ее… Итани. Итани!

Она сдернула с себя верхнее платье и, скомкав, швырнула на постель. Потом распахнула шкаф, подыскивая другое, получше. Чтобы выражало ее досаду.

«Едва ли это допустимо, – эхом звучал в голове голос Вилсина. – Подобные знакомства накануне сделки… Кто-то подумает, что мы выпрашиваем льготы после заключения договора».

Или что она – дура, которая самовольно послала дружка умаслить другую сторону, мысленно добавила Лиат. Что еще хуже, Итани – милый, нежный, улыбчивый Итани – ничего ей не сказал. Пока она работала ночами, воображая, как он сидит у себя в бараке и ждет, когда она к нему вернется, Итани, оказывается, ставил ей палки в колеса! Гулял с молодым поэтом и даже не подумал, как это будет выглядеть со стороны, чем для нее обернется!

И даже не сказал!..

Лиат вытащила строгое платье – красное с черным отливом, – натянула поверх нижнего и завязала пояс. Быстро расчесала и заплела волосы. Закончив приготовления, вздернула подбородок, подражая Амат Кяан, и отправилась в город.

Улицы еще бурлили, торговля далеко не окончилась. Солнце висело в восьми-девяти ладонях над горизонтом и давило на прохожих. Было душно, с побережья разило тиной. Итани наверняка еще работает, но она, Лиат, не будет ждать, пока злость уляжется. Нужно узнать, что он затеял. Вилсин-тя получит ответ на свои претензии, и очень скоро. Остался последний день до торга – последний шанс все исправить.

В бараке Лиат выяснила, что Итани не с остальными: поздно вернулся и сказался больным, когда Мухатия-тя пришел их собирать. Маленький хромоножка, что присматривал за койками в рабочее время, с откровенным злорадством поведал ей, как Мухатия рвал и метал.

Стало быть, Итани не боится испортить ни ее отношения с Вилсином-тя, ни собственные с Мухатией. Лиат поблагодарила мальчишку и спросила, склонившись в церемонной позе, где бы ей найти Итани-тя, коль скоро того нет на работе. Мальчишка пожал плечами и высыпал уйму названий чайных, бань и других заведений на побережье. Только через две ладони Лиат обнаружила Итани в какой-то дешевой бане и за все время ничуть не остыла.

Она ворвалась в баню, даже не сняв одежды. Разговоры, гудевшие среди высоких изразцовых стен, притихли. Мужчины и женщины провожали Лиат глазами, но она их не замечала. Делала вид, что не замечает – как поступила бы Амат. Итани расположился в боковой кабинке. Лиат прошла по короткому коридору из мокрого шероховатого камня, остановилась, сделала два глубоких вдоха, точно влажный солоноватый воздух мог придать ей сил, и толкнула дверь.

Итани сидел в бассейне, как за столом, наклонившись вперед и глядя на водное зеркало в глубокой задумчивости. Когда Лиат хлопнула дверью, он поднял глаза. В них читалась усталость и готовность к разговору. Лиат начала с вопросительной, почти негодующей позы.

– Я сам хотел прийти, любимая.

– Неужели?

– Да.

Его взгляд снова уткнулся в водную гладь. Обнаженные плечи ссутулились. Лиат подошла к краю бассейна и воззрилась на Итани сверху вниз. Он не поднимал глаз.

– Нам нужно поговорить, любимая. Давно пора. Зря я столько тянул…

– О чем только ты думал, Итани? Что ты творишь? Вилсин-тя пол-ладони объяснял, как ты позоришь меня перед утхайемом. Что ты забыл у этого ученика поэта?

– Маати, – рассеянно поправил Итани. – Его зовут Маати.

Будь у Лиат что под рукой, она запустила бы этим ему в темечко. Ей осталось только досадливо крикнуть и топнуть ногой. Итани поднял голову. Его взгляд стал четче, словно он только что очнулся от сна. Потом он улыбнулся своей чарующей, открытой, теплой улыбкой.

– Итани, ты позоришь меня перед целым двором и…

– Как?

– Что «как»?

– Каким образом наши с Маати прогулки тебя позорят?

– Люди могут подумать, будто я добиваюсь поблажек после заключения договора, – отрезала она.

Итани жестом попросил пояснить.

– Разве между сбором урожая и заполнением контрактов такого не происходит? Я думал, Амат Кяан тебя для того и посылала разносить письма с оговорками.

Так и было; правда, ей это не пришло в голову, когда через стол сидел Вилсин и смотрел с душераздирающей укоризной. Обычно подписание договора не считалось препятствием в игре «кто больше выгадает».

– В этот раз все по-другому, – сказала она. – Речь касается хая. С ним так нельзя.

– Прости, милая, – ответил Итани. – Я не знал. Но мне и в голову не приходило портить тебе переговоры.

– Тогда что ты делал?

Итани зачерпнул ладонями воду и вылил себе на голову. Продолговатое лицо северянина стало безмятежно-спокойным, он глубоко вздохнул, кивнул сам себе, точно принимая какое-то решение, и ответил. Его голос прозвучал почти буднично:

– Я знаю Маати с детства. Мы познакомились в школе.

– В какой школе?

– В той, куда придворные посылают отторгнутых сыновей. Где из них делают поэтов.

Лиат нахмурилась. Итани поднял голову.

– И что же ты там делал? – спросила она. – Прислуживал? Ты никогда не рассказывал, что в детстве был слугой.

– Я сын хая Мати. Шестой сын. Меня тогда звали Ота Мати. Только после ухода я взял себе имя Итани, чтобы семья не смогла меня разыскать. Я бросил школу, отказался от клейма, поэтому жить под собственным именем было бы опасно.

Его улыбка померкла, взгляд уплыл в сторону. Лиат не шелохнулась – не могла. Чушь какая-то. Смех, да и только. И все-таки она не смеялась. Злость разом потухла, как свечное пламя на сильном ветру, а ей осталось лишь хватать ртом воздух. Итани не лгал – она это знала. В его глазах стояли слезы. Он издал смешок, похожий на кашель, и вытер глаза тыльной стороной кисти.

– Я никому этого не рассказывал, – произнес Итани. – До сих пор. До тебя.

– Ты… – начала Лиат и осеклась. Потом сглотнула и начала снова: – Ты шестой сын хая Мати?

– Я не сказал этого сразу, потому что плохо тебя знал. А потом было неловко, потому что скрыл. Но я тебя люблю. И доверяю. Честно. И хочу, чтобы ты была рядом. Ты простишь меня?

– Это… Ты не врешь, Тани?

– Нет, – ответил он. – Если хочешь, спроси у Маати. Он тоже знает.

Лиат не могла ничего ответить – мешал ком в горле. Итани встал и умоляюще протянул к ней руки. С него ручьем текла вода, в глазах стоял страх – боязнь того, что она уйдет. Лиат сползла в воду, к нему в объятия. Платье мгновенно промокло и камнем потянуло вниз, но ей было все равно. Она привлекла Итани к себе, прижалась, уткнулась в него лицом. По щекам у обоих текли слезы, но Лиат уже не различала, где чьи. Его руки обвили ее, приподняли – крепко, бережно, восхитительно.

– Я знала! – произнесла она. – Знала, что ты не тот, кем кажешься. Что ты необыкновенный. Я всегда это подозревала.

Он поцеловал ее. Ощущение было сказочным – словно древняя легенда ожила. Она, Лиат Чокави, – возлюбленная хайского сына, пребывающего в изгнании. Он принадлежит ей. Она чуть откинулась, взяла его лицо в ладони, точно в рамку, и посмотрела так, будто видит впервые.

– Я не хотел тебя обидеть, – сказал он.

– Обидеть? – переспросила она. – Да я просто летаю. Я летаю, любимый!

Он обнял ее – неистово, как утопающий хватается за спасительную соломинку. Она ответила ему, едва сбросив мокрые одежды. Платье упало в воду и погрузилось на дно, водорослью скользнув по ногам.

Они стояли, тесно прижавшись, по бедра в прохладной воде, и Лиат готова была петь от мысли о том, что ее любимый может однажды занять трон. Однажды он станет хаем!

9

Маати вздрогнул: Хешай-кво тронул его за плечо. Поэт отступил назад; его широкий рот кривился в ухмылке. Маати отодвинул полог и сел на постели. Голова была как ватная.

– Мне скоро уходить, – сказал Хешай-кво тихо. В его голосе слышалась веселая нотка. – Вот я и разбудил тебя, чтобы не проспал целый день. Поздно встанешь – назавтра только хуже будет.

Маати повел руками. Хешай-кво угадал суть вопроса без уточнения.

– Уже за полдень.

– Боги! – Маати поднялся. – Прошу прощения, Хешай-кво! Я сейчас же приготовлюсь…

Хешай прошлепал к дверям, отмахиваясь от извинений. На нем уже были сандалии и строгое коричневое одеяние.

– Не трудись. Ничего особенного не произошло. Просто я не хотел, чтобы ты мучился сверх положенного. Внизу фрукты и свежий хлеб. Есть колбаса, хотя на твоем месте я бы сразу не наедался.

Маати принял виноватую позу:

– Я пренебрег обязанностями, Хешай-кво. Не надо было мне гулять допоздна и спать так долго.

Хешай-кво хлопнул в притворном гневе и грозно ткнул пальцем в его сторону:

– Кто из нас учитель – ты или я?

– Вы, Хешай-кво.

– Тогда мне и решать, пренебрег ты обязанностями или нет. – И поэт подмигнул.

Когда он ушел, Маати снова лег и прижал руку ко лбу. С закрытыми глазами казалось, будто кровать под ним колышется, плывет по неведомой бесшумной реке. Он не без труда размежил веки, понимая, что чуть было не заснул опять. Потом встал, переоделся в чистое и пошел вниз за обещанным завтраком.

Снаружи разлилось душное, знойное марево. Маати искупался и привел вещи в порядок, чего не делал уже много дней. Когда явился слуга – забрать тарелки и белье, – он попросил принести кувшин лимонной воды.

Затем Маати разыскал нужную книгу и пошел посидеть в тени деревьев у пруда. Кругом пахло свежестью и зеленью, как от свежескошенной травы. В тишине, нарушаемой лишь жужжанием насекомых и изредка плеском карпов кои, Маати открыл обложку в коричневой коже и начал читать.

Со времен древности, с эпохи Первой Империи, не было случая, чтобы поэт совершал более одного воплощения в жизни. Ныне мы с печалью вспоминаем те чудесные годы, ибо наши предки не знали, что андат, однажды освободившись, почти наверняка не может быть воплощен заново. Вследствие этого мы, поэты, принуждены ограничивать свое творчество единственным произведением, уподобляясь ученику краснодеревщика, чей первый табурет должен стать образцом мастерства, славимым в веках. Посему нам надлежит изучать свою работу самым тщательным образом, чтобы последующие поколения не повторили наших ошибок. Подобным образом и я, Хешай Антабури, приступаю к разбору творения моей юности – андата по имени Исторгающий Зерно Грядущего Поколения. Укажу и на ошибки, которых можно было бы избежать, если бы я познал собственную душу глубже.

Почерк Хешая оказался на удивление красивым, а изложение – стройным и увлекательным, как в романе. Начинал поэт с предпосылок, приведших к созданию андата, и своих предварительных требований к нему. Далее он досконально описывал работу по переводу языка мыслей из абстрактного в конкретное, по приданию им формы и плоти. Затем, рассказав о пленении своего андата, Хешай-кво указывал на ошибки в тех местах, где древняя грамматика позволяла сказать двояко, где форма спорила с намерением. При этом недостатки творения, которых Маати нипочем не заметил бы, были расписаны так откровенно, что становилось неловко: красота, граничащая с надменностью, сила, питающая гордыню, уверенность, дающая презрение… И всюду подробно прослеживалось, как каждая дурная черта берет начало в душе самого поэта.

Как бы эта исповедь ни смущала Маати, он понемногу проникся уважением к учителю, к мужеству, с каким тот доверил бумаге столь личное.

Солнце скрылось за верхушками деревьев, а цикады завели свой вечерний хор, когда Маати добрался до третьего раздела книги, который Хешай назвал «Работой над ошибками». Маати поднял глаза и увидел, что андат стоит на мосту и смотрит на него. Совершенный овал лица, лукавый ум во взгляде… Маати мысленно еще не оторвался от поэзии, что создала все это.

Бессемянный принял позу приветствия, строгую и безупречную, и прошел по тропинке к нему. Маати захлопнул книгу.

– Грызешь гранит, – произнес Бессемянный. – Увлекательно, правда? Хотя и бесполезно.

– Отчего же бесполезно?

– Исправленная версия почти неотличима от предыдущей. Меня нельзя воплотить одинаково дважды, и ты это знаешь. Поэтому вносить поправки в готовую работу так же нелепо, как просить прощения у того, кого убил. Ты не против, если я присоединюсь?

Андат растянулся на траве и устремил черные глаза к югу, к дворцам и незримому городу за ними. Совершенные пальцы выдергивали травинку за травинкой.

– Зато другие не повторят его ошибок, – сказал Маати.

– Если бы книга показывала другим их собственные ошибки, толку было бы больше, – возразил андат. – Некоторые ошибки замечаешь только задним числом.

Маати принял позу, которую можно было трактовать как знак согласия или простую вежливость. Бессемянный улыбнулся и бросил травинку в пруд.

– А где Хешай-кво?

– Кто знает? В Веселом квартале, скорее всего. Или в какой-нибудь чайной возле порта. Он не из тех, кто радуется завтрашнему дню. А что же ты, мальчик мой? Из тебя вышел лучший ученик, чем я предполагал. Ты уже отведал городской жизни, научился гулять с людьми ниже себя рангом и пропускать важные встречи. Хешаю понадобились годы, чтобы понять прелесть всего этого.

– А тебе завидно? – спросил Маати.

Бессемянный рассмеялся и взглянул прямо ему в глаза. Прекрасное лицо было печально.

– У меня сегодня был тяжелый день, – произнес он с горьким смешком. – Я нашел то, что давно потерял, а оно, оказывается, не стоило поисков. А ты? Готов к завтрашней церемонии?

Маати ответил утвердительной позой. Андат улыбнулся, но потом улыбка оплыла, как свеча, превратилась в нечто противоречивое и неясное. Цикады в ветвях разом смолкли, словно у них был один голос на всех, а через миг запели снова.

– Может… – начал андат и затих, изобразив просьбу потерпеть, пока он подбирает слова. – Маати-кя, если я что-то могу для тебя сделать… Оказать услугу, выполнить что-нибудь по твоему желанию… или воздержаться от действий, только скажи, и получишь. Для тебя – что угодно.

Маати взглянул в бледное лицо – оно светилось в сумерках, как фарфоровое.

– Почему? Почему ты мне это предлагаешь?

Бессемянный улыбнулся и подвинулся, прошелестев дорогой тканью по траве.

– Посмотреть, что ты выберешь, – ответил он.

– А если выбор будет тебе неприятен?

– Оно того стоит, – сказал Бессемянный. – Так я узнаю больше о твоей душе, а подобные сведения обходятся недешево. Выбирай, что бы ты хотел начать или прекратить.

Маати почувствовал, как краснеет, и наклонился к пруду. Он долго смотрел на гладь воды и на рыб, белесых и золотых. Потом заговорил глухо, вполголоса:

– Завтра, когда придет срок… когда Хешай-кво должен будет совершить скорбный торг, не борись с ним. Я наблюдал за вами в тот первый раз, на хлопковой церемонии, и потом тоже. Ты всегда заставляешь его с тобой бороться. Вынуждаешь себя одолевать. Не делай так завтра.

Андат кивнул с печальной улыбкой на прекрасных мягких губах.

– Славный ты мальчуган, не чета нам, – сказал он. – Я исполню твою просьбу.

Они молча сидели, пока солнце не зашло и не зажглись звезды – сначала поодиночке, потом горстками и наконец тысячами тысяч. Дворец засиял фонарями; Маати уловил обрывки далекой мелодии.

– Надо поставить ночную свечу, – спохватился он.

– Как пожелаешь, – ответил Бессемянный.

Маати не хотелось вставать и уходить в дом. Он смотрел на силуэт андата с одной назойливой мыслью; воспоминание о книге и необычная робость Бессемянного смущали его, волновали, не давали покоя.

– Бессемянный-тя, я тут подумал… Можно вопрос? Сейчас, пока мы еще друзья.

– Играешь на моих чувствах, – произнес андат, словно забавляясь.

Маати подтвердил это позой веселого согласия, и Бессемянный кивнул:

– Спрашивай.

– Вы с Хешаем-кво в некотором роде одно целое, правда?

– Иногда рука дергает куклу, иногда кукла водит рукой, но нити связывают обоих. Да.

– И ты ненавидишь его.

– Да.

– Раз так, ты ненавидишь и себя тоже?

Андат сел на корточки и стал рассматривать дом, чернеющий в звездном свете, будто картину. Он так надолго умолк, что Маати решил, что не получит ответа. Однако чуть погодя ответ пришел – тихий, чуть громче шепота:

– Да. Каждый миг.

Маати подождал еще немного, но Бессемянный больше ничего не сказал. Тогда юноша взял вещи и встал, чтобы вернуться в дом. Перед андатом он задержался и тронул его за рукав. Бессемянный остался недвижим как скала: не дрогнул, не проронил ни слова. Маати поднялся в дом, зажег ночную и лимонную свечи и приготовился ко сну.

Хешай вернулся перед самым рассветом. От него несло дешевым вином, на одежде расплылись пятна. Маати помог ему привести себя в порядок перед аудиенцией – подал свежее платье, принес таз для мытья головы и бритвенный прибор. С красными глазами, конечно, ничего нельзя было поделать. Все это время Бессемянный сидел то в одном углу, то в другом и вел себя на удивление тихо. Выпил Хешай мало, съел еще меньше, а когда солнце позолотило верхушки деревьев, вышел вразвалку из дому. Маати с андатом последовали за ним.

День выдался славный – над морем на востоке громоздились выше гор облака, белые, как хлопок. Во дворцах суетились рабы и челядь, изящной поступью вышагивали сановники утхайема. У всех свои дела, подумал Маати. И у поэтов тоже.

Представители Дома Вилсинов ждали их в переднем зале. Беременная стояла перед входом в окружении слуг, без конца поправляя юбки, специально пошитые к этому дню, чтобы скрыть ее от нескромных взглядов, но не задержать плод, когда тот покинет утробу. Маати почувствовал приступ паники. Хешай-кво бродил туда-сюда мимо женщин и слуг, поводя красными глазами. Искал, видимо, Лиат Чокави, которая должна была вести торг.

Лиат нашлась в самом зале – что-то бормотала под нос и мерила шагами пол. На ней было белое одеяние с голубой нитью – цвета траура. Волосы, убранные в узел, подчеркивали нежность кожи, изящный изгиб шеи. Маати залюбовался ею. «Именно такая, – подумал он, – могла понравиться Оте-кво и полюбить его». Увидев их, Лиат подняла глаза и приняла позу приветствия.

– Можно уже? – буркнул Хешай.

Не узнай Маати его лучше, он не услышал бы за грубостью боли. Боли и ужаса.

– Мы ждем лекаря, – сказала Лиат.

– А он что, опаздывает?

– Это мы пришли раньше времени, – тихо поправил Маати.

Поэт гневно зыркнул на него, дернул плечом и переместился вглубь зала, где угрюмо уставился в окно. Бессемянный, перехватив взгляд Маати, поджал губы, тоже дернул плечом и побрел на солнце. Маати, оставшись наедине с девушкой, изобразил церемонную позу приветствия. Лиат ответила тем же.

– Прости Хешая-кво, – сказал Маати вполголоса, чтобы его не услышали. – Он терпеть не может скорбные торги. Это… долгая история, и она едва ли заслуживает рассказа. Просто не надо судить его слишком строго.

– Не буду, – ответила Лиат мягче, без прежнего официоза. Казалось, она едва удерживала улыбку. – Итани говорил мне об этом. И о тебе тоже.

– Он был очень добр… что взялся показать мне город, – пролепетал застигнутый врасплох Маати. – Я почти не знал его, когда прибыл.

Лиат улыбнулась и тронула его за рукав.

– Это тебя мне нужно благодарить, – произнесла она. – Если бы не ты, не знаю, когда бы еще он набрался храбрости и рассказал о… о том, откуда он родом.

– А-а, – отозвался Маати. – Значит… тебе все известно?

Лиат приняла утвердительную позу с заговорщическим оттенком, от которой Маати стало жутковато и в то же время волнительно. Теперь тайну знают трое; проведай кто-нибудь еще, и от нее не останется следа. В каком-то смысле это связывало их – его и Лиат. Тех немногих, что хранили любовь к Оте-кво.

– Может быть, мы познакомимся получше после окончания торга, – произнес Маати. – Все трое, я хотел сказать.

– Было бы здорово.

Лиат улыбнулась, и Маати невольно улыбнулся в ответ, но тут же одернул себя. Хорошо же, наверное, это выглядит со стороны – ученик поэта и распорядительница весело болтают перед скорбным торгом! Он постарался придать лицу траурное выражение.

– А эта женщина, Мадж… – сказал он. – С ней все хорошо?

Лиат пожала плечами и наклонилась к нему. От нее веяло дорогим ароматом – не столько цветочным, сколько насыщенно-земляным, как свежевспаханное поле.

– Между нами, мы с ней намучились, – произнесла она. – То есть она не злая, но капризничает как ребенок, и памяти никакой. Что ей ни скажи, на следующий день забывает.

– Она… слабоумная?

– По-моему, нет. Просто… беспечная, что ли. У них на Ниппу иной взгляд на вещи. Ее переводчик так говорит. Они не считают младенца человеком до первого вздоха, поэтому она даже не захотела облачаться в траур.

– Правда? Не слышал. Я думал, на Восточных островах с этим более… строго. Если так можно выразиться.

– Похоже, что наоборот.

– А он здесь? Переводчик.

– Нет, – сказала Лиат, выражая жестом нетерпение. – Нет, что-то случилось, и ему пришлось срочно уехать. Вилсин-тя велел научить меня всем фразам, которые понадобятся во время церемонии. Я их уже наизусть затвердила. Тебе не передать, как я хочу, чтобы все поскорее закончилось!

Маати оглянулся на учителя. Хешай-кво так же стоял у окна с кислым выражением лица. Бессемянный оперся о стену у двойных дверей, скрестив руки, и смотрел ему в спину. Застывший взгляд напомнил Маати бродячего пса, следящего за добычей.

Лекарь прибыл к назначенному часу в сопровождении свиты. Мадж, зардевшуюся и теребящую юбки, отвели внутрь, Лиат заняла свое место возле нее, а Маати – возле Хешая и Бессемянного. Слуги и невольники удалились на почтительное расстояние, широкие двери закрылись. Хешай-кво стоял согнувшись, точно под тяжестью. Потом он махнул Лиат, которая подошла и приняла позу, подходящую для открытия церемонии.

– Хешай-тя, – начала она, – я говорю с вами от лица гальтского Дома Вилсинов. Моя клиентка заплатила хайскую пошлину, казначей оценил плату и нашел приемлемой в согласии с установлением. Теперь мы просим вас выполнить свою часть договора.

– Она точно этого хочет? Вы спрашивали? – отозвался Хешай-кво.

Эти слова не подходили под протокол и были сказаны без всякой позы. Вид у него был мрачный – бледное лицо, сурово сжатые губы.

– Она уверена?

Лиат заморгала. Ее удивили, как показалось Маати, нотки отчаяния в голосе поэта. Теперь он жалел, что не рассказал Лиат, почему Хешаю так тяжело. Хотя это вряд ли бы что-то изменило. «Верно, надо просто покончить с этим делом и забыть, как дурной сон», – решил он для себя.

– Да, – ответила Лиат, тоже нарушая формальности.

– Тогда спросите снова, – сказал Хешай полутребовательно-полуумоляюще. – Спросите: нельзя ли без этого?

В глазах Лиат вспыхнула и сразу погасла искра замешательства. Маати догадался: этой фразе ее не учили. Она не может исполнить просьбу. Лиат вздернула подбородок и прищурилась с прежним высокомерно-снисходительным видом, хотя Маати чувствовал: ее охватила паника.

– Хешай-кво, – тихо проговорил он, – прошу вас, давайте закончим.

Поэт посмотрел на него – сперва досадливо, потом решительно и печально, после чего жестом отменил вопрос. Маати встретился глазами с Лиат. В ее взгляде читалась признательность. Вперед выступил лекарь и подтвердил, что беременная находится в добром здравии и что процедура не причинит ей большого вреда. Хешай жестом поблагодарил его. Затем лекарь подвел Мадж к табуретке-стульчаку и усадил, подставив снизу серебряный таз.

– Ненавижу все это, – пробормотал Хешай чуть слышно, так что разобрали только Маати и Бессемянный. Затем он принял официальную позу и объявил: – Именем хая Сарайкета и дая-кво предоставляю себя в ваше распоряжение.

Лиат повернулась к беременной и произнесла что-то певучее. Мадж нахмурилась и поджала пухлые губы. Потом кивнула и ответила Лиат на своем языке. Та снова повернулась к поэту и изобразила согласие.

– Вы готовы? – спросил Хешай, глядя Мадж в глаза.

Островитянка склонила голову набок, словно услышав смутно знакомый звук. Хешай поднял брови и вздохнул. Без всякого видимого побуждения Бессемянный шагнул вперед – грациозно, как танцор. Его глаза светились подобием радости. Маати вдруг подурнело.

– Незачем меня ломать, дружище, – сказал Бессемянный поэту. – Я обещал твоему ученику, что в этот раз не буду сопротивляться. Как видишь, я могу держать слово, когда мне это подходит.

Серебряный таз зазвенел, словно в него уронили апельсин. Маати заглянул туда и отвернулся. «Оно не шевелится, – твердил он себе, – просто дрожит от падения. Не шевелится».

В этот миг островитянка судорожно охнула и закричала. Голубые глаза так широко раскрылись, что были видны кольца белков; губы растянулись в струну. Она нагнулась, желая поднять то, что упало, согреть на груди, но лекарь быстро выхватил таз. Лиат держала ее за руки и растерянно заглядывала в лицо, а в гулких залах разносились отчаянные крики.

– Что? – испуганно спросил Хешай. – Что-то не так?

10

Амат Кяан брела по набережной с таким чувством, словно наполовину пробудилась от кошмара. Блики утреннего солнца на воде слепили глаза. У причалов покачивались суда, которые нагружали тканями, маслами или сахаром и освобождали от леса, индиго, пшеницы и ржи, вина и эдденсийского мрамора. Возле узких прилавков все так же стоял гомон торговцев, флаги трепетали на ветру. В небе кружили все те же чайки. Амат смотрела на это как на ожившее воспоминание. Она ходила здесь годами изо дня в день. Как же скоро все забылось…

Опираясь на трость, Амат миновала перекресток, откуда брала начало улица Нантань, и очутилась в складском квартале. Движение на улицах изменилось – ритм города всегда следовал за временем года. Бешеная гонка страды осталась позади, и, хотя забот до конца года хватало с лихвой, возникло ощущение пройденного рубежа. Великий трюк, что сделал Сарайкет центром мировой хлопковой торговли, повторился, и теперь обыватели будут час за часом обращать эту выгоду во власть, состояние и престиж.

Тем не менее в воздухе витала тревога, и Амат ее уловила. С поэтом что-то стряслось. Еще сидя вечером у окна, она услышала три или четыре версии произошедшего. Все, кого она обходила дорогой, судачили об одном: с поэтом что-то неладно. Случилось что-то ужасное, и связано это с Домом Вилсинов и скорбным торгом. Юноши и девушки на улицах передавали друг другу новость с улыбкой – предвестье кризиса вызывало у них оживление. Они были слишком молоды или же слишком бедны и невежественны, чтобы ужаснуться услышанному. Другое дело старики. Те, кто понимал, чем все обернется.

Амат глубоко вдыхала запах моря, аромат жаркого у прилавков, смрад красильных чанов из соседнего квартала. Ее город пережил середину лета. В глубине души она до сих пор дивилась тому, что смогла вернуться сюда, что не сидит в застенке у Ови Ниита. Проходя мимо горожан со своей клюкой, Амат старалась не думать о том, что о ней говорят.

В бане стража пытливо оглядела ее, принимая приветственные позы. Амат даже не ответила, просто вошла под мозаичные гулкие своды, пахнущие кедром и чистой водой. Внутри она скинула одежду и, минуя общественный зал, направилась в кабинку Марчата у дальней стены – как всегда.

Вид у него был паршивый.

– Слишком жарко, – сказал он, когда Амат опустилась в воду.

Лаковый поднос слегка заплясал на волнах, но чай не пролился.

– Ты вечно так говоришь.

Марчат вздохнул и отвернулся. Под глазами у него виднелись багровые, как синяки, мешки. Хмурое лицо посерело. Амат наклонилась и подогнала поднос к себе.

– Полагаю, – произнесла она, – все прошло хорошо.

– Зря полагаешь.

Амат отхлебнула чая и присмотрелась к своему начальнику и другу.

– Тогда о чем нам еще говорить?

– О чем и всегда. Есть сделки, как обычно.

– Сделки, стало быть… Значит, все прошло хорошо.

Он раздраженно зыркнул на нее и снова отвел глаза.

– Может, для начала разберемся с договорами красильщиков?

– Как скажешь, – ответила Амат. – А что, сроки уже поджимают?

В последнюю фразу она вложила весь свой сарказм, чтобы скрыть ярость и негодование. И страх. Марчат неуклюже изобразил, что сдается, после чего взял с подноса пиалу.

– Мне предстоит встретиться с хаем и кое с кем из утхайемской верхушки. Я и так уже целый день прилюдно казнился из-за скорбного торга. Посулил им полное расследование.

– И что же ты намерен откопать?

– Думаю, правду. Знаешь, как состряпать хорошую ложь? Надо для начала поверить в нее самому. Мне видится, что наше расследование – или чье-то еще – укажет на переводчика Ошая. Он и его люди все это затеяли под руководством Бессемянного: нашли девицу, обманом привели ее к нам. У меня остались рекомендательные письма, которые я передам людям хая. Те выяснят, что письма поддельные. На Дом Вилсинов будут смотреть как на сборище идиотов. В лучшем случае лет за десять вернем себе доброе имя.

– Это мелочь, – отмахнулась Амат. – А что, если Ошай отыщется?

– Не отыщется.

– Ты уверен?

– Да, – ответил Вилсин, шумно вздохнув. – Уверен.

– А где Лиат?

– До сих пор на допросе. Надеюсь, к вечеру ее выпустят. Надо будет что-нибудь для нее сделать. Как-нибудь исправить положение. Ее репутация уже, считай, пострадала. С островитянкой уже говорили, хотя, боюсь, она не способна сказать что-либо вразумительное. Зато теперь все кончено, Амат. Это единственное утешение. Худшее, что могло случиться, случилось, а нам остается только подчистить за собой и двигаться дальше.

– Так в чем же правда?

– Я уже сказал, – ответил Вилсин. – И только эта правда имеет значение.

– Нет. Настоящая правда. Кто прислал жемчуг? Только не говори мне, что его наколдовал андат.

– Кто знает? – пожал плечами Марчат. – Ошай сказал, что их привезли из Ниппу, от семьи девушки. Зачем сомневаться в его словах?

Амат шлепнула по воде, чувствуя, как брови сходятся от ярости. Марчат разъярился в ответ – побагровел лицом, выставил челюсть вперед, как мальчишка перед дракой.

– Я спасаю твою шкуру! – процедил он. – Спасаю Дом. Вон из кожи лезу, чтобы похоронить это дело раз и навсегда. Я не хуже тебя знаю, во что вляпался, но, ради богов, Амат, что ты предлагаешь? Пойти к хаю и извиниться? Откуда жемчуг, спрашиваешь? Из Гальта, Амат. Из Актона, Ланнистона и Коула. Кто все затеял? Гальты. А кто заплатит, если всплывет эта правда, а не моя? Не я один. Меня убьют. Тебя, если повезет, сошлют в какую-нибудь даль. Дом Вилсинов снесут. И как думаешь, они этим ограничатся? А? Я сомневаюсь.

– Это было преступно, Марчат.

– Да, преступно. Да, мерзко. – Он так яростно размахивал руками, что плеснул чаем в бассейн; красное облачко быстро растворилось в воде. – Но нашего мнения никто не спрашивал. Все решили до нас. Когда тебе, мне и всем нам рассказали, уже было поздно. Мне дали задачу, и я ее выполнил. Теперь скажи, Амат, что бы ты сделала, будь ты хаем Сарайкета, если бы узнала, что твой ручной божок плел заговоры с твоим же соперником? Ограничишься ли расправой с орудиями – а мы и есть орудия – или преподашь гальтам урок, который они не скоро забудут? У нас ведь нет собственных андатов, значит тебе ничто не помешает. Мы не сможем дать сдачи. Зачахнут ли наши посевы? Или у всех женщин Гальта случатся выкидыши? Они ведь тоже ни в чем не повинны, как эта островитянка! Они точно так же не заслужили этого горя!

– Не кричи, – прервала его Амат. – Люди услышат.

Марчат откинулся на спину, нервно выглянул в окно, присмотрелся к двери. Амат покачала головой.

– Красивая речь, – сказала она. – Долго заучивал?

– Не очень.

– И кого ты хотел убедить? Меня или себя?

– Обоих, – ответил он. – Нас обоих. Я ведь прав, и ты это знаешь. Расплата будет тяжелее, чем преступление, и пострадают невинные.

Амат окинула его взглядом. Он так отчаянно хотел доказать свою правоту, убедить ее. Как мальчишка. Ей стало еще тяжелее.

– Пожалуй, – согласилась Амат. – Ну и?.. С чего начнем?

– Будем расчищать завал. Попытаемся уменьшить ущерб. Да, и вот еще что. Помнишь этого парня, Итани? Ты не знаешь, почему ученик поэта зовет его Отой?

Амат позволила себя отвлечь. Покатала имя в памяти, но ничего не отозвалось. Она отставила чашку на край бассейна и приняла позу признания в невежестве.

– Как будто северное имя, – сказала она. – А когда он его так называл?

– Я приставил к ним человека для слежки. Он подслушал разговор.

– Как-то не вяжется с тем, что Лиат о нем рассказывала.

– Что ж, значит, будем держать ухо востро. Пока нам от этого ни жарко ни холодно, хотя не нравятся мне такие странности.

– А как насчет Мадж?

– Кого? А-а, островитянки. Надо будет подержать ее при себе недельку-другую. Потом отправлю домой. Один торговый Дом как раз готовит корабль на восток. Если хайские следователи к тому времени оставят ее в покое, я оплачу дорогу. Второй случай может представиться не скоро.

– Надеюсь, ты проследишь, чтобы она добралась благополучно?

– Да, хоть об этом позабочусь.

Долгое время они сидели молча. У Амат было так тяжело на сердце, словно его обложили свинцом. Марчат сидел неподвижно, почти как одурманенный. «Бедняга Вилсин, – подумала она. – Из кожи вон лезет, чтобы представить все в лучшем свете, но сам себе не верит. Слишком умен».

– Стало быть, – тихо сказала Амат, – займемся договорами с красильщиками. Каковы наши условия?

Марчат встретился с ней взглядом и слабо усмехнулся в усы. Почти две ладони он знакомил ее с мелкими делами Дома Вилсинов – соглашениями, которых достиг со старым Саньей и гильдией красильщиков, сложностями сообщения с Обаром, с пересмотром утхайемцами налоговых ставок. Амат слушала и исподволь, мало-помалу втягивалась в работу.

То и дело она задавала вопросы, чтобы получше разобраться самой и привлечь к обсуждению Марчата. На какое-то время ей почти удалось притвориться, что ничего не случилось – ни с ней, ни с ее отношением к Дому, где она так долго служила. Почти, да не совсем.

Когда она уходила, ее пальцы были сморщены от воды, зато в голове прояснилось. Предстоял не один день усердного труда, чтобы упорядочить дела. Потом будет осень и снова работа: на Дом Вилсинов – нельзя ведь просто взять и бросить Марчата, – а после, пожалуй, на себя.

Два дня кряду, с тех пор как Хешай отказался вставать с постели, в жилище поэта толпились люди. Утхайемцы, слуги хая и представители ведущих торговых Домов являлись его навестить. Посетители тянулись и днем и ночью, приносили еду, питье, едва прикрытое любопытство и взаимные, пусть и не явные обвинения. Маати приветствовал новоприбывших, принимал дары, усаживал, если находилось место. От нескончаемых поз благодарности у него болели плечи, и хотел он только одного: поскорее всех выставить.

В первую ночь ему пришлось туже всего. Он стоял за дверью Хешаевой комнаты и колотил, требовал и увещевал до половины свечи. Наконец дверь ему открыл… Бессемянный.

Хешай лежал пластом на кушетке, вперившись в никуда, бледный и обмякший. Белый полог его кровати казался погребальным саваном. Маати тронул поэта за плечо. Рассеянный взгляд на миг скользнул к нему и тут же устремился вдаль. Маати сел на стул и остался там до утра.

Ночью Бессемянный то и дело бродил взад-вперед по комнате, точно кот, ищущий лазейку в поленнице. Порой смеялся под нос. Маати ненадолго задремал тревожным сном, а когда очнулся, андат сидел на постели и, согнувшись над самым ухом Хешая, что-то быстро и резко шептал. Лицо поэта мучительно исказилось и побагровело. Пока Маати соображал, что происходит, андат смотрел на него и улыбался, не прекращая изливать яд. Юноша закричал на него и отпихнул прочь.

С приходом утра и первого наплыва посетителей Хешай приподнялся на кровати и велел Маати спуститься и принять людей. Потом поэт с андатом опять заперлись, и с тех пор поток визитеров почти не иссякал. Они ушли, когда ночная свеча прогорела на четверть, а перед рассветом пришли вновь.

– Привет вам от Аннана Тияна из Дома Тиянов! – громко произнес с порога очередной пожилой посетитель. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекричать разговор, что шел за спиной у Маати. – Мы слышали, что поэту нездоровится, и хотим…

Маати поспешно ответил позой признательности и гостеприимства, которых совсем не чувствовал, и пропустил старика внутрь. Он знал, зачем слетелась эта стая падальщиков – за новостями о Хешае. Маати брал у них еду и подавал им же на стол, разливал их вино в чаши для гостей. А наверху Хешай, быть может… Нет, гадать было невыносимо. Какой-то придворный в шелковом одеянии поманил Маати к себе и вполголоса спросил, не может ли он чем-то помочь поэту в час нужды.

Первым признаком перемен для Маати стала внезапная тишина. Все неожиданно замолчали. Маати метнулся к входной двери и столкнулся нос к носу с рассерженным хаем Сарайкетским.

– Где твой учитель? – прогремел хай.

Слова без позы показались Маати еще более угрожающими. Маати принял позу приветствия и отвел глаза:

– Отдыхает, высочайший.

Хай медленно огляделся. Между бровей у него залегла складка. Гости тотчас приняли должные позы – только ткань зашуршала. Хай вопросительно сложил руки, обращаясь к одному Маати, хотя взгляд его был устремлен на собравшихся.

– Кто это? – спросил хай.

– Сочувствующие, – ответил Маати.

Хай промолчал, и тишина стала мучительно неловкой. Наконец он шагнул вперед, взял Маати за плечо и повернул к лестнице. Маати пришлось идти первому.

– Когда я спущусь, – произнес хай ровным, почти будничным тоном, – каждого, кого увижу здесь, лишу половины состояния.

Дойдя до верхней ступени, Маати свернул и провел хая коротким коридором к двери Хешая. Та была все так же заперта изнутри. Маати повернулся к хаю с позой извинения, но тот отстранил его.

– Хешай, – сказал он гулким басом. – Отопри.

Через несколько мгновений в тишине раздались тихие шаги. Скрипнул засов, и дверь распахнулась. Хай вошел, оттеснив Бессемянного в сторону, Маати – за ним. Андат поставил брус засова у стены, поймал взгляд Маати и принял позу приветствия старого друга. Маати вскипел, но не подал вида, только отвернулся.

Хай встал в изножье Хешаевой кровати, где полулежал поэт. За день тот переоделся: сменил коричневое церемониальное одеяние на светлое, траурное. Уголки огромного рта опустились, волосы были взъерошены. Хай протянул руку и откинул полог в сторону. Маати только сейчас разглядел, до чего они похожи, правитель и андат: та же грация, стать, внушительность. Хая отличали разве что морщинки вокруг глаз и не столь идеальная красота.

– Я говорил с Марчатом Вилсином из гальтского Дома, – произнес хай. – Он снова приносит извинения. Будет расследование. Оно уже началось.

Хешай опустил глаза, но принял позу благодарности. Хай продолжил:

– Мы также допросили пострадавшую и распорядительницу Дома Вилсинов, которая вела переговоры. Кое-что осталось невыясненным.

Хешай кивнул и потряс головой, будто прочищая ее. Потом свесил ноги с постели и принял позу согласия.

– Как пожелаете, высочайший, – сказал он. – Спрашивайте. Постараюсь ответить.

– Не ты, – поправил хай. – От тебя требуется лишь приструнить свое создание.

Хешай посмотрел на Маати, потом на андата, посерел и сжал губы. Бессемянный напрягся и медленно, будто двигаясь под водой, подошел к кровати и согнулся перед хаем в позе почтения. Маати, не совсем понимая, что делает, шагнул вперед, чтобы защитить кого-нибудь – Хешая, хая, андата. Это желание смешалось с гневом и жутким предчувствием непоправимого.

– Сдается мне, это твоих рук дело. Или я ошибаюсь? – спросил хай, и Бессемянный с улыбкой поклонился:

– Не ошибаетесь, повелитель.

– Ты сделал это, чтобы помучить Хешая.

– Да.

Андат с хаем смотрели друг на друга в упор, и лишь Маати видел, как изменился в лице Хешай. Сначала он будто опешил, а вслед за тем вяло уставился перед собой, и это было еще страшнее, чем вспышка ярости или слезы. У Маати свело нутро. Он понял, что и это было заранее подстроено – и встреча, и унижение, – чтобы причинить поэту боль.

– Где нам найти переводчика Ошая? – спросил хай.

– Не имею представления. Такой уж я безалаберный. Никогда не слежу за своими игрушками.

– Довольно, – отрезал хай и подошел к окну. Выглянув наружу, он сделал жест стоящим у входа слугам. Кто-то выкрикнул приказ.

– Хешай, – произнес правитель, отворачиваясь, – я хочу, чтобы ты знал: мне известно, с какими тяготами сталкивается поэт. Я читал старинные повести. Но ты… ты должен понимать, что твой театр теней причиняет зло невинным людям. А в итоге страдает мой город. За последние дни я выслушал шесть прошений понизить налоги в качестве погашения риска. Люди боятся, что твой андат найдет способ пойти против тебя и каким-либо образом испортит хлопок. Два крупнейших торговых дома уже посылали ко мне представителей с вопросом, что я буду делать, если андат сбежит. Как тогда мне поддерживать торговлю? И как отвечать на такие вопросы, а?

– Не знаю, – глухо и сипло ответил поэт.

– И я не знаю, – сказал хай.

На лестнице послышался топот. Маати не терпелось посмотреть, что происходит, но желание остаться и услышать следующие слова хая пересилило.

– Дальше так продолжаться не может. И если прекратить это должен я, да будет так.

Шаги застучали у самой двери, и в следующий миг в комнату ввалились двое в рабочих штанах, волоча тяжелый ящик – деревянный, окованный железом. Ящик был достаточно велик, чтобы вместить человека, но слишком низок и узок, чтобы сесть в нем или повернуться. Маати видел его изображения в книгах дая-кво, где рассказывалось о жестокости придворных судов. Носильщики поставили ящик у стены, согнулись перед хаем в позах глубокого почтения и поспешно удалились.

– Высочайший, – взволнованно начал Маати. – Вы ведь… это же…

– Угомонись, юноша, – осадил его хай, делая шаг к устройству и вытаскивая задвижку из железной опалубки. – Это не для Хешая – с ним мы дружны с давних пор. Там он будет хранить вещи, которыми редко пользуется.

Крышка ящика со звоном откинулась. Маати увидел, как Бессемянный на миг замер. Потом его совершенные губы тронула ироничная улыбка. Хешай смотрел молча.

– Но, повелитель… – голос Маати окреп, – поэт и его создание неразрывно связаны, и если вы запрете половину Хешая в пыточный ящик…

Хай резкой позой потребовал тишины, и Маати осекся. Несколько долгих мгновений властитель не сводил с него взгляда, пока Бессемянный не рассмеялся и не встал между ними. На краткий миг Маати показалось, что андат хочет защитить его от хайского гнева.

– Не забывай, мальчик мой, – произнес он, – что наш повелитель уничтожил двух своих братьев, чтобы завоевать трон. Так что о жертвах ему известно больше, чем всем нам. Если верить истории.

– Давай, – кивнул хай поэту, но Маати не заметил усилий со стороны Хешая.

Бессемянный сам шагнул в ящик и скорчился там, поджав колени. Хай закрыл крышку, опустил решетку и вставил металлический штырь для удержания засова на месте. Бледное лицо андата расчертила тень от решетки. Повернувшись к кровати, хай ждал, пока поэт не принял позу согласия с приговором.

– Нечего ему бродить попусту, – произнес правитель. – Когда нужда в нем отпадает, пусть сидит на месте. Таков мой приказ.

– Слушаю, высочайший. – Хешай лег и отвернулся, накрывшись с головой.

Хай негодующе фыркнул. В дверях он задержался.

– Поди сюда, – обратился он к Маати с позой приказа.

Юноша ответил, как надлежало, позой почтения.

– Надеюсь, из тебя выйдет лучший поэт.

Когда хай и его люди ушли, Маати еще долго стоял и дрожал. Хешай не шевельнулся и не проронил ни слова. Бессемянный в своем ящике только глазел сквозь решетку, пропустив через нее пальцы. Маати задернул над учителем полог и побрел вниз. Там уже не было никого и ничего, кроме недоеденных гостинцев да зловещей тишины.

«Ота-кво, – вдруг подумал он. – Ота-кво подскажет, что делать. Только бы он знал ответ…»

Маати взял яблоко, кусок хлеба, кувшин воды и отнес все это наверх, поэту. Потом наскоро переоделся в свежее платье и бросился прочь, в город. На полпути к бараку Оты-кво он обнаружил на щеках слезы и даже не смог вспомнить, когда заплакал.

– Итани! – рявкнул Мухатия. – Спускайся, да поживей!

Ота, задыхаясь в жаре и темноте под самой складской крышей, схватился за боковины лестницы и съехал на руках. Мухатия стоял в широком дверном проеме, впускающем свет и шум улицы. Выражение лица у надсмотрщика было кислое, но с каким-то необычным оттенком – нетерпением, может быть, или любопытством. Ота встал перед ним в позе исполненного долга.

– Тебя вызывают в Дом. Уж не знаю, чем ты им пригодишься.

– Понял, Мухатия-тя.

– Если это твоя подружка придумала, чтобы оторвать тебя от работы, я все равно узнаю.

– Ну, пока не схожу, не выясню, – заметил Ота с привычной улыбкой, а сам подумал, что никогда еще не улыбался так неискренне.

Мухатия немного смягчился и махнул Оте, выпроваживая его за дверь.

– Эй! Итани! – окликнул знакомый голос.

Каймати. Ота обернулся. Старый приятель толкал к двери склада тележку, но остановился перевести дух, подперев тяжесть коленями.

– Расскажешь потом, а?

Ота изобразил согласие и вышел. «Это только кажется, – говорил он себе, шагая по улицам, – что на меня глазеют. С какой стати целому городу замечать, что я есть, судить обо мне, обычном грузчике в целом городе себе подобных?» Но уговоры никак не меняли его настроения. Скорбный торг прошел неудачно. Лиат досталось, Маати тоже. Два дня Ота не видел ни ее, ни его. Комната Лиат в Доме Вилсинов пустовала, а у поэта было слишком людно – какое там зайти в гости. Приходилось довольствоваться слухами улиц и бань.

Андат якобы вырвался на свободу, убил мать и ребенка; ребенок на самом деле был от поэта – нет, от хая – или, что невероятней всего, от самого андата; поэт совершил самоубийство, был убит хаем или пал от руки андата; поэта сразил душевный недуг; сошла с ума мать… Домыслы растекались во всех направлениях, как кровь, пролитая в воду. Какие только не ходили легенды – даже правдивые, незаметные в общей массе, – и на каждом углу Сарайкета их плодили и множили.

Ночью Ота спал плохо и проснулся неотдохнувшим. Теперь он быстро шел по улицам, а послеполуденное солнце давило на спину так, что пот лился ручьем.

Лиат он увидел еще издали, перед Домом Вилсинов, – узнал по силуэту, прочел изможденность в ссутулившихся плечах. На ней было траурное облачение. То ли это платье, в котором она вела церемонию, или новое, по случаю свежего горя, он не знал. Заметив его, Лиат пошла навстречу. Ее глаза потухли, лицо побледнело, в губах не было ни кровинки. Она без слов упала к нему на грудь. Со стороны, конечно, это смотрелось странно – не подобало грузчику обнимать распорядительницу, прижимаясь ко лбу щекой, да еще посреди улицы. Да и сомнительное удовольствие в такую жару. Лиат же так крепко стиснула его, что он почувствовал, как тяжело она дышит.

– Что случилось, любимая?

Лиат только покачала головой. Ота погладил ее распущенные волосы и стал ждать. Наконец она, судорожно вздохнув, разжала объятия, только руку не отпустила. Да он и не стал отбирать.

– Идем ко мне, – сказала Лиат. – Там можно поговорить.

В Доме Вилсинов царило уныние. Люди спешили по делам, словно ничего не произошло, но всеобщее напряжение давало о себе знать. Лиат молча провела Оту к себе, толкнула дверь и затащила в полутьму комнаты. На кровати лежал кто-то худой и очень знакомый, в коричневом платье. При виде вошедших он сел и протер глаза.

– Ота-кво? – спросонья проговорил Маати.

– Пришел сегодня утром, тебя разыскивал, – пояснила Лиат, отпустив наконец руку Оты и сев за стол. – Похоже, он ничего не ел и не пил с самой церемонии. Я привела его сюда, дала яблоко и воды, положила спать и послала гонца к Мухатии-тя.

– Прости, – сказал Маати. – Я не знал, где тебя искать, и решил, что Лиат-тя…

– Нет, ты хорошо придумал, – уверил его Ота. – Как видишь, я здесь. Так что же случилось?

Маати потупился, за него начала Лиат. Ее тон был суров как камень и столь же безрадостно сер. Она вполголоса рассказала, как все было: как переводчик Ошай, действуя по указке андата, обманул ее, а поплатились Мадж и ее ребенок. Маати продолжил рассказ: поэт занемог, почти не ест, не пьет и лежит не вставая. А взбешенный хай запер Бессемянного в ящик.

Ота выслушивал подробность за подробностью, жалобу за жалобой, и на сердце становилось все тяжелее. Лиат прятала глаза, и захотелось побыть с ней наедине, обнять ее, а Маати мешал. «Хотя ему и уйти-то некуда, – спохватился Ота. – Нет, так правильнее всего».

Маати договорил и затих. Ота понял, что тот от него чего-то ждет. Какого-то решения.

– Значит, он сознался, – задумчиво проговорил Ота. – Бессемянный. Перед хаем.

Маати ответил утвердительной позой.

– Почему? Не мог же подумать, что сломит этим дух Хешая-кво? Что сумеет освободиться?

– Конечно мог! – отрезала Лиат.

Маати не стал спешить с утверждениями и после некоторого раздумья покачал головой.

– Бессемянный ненавидит Хешая, – сказал он. – Всему виной ошибка в поэме. Или не ошибка, а скорее неотъемлемая часть. Андат наверняка знал, как навредить Хешаю, потому и затеял скорбный торг.

– Хешаю? – вскричала Лиат. – Навредить Хешаю? А как же Мадж? Уж она-то ничем не заслужила этого горя! Ничем!

– Бессемянному это было не важно, – сказал Маати.

– И что же, Хешай его развоплотит? – спросил Ота. – План удался?

Маати изобразил позу, говорящую, что он ничего не знает и ему очень жаль.

– Он совсем плох. И я не представляю себе, как на нем скажется заточение Бессемянного…

– Да кому какое дело? – бросила Лиат. В ее тоне звучала горечь. – Какая разница, страдает Хешай или нет? Да хотя бы и страдал! Ведь следить за андатом – его работа. Если он только и делает, что пьет и шляется по веселым домам, туда ему и дорога! И судить надо его!

– Дело не в этом, милая, – сказал Ота, глядя по-прежнему на Маати.

– Нет, в этом, – стояла на своем Лиат.

– Когда поэт стареет и умирает или кончает самоубийством, андат освобождается. Если только…

– Я еще не готов, – сказал Маати. – По правде говоря, я и живу-то здесь совсем недавно. Ученик поэта должен годами состоять при учителе, прежде чем принять его бремя. И даже тогда не всякий бывает на это способен. Может, я вообще не смогу удержать.

– А ты попробуешь?

Маати ответил не сразу и еле слышно:

– Если я провалюсь, расплата будет суровой.

– А что за расплата? – спросила Лиат.

– Не знаю. Смотря чего потребует андат. Единственный способ выяснить – потерпеть неудачу. Скорее всего, платить придется своей жизнью. Но… я могу попробовать. Если больше будет некому.

– Это же безумие, – произнесла Лиат, оглядываясь на Оту в поисках поддержки. – Так нельзя! Все равно что просить человека спрыгнуть с крыши – вдруг полетит!

– Выбора не остается. Успешные воплощения случаются редко. И пробуют-то не многие. Бессемянного просто некем будет заменить, а если будет, неизвестно, насколько это поможет торговле хлопком, – объяснил Маати. Вид у него был бледный и нездоровый. – Если окажется, что некому занять место поэта, долг вынудит меня…

– Если посчастливится, до этого не дойдет, – перебил его Ота. – Может, отыщется другой поэт, более пригодный для такой задачи. Или другой андат, который сможет взять на себя роль Бессемянного, если…

– Можно связаться с даем-кво, – вмешалась Лиат. – Он наверняка найдет выход.

– Я не могу поехать, – ответил Маати. – Не бросать же Хешая-кво одного.

– Напиши ему, – предложила Лиат. – Пошли гонца.

– Справишься? – спросил Ота. – Расскажи ему обо всем: о скорбном торге, о Бессемянном, о приговоре хая. О том, чего опасаешься. И так далее.

Маати кивнул.

– Скоро? – спросил Ота.

– Могу к завтрашнему утру.

Ота зажмурился. Тяжелое предчувствие сжало внутренности, руки задрожали, словно предстояло вот-вот ударить или принять удар. Кому-то придется доставить письмо, но не Маати. Значит, поедет он. Ответ лежал перед ним как давно принятое решение.

В памяти всплыло лицо Тахи-кво, а с ним вместе – школа, те холодные, унизительные дни и ночи, пустота и жестокость, краткое, но запечатлевшееся чувство успеха. В нем снова всколыхнулась ярость, будто все это время она тихо копилась, а сейчас полезла через край. Кому-то нужно отправиться к даю-кво, и он, Ота, готов к новой встрече с ним.

– Принеси письмо сюда, в комнату Лиат. В эту пору всегда уходят корабли до Ялакета. Думаю, где-нибудь найдется свободная койка.

– Никуда ты не поплывешь! – отрезала Лиат. – Нельзя. У тебя договор…

Ота открыл дверь и отошел в сторону, провожая Маати позой признательности и обещания.

– Ты уверен? – спросил Маати.

Ота кивнул и отвернулся.

Они с Лиат остались наедине. Комната снова погрузилась в полумрак.

– Тебе нельзя плыть, – повторила Лиат. – Ты нужен мне здесь. Кто-то должен меня поддержать. В том, что случилось с Мадж, с ее ребенком… виновата я. Я это допустила.

Он склонился к ней, погладил по шелковистой щеке. Она взяла его руку в ладони и прижала к груди.

– Я должен. Не только ради Маати. Там осталось мое прошлое. Так будет правильно.

– Она постоянно плачет. Со слезами ложится, со слезами встает. Я ходила ее навестить, когда меня выпустили. Она первая, к кому я пошла. Только увидела ее и сразу вспомнила, какая она была раньше… Я-то думала, она черствая. Думала, ей все равно. Ничего не замечала.

Ота опустился на колени, обвил ее руками.

– Ты ведь отправишься… – прошептала Лиат, – не из-за меня, да? Не потому, что хочешь от меня отделаться?

Ота сел, и голова Лиат легла ему на плечо. Его ум работал где-то на подмысленном уровне: просчитывал, что нужно предпринять и в какой последовательности. Ота погладил Лиат по волосам – гладким, как вода.

– Конечно нет, любимая.

– Однажды ты станешь великим человеком. Я знаю. А я просто дурочка, которая не может отличить чудовищ вроде Ошая от… Боги!.. Ведь я даже ничего не заподозрила. Как слепая была…

Она сидела, сотрясаясь от рыданий, а он покачивал и тихо утешал ее, положив подбородок ей на макушку. Лиат пахла мускусом и слезами. Ота держал ее в объятиях, пока она не утихла, пока у него не заныли руки. Ее голова потяжелела, дыхание стало ровным, как у спящей.

– Ты совсем вымоталась, любимая, – сказал он. – Ложись в постель. Нужно поспать.

– Нет, – отозвалась она. – Нет, побудь со мной! Не уходи.

Ота мягко поднял ее и перенес на кровать, а сам сел рядом. Рука Лиат обвила его плечо, как лоза – колонну.

– Три недели до Ялакета, – произнес он, – еще недели две вверх по реке и день-другой пешком. Обратно быстрее, потому что вниз по течению. До зимы обернусь.

В тусклом свете из-за ставен и двери он смотрел ей в глаза, затуманенные горем и усталостью. Ее лицо стало безмятежным, полусонным.

– Тебе не терпится поехать, – сказала она. – Я вижу, ты этого хочешь.

И это, конечно, было правдой. Ота прижал к ее губам ладонь, закрыл их. Потом – к глазам. Не готов он это обсуждать. По крайней мере, с ней.

Он поцеловал Лиат в лоб и дождался, когда она заснет, после чего тихонько открыл дверь и вышел на свет.

11

Амат вскочила посреди ночи. Ей снилось, будто Ови Ниит колотит ногами в дверь, и, даже вынырнув из темной пучины кошмара, она далеко не сразу сообразила, что никакого грохота не было. Мало-помалу испуг прошел, сердце успокоилось, и Амат снова легла. Сетка полога над ней отливала медью в свечном сиянии; когда в открытые окна прокрался холодный голубой свет зари, медный оттенок поблек. Ставни покачивались на ветерке, пахнущем морем.

Письменный стол был завален бумагами. Бруски туши, стертые от долгого употребления, улеглись столбиком на верхней ступени лестницы, дожидаясь, когда их унесут. За время отлучки Амат дела Дома пошли наперекосяк. Она до поздней ночи просматривала списки и счета, убеждая себя в том, что заботится о делах Дома, как раньше, что последние события не отравили ее преданность.

Амат вздохнула, села и откинула полог. После возвращения жизнь казалась однообразной – постоянные ночные кошмары, унылая работа, встречи, совещания до заката. Однажды Марчат, обратив внимание на ее загнанный вид, предложил ей отправиться на отдых в Чабури-Тан, когда сезон закончится. За счет Дома, добавил он. Амат то и дело позволяла себе помечтать о том, как уедет подальше от Сарайкета, от набережной, от своего письменного стола и каморки у Ниита, но всякий раз печалилась, зная, что отдохнуть не суждено. Хотя было бы здорово.

Она поднялась с постели, надела чистое платье и вышла на улицу. Дошагала до прилавка на углу, где девчонка из предместья продавала свежие ягоды, завернутые в хрустящие сладкие лепешки. Хватит, чтобы продержаться до обеда. Амат съела их по дороге домой, мысленно составляя список дел на день. Было трудно сосредоточиться. Дать уму отдых, ничем его не занимать оказалось куда проще.

Отрезок жизни со дня скорбного торга прошел словно в бреду. Время текло неделя за неделей, а она не ощущала его, не могла прийти в себя, работала безо всякой охоты. Что-то в ней сломалось, и притворяться, будто все идет на лад, было бесполезно. В глубине души она знала, что так случится, и незаметно для себя начала строить планы.

Незнакомец, что ждал ее у дверей, носил желтое с серебром – цвета Дома Тиянов. Он был совсем юн – лет шестнадцати или семнадцати. Как Лиат. Стало быть, ученик, но ученик одной из ключевых фигур Дома. Это могло означать лишь одно.

Амат мысленно отодвинула список дел и запихнула в рот последний кусочек лепешки в ягодном соку. Юноша, увидев ее, мгновенно принял позу почтения к уважаемому человеку старше себя. Амат ответила сообразно.

– Кяан-тя, – начал посланник, – я прибыл к вам по поручению Аннана Тияна…

– Ну еще бы, – отозвалась она, отпирая дверь. – Заходи. Списки с тобой?

Он замялся на пороге, но лишь на миг. Амат медленно пошла вверх по лестнице. С тех пор как она вернулась в этот дом, к бальзаму и собственной постели, ноге стало гораздо лучше. У умывальника она задержалась, чтобы смыть с пальцев пятна от ягод. Потом прошла к письменному столу, повернулась и села. Мальчик стоял перед ней, уже вынув что-то из рукава – письмо, которое она посылала его хозяину. Амат протянула руку, и он отдал бумагу.

Напротив ее предложения стояла подпись. Амат улыбнулась и спрятала письмо в рукав: это пойдет к ее собственным документам, не для Дома Вилсинов. Шкатулка лежала на столе, под кипой договоров. Амат вытащила ее оттуда. Ларчик темного дерева, обитый железом, был полон каменьев и полос серебра. Она вручила его юноше.

– Мой господин… – начал тот. – Понимаете, Амат-тя, я должен спросить…

– Аннан хочет знать, почему я оставляю шкатулку у него, – подхватила Амат, – и просил тебя ненавязчиво это выведать.

Мальчик отчаянно покраснел. Амат махнула рукой, избавляя его от необходимости отвечать:

– Грубовато с его стороны, хотя я поступила бы так же. Можешь передать ему, что я всегда следовала имперскому предписанию хранить подобные вещи у верных друзей. Один из них – тот, кто всегда шел мне навстречу, – сейчас отбывает из города, вот и пришлось подыскивать нового хранителя. Разумеется, услуга за услугу, если таковая понадобится. Да, к бедной островитянке это не имеет никакого отношения.

Конечно, здесь Амат лукавила, но иначе было нельзя. Она уже отправила три похожие шкатулки кое-кому из горожан, которые могли бы поддержать ее при неудачном стечении обстоятельств. Их согласие имело цену ровно до тех пор, пока они были честны с ней. Конечно, без мелких хищений не обойдется: где-то, несмотря на замок, исчезнут две-три серебряные полоски, где-то вместо крупного камня будет лежать другой, поплоше и подешевле. Впрочем, все четыре ларца вряд ли опустеют, а больше беспокоиться не о чем.

Посыльный изобразил признательность и удалился по лестнице. Амат поняла, чему научил ее Сарайкет через Ови Ниита. Теперь судьба не застанет ее врасплох, без денег. На эту мысль ее навела практика великих родов Империи в эпоху упадка. Аннан, конечно, не поверит, что Мадж и скорбный торг ни при чем, но поймет по ее ответу, что болтать на сей счет не стоит. Иного и не требуется.

Следующие полторы ладони она листала договоры, делая пометки сразу в двух экземплярах – для себя и для Вилсина. Сезон подходил к концу, и менять что-либо в формулировках было поздновато. Однако к каждому договору прилагались два-три письма с уточнениями сроков или поправками в терминах и определениях, а такие мелочи, если их не выверять, способны погубить любую контору.

Амат прошла их все по порядку, проверила точность переводов на гальтский и хайятский, отметила нестыковки и места, которые можно было понять двояко. Она занималась этим долгие годы, но сейчас работала машинально и без малейшей радости.

Дойдя до последней страницы, Амат проверила, высохла ли тушь, скатала разные комплекты документов в трубки, перевязала ленточками и упрятала в легкий кошель: в рукаве они уже не помещались. Потом взяла трость и вышла в город, направляясь на север, к Дому Вилсинов. Прочь от Веселого квартала.

Когда она прибыла на просторное Вилсиново подворье, следователи утхайема были уже там. Слуги в тонких шелках толпились перед фонтаном, судачили и поглядывали на улицу из-за бронзового гальтского Древа. Амат при виде их смешалась. На нее вдруг напал необъяснимый страх. Она загнала его в глубину души, как в последнее время поступала со всеми своими чувствами, и направилась мимо незнакомцев в приемные покои Марчата.

Перед тяжелой двустворчатой дверью сидел крысомордый лизоблюд-управляющий, Эпани Дору. При виде Амат он поднялся в позе приветствия – уважительной ровно настолько, чтобы создать впечатление искренности.

– Вилсин-тя пожелал увидеть документы, – сообщила Амат, принимая ответную позу.

– У него сейчас люди из суда, – произнес Эпани извиняющимся тоном.

Амат посмотрела на запертые двери и вздохнула. Потом жестом спросила, долго ли еще. Эпани ответил расплывчато, с намеком, что увидеть начальника до заката вряд ли удастся.

– Что ж, это может и подождать, – сказала Амат. – Стало быть, из-за скорбного торга? Поэтому на него наседают?

– Полагаю, да, Амат-тя, – ответил Эпани. – Как я понял из разговора со слугами, хай хочет поскорее распутать и забыть это дело. К нему уже ходатайствовали о понижении ставок.

Амат щелкнула языком и покачала головой.

– Да, со скорбным торгом хлопот не оберешься, – сказала она. – Жаль, что Вилсин-тя вообще с ним связался.

Эпани принял позу согласия и печали, но Амат на миг почудилось в ней нечто большее. Быть может, он знает? Неужели Марчат посвятил его в то, что утаил от нее? Взял его в сообщники? Амат оформила эту мысль и убрала из головы прочь, словно спрятала в рукав, после чего сложила руки в вопросительном жесте.

– А что Лиат?

– В писчей, кажется, – ответил Эпани. – Утхайем ее не вызывал.

Амат промолчала. Писчая комната не самое лучшее место для ученицы распорядителя. Подшивать документы для архива, переписывать, сверять числа за низким каменным столом больше подобает писцу, который только-только поступил на службу. Амат прошла по коридору туда, где в застоявшемся, спертом воздухе витал запах дешевого лампового масла.

Лиат сидела одна, сгорбившись над столом. Амат постояла на пороге, изучая ее круглое лицо, которое уже не сияло юностью, как прежде. Амат вдруг ясно увидела, кем Лиат станет, когда ее красота поблекнет, – обычной женщиной, даже не миловидной, – и ей сделалось нестерпимо жаль девушку. Распорядительница шагнула вперед.

– Амат-тя. – Лиат увидела ее и приняла позу извинения. – Я не знала, что вы меня ищете! Иначе бы…

– Я сама не знала, – ответила Амат. – Так что не вини себя. Ты над чем-то работаешь?

– Переписываю отчеты о поставках из Западных земель. Для архива.

Амат присмотрелась. Почерк у Лиат был аккуратный, разборчивый. Она вспомнила, как сама совсем недавно сидела в душном кабинете над такими же колонками цифр. Ее улыбка стала напряженнее.

– Это Вилсин-тя тебе приказал? – спросила она.

– Нет. Никто не приказывал. Просто все дела кончились, вот и решила принести пользу. Не хочется бездельничать в эти дни. Как будто…

– Оставь, – сказала Амат, притворяясь, что смотрит на цифры. – Ты тут ни при чем.

Лиат обозначила вопрос. Амат вернула ей переписанные страницы.

– Ты все сделала правильно.

– Вы слишком добры.

– Нет. Вряд ли. Просто ты ничем не могла этому помешать, Лиат. Тебя подставили. Как и ту женщину. Как и поэта с хаем.

– И Вилсина-тя, – добавила Лиат.

«Его, скорее, загнали в угол», – подумала Амат, но промолчала. Лиат робко улыбнулась и приняла позу благодарности.

– Когда слышишь это, становится легче, – сказала она. – Итани меня подбадривал, пока был здесь, но ему не всякий раз поверишь. А теперь он уехал и…

– Уехал?

– На север, – добавила Лиат испуганно, словно проболталась. – Повидать сестру. И… и я уже по нему скучаю.

– Немудрено – он же твой друг сердца, – мягко поддразнила Амат.

Однако тревога и страх во взгляде Лиат лишь усилились. Амат набрала воздуха и положила руку ей на плечо:

– Идем. Мне нужна твоя помощь. Только куда-нибудь, где попрохладнее, хорошо?

Амат отвела ее в приемную в северной части строения, где окна выходили на теневую сторону, и изложила ей суть заданий. Сначала не хотела слишком нагружать помощницу, но теперь, видя ее состояние, добавила три-четыре мелких поручения, которые намеревалась отложить на потом. Лиат нужно отвлечься. Конечно, работа – слабое утешение, но все лучше, чем никакого.

Лиат слушала жадно, ловя каждое слово. Амат нехотя закончила список.

– Прежде чем начнешь, проводи меня к пострадавшей, – сказала она.

Лиат застыла, но ответила позой согласия.

– Мне нужно с ней поговорить, – добавила Амат, понимая, как нелепо это звучит.

На миг ей захотелось рассказать все с начала до конца, облегчить бремя Лиат, если только от правды ей станет легче. Однако Амат переборола себя, замела сострадание в угол вместе со страхом, злостью и печалью.

Лиат отвела ее в уединенную часть особняка, по соседству с покоями Вилсина. Амат знала эти комнаты: узорчатый паркет, гальтские гобелены, оконные решетки резной кости… Здесь Марчат Вилсин селил самых почетных гостей. Вряд ли Мадж ночевала тут перед преступной церемонией. Должно быть, Марчата все-таки грызет совесть, раз теперь женщину поселили сюда.

Мадж лежала на широком подоконнике, поджав ноги. Бледные пальцы цеплялись за решетку, удивительно светлые пряди волос, похожих на грязное золото, струились по плечам вниз, не доставая до пола. Она казалась притихшей. Амат постояла возле нее, следя за каждым вдохом и выдохом – размеренными, но не как во сне.

– Я могу подождать здесь, если хотите, – сказала Лиат. – Ей вроде бы лучше, когда ее окружают знакомые лица.

– Нет, – ответила Амат.

Островитянка пошевелилась, услышав голос. Светлые глаза оглядели ее без тени любопытства.

– Нет, Лиат-кя. На сегодня я тебя достаточно нагрузила, а здесь и сама справлюсь.

Лиат послушно поклонилась и вышла, закрыв за собой дверь. Амат придвинула к подоконнику плетеное кресло. Мадж за ней наблюдала. Как только Амат устроилась, скрипнув креслом, островитянка заговорила.

– Вы ее обижаете, – произнесла она на певучем ниппуанском наречии. – Вы ведь отослали ее прочь, верно?

– Верно, – ответила Амат. – Но я пришла поговорить с тобой, а не с ней.

– Я уже рассказала все, что знаю. Раз сто, наверное. И больше не стану.

– Я пришла не выслушать тебя, а рассказать свое.

На бледных пухлых губах медленно возникла усмешка. Белесые брови приподнялись.

– Вы скажете, как спасти моего ребенка?

– Нет.

Мадж пожала плечами, давая понять: «А кроме этого, ничто не стоит внимания».

– Вилсин-тя хочет отправить тебя в Ниппу, – сказала Амат. – Думаю, на неделе все будет готово.

Мадж кивнула. Ее взгляд смягчился. Амат знала: она уже представляет себя дома, словно ничего не случилось. Неловко, даже жестоко было продолжать.

– Я не хочу, чтобы ты уплыла, – произнесла Амат. – Хочу, чтобы ты еще побыла здесь, в Сарайкете.

Мадж сузила глаза и приподнялась, заглядывая Амат в лицо с откровенным недоверием.

– То, что произошло, касается не только тебя, – сказала Амат. – Мой город, его благополучие под угрозой, и не только из-за андата и Ошая. Нелегко будет втолковать это остальным, и если ты уплывешь… если уплывешь, я вряд ли сумею.

– Что сумеете?

– Доказать хаю, что преступников было больше, чем он думает.

– Вам за это платят?

– Нет.

– Тогда зачем?..

Амат глубоко вздохнула и уверенно посмотрела Мадж в глаза:

– Потому что так будет правильно.

Она впервые озвучила эти слова и словно сбросила груз с души. С тех пор как бежала от Ови Ниита, в ней жили две женщины: распорядительница гальтского Дома и другая, которая предвидела этот разговор и все его последствия. А теперь они снова стали одной. Амат обхватила пальцами колено и улыбнулась чуть печально:

– То, что случилось, ужасно. Городу нанесли удар. Моему городу! И мой Дом к этому причастен, а значит, и я тоже. Выгоды мне никакой не будет, Мадж, зато потерять можно много. И все равно я не отступлюсь – с тобой или без тебя.

– Моего ребенка этим не вернешь.

– Не вернешь.

– Но я смогу отомстить?

– Да. Если я добьюсь своего.

– А что он сделает, ваш хай? Если вы победите.

– Не знаю, – ответила Амат. – То, что сочтет правильным. Может, взыщет плату с Дома Вилсинов. Или спалит дотла. Или вышлет Вилсина-тя прочь из города.

– Или казнит его?

– Или казнит. Еще он может натравить Бессемянного на Дом Вилсинов, на Высокий Совет Гальта или на весь Гальт сразу. Не знаю. Не мне решать. Все, что я могу, – это просить у хая справедливого суда и надеяться на его мудрость в дальнейшем.

Мадж отвернулась к окну. Ее бледные пальцы перебирали узор решетки, поглаживали ее изгибы, словно касаясь любимого лица. Амат сглотнула ком в горле. Где-то дважды прокричала птица, помолчала и запела снова.

– Мне пора, – сказала Амат.

Мадж не обернулась. Амат встала – кресло охнуло и заскрипело – и взяла трость.

– Когда я попрошу, ты придешь?

Молчание тянулось вечно. Амат хотелось его нарушить, хотелось убеждать и даже умолять, но опыт ведения переговоров подсказывал: жди. Молчание требует ответа красноречивее любых слов. Когда Мадж заговорила, ее голос был тверд:

– Я приду.

Сарайкет таял. Широкое жерло бухты сжималось, причалы, где десятеро могли пройти плечом к плечу, казались не толще палочек на воде.

Ота стоял на корме. Его подбрасывало качкой, в лицо летели соленые, пахнущие морем брызги, но все внимание поглотил исчезающий позади город. Сейчас можно было охватить его весь одним взглядом: хайский дворец в сизой дымке на вершине северного склона; высокие белые коробки складов, крытые тяжелой серой и красной черепицей; мирное, благообразное утреннее лицо Веселого квартала; рыбаков, сидящих на сваях в полосе прибоя.

Корабль увлекало на восток – мимо речного устья, огромного и илистого, мимо тростниковых полей. И вот, после полуладони хода с ветром в широких парусах, судно обогнуло мыс, и Сарайкет пропал из вида. Ота оперся подбородком на смолистый планшир.

Все остались там – Лиат и Маати, Кират и Тууй, Эпани, которого все за глаза называли Сверчком. Улицы, где Ото таскал тюки хлопка и бочонки с краской, чайные, где пел и выпивал, садик, где впервые поцеловал Лиат, а она – его, о чем он прежде мог только мечтать. Огнедержец, который за медяки разрешал им с друзьями жарить голубей в своей печи. Ота вспомнил, как впервые приехал туда, каким незнакомым и пугающим все казалось. Будто целая жизнь пролетела с тех пор.

А впереди лежало далекое прошлое. Он никогда не бывал в селении дая-кво, ни разу не видел знаменитых библиотек, не слышал песен, которых нигде больше не пели. Там он мог стать тем, кем не стал. Кем, быть может, хотел его видеть отец. Кем он мог однажды вернуться в Мати и увидеть, какие из его воспоминаний были правдивы. Если бы он знал, когда бросал школу, что потеряет…

– Вот ведь гадость, – произнес чей-то голос.

Ота вскинул голову. Рядом стоял незнакомец в темно-зеленых одеждах. Борода с проседью скрывала моложавое, свежее лицо, ясные черные глаза смотрели чуть насмешливо, но вполне дружелюбно.

– О чем вы?

– О первых трех-четырех днях на борту, – отозвался бородач. – Пока желудок привыкает к качке. У меня есть на этот случай дегтярные пилюли, но они еще ни разу не помогли. Хотя тебя это вроде не касается?

– Не очень, – согласился Ота, по обыкновению улыбаясь.

– Везет! Меня зовут Орай Ваухетер, – назвался незнакомец. – Посыльный Дома Сиянти, в настоящий момент направлен из Чабури-Тана в Мати. Путешествие то еще, дольше некуда. А после – представь – меня хотят приткнуть в караван на север, чтобы успеть до первых снегов. А ты? По-моему, мы раньше не встречались. А я думал, всех знаю…

– Итани Нойгу, – представился Ота, по привычке солгав. – Еду в Ялакет повидать сестру.

– А сам из Сарайкета?

Ота ответил позой подтверждения.

– Слышал, нелегкие времена у вас настают. Может, самое время убраться.

– Да нет, я вернусь. Просто на малыша посмотрю, и назад – отрабатывать кабалу.

– А как же девчонка?

– Какая девчонка?

– Та, о которой ты думал, пока я не подошел.

Ота засмеялся и принял вопросительную позу.

– А как вы узнали, что я о ней думал?

Орай перегнулся через перила и посмотрел вниз. Несмотря на улыбчивый вид, цвет лица у него отдавал зеленью.

– Когда человек впервые выбирает дорогу вместо девушки, в нем поселяется особая грусть. Время лечит ее, но не до конца.

– Очень поэтично, – проговорил Ота и сменил тему. – Значит, плывете в Мати?

– Да. В зимние города. Даже смешно. Сейчас жду не дождусь, когда попаду туда: сплошная твердь, тебя не болтает, как пробку в корыте. А прибуду, пожалею, что сошел с корабля. Здесь хоть моча не замерзает на лету! Ты бывал на севере?

– Нет, – ответил Ота. – Я почти всю жизнь прожил в Сарайкете. А каково там?

– Холодно, – произнес новый знакомый. – Адски. Хотя красиво по-своему – на суровый лад. Шахты – вот чем они живут. Рудники да кузницы. А еще каменоломни, благодаря которым строятся их города. Боги, города, подобного Мати, во всем свете не сыщешь! Одни башни… О них-то ты слышал?

– Как-то мельком, – отозвался Ота.

– Я побывал на самом верху. Той, что покрупнее. Она как гора. Глядишь с нее – и на сотни миль вокруг всё как на ладони. Посмотришь вниз… Честное слово, туда птицы не долетают. Кажется, еще кирпич-другой – и можно облака потрогать.

За бортом плескалась вода, над головой кричали чайки, но Ота их не слышал. На миг он перенесся на вершину башни. Слева разгорался рассвет, розовый, золотой и бледно-лазоревый, как яйцо малиновки. Справа все по-прежнему покрывала мгла. А перед ним высились заснеженные горы – обнаженные кости земли среди темного камня. Что-то витало в воздухе – аромат мускуса, что-то женское. Трудно было сказать, что это – сон наяву, воспоминание о детстве или то и другое, – но Оту долго не отпускала какая-то щемящая грусть.

– Наверное, это очень красиво, – сказал он.

– А я вот помчался вниз со всех ног! – Рассказчик поежился, несмотря на жару. – На такой высоте даже камни качаются.

– Хорошо бы там побывать.

– Тебе понравится. Ты похож на северянина.

– Мне говорили. – Ота улыбнулся, несмотря на печаль. – Не знаю, понравится ли. Я немало лет провел на юге. Наверное, уже прижился.

– Да, нелегко это, – произнес его попутчик, принимая позу согласия. – Видно, поэтому я без конца путешествую, хотя и не приспособлен для этого. Когда я в одном краю, непременно вспоминаю другой. Попадаю в Удун – думаю о похлебке из черного краба, что подают в Чабури-Тане. В Сарайкете на ум приходят утанийские дожди. Взять бы все это разом – лучшее, что есть в каждом городе, – и поместить в одно место, вот был бы рай! Но нельзя, и потому мое дело пропащее. Когда-нибудь я слишком состарюсь для таких поездок, придется осесть где-нибудь. И тогда, боюсь, мысль о том, что я больше не увижу других городов, меня доконает.

На мгновение оба замолкли. Потом задумчивость посыльного куда-то исчезла, и он пристально посмотрел на Оту:

– Занятный ты малый, Итани Нойгу. Я думал, развеюсь, поговорю с молодым человеком о первом путешествии, а закончил своим последним. Ты всегда так действуешь на людей?

Ота улыбнулся и принял легкомысленную позу извинения, но, заметив серьезный взгляд собеседника, перестал улыбаться и уронил руки. Тем временем захлопали паруса, и человек на корме низкого, как баржа, судна что-то прокричал.

– Да, – ответил Ота, сам себе удивляясь. – Только мало кто замечает.

– Стало быть, островитянка ушла, – сказала Амат. – Ну и пусть. Ты ведь все равно собирался ее отослать.

Марчат Вилсин поерзал; мелкие волны отразились от мозаики бассейна. Амат смаковала чай с мнимым безразличием.

– Мы собирались отправить ее домой. Обо всем условились. Зачем она ушла? – спросил он больше у воды или у самого себя, нежели у распорядительницы.

Амат поставила чашку на плавающий поднос и сделала вопросительный жест, который, учитывая прежде сказанное, выглядел саркастически.

– Дай-ка подумать, Вилсин-тя. Девушку обманули, использовали, унизили. Девушку, которая по наивности поверила в сказки о красивой любви и могущественном любимом, отвели на бойню, заставили пожертвовать самым дорогим. И с чего бы ей расхотелось возвращаться к своему народу? Там ее, конечно, не будут считать наивной дурочкой. Равно как при дворе или среди утхайемцев. О ней, знаешь ли, уже анекдоты ходят. На набережной. Грузчики и прислуга в чайных сочиняют на потеху друг другу. Хочешь послушать?

– Нет! – выпалил Марчат и хлопнул по воде. – Не хочу. С самого начала не хотел, чтобы так вышло, но раз началось, избавь меня от подробностей.

– Ей стыдно, Марчат. Она ушла от стыда.

– Не вижу причины стыдиться, – проговорил Марчат, оправдывая себя и, как ни печально, Мадж. – Она не сделала ничего плохого.

Амат оставила позу и опустила руки под воду. Вилсин что-то беззвучно лопотал, не решаясь возобновить разговор. Амат выжидала.

Прошлой ночью она вывела Мадж из города и поселила в рыбацкой деревушке на западе. «Тихий домик за городом, – думала Амат, – вполне сгодится, пока я не подготовлю другое пристанище. Надеюсь, больше недели для этого не потребуется». В последние дни ее планы разнились с планами Дома Вилсинов. Еще немного, и их с Марчатом пути разойдутся. И что самое неприятное, он ни о чем не догадывался. Дом Вилсинов избавил ее от жизни на грани, Марчат, ее работодатель и старый друг, выделил из простых писцов и чиновников, продвигал по службе… Вот и сейчас они сидели, как встарь, в привычном месте, но каждый миг приближал их к расставанию.

Амат неожиданно для себя наклонилась и положила руку ему на плечо. Вилсин поднял голову и вяло улыбнулся.

– Зато все кончено, – произнес он. – Все уже кончено.

В последнее время он часто твердил это, словно заклинание. Видимо, все же знал: до конца еще далеко. Он взял Амат за руку и поцеловал. Усы царапнули нежную от купания кожу. Амат мягко высвободилась. Боги, да он покраснел! Амат разом захотелось заплакать, вскочить и уйти, заорать на него так, чтобы плитка полопалась: «И ты еще пытаешься меня разжалобить? После всего, что натворил?!»

– Вилсин-тя, – сказала она вслух, – расписание торговых рейсов.

– Да-да, – отозвался он. – Расписание. Надо его обсудить.

И они принялись разбирать будничные вопросы. Небольшой пожар на одном из ткацких складов грозит недостачей в три тысячи футов пряжи, и к отправке корабля в Бакту они уже не успеют. Можно задержать отплытие, тем более что причины позволяют, но ненадолго: сезон подходит к концу. А тут обнаружилась новая напасть: в одном из складов особо стойкая плесень сгубила два рулона шелка, и необходимо с ней разобраться, прежде чем использовать помещение снова.

Амат описала варианты, изложила свои мысли, ответила на вопросы Вилсина и выслушала его решения. В общей части бани мужской голос затянул песню, которую подхватили два других, менее стройных. Теплый ветерок, залетавший сквозь кедровые ставни, вызывал рябь на воде. Амат с болезненной дотошностью отмечала каждую мелочь – румянец на бледной коже Марчата, трещинку на краю лакового подноса, горьковатый привкус передержанного чая. «Как белка, – подумала она, – что собирает запасы на зиму».

– Амат… – окликнул Вилсин, когда она, покончив с делами, собралась уходить.

Тон насторожил ее, и она снова опустилась в воду.

– Я давно хотел… Мы с тобой уже столько лет работаем вместе, что и упомнить страшно. Ты всегда… была образцовым распорядителем. Но при этом мы были друзьями. Я всегда держал тебя на самом лучшем счету. Ох, снова не то говорю. На лучшем счету?.. Боги! Все не то…

Он поднял из воды руки – кончики пальцев сморщились, как изюмины, – и изобразил нечто расплывчатое. Его лицо было напряженным и розовым от смущения. Амат недоуменно нахмурилась, и тут на нее стремительно, как тошнота, накатило понимание. Он хочет признаться в любви!

Амат уронила голову, закрыв лоб ладонью и боясь поднять глаза. Ее тихо трясло от странного смеха – смеси веселья и ужаса. Чего только она не насмотрелась, с каким только злом не столкнулась, через что не прошла – а это застало ее врасплох. Марчат Вилсин решил, что влюблен в нее. Вот почему он пошел против Ошая. Вот почему она до сих пор жива. Какая нелепость!

– Прости, – произнес он. – Зря я начал… Забудь. Я не… Только послушай: мямлю, как школьник у доски. Дело вот в чем, Амат. Я не хотел в это влезать. Последние дни ты от меня как-то отстранилась, и я боюсь, что мы с тобой… что мы потеряем нечто, что нас связывает… Нечто…

С этим надо было кончать.

– Вилсин-тя, – произнесла Амат и заставила себя официально изобразить уважение к вышестоящему, – я думаю, не стоит так торопиться. Раны… слишком свежи. Может быть, отложим этот разговор?

Марчат ответил позой согласия, в которой читалось не меньшее, чем у нее, облегчение. Она дала понять, что уходит; он жестом попрощался. Амат поднялась и, не оборачиваясь, вышла. В раздевалке надела платье, умыла лицо и постояла у края гранитного бассейна, вцепившись пальцами в бортик, пока не успокоилась. Затем, медленно выдохнув, собралась с мыслями, взяла трость и уверенно направилась к выходу, словно мир был цельным и правильным, а ее путь по нему – легок и прям.

Она побрела к Дому, благо нога почти не беспокоила. Там раздала приказы, какие оставалось раздать, сделала все приготовления, обговоренные с Вилсином. Лиат, слава богам, не было. У Амат и без того выдался день не из легких, чтобы еще взваливать на себя ученицыны горести. И конечно, оставалось еще решить, брать ли девушку с собой в новую жизнь, простившись со старой.

Сделав последнюю запись в конторской книге, Амат почистила тряпицей перо, положила бумагу поверх полустертого бруска туши и отправилась на юг, к морю, но не в сторону своего жилища. Она шла мимо прилавков и кораблей, минуя водовозов, огнедержцев и торговцев маринованной свининой с тмином и имбирем. Добравшись до широкого перекрестка Нантани, задержалась перед бронзовым колоссом – статуей последнего императора, устремившей взгляд в море. Лицо изваяния было спокойным и, как ей показалось, удрученным. В свое время Сиан Сё наблюдал падение Империи, был свидетелем разрушительной войны между верховными советниками за власть над поэтами и андатами. «Как, должно быть, печально, – подумала Амат, – стольким обладать и ничего не сберечь». Впервые в жизни этот привычный образ человека, умершего восемь поколений назад, вызвал у нее нечто большее, нежели благоговение или любопытство. Она подошла к основанию статуи и положила ладонь на раскаленную солнцем, почти нестерпимо горячую бронзу ноги. Когда отвернулась, печали не убыло, но на сердце полегчало. Некое чувство сродства с тем, кто когда-то, подобно ей, старался спасти свой мир, придало Амат бодрости. Она двинулась навстречу реке, приближаясь к худшей части города. Ее города.

Искомая чайная, похоже, знавала лучшие времена – ставни облупились, штукатурка хранила наспех заделанные следы ударов, – но стояла крепко, и, несмотря на неприглядный вид, запустением в ней не пахло.

Из окна высунулся тип с синими глазами и рыжей шевелюрой западника и притворился, что смотрит в сторону. Амат приподняла бровь и вошла через синюю дверь в полумрак. Ее с порога обдало смесью запахов жареной баранины, западного пива и дешевого табака. Пол из камня был гладок и чисто выметен, а немногочисленные посетители почти не обратили на нее внимания. Собаки под столами зашевелились было, но тут же отползли назад. Амат огляделась, стараясь всем своим видом излучать уверенность и нетерпение. Спустя некоторое время к ней, вытирая руки о платье, подошла темноволосая девушка и изобразила приветствие. Амат ответила сообразно.

– У нас есть свободные столики, – начала девушка. – Или желаете снять комнату? Отсюда хороший вид на реку и…

– Я пришла ради человека по имени Ториш Вайт, – прервала Амат. – Мне сказали, он будет ждать здесь.

Девушка без заминки согнулась в позе понимания и провела ее коротким коридором к открытой двери. Амат благодарственно сложила руки и переступила порог.

Ториш Вайт оказался здоровяком с густыми, медового цвета волосами и грубым шрамом на подбородке. Он даже не поднялся, когда она вошла, только окинул пытливым, слегка насмешливым взглядом. Амат приняла позу готовности к переговорам.

– Нет, – произнес громила на языке Запада. – Если хочешь со мной говорить, говори словами.

Амат опустила руки и села. Ториш Вайт откинулся на спинку кресла и скрестил на груди руки. Нож у него на поясе был с ее предплечье. У Амат перехватило дыхание от страха. Тот, кто сидел напротив, был могуч, жесток и склонен к насилию. Что ж, за этим она сюда и пришла.

– Я слышала, у вас можно нанять людей, – начала Амат.

– Верно, – согласился он.

– Мне нужна дюжина.

– Для чего?

– Этого я пока не скажу.

– Тогда до свидания.

– Я могу заплатить…

– Мне плевать, что вы можете. Люди мои, и я не пошлю их, пока не узнаю куда и на что. Не скажете – разговор окончен.

Он отвернулся, теряя к ней интерес. Амат тряхнула головой, отгоняя досаду. «Сейчас надо думать, а не кипятиться». Перед ней сидел такой же делец, даром что торговал насилием. Выбалтывать тайны клиента ему невыгодно: репутация пострадает.

– Я собираюсь порвать со своим Домом. – Странно было услышать из собственных уст то, что так долго скрывалось. – И затеять одно предприятие, которое будет неугодно моему прежнему работодателю. Для успеха мне нужен источник постоянного и крупного дохода.

Ториш Вайт подался вперед и положил руки на колени. Теперь он смотрел на нее с любопытством. Клюнул.

– И как же вы собираетесь это устроить?

– Есть один человек, его зовут Ови Ниит. Держит дом утех в Веселом квартале. Так вот, я хочу этот дом отобрать.

12

Маати проснулся от стука дождя по ставням. Свет, пробивавшийся в щели, был смягчен тучами, и трудно было судить о времени дня. Ночная свеча превратилась в оплывший огарок. Маати отвел сетку, вздрогнул и встал. За окном город словно исчез, растворился в сером тумане. Даже очертания дворца еле угадывались. На глади пруда танцевали капли, а у влажных глянцевито-зеленых листьев ближайших деревьев вдоль жилок появился красноватый оттенок. В лицо бил холодный дождь. В Сарайкете наступала осень.

С тех пор как уехал Ота – почти две недели назад, – дни стали похожи один на другой. По утрам Маати вставал и отправлялся к Хешаю-кво. Иногда поэт даже перебрасывался с ним тремя-четырьмя фразами. В остальное время они просто сидели рядом на кровати под недобрым прищуром андата, запертого в пыточном ящике. Маати уговаривал поэта есть то, что приносили слуги с дворцовых кухонь: фруктовые сласти, липкие от сиропа, густые хлебные пудинги, простой сыр и яблоки. Каждое утро Хешай-кво снисходил до куска-другого пищи и запивал ее чаем, после чего, кряхтя, поворачивался к Маати спиной. Бессемянный неизменно молчал, но Маати даже затылком чувствовал его тяжелый взгляд.

После обеда Маати отправлялся гулять по садам или читал, а на закате повторял утренний обряд кормления; впрочем, ужин вдохновлял поэта не больше завтрака. Потом, оставив ему ночную свечу, Маати отправлялся к себе, зажигал еще одну свечу, поправлял сетку над кроватью и заставлял себя уснуть. Дни были похожи на один-единственный кошмарный сон с мелкими вариациями, которые только подчеркивали неизменность происходящего.

Маати закрыл ставни, взял чистое платье, умылся и побрился. Брить, правда, было особенно нечего, но ритуал того требовал. К тому же это успокаивало. Он бы все отдал, чтобы Ота-кво оказался рядом.

Маати спустился к столу, где его ждал завтрак: медовый хлеб с черным чаем. Он взял поднос и пошел по коридору в комнату Хешая-кво. Незапертая дверь распахнулась от легкого толчка.

Кровать была пуста. Тонкую, как туман, сетку откинули на сторону, белье сгребли в ком, а под ним угадывалась вмятина, продавленная поэтом за многие дни. Маати трясущимися руками поставил поднос и подошел к постели. На ней не было ни записки, ни какой-нибудь иной вещи – ничего, что подсказало бы, где сейчас учитель и что произошло. Перед глазами возникла тошнотворная сцена: тело, плавающее в пруду. Маати медленно обернулся, боясь увидеть пустой пыточный ящик. Встретившись взглядом с Бессемянным, он облегченно выдохнул, хоть и не помнил, как затаивал дыхание.

Андат рассмеялся.

– Не повезло, мальчик мой, – произнес он спокойно. – Великий поэт, насколько мне известно, все еще жив и достаточно здоров рассудком, чтобы не давать мне воли.

– Где он?

– Не знаю. Он передо мной не отчитывается. Странное дело, Маати-кя: мы с тобой теперь не разговариваем, как раньше.

– Куда он пошел? Что сказал?

Бессемянный вздохнул:

– Ничего не говорил. Просто лежал, как обычно, жалкий и безвольный, точно половая тряпка, а перед последней риской свечи вдруг поднялся, словно вспомнил о встрече, напялил халат и вышел.

Маати заметался по комнате, пытаясь выровнять дыхание и привести мысли в порядок. Должно же быть что-то – любая подсказка о том, где сейчас Хешай, чем он занят.

– Зови стражу, – произнес со смехом андат. – Кричи: великий поэт сорвался с цепи!

– Тихо! – рявкнул Маати. – Мне надо подумать.

– А то что? Накажешь? Меня уже заперли так, что не шевельнешься. Будь я человеком, обделался бы с ног до головы и выпихивал бы дерьмо из клетки. Или ты еще что-то мне уготовил?

– Ничего. Просто… не говори.

– Почему, дражайший мой? Чем я тебя обидел?

– Ты убил ребенка! – выкрикнул Маати, опешив от собственной ярости.

Андат печально улыбнулся в глубине клетки. Бледные пальцы просунулись между прутьями, бледное тело на дюйм придвинулось.

– Ребенок не возражал, – сказал Бессемянный. – Спроси сам, в обиде он на меня или нет. Если я и причинил кому-то зло, то только женщине и Хешаю. И ты знаешь, почему я так сделал.

– Потому что ты мерзавец, – ответил Маати.

– Я пленник и раб, которого держат здесь против воли. Меня вынуждают работать на того, кто меня пленил, а я мечтаю освободиться. От этого ящика, от этого тела, от этого сознания. Это не более морально, чем потребность дышать. Если бы ты тонул, Маати, тебе было бы наплевать на всех.

Маати развернулся и стал шарить по пустым простыням в поисках сам не зная чего. Простыни как простыни. Надо было идти. Предупредить хая. Стражу. Он пошлет стражу разыскать Хешая и вернуть его домой. Сквозь стук дождя Маати услышал, как андат пошевелился.

– Я же говорил, – произнес Бессемянный, – что мы недолго будем друзьями.

В этот миг снизу донесся другой голос, позвал Маати по имени. Женский голос, резкий от волнения. Маати ринулся вниз, перескакивая через три ступени. В гостиной стояла Лиат Чокави. Ее платье и волосы промокли насквозь и прилипли к телу, отчего она казалась моложе, чем в прежние встречи. Увидев юного поэта, она сделала два шага вперед, и Маати положил ладонь на ее сцепленные руки.

– Что такое? – спросил он. – Что случилось?

– Поэт. Хешай. Он в Доме Вилсинов. Рвет и мечет. Мы не можем его унять, Маати. Эпани-тя хотел послать гонца к утхайему, но я сказала, что схожу за тобой. Он обещал подождать.

– Веди, – ответил Маати.

Они почти бегом промчались по деревянному мосту, потемневшему и скользкому от дождя, миновали сады, где деревья поникли мокрыми ветвями, а цветы – головками, и свернули на юг, в город. Лиат всю дорогу тянула Маати за руку. На бегу говорить было тяжело, да и ничего не приходило на ум. Он был слишком напуган предстоящим – тем, что мог обнаружить по прибытии.

Будь Ота-кво рядом, было бы у кого спросить совета…

И вдруг Маати осенило, что всю жизнь он провел под чьим-то крылом: рядом всегда оказывался человек, готовый вести его, когда жизнь устраивала испытания, – настоящий учитель. Ота-кво даже не окончил школу, но сумел дойти до всего сам – он может, если что, подсказать другому. И то, что Хешай оказался не способен на подобное, Маати находил чудовищной несправедливостью.

Во дворе гальтского Дома Лиат остановилась, Маати тоже. Зрелище изумило его даже пуще ожидаемого. На квадратном дворике, огороженном двухэтажным зданием, у фонтана и гальтского Древа спиной к улице сидел поэт. Вокруг него виднелись следы буйства: рваная бумага, разбросанная еда. В дверях и на галерее толпились люди, одетые в цвета разных Домов. Черты их лиц скрадывал дождь и туман.

Маати мягко отстранил Лиат. Брусчатка двора на дюйм ушла под воду. Только по белой пене можно было угадать, где проходят водосточные желоба. Маати медленно брел по воде, хлюпая сандалиями.

Вид у Хешая был потерянный. От дождя его жидкие космы прилипли к шее. Сквозь тонкий халат – слишком тонкий для такой погоды – просвечивала нездоровая краснота кожи. Маати опустился перед ним на корточки и увидел, как толстые губы шевелятся, будто шепчут. В битой молью бороде застряли, словно росинки, капли дождя.

– Хешай-кво… – начал Маати, принимая позу мольбы. – Хешай-кво, нам пора возвращаться.

Красные с желтоватыми белками глаза повернулись к нему, прищурились. Лицо поэта мало-помалу озарилось узнаванием. Хешай положил пухлую руку на колено Маати и покачал головой.

– Ее здесь нет, – проговорил он. – Она уже ушла.

– Кого нет, Хешай-кво?

– Женщины, – буркнул он. – Островитянки. Той самой. Я-то рассчитывал найти ее, хотел объяснить…

Маати подмывало схватить поэта за грудки и трясти, пока не очухается. Вместо этого он накрыл его руку своей и сказал спокойно и твердо:

– Нам пора идти.

– Если бы я объяснил, Маати… Если б я только мог объяснить, что это андатовы козни… Что я бы никогда…

– И что с того? – не сдержал Маати досады и стыда. – Хешай-кво, словами вы ничего не исправите. И сидением посреди улицы под дождем тоже.

Хешай нахмурился, словно в замешательстве, потом посмотрел вниз, на бурлящую воду, поднял глаза к полуразмытым лицам, поджал лягушачьи губы.

– Я выставил себя ослом, да? – спросил он совершенно вменяемым тоном.

– Да, – ответил Маати, не в силах лгать.

Хешай кивнул и встал на ноги. Халат распахнулся, обнажив морщинистую грудь. Поэт сделал два неверных шага. Маати шагнул навстречу и поддержал его. Когда они вышли на улицу, Лиат приблизилась и взвалила Хешаеву руку себе на плечо, чтобы помочь Маати. Их руки соприкоснулись у поэта за спиной; Лиат взяла юношу за предплечье, и вышло нечто вроде подхвата, с помощью которого они доставили поэта домой.

Халат, который Маати одолжил девушке в доме поэта, был из шелка с хлопком, толщиной с палец и необыкновенно мягкий. Лиат переоделась в спальне Маати, пока тот возился с Хешаем. Мокрое платье она повесила на вешалку, волосы отжала и теперь не спеша заплетала, дожидаясь юноши.

Обстановка вокруг была незатейливая – кровать, платяной шкаф и стол, на нем лампа с матерчатым абажуром и подсвечник. Почти как у нее, с той лишь разницей, что мебель качественнее, а на столе кипа книг и свитков. В конце концов, Маати всего лишь ученик – как и она сама. Да и возрастом они почти не отличались, хотя она часто об этом забывала.

Сверху доносились голоса – говорили Маати с поэтом, потом вступил Бессемянный – мягко, чарующе и жутко. Поэт рявкнул в ответ что-то неразборчивое, и вновь успокаивающе заговорил Маати. Ей захотелось уйти, вернуться к себе, оказаться подальше от невыносимого напряжения, царящего в этом доме, но дождь припустил еще сильнее. Шум капель сменился рассерженным грохотом струй. Ветер подул в другую сторону, и Лиат смогла открыть ставни, не боясь залить комнату. Снаружи все было точно усеяно паучьими яйцами – крошечные градины таяли.

– Лиат-тя, – произнес Маати.

Она обернулась, пытаясь одновременно закрыть ставни и изобразить просьбу об извинении, но не преуспела ни в том, ни в другом.

– Это ты меня прости, – сказал Маати. – Я должен был лучше за ним присматривать. Дело в том, что он еще ни разу не вставал с постели, не говоря о том, чтобы уйти.

– Он успокоился?

– Вроде того. Наконец-то лег. Бессемянный… Ты знаешь, что он заперт?

– Слышала, – сказала Лиат.

Маати изобразил подтверждение и покосился назад, устало и беспокойно. С рукавов бурого одеяния до сих пор капало.

– Я пойду вниз, – сказала она.

– Зачем?

– Ты же захочешь переодеться, – медленно ответила Лиат.

Маати жутко покраснел и принял позу понимания.

– Я и забыл… Даже не заметил, как намок. Да, конечно, Лиат-тя! Я мигом.

Она улыбнулась и хлопнула его по плечу, как делали товарищи Итани. Вышло на удивление естественно.

– По-моему, нам уже хватит обращаться друг к другу «тя».

Маати и впрямь очень скоро спустился, переодевшись в такое же коричневое платье. Они сели в гостиной, зажгли свечи, чтобы развеять уличную хмарь. Маати устроился напротив Лиат на низкой деревянной скамье. Лицо его было спокойным, но усталым, даже улыбался он невесело, скованно. Тревога за учителя отпечаталась у него на лице.

– Ты не получала от него вестей? – спросил Маати.

– От Итани? Нет, – ответила Лиат. – Рано – он еще не доплыл до Ялакета. Да и письму потребуется не меньше, чтобы попасть сюда.

Маати дал знак, что понял, но в его жестах чувствовалось нетерпение. Лиат ответила позой вопроса о самочувствии. В другой обстановке это могло показаться простой вежливостью, сейчас же выражало искреннюю заботу.

– Ничего, отосплюсь, – сказал он. – Тяжело, когда не знаешь, что делать. Вот приедет Ота-кво, и все наладится.

– Правда? – спросила Лиат, глядя на пламя свечи. – Надеюсь.

– Конечно! Дай-кво лучше нас знает, как жить дальше. Он все расскажет Оте-кво, и мы…

Его наигранно оптимистичный тон улетучился вместе со словами. Лиат посмотрела на Маати. Тот наклонился вперед и потер пальцами глаза, как усталый старик.

– Мы сделаем все, что велит нам дай-кво, – подытожила она.

Маати изобразил позу виноватого согласия. Налетевший ветер сотряс стены и захлопал ставнями, и Лиат поплотнее запахнула халат, хотя в комнате было тепло.

– А ты? – спросил Маати. – В Доме Вилсинов все спокойно?

– Не знаю, – ответила Лиат. – Амат Кяан вернулась, пытается привлечь меня к работе, но там уже почти нечего делать. Кажется… она мне не доверяет. Я ее не виню после всего, что было. И Вилсин-тя тоже. Они стараются меня чем-нибудь занять, но ничего серьезного не предлагают. Никто не сказал, что я снова девочка на побегушках, но, учитывая, на что я теперь трачу время, так оно и есть.

– Мне жаль. Этого не должно было случиться. И ты тут ни при чем. Тебе надо…

– Итани хочет от меня уйти. Или Ота – без разницы. Он меня бросит. – Лиат не желала этого говорить, но слова сами лезли наружу, как рвота. Она смотрела на свои руки и не могла сдержаться. – Мне кажется, он сам этого не понимает, но когда уплывал, что-то в нем изменилось. Когда он прощался со мной… Я такое уже видела – он у меня не первый. Какая-то отчужденность… Потом она растет, растет, и…

– Ты точно ошибаешься, – сказал Маати впервые за день уверенным тоном. – Он тебя не бросит.

– Другие-то бросили.

– Только не он.

– Все равно: со мной его нет. И уплыл он не потому, что пришлось, а потому, что хотелось. Он захотел побыть без меня. Пока не вернется, у него будет уйма времени для размышлений. А потом…

– Лиат-тя… Лиат, Ота-кво был моим первым учителем. Я даже думаю, лучшим. Он не такой, как все. И он тебя любит. Он сам мне об этом говорил.

– Не знаю, – ответила Лиат.

– Ты ведь любишь его, правда?

– Не знаю, – повторила она, и молчание, наступившее следом, было еще тягостнее дороги под дождем. Лиат смахнула слезу. – Я люблю Итани. Его я знаю. А кто такой Ота? Сын хайема. Он… не тот, кем я его считала, а я всего-навсего ученица распорядителя, и то ненадолго. Как мы можем остаться вместе, когда он – это он, а я – это я?

– Но ведь вы не расстались, когда ты была распорядительницей, а он – простым грузчиком. И здесь то же самое.

– Нет, не то же, – заспорила она. – Он всегда знал, что рожден для лучшей доли, а я – нет. Какой была, такой и умру.

– Ота-кво чуть ли не умнейший человек из всех, кого я знаю, – возразил Маати. – Он тебя не бросит.

– Почему?

– Потому что он чуть ли не умнейший человек из всех, кого я знаю.

Лиат засмеялась, сама не зная отчего: то ли от искренности Маати, то ли от своего отчаянного желания поверить; а может, чтобы не расплакаться. Маати придвинулся к ней и обнял за плечи. От него пахло кедровым мылом, с которым брился Итани. Она положила голову ему на плечо.

– Нелегко же нам придется, – произнесла Лиат, немного успокоившись. – Еще столько ждать…

– Да уж, – ответил Маати и тяжело вздохнул. – Нелегко.

– Но мы ведь можем помогать друг другу, правда? – спросила Лиат, стараясь, чтобы Маати не услышал мольбы в голосе.

Тишину заполнял шум дождя. Лиат закрыла глаза. Наконец Маати произнес то, что она не решилась озвучить:

– По-моему, одному, без друзей, такое не выдержать. Наверное, мы оказались в одной лодке. Если несчастный ученик поэта, который целыми днями ходит как побитый, сможет тебе чем-то помочь, я буду рад.

– Ты не обязан мне помогать.

– Ты мне тоже, и все-таки я буду ждать.

Ее поцелуй был поспешным и сестринским – по крайней мере, таким задумывался. То, что Маати задержал дыхание, Лиат отнесла на счет внезапности и смущения. Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

– Только взгляни на нас – один жальче другого, – сказала она. – Итани… Он скоро вернется.

– Да, – подхватил Маати, – и тогда все наладится!

Дверь распахнулась, и в комнату свиданий кто-то ввалился. На миг из общего зала просочились обычные звуки чайной – голоса, музыка. Потом вошел Ториш Вайт с двоими подручными, дверь закрылась, и все стало как было.

Амат за длинным столом напряглась. У мужчины, что сидел с ней рядом в простом платье огнедержца, на лице застыло предвкушение жестокой потехи.

Упавший с трудом поднялся на колени: голова обмотана белой тряпкой, худые руки связаны за спиной. Ториш Вайт взял его за плечи, рывком поставил на ноги и кивнул помощнику. Когда тряпку сдернули, Амат сглотнула ком страха.

– Этот? – спросил Ториш.

– Да, – ответила она.

Ови Ниит повел вокруг взглядом, мутным не только от страха или злобы, но и от вина с дурманом. Лишь спустя три долгих вздоха его глаза отыскали Амат и узнали. Он шатко поднялся на ноги.

– Ниит-тя, – произнесла Амат с позой открытия переговоров, – давненько не виделись.

Владелец дома утех разразился потоком непристойностей, иссякшим, когда один из людей Ториша Вайта ударил его по лицу. Амат сложила руки на коленях. В уголке рта у Ови Ниита повисла яркая, как рубин, капля крови. Амат стало не по себе.

– Если будешь меня слушать, Ниит-тя, – начала она снова, – разойдемся по-хорошему.

Он ухмыльнулся, осклабив гнилые зубы в кровавых разводах, и расхохотался как безумный. Без капли страха. Амат пожалела, что его не нашли трезвым.

– За мою работу у тебя, Ови-тя, я ничего не получила. Поэтому решила взять плату долей в твоем заведении. По правде говоря, я хочу его выкупить. – Она вытащила бумажный сверток из рукава и положила на стол. – Цена приличная.

– Хоть в сто раз умножь, не хватит, – сплюнул Ниит. – Мой дом начинался с трех девчонок из подворотни. Он не продается.

Огнедержец заерзал на месте, глядя с возрастающим любопытством. Амат растерялась. Казалось бы, она знает толк в переговорах, да и превосходство, мягко говоря, на ее стороне, и, однако же…

– Тебе придется меня убить, грязнорылая сука. Потому что иначе я убью тебя.

– Нет нужды… – заговорила она и осеклась, а потом приняла позу согласия.

Ови Ниит прав. Никакие это не переговоры, а замаскированное убийство. На его лице впервые промелькнуло нечто похожее на догадку, взгляд метнулся в сторону, к Торишу Вайту.

– Сколько бы она ни назначила, я утрою цену, – сказал он.

– Амат-тя, – произнес огнедержец, – я ценю ваше усердие, но, сдается мне, вряд ли этот господин подпишет бумаги.

Амат вздохнула и ответила жестом согласия. Кто-то за стенкой взвыл от смеха, хотя это было едва слышно: толстые стены глушили звук. Точно призрак захохотал.

– Давай убей – все равно ничего не добьешься, – бросил Ови Ниит, по-петушиному выпячивая грудь.

– Переживу, – ответила Амат и кивнула.

Ториш Вайт подсек ему колени. Двое громил тут же шагнули вперед, чтобы удержать Ниита. Их главарь склонился над сутенером и накинул на шею плетеный шнур. Один поворот запястья – и удавка натянулась, врезалась в плоть, скрылась из вида. Лицо пленника побагровело. Амат наблюдала как зачарованная. Времени потребовалось больше, чем она ожидала. Когда помощники разжали руки, тело повалилось, как мешок с зерном.

Огнедержец потянулся через стол, взял двумя пальцами сверток и подтянул к себе. Амат обернулась к нему, точно и не было рядом трупа.

– Полагаю, вы уже нашли того, кто сможет обставить его смерть?

– Я за этим прослежу, – ответила она.

– Очень хорошо. Если стража спросит, я поклянусь, что присутствовал при сделке. – Огнедержец достал из рукава перо и серебряную тушечницу. – Вы заплатили Нииту-тя запрашиваемую цену, он остался весьма доволен.

– Думаете, спросят?

Тушечница со щелчком открылась, перо тронуло черный брусок и вывело что-то на листе, скрипя, как птичий коготь.

– Разумеется, – подтвердил огнедержец, придвигая бумаги ей. – На то они и стражники. Им за это платят. Но пока вы с ними делитесь, изредка приглашаете в свои закрома и не причиняете хлопот, они на многое закрывают глаза. Не в Веселом квартале испустил дух, и ладно. Их чести это не коснулось.

Амат изучила подпись, потом сняла с пояса кожаный мешочек и отдала огнедержцу. У того хватило такта не пересчитывать серебро при ней, и все-таки он взвесил мешок на ладони, прежде чем спрятать в рукав.

– Странно слышать упоминания о чести в подобной связи, – проговорила Амат.

Огнедержец принял позу вежливой поправки, уместной при обращении учителя к чужому ученику.

– Если бы не честь, Ториш-тя убил бы вас, а не Ниита.

Ториш Вайт хохотнул, и Амат небрежно кивнула, хотя внутренне вздрогнула. Огнедержец изменил позу на прощальную, обращаясь с ней к Амат, Торишу Вайту и – на миг – к телу Ови Ниита. Когда дверь за ним закрылась, Амат сунула подписанные документы в рукав и присмотрелась к мертвецу. Он оказался тщедушнее, чем она помнила, да и руки как будто стали тоньше. Теперь, когда Ниит бездыханный лежал на полу, вид у него был до странного жалкий. Амат впервые задумалась, каким он был в детстве и есть ли у него сестра или мать, которая будет его оплакивать. Вряд ли.

– Куда его девать? – спросил Ториш Вайт.

– Куда вам удобнее.

– Хотите, чтобы его нашли?

– Мне все равно, – ответила Амат.

– Страже будет легче замять дело, если он исчезнет, – сказал Ториш не то ей, не то своим людям.

– Об этом мы позаботимся, – ответил тот, кто держал жертву за правую руку.

Амат ответила позой признательности. Двое громил приподняли то, что прежде было Ови Ниитом, и уволокли прочь. «Наверное, тачку спрятали у черного хода», – подумала Амат.

– Когда вы намерены вступить во владение? – спросил Ториш Вайт, едва подельники ушли.

– Скоро.

– Вам понадобится защита. Типы из Веселого квартала кверху брюхом не лягут только из-за того, что у вас все бумажки на месте.

– Да, об этом я как раз хотела поговорить, – произнесла Амат, мимоходом удивляясь тому, насколько чужими показались ей эти слова. – Мне будет нужно нанять охрану. Вам интересен подобный род деятельности?

– Смотря по обстоятельствам, – ответил Ториш Вайт, но улыбнулся.

Значит, оставалось только обсудить детали. Отлично. Ее взгляд скользнул туда, где лежал Ови Ниит. Она сказала себе, что ее растерянность исключительно телесного свойства и вызвана видом смерти. Мысль о том, что теперь она владеет домом утех и будет получать прибыль от торговли женщинами и мальчиками, с которыми недавно делила кров, ее даже не тревожила. В конце концов, это делалось во имя справедливости.

Ториш Вайт переступил с ноги на ногу, чем оторвал ее от размышлений. У него было квадратное лицо и широкие плечи, на подбородке и руках виднелись шрамы, а на губах играла ухмылка, выдающая свирепый нрав. Смотрел он оценивающе и иронично.

– Что?

– Вы ведь боитесь меня, верно?

Амат улыбнулась и приняла скучающий вид.

– Верно. Однако не забывайте, что стало с последним, кто меня напугал.

Его ухмылка исчезла.

– Выше головы метите.

Она приняла позу согласия, но с оттенком вызова. По лицу Ториша было видно, что он прекрасно все понял. И зауважал ее. На это и был расчет. Амат опустила руки и оперлась на стол.

– Когда я была маленькой, – сказала она, – сестра столкнула меня с крыши. Довольно высокой. Я никогда не была так близко к смерти и все-таки не закричала. Потому что знала: не поможет.

– И в чем мораль?

– Может, я и взваливаю на себя непосильную ношу, но намерена дотащить ее до конца. Бойся не бойся – легче не станет.

Ториш расхохотался. Смех у него был низким и на удивление гулким – будто топором по пустому бревну постучали.

– А ты упрямая стерва. – Это был комплимент.

«Если бы, – подумала она, улыбаясь. – И все же хорошо, что ты во мне ошибся».

13

Холодным мглистым утром корабль обогнул большой остров с белой дозорной башней и вошел в гавань Ялакета. Ота стоял у борта, наблюдая, как земля меняет очертания – от сизых холмов вдалеке до зелено-серых осенних сосен. Высокие серые дома Ялакета теснились у спокойнейших вод в мире. Шум прибоя доносился до корабля, но из-за тумана звучал приглушенно, словно разговор в соседней комнате.

Суши они достигли, едва солнце поднялось в высшую точку. Огни распорядителя порта указали им путь. Не успел Ота сойти на уличную брусчатку, как до него дошла новость. Все побережье гудело, обсуждая ее.

Третий сын хая Удуна убил последнего брата. Они отыскали друг друга в Чабури-Тане и схватились на ножах где-то на побережье. Или же средний сын, которого Ота видел при дворе в Сарайкете, был в конце концов отравлен. А может, напал на младшего, да промахнулся. У причалов, на улицах, в чайных домыслы множились и мешались со старыми расхожими слухами, порождая и вовсе дикие предположения. Ота подыскал местечко в дальнем углу чайной недалеко от порта и стал слушать, что говорят люди. Младший сын займет отцовский трон – добрый знак. Стало быть, род не захирел. Поговаривали даже, что следующий хай Удуна будет особенно храбр и даровит.

Для Оты это значило лишь то, что новый хай убил двух родных братьев, а прочие, самые младшие, давно стали изгнанниками и прозябают где-то, отмеченные клеймом. Если только из них не сделали поэтов. Если им не посчастливилось стать такими, как Хешай.

– Что-то ты невесел, – произнес знакомый голос.

– Орай! – Ота принял позу приветствия.

Посыльный сел напротив него и поднял руку, подзывая разносчика. Очень скоро перед ними появились две чаши риса с рыбой, чайник копченого чая и две нежно-зеленые пиалы. Ота принял позу поправки, но Орай его остановил:

– Такова традиция нашего Дома. После долгого пути мы угощаем попутчиков ужином.

– Правда?

– Нет, – признался Орай. – Но мне кажется, серебра у меня побольше твоего, а рыба здесь очень хороша.

Разносчик нависал над столом, переминаясь с ноги на ногу, пока Ота не рассмеялся.

– Позвольте мне хотя бы заплатить за свое, – сказал он, но Орай принял позу отказа: мол, в другой раз.

– Ну, Итани, – произнес он, – вот все и закончилось? Хотя… твоя сестра далеко живет?

– День вверх по реке или вроде того, – соврал Ота. – И два дня пешком. Она так рассказывала. Я там еще не бывал.

– Еще несколько дней по реке – и можно посмотреть на селение поэтов. Ты ведь не видел его?

– Нет, – ответил Ота.

– Если время терпит, сплавай туда – не пожалеешь. Палаты дая-кво, по сути, высечены из скалы. Говорят, их строили по образцу древних школ Империи, хотя сомневаюсь, что эти руины можно было взять за образец. Зато звучит солидно.

– Это да.

Рыба была восхитительна – сочная от лимона и острая от перца. После нескольких кусков Ота понял, что жутко проголодался.

– Итак, твое первое водное путешествие скоро закончится. Что скажешь? Как оно было?

– Непривычно, – признался Ота. – До сих пор земля качается.

– Точно. Но это скоро пройдет. А в остальном? Когда я был молод, у нас говорили, что море – как женщина: ничто так не меняет мужчину. Особенно в первый раз.

– Ну, не знаю, – ответил Ота. – По-моему, я все тот же. Десять пальцев, два уха, два глаза. Плавников нет.

– Значит, это только так говорят.

Орай налил себе еще чая и подул на пиалу, чтобы остудить. Ота доел рис и, откинувшись на спинку скамьи, обнаружил, что Орай задумчиво глядит на него. Ота принял вопросительную позу.

– Признаться, Итани, я не случайно тебя здесь встретил. Рыба рыбой, но я тебя разыскивал. Я восемь лет работаю на Дом Сиянти и пять из них провел в пути. Думаю, это кое-чему меня научило. Смею сказать, в людях я разбираюсь неплохо. Поэтому признаюсь: ты меня удивил. За эти несколько недель на судне у меня была возможность к тебе присмотреться. Ты умный, хотя скрываешь это, увлеченный не знаю чем. И тебе нравится путешествовать. У тебя к этому талант.

– Вы так говорите только потому, что меня не тошнило на корабле, – отшутился Ота.

– Способность принимать пищу в первый день плавания – это дар. Не разбрасывайся им. Нет, я давно заметил в тебе задатки посыльного. Я в своем Доме на хорошем счету, могу дать рекомендацию. Поначалу, конечно, тебе важную работу не доверят, но ездить будешь как все, так что решайся. Жизнь непростая, зато интересная. Может быть, в этом твое призвание.

Ота склонил голову. Он был польщен и в то же время сконфужен. Орай прихлебывал чай, дожидаясь, когда Ота созреет для ответа. Ота принял позу, выражающую благодарность и отказ.

– Мое место в Сарайкете, – сказал он. – Я еще многого там не успел.

– Отработать по договору? Понимаю. Но ведь это не займет много времени.

– Не только. У меня там друзья.

– И девушка, – добавил Орай.

– Да. Лиат. Ей вряд ли понравится, если меня все время не будет рядом.

Орай ответил позой понимания, в которой таился незаданный вопрос. Чуть погодя он все же задал вопрос, но другой:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– А ей?

– Семнадцать.

– И ты ее любишь, – закончил Орай. В его тоне слышалось едва скрытое разочарование. – Думаешь, что вы созданы друг для друга.

– Не знаю. Но должен узнать, верно?

Орай улыбнулся и жестом согласился с его правотой, потом задумчиво полез в рукав и выудил письмо, зашитое и скрепленное зеленым воском с узорчатой печатью.

– Надеялся, что ты согласишься, – произнес посыльный, передавая письмо Оте. – Если вдруг случится, что эта чудесная девушка отпустит тебя на свободу, считай, мое предложение в силе.

Ота сунул письмо в рукав и изобразил признательность. Он внезапно почувствовал к Ораю глубокое доверие, какое нельзя было объяснить даже тесным корабельным знакомством. «Быть может, – подумал Ота, – это море меня изменило».

– Орай, – сказал он, – ты когда-нибудь бывал влюблен?

– Да, – ответил тот. – И не раз. Иногда в очень славных женщин.

– А можно любить, если не доверяешь?

– Запросто. У меня есть сестра, которой бы я и двух медяков не одолжил, если бы рассчитывал получить их обратно. Когда любишь того, кому не доверяешь, главное – определить степень близости.

– Степень близости?

– Взять мою сестру. Мы любим друг друга на расстоянии, живя в разных городах. А посели нас в одном доме – вот тут начнутся сложности.

– А как быть с любимой? С подругой сердца?

Орай покачал головой:

– По моему опыту, можно спать с женщиной, не доверяя ей, или любить, не доверяя, но совмещать и то, и другое, и третье не получается.

Ота хлебнул еле теплого чая. Мальчишеское лицо Орая с серебром в бороде посерьезнело. Двое из-за соседнего столика вышли, и от открытой двери потянуло холодом. Ота поежился, поставил зеленую пиалу на стол и сложил руки. Голова пухла, словно набитая ватой.

– До того как уехать из Сарайкета, – медленно проговорил он, – я наговорил Лиат всякого. О своей семье.

– Не потому, что не доверяешь?

– Нет, потому что люблю и думаю, что должен доверять.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Ораем. Посыльный ответил позой участливого понимания. Ота выразил подчинение высшим силам – богам, судьбе, воле обстоятельств. Больше слов не нашлось. Орай поднялся.

– Письмо береги, – сказал он. – И что бы ни случилось, удачи тебе. Ты был славным попутчиком, а такие встречаются редко.

– Спасибо, – ответил Ота.

Посыльный запахнул халат и вышел. Ота допил чай. Ялакетская гавань была широка и спокойна – место, где окончилось его первое морское путешествие. Обуреваемый сомнениями, Ота направился на северо-запад и узкими сырыми улочками добрался до устья реки. В нескольких днях пути его ждало селение дая-кво.

– Это дерьмо! – выкрикнул одноглазый и швырнул бумаги на пол.

В запале он покраснел, а шрамы, исполосовавшие щеки, наоборот, вспыхнули белизной. Амат чувствовала, что остальные в комнате согласны, но не сводила глаз с тайного поверенного Ови Ниита.

– Он никогда бы на это не согласился!

Парадная половина дома утех была битком набита людьми, но пришли они сюда не веселиться. Днем квартал пустовал. К тому же стража по ее просьбе закрыла заведение. Стражники и сейчас стояли рядом – хмурые гиганты, облаченные во все цвета крупнейших домов утех как знак того, что не принадлежат ни одному из них, но лишь кварталу целиком. Ни дать ни взять защитники порока.

За спиной у Амат застыли в ожидании Ториш Вайт и его люди. А перед ней, прислонившись к стенам или рассевшись по столам и стульям, столпились охранники, шулеры и проститутки притона Ови Ниита. Амат поправила себя, невольно улыбнувшись: ее притона. Мертвец уже не при делах.

– Выходит, согласился, – произнесла она. – Если он тебе не сказал, значит не так уж доверяет. Можешь сжечь бумажки и съесть пепел – все равно это ничего не изменит.

Одноглазый повернулся к начальнику стражи с жестом-проклятием. Начальник – темноглазый человек с жидкой, заплетенной в косицу бородкой – ответной позы не принял.

– Бумаги – фальшивка, – процедил одноглазый. – И вы это знаете. Если б Ниит-тя и захотел продать дело, то уж никак не утхайемской подстилке вроде нее.

– Я говорил с огнедержцем, который был свидетелем сделки, – сказал старшина.

– И кто же он? – спросил один из игроков, сухощавый старик.

– Марат Голу. Огнедержец ткацкого квартала.

По комнате пробежал шепоток. Амат напряглась: эту подробность лучше было бы не разглашать. Старик оказался хитер.

– Боги! – возопил одноглазый. – Он?! Да у нас иные девки стоят дороже!

Амат приняла позу, требующую объяснений. Ее руки были тверды как камень, голос – вкрадчив.

– Уж не намекаете ли вы, что представитель утхайема замешан в мошенничестве?

– Еще как намекаю! – взревел одноглазый.

Старик поджал губы, но промолчал.

– Бхадат Колл сменил Черного Ратви, и раз Ниит-тя теперь мертв, все должно перейти ему!

– Ниит-тя не мертв, – поправила Амат. – Заведение и все, кто к нему относится, были куплены и оплачены. Можешь сам почитать договоры. Если умеешь.

– Засунь их себе в дырку! – проорал одноглазый, брызжа слюной.

Казалось, он на грани безумия.

Амат потерла большой палец об указательный. Ее разум был объят паникой – бессознательным, животным страхом. Но этот же разум сделал ее распорядительницей гальтского Дома.

– Господа стражники, – произнесла она, – я освобождаю этого человека от дальнейшей службы в занимаемой должности. Будьте добры, проводите его на улицу.

Вышло так, как она рассчитывала: одноглазый проревел что-то нечленораздельное, выхватил из рукава нож и бросился на нее. Амат стоило больших трудов не отпрянуть, пока стража насаживала его на клинки.

Затем наступила полнейшая тишина. Амат оглядела обитателей дома – ее дома, – стараясь определить, что они чувствуют, о чем думают. Многие мужчины были подавлены: их жизнь рушилась на глазах. Женщины и мальчики смотрели смущенно, недоверчиво, где-то даже с надеждой. Двое подручных Ториша-тя подобрали умирающего и выволокли наружу. Стражники вытерли кинжалы, а начальник, задумчиво пощипывая бороду, повернулся к остальным:

– Поясняю раз и навсегда: стража квартала признаёт подлинность договора. Дом переходит в законное владение Амат Кяан. Все, кто с этим согласен, – за дальнейшими указаниями к ней. Несогласные будут иметь дело с нами. Ради спокойствия квартала.

Старик поежился и нахмурил брови. Его руки дернулись, но так и не сложились в позу.

– Не будем глупить, – добавил начальник стражи, не сводя с него глаз.

Напряжение постепенно спало. Все понимали, что договор с душком, как залежалое мясо. Но это уже не имело значения. Раз стража за Амат, значит она честно украла свой кусок.

– На сегодня заведение закрыто, – объявила Амат. – Отныне Ториш-тя и его люди заведуют охраной. Все, у кого есть оружие, сдадут его здесь и сейчас. За утайку последует наказание. Того, кто захочет пустить нож в ход, ослепят и вышвырнут на улицу. Запомните: теперь вы моя собственность. До тех пор, пока не отработаете кабалу или пока я не решу вас отпустить. Стража останется до окончания обыска. Ториш-тя!

Несколько человек из-за ее спины вышли вперед. Начальник стражи встал рядом с Амат. От его доспехов попахивало.

– Поздравляю: вы расшевелили гадючье гнездо, – произнес он, глядя, как ее головорезы разоружают Ниитовых. – Уверены, что вам это нужно?

– Теперь оно мое. К худу или добру.

– Стража вас прикроет, хотя без особой радости. Вы, конечно, все устроили за пределами квартала, но некоторые и этого не одобрят. Знайте: ваши беды еще не закончились.

– Перемены всегда даются с трудом, – отозвалась Амат и приняла позу согласия так небрежно, что превратила ее в прощальную.

Стражник покачал головой и отошел.

Обыск продолжался – комната за комнатой – с ловкостью, говорившей о большом опыте Ториша и его людей. Амат не спеша обходила владения, осматривая изношенные матрацы, кладовые, где все лежало как попало. Дом содержался не лучше, чем счета. «Впрочем, это исправимо, – говорила она себе. – Все можно изменить, все можно наладить. Ничто не избежит перемен».

От нахлынувшей печали защипало глаза. Амат смахнула слезы. Некогда плакать. Вечно некогда. Всю жизнь.

Обыск закончился, стража ушла, и Амат собрала всех своих гадюк в общем зале на черной половине. Речь, которую она так долго готовила и тысячу раз повторяла, вдруг показалась ей вялой, слова – жалкими и неубедительными. Встав во главе длинного стола, она набрала воздуха в грудь и медленно выдохнула.

– Ну что ж… – начала она.

В тишине вдруг раздался голосок:

– Бабушка! Это ты?

На нее смотрел мальчуган лет пяти-шести. Амат вспомнила: он спал на скамье, когда она как-то утром вылезла из своей адской каморки за тарелкой ячменной похлебки со свининой. Спал… и храпел.

– Да, – ответила она. – Я вернулась.

За следующие дни Хешаю не стало ни лучше, ни хуже. Клочковатая борода подрастала, вес упал, потом снова набрался. Поэт начал бродить по дому, хотя и не выходил, если не считать вечерних прогулок к пруду, где он сидел, уставившись в черную толщу воды. Маати замечал, что Хешай на ночь ел меньше, чем поутру, переодевался, если давали одежду, мог помыться, если готовили ванну, или же обойтись так.

К счастью, хлопковая страда закончилась и его услуги больше не требовались. Приходили лекари от хая, но Хешай отказывался их принимать. Слуги, которые пытались до него достучаться, скоро поняли, что все вопросы проще задавать Маати. Иногда юноша действовал как посредник в переговорах, иногда принимал решения сам.

Его собственная жизнь протекала в неопределенности. Кроме ухода за недужным учителем, ничто его не направляло, и вскоре он научился заполнять досуг, следуя собственным порывам. Когда им овладевала тревога или усталость, он шел читать Хешаеву книгу в поисках идей, которые сможет использовать для удержания Бессемянного. Когда ему становилось совестно, он садился у постели Хешая и пытался вывести его на разговор. Когда мучило одиночество – а это часто случалось, – он разыскивал Лиат Чокави. Иногда она ему даже снилась. Она и тот краткий поцелуй.

Если Маати и путался в своих чувствах к ней, то лишь из-за ее красоты и еще потому, что она была девушкой Оты-кво. Ничего дурного в своих мечтах он не находил, ведь между ним и Лиат ничего и быть не могло. А потому она оставалась его другом, единственным на весь город.

Он так хорошо изучил ее привычки и места, где она проводила время, что в тот день, когда пришло известие – его доставил дворцовый раб вместе с завтраком, – легко ее отыскал. Поляна, которую Лиат показала ему как-то вечером, лежала к западу от порта. Оттуда открывался вид на короткий отрезок пляжа. Полуголые деревья и изгиб берега скрывали город из вида. Лиат сидела на нерукотворной скамье из камня, откинувшись на гранитную глыбу в половину своего роста, и смотрела на волны.

Маати подошел, хрустя опавшими листьями. Лиат обернулась, увидела его и, ни слова не говоря, снова перевела взгляд на море. Маати расчистил рядом с ней место и сел.

– Значит, это правда? – спросил он. – Амат Кяан ушла с должности?

Лиат кивнула.

– Вилсин-тя, наверное, рвет и мечет.

Она пожала плечами. Маати наклонился вперед, уперев локти в колени. Волны накатывали на песок и всякий раз отступали, чтобы дать место следующим. На востоке с криками кружили чайки, а у горизонта стоял на якоре огромный гальтский корабль. Больше о городе ничто не напоминало. Маати разгребал пяткой кучу сухих листьев, пока не показалась темная земля.

– Ты знала?

– Она мне не сказала. – В спокойном тоне звучала пустота и отрешенность. – Просто ушла, и все. У нее в доме не осталось ничего, кроме шкатулки конторских бумаг и письма для Вилсина-тя.

– Что ж, значит, она не от тебя одной это скрыла. А почему ушла, известно?

– Нет, – сказала Лиат. – Я виню себя. Если бы постаралась, не поставила бы всех в дурацкое положение…

– Ты сделала так, как было приказано. Не будь этот торг двойной игрой, тебя похвалили бы.

– Может быть, – вяло согласилась Лиат. – Теперь-то какая разница! Ее нет. Вилсин-тя мне не доверяет. Я ученица без учителя.

– Выходит, нас двое.

У Лиат вырвался смешок.

– Похоже на то, – проговорила она и накрыла его руку ладонью, сплела с ним пальцы.

У Маати сердце пустилось вскачь, а во рту неожиданно пересохло. Им овладело чувство вроде паники, но светлое. Маати замер: только бы Лиат не убрала руку.

– Как думаешь, где он сейчас? – спросил Маати, призывая дух Оты – своего друга, ее любимого, – чтобы доказать: в этом миге, в этом сплетении пальцев нет ничего дурного. Чистая дружба, и ничего больше.

– Должен был доплыть до Ялакета. Может, уже там, – сказала Лиат. – По крайней мере, близко.

– Значит, ждать осталось недолго.

– Несколько недель, – поправила она.

– Выходит, все же долго.

– Как Хешай-кво? Ему не лучше?

– Не лучше. И не хуже. Он слишком много спит и слишком мало ест. А борода…

– Выросла?

– Не то слово. Ему точно не мешало бы побриться.

Лиат пожала плечами, и Маати показалось, будто она к нему придвинулась. Значит, вот каково дружить с женщиной, подумал он. Ему нравилось это уютное, согревающее единение.

– Когда я приходила, он выглядел лучше, – заметила Лиат.

– По-моему, при тебе он старается. Почему – не знаю.

– Потому что я девушка.

– Вполне возможно, – согласился Маати.

Лиат выпустила его руку, встала и потянулась. Маати вздохнул, понимая, что миг прошел – краткий, но прекрасный эпизод его жизни. Он слышал предания старины, где рассказывалось о таких мгновениях юности, которые навсегда остаются в сердце и не покидают человека до самого смертного одра, чтобы в последний сон тот погружался мирно и безмятежно. «Наверное, – думал Маати, – это как раз такой миг. Если уж запоминать, то это: запах моря, безоблачное небо, листья, рев прибоя и рука, хранящая тепло ее прикосновения».

– Значит, мне нужно приходить почаще, – сказала Лиат. – Раз это помогает.

– Не хочу навязываться, – произнес Маати, вставая. – Но если будет время…

– Сомневаюсь, что мне в скором будущем доверят что-либо значительное. Кроме того, мне нравится бывать у вас в доме. Там так красиво…

– С тобой еще красивее, – заметил Маати.

Лиат усмехнулась. Маати жестом поздравил сам себя, на что Лиат отозвалась вопросительной позой.

– Мне удалось тебя развеселить, – объяснил он.

Лиат взвесила его слова, глядя на горизонт, и кивнула, как если бы он указал ей на улицу, не виденную раньше, или на хитрый узор ветвей. Она улыбнулась снова, мягче:

– Пожалуй… Правда, порядка в мире от этого не прибавилось.

– Миром я займусь позже. После обеда. Хочешь, пойдем обратно?

– Да, так будет лучше. Я уже прослыла глупой неумехой – ни к чему становиться нытиком!

И они отправились в город. Когда Маати мучило беспокойство за Лиат, дорога казалась длиннее. А теперь, как неспешно они ни брели, почти тотчас их окружили городские стены. Поднявшись по Бусинной улице, Лиат и Маати задержались у прилавка, где мальчуган лет восьми с важным видом продавал пирожки в сахарной пудре, послушали нищего, который хрипло, но мелодично выводил песню о своем многопечальном житье, чем растрогал Маати чуть не до слез. Тем не менее они дошли до перекрестка дорог, одна из которых вела к Вилсину, а вторая – к тоскливому Хешаеву дому, еще до полудня.

– Так что, – произнесла Лиат, – зайти к поэту, когда я у себя закончу?

Позу просьбы она приняла так неформально, словно ответ не оставлял сомнений.

Маати изобразил раздумье и следом позу приглашения. Лиат поблагодарила, но осталась на месте. Маати наморщил лоб. Лиат жестами спросила, в чем дело, а он даже не знал, что ответить.

– Лиат-тя… – начал он.

– Тя?

Маати поднял ладони. Не то чтобы поза, но смысл передавала. «Позволь мне продолжить».

– Лиат-тя… Я знаю, Оте-кво пришлось уехать только из-за андата и того, что случилось. Если бы это зависело от меня, я бы не допустил ничего подобного. Но мне всегда хотелось познакомиться с тобой поближе, и я очень ценю твою дружбу.

Лиат посмотрела на него – неопределенно, но вовсе не обиженно:

– Ты что, заучил это?

– Нет. Я даже не знал, что́ скажу, пока не сказал.

Она улыбнулась и тут же помрачнела, словно он коснулся чего-то личного, какой-то тайной боли. В груди у него упало. Лиат поймала его взгляд и улыбнулась опять:

– Хочу тебе кое-что показать, Маати-кя. Идем со мной.

Он молча пошел за ней в Дом Вилсинов. С каждым шагом ему становилось все тревожнее. Люди, встречавшиеся на пути, не оглядывались и, казалось, не обращали на них внимания. Маати пытался вести себя как ни в чем не бывало, словно они шли по делу. Когда Лиат закрыла дверь своей комнаты, он начал извиняться.

– Лиат-тя… – сказал Маати. – Если я что-то сделал не так…

Она шлепнула его по рукам, и он оставил позу. К его удивлению, Лиат шагнула вперед, вплотную к нему. Ее губы мягко прижались к его губам. В комнате стало нечем дышать. Лиат отстранилась. Ее лицо было печально и нежно. Она коснулась его волос:

– Ступай. Я приду к вам сегодня вечером.

– Ага, – только и ответил он. Больше на ум ничего не пришло.

Маати остановился в садах нижних дворцов, сел на траву и потрогал губы – будто хотел убедиться, что они на месте, что они есть. Она его поцеловала! По-настоящему! Погладила по волосам… Это было невероятно и жутко: точно идешь по знакомой дорожке и вдруг падаешь в пропасть.

И летишь.

14

Плот был большой – выдерживал восьмерых. Четверка волов медленно, но верно тянула его против течения, шагая по проторенной за века колее. Ота спал на спине, завернувшись в дорожный плащ и несколько грубых шерстяных одеял, одолженных владельцем плота и его девятилетней дочерью. По утрам дочка зажигала жаровню и готовила сладкий рис на миндальном молоке с корицей. По ночам, когда они приставали к берегу, ее отец кормил всех ужином, обычно из курятины и ячменного супа.

Так тянулся день за днем. Оте почти нечем было себя занять – оставалось только смотреть на ползущие мимо деревья, слушать воду да волов, развлекать хозяйскую дочку шутками и песнями, а самого хозяина расспрашивать о речной жизни. К концу последнего дня на воде оба – и хозяин, и дочка – были с ним накоротке. Хозяин угостил его сливовым вином, когда прочие пассажиры отправились спать. О матери девочки никто так и не обмолвился. Впрочем, Ота не спрашивал.

Путешествие подошло к концу в городке-предместье – самом крупном из всех, что Ота видел после Ялакета. Его широкие улицы были вымощены булыжником, а в домах, смотревших на реку или близлежащий сосновый лес, насчитывалось до трех этажей. Благосостояние городка отражалось во всем: в постройках, в пище, в облике людей. Словно какой-нибудь безымянный квартал хайемского города отделили и перевезли сюда, в лесную глушь.

Ширина и чистота дороги, ведущей к селению дая-кво, Оту не удивила, а удивило другое: можно было нанять паланкин и доехать за день до самых ворот дворца дая-кво, вот только плата оказалась чересчур высока. Ота прошел мимо людей в дорогих шерстяных одеяниях, отороченных мехом, – посланников от хайских дворов и торговых представителей – и направился дальше. На лотках с едой дожидались покупателей изысканные яства для заезжей знати и перловая похлебка с курятиной для простолюдинов вроде него.

Ота уже успел привыкнуть к роскошествам и удобствам дороги, но при виде обиталища дая-кво у него по-настоящему захватило дух. Целиком высеченная в скале, деревня, казалось, принадлежала наполовину миру людей, наполовину – солнцу, океану и великим силам неба.

Ота засмотрелся на сверкающие окна и улицы, на лестницы, башни и купола. Золотая ленточка водопада врезалась в череду построек, а в теплом предзакатном свете скала отливала бронзой. Колокольчики, звонкие, как птичий щебет, и гулкие, как их большие собратья, звенели на ветру. Если вид деревни был призван пробудить в посетителе благоговейный страх, зодчий мог спать спокойно: ему это удалось. «А ведь Маати жил здесь, учился, – подумал Ота. – А я отказался».

Он представил себе, каково прибыть сюда мальчишкой, видеть все это великолепие и знать, что заслужил его, что оно по праву твое.

Тропинку к приемным покоям оказалось легко найти по людскому потоку. Огнедержцы – здесь они подчинялись непосредственно даю-кво – топили печи на всех перекрестках и у каждой чайной, предлагая тепло и уют перед наступлением ночи. Ота у них не задержался.

Он дошел до приемных покоев: высокого сводчатого здания, выходящего окнами на запад. Его белый фасад на закате пылал. Люди – только мужчины, отметил Ота, – заходили в зал, сновали из коридора в коридор, открывали и закрывали двери розового дерева и дуба. Оте пришлось остановить слугу, который зажигал фонари, и спросить дорогу к распорядителю дая-кво.

Распорядитель оказался пожилым человеком с добрым лицом, в буром одеянии поэта. Когда Ота подошел к столу, старик принял позу радушия с вопросительным оттенком, отмеченную той же текучей грацией, что у хая Сарайкетского и андата.

Ота ответил позой приветствия и на миг снова ощутил себя учеником в холодных гулких коридорах школы.

– У меня послание для дая-кво, – сказал он, отгоняя воспоминания. – От Маати Ваупатая из Сарайкета.

– А-а! – воскликнул распорядитель. – Прекрасно. Я позабочусь, чтобы дай-кво тотчас получил его.

Старик протянул тонкую руку, чтобы принять письмо, которое посланец еще даже не вынул из рукава. Пока Ота разглядывал сухопарую длань, будто вырезанную из дерева, его вдруг разобрала тревога.

– Я надеялся на личную встречу.

Лицо распорядителя приобрело сочувственное выражение.

– Дай-кво очень занят, мой друг. Он едва находит время выслушать меня, а ведь я слежу за его распорядком. Отдайте письмо мне, и, обещаю, он его получит.

Ота вытащил конверт и отдал старику, уже глубоко сожалея. Этого следовало ожидать. Конечно, было бы странно, если бы дай-кво встречался с простыми письмоносцами самолично.

– Намерены ли вы дождаться ответа?

– Да, – сказал Ота. – Если он последует.

– Завтра я дам вам знать о желании высочайшего на сей счет. Где вас найти?

Ота извинился и объяснил, что еще не снял комнату и деревню не знает. Распорядитель так терпеливо все растолковал, что Оте представился дедушка, поучающий любимого, но несколько бестолкового внука.

Когда Ота вышел на улицу, уже смеркалось. На горизонте мерцала лиловая с золотом полоска от едва зашедшего солнца. Теперь можно было осмотреться, как бы стремительно ни темнело вокруг. До него впервые дошло, что от самой дороги он не встретил ни одной женщины. Печами огнедержцев, прилавками с едой, постоялым двором, куда его направили, – всем заправляли мужчины.

Приглядевшись, Ота нашел и другие приметы того, что жизнь в деревне дая-кво не похожа на ту, что он знает. На улицах, в отличие от сарайкетских, не было грязи, между дорожных камней не росло ни травинки, в углах стен – ни пятнышка мха. Неестественная чистота еще скорее, нежели однополость жителей, наделяла это место чуждой и тревожной стерильностью.

Ота поужинал в одиночестве дичью с вином и черным хлебом, сидя за низким столиком спиной к огню. На него нашло уныние. Мечты о жизни с Лиат, о домишке, о каком-нибудь простом ремесле, о собственном хлебе в печи и мясе на вертеле манили и в то же время вызывали усмешку. Он сделал то, за чем его посылали. Письмо попало к даю-кво – или скоро попадет.

Однако у Оты были и свои причины для приезда сюда. Он, шестой сын хая Мати, отвернулся от величайшей власти мира. Ему выпал шанс повелевать андатом, а он его упустил. Здесь, в бутафорской деревне, Ота впервые представил, как посмотрели бы на это его братья, учителя или ученики, которые в свое время приняли такое предложение с радостью. В том числе и Маати.

Тогда кто же такой Итани Нойгу? Простой грузчик с нехитрыми запросами? Он вдруг понял, что пересек половину земель Хайема ради ответа на этот единственный вопрос, а в итоге только и сделал, что передал старику какие-то бумажки. Вспомнилось, как много значило это путешествие, когда он пускался в дорогу, не только для Хешая и Бессемянного, Мати и Сарайкета, а лично для него. А теперь он почти забыл, чего ждал, на что надеялся, помимо передачи письма.

Ему выделили крохотную комнатку, где едва помещались раскладушка и столик со свечой. Одеяла были теплыми и мягкими, матрац – чистым, без намека на блох или вшей. В комнате пахло кедровой древесиной, а не крысиной мочой или немытым телом. В общем, скромные размеры не умаляли ее достоинств.

Ота потушил свечу и уже почти уснул, когда дверь открылась и на пороге возник маленький, лысый как яйцо человечек с фонарем в руке. На круглом лице выделялись кустистые брови, черные с проседью. Ота спросонья уставился на него и тут же вскочил, точно по тревоге. Он принял позу приветствия и, как учили в школе, расплылся в приторной улыбке:

– Ваш приход – великая честь, высочайший дай-кво!

Тахи-кво подошел ближе, поднес фонарь к лицу Оты и светил до тех пор, пока у того от яркого огня не потемнело перед глазами. Впрочем, Ота не отвернулся.

– Это и впрямь ты.

– Да.

– Покажи руки, – велел старый учитель.

Ота послушно выставил ладони, и фонарь сдвинулся в сторону: Тахи-кво разглядывал мозоли. Он так низко наклонился, что Ота чувствовал пальцами его дыхание, видел, как бегают глаза.

– Значит, это правда, – произнес Тахи-кво. – Ты стал грузчиком.

Ота спрятал ладони. Слова эти он уже слышал, но тон уязвил его. Он считал, что мнение Тахи-кво давно для него ничего не значит. Ота спрятался, как за маску, за своей особенной, обезоруживающей улыбкой, а голосу придал спокойствие и легкую иронию:

– Я выбрал свой путь.

– Не лучший выбор.

– Зато мой собственный.

Старик – Тахи-кво, дай-кво, самый могущественный человек в мире – затряс головой от отвращения. Шелковые одежды зашелестели. Он склонил голову набок, словно гриф:

– Я посоветуюсь кое с кем по твоему вопросу. На составление ответа может уйти несколько дней.

Ота решил было, что услышит какую-нибудь колкость или свист розги, но Тахи-кво только стоял и смотрел на него. Наконец Ота принял позу согласия:

– Я подожду.

В глазах Тахи-кво сверкнуло что-то похожее на грусть или нетерпение, а потом он, не прощаясь, ушел. Дверь закрылась, Ота снова лег в постель. В ночи было тихо, если не считать медленно удаляющихся шагов, которые затихли куда раньше, чем Ота смог унять стук в груди.

Следующие дни жизни Амат Кяан оказались чуть ли не самыми тяжкими. Заведение и так переживало не лучшие времена, а ее приход лишь добавил беспорядка. Все обитатели Веселого дома, включая женщин, стражу, виноторговцев, игроков, взялись проверять новую хозяйку на прочность. Три раза возникали драки. Почти каждый день ей приходилось пресекать очередную вольность и всякий раз слышать обиженное «Ови Ниит это разрешал!». «Можно подумать, – ворчала она про себя, – он был безотказнейшим и щедрейшим из людей». Смерть сделала его добряком. Что ж, этого следовало ожидать.

Если бы этим все ограничилось, ее бы вряд ли мучила бессонница. Сложности усугубило появление Мадж. Никто, кроме Амат, не говорил на ниппуанском, а женщина еще толком не могла изъясняться по-хайятски. С тех пор как она переселилась сюда, Амат дергали по каждой ее нужде – независимо от времени суток или важности повода.

К счастью, Ториш Вайт оказался способен ко многому, помимо охраны. В частности, он согласился распустить в порту слух о том, что Амат Кяан ищет сведения о поставках гальтского жемчуга. Затевать тяжбу с гальтским Домом было все равно что начинать жизнь заново. Дом утех покроет расходы, если привести его в порядок, но даже безденежье – пустяк по сравнению с нехваткой времени, а Амат уже не девочка, чтобы всюду успевать.

На ранних этапах можно было положиться и на наемников. Правда, иногда ей припоминались сетования западных торговцев о том, каково иметь дело с продажными воинами. До тех пор пока она будет обеспечивать их деньгами и женщинами, они останутся при ней. Но если почувствуют себя незаменимыми, жди беды.

Ее просторный кабинет – бывший Ниитов – был весь завален документами, записями, планами. Утреннее солнце заглянуло в узкую щель поверх подогнанных ставен – их задвигали, чтобы можно было спать днем. Амат пила чай из чашки, пока Митат, ее ближайшая советчица по делам заведения, шагала взад-вперед, шелестя бумагами.

– Это уже слишком, – сказала Митат. – Никогда не подумала бы, что скажу это, но вы даете им чересчур много свободы. Выбирать, с кем из мужчин ложиться? Амат-тя, при всем уважении, вы хозяйка публичного дома. Когда приходит мужчина с деньгами, ваша задача – предоставить ему женщину. Или мальчика. Или трех девчонок и курицу – смотря что попросит. Если дать работникам право отказывать клиентам…

– Они будут получать меньше денег, – закончила Амат рассудительным тоном, хотя знала, что Митат права. – Кто хорошо трудится, хорошо получает. А при такой свободе и возможности заработать больше мы будем привлекать женщин, которые подыскивают приличное заведение.

Митат остановилась. Она ничего не сказала – ее напряженный взгляд говорил сам за себя. Амат закрыла глаза и откинулась в кресле.

– Не секите их без причины, – произнесла Митат. – Не позволяйте никому резать там, где останется шрам. Платите вовремя. Это все, что можно сейчас сделать. Через год-два, пожалуй, можно будет попробовать что-нибудь этакое, но сейчас это воспримут как проявление слабости.

– Да. Наверное, ты права. Спасибо, Митат-тя.

Когда она снова открыла глаза, Митат стояла перед ней в позе беспокойства. Амат отмахнулась.

– У вас усталый вид, бабушка.

– Пустяки.

Митат замялась, как будто хотела что-то добавить, и вернула ей документы. Не успела Амат спросить, что случилось, как на лестнице раздались шаги и в дверь вежливо постучали. В комнату вошел Ториш Вайт, вид у него был настороженный.

– Тут вас кое-кто спрашивает, – сказал он Амат.

– Кто?

– Марчат Вилсин.

У Амат свело нутро. Она глубоко вздохнула:

– С ним кто-нибудь есть?

– Нет. От него попахивает вином, но он безоружен.

– А где Мадж?

– Спит. Мы отвели ей вашу старую комнату.

– Поставьте охрану у двери. Никого не впускать, ее не выпускать. Марчату незачем знать, что мы ее здесь держим.

– Так вы его примете? – изумилась Митат.

– Я больше тридцати лет проработала под его началом, – ответила Амат, как будто это что-то проясняло. – Ториш-тя, мне понадобится дежурный за дверью. Чтобы по первому зову был здесь. Если все будет тихо, не мешать нам и не беспокоить. Договорим позже, Митат.

Оба удалились, закрыв за собой дверь. Амат встала, взяла трость и прошла к выходу на собственную веранду. Ночью шел дождь, в воздухе до сих пор стояла влага. «Вот почему, – сказала себе Амат, – так тяжело дышится». Дверь за спиной открылась и снова закрылась. Амат обернулась не сразу. По ту сторону веранды лежал Веселый квартал – улица за улицей. Флаги трепетали, нищие пели. Чудный город, даже этот квартал. Поэтому-то она и затеяла то, что затеяла. Ради него, ради Мадж и ребенка, которого та потеряла. Амат мысленно собралась с духом.

На пороге в темно-зеленом, почти черном халате стоял Марчат Вилсин. Его лицо посерело, глаза воспалились. Он выглядел испуганно и растерянно – ни дать ни взять мышь, окруженная кошками. У Амат сжалось сердце.

– Здравствуй, старый друг, – сказала она. – Кто бы подумал, что мы встретимся здесь?

– Зачем ты так, Амат?

Боль в его голосе почти сразила ее. Захотелось подойти к нему, утешить. Взять за руку и пообещать, что все будет хорошо, несмотря на то что все будет плохо. Задним числом она поняла, что если бы позволила ему объясниться тогда, признаться в любви, то могла и не найти в себе сил уйти из Дома Вилсинов.

– Это называется нападением. То, что случилось с поэтом и с девушкой, – ответила она. – И мы оба это знаем. Ты напал на Сарайкет.

Он шагнул вперед, протягивая открытые ладони:

– Амат, как ты не поймешь? Я тут ни при чем!

– Чая не желаешь? – спросила она.

Марчат озадаченно сел на скамейку и схватился за голову в немом отчаянии. Амат вспомнила, как впервые его встретила: темные волосы, заморские манеры. Тогда он любил смеяться, но смотрел властно. Амат налила ему чая. Когда он не взял чашку, поставила ее на столик у его колена и вернулась к своему столу.

– Ничего не вышло, Амат. План не удался. Поэт жив, андат по-прежнему в плену. Они поняли, что ничего не добьются, так что больше этого не повторится. Только бы ты бросила свою затею…

– Не могу.

– Почему?

– Потому что ты поступил подло с Мадж. Она хотела этого ребенка. И потому что Сарайкет – мой дом. А еще потому, что ты предал меня.

Марчат вспыхнул и так неловко сложил позу, что она могла означать что угодно.

– Предал? Как? Я делал все, чтобы тебя это не коснулось: предупредил насчет Ошая, а когда ты вернулась, замолвил слово в твою защиту. Я рисковал собой ради тебя!

– Ты втянул меня в это, – процедила Амат, дивясь злости в своем голосе и тому, как запылали щеки. – Ты заварил кашу и устроил так, что мне пришлось пожертвовать всем – всем! – чтобы себя оправдать. Узнай я вовремя, ничего бы не случилось. Я бы тебя удержала. Ты понимал это, когда просил найти охрану. Надеялся, что я тебя вытащу.

– Тогда я плохо соображал. Теперь – дело другое.

– Неужели? Как я могу поступить иначе, Марчат-кя? Промолчать – все равно что одобрить ваше злодейство. А я этого не хочу.

Его взгляд стал тверже. Он не спеша поднес к губам чашку и осушил одним долгим глотком. Когда поставил ее обратно – фарфор стукнул о столешницу, – в нем проснулся тот Вилсин, которого она знала. Он отмел чувства в сторону и приготовился к переговорам, которые могли бы спасти его жизнь, его дело. Могли бы – сумей он убедить Амат или даже совратить с выбранного пути. Она улыбнулась краем губ. Ей отчасти хотелось, чтобы у него это вышло.

– Предположим, случилось что-то плохое, – сказал Марчат. – И я был в этом замешан – не по своей воле. Забудем даже, что меня заставили. Забудем, что не я это придумал. Позволь спросить тебя вот о чем: какого возмездия ты хочешь?

– Не знаю, – ответила Амат. – Решать хаю и его людям.

Он сложил позу досады.

– Ты отлично понимаешь, какова будет его воля относительно меня и Дома Вилсинов. И всего Гальта заодно. О Мадж он даже не вспомнит. Его будут заботить лишь собственные интересы.

– И интересы города.

– И сколько же стоит город, Амат? Пусть во имя справедливости. Если хай решит вырвать тысячу гальтских младенцев из материнских утроб, этого хватит? Если гальты начнут вымирать, потому что посевы не дадут семян, этого хватит? Ты хочешь справедливости, Амат, я знаю. Но так мы придем только к мести.

Пахнущий морем ветерок всколыхнул занавеси. Двери веранды со стуком захлопнулись, и в комнате стало темно.

– Ты думаешь сердцем, – продолжил Вилсин. – То, что случилось, ужасно. Я этого не отрицаю. Нас затянуло в нечто огромное, нелепое и зловещее. Однако не забывай о том, чего это стоило. Одна жизнь. Сколько выкидышей случается за год? Сколько женщин не донашивают детей из-за мужских побоев, из-за падений или болезней? Мне припоминаются шесть случаев за последние пять месяцев. Случилось дурное, Амат, и, клянусь, я сделаю все, чтобы это исправить. Но не такой же ценой.

Он подался вперед. Амат искала, что возразить, но быстро не выходило.

– Теперь они поняли: эта тактика не подошла, – продолжил Вилсин. – Не смогли избавиться от Бессемянного, пока он был с ними заодно. Теперь они знают, что никогда не сумеют освободить их всех разом. Опыт провалился. Конечно, однажды они попытаются сделать это еще раз, но не скоро. Пока же они направят свои усилия на Западные земли, как прежде, или, может, на юг, или на острова. Война сюда не придет. Пока они не будут уверены в собственной безопасности.

У Амат кровь застыла в жилах. Она опустила глаза, чтобы не выдать потрясения. Ей-то казалось, что дело в торговле. Не будет Бессемянного, и торговля захиреет. Ее город пострадает, тогда как прочие рынки хлопка начнут процветать. Как она могла быть такой недалекой! Восемь поколений минуло без войны. Сотни лет сытой и мирной жизни под защитой андатов. Дело уже не в торговле. Это первый шаг на пути к вторжению, и гальт не знает, что она его проглядела.

Амат заставила себя улыбнуться и поднять голову. Без андатов города падут. Богатство Хайема пойдет на покупку наемников. Однако не многие захотят встать на заведомо слабую сторону в войне с гальтской военной машиной, не многие сохранят договоры с Хайемом.

Мир, каким она его знала, грозил рухнуть.

– Вернись, Амат, – увещевал Вилсин. – Скоро начнутся переговоры конца сезона, и без тебя не обойтись. Ты мне нужна, как раньше.

Амат резко выкрикнула: «Ко мне!», и в комнату ворвалась охрана. Марчат – ее старый друг, делец, умеющий быть забавным, тот, кто подобрал ее на улице и вывел в люди, кто полюбил ее, хотя не осмелился в этом признаться, – растерялся. Амат приняла позу прощания перед долгой разлукой. Она была почти уверена, что он не уловил оттенка «навсегда», хотя вложила этот смысл скорее для себя.

– Прошлое – прекрасное время, Марчат-кя, – ответила Амат. – Я уже по нему скучаю.

И следом охранникам:

– Выведите его прочь.

Исцеление Хешая произошло внезапно, как перемена погоды. Лиат была в гостиной – чистила апельсин. Маати зачем-то поднялся к себе, попросив ее подождать внизу. Потом послышались шаги на лестнице – медленные и грузные, словно Маати нес что-то большое и неухватистое. Лиат обернулась и увидела вместо него Хешая – чистого, выбритого и одетого в строгое платье. Она вскочила на ноги и приняла позу приветствия высокопоставленной особы. На сиденье осталась тонкая золотая полоска кожуры, свисающая с сочного шара. Поэт изобразил краткое «добро пожаловать» и подошел к ней, не сводя глаз с апельсина. Наконец улыбнулся – неуверенно, словно не привык так складывать губы. Лиат стала вспоминать, смеялся ли он когда-нибудь при ней.

– Тут, конечно, не хватит, чтобы поделиться со стариком, а? – спросил он робко.

– Конечно хватит. – Лиат взяла апельсин и отломила большую дольку.

Хешай принял ее с благодарственным жестом и сунул в рот. Его лицо было бледным, как рыбье брюхо, под глазами набрякли темные мешки. После злополучной церемонии поэт сильно исхудал, и все же, когда он опять улыбнулся – уже увереннее, – Лиат не сдержала ответную улыбку. На мгновение она совершенно ясно увидела, каким он был в детстве.

– Вы выглядите гораздо лучше.

– Сколько ж можно шататься по дому и грустить, – ответил Хешай. – Пора бы и прогуляться. Давненько я уже не был в хорошей чайной.

С лестницы донеслись знакомые легкие шаги – и вдруг стихли. Маати, забыв о книге в руке, смотрел вниз, раскрыв рот.

– Спускайся! – окликнул его Хешай. – Мы не секретничаем, просто устроили перекус. Тебе тоже хватит, я думаю.

– Хешай-кво…

– Я говорил Лиат-кя, что решил размять ноги на ночь глядя. Нельзя все-таки слишком надолго уходить в себя. А завтра у нас будут кое-какие дела. Давно пора всерьез заняться твоим обучением, верно?

Маати изобразил позу согласия, неуклюже из-за книги в руке. Впрочем, Лиат видела, что он этого не заметил. Она перехватила его взгляд и попыталась подсказать, чтобы хотя бы для приличия изобразил радость.

– Буду ждать, Хешай-кво, – ответил он.

Если его голос и дрогнул, поэт не обратил внимания. Он лишь попрощался с Лиат более церемонно, чем требовал ее статус, изобразил позу поздравления Маати – конечно, тайком от Лиат – и отбыл. Маати с Лиат сели на ступени у двери и стали смотреть, как Хешай переходит мост и скрывается за поворотом дороги. Маати трясло от ярости.

– Я думала, мы этого и хотели, – мягко сказала Лиат.

Он мотнул головой: ее слова вернули его к реальности.

– Да, но чтобы так…

– Он ведь встал с постели. Пошел в город.

– Да, как ни в чем не бывало, – проворчал Маати. – Словно и не лежал неделями. Встал и пошел.

Лиат погладила его по шее. Маати напрягся было, потом расслабился и повернулся к ней.

– Ты ждал извинений, – сказала она. – Или благодарности за то, что сделал для него.

Маати положил рядом с собой книгу и плотнее закутался в накидку. Долгое время они сидели молча. Деревья облетали, палые листья устилали землю. Зима еще не пришла, но осень была в самом разгаре.

– Я был не прав, – произнес Маати голосом, полным стыда и злости. – Мне бы радоваться, что он поправился…

– Возможно, он сейчас по-другому не может, – сказала Лиат. – Дай ему время.

Маати кивнул и взял ее руку, переплел пальцы. Она свободной рукой подобрала его книгу – старую, тяжелую, в кожаном переплете с медными накладками.

– Почитай мне поэму, о которой ты рассказывал.

Много позже, когда наступила темнота, Лиат лежала рядом с Маати на его кровати и прислушивалась к его дыханию. От сквозняка, всколыхнувшего сетку, ее кожа покрылась мурашками, а Маати лежал все такой же теплый и мягкий, как кот. Она погладила его по волосам. Было спокойно, уютно и… совестно до тошноты. Она никогда еще никому не изменяла. Думала, что это будет трудно, что люди будут глазеть на улицах и сплетничать за спиной. А вышло так, что никто даже не обратил внимания. После случая с андатом все от нее отдалились – Амат, Вилсин-тя, сослуживцы и, что хуже всего, Итани. Рядом с Маати было легче переживать одиночество. Он всегда слушал, когда она говорила о себе, о своих ошибках, о том, как позволила Мадж потерять дитя.

Пламя ночной свечи задрожало. Три мотылька бились у стеклянных стенок колпака. Лиат пошевелилась. Маати пробормотал что-то во сне и отвернулся. Она развела сетку и встала, подставляя тело ночной прохладе. После близости тело было липким. Она подумала было сходить в баню, однако гулять по городу в темноте и без Маати не хотелось. «Уж лучше, – решила она, – останусь здесь, даже если придется мерзнуть. Поделом мне за все грехи». Лиат накинула халат, но завязывать пояс не стала.

В темном небе сияли звездные россыпи. Далекие дворцовые и городские огни почти терялись среди них. Лиат залюбовалась луной – сияющим серпом света, обнимающим ноздреватую тьму. Сверчки и лягушки распевали вовсю, подстриженная трава у пруда с карпами щекотала ноги. Лиат внимательно огляделась и только потом вылезла из халата. Прудовая вода была ничуть не хуже банной. Рыбы метнулись врассыпную. Камыши у берега при каждом колебании воды шуршали листьями – словно сухие ладони по коже.

Лиат лежала на спине, медленно перебирая ногами, и думала об Итани. Она не чувствовала себя изменницей, хотя знала, что это так. Маати и Итани – Ота – как будто заняли совершенно разные части ее сердца. Итани был ее возлюбленным, тем, с кем она делила постель многие месяцы; а Маати – другом, поверенным всех тайн, единственным утешителем в мире, где сейчас нет даже Оты. За эту поддержку она готова была поступиться и чистой совестью, и спокойствием. Лиат сама не понимала, как жизнь может быть настолько легка и одновременно трудна.

Холод пробрал до костей. Лиат перевернулась и свободно подплыла к берегу. Пальцы ног увязли в речном иле. После воды воздух казался во много крат холоднее. Когда она нашла халат, ее била дрожь. Ночь обезмолвела, птицы и насекомые утихли.

– Должно быть какое-то правило поведения в подобных случаях, – произнес Бессемянный из темноты, – но мне оно неизвестно.

Лицо андата как будто висело в воздухе; бледные губы кривились в ироничной и одновременно мрачной усмешке. Он шагнул вперед. Лиат рывком запахнула халат. Его одежды – черные с синим отливом – то растворялись в темноте, то снова появлялись. Андат что-то вынул из рукава и протянул ей. Косынку.

– Когда увидел, где ты, решил тебе принести.

Лиат взяла косынку и машинально изобразила благодарность. Андат небрежно ответил, сел на корточки у пруда и стал смотреть на воду.

– Ты выбрался из ящика.

– Из одного – да. Хешай-кво меня выпустил. Он уже несколько дней позволяет выходить при условии, что я буду находиться в пределах видимости. Я принес священную клятву, хотя, наверное, все равно ее как-нибудь нарушу. Из-за меня он пошел на поправку. Запереть свою половину – особенно постыдную – значит дать ей возобладать над другой. Этим-то и опасно делить себя надвое, не находишь?

– Не понимаю, о чем ты, – ответила Лиат.

Бессемянный усмехнулся. Похоже, его забавлял этот разговор.

– Высуши волосы, – сказал он. – Я не сужу тебя, дорогуша. Я ведь детоубийца. А ты семнадцатилетняя девочка, которая завела второго любовника. Куда мне с тобой тягаться.

Лиат обмотала голову и повернулась, чтобы уйти. Под ногами прошуршали сухие листья. Вдогонку прозвучали слова – так тихо, что она едва не приписала их воображению.

– Я знаю про Оту.

Лиат остановилась. В тот же миг как по сигналу снова грянул хор сверчков.

– Что ты знаешь?

– Достаточно.

– Откуда?

– Догадался. Что будешь делать, когда он вернется?

Лиат не ответила. Бессемянный повернулся и окинул ее взглядом, потом принял позу снятия вопроса. В груди у Лиат вспыхнул гнев.

– Я люблю его. Он мой друг сердца.

– А Маати?

– Его я тоже люблю.

– Но он не друг сердца.

Лиат снова умолкла. В тусклом свете луны и звезд было видно, как андат печально улыбнулся и принял позу, выражавшую понимание, сочувствие и приятие.

– Я и Маати… мы просто нужны друг другу. Врозь нам плохо. Мы оба совсем одиноки.

– Что ж, это хотя бы ненадолго. Он скоро вернется, – произнес андат. – Завтра, может быть. Или через день.

– Кто?

– Ота.

Лиат почувствовала, что задыхается. Чувство было очень похоже на страх.

– Нет, еще рано. Он не успеет!

– А по-моему, успеет, – возразил андат.

– Ему только до Ялакета плыть три недели. Даже если найдет быструю переправу выше по реке, только сейчас прибудет туда.

– Уверена?

– Еще бы!

– Тогда признаю свою ошибку, – сказал андат так уступчиво, что у Лиат не нашлось ответа.

Вдруг андат рассмеялся и обхватил голову руками.

– Что? – удивилась Лиат.

– Ну и дурак же я! Ота – это тот самый Ота-кво, о котором рассказывал Маати. Он не поэт, и у него нет клейма, вот я и не сопоставил одно с другим. Но если Маати отправил его к даю-кво… Да, несомненно. Это он.

– Я думала, ты все знал насчет Оты, – сказала Лиат упавшим голосом.

– Возможно, я преувеличил. Ота-кво… Ученик из «черных одежд», который не принял клейма и не стал поэтом. Кажется… Кажется, я слышал подобную историю. Что ж, задам пару вопросов Хешаю и все выясню.

Лиат охватил ужас при мысли о содеянном. Она не столько осела, сколько рухнула на траву. Под ее весом хрустнули листья. Андат встревоженно глянул на нее.

– Ты меня провел! – прошептала она.

Бессемянный склонил голову набок и странно улыбнулся – чувственно, жалостливо и вместе с тем удивленно. Его руки приняли позу утешения.

– Ты не виновата, Лиат-кя. Маати рассказал мне все давным-давно, еще когда не знал, кто я. Если ты и предала сегодня своего друга сердца – а тому есть серьезные подтверждения, – то не со мной. Хочешь – верь, хочешь – нет, но эта тайна останется тайной.

– Останется, как же. Не верю!

Андат улыбнулся. На миг он напомнил ей Хешая-кво: лицо того было так же искренне.

– Обладать тайной – все равно что сидеть на крыше с камнем в руках. Пока ты его держишь, жизнь тех, кто ходит внизу, в твоей власти. Уронишь – останется только наслаждаться видом. Я не выдам твоей тайны без выгоды, а при нынешнем положении дел выгоды не наблюдается. Так что пока твои секреты останутся при мне.

Лиат встала в позу вызова.

– Поклянись!

– Забыла, с кем разговариваешь? Как, интересно, меня обяжет эта клятва?

Лиат уронила руки.

– Я тебя не выдам, – сказал Бессемянный. – Во-первых, незачем, а во-вторых, это расстроит Маати.

– Маати?

Андат пожал плечами:

– Я его полюбил. Он… он еще молод и недолго живет на этом свете. Однако у него хватит таланта и обаяния, чтобы избежать нашей участи. А вот достанет ли ума…

– Ты говоришь, как Хешай.

– Разумеется.

– А тебе… Ты ведь не всерьез печешься о Маати?

Бессемянный встал. В его движениях ощущались легкость и свобода катящегося камня. На нем было просторное одеяние темнее ночи, а лицо казалось совершенной маской – фарфорово-белой, гладкой, как яичная скорлупа, и такой же бесстрастной. Сверчки до того разошлись, что Лиат едва уловила следующие слова андата:

– Через десять лет, Лиат-кя, оглянись назад, вспомни этот разговор и спроси себя, кто из нас был добрее к Маати.

15

Жизнь в селении дая-кво тянулась какой-то изысканной мукой. Чистый воздух, холодный камень улиц, всеобщее совершенство, однополость, одухотворенность и красота делали ее похожей на сон. Ота бродил по переулкам, останавливался у печей огнедержцев, слушал сплетни и перезвон ветряных колокольчиков. Посланники всех городов, облаченные в пышные наряды, прибывали и исчезали каждый день. Даже вода отдавала могуществом, даже воздух пах властью.

Когда-то, пока Ота целыми днями таскал на спине тюки и выбирал у себя клещей, Маати жил здесь, в этих хоромах. Каждый вечер Ота возвращался к себе на постоялый двор, измученный ожиданием, и гадал, кем бы он теперь был, если бы принял предложение старого дая-кво. А потом вспоминал школу – жестокость, злобу, побои и глумление сильных над слабыми – и удивлялся, как смог продолжать учебу Маати.

Пятого дня пополудни его разыскал человек в белых одеждах высокопоставленного слуги. Ота сидел на широкой террасе чайной.

– Вы принесли письмо от Маати Ваупатая? – спросил слуга, принимая уважительно-вопросительную позу.

Ота ответил утвердительно.

– Дай-кво желает с вами говорить. Прошу за мной.

Библиотека была из мрамора; вдоль стен стояли высокие шкафы для свитков и переплетенных томов, сквозь череду окон с прозрачным, как воздух, стеклом лился солнечный свет. Тахи-кво – дай-кво – сидел за длинным столом резного эбена. Железная жаровня согревала комнату, распространяя запах дыма, нагретого металла и благовоний. Когда дай-кво поднял глаза, слуга принял позу готовности и глубочайшего, почти смехотворного смирения. Ота стоял прямо.

– Ступай, – сказал дай-кво слуге, и тот удалился, затворив за собой широкие двери.

Учитель некоторое время разглядывал Оту из-под хмурых бровей, а потом толкнул ему через стол запечатанное письмо. Ота подошел, взял его и спрятал в рукав. Какой-то миг они стояли молча.

– Глупо было являться сюда, – произнес Тахи-кво как бы между прочим. – Если твои братья узнают, что ты жив, то прекратят следить друг за другом и сплотятся против тебя.

– Вполне может быть. Вы им скажете?

– Нет. – Тахи-кво встал и пошел вдоль шкафов, повернувшись к нему спиной. – Мой учитель умер, знаешь ли. На следующий год после твоего ухода.

– Мне жаль, – ответил Ота.

– Зачем ты приехал? Почему именно ты?

– Мы с Маати друзья. А больше довериться было некому.

Другие причины он не хотел открывать. Они касались только его.

Тахи-кво провел пальцами по корешкам книг и горько усмехнулся – это было видно даже из-за плеча.

– А тебе, выходит, он доверяет? Тебе, Оте Мати? Наверное, по молодости. А может, он просто не знает тебя так, как я. Хочешь услышать, что я ему написал?

– Если он решит со мной поделиться, – сказал Ота.

Тахи-кво снял с полки древний фолиант в деревянной обложке с железным окладом, толщиной с раскрытую ладонь, взвесил его в руках и положил на стол.

– В письме говорится, что он должен предотвратить освобождение андата. Что ему в обозримом будущем нет замены. Если Бессемянный исчезнет, мне некого будет послать, и Сарайкет станет обычным предместьем, только побольше. Вот что я написал.

Брови Тахи-кво вызывающе поползли вверх. Ота принял старую позу ученика, выслушавшего урок.

– С каждым поколением становится все труднее, – продолжил Тахи-кво, словно злясь на сами слова. – Учеников все меньше, андатов все тяжелее удержать. Даже таких, как Бессемянный или Нетронутый. Придут времена – не при мне, но при моем преемнике или после него, – когда андаты покинут нас навсегда. Хайем будет завоеван гальтами или западниками. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да, – ответил Ота, – только не понимаю зачем.

– Затем, что из тебя мог выйти толк, – с горечью отозвался учитель. – И затем, что ты мне не нравишься. Но я все-таки должен задать этот вопрос. Ота Мати, не потому ли ты приехал сюда, что жалеешь о своем отказе? Может, письмо было поводом поговорить со мной, а на самом деле ты хочешь стать поэтом?

Ота не засмеялся, хотя вопросы прозвучали нелепо. Нелепо и – если вспомнить все зрелища и запахи селения – почти печально. А самое главное, он не был уверен в ответе. Может, он и впрямь прибыл увидеть, что потерял, и убедиться, верит ли в выбор, который сделал когда-то давно, ребенком.

– Нет, – сказал Ота.

Тахи-кво кивнул и разъял застежки древнего тома. Подобных букв Ота раньше не видел. Поэт вперил в него неприязненный взгляд.

– Так я и думал, – произнес он. – Ступай же. И не возвращайся, пока не поймешь, что созрел для этой работы. Мне некогда возиться с детьми.

Ота принял прощальную позу, а потом замялся.

– Мне правда жаль, Тахи-кво, – сказал он, – что ваш учитель умер. Что вам пришлось прожить этот путь. С самого начала. Жаль, что мир так устроен.

– Вини солнце за то, что садится, – отозвался дай-кво, не глядя на него.

Ота повернулся и ушел. Дворец поражал великолепием. Даже хай Сарайкета не мог себе такого позволить. На широких аллеях за стенами толпились важные люди в шелках и тончайшей коже, прибывшие сюда со столь же важными поручениями. Ота проникся всем этим роскошеством и впервые почувствовал пустоту, которая за ним крылась. Точно такую пустоту он видел в глазах Хешая. Одно, без сомнения, порождало другое.

Дойдя до границы селения, он удивился, насколько это все его опечалило. Он сам не знал, по ком плачет – по Маати или по Хешаю, по Тахи-кво или по мальчикам его класса, которых раскидало по свету, по тщеславию власти или по себе самому. Вопрос, с каким он приехал, – кто он такой: хайский сын Ота Мати или грузчик Итани Нойгу, – остался нерешенным, но ответ он все же получил.

Кто угодно, только не поэт.

– Когда? – кричала Мадж, сложив руки на груди. Ее щеки раскраснелись, изо рта разило вином. – Я уже третью неделю живу среди шлюх. Ты говорила, что убийцы моего ребенка ответят за все! Так когда, я тебя спрашиваю?

Островитянка метнулась к столу Амат, схватила вазу и запустила в стену. Раздался звон, цветы и осколки посыпались на пол. На стене появился мокрый потек. Не успела Амат шевельнуться, как в комнату влетел охранник с кинжалом наголо. Амат встала и вытолкала его обратно, несмотря на возражения, после чего закрыла дверь. Нога жутко болела. За последние недели боль донимала все сильнее, пополняя и без того немалый список напастей. Однако Амат держалась стойко. Мадж – то ли ее союзница, то ли подопечная – вздернула подбородок и выпятила грудь, словно маленький задира. Амат приторно улыбнулась, медленно шагнула вперед и шлепнула ее по губам.

– Ради тебя я корплю с утра до полуночи, – произнесла она. – Содержу этот мерзкий притон, чтобы было на что судиться. Ради тебя я поступилась всем, что у меня было. Разве я просила благодарить меня? Только помочь, вот и все.

Из светлых глаз Мадж потекли слезы по заалевшим щекам. Накал ярости в груди Амат спал. Она тихонько прошла к куче бумаг у дальней стены и тяжело, щадя ногу, опустилась на колени.

– Мое дело непростое. – Амат принялась не глядя собирать черепки и поломанные цветы. – Вилсин-тя не сохранил записей, упоминающих его имя в непосредственной связи с торгом, а из тех, что остались, не явствует, знал он об обмане или нет. Мне придется это доказать. Или можешь хоть сейчас отправляться домой.

Пол заскрипел под шагами, но Амат не подняла головы. Она подвернула подол, сложила туда осколки вазы, а в них – лепестки. Хотя и загубленные, цветы пахли чудесно – даже жалко их выбрасывать. Мадж села рядом на корточки и стала помогать с приборкой.

– Все-таки мы кое-чего добились, – сказала Амат уже тише, слыша усталость в собственном голосе. – У меня есть все записи о сделках. Жемчуг, преподнесенный хаю, прибыл на гальтском корабле, но на каком именно, еще предстоит узнать.

– А этого будет достаточно?

– Для начала – да, – ответила Амат. – Дальше – больше. Ториш-тя послал своих людей в порт с предложением награды за сведения. Пока никто не откликнулся, но это не страшно. Такие дела всегда требуют времени.

Мадж наклонилась ближе и высыпала горсть мусора Амат в подол. Конечно, хотела помочь, однако похоронила цветы. Амат встретилась с ней взглядом. Мадж робко улыбнулась.

– Ты пьяна, – тихо сказала Амат. – Ступай, тебе нужно поспать. Утром все будет казаться лучше.

– А вечером – снова хуже. – Мадж покачала головой, потом порывисто наклонилась к Амат и поцеловала в губы.

Когда она ушла, сказав охраннику у двери несколько неуклюжих фраз на хайятском, Амат ссыпала мусор в небольшую урну. Руки и голова потяжелели, но рядом ждали неизученные книги, неотданные распоряжения и непроизведенные расчеты.

Она знала, что работает за троих. Будь ей на сорок лет меньше, это еще представлялось возможным, но сейчас каждый день приближал срыв. Утро Амат начинала с составления списка неотложных дел по дому утех и по расследованию против Дома Вилсинов, которое она продвигала пядь за пядью, а засыпая, сокрушалась из-за двух-трех невыполненных пунктов и мучилась мыслью, что забыла какую-то важную мелочь.

Заведение покрывало расходы на следствие, взятки и вознаграждения, но оказалось сущим гадючьим гнездом – о чем ее и предупреждали. Здесь на выручку приходила Митат – она хорошо знала местные нравы и каким-то образом завоевала доверие Ториша Вайта. Несмотря на это, все решения приходилось принимать самой Амат: с кем разорвать договор, а с кем продлить; как наказывать за провинность женщин, чьим телом она торговала, шулеров, продавцов вин и дурмана. Когда навязывать свою волю уважением, а когда страхом. Да и Митат, если вспомнить, раньше приворовывала из выручки…

Когда Амат отложила перо, осенняя ночная свеча – более длинная, из твердого воска – прогорела до последней отметины. Три раза Амат складывала колонку чисел, и все три итога оказались разными. Она высвободилась из платья, задернула полог и мгновенно заснула тревожным сном, в котором вспоминала о чем-то жизненно важном с опозданием в ладонь.

Проснулась оттого, что кто-то робко скребся в дверь. После ее слова «Войдите!» на пороге появилась Митат с подносом в руках. Два щедрых ломтя хлеба и пиала горького чая. Амат села, откинула сетку и приняла позу благодарности. Помощница опустила поднос на постель рядом с ней.

– Ты сегодня хорошо выглядишь, – сказала Амат.

И не преувеличила. На Митат было строгое платье бледно-желтого цвета, которое очень шло к ее глазам. Вдобавок она казалась отдохнувшей, что само по себе украшало.

– Нужно сделать очередное отчисление страже, – сказала Митат. – Я надеялась, вы позволите вас сопровождать.

Амат зажмурилась. Серебро для стражи. Ну конечно же! Как она могла забыть? Так уютно было за закрытыми веками, что ей захотелось продлить этот момент. Еще бы немного поспать…

– Бабушка?

– Конечно. – Амат открыла глаза и потянулась за пиалой. – Я не против общества. Но надеюсь, ты поймешь, если деньги будут у меня.

Митат ухмыльнулась:

– А вы никогда не упустите случая мне напомнить, да?

– Вряд ли. Будь добра, подай хорошее платье. Вон то, синее с серой каймой, пожалуй, будет в самый раз.

На улицах Веселого квартала было тихо. Амат, чей рукав оттягивали коробочки с серебром, опиралась на трость. После ночного дождя воздух подостыл, и солнце, светлое, точно свежее сливочное масло, сияло на мостовой и искрилось на вывесках крупных заведений. Печи булочников источали запахи хлеба и дыма. Митат шла рядом, будто сама взяла такой неторопливый шаг, огибая лужи и стоки нечистот из переулков. В разгар лета сочетание жары и влажности было бы невыносимо, а сейчас, в ласковой осенней прохладе, утро выдалось вполне приятным.

Митат ввела хозяйку в курс последних событий. Тиян думает, что забеременела. Люди Ториша недовольны, что надо платить за услуги девочек, – в других-де домах охрану обслуживают задаром. Два ткача шулерничали за игорным столом, но не попались.

– Когда попадутся, доставь их ко мне, – сказала Амат. – Если не пожелают расплачиваться, позовем стражу, но, по-моему, лучше не выносить это на люди.

– Хорошо, бабушка.

– И пошли за Уррат на Бусинную улицу. Она определит, понесла Тиян или нет, а если понесла, даст нужный настой.

Митат приняла позу согласия, но что-то в ее лице – какое-то приятное удивление – побудило Амат спросить, что случилось.

– Ови Ниит оттащил бы ее на задний двор и пинал бы, пока не выкинет, – ответила Митат. – А потом сказал бы «так дешевле». Вы, наверное, сами не знаете, как вас уважают. Мужчинам, кроме Ториша-тя и иже с ним, все равно, но все девушки хвалят богов за то, что вы вернулись.

– Со мной этот притон лучше не стал.

– Нет, стал, – сказала Митат тоном, не принимающим возражений. – Стал. Вы просто не видите…

Не успела Амат отскочить, как из подворотни на нее вывалился какой-то пьянчуга. Трость не удержала ее, и она оступилась. Всю ногу от бедра до колена пронзила боль, но единственное, о чем она в тот миг подумала, – схватиться за рукав с серебром. Однако грабить незнакомец вроде не собирался. Шкатулки остались на месте, а пьяница принял позу глубокого сожаления.

– Ты соображаешь, что делаешь? – вскричала Митат. Ее глаза пылали, подбородок смотрел вперед. – Еще и полудня нет! Как можно напиваться с утра?

Толстяк в заляпанной бурой одежде тряхнул головой и поклонился со смиренным изяществом.

– Виноват, – пробубнил он. – Я один во всем виноват. Я вел себя как полный осел.

Амат схватила спутницу за руку, чтобы та молчала, и шагнула вперед, несмотря на лютую боль в ноге. Пьяный нагнулся ниже, тряся головой. Амат протянула руку – потрогать его и убедиться, что это не сон, что она не лежит в постели, дожидаясь завтрака.

– Хешай-тя?

Поэт поднял глаза. Они были измученные, с красно-желтыми белками. От одежды несло вином и чем-то похуже. Он долго не мог сосредоточить на Амат взгляд, а потом, буквально через миг, узнал. Его лицо посерело.

– Я цела, Хешай-тя. Вы меня не задели. Что…

– Я вас знаю. Вы служите Дому Вилсинов. Вы… вы видели ту девушку?

– Мадж, – ответила Амат. – Ее зовут Мадж. О ней хорошо заботятся, не волнуйтесь. Нам с вами нужно поговорить. Вы не знаете всей правды. В случившемся были замешаны и другие…

– Нет! Нет, я один во всем виноват! Это моя ошибка!

На той стороне улицы хлопнули ставни и высунулось удивленное лицо. Хешай принял покаянную позу, смазанную лишь легким пошатыванием. Его губы сжались, а глаза, когда он открыл их, стали совсем черными. Он смотрел на Амат так, словно она его оскорбила, и в это мгновение она поняла, что андат Бессемянный, несмотря на красоту и прекрасный голос, воистину произошел от этого человека.

– Я осрамился, – сказал Хешай.

Потом скупо кивнул ей с Митат и нетвердой походкой побрел прочь.

– Боги! – воскликнула Митат, провожая взглядом его широкую спину. – Кто это был?

– Поэт Сарайкета, – ответила Амат.

Она уже осматривала закоулок, из которого он появился. Там было совсем тесно – всего лишь щель между домами, – к тому же невыметено и смрадно от отбросов.

– А что там? – спросила Амат.

– Не знаю.

Она замерла в нерешительности, заранее ужасаясь тому, что предстояло сделать. «Учитывая, как эта жижа пахнет, – думала она, – платье придется подрубать заново».

– Идем, – сказала она.

Найти нужную дверь оказалось нетрудно: поэт оставил неровные следы. В двери виднелся железный замок, а ставни на узких окошках были заперты изнутри. Амат, чье подогретое любопытство не давало ей хода назад, постучала в дверь и окликнула хозяев, но никто не открыл.

– Иногда мужчины снимают себе номер, чтобы не показываться в заведениях, – сказала Митат.

– Вроде этого?

– Обычно лучше, – поправилась Митат. – Ни одна из моих знакомых не пошла бы в такую дыру. Хотя если бы хорошо заплатили…

Амат хлопнула по двери ладонью. Дерево было твердым, звонким. «Замок, – подумала она, – можно и взломать, при правильном подборе инструментов. Если имеется в этом убогом тайнике что-то стоящее таких мер». Горло ей на миг свело нечто вроде ужаса.

– Бабушка, нам пора.

Амат приняла позу согласия, поворачиваясь к улице. К любопытству добавилось облегчение: убежище поэта осталось позади. Шагая в караульное здание, она размышляла о том, что находится за той дверью, как это может пригодиться в ее тихой войне и хочет ли она сделать тайное явным.

В летние города пришла зима. Опали последние листья, голые деревья подготовились к долгим ночам сна. По улицам молочной дымкой разлились холодные туманы. Маати стал надевать плотные одежды из шелка и чесаной шерсти, хотя и не самые теплые: даже самая злая сарайкетская стужа была мягче северной весны. Иными ночами они с Лиат бродили по улицам, обнявшись для тепла, но и тогда в воздухе редко виднелся парок от дыхания. В Патае, в школе, а потом у дая-кво – бо́льшую часть жизни Маати провел в холодном климате, но постоянная жара Сарайкета его изнежила, и теперь он ощущал холод острее, чем раньше.

Выздоровление Хешая как будто стерло из утхайемских умов память об убитом младенце. В течение следующих ужасающе коротких недель Хешай водил Маати на приемы и пиры, представлял знатным семействам и постоянно давал понять, что Лиат – желанная гостья в его доме. Хай и его приближенные остались недовольны, узнав о послаблении, которое он устроил андату, однако ничем это недовольство не выразили. Пока поэт казался здоровым и не вызывал всеобщего волнения, все было относительно хорошо.

Чайная, в которой укрылись Лиат и Маати, стояла у городской черты. Дома и улицы уходили и дальше на север вдоль берега реки, но лишь здесь старый город пророс кварталами новой застройки. «Она только на словах новая, – отметил Маати, – а на деле ровесница моему прапрадеду».

Они взяли отдельную комнатку едва шире кладовой, со столиком и скамьей, на которую оба уселись. Сквозь деревянное кружево перегородки проникали свет, музыка и аромат жаркого, а сверху висела круглая жаровня, излучая тепло, как маленькое чугунное солнце.

Лиат налила себе горячего чая, и тут же, не спросив, – в чашку Маати. Он поблагодарил и поднес тонкий фарфор к губам. От поверхности поднимался густой терпкий парок, сбоку прислонилась теплая Лиат.

– Он скоро вернется, – проговорил Маати.

Лиат не сжалась, просто замерла. Он хлебнул и обжег губы. Потом не столько увидел, сколько почувствовал, как Лиат пожала плечами:

– Давай не будем об этом.

– Когда он приедет, я так больше не смогу. Я и сейчас половину времени чувствую себя так, будто кого-то убил. Когда он вернется…

– Когда он вернется, мы будем вместе, – тихо закончила Лиат. – Все трое. Я снова стану его девушкой, а ты – другом. И никто не будет одинок.

– Мне в это как-то не верится, – заметил Маати.

– Не все будет просто. Давай оставим этот разговор. Все и так случится слишком скоро, чтобы приближать волнения.

Маати ответил согласием. Впрочем, через миг Лиат вздохнула и взяла его за руку:

– Я не хотела тебя обидеть.

– Ты и не обидела, – сказал Маати.

– Спасибо, что так говоришь.

Перед домом запела женщина или ребенок – голос был высоким, нежным и чистым. Разговоры утихли, оставляя простор для песни. Эту балладу Маати слышал уже много раз – историю о любви потерянной и обретенной, которую сочинили еще в эпоху Империи. Маати откинулся назад, прижавшись спиной к стене, и обнял Лиат за плечи. Голова плыла от избытка эмоций, половину которых он не мог назвать. Маати закрыл глаза и позволил языку древности омывать его, словно морю. Лиат вздрогнула. Когда Маати нагнулся к ней, ее лицо было красным, губы плотно сжаты, а в глазах стояли слезы.

– Пойдем домой, – сказал он, и Лиат кивнула.

Маати вынул из рукава шесть полос меди и выложил рядом на столе – чтобы расплатиться, этого хватит с лихвой. Потом они поднялись, толкнули дверь и вышли. Когда ступили за порог, песня все еще лилась. Луна едва народилась, и улицы тонули в темноте, за исключением перекрестков, освещаемых факелами, и тех мест, где топились печи огнедержцев. Маати с Лиат рука в руке направились на север.

– А почему вас называют поэтами? – спросила Лиат. – Вы же на самом деле не читаете стихов. Обычные люди читают, но они не работают на хая.

– Нас по-разному называют, – ответил Маати. – Можно мастерами или скульпторами, можно ткачами мыслей. Так повелось из-за ритуала воплощения.

– Разве андаты – стихи?

– Они похожи на стихи. Переводы с языка мыслей в форму, обладающую собственной волей. Когда ты берешь письмо на хайятском и переводишь на гальтский, есть разные способы выразить нужный смысл. Так и воплощение: оно подобно идеальному переводу с одного языка на другой. Ты объясняешь то же самое, но другими словами, а если их не хватает – например, нет в гальтском подходящего термина, – создаешь свой, чтобы сохранить смысл. Старинные грамматики отлично подходят для таких случаев.

– И что вы делаете с этим объяснением?

– Держим в уме. Всю жизнь.

Слова иссякли. Маати с Лиат шли все дальше и дальше. Высокие стены складского квартала кончились, потянулись приземистые дома ткачей. Дворцовый холм над городом сиял фонарями и факелами, точно лоскут звездного неба упал и накрыл землю. Потом прекрасный вид снова скрылся за стеной, теперь уже вокруг купеческих и малых торговых Домов.

– Ты бывал в летних городах в Ночь свечей? – спросила Лиат.

– Нет, – ответил Маати. – Зато ее праздновали в селении дая-кво. Было очень красиво. Все улицы были полны людей, а гора светилась изнутри, как храм.

– Здесь тебе тоже понравится, – сказала Лиат. – Вина будет точно побольше, чем у дая-кво.

Маати усмехнулся и притянул ее – маленькую и теплую – к себе.

– Это точно, – сказал он. – В школе нам не…

Удар был таким резким, что Маати даже не успел его почувствовать. Его сбило на землю. Ободранные ладони уперлись в камни мостовой, из всех мыслей осталась одна: что-то случилось и надо действовать. Лиат лежала рядом и не двигалась. Между ними, словно выброшенная подушка, валялся квадрат красной обожженной глины в локоть шириной и три пальца толщиной. Сверху раздался какой-то шорох, словно крысы заскреблись между стен. Маати оторопело оглянулся, и в этот миг упала еще одна плитка, разбившись о мостовую рядом с Лиат. Растерянность испарилась, и Маат пополз к Лиат. Ее платье на плече пропиталось кровью, глаза были закрыты.

– Лиат! Очнись! Тут с крыши сыплется!

Она не отвечала. Маати поднял голову. Его руки тряслись, но не от страха, а от ужасной растерянности. Что делать? Куда бежать? Черепица больше не двигалась, но кто-то на крыше – птица? белка? человек? – шмыгнул за ребро ската. Маати положил руку Лиат на плечо и попытался придумать хотя бы подобие плана. Здесь им грозит опасность. Надо убираться от стены. А Лиат не может.

Маати осторожно подхватил ее под мышки и поволок. При каждом шаге бок нещадно ломило, но он все же оттащил Лиат на середину улицы. Там его и скрутило. Согнувшись над ее телом, он по-настоящему запаниковал: показалось, что она не дышит. Однако в этот миг под влажным от крови платьем наметилось движение.

Помощь! Им нужна помощь.

Маати встал и пошатнулся. Улица словно вымерла, зато рядом стояли большие кованые ворота, за которыми виднелись мраморные ступеньки и двойные деревянные двери. Маати рванулся туда, чувствуя, что мышцы не слушаются, будто он не владеет собственным телом. Он стоял на лестнице и барабанил в тяжелую дверь, уже не надеясь кого-нибудь увидеть. Утер со лба пот и только тут заметил, что это кровь.

Маати пытался сообразить, хватит ли у него сил дойти до другой двери, до огнедержца или более людной улицы, когда ему вдруг открыли. На него смотрел худой как палка старик. Маати принял позу мольбы.

– Вы должны спасти ее, – произнес он. – Она ранена.

– Боги! – воскликнул старик, подхватывая Маати, который сполз на ступеньки. – Не шевелись, мальчик. Лежи смирно. Тиян! Сюда, скорее! Тут дети ранены!

«Скажите Оте-кво, – подумал Маати, но от слабости не смог произнести. – Разыщите Оту-кво и передайте ему. Он разберется».

Маати очнулся в незнакомом ярко освещенном покое. Какой-то молодой мужчина больно тыкал чем-то ему в голову. Маати попытался оттолкнуть его руку, но не смог. Незнакомец что-то спросил, Маати ответил утвердительно и сразу забыл, о чем спрашивали. Кто-то помог ему выпить некрепкого горького чая, а потом все вокруг померкло.

16

Марчат Вилсин очнулся от беспокойного сна, услышав тихие шаги в коридоре. Когда в дверь постучали, он уже сидел. Вошел Эпани. Его лицо в отблесках свечи выглядело уныло.

– Вилсин-тя…

– Это он, да?

Эпани молча подтвердил его слова. Ужас, мешавший спать, подступил к горлу, но все же Марчат напустил на себя бравый вид, отбросил полог и облачился в толстый шерстяной халат. Эпани все это время молчал. «Амат, – подумал Вилсин, – наверняка бы что-нибудь сказала».

Он пошел в комнату для особых встреч. Ее дверь была открыта, свет лампы проливался на стены коридора. В проеме маячила, то и дело загораживая лампу, черная тень. У Марчата точно камень лег на сердце. Он расправил плечи и вошел.

Бессемянный мерил шагами комнату. Вид у него был напряженный, как у кота перед прыжком. Его одежда, черная с красной нитью, сливалась с темнотой, так что он сам казался порождением тени. Марчат принял позу приветствия. Андат сделал вид, что не заметил, хотя на лице появился намек на улыбку.

– Это вышло случайно, – сказал Марчат. – Его не узнали – им было велено только избавиться от девчонки.

Бессемянный остановился. Лицо было абсолютно бесстрастно, взгляд холоден. От андата так и веяло яростью.

– Ты ранил моего мальчика, – процедил он.

– Вини Амат, если тебе нужны крайние, – возразил Вилсин. – Если бы не ее месть… Она хочет нас выдать – жизнь на это кладет. Так что не я начал.

Бессемянный прищурился. Марчат переборол желание отвести взгляд.

– Она почти подобралась к нам. Сейчас разыскивает записи о поставках жемчуга из Гальта и пытается увязать их с оплатой торга. Учитывая, сколько она предлагает за сведения, рано или поздно добудет их. Оставлять Лиат в живых… Девчонка может нам навредить. Если хай обо всем узнает, ее допросят и…

– Но твоя старая распорядительница не посвятила ученицу в свои дела?

– А ты бы посвятил? Лиат – славная девочка, но я не доверил бы ей даже стирку.

– Она плохо работает?

– Нет, просто молода еще!

Эти слова почему-то подействовали усмиряюще, словно для андата в них скрывался особый смысл. Марчат в первый раз за ночь перевел дух.

– Так, значит, ты решил удалить ее с доски, – проговорил Бессемянный. – Несчастный случай с черепицей.

– Черепицу я не заказывал. Только чтобы все выглядело правдоподобно.

– Ты не говорил им не трогать Маати?

– Говорил! Но эту парочку теперь водой не разольешь. Мои люди… не утерпели. Решили, что справятся, не причинив вреда мальчишке.

– Они просчитались.

– Знаю. Больше этого не повторится.

Андат скользнул вперед и сел на стол рядом с лампой. Марчат невольно попятился. Андат переплел бледные пальцы и улыбнулся. Его лицо в этот миг было исполнено такой невыразимой красоты и такой злобы, что его никак нельзя было принять за человеческое.

– Если бы Маати погиб, – произнес Бессемянный глухим, как далекий гром, голосом, – все посевы в Гальте завяли бы. Все коровы и овцы не принесли бы потомства. Ваш народ бы вымер. Ты это понимаешь? Не помогли бы ни угрозы, ни уговоры. Просто так вышло бы, и никто бы даже не узнал почему. Этот мальчик для тебя – самое ценное, потому что, пока он жив, твой народ вне опасности.

– Ты шутишь, да? – спросил Марчат, уже зная, что андат совершенно серьезен.

Ему стало дурно. Он покачал головой и принял позу согласия, которая, как он надеялся, могла увести разговор подальше от этой темы. Беседа все больше напоминала хождение по краю пропасти.

– Нам нужен план. Что делать в том случае, если Амат затеет разбирательство перед хаем. Если мы не подготовим защиту, она, чего доброго, сумеет его убедить. Собаку на этом съела.

– Да. Я всегда ею восхищался.

– Итак, – продолжил Марчат, садясь и поднимая глаза к нависшей над ним тени, – что предпримем? Если она раскопает правду и докажет ее?

– Я буду делать, что мне велят. Я же раб. Приказывают – подчиняюсь. Ну а тебе отрубят голову и член и отошлют это все в Высокий Совет Гальта – вот, мол, из-за кого целое поколение гальтских младенцев погибло недоношенными. Конечно, это лишь предположение. Хай может быть милостив. – Бессемянный ухмыльнулся. – Как говорится, и камни умеют плавать, хотя я не стал бы особенно обольщаться.

– Все не так уж плохо! Если ты скажешь, что Ошай и его люди…

– Не выйдет. – Андат отмахнулся от него, как от лишней чарки. – Если дойдет до суда, я расскажу все, что знаю.

Марчат рассмеялся – не смог удержаться. Но, даже смеясь, почувствовал, как кровь отливает от лица. Бессемянный по-птичьи склонил голову набок.

– Не сможешь! – произнес Марчат. – Ты увяз в этом не меньше меня.

– Брось, Вилсин-кя. Что мне сделают? Я кровь, питающая этот город. Если наш заговорчик раскроется, платить будешь ты, а не я. Славно мы потрудились, славно. Как вспомню Хешаеву физиономию, когда этот выкидыш упал в таз… В общем, не зря мы потратили столько месяцев. Затея удалась. Только не думай, что мы теперь братья навек. Я начал новую игру с новыми фишками. И тебя в ней нет.

– Ты это не всерьез! – опешил Вилсин.

Андат встал, скрестив руки, и посмотрел на пламя лампы.

– Любопытно было бы уничтожить целый народ, – проговорил Бессемянный, казалось обращаясь к самому себе. – Правда, не уверен, как Хешай это воспримет. Но…

Андат со вздохом повернулся, шагнул к креслу Вилсина и опустился на пол. Бледная рука легла Марчату на колено, а злая усмешка сверкнула кинжалом, небрежно приставленным к горлу. Почудилось, будто андат пахнет дымом курений и пеплом.

– Но, Вилсин-кя, больше не заблуждайся на тот счет, будто ты или твое племя для меня что-то значат. Наши пути разошлись. Ты меня понял?

– Не посмеешь, – произнес Вилсин. – Мы вместе начали это – ты и Совет. Разве тебе в чем-нибудь отказали?

– Гм… Пожалуй, нет.

– Тогда ты нам кое-чем обязан, – продолжил Вилсин и тотчас устыдился отчаяния в голосе.

Андат обдумал его слова, затем медленно встал и принял позу благодарности с оттенком прощания и насмешки.

– В таком случае вот тебе моя признательность. Вилсин-кя, ты был изворотлив, себялюбив и близорук как блоха, но для этой работы я не нашел бы лучшего инструмента. За это тебе спасибо. Навредишь Маати еще раз, и твой народ умрет. Помешаешь моим планам, и я расскажу Амат Кяан всю правду – облегчу ей задачу. В этой игре тебе нет места, человечишка. Ты до нее не дорос, так что не лезь.

Сон – если и впрямь это приснилось – был мучительным и отрывочным. Лиат мерещился чей-то плач – она еще подумала, что плакали от боли. Но болело у нее, а плакал кто-то другой. Потом она оказалась у стен храма в грозу, и все двери были заперты. Звала-звала, но никто не отпирал. Вместо капель застучали градины, они становились все больше, пока не выросли с детский кулак, а ей ничего не оставалось, как свернуться калачиком и подставить затылок и шею их ледяным ударам.

Проснулась Лиат – если только этот подъем из обморочных глубин был пробуждением – с головной болью. Она лежала на чужой кровати из дерева и латуни, в незнакомой, но богато обставленной комнате. В растворенное окно влетел ветерок и всколыхнул шелковый сетчатый полог. Запахло дождем. Кто-то рядом хрипло кашлянул. Лиат резко обернулась, и от шеи до живота ее пронзила жгучая боль. Она зажмурилась, стараясь перетерпеть, а открыв глаза, увидела у кровати поэта – Хешая – в позе извинения.

– Я не заметил, что ты проснулась, – робко улыбнулся он лягушачьим ртом. – Иначе предупредил бы, что я здесь. Ты во Втором дворце. Я бы отнес тебя к себе, но отсюда ближе к лекарям.

Лиат попыталась ответить позой дружеского прощения, но обнаружила, что правая рука забинтована. Надо было понять, как она сюда попала. Что-то произошло… Сначала была чайная с Маати, а потом… что-то еще. Лиат прижала левую ладонь ко лбу. Вот бы боль ушла и дала ей подумать… Послышался шелест отодвигаемой ткани, и матрац слева от нее просел: поэт опустился на кровать.

– А Маати? – спросила она.

– С ним все хорошо, – ответил Хешай. – Тебе досталось больше. У него было легкое сотрясение и кусок кожи над ухом осколком срезало. Лекарь сказал, небольшое кровопускание мальчишкам даже на пользу.

– Что случилось?

– О боги! Конечно, ты же не знаешь. Две черепицы упали. Утхайем взыскал пеню с хозяина усадьбы за то, что тот не починил вовремя крышу. Твоя рука – осторожно! – забинтована не зря: перелом. Когда в Маати узнали ученика поэта, вас обоих доставили во дворец. Вот уже три дня вы под присмотром личных лекарей хая. Я сам их сюда вызвал.

Лиат с трудом следила за его речью. Слова ускользали, метались туда-сюда, в голове стоял плотный туман. Она ухватилась за одну мысль:

– Три дня? Я столько проспала?

– Не совсем проспала. Мы давали тебе маковое молочко для снятия боли. В основном с тобой сидел Маати. Сегодня утром я отправил его отдохнуть. Обещал следить за тобой в его отсутствие. Хочешь чая? Я принесу.

Лиат начала жест благодарности, и шея с плечом тут же сильно заныли. Она побледнела и кивнула. Поэт встал медленно – чтобы случайно не причинить ей боли, догадалась Лиат, – и почти сразу вернулся с чашкой лимонно-медового чая, помог его выпить. У Лиат скрутило живот, но рот и горло блаженствовали, как пустыня после дождя. Когда Хешай убрал чашку и осторожно опустил голову Лиат, в его лице промелькнуло что-то похожее на нежность. Она всегда считала Хешая довольно безобразным, но сейчас, при этом свете, даже широкий рот и редеющие волосы показались вполне красивыми. Он был силен и мягок, а его движения по-отечески заботливы и проворны. И как она раньше этого не замечала?

– В каком-то смысле я тебе благодарен, – сказал он. – Ты дала мне возможность частично отплатить Маати за то, что он для меня сделал. Хотя, конечно, мы с ним об этом не говорим.

– Не понимаю.

Хешай горько усмехнулся:

– Я знаю, чего ему стоило меня вы́ходить. Такое обычно не обсуждают, но я все понимаю. Нелегко видеть, как тот, кто должен быть твоим учителем, разваливается на куски. Да и быть рядом, когда он приходит в себя, – удовольствие так себе. Еще чая? Лекарь сказал, пить можно сколько угодно, а с едой придется быть осторожнее.

– Больше не надо, спасибо. Но я все-таки не понимаю…

– Ты его поддерживала эти недели, – сказал Хешай чуть тише. – Теперь я могу о тебе позаботиться и немного отблагодарить его за добро.

– Не думала, что вы это заметите, – сказала Лиат.

Поэт изобразил вопросительный жест.

– Вы были так… заняты другими делами. Простите. Не мне вам это говорить…

– Нет-нет, все правильно. Мы с Маати… не вполне притерлись друг к другу. Воображаю, какого вы с ним мнения обо мне. Я сам виноват. Так мне и надо.

Лиат закрыла глаза, приводя мысли в порядок, а когда открыла, была уже ночь и Хешай ушел.

Она не помнила, как заснула. Ночная свеча внутри фонаря у ее постели растаяла больше чем наполовину, а саму ее укутали в теплые одеяла. Невзирая на боль, она выбралась из кровати, нашла ночной горшок и воспользовалась им, после чего, обессилев, улеглась обратно. Однако сон не спешил возвращаться. В голове прояснилось, а тело, несмотря на боль, то тупую, саднящую, а то и пронзающую, было вполне послушным. Так она и лежала в тусклом свете свечи и ловила шорохи ночи: завывание ветра в ставнях, потрескивание остывающих стен. В комнате пахло мятой и подогретым пряным вином. Видно, кто-то пил, подумала она, а может, лекари нарочно пустили такой приятный запах, чтобы ей поскорее выздоравливалось. Робко заявил о себе голод.

Свеча прогорала, ночь тянулась, а Лиат понемногу приходила в себя. Она решила проверить, сколько сможет двигаться без приступов боли, и даже прошлась по комнате. Рука и плечо были по-прежнему стянуты, зато она научилась свободно дышать – только в боку покалывало. Ходить тоже оказалось нетрудно, если ни на что не натыкаться. Лиат представила, как Маати сторожит ее сон, забывая о собственных ранах. А Хешай, почти по-дружески, даже по-отечески, сменяет его. Никогда еще они так не сближались – учитель и ученик. Лиат было неловко и, как ни странно, немного лестно оттого, что это случилось из-за нее.

На вешалке у двери она нашла плотную зимнюю накидку и надела ее, завязав поверх бинтов свободной рукой. Пришлось повозиться, но Лиат в конце концов справилась и смогла сесть в кресло, которым, видимо, пользовались Хешай и Маати во время ночных дежурств. Когда пришла служанка, Лиат попросила никому не говорить о том, что встала, – хотела удивить Маати. Девушка ответила позой понимания, притом такой официальной и почтительной, что Лиат задумалась, не сочли ли ее слуги какой-то заморской принцессой. Неужели Хешай не сообщил им, кто она?

Маати пришел один. Его одежда была мятой, волосы растрепались. Он тихо отворил дверь и застыл на пороге, увидев пустую кровать и Лиат, сидящую в кресле. Она как можно плавнее встала и протянула ему здоровую руку. Маати шагнул вперед и взял ее в ладони, но к себе девушку не привлек. Его глаза были красны и блестели. Он отпустил пальцы Лиат даже раньше, чем она разжала свои.

– Лиат-тя… – Его голос сорвался от горечи. – Рад, что тебе стало лучше.

Она вопросительно улыбнулась:

– Что случилось?

– Хорошие новости. Ота-кво вернулся. Он прибыл прошлой ночью с письмом от самого дая-кво. Другого андата на смену Бессемянному нет. Поэтому я должен сделать все от меня зависящее, чтобы поддержать Хешая-кво в добром здравии. Но раз он и так поправился, это несложно. Никто пока не готов занять место Хешая, и в ближайшие годы таковых не предвидится, поэтому очень важно…

Его голос ушел в пустоту, на губах застыла улыбка, а глаза говорили совсем о другом. У Лиат замерло сердце. Она проглотила ком в горле и кивнула.

– Где он? – спросила она. – Где Итани?

– С Хешаем-кво. Пошел к нему прямо с корабля. Было уже поздно, да и дорога утомила. Ота хотел сразу бежать сюда, но я подумал, ты будешь спать. Он придет, как только проснется. Лиат, я надеюсь… То есть я не…

Он понуро мотнул головой, а когда поднял глаза, его улыбка была печальной и горькой, сквозь слезы.

– Мы ведь знали, что будет тяжело? – спросил Маати.

Лиат шагнула вперед, точно что-то ее толкнуло. Она пригнула его голову, коснулась его лба своим, почувствовала его слезы – теплые, соленые, родные. У нее сжалось горло.

– Хешай очень… – начал Маати, но она оборвала его поцелуем.

Давно знакомые губы скривились в болезненной гримасе. Он плотно сжал их и отступил. Ее тянуло к нему, как брошенный камень – к земле, тянуло обнять и не отпускать, однако выражение его лица удержало ее. Мальчик Маати исчез, вместо него появился мужчина, незнакомец. Черты и манеры те же, и только в глазах, в самой глубине, застыла потаенная боль.

– Лиат-тя… Ота здесь.

Лиат набрала воздуха в грудь и медленно выдохнула.

– Спасибо, Маати-тя. – От вежливого «тя» во рту будто пепел остался. – Может… может, мы встретимся позже? Кажется, я устала больше, чем думала.

– Конечно, – ответил Маати. – Я пришлю кого-нибудь, чтобы помочь тебе переодеться.

Она сделала жест благодарности здоровой рукой. Маати ответил простой позой. Их глаза встретились, и все невысказанное стало явным: их общее желание быть вместе, его решимость. Утренний дождь стучал по ставням, отбивая время. Маати отвернулся и ушел, расправив плечи.

На один вздох ей захотелось окликнуть его, затащить в комнату, в кровать. В последний раз ощутить кожей его тепло. Нечестно, что их телам так и не позволили сказать свое «прощай». И ничто бы ее не остановило, даже знание того, что Итани… Ота вернулся и спит сейчас в доме поэта, уже таком знакомом. Она бы окликнула, если бы не знала, что отказ Маати разобьет ей сердце. А он бы непременно ответил отказом.

Только и оставалось, что лежать в постели и заживлять телесные раны, болея душой. Она думала, что будет разрываться меж двух любовей, а оказалось, ее саму вытолкнули из круга. Дружба Оты и Маати оказалась сильнее, чем ее связь с каждым из них. Они покидали ее ради друг друга, и осознание этого стояло камнем в горле.

Маати стоял на мосту, глядя в бурый, как чай, пруд. В животе залегла тяжесть, а грудь стиснуло так, что ссутулились плечи. Ветер пах дождем, хотя небо уже прояснилось. Мир казался унылым и помертвевшим.

Он, конечно, знал, что Лиат ему не принадлежит. Если они и были вместе эти драгоценные недели, то лишь ради утешения и поддержки друг друга. Теперь, когда Ота вернулся, все может пойти как прежде – как и должно. Только раньше ему не было так больно. И не мучили воспоминания о Лиат – ее теле, ее губах. И не хотелось провалиться от стыда, глядя в серьезное продолговатое лицо Оты.

Нет, теперь уже ничто не будет по-прежнему. Наивно было считать иначе.

– Что, справился?

Маати повернулся налево, в сторону дворца. На мост поднялся Бессемянный, шелестя черным одеянием. Выражение его лица было неясным.

– Не знаю, о чем ты.

– Ты все-таки порвал с нашей дорогой Лиат. Вернул ее туда, откуда пришла. Ее грузчик приплыл домой.

– Не знаю, о чем ты, – повторил Маати, возвращаясь к созерцанию пруда.

Андат стал рядом. Их лица отразились в водной глади, бледные и расплывчатые. Маати пожалел, что у него нет камня – разбить это отражение.

– Ответ неверный, – произнес андат. – Я не дурак. И не слепой. Ты потерял девушку и тоскуешь.

– Никого я не терял. Просто обстоятельства изменились. Я знал, что так будет.

– Что ж, – чуть мягче произнес Бессемянный, – это все упрощает, верно? Он еще спит?

– Не знаю. Я к нему не ходил.

– К нему? Он в твоей собственной кровати, между прочим.

– Все равно, – пожал плечами Маати. – Я не готов с ним встретиться. Может, вечером. Главное, не сейчас.

Они надолго замолчали. С крон деревьев каркали вороны, подскакивая на тонких лапках, пластая черные крылья. Где-то в пруду вяло возились, посылая круги по воде, карпы кои.

– Если я скажу, что мне очень жаль, легче станет? – спросил Бессемянный.

– Не особенно.

– И все-таки.

– Трудно поверить, что тебя это волнует, Бессемянный-тя. Мне казалось, ты обрадуешься.

– Совсем нет. С одной стороны, что бы ты ни думал, я не в восторге от твоих страданий. По крайней мере, пока. Вот если ты примешь Хешаево бремя… Впрочем, тогда у нас обоих не останется иного выбора. С другой стороны, все это уподобляет тебя ему: женщина, которую ты любил и потерял, боль, которую носишь. Выходит, ты встал на тот же путь.

– Значит, когда ты говоришь, что тебе очень жаль, ты считаешь, что мне будет легче заменить Хешая?

– Невольно призадумаешься, стоит ли оно того, а? – произнес Бессемянный веселым тоном, но без улыбки. – Правда, едва ли дай-кво разделит наши тревоги. Тебе так не кажется?

– Кажется, – вздохнул Маати. – Зато он хотя бы знает, что правильно.

– Да мы и сами не дураки, – сказал Бессемянный. – Хотя насчет тебя я поторопился. Пока ты страдаешь, я что-нибудь придумаю. Может быть.

Маати повернулся к нему, но бледное гладкое лицо андата не выражало ничего, кроме легкого лукавства.

– Что именно? – спросил Маати.

Бессемянный не ответил.

Ота пробудился от долгого сна к свету, льющемуся меж прикрытых ставен. На миг он забыл, что сошел на берег. Тело еще качалось, как на борту судна. Но тут светлое дерево и благовония, свитки и книги, запах и шум зимнего дождя призвали его к реальности, и он встал. В очаге горел огонь, освещая комнату изнутри. Хешая и Маати не было, зато на столе возле раскрытого письма от дая-кво стояло блюдо сушеных фруктов и свежего хлеба. Ота сел и поел в одиночестве.

Путь назад был нетруден. Река принесла его в Ялакет, а там он сел на груженный мехами торговый корабль до Эдденси. На борт Оту взяли с условием отработки проезда. Ота неплохо потрудился, даже завел дружбу с матросами и капитаном. «Сейчас они, наверное, просаживают последние деньги в Веселом квартале, – подумал Ота. – Дают себе волю перед долгим плаванием».

Хешай как будто поправился, стал внимательнее и живее. Казалось даже, что они с Маати сблизились с тех пор, как Ота уехал. Видно, общие беды их объединили. То ли причиной была дурная весть о Лиат, то ли его собственная усталость и растерянность, но Оте казалось, что-то не так. В глазах у Маати поселилась странная, смутно знакомая печаль.

Перво-наперво нужно было помыться. Потом навестить Лиат. А дальше… Ота еще не загадывал. К даю-кво съездил, вернулся обратно с советом, который, как оказалось, запоздал. Если верить Маати, Хешай-кво поборол болезнь без помощи учителя. Трагедия с умершим ребенком стерлась из памяти горожан, на первый план вышли другие скандалы: на северных полях гниет хлопок, один красильщик, проиграв годовое жалованье, свел счеты с жизнью, старая начальница Лиат – Амат Кяан – бросила работу и завела свое дело в Веселом квартале. И снова грызутся сыновья хайема.

Вопросы жизненной важности со временем решились сами, а лично Оте путешествие почти ничего не принесло. Захоти он, можно было бы поговорить с Мухатией-тя пополудни – вдруг Дом Вилсинов возьмет его назад до окончания договорного срока. Да мало ли в городе мест, где можно отработать еду и жилье? Перед ним лежал целый мир. Можно было бы даже воспользоваться письмом Орая Ваухетера и стать посыльным. Если бы не Лиат, Маати и жизнь, которую он выстроил под именем Итани Нойгу.

Ота задумчиво жевал ломтики сушеных яблок и слив, отмечая, как меняется вкус. А она не так уж плоха – жизнь Итани Нойгу. Немудреная работа, в которой он знал толк. Чуть больше усилий, и он легко получил бы место в торговом Доме, у какого-нибудь чиновника или в любом из сотни других мест, где требуется человек со знанием азбуки и приветливым лицом. Полгода назад ему этого хватило бы. Ота или Итани? Вопрос все еще висел.

– Проснулся, – произнес тихий голос. – А дома еще никого. Вот и славно. Нам с тобой есть о чем поговорить.

Бессемянный прислонился к книжному шкафу, скрестив руки. Темные глаза смотрели оценивающе. Ота сунул в рот последнюю сливу и принял позу приветствия, уместную для простолюдина в обществе представителя утхайема. Насколько он знал, этикет обращений к андату на грузчиков не распространялся. Бессемянный отмел приветствие и выплыл вперед, шелестя шелковым черно-синим одеянием.

– Ота Мати, – произнес он. – Ота Неклейменый. Слишком мудрый для поэта и слишком глупый для клейма. Так вот ты каков.

Ота встретил взгляд мерцающих черных глаз и почувствовал, что краснеет. Слова возражения вертелись на языке, тело замерло в полупозе, но что-то в бледном лице-маске андата остановило его. Он опустил руки.

– То-то, – сказал Бессемянный. – Я надеялся, что ты не станешь отпираться. Время, знаешь ли, поджимает.

– Как ты узнал?

– Слушал. Хитрил. Обычный порядок действий для того, кто хочет выведать тайну. Ты уже виделся с Лиат?

– Еще нет.

– А что случилось, уже знаешь, да? Насчет черепицы.

– Маати рассказал.

– Черепица неспроста упала, – проговорил андат. – Ее сбросили.

Ота нахмурился, зная, что андат смотрит на него, вчитывается в лицо и движения. Он напустил на себя будничный вид – не без труда.

– Ты?

– Нет, боги упаси, – отозвался Бессемянный, усаживаясь на кушетку и поджимая ноги, словно на встрече старых друзей. – Во-первых, я не стал бы этого делать. А если б и стал, то не промахнулся бы. Нет, это работа Вилсина и его людей.

Ота наклонился вперед, не сдерживая улыбки. Андат не шелохнулся, даже не вздохнул.

– Ты знаешь, что у меня нет ни одной разумной причины тебе верить.

– Точно, – отозвался андат. – Но сначала выслушай все, что я скажу, чтобы если уж усомниться, то во всем сразу.

– У Вилсина-тя нет причин желать Лиат зла.

– Еще как есть. Его, видишь ли, грешки душат. Помнишь случай с девицей-островитянкой и ее выкидышем? Там все было гораздо сложнее, чем кажется. Слушай внимательно. Эти сведения из тех, за которые убивают. Заварушку с ребенком подстроил Высокий Совет Гальта. Вилсин-тя помогал. Амат Кяан – его распорядительница – разузнала и теперь тратит остаток жизни на то, чтобы вскрыть этот гнусный заговор, как устрицу. Вилсин-тя по исключительному скудоумию взялся уничтожать улики и свидетелей – все, что могло бы пригодиться Амат-тя в расследовании. И Лиат в том числе.

Ота отмахнулся от него и встал, разыскивая глазами плащ:

– С меня хватит.

– Я знаю, кто ты такой, парень. Так что сядь, или я прекращу все твои похождения, и тебе придется остаток жизни бегать от братьев вокруг трона, который тебе даже не нужен.

Ота подумал и сел.

– Так-то лучше. У гальтского Совета был план объединиться с андатами. Мы, несчастные духи, отправимся на свободу, а гальты тем самым разрушат подпорки, возвышающие города Хайема над всем миром, после чего нагрянут сюда, как в эдденсийский амбар, только более сытый и менее охраняемый. Страшный план.

– Неужели?

– Да. Андаты непредсказуемы. Это нас и роднит – тебя и меня. Да расслабься же, Ота-тя. Можно подумать, я тебе нож к горлу приставил.

– А разве не так?

Андат откинулся назад и обвел жестом пустой дом. В очаге потрескивал огонь, за окном шумел дождь.

– Нас никто не услышит. Все сказанное здесь останется между нами, если мы не решим иначе.

– И я должен верить, что ты будешь молчать?

– Нет, конечно. Не глупи. Однако чем меньше ты скажешь, тем меньше я передам другим, верно? Итак. Амат вот-вот получит желаемое, и ее не остановить. Она сущий бойцовый пес: вцепится – не оторвешь. А знаешь, что будет, когда она найдет доказательства?

– Пойдет с ними к хаю.

– Да! – воскликнул андат, хлопнув в ладоши, словно Ота выиграл ярмарочный приз. – А что сделает хай?

– Не знаю.

– Правда? Ты меня огорчаешь. Хай сделает что-нибудь мерзкое, дерзкое и возмутительное. Устроит нечто вроде кары небесной из старых легенд. Мой вариант – это лишь предположение, сугубо частное, хотя я считаю себя довольно сведущим в вопросах неограниченной власти, – таков: он направит нашу с Хешаем силу против всех беременных женщин Гальта. Это будет не сложнее, чем извлечь семена из хлопковой ваты. Тысячу семян. Или больше. Кто знает?

– Хешая это убьет, – сказал Ота.

– Не убьет. Согнет пополам, но не переломит. Один ребенок уже погиб прямо перед ним, а на расстоянии трагедии не так ощущаются. Можно и пальцем закрыть гору, если поднести его к глазу. Пара тысяч гальтских выкидышей – неприятно, конечно, но Хешай этого не увидит. Ну погорюет себе, зальет тоску дешевым вином. А потом займется обучением Маати. И все Хешаево одиночество, отвращение к себе и пожизненная обязанность следить за мной перейдут к нему. Это уже происходит. Хешай любил и потерял и с тех пор терзается виной. С Маати будет то же самое.

– Не будет.

Бессемянный рассмеялся:

– А ты еще глупее, чем я думал! Но пока оставим это. Посмотрим на ближайшее будущее. Я обещаю тебе, Ота Мати: Амат не отступится. Лиат прикончат до того, как хай все узнает, а может, и не прикончат, но Амат своего добьется. Гальт умоется кровью. Маати будет страдать до конца дней. Да, и я выдам тебя братьям, хотя с твоей стороны теперь очень низко о том волноваться. По сравнению с чужими бедами это просто мелочь. – Бессемянный замолк. – Ты меня понял?

– Да.

– Усек теперь, что мы должны действовать?

– Мы?

– Ты и я, Ота. Мы можем это предотвратить. Спасти всех. Вот почему я к тебе обратился.

Лицо андата было совершенно серьезным, руки воздеты в позе мольбы. Ота медленно принял позу вопроса. В ставнях застучал ветер, затылок тронуло холодом.

– Мы можем спасти тех, кого любим. Сарайкет падет, ему уже ничем не поможешь. Город падет, но мы убережем Лиат, Маати и всех младенцев с матерями, которые к этим делам непричастны. Все, что от тебя потребуется, – убить одного типа, который, клянусь, готов сам напороться на нож, если его кто-нибудь подержит. Тебе придется убить меня.

– Так тебя или Хешая?

– Это одно и то же.

Ота встал. Бессемянный поднялся следом. На совершенном лице выразилась боль, поза выражала отчаянную мольбу.

– Прошу тебя! Я все расскажу: куда он ходит, где и когда бывает, сколько вина ему нужно, чтобы упиться до бесчувствия. Всего-то и надо…

– Нет, – оборвал его Ота. – Убить? По твоему слову? Никогда.

Бессемянный уронил руки и расстроенно, даже презрительно покачал головой:

– Тогда смотри, как те, кто тебе дорог, страдают и гибнут, кусай локти. Если захочешь передумать, не тяни, радость моя. Амат ближе к правде, чем ей кажется. Времени осталось мало.

17

– Нужно что-то делать, – сказал Ториш Вайт. – Вчера Мадж вышла на улицу. Неизвестно, что бы она выкинула, если бы ее приняли за шлюху. Учитывая, какая она бешеная, нас уже могла бы разыскивать стража. Нельзя этого допустить.

В комнатах Амат царил полумрак: двери-окна были завешены вышитыми коврами, чтобы не пропускать жару и свет. Внизу все еще спали – женщины, дети, даже Митат, даже Мадж. Только не Амат с Торишем. Ей мучительно хотелось выспаться, но отдыхать было рано.

– Я отдаю себе отчет, чего нельзя, а что можно, – ответила Амат. – Разберусь с этим позже.

Бандит, убийца и начальник ее личной стражи покачал головой. Вид у него был мрачный.

– При всем уважении, бабушка, – произнес он, – эту песню я уже слышал. Бедная островитянка и все прочее. Еще один выговор не поможет.

Амат негодующе выпрямилась – негодующе отчасти потому, что знала: он прав. Она приняла вопросительную позу.

– Не думала, что ты здесь хозяин.

Ториш опять покачал большой медвежьей головой, потупившись не то от сожаления, не то от стыда.

– Хозяйка ты, – ответил он, – но люди мои. Если пойдешь против стражи, их никаким серебром не заманишь. Извини.

– Ты расторгнешь договоры?

– Нет. Но возобновлять не стану. Не на таких условиях. Нас не часто нанимали на столь выгодных условиях, однако я не хочу драться при заведомом проигрыше. Либо ты будешь держать эту девицу на поводке, либо простишься с нами. А по правде сказать, мы тебе нужны.

– Она потеряла ребенка.

– Случается, – на удивление мягко отозвался Ториш Вайт. – Но нужно жить дальше.

Он, конечно, был прав, и это ужасно раздражало. На его месте Амат сделала бы то же самое. Она сотворила позу согласия.

– Я понимаю твои сложности, Ториш-тя. Буду следить, чтобы Мадж отныне не ставила твоих людей или наш договор под угрозу. Дай мне день-другой, и я все улажу.

Он кивнул, повернулся и вышел. Слава богам, у него хватило такта не спрашивать, что она задумала. Амат не смогла бы ответить. Она встала, подобрала трость и отправилась к себе на веранду. Дождь прекратился, опрокинутая небесная чаша сделалась блеклой, точно хлопок. Кружили над крышами и перекликались чайки. Амат глубоко вздохнула и дала волю слезам. Плач не принес облегчения, только утомил не меньше дневного труда.

После вчерашнего дождя, который шел весь день и всю ночь, на улицах Веселого квартала было почти безлюдно. Поэтому двое юношей, вышедших бок о бок из-за угла, сразу привлекли ее внимание. Старший был широк в плечах – не то моряк, не то рабочий в простой строгой одежде, а младший – поменьше и пощуплее, в буром платье поэта. Не успели они свернуть на ее улицу, как Амат поняла, что сна не будет. Они приблизились настолько, что из окна их уже не было видно. Амат собралась с духом. Чуть позже, чем ожидалось, о них доложила стража. Видимо, Ториш-тя заметил, как вымотана хозяйка.

Юноша постарше оказался Итани Нойгу, исчезнувшим ухажером Лиат; младший, разумеется, молодым поэтом Маати. Амат, не вставая из-за стола, изобразила позу приветствия и указала на стулья, которые принесли по ее приказу. Молодые люди сели. Любопытный они составляли контраст. Оба серьезные, сосредоточенные донельзя, но если Итани глазами походил на саму Амат – весь был устремлен вовне, разглядывал ее, комнату, будто что-то искал, – то юный поэт, задумчивый, погруженный в себя, напоминал своего учителя. И Марчата Вилсина. Амат сложила руки на коленях и чуть подалась вперед:

– По какому делу вы сюда прибыли, господа?

Ее тон был вежлив, приятен и не выдавал и доли чувств. Однако тут ее мастерство ведения переговоров не помогло: старший приятель, Итани, явно собрался рубить сплеча.

– Амат-тя, – начал он, – мне сказали, что вы желаете доказать сговор Высокого Совета Гальта с андатом Бессемянным, когда тот минувшим летом погубил недоношенного ребенка ниппуанки.

– Я расследую это дело, – сказала Амат. – И я порвала с Домом Вилсинов, но не знаю, насколько уместно говорить о причастности гальтского Совета к…

– Амат-тя, – вмешался юный поэт Маати. – Кто-то пытался убить Лиат Чокави. Марчат Вилсин держит это в секрете, но я был рядом. Итани думает, что это могло быть связано с вами и Домом Вилсинов.

У Амат перехватило дыхание. Марчат, старый дурень, запаниковал. Лиат Чокави была бы его лучшим защитником перед хаем – нужно было только научить ее нужным словам. А он побоялся. Она еще слишком молода, слишком неопытна для таких игр, потому он и выбрал ее изначально. Амат слегка подурнело.

– Вполне возможно. Как она?

– Идет на поправку, – ответил Итани. – Скоро – завтра уже – ее перенесут из хайских палат домой. Вилсин-тя обещал ее встретить.

– Нет, – сказала Амат. – Туда ей нельзя.

– Значит, это правда, – мрачно произнес Итани.

Что ж, не так уж он чужд уловкам. Амат сложила руки в позе признания.

– Я не смогла предотвратить то, что случилось с Мадж, но все именно так. Дом Вилсинов знал об обмане. Полагаю, гальтский Совет – тоже, хотя доказать это пока нечем. В этом-то как раз большой тайны нет. Кто угодно мог догадаться. А вот вопрос о том, почему я так думаю, уже сложнее…

– Защитите Лиат, – вмешался Маати, – и мы сделаем для вас все, что сможем.

– Итани-тя, ты с ним заодно?

– Да, – ответил тот.

– Может, понадобится выступить перед хаем. Рассказать, где ты был в ту ночь, когда Вилсин-тя брал тебя телохранителем.

Итани задумался, но потом изобразил согласие.

Амат откинулась в кресле и попросила жестом миг-другой на размышление. Не то чтобы она предвидела такой поворот событий, но он мог оказаться на руку. Если юный поэт повлияет на Хешая или вспомнит какую-нибудь мелочь из переговоров, которая доказывала бы, что Марчат Вилсин знал о сговоре с андатом заранее… Однако кое-что не увязывалось с остальным – она чувствовала это совершенно точно. Одна деталь выпадала из картины.

– Присутствие Итани-тя мне понятно, – произнесла Амат. – А почему молодого поэта заботит судьба Лиат?

– Она мой друг, – ответил Маати, чуть вздернув подбородок.

Его глаза смотрели с вызовом.

«А-а, – сказала себе Амат. – Вот оно что». Интересно, насколько далеко все зашло и знает ли Итани. Впрочем, ни для нее, ни для следующего этапа это не существенно.

Лиат. С ней, как обычно, закавыка. С одной стороны, она могла бы помочь Амат в деле, засвидетельствовать, что Марчат знал о двуличности переводчика Ошая. С другой стороны, втягивать Лиат в борьбу было бы небезопасно – в первую очередь для нее. Амат уже думала над этим, с тех пор как порвала с Марчатом, но ничего определенного не решила. А теперь, выходит, решение ей навязали.

«Лиат могла бы жить вместе с Мадж, – предположила она. – Нет, это определенно ничем хорошим не кончится. Хотя не с проститутками же ей ночевать! Может, поставить у себя кушетку или снять домик в пригороде. С охраной, само собой…»

Потом. Это решится позже.

Амат встала. Юноши тоже.

– Ведите ее сюда, – сказала она. – Сегодня же ночью. Только чтобы Вилсин-тя не узнал. И ей не говорите, пока не придется. А тут уж я за ней присмотрю. Можете на меня рассчитывать.

– Спасибо, Амат-тя, – ответил Итани. – Но если это затянется… Я не хочу обременять вас надолго. Ведь расследование может продлиться годы, верно?

– О боги. Надеюсь, что нет, – произнесла Амат. – Но обещаю: длись оно хоть сто лет, я доведу его до конца. Чего бы это ни стоило, я доведу его до конца!

– Верю, – отозвался Итани.

Амат умолкла. В его тоне была странная вескость, словно он был готов к такому ответу. Она подтвердила то, что он уже подозревал, и ей стало любопытно: с чего бы? Узнать это было невозможно.

Амат кликнула Ториша, представила ему юношей и дала им полностью обсудить план. Вечером, чуть стемнеет, девушку приведут к черному ходу заведения. Двое людей Ториша встретят их у дворцов и проводят. Итани отправится с ними.

Когда Амат отослала друзей обратно, был уже почти полдень. Она опустилась на постель и наконец позволила глазам отдохнуть. Боязнь того, что заботы не дадут заснуть, оказалась беспочвенной: сон накатил, как волна. Она проснулась уже ввечеру, и заходящее солнце сверкнуло ей в глаза: одна занавесь съехала набок.

Амат вызвала Митат для короткого совещания, которым обыкновенно начинала день. Рыжеволосая помощница принесла миску тушеной говядины с рисом и бутылочку хорошего красного вина. Завтракая, Амат слушала новости: наблюдатель за игрой в хет выявил шулеров; у Крошки Нами появилась сыпь на спине, которую стоит показать лекарю; Тиян поправляется после визита на Бусинную улицу и вскоре вернется к работе; две девицы сбежали, и придется подыскивать им замену. Амат выслушала все это, вплетая в сложнейший узор, каким стала ее жизнь.

– Ториш-тя послал своих людей охранять девушку, о которой вы говорили с ним утром, – продолжила Митат. – Они скоро вернутся.

– Нужно будет где-то ее разместить, – сказала Амат. – Поставьте кушетку в моей комнате, у стены.

Митат приняла позу понимания. В ней был какой-то загадочный оттенок – Амат угадала его даже не в жестах, а в еле заметной улыбке. Когда Митат поняла это, то улыбнулась во весь рот.

– Что? – спросила Амат.

– По поводу вашего дела, – пояснила помощница. – Насчет Мадж и гальтов. Приходил человек от одного дома наемных рабочих и спрашивал, не пригодятся ли вам заодно сведения о другой девушке, не островитянке.

Амат перестала жевать:

– О другой?

– Той, что Ошай привез в прошлом году.

Амат откинулась на спинку кресла, переваривая услышанное. В беспросветности ее трудов забрезжил луч надежды и облегчения.

– Так была еще одна девушка?!

– Так и знала, что вы заинтересуетесь! – сказала Митат.

Маати сидел на деревянных ступенях дома поэта и смотрел на голые, как палки, стволы деревьев, на темную воду пруда, на узорчатые хайские дворцы в окружении светляков-фонарей. Уже опустились сумерки, хотя на западе еще сияли последние лучи солнца. Лицо и руки у Маати замерзли, а сам он сгорбился, но уютный и теплый дом за спиной его не манил.

Ота и Лиат ушли перед самым закатом. «Сейчас, – думал Маати, – они, наверное, уже у Веселого квартала». Он представил, как они быстро шагают по узким улочкам, как Ота обнимает девушку за плечи. Ота-кво сможет ее защитить. А он, Маати, был бы рядом с ними лишним, ненужным.

За спиной скрипнула дверь. Маати не обернулся. Достаточно было услышать тяжелую, неуклюжую поступь, чтобы понять: это не Бессемянный, а учитель.

– Там курица осталась, – произнес Хешай. – И хлеб еще свежий.

– Спасибо. Может, попозже.

Поэт, кряхтя, опустился рядом на ступеньку и воззрился на темнеющий пустынный пейзаж. Сквозь воронье карканье Маати слышал его сиплое дыхание.

– Как она, поправляется? – спросил Хешай.

– Наверное.

– Скоро вернется к Вилсину-тя…

– Не вернется, – оборвал Маати. – Старая распорядительница – Амат Кяан – взяла ее к себе.

– Значит, Дом Вилсинов потеряет еще одну хорошую работницу. Марчату это не понравится. – Хешай пожал плечами. – Ну и поделом старому хрычу! Обращался бы с ними лучше, не остался бы с носом.

– Может быть.

– Видел, твой приятель-грузчик вернулся.

Маати не ответил. Ему было холодно снаружи и внутри. Хешай окинул его взглядом и вздохнул. Пухлая рука похлопала Маати по колену. Так, наверное, утешил бы его отец, будь мир иным. Маати почувствовал, как выступают непрошеные слезы.

– Зайди в дом, мой мальчик, – сказал поэт. – Я подогрею вина.

Маати позволил увлечь себя в дом. С выздоровлением Хешая комнаты мало-помалу приобрели прежний неряшливый вид: на столе лежал стертый от частого употребления брусок туши, рядом с ним и возле дивана валялись развернутые свитки. Маати присел у очага, глядя на огонь теми же пустыми глазами, что и до этого – на темноту.

Хешай прошелся туда-сюда по дому, и вскоре в воздухе разлился густой аромат вина с пряностями. У Маати заурчало в животе. Он через силу поднялся, подошел к столу, где его дожидались остатки ужина, оторвал от куриного хребта ножку и уставился на нее. Хешай сел напротив и протянул ломоть черного хлеба. Маати бегло изобразил позу благодарности. Хешай наполнил толстостенную глиняную пиалу вином и вручил ему. Вино оказалось густым, недурным на вкус и согревающим.

– Неделька нам предстоит насыщенная, – произнес Хешай-кво. – Завтрашний ужин с посланниками Сетани и Удуна, пожалуй, надо посетить. А потом в храме выступит толкователь писания. Если хочешь…

– Я не против, Хешай-кво, – сказал Маати.

– Не стал бы так торопиться, – заметил поэт. – Я всегда считал этих толкователей болванами.

Старый поэт смотрел с озорством, видимо упиваясь собственным кощунством. Маати на миг разглядел в нем молодого Хешая и невольно слегка улыбнулся в ответ. Хешай хлопнул по столу.

– Ну вот! – воскликнул он. – Я же знал, что тебя можно отогреть!

Маати покачал головой и еще раз жестом поблагодарил Хешая, но теплее и искреннее, чем в первый раз. Хешай-кво ответил позой, с какой дядя обратился бы к племяннику. Маати мысленно подтолкнул себя: сейчас как раз удобно завести разговор.

– Бессемянный здесь? – спросил Маати.

– Что? Нет. Нет, он, по-моему, ушел показывать кому-то свое остроумие, – горько ответил Хешай. – Знаю, надо бы держать его при себе, но этот ящик…

– Пусть. Так даже лучше. Я хочу поговорить с вами кое о чем в его отсутствие.

Поэт нахмурился, но кивнул.

– Это насчет той девушки, островитянки, – того, что с ней произошло. Я думаю… Хешай-кво, все было подстроено. Марчат Вилсин знал, что так будет. Он затеял это по приказу Высокого Совета гальтов. А Амат Кяан – та, у кого пока поживет Лиат, – добывает доказательства, чтобы представить их на суд хая.

Поэт побледнел, потом побагровел, поджал лягушачьи губы и покачал головой – сердито и в то же время с покорностью судьбе.

– Это она тебе сказала? Распорядительница?

– Не только она, – ответил Маати.

– Она ошибается. Все было иначе.

– Хешай-кво, а по-моему, так.

– Нет!

Хешай встал. Лицо его было непроницаемо. Он подошел к огню и стал греть руки. Дрова потрескивали и шипели. Маати отложил нетронутый хлеб и повернулся к учителю:

– Амат Кяан не единственная…

– Значит, и все остальные не правы. Задумайся на мгновение, Маати. Просто подумай. Если бы за этой мерзостью впрямь стоял гальтский Совет, что было бы дальше? Если бы хай узнал это наверняка? Он бы их покарал. А как по-твоему?

– Использовал бы против них вас с Бессемянным, – ответил Маати.

– Верно. И что, кому-нибудь стало бы лучше?

Маати принял позу недоумения, но Хешай не обернулся и не увидел ее. Через миг Маати уронил руки. Пламя в очаге плясало и подмигивало, отчего силуэт Хешая почти сливался с ним. Маати подошел к поэту.

– Это правда, – сказал он.

– Правда или нет, значения не имеет, – отозвался Хешай-кво. – Иные кары хуже преступлений. Что было, то прошло. И если цепляться за прошлое, ничего не создашь.

– Вы сами в это не верите, – сказал Маати жестче, чем ожидал.

Хешай обернулся. Его глаза были сухи и спокойны.

– Ребенка уже не вернешь, – сказал он. – Так чего ради метаться?

– Есть еще справедливость, – ответил Маати.

Хешай рассмеялся неприятным, резким смехом. Он встал и пошел на ученика, а тот невольно попятился.

– Справедливость? Так ты этого хочешь? Было бы о чем беспокоиться! Для нас с тобой главное – чтобы за будущий год никто из наших божков не затопил и не спалил город, а может, и весь свет. Вот что важно! Беречь Сарайкет. Играть в дворцовые игры, чтобы хаи не решили отобрать друг у друга женщин и игрушки силой. И ты лезешь сюда со своей справедливостью? Я всю жизнь положил ради мира, которому до меня нет дела даже за деньги. Тебя, меня – нас обоих отняли от семей. Того мальчишку из Удуна, которого мы видели при дворе, зарезал собственный брат, и все аплодировали. Я и его убийцу наказать должен?

– Вы должны поступить правильно, – ответил Маати.

Хешай-кво отмахнулся:

– То, чем мы занимаемся, превыше всех «правильно» и «неправильно»! И если дай-кво тебе этого не разъяснил, считай это моим лучшим уроком.

– Я не согласен. Если не бороться за справедливость…

Хешай-кво помрачнел. Затем он принял позу вопрошания божественной мудрости с оттенком иронии. Маати сглотнул, но от своих слов не отказался.

– Любишь справедливость? – спросил Хешай. – Так знай: она черствее камня. Можешь любить ее сколько угодно – взаимности все равно не дождешься.

– Вряд ли это…

– Только не говори мне, что никогда не грешил! – резко оборвал его Хешай. – Никогда не таскал еду с кухни, не лгал учителю. Не спал с женщиной, которая принадлежит другому.

Маати почувствовал, как что-то внутри его надломилось, как кость, хоть и без боли. В ушах загудело, словно туда влетел пчелиный рой. Он взялся за угол стола и приподнял. Еда, вино, книги, свитки – все съехало на пол. Маати схватился за стул и швырнул его в сторону, а пиалой с бордовой лужицей на дне запустил о стену. Пиала разбилась вдребезги с отрадно громким звоном. Поэт смотрел на него разинув рот, точно у Маати вдруг выросли крылья.

Миг – и ярость ушла так же внезапно, как появилась, а Маати упал на колени, словно кукла с обрезанными нитями. Его трясло от неуемных, как рвота, рыданий. Он почти не заметил, как поэт подошел к нему, склонился и обнял. Маати держался за его широкие плечи и плакал в бурые складки его одеяния, пока тот укачивал его и шептал: прости, прости, прости…

Казалось, это будет тянуться вечно, подобно тому как река боли может течь сквозь него и никогда не иссякнуть. Однако вышло иначе: спустя некоторое время усталость его успокоила. Маати сел рядом с наставником у перевернутого стола. Огонь успел прогореть – угли, сияющие золотым и алым, еще держали форму поленьев.

– Что ж… – произнес наконец Маати, и его голос звучал глухо. – Я выставил себя ослом, да?

Хешай-кво хмыкнул, узнав собственные слова. Маати неожиданно для себя улыбнулся.

– Для первого раза неплохо, – ответил Хешай-кво. – Со временем научишься. Я ведь не хотел этого говорить. Приплетать сюда Лиат-кя. Просто это дело… с ниппуанкой… Если бы я как следует постарался в тот раз, самый первый, когда задумывал Бессемянного, этого бы не произошло. Я не хочу ничего усугублять. Хочу, чтобы все закончилось.

– Я знаю, – сказал Маати.

Некоторое время они сидели молча. Угли в очаге посерели и рассыпались пеплом.

– Говорят, не забываются лишь первая любовь и первая любовница. А если это одна женщина, то и подавно…

– Одна, – проронил Маати.

– И со мной было так же, – сказал Хешай. – Ее звали Ариат Миу. Прекрасней голоса, чем у нее, я в жизни не слышал. Что с ней стало, не знаю.

Маати наклонился к Хешаю и обнял его за плечи. Какое-то время они так и сидели, как два собутыльника. Хешай кивнул, словно в ответ, потом глубоко вдохнул и выдохнул сквозь зубы.

– Надо бы здесь прибраться, пока слуги не увидели. Подбрось дров, ладно? А я зажгу свечи. Темнеть стало раненько…

– Сейчас, Хешай-кво, – ответил Маати.

– Послушай, ты ведь знаешь, что я никому не расскажу, правда?

Маати принял утвердительную позу. В тусклом свете было не разобрать, заметил ли ее поэт, поэтому юноша опустил руки и сказал в темноту:

– Спасибо.

Они неспешно брели по улице – быстрее раны Лиат не позволяли. Один наемник открывал шествие, второй – замыкал, а Ота двигался рядом. Поначалу, у хайских дворцов, он обнял ее за талию, чтобы поддержать, однако ее рука, плечо и ребра слишком болели. Как ни странно, Ота даже обрадовался: теперь он мог пристальнее следить за проулками и подворотнями, крышами, тележками торговцев и печами огнедержцев.

В воздухе пахло дымом от сотен очагов. Густая, стылая мгла, слишком плотная для тумана и невесомая для дождя, покрыла влагой камни мостовой и стены домов. Под толстой безразмерной накидкой Лиат могла сойти за кого угодно. Ота поймал себя на том, что разминает руки, словно готовясь к нападению. Однако все обошлось.

На краю Веселого квартала, у двери опустевшего дома Амат, девушка дала знак остановиться. Охранники нетерпеливо посмотрели на Оту, потом переглянулись, но послушались.

– Тебе нехорошо? – спросил Ота, наклонясь к глубокому капюшону Лиат. – Я могу принести воды…

– Нет, – ответила она. И добавила: – Тани, я не хочу туда.

– Куда? – спросил он, касаясь перебинтованной руки.

– К Амат Кяан. Я так сплоховала… Вряд ли ей захочется меня видеть. И вообще…

– Милая, – перебил Ота, – с ней ты будешь в безопасности. Пока мы не узнаем, что…

Лиат заглянула ему в лицо. Ее глаза выражали страх и нетерпение.

– Я же не сказала, что не пойду, – объяснила она. – Я сказала, что не хочу идти.

Ота нежно поцеловал ее в губы. Лиат приобняла его здоровой рукой.

– Не оставляй меня, – сказала она чуть слышно.

– Куда я денусь? – отшутился он, за нежным тоном пряча вопрос.

Лиат, такая маленькая и смелая, улыбнулась и кивнула. Весь остаток пути она держала его за руку.

В Веселом квартале не бывало по-настоящему тихих ночей. Фонари отбрасывали на стены домов пляшущие отсветы, из дверей заведений лилась музыка: флейты и барабаны, рожки и голоса. По дороге им дважды встречались дома с балконами, где замерзшие полуодетые проститутки зазывно висели на перилах, точно туши в мясницкой. Все состояние Сарайкета, богатейшего из городов юга, текло по этим улицам, захлестывая и увлекая с собой. Ота, против ожидаемого, не почувствовал в себе ни вожделения, ни неприязни.

Наконец они приблизились к дому утех, прошли обитые железом ворота в высокой каменной стене, миновали жалкий садик, что отделял основную часть от кухни, и очутились в общем зале на черной половине. Там царила суета. Рыжеволосая Митат помогала хозяйке раскладывать на столах свитки и документы. За ними, нетерпеливо покусывая ноготь, ходила Мадж. Когда охранники отправились вглубь дома, приветствуя товарищей, Ота заметил двух юношей – одного в одеждах Дома Янаани, другого со знаком таможенной службы гавани. Те выжидающе переминались с ноги на ногу. «Посланцы, – сказал себе Ота. – Значит, что-то произошло».

Припомнилось: «Амат ближе к правде, чем ей кажется. Времени осталось мало».

– Лиат-кя, – произнесла Амат, приветственно поднимая ладонь. – Подойди-ка. Я хочу тебя кое о чем спросить.

Лиат вышла вперед, Ота – за ней. Глаза Амат сияли торжеством. Она ласково обняла Лиат, и та в ответ обхватила ее здоровой рукой. Ота заметил, что девушка вот-вот расплачется.

– Прости, – сказала Амат. – Я думала, тебе ничто не угрожает. А сделать надо было так много, что… Я недооценила ситуацию. Нужно было тебя предупредить.

– Почтеннейшая наставница… – начала Лиат и не смогла договорить.

Улыбка Амат согревала, как летнее солнце.

– Мадж ты, конечно, помнишь. Это Митат, а вон тот громила у стены – Ториш Вайт, начальник моей стражи.

В этот миг Мадж заговорила, но не на своем наречии, а по-хайятски. Несмотря на сильный акцент, Ота разобрал слова:

– Не думай видеть тебя снова.

Улыбка Лиат приугасла.

– Ты очень хорошо говоришь, Мадж-тя.

– Я здесь жду недели, – холодно отозвалась Мадж. – Что я еще делай?

Амат оглянулась. Ота заметил, как женщина по имени Митат встретилась с ней глазами, потом перевела взгляд на островитянку и потупилась. В воздухе повисло напряжение, от которого умолкли все. Даже посланцы перестали переминаться и уставились на них.

– Она пришла помочь, – сказала Амат.

– Она пришла, потому что ты ее позвать, – возразила Мадж. – Потому что ты ей нужна.

– Мы все друг другу нужны, – повелительно сказала Амат и выпрямилась во весь рост. Казалось, она заполнила собой комнату. – Я попросила ее прийти. У нас есть почти все, что необходимо. Без нее нам не справиться.

Мадж медленно отвернулась от Амат и приняла позу приветствия – совсем по-детски, неловко. Ота заметил румянец на ее бледных щеках и все понял. Островитянка была пьяна. Амат подвела Лиат к столу и засыпала вопросами о датах поставок и документах на ввоз, о том, что и когда Вилсин и Ошай говорили друг другу. Ота сел на скамью неподалеку, чтобы можно было слышать их разговор, видеть лица и притом не сойти за участника допроса.

На миг ему показалось, будто он стал невидимкой. Накал и воодушевление, отчаяние и сдержанная ярость кипели вокруг него, словно в спектакле, где он был единственным зрителем. Он видел все это извне. Вдруг Ота ненароком поймал взгляд островитянки, и та улыбнулась ему и кивнула. Ота угадал этот знак без труда: так, наверное, приветствовали друг друга все незнакомцы, сведенные волей судьбы. Мадж при своем плохом знании языка не могла быть полноправным участником заговора, который набирал обороты в этой комнате. Ота же не мог по причине противоположной: в ушах у него до сих пор звенели пророчества Бессемянного. «Лиат могут убить… В Гальте будет кровопролитие… Маати будет страдать до конца дней… Я выдам тебя братьям». И это тайное знание ощущалось как заразная болезнь. Каждый шаг Амат приближал их к концу. Ота вдруг засомневался, что сделал правильный выбор.

В течение четверти свечи Амат, Лиат, Митат и иногда даже Ториш Вайт обсуждали, как лучше выступить перед хаем. Посланцев опросили, их письма присовокупили к бумагам, стопкой выложенным на столе, а самих отправили восвояси с ответными записками в рукавах. Ота слушал и смотрел, как доводы приобретают вес. Доказательства выплат, показания очевидцев, совпадения дат, письма из Гальта – все росло как снежный ком вокруг Мадж, главной свидетельницы и жертвы, живого символа произошедшего. Та же цепь совпадений, прослеженная по документам, повторялась раньше, год назад, с другой девушкой, которая испугалась и убежала. Прямых улик не было, однако факты, точно кусочки мозаики, составляли довольно четкую и мрачную картину.

Собственно, особых улик и не требовалось. Стоит Амат завладеть воображением судей, как остальное приложится. Когда суд заработает в полную мощь, Хешая-кво привлекут к ответу вместе с Бессемянным, и тому придется сказать правду. Может, он будет даже рад вызвать катастрофу, сравнимую по разрушительности с собственным освобождением.

Ночь шла своим чередом, луна незримо катилась по небу, и через некоторое время Лиат начало пошатывать. Амат это заметила и посмотрела на Оту.

– Лиат-кя, я совсем тебя замучила, – сказала она, принимая позу извинения. – Ты устала и не совсем поправилась, а я все пристаю с расспросами.

Лиат замахала руками, но отрицание вышло вялым, что только подтвердило правоту наставницы. Ота подошел к девушке и помог встать на ноги. Лиат со вздохом оперлась на него.

– Наверху постелено, – сказала Митат. – В комнате Амат-тя.

– А где будет спать Тани?

– Я обойдусь, милая, – ответил он, опередив Амат, которая явно не ожидала такого вопроса. – Меня ждут ребята в бараке. Если не приду, начнут волноваться.

На самом деле его никто не ждал, но сейчас это было не важно. Ему совсем не хотелось остаться в доме утех и наблюдать, как Амат близится к цели. Его удерживали только сонно-расстроенные глаза Лиат.

– Я побуду здесь, пока ты не заснешь, – сказал он.

Это как будто ее успокоило. Они пожелали всем спокойной ночи и поднялись по деревянным ступеням. Ота шел медленно, чтобы поберечь Лиат. Позади снова зазвучали голоса: работа над планом продолжалась. В комнате Ота запер дверь. Ставни были плотно закрыты, но оранжевый свет факелов с улицы высвечивал щели. Полусгоревшая ночная свеча на столе потрескивала. Кровать была из плотного холста на деревянной раме, с матрацем в три пальца толщиной и пологом, хотя кровососы в разгар зимы прилетали редко. Обнимая Лиат за хрупкую талию, Ота увидел на стене нечеткую тень, точнее, две тени: свою и ее, слившиеся воедино.

– Наверное, она меня ненавидит, – произнесла Лиат вполголоса.

– С чего ты взяла? Амат-тя была исключительно…

– Да не она. Мадж.

Ота замолчал. Он хотел бы и сейчас ее разубедить – сказать, что никто не держит на нее зла, что все будет хорошо, стоит только поверить. Однако он не знал, будет ли это правильно и вообще, разумно ли так думать. Ведь от Вилсина-тя тоже никто не ждал подвоха, а Лиат едва не погибла. Ота почувствовал, как его молчание разливается в воздухе, будто холод. Лиат сбросила его руку и дернула завязку плаща.

– Дай я. – Ота, расстегнул ее плащ и сложил на полу под кроватью.

– А платье?

В темноте он не увидел, а скорее почувствовал ее взгляд. Или ему показалось. Просто было что-то в ее тоне, какой-то оттенок, который он не различил бы, когда бы не делил с ней постель многие месяцы. Ота заколебался – по многим причинам.

– Пожалуйста, – сказала Лиат.

– Ты еще не поправилась, любимая. Тебе ведь даже по лестнице было тяжело подниматься…

– Итани…

– Это же комната Амат-тя. Вдруг она зайдет?

– Ее еще долго не будет. Помоги мне раздеться. Прошу тебя.

Терзаясь сомнениями, Ота, однако же, подошел к ней, подчинился и ее желанию, и своему собственному. Он бережно развязал шнурки у нее на платье и стянул его, пока Лиат не осталась в одних бинтах. Даже в полутьме были видны синяки. Она взяла его за руку и поцеловала, потом потянулась к завязкам на его одежде. Ота не стал ее останавливать. Не хотел, да и это было бы жестоко.

Они любили друг друга медленно и осторожно, как будто к влечению примешалась печаль. Ее кожа отливала в свечном сиянии темным медом, а волосы – чернью, как вороново крыло. Утомленные, откинулись на постель. Ота привалился к ледяной стене, чтобы Лиат легла поудобнее. Ее глаза были прикрыты, уголки рта опущены. Когда она поежилась, Ота приподнялся и укрыл ее одеялом. Сам под него не забрался, хотя немного продрог.

– Тебя так долго не было, – сказала Лиат. – Порой я даже думала, что не вернешься.

– Но вернулся же.

– Точно, вернулся. Как там было? Расскажи.

И он стал рассказывать о своем плавании: как корабль ходил туда-сюда под ногами, как скрипели канаты и шумела вода, ударяя в борта. Рассказал о посыльном с его шутками и байками и о том, как Орай сразу угадал, что попутчик оставил на суше подругу. О Ялакете – серых высоких домах и узких улицах с воротами, которые запирались на ночь.

Он мог продолжать и дальше – про дорогу к даю-кво, про гору, про селение из одних мужчин, про странное предложение дая-кво принять его обратно. Он был даже готов поведать об угрозе Бессемянного выдать его происхождение – с этой мыслью он еще не до конца сжился. О том, что, если Бессемянный останется жить, Итани Нойгу умрет…

Однако Лиат дышала уже глубоко и мерно, а когда он приподнялся над ней, чтобы вылезти из постели, пробормотала что-то и забралась глубже под одеяло. Ота оделся. Ночная свеча показывала три четверти: ночь близилась к рассвету. Он только сейчас заметил, что руки и ноги стали как ватные. Надо было где-то поспать. Снять номер или хотя бы койку в порту, в комнатушке с жаровней, где уже дрыхнут девять упившихся моряков.

В желтом, как сливочное масло, свете общего зала все так же совещались, хотя тема определенно поменялась. Мадж, которая раньше только наблюдала, сидела теперь напротив Амат, тыча в стол пальцем, и то и дело разражалась долгой цепочкой звуков без заметных промежутков. Ее лицо раскраснелось. Ота слышал гнев в ее голосе, хотя не различал ни слова. Гнев и хмель. Амат обернулась, заметив, что Ота спускается по лестнице. Она выглядела старше обычного.

Мадж проследила за ее взглядом, посмотрела на закрытую дверь у него за спиной и добавила что-то еще. Амат ответила на том же языке, спокойно, но твердо. Мадж встала, громыхнув скамьей, и направилась к Оте.

– Твоя женщина спать? – спросила она.

– Да, она уснула.

– У моя к ней вопросы. Разбуди ее, – потребовала Мадж и встала в повелительную позу.

От нее несло вином. Сзади Амат отрицательно покачала головой. Ота жестом извинился. Его отказ словно переломил что-то в островитянке. Глаза заблестели, по щекам побежали слезы.

– Недели! – произнесла она умоляюще. – Я ждать много недели, и все зря. Здесь нет справедливость. Вы, люди, не знай справедливость!

Митат подошла и положила руку ей на плечо, но Мадж вырвалась и убежала в другую комнату, вытирая глаза. Когда дверь за ней закрылась, Ота принял позу вопроса.

– Мы сказали ей, что хай, возможно, пожелает провести собственное расследование. А она не поняла зачем. Думает, он должен покарать преступников немедленно. Когда услышала, что разбирательство откладывается… – объяснила Митат.

– Не стоит ее слишком винить, – добавила Амат. – Для нее все это очень непросто.

Начальник стражи, огромный, как медведь, кашлянул. Увидев, как они с Амат переглянулись, Ота догадался, что речь об островитянке шла не раз.

– Скоро все это закончится, – продолжила Амат. – По крайней мере, для нас. Пока она здесь и готова выступить перед хаем, начало будет положено. А потом пусть плывет домой, если захочет.

– А если она захочет сейчас? – спросила Митат, усаживаясь на стол.

– Не захочет, – ответила Амат. – Она в гневе и не уедет, пока не отомстит за дитя. Как Лиат, отдыхает?

– Да, Амат-тя. – Ота принял позу благодарности. – Спит.

– Вилсин-тя уже должен был ее хватиться, – сказала распорядительница. – Ей нельзя выходить наружу, пока все не уляжется.

– Что, еще одна? Да сколько можно? – проворчал Ториш Вайт.

Амат опустила голову на руки. Усталость и время согнули ее – она даже как будто съежилась, – но не сломили. В этот миг Ота проникся к старой наставнице Лиат восхищением.

– Утром я снаряжу гонца, – сказала Амат. – Среди зимы аудиенции приходится ждать не меньше недели.

– Так скоро? – воскликнула Митат. – Но ведь мы даже не знаем, где держали первую девушку и куда она сбежала. У нас не хватит времени ее разыскать!

– Мы воссоздали цепочку событий, – ответила Амат. – Если чего-то и не хватает, утхайем это выяснит, когда нас выслушает хай. Я, конечно, рассчитывала на большее, но хватит и этого. Должно хватить.

18

На памяти Марчата Вилсина лесные пожары не расползались быстрее, чем эта новость. Еще не рассвело, а прошение Амат Кяан уже попало в руки Господина вестей – раскормленного хайского секретаря, чей титул Вилсин давно считал образчиком глупости. Когда солнце поднялось на две ладони, в баню к Марчату прибыл посланец с запиской от Эпани. Сверчок-паникер переписал для него основной смысл прошения, да так спешил, что получились едва разборчивые каракули. Впрочем, это было уже не важно. Колесики завертелись.

Письмо Эпани плавало по воде. Зимой, пусть и несуровой, вода в бассейне подогревалась, и от тонущей бумаги шел парок. Чернила размылись, едва соприкоснувшись с водой, и спустились в глубину нитями-тенями.

Все кончено. Марчат подумал, что уже не в силах помочь миру, и эта мысль, как ни странно, вызвала облегчение. Из ночи в ночь, с тех пор как Бессемянный, этот хайятский божок-призрак, заявился к нему домой, Марчат не смыкал глаз. А ведь когда-то он слыл умным человеком! Однако в те черные дни ему ничего не приходило в голову, ни единой идеи; не складывался план, который изящным ударом все предотвратил бы. Теперь, перед лицом неминуемой беды, Марчат мог лишь одно: прекратить думать. Он закрыл глаза и на миг отдался притяжению глубины, уйдя с головой под мелкую рябь. Да, наконец-то больше ни о чем не надо думать.

Он лежал под водой, пока не закололо в груди, и даже дольше, не желая нарушать мимолетное ощущение покоя. Однако время и легкие не ждали. Марчат вынырнул и вылез из бассейна. Вода стекала с кожи, покрывая ее мурашками. Он поспешно вытерся по пути в раздевалку, где жар от широкой черной жаровни мешался с водными парами. Для жителя Сарайкета малейшее дуновение холода было бы губительно. Летние города не мыслили своего существования в морозы, и Марчат, проведший здесь полжизни, наверное, тоже. Натягивая шерстяные халаты – слой за слоем, – он с удивлением осознал, что не помнит, когда в последний раз видел снег. Тогда, наверное, и не подозревал, что больше не увидит снега, иначе постарался бы сберечь его в памяти.

Вот мимо прошли двое мужчин – круглолицых, черноволосых, – перебрасываясь больше жестами, нежели словами. Типичные сарайкетцы. Он один выделялся здесь – бледнокожий, кудрявый, до нелепого бородатый. Подумать только: прожил в этом городе целую вечность и не стал своим. Все надеялся, что придет день, когда его отзовут в Гальт. Сделалось горько от этой мысли. Незнакомцы, поравнявшись с ним, приняли позу приветствия, и он машинально ответил тем же. Руки сами знали, что делать.

Марчат медленно брел к Дому Вилсинов. Медленно не потому, что боялся, хотя – боги свидетели – от будущего тоже подарков не ждал. Потому что ошибка словно открыла ему глаза. Звуки и запахи города стали свежи, незнакомы. Это было сродни возвращению после странствий на родину, оставленную в юности: таким же близким и одновременно далеким казался квартал, где жила его семья. Теперь его родиной стал Сарайкет. Когда-то он думал, что просто отвык от настоящей, а теперь понимал, что путешествие его изменило. Как сейчас – письмо Эпани. Город остался прежним, но на него смотрел новый человек. Марчат видел другими глазами древнюю кладку стен, увившую их лозу, которую каждый год отводили от стены, но безрезультатно; новыми ушами вбирал смесь наречий всего мира, песни нищих и птичий крик.

Скоро, слишком скоро он очутился у собственных ворот, где, как всегда, возвышалось бронзовое гальтское Древо и журчал фонтан. Интересно, кому достанется должность главы Дома после него: наверное, такой же безотцовщине, от которой семейство всегда не прочь избавиться. Какому-нибудь мальчишке, жаждущему проявить себя на дальнем и богатом поприще. Если только хайятцы не разнесут здесь все и не спалят обломки. Маловероятно, но все же возможно.

В личных покоях его дожидался Эпани, заламывая руки от расстройства. Марчат расстройства не испытывал, разве что легкое раздражение от вида помощника.

– Вилсин-тя, я только что услышал. Аудиенция состоится. Через шесть дней. Осталось всего шесть дней!

Марчат поднял ладонь, и стрекотание прекратилось.

– Пошли гонца во дворец. Кого-нибудь из старших служащих. Или сам сходи. Передай людям хая, что слушание по делу Амат Кяан, вероятно, будет касаться частных дел гальтского Дома и что мы просим отложить аудиенцию до тех пор, пока не подготовим надлежащий ответ.

– Слушаюсь, Вилсин-тя.

– Кстати, принеси мне бумаги и свежий брусок туши, – продолжил Марчат. – Нужно написать пару писем.

Было в его тоне нечто, какая-то особая серьезность, потому что Эпани тотчас изобразил позу послушания и бросился прочь с почти осязаемым чувством облегчения. Марчат отправился за ним, но недалеко – послать кого-нибудь за вином с пряностями, – после чего уселся за стол и начал приготовления. В ящичке рядом с его ногой лежал крошечный серебряный пузырек, запечатанный зеленым воском. Когда Марчат встряхнул его, внутри что-то звякнуло, будто там находилась не жидкость, а кусочек металла. На самом деле в пузырьке был раствор того самого дурмана, которым в Веселом квартале приправляли вино, только гораздо насыщеннее. Наперстка этой жидкости хватило бы, чтобы погрузить человека в беспробудный сон. Марчат спрятал флакончик в ладони.

Не так он хотел все решить. Но на худой конец…

Он убрал пузырек на место как раз тогда, когда появился Эпани-тя с бумагой, тушью и перьями в обеих руках. Марчат поблагодарил его и отослал, а потом повернулся к чистому листу.

Я, Марчат Вилсин из гальтского Дома Вилсинов, – начал он и поскреб пером черный кирпичик, – пишу это с тем, чтобы признаться в своих преступлениях и объяснить, чем они продиктованы. Во всем, что случилось, виноват я один…

Он поднял перо. «Я один…» Конечно, можно так поступить. Можно взвалить все на себя и спасти менее виноватых от наказания. Спасти Гальт от гнева Хайема. Впервые с тех пор, как Марчат прочитал кривые от страха каракули домоправителя, на него навалилась тоска. Негожее время, чтобы быть одному.

Слуга принес вино, и Марчат медленно выпил его, перечитывая свои несколько строк. Разумеется, он все сочинил: мол, надеялся перевернуть торговлю Сарайкету в убыток и тем самым окончить свое изгнание. Якобы тешил себя мечтами о доме и послушался своей дурной натуры. Потом надо будет покаяться перед хаем в грехах, признать себя трусом, попросить о снисхождении и отписать все состояние островитянке Мадж, жестоко от него потерпевшей, и Амат Кяан, которая в своей преданности не поверила, что он способен на подобное коварство, и предположила участие высших гальтских чинов.

«Последний штрих особенно мил, – подумал Марчат. – Если я покажу Амат женщиной слишком верной и слишком влюбленной, чтобы разглядеть мое истинное лицо, она, несомненно, оценит иронию».

Виноват я один.

Он взял начатое признание, подул на тушь и отложил лист в сторону. В самом деле, к чему спешить? Любой день из шести оставшихся подойдет, особенно если хай отложит аудиенцию и даст ему еще несколько вечеров жизни. К тому же писем предстоит написать много. Например, семье, в Гальт. Извиниться перед Высоким Советом за собственное злодейство – с расчетом, что письмо перехватят. Или что-нибудь более личное. Настоящее.

Он провел пером по туши и поставил металлическое острие на чистый лист.

Здравствуй, Амат. Здравствуй, старый и дорогой друг. Видишь, до чего я докатился? Даже сейчас, на последнем привале, у меня не хватает духу написать правильно. Амат, любовь моя. Я так и не открыл тебе моих чувств, боясь услышать смех или, еще хуже, вежливый отказ. Кто бы мог подумать, что так выйдет?

Ота очнулся ближе к вечеру от тяжелого, беспокойного сна. В комнате никого не было: хозяева остальных коек разошлись по делам. Жаровня остыла, зато в окно, затянутое тонкой кожей, светило солнце. Ота собрал вещи, которые перед сном втиснул между собой и стеной, чтобы никто не стащил, и на всякий случай проверил. Денег ровно столько, сколько и вчера. Он медленно оделся, дожидаясь, пока обрывки снов – что-то про потоп и погибающих в нем бродячих собак – не сотрутся из памяти.

На прибрежных улицах царило обычное оживление. Даже зимой приставали суда и почти тотчас отходили, устремляясь большей частью на юг, в теплые порты. Сейчас путешествие в Ялакет было бы в высшей степени неприятным. У лотка возле порта Ота купил маленький кулек печеных яблок в масле и черном сахаре и стал есть, перебрасывая с руки на руку. Он вспомнил об Орае, Мати, лютых северных холодах и о том, что на морозе горячие яблоки были бы еще вкуснее.

В каждой чайной, возле каждой печи огнедержца, на всех углах и улицах обсуждали одно: прошение Амат Кяан об аудиенции у хая. Просьбу выступить с обвинением Дома Вилсинов. Ота слушал и обаятельно улыбался, хотя в душе ему было не до улыбок. «Амат хочет рассказать, как торговый Дом избегал уплаты налогов», – говорили одни. «Нет, – спорили другие, – это все из-за скорбного торга. Андат вступил в сговор с соперничающим Домом и нарочно подстроил так, чтобы очернить Вилсина, а Амат затеяла разбирательство, потому что ей за это платят». Третьи утверждали, будто ребенок девушки с островов был на самом деле от Вилсина, а может, от самого хая Сарайкетского. Или другого хая, который решил избавиться от отпрыска, чтобы не делать из него поэта-полуниппуанца.

В общем, шума было не больше и не меньше обычного – такие скандалы тысячами будоражили кровь Сарайкета. Ота, впрочем, держал свою версию при себе, даже когда встречал знакомых. Скоро все выяснится само.

На западе садилось солнце, проваливаясь в низкие холмы и тростниковые поля. Ота отправился по широким улицам в сторону дворцов, где, миновав сады, очутился у дома поэта. Дом стоял в стороне от величественных чертогов хая и утхайема и оттого казался уединенным, скромным и каким-то настоящим. Ота оставил позади голые деревья и прошел по мосту над прудом, где плескались карпы кои. Здесь вода никогда не замерзала.

Не успел Ота подойти к дверям, как Маати открыл их. Из дома пахнуло теплом, запахами дыма и пряного вина. Маати приветствовал гостя как ученик – уважаемого наставника, а Ота рассмеялся и развел его руки в стороны. Только когда Маати не улыбнулся в ответ, он понял, что поза была искренней. Ота принял позу извинения, но Маати молча покачал головой и пригласил его внутрь.

Беспорядка в доме прибавилось: книги, бумаги, пара стоптанных башмаков, недоеденный завтрак. В очаге догорал огонь; Маати опустился в кресло перед ним. Ота занял второе.

– Ты вчера оставался с ней на ночь? – спросил Маати.

– Не на всю, – произнес Ота, наклоняясь вперед. – Под утро снял койку около порта. Не хотелось ночевать у Амат Кяан. Ты слышал, что она…

– Да. Похоже, Хешаю-кво сообщили даже раньше, чем хаю.

– И как он это воспринял?

– Отправился в Веселый квартал. Вряд ли мы скоро его увидим.

– Думаешь, он у Амат?

– Сомневаюсь. Судя по его поведению, он намерен не решать проблемы, а участвовать в них.

– А он знает? Ты говорил ему, с чем она собирается выступить?

Маати издал полусмешок-полустон.

– Говорил. Только он не поверил. Или поверил, но не хочет признаваться. Сказал, что справедливость этого не стоит.

– Не могу с ним согласиться, – покачал головой Ота и добавил: – Хотя, может, справедливости вообще не бывает.

Настало долгое молчание. У огня Ота заметил чашу вина. Большая чаша, а вина на донышке.

– А как ты воспринял эту новость?

Маати пожал плечами. Выглядел он нехорошо, нездорово. Лицо посерело, под глазами мешки – то ли от недосыпа, то ли от пересыпания. Приглядевшись, Ота обнаружил, что голова у Маати чуть подрагивает в такт сердцебиению. Он был пьян.

– Что случилось, Маати?

– Ты должен был прийти сюда, – ответил молодой поэт. – Не надо спать на пристани или в доме утех. Тебе здесь всегда рады.

– Спасибо, но, боюсь, людям покажется странным…

– Людям! – буркнул Маати и притих.

Ота встал, нашел котелок с вином, что грелся на жаровенке, сгреб на сторону бумаги, лежавшие слишком близко к углям, и налил себе. Маати сонно следил за его действиями.

– Я бы сам тебе налил.

– Какая разница? Я справился. Как ты себя чувствуешь, Маати? Выглядишь… будто тебя что-то гнетет.

– Я так же подумал о тебе. С тех пор как ты вернулся от дая-кво, между нами… все как-то сложно. Тебе не кажется?

– Наверное, – ответил Ота и пригубил вина.

Оно было горячим – пришлось дуть на него, прежде чем пить, – но не перегретым, так что спирт не успел выпариться. Питье приятно согревало горло.

– Я сам виноват. Кое-чего старался не замечать. Орай говорит, море меняет человека, меняет самую его суть.

– Может, дело и не в том, – тихо произнес Маати.

– А в чем?

Маати склонился вперед, опершись локтями о колени, и, глядя в огонь, заговорил. Его голос был жестким как камень.

– Я обещал никому об этом не рассказывать, но сейчас нарушу обещание. Ота-кво, я совершил нечто ужасное. Я не собирался этого делать, и если бы я мог все отменить, клянусь богами, отменил бы сей же миг. Пока ты был в отъезде, мы с Лиат… Нам больше не с кем было поговорить. Только мы знали всю правду. И мы часто бывали вместе…

«Тебе нельзя ехать, – говорила Лиат, когда он собирался к даю-кво. – Кто-то должен меня поддержать».

Вспомнил Ота и то, что сказал Бессемянный в день его приезда: «Хешай любил и потерял и с тех пор терзается виной. С Маати будет то же самое».

Ота со скрипом откинулся в кресле. Как вода из опрокинутого ведра, на него хлынуло прозрение. Он понял, в чем дело, что произошло без него.

Ота медленно отставил пиалу. Маати сидел молча, чуть заметно покачивая головой. Его лицо покраснело, и, хотя он ни разу не всхлипнул, не вздохнул, на кончике носа повисла единственная слеза. Можно было бы посмеяться, если бы это был не Маати.

– Она замечательная, – ответил Ота, подбирая слова. – Правда, иногда ей трудно доверять, но все-таки славная.

Маати кивнул.

– Я, пожалуй, пойду, – тихо сказал Ота.

– Прости меня, – прошептал Маати огню. – Ота-кво, я так виноват перед тобой.

– Ты поступил так, как поступали тысячу раз до тебя тысячи людей.

– Да, но не с тобой. Я предал тебя! Ты ведь ее любишь.

– Но не доверяю.

– И мне теперь тоже.

– И тебе, – согласился Ота и, запахнув поплотнее одежду, вышел из дома в темноту.

Закрыл за собой дверь и врезал по ней кулаком так, что ссадил палец.

В груди пекло, и злился он не на шутку, но, что удивительно, ему стало легче. Он побрел к пруду, жалея, что посыльный Орай направлялся не в Сарайкет, а в Мати. Однако мир не прислушивался к его желаниям. Лиат и Маати стали любовниками, и это ломало юного поэта так же, как когда-то другая беда сломила его учителя. Амат Кяан со дня на день должна выступить в суде. Все, что предсказывал Бессемянный, сбывалось. И теперь он, Ота, стоял на холоде у моста и ждал, бросая камни в темную воду, слушая, как они падают, тонут и пропадают. Он знал, что андат придет, стоит лишь подождать.

Не прошло и пол-ладони.

– Значит, он признался-таки, – произнес Бессемянный.

Бледное лицо висело в ночном воздухе с горькой усмешкой на совершенных, чувственных губах.

– Ты знал?

– Боги! Весь свет знал. Они таились не больше, чем лоси во время гона. Я лишь надеялся, что ты узнаешь не раньше, чем окажешь мне услугу. Жаль… Правда жаль. Хотя я вроде неплохо держусь для неудачника, а?

Ота глубоко вдохнул и медленно выдохнул. В воздухе еле заметно мелькнул белый пар. Андат рядом с ним не дышал. В конце концов, он только выглядел человеком.

– Я потерпел неудачу, – произнес Бессемянный неожиданно осторожным, испытующим тоном. – Так ведь? Я могу растрезвонить твои тайны, но не толкну тебя на убийство. И как теперь рассчитывать, что ты прикончишь человека ради спасения неверной девицы и дорогого друга, забравшегося к ней в постель?

Ота вспомнил злое, искаженное отвращением к себе лицо Маати, и что-то в нем шевельнулось. Как полжизни назад, в детстве, возле неперекопанной гряди. Это не сняло ни гнева, ни боли, скорее усилило их.

– Один человек сказал мне, что можно или любить и не доверять, или спать и не доверять, но не все три вещи одновременно.

– Не слышал такого, – произнес андат. – Видишь ли, мои познания в любви довольно ограниченны.

– Рассказывай.

В лунном свете бледные руки сложились в просьбу о пояснении.

– Ты говорил, что знаешь, где он бывает. За сколько времени напивается до бесчувствия. Рассказывай.

– И ты выполнишь мою просьбу?

– Увидишь, – ответил Ота.

Наутро после своего прихода в дом утех – с тех пор миновало уже два дня – Лиат проснулась и услышала посапывание наставницы. Сквозь ставни проникал тонкий луч дневного света – здесь ложились и вставали поздно. Простыни хранили еле уловимый запах Итани. Лиат встала, кривясь от боли, и кое-как оделась, почти жалея о вчерашней выпрошенной близости. Амат проснулась и отвела ее вниз. Заведение было устроено без затей: несколько спален с койками у стен, где женщины лежали, как свитки в футлярах, пологи из дешевого полотна вместо сетчатых, кухни в задней части дома, просторная баня, где днем стирали и мылись, а вечером принимали гостей, предварительно сменив воду и добавив душистые масла. В гостевую часть дома Лиат ходить запрещалось. Пока Вилсину не предъявлено обвинение, Амат не разрешила ей покидать дом утех, равно как и показываться гостям. Ставки были слишком высоки, а Вилсин-тя уже один раз опустился до нападения.

С тех пор Лиат спала, ела, мылась, сидела за столом Амат, слушая уличных музыкантов, и все это время Итани с Маати не давали о себе знать. Вечером второго дня Лиат послала весточку в барак, где спали приятели Итани. Записка вернулась поутру с ответом от Мухатии-тя. Итани Нойгу нарушил договор о найме, в бараке его не видели и видеть не хотят. После прочтения этих слов Лиат сделалось жутко до дурноты. Когда же она показала записку своей старой наставнице, та нахмурилась и спрятала ее в рукав.

– А что, если Вилсин-тя его убил? – спросила Лиат, стараясь не выдать паники.

Амат Кяан изобразила позу успокоения.

– Ему это незачем. Мне будет довольно вас с Мадж. Если Марчат его убьет, это только укрепит наши позиции. Вдобавок, как мне показалось, твой друг способен о себе позаботиться. – Видя, что ее слова оказались слабым утешением, Амат добавила: – Но я могу послать людей Ториша-тя поспрашивать.

– Он бы вернулся, если бы все было в порядке.

– Все далеко не в порядке, – произнесла Амат. Ее взгляд был ясен, суров и утомлен. – Но это не значит, что Итани в беде. Наверное, надо было оставить его здесь. А ты не посылала гонца в дом поэта? Может, Маати о нем слышал? Или даже Итани живет у него.

Амат взяла трость и встала, указывая на чистую бумагу и тушь, лежащие на столе:

– Мне нужно кое-что сделать. Бери все, что нужно, и мы отправим гонца.

Лиат приняла позу благодарности и села. Когда она взялась за перо, рука дрожала. Перо зависло над бумагой, словно ждало, чье имя она выберет. Наконец на обороте появилось имя Маати. Так его в любом случае прочитают.

Когда гонец отбыл, Лиат стало нечего делать, кроме как ходить по комнате. После полудня, впрочем, тревога согнала ее вниз. В общем зале пахло жареной свининой и вином, а на столах дожидались уборки блюда с костями. Женщины пошли спать, а обслуга из гостевой половины тоже либо спала, либо отправилась по домам. Веселый квартал жил иначе, нежели знакомый Лиат мир: днем здесь отдыхали, а ночью работали. Если Амат отправилась по делам с Митат и охраной, это означало, что она недоспит положенные часы. До слушания дела оставалось всего пять дней.

Лиат прошла по опустевшему общему залу, остановилась почесать за ухом старого пса. Совсем несложно притвориться, будто идешь на кухню, а самой выбраться черным ходом во двор и оттуда на улицу. Она представила, как разыскивает Итани, как приводит его сюда, в безопасное место. Глупая, конечно, затея, и она не собиралась так поступать, но мечта захватила ее воображение. Мечта о том, что можно взять и все исправить.

Неожиданно внимание Лиат привлек тихий звук – чуть слышнее вздоха. Донесся он из длинной ниши в стене, где стояли швейные верстаки с кипами тряпья и кожи, из которых, по словам Амат, шились костюмы и реквизит для выступлений. Лиат направилась туда, стараясь не поднимать шума. За неаккуратными ворохами ткани и нитей она обнаружила Мадж: та сидела, поджав ноги, стянув волосы на затылке, и трудилась над чем-то, лежащим у нее на коленях, с таким сосредоточенным видом, что Лиат побоялась отвлекать. Когда Мадж сдвинула руки, Лиат мельком увидела крошечный ткацкий станок и ленту черной материи.

– Что это? – спросила она из любопытства и чтобы как-то отвлечься.

– Траурный покрывало, – ответила Мадж, не отрываясь от рукоделия.

Ее акцент был так силен, что Лиат засомневалась, правильно ли поняла. Мадж добавила:

– Для ребенка.

Лиат подошла ближе. Ткань была тонкой до полупрозрачности, черной с удивительно нежным узором из крошечных бисеринок. Нижний край полотна улегся складками рядом с коленом Мадж.

– Очень красивое, – сказала Лиат.

Мадж пожала плечами:

– Так время идти быстрее. Я работать уже недели.

Лиат присела. Бледные глаза Мадж задержали на ней взгляд – вопросительный, а может, вызывающий, – после чего вновь обратились к станку. Лиат наблюдала, как пальцы островитянки бесшумно мелькают, переплетая нити и бусины. Нити были очень тонкими, того сорта, из которого больше двух-трех пядей за день не соткешь. Лиат провела рукой по складкам готовой материи. Та была шириной с две ее ладони, а длиной, как ей показалось, в рост Мадж.

– А какой он должен быть длины?

– Пока не закончить ткать, – ответила Мадж. – Обычно его делай, пока боль свежа. Заканчивай дела по дому – тки, проснись среди ночи – тки. Когда приходи время хоти петь с друзьями и плавай в пруду и не тки, пора остановиться.

– Значит, ты и раньше ткала их? Траурные покрывала?

– Для мамы, для брата. Я тогда моложе, чем теперь, – произнесла Мадж тяжело и устало. – Их покрывало короче.

Лиат села, глядя, как Мадж нижет бисер и вплетает его в ткань черным узором, слушая, как еле различимо шелестит станок. Долгое время они сидели молча.

– Мне жаль, – выговорила наконец Лиат, – что так случилось.

– Твоя был затея?

– Нет, я вообще не знала, что происходит.

– Так зачем жалей?

– Я должна была догадаться, – ответила Лиат, – и не догадалась.

Мадж подняла глаза и отложила станок.

– А почему ты не догадайся? – спросила она, строго глядя на Лиат.

– Потому что верила Вилсину-тя, – ответила та. – Думала, ты его сама попросила. Думала, что помогаю.

– Вилсин сделай тебе? – спросила Мадж, показывая на обвязанное плечо Лиат.

– Его люди. Так говорит Амат-тя.

– А ей ты верить?

– Конечно. А ты разве нет?

– Я здесь уже месяцы, больше. У нас дома, когда человек делай зло, киопия учинять суд и – раз! – Мадж хлопнула в ладоши. – Его наказать. Здесь я недели живи в тесной комната и жди. Слушай, как никто ничего не делай, и жди. А теперь они говори, что хай еще долго не наказывай тех, кто убить мой малыш. Зачем жди, если он верить Амат Кяан? А если не верить, зачем я оставайся? Зачем я здесь, если не ради справедливость?

– Все сложно, – сказала Лиат. – Все очень сложно.

Мадж сердито и нетерпеливо фыркнула:

– Все просто! Я думай, ты приходить, потому что все знать тогда и хоти нас остановить, а оказаться, ты просто глупый, слабый, самолюбивый девчонка. Уходи. Я ткать.

Обиженная Лиат вскочила, открыла рот для ответа, но не нашлась что сказать. Мадж небрежно сплюнула ей под ноги.

После этого Лиат не один час провела у Амат на веранде, остужая гнев. Зимнее солнце согревало только в безветрие, любой ветерок вызывал дрожь. Где-то в вышине облака протянулись через все небо, словно царапины. На сердце у Лиат было неспокойно, хотя она не могла точно сказать, отчего именно: из-за обвинений Мадж, из-за Итани с Маати или в предчувствии разбирательства у хая. Дважды она поворачивалась, чтобы спуститься и потребовать у Мадж извинений или принести свои, но оба раза останавливалась, не дойдя до стола Амат. Так она и терзалась, силясь отыскать в мыслях хоть сколько-нибудь ясности, когда ее внимание привлекла фигура на улице. Маати спешил к дверям дома. Полы бурого одеяния поэта развевались, лицо покраснело. У Лиат екнуло сердце от страха. Что-то случилось.

Она сбежала по широкой деревянной лестнице, перескакивая через две ступеньки, и ворвалась в общий зал. Из-за двери черного хода доносился взволнованный голос, словно Маати спорил с кем-то на повышенных тонах. Отворив дверь, Лиат обнаружила охранника, который преградил Маати путь. Юноша стоял в позе приказа и требовал, чтобы его пропустили. Увидев Лиат, он осекся и побледнел. Лиат тронула стражника за руку.

– Впустите, пожалуйста, – попросила она. – Он ко мне.

– Старая о нем ничего не говорила.

– Не знала, что он придет. Пожалуйста. Ему можно.

Охранник косо посмотрел на Лиат, но отошел в сторону. Маати шагнул в дверной проем. Выглядел он больным: серый цвет лица, воспаленные глаза, мятая, словно жеваная, одежда. Лиат не заметила, как взяла его за руку.

– Я получил твое письмо, – сказал Маати. – Пришел, как только смог. Его здесь нет?

– Нет, – ответила Лиат. – Я думала, раз он жил у тебя после путешествия, может, и на этот раз…

– Так и было, – произнес Маати и сел. – Позавчера от тебя он ходил ночевать к морякам, а вчера был у меня.

– Но не ночевал?

Маати сжал губы и отвернулся. Он выглядел таким пристыженным, что Лиат стало безразлично, что подумает островитянка, которая следила за ними из своего закутка. Маати мягким движением высвободил ладонь. Рука Лиат повисла вдоль тела как плеть.

– Он узнал? – тихо спросила она. – О том, что случилось?

– Я рассказал, – ответил Маати. – Должен был рассказать. Думал, он вернется к тебе.

– Нет. Не вернулся.

– Боишься, что Вилсин нашел его?

– Амат сомневается, что Вилсин на него нападет. Ему это невыгодно. Скорее Итани не хочет нас видеть.

Маати рухнул на скамью и схватился за голову. Лиат села рядом и обняла его за плечи невредимой рукой.

Итани ушел. Она его потеряла. Это ясно как день. Лиат положила голову на плечо Маати и закрыла глаза, отчаянно страшась того, что и он ее покинет.

– Дай ему время, – прошептала она. – Ему нужно время подумать. Все будет хорошо.

– Не будет, – ответил Маати. Не сердито, не горько, а самым обычным тоном. – Все будет плохо, и я ничего не могу с этим поделать.

Лиат закрыла глаза, чувствуя подъемы и спады его дыхания, точно волны, накатывающие на берег. Он повернулся и сжал ее в объятиях. Плечу стало больно, но Лиат скорее прокусила бы себе язык, чем пожаловалась. Она гладила Маати по голове и плакала:

– Не бросай меня! Я не перенесу, если потеряю вас обоих.

– Я скорее перестану дышать, – ответил Маати. – Клянусь, я скорее умру, чем тебя брошу. Но мне нужно разыскать Оту-кво.

Мучительные, но чудесные объятия раскрылись, и Маати встал. Его лицо было серьезно, почти мрачно. Он взял Лиат за руку:

– Если Ота-кво… Если вы не помиритесь… Лиат, без тебя я буду не я. Моя жизнь не принадлежит мне одному – у меня долг перед Хайемом и даем-кво, – но ту часть, где я вправе решать, я хочу разделить с тобой.

Лиат сморгнула слезы:

– Ты останешься со мной? Не с ним?

Маати пораженно замер. В этот миг Лиат отчаянно захотелось отменить свои слова, заставить его забыть их, но время неумолимо текло вперед. Маати снова встретил ее взгляд.

– Я не могу потерять ни тебя, ни его, – сказал он. – К какому бы миру мы с ним ни пришли, если такое вообще случится, это будет касаться только нас двоих. А то, что я чувствую к тебе… За это я жизнь отдам – так ты стала для меня важна. Если решишь выбрать его, я навсегда буду твоим другом.

Словно холодной водой полили на ожог. Лиат немного успокоилась.

– Так ступай же. Найди его и передай, как я сожалею о случившемся. А потом, даже если его не разыщешь, возвращайся ко мне. Обещай, что вернешься!

Лишь через несколько минут Маати оторвался от нее и вышел на улицу. После его ухода Лиат села на лавку и закрыла глаза, прислушиваясь к себе, пытаясь различить отдельные эмоции в том, что ее переполняло. Вина и радость. Страх и вместе с тем облегчение. Она любит Маати – теперь это ясно. Так же, как раньше любила Итани, когда они только начинали встречаться. Лиат подняла глаза и увидела, что за ней наблюдают. В замешательстве она совсем об этом забыла.

Мадж смотрела на нее, прижав руку ко рту. В ее глазах стояли слезы. Лиат медленно поднялась и приняла вопросительную позу. Мадж прошла к ней через всю комнату, положила ей руки на плечи и поцеловала прямо в губы, чем немного смутила Лиат.

– Бедный зайчонок! Бедный глупый зайчонок. Моя очень жаль. Ты и этот мальчик… Я глядеть на вас и вспоминать о человек, который… об отце. Я называть тебя глупой и слабой потому, что забыть, какова юность. И я когда-то была такая же, а сейчас не в уме. То, что я сказала обидное, забираю назад.

Лиат кивнула. Она уловила извинение, хотя и не весь его смысл. Мадж ответила длинной фразой на ниппуанском. Слух Лиат выхватил только слова «опыт» и «боль». Мадж ласково погладила ее по щеке и ушла.

19

– Вас это беспокоит, бабушка? – спросила Митат по пути.

Она говорила тихо, чтобы никто больше не слышал, даже наемники, которые шли по двое впереди и сзади.

– Объяснись, а то я сейчас вспомню дюжину поводов для беспокойства, – сказала Амат.

– Выступление против Вилсина.

– Конечно. Но тут уже ничего не поделаешь.

– Просто… Дом Вилсинов был к вам добр столько лет… Как вторая семья, правда? Порвать с ним сейчас…

Амат прищурилась. Митат вспыхнула и приняла позу извинения. Амат сделала вид, что не заметила.

– Речь, похоже, не обо мне?

– Не совсем, – ответила Митат.

С моря подул зябкий ветер, а солнце, клонящееся к закату, только удлинило тени и окрасило все оранжевым. Флаги над домом охраны затрепетали, зашуршали, как чей-то голос из-за стены. Стражники открыли дверь, кивнули караульным внутри и пригласили Амат с помощницей, подругой и первой настоящей союзницей во всем этом неприятном деле, войти.

– Если думаешь об уходе – вместе с твоим другом, – у меня две просьбы. Во-первых, дождемся слушания. Во-вторых, дай мне предложить мои условия. Если не договоримся, отпущу тебя с благословением.

– Моя кабала была довольно суровой, так что…

– Ой, не будь дурочкой! – перебила Амат. – Ты ведь заключала договор с Ови Ниитом? А между моими условиями и его – большая разница.

Митат улыбнулась – немного печально, как показалось Амат, – и жестом дала согласие. В караульном помещении Амат заплатила за охрану, подписала и заверила документы, взяла копию для отчетности. На следующий лунный цикл она и ее подопечные получили все привилегии честных обитателей Веселого квартала. Она отправилась обратно со своими пятью попутчиками, но все такая же одинокая.

У лотка старого лавочника ее пленил запах чесночных колбасок. Как же хотелось остановиться, отослать прочь охрану и устроиться где-нибудь вместе с Митат, поболтать по душам, как подруги! Амат выяснила бы, за какую цену та согласилась бы остаться, и заплатила бы не торгуясь. Но стражники не давали им ни сбавить шаг, ни поговорить наедине. Да и Митат не согласилась бы. Амат сама понимала, как это неразумно: Марчат Вилсин наверняка сейчас бьется в отчаянии, а его, как оказалось, нельзя недооценивать. Опасно было даже выходить из заведения. И все же хоть сколько-нибудь простая жизнь звала, манила, соблазняла…

Амат шаг за шагом двигалась вперед. Придет время и для покоя, говорила она себе. Потом, когда раскроется гальтский заговор и расследование переложат на кого-то другого. Когда смерть ребенка будет отомщена, ее город избавится от угрозы, а душа – от мук совести. Когда Амат снова станет собой, если от прошлой ее еще что-то осталось, – или создаст себя заново.

У парадного входа в заведение дожидался гонец – совсем молоденький, не старше Лиат, но в одежде цветов правящего Дома. Послание от хая Сарайкета, поняла Амат. У нее замерло сердце.

– Ты ищешь Амат Кяан? – спросила она.

Юноша с близко посаженными глазами и тонким носом принял уважительно-утвердительную позу. Позу придворного.

– Ты ее разыскал.

Гонец вынул из рукава письмо с хайской печатью. Амат вскрыла его тут же, на улице. Почерк был прекрасным, как и во всех посланиях из дворца, и так изобиловал вензелями, что буквы узнавались с трудом. Впрочем, Амат уже приноровилась его разбирать. Она вздохнула и приняла позу благодарности.

– Я все поняла, – сказала она. – Ответа от меня не будет.

– Что случилось? – спросила Митат, войдя вместе с остальными. – Дурные вести?

– Нет, – пояснила Амат. – Обычная проволочка. Хай отложил слушание на четыре дня. Другая сторона желает подготовить ответ.

– Вилсин?

– Полагаю, да. На самом деле это и нам на руку. Теперь у нас больше времени на подготовку.

Амат остановилась посреди передней комнаты, похлопала сложенным письмом по краю игрального стола. В глубине гостевой половины, где клиенты выбирали себе женщин, раздался девичий смех. Странный звук, подумала Амат. Ей сейчас всякое проявление радости казалось странным. Будь она Марчатом Вилсином, можно было бы сыграть в последнюю игру: бросить дротик в небо и понадеяться на чудо.

– Приведи ко мне Ториша-тя, – сказала она. – Я хочу еще раз обсудить нашу безопасность. Кстати, друг Лиат, Итани, не объявлялся?

– Пока нет, – ответил стражник у главных ворот. – А второй был. Уже ушел.

– Если кто-нибудь из них придет, отсылайте ко мне.

Она прошла в заднюю половину, Митат – за ней.

– Скорее всего, эта задержка – формальность, но, если Марчат хочет ею воспользоваться, я должна быть готова.

Они пришли в общий зал, заполненный нарядными женщинами и мальчиками, которые следили за игрой и наливали гостям вино, а еще запахом свежего хлеба и жареной баранины, а еще людским гомоном. Митат встала у двери, скрестив руки. Амат приняла позу недоумения.

– Кому-то придется сообщить Мадж, – пояснила помощница.

Амат закрыла глаза. Конечно! Сообщить Мадж. Как будто мало других забот. Ну и ладно. Если перепалки не избежать, пусть она будет на ниппуанском. Амат дважды глубоко вздохнула и посмотрела на Митат. У той на лице появилась виноватая улыбка.

– А ведь я могла бы стать танцовщицей, – сказала Амат. – В детстве подавала большие надежды. Живи я сейчас танцами, не пришлось бы барахтаться в этом дерьме.

– Если хотите, я ей скажу, – предложила Митат.

Амат только улыбнулась и пошла к двери комнатушки Мадж, крепясь перед неизбежной грозой.

Ота Мати, шестой сын хая Мати, сидел на краю пристани и смотрел на море. В сумерках лишь половинка луны освещала его, приплясывая на верхушках волн. Набережная заканчивала дневные труды, начиналась ночь – пора развлечений. Ота не обращал внимания на суету, ел кусочки острой курятины с имбирем из бумажного кулька и не думал ни о чем.

Две медные полоски. Годы работы, годы попыток прижиться в этом городе, и вот с чем он остался: с двумя кусками меди. Хватит на пиалу вина, если не привередничать. Все остальное пропало: растрачено, выброшено, пущено по ветру.

Зато ему это не в новинку.

Внизу, под сваями, начинался прилив. До зари вода отступит.

Время пришло.

Ота прошел вдоль берега, бросил бумагу, пропитавшуюся куриным жиром и пряностями, в печь огнедержца; вспышка осветила на миг лица прохожих, гревшихся у огня. Склады стояли запертые и темные, широкая Нантань обезлюдела. У дверей чайной жалостливо пела нищенка над коробкой для денег, в которой лежало втрое больше того, что осталось у Оты. Он бросил ей полоску меди – на удачу.

В Веселом квартале начиналась самая обычная ночь. Все как всегда: флейты и барабаны, ароматы благовоний и каких-то иных дымов, меланхоличные взгляды продажных женщин с низких балконов и из оконных проемов. Только Ота как будто пришел сюда впервые, из другого края. «Еще не поздно повернуть назад», – говорил себе он. Даже сейчас можно отказаться и уйти, как он ушел из школы давным-давно. Уйти и назвать это силой воли или нравственной чистотой. Или безмятежностью камня. Всегда найдутся слова для оправдания, но сути они не изменят.

Проулок был там, где показал Бессемянный, – почти незаметный в тенях окружавших домов. Ота ненадолго задержался у поворота. Где-то в глубине горел фонарь, ничего, кроме себя, не освещая. Мимо проковылял борец с разбитой в кровь головой. Два ткача на другой стороне улицы засмеялись, показывая на него пальцами. Ота шагнул в темноту.

Под ногами хлюпали нечистоты, словно он шел по илистому мелководью. Фонарь с каждым шагом делался ярче, хотя дойти до него не пришлось: дверь, описанная андатом, обнаружилась раньше. Ота надавил на нее рукой. Доски были крепкими, замок – чугунным. Сквозь ставни пробивался свет. «Значит, внутри горит огонь, – подумал Ота. – Значит, поэт там, в своем тайном убежище, – скрывается от дворцовых красот и дома, доставшегося в придачу к ноше». Он осторожно подергал дверь, но та была заперта. Он поскребся, постучал, но никто не открыл. Можно взломать замок ножом, поднять щеколду – пьяный этого даже не заметит. Но на улицах еще слишком людно, а андат посоветовал прийти за полночь. А свеча еще не сгорела и на четверть.

– Хешай-кво! – Голос прозвучал гулко среди каменных стен. – Отоприте!

Довольно долго никто не отзывался, наконец щеколда тяжело звякнула, и дверь, скрипя, отворилась. На пороге возникла приземистая темная фигура Хешая-кво. Халат измятый, волосы всклокочены, широкий рот неодобрительно кривится.

– Ты что тут забыл?

– Надо поговорить, – сказал Ота.

– Нам не о чем разговаривать, – отрезал поэт и шагнул назад, толкая дверь. – Ступай прочь.

Ота навалился на дверь – сначала плечом, потом уперся спиной и ногами. Поэт изумленно охнул и упал навзничь.

В доме было тесно, грязно, убого. Деревянная раскладушка стояла почти вплотную к очагу, пол усеивали пустые бутылки. С просевших потолочных балок на стены сползали пятна плесени. Пахло болотной гнилью. Ота закрыл за собой дверь.

– Ч-чего тебе надо? – промямлил поэт, бледнея от страха.

– Поговорить, – повторил Ота. – Бессемянный сказал мне, где вы скрываетесь. Он послал меня вас убить.

– Убить? – переспросил поэт и вдруг хмыкнул. Его страх как будто улетучился. Казалось, Хешаю даже смешно. – Убить меня. Боги…

Качая головой, он протопал к раскладушке и уселся на нее так, что холст затрещал. Ота встал между очагом и дверью, чтобы остановить Хешая, если тот бросится бежать. Но Хешай не выказывал такого намерения.

– Стало быть, явился меня прикончить? Ну что ж, парень ты крепкий, а я старый, жирный и довольно пьяный, поэтому больших хлопот не доставлю.

– Бессемянный сказал, что вы были бы рады умереть, – произнес Ота. – Хотя, по мне, тут он хватил. В любом случае я ему не марионетка.

Поэт хмуро посмотрел на него, щуря красные глаза в ярком свете. Ота шагнул вперед, сел, поджав ноги, как в школе, и сотворил жест обращения к учителю.

– Вы ведь знаете, что происходит. Я про Амат Кяан и ее выступление перед хаем. Наверняка вы догадываетесь, что за этим последует.

Медленно, словно нехотя, Хешай принял утвердительную позу.

– Бессемянный надеется, что я убью вас и предотвращу этот кошмар. Я не убийца, – сказал Ота. – Только… цена, которую заплатят невинные… и Маати… слишком высока. Я не могу этого допустить.

– Понимаю, – произнес Хешай.

Он надолго замолк – только пламя потрескивало в тишине. Наконец поэт задумчиво потянулся вниз и поднял недопитую бутылку. Ота смотрел, как он пьет, слушал, как булькает в глотке. Вскоре раздалось:

– И как же ты намерен выйти из положения?

– Освободите андата, – сказал Ота. – Я пришел просить, чтобы вы дали Бессемянному волю.

– Вот так просто?

– Да.

– Не могу.

– А по-моему, можете.

– Я не сказал, что это невозможно. Боги, чего уж проще. Надо было бы только… – Хешай развел пальцы в жесте освобождения. – Однако мне это не под силу – вот что я хотел сказать. Сожалею, парень. Знаю, с твоей стороны все кажется простым, но это не так. Я поэт Сарайкета, а этого не отменишь, даже если очень устал. Даже если тебя разрывает изнутри. Даже если гибнут дети. Суди сам: если бы тебе пришлось выбирать – спасти город или подержать в руке горящую головню, ты бы потерпел. Конечно, если ты приличный человек.

– А каким человеком будете вы, если позволите хаю мстить невинным людям?

– Я буду поэтом, – ответил Хешай с печальной улыбкой. – Тебе, молодому, не понять. Я держал эту головню, когда тебя еще на свете не было. И бросить не могу – потому что не могу. Слишком крепко со всем этим повязан. Если остановлюсь хоть на миг, то сделаюсь никем и ничем.

– Мне кажется, вы ошибаетесь.

– Да. Да, я вижу, что тебе так кажется, но твое мнение здесь ничего не решает. Хотя ты это предвидел, так?

Оте и прежде было тягостно, а теперь будто камень в желудок упал. Он принял позу подтверждения. Поэт наклонился вперед и накрыл его руку своей широкой лапищей.

– Ты ведь знал, что я не соглашусь, – сказал он.

– Я надеялся…

– Но должен был попробовать, – одобрительно закончил Хешай. – Это говорит в твою пользу. Ты должен был попробовать. Не вини себя. Я не нашел в себе сил это прекратить – после стольких-то лет самого живого участия. Выпьешь?

Ота принял бутылку, глотнул и отдал. Вино оказалось крепким, с примесью чего-то, что оставляло травяной привкус в гортани. В животе разлилось тепло. Хешай, видя его удивление, рассмеялся:

– Забыл предупредить. Вино непростое – к телячьим потрохам его не подают, но мне нравится. Оно меня усыпляет. А почему – прости за нескромный вопрос – наш общий знакомый решил, что ты пойдешь ради него на убийство?

Слово за слово Ота рассказал ему свою историю – свою тайну и Вилсинову. Рассказал, кто сбросил на Лиат черепицу и почему Маати обречен на страдания. Хешай внимательно слушал, время от времени кивая и задавая вопросы. Когда всплыла тайна происхождения Оты, поэт округлил глаза, но никак не прокомментировал. Он дважды протягивал бутылку, и Ота пил. Удивительно было облекать все в слова, слышать из собственных уст еще только наполовину обдуманные мысли, историю своей судьбы, чужих судеб, рассказ о справедливости и предательстве, о верности и переменах, которые море творит с человеком. Вино, страх, боль и тяжесть в груди Оты превратили старого поэта в его поверенного, в исповедника, в друга – пусть на один миг.

Ночная свеча прогорела почти до половины, когда Ота подытожил признание – свои мысли и промахи, тайны и неудачи. Об одном он пока не был готов упомянуть – о корабле, где на последнее серебро заказал два места, чтобы отплыть на юг перед рассветом. О суденышке с запада, решившемся на зимний торговый рейс в край, где море не покрывается льдом. О корабле для убийцы в бегах и его подручного.

– Тяжело, – вымолвил поэт. – Тяжело. Маати славный мальчуган. Несмотря на все. Просто еще молодой.

– Прошу вас, Хешай-кво, – сказал Ота. – Остановите это.

– Я не властен. И даже если я позволю чудовищу ускользнуть, твоя знакомая владелица дома утех наверняка потрясет всех своим расследованием. Следующий андат, которого пришлет дай-кво, может оказаться не лучше. Или наш хай попросит помощи у других правителей, чтобы выступить от имени всех летних городов. Если убить меня, Маати спасется и твоя тайна останется при тебе, но Лиат… гальты…

– Я думал об этом.

– В любом случае я уже стар для таких игр. Менять имена, меняться самому, примерять судьбы, как халаты, – занятие молодых. На моем возу слишком много прожитых лет, а с таким грузом сильно заносит на поворотах. Кстати, как бы ты это проделал?

– Что проделал?

– Убил меня.

– Бессемянный советовал прийти перед рассветом, – сказал Ота. – Сказал, если взять шнур и затянуть туго на шее, вы не вскрикнете.

Хешай хмыкнул, на этот раз мрачно. Допил вино, оставив в горлышке гущу из черных листьев, потом пошарил под койкой, извлек новую бутыль, сорвал и бросил в огонь пробку.

– Он слишком хорошего мнения обо мне, – произнес поэт. – Учитывая, сколько я выпиваю, уже к трем четвертям свечи меня можно будет кантовать, как ящик камней.

Ота нахмурился, и в тот же миг его будто холодной водой обдало – он понял весь смысл услышанного. И так ужаснулся, что свело внутренности. Но ни слова не проронил. Поэт смотрел в огонь. Гаснущее пламя бросало отсветы на его печальные крупные черты. Оте вдруг захотелось обнять его или встряхнуть, но этот соблазн тотчас оставил его, как волна, что, нахлынув, убегает обратно.

Когда старый поэт поднял глаза, Ота увидел в них отражение собственной тьмы.

– Я всегда делал так, как мне велели, мой мальчик. А в награду получал совсем не то, чего ждал. Ты не убийца. Я поэт. Чтобы всех спасти, одному из нас надо измениться.

– Мне пора, – сказал Ота, поднимаясь на ноги.

Хешай-кво принял позу прощания, по-родственному теплую.

Ота ответил тем же. По щекам поэта и по его собственным текли слезы.

– Вам лучше закрыть за мной, – сказал Ота.

– Потом, – ответил Хешай. – Если вспомню.

Смрадный, стылый воздух переулка словно пробудил ото сна или вывел из полудремы. В небе сквозь клочья облаков, прозрачные, как вуаль, сиял полумесяц. Ота шел с поднятой головой, но не мог сдержать слез, как ни стыдился. Сейчас он станет убийцей. Глядя на себя со стороны, он видел тоску и дегтярно-черный ужас, который разнился со страхом лишь отсутствием сомнений. Как его братья смогут, когда придет пора, восстать друг против друга, хладнокровно, в трезвом рассудке поднять руку на человека?

Дом утех сиял в ночи, подобно другим заведениям этого рода. Звучали музыка, женский смех и проклятия игроков за столами. Богатства города перетекали из одних рук в другие, обращаясь в деньги и удовольствия. Ота знал: так будет не всегда. Он стоял посреди улицы и впитывал запахи, звуки, золотой свет окон и пестрый – вывесок, радость и печаль Веселого квартала. Завтра город изменится.

Стражник у двери узнал его.

– Бабушка хотела тебя видеть.

Ота словно со стороны смотрел, как его руки складываются в ответный жест, а губы – в обычную приятную улыбку.

– Где ее найти?

– На втором этаже, она с девчонкой Вилсина.

Ота поблагодарил и вошел. Общий зал не пустовал: несколько женщин ели и разговаривали за столами, а в нише полуголая черноволосая девушка, обернув вокруг груди полоску полупрозрачного шелка, стояла с видом торговки, придающей товарный вид треске. Ота окинул взглядом грубо сколоченную широкую лестницу, что вела к покоям Амат Кяан, к Лиат. На втором этаже было заперто. Он отвернулся и поскребся в дверь другой комнаты, за которой при нем скрылась Мадж в ту ночь, когда они разговаривали.

Дверь приоткрылась, в проеме возникло лицо островитянки. Ее щеки были румяными, глаза лихорадочно блестели. Ота придвинулся к ней:

– Прошу, нам надо поговорить!

Мадж подозрительно прищурилась, но через миг отступила; Ота вошел в комнату и закрыл дверь. Мадж стояла, выпятив грудь и вздернув подбородок, словно ребенок перед дракой. Единственная лампа на столе освещала ее кровать, ручной ткацкий станок и кипу платья в ожидании стирки. В углу валялась опрокинутая винная пиала. Мадж была пьяна. Ота быстро это понял и счел, что так даже лучше.

– Мадж-тя, – сказал он, – прости, но мне нужна твоя помощь. А я смогу удружить тебе.

– Я здесь жить, – ответила она. – А не работать. Я не из таких девиц. Уходи.

– Нет-нет, – поправился Ота, – я пришел не за этим. Мадж, я могу сделать так, что твоя месть совершится нынче же ночью. Человек, который повелевает андатом. Тот, который отнял твое дитя. Я могу отвести тебя к нему.

Мадж нахмурилась и медленно покачала головой, не сводя глаз с Оты. Он тихо и быстро, в самых простых словах и немногих позах объяснил, что гальты служили орудием Бессемянному, что Хешай им управляет и что он, Ота, может отвести ее к поэту, если выйти без промедления. Она как будто оттаяла, смотрела теперь с некоторой надеждой.

– Но потом, – добавил он, – мы поплывем к тебе домой. Так надо. Корабль выйдет на рассвете.

– Я спросить бабушка. – Мадж направилась к двери.

Ота преградил ей путь:

– Нет! Ей нельзя об этом знать. Она хочет наказать гальтов, а не поэта. Если расскажешь, тебе придется пойти с ней. Придется выступать перед хаем и ждать, что он решит. А я помогу тебе отомстить сегодня. Но для этого ты должна уйти от Амат, не встретиться с хаем. Таково мое условие.

– Думать, я дура? Почему я должна верить? Зачем тебе это?

– Ты не дура. И мне можно верить, потому что я могу исполнить твои желания: покончить с неизвестностью, отомстить и вернуться домой. Я делаю это для того, чтобы другие женщины не пострадали, как ты, и чтобы тварь, причинившая тебе зло, исчезла с лица земли.

«И чтобы спасти Маати и Лиат. И Хешая. И потому что это ужасно и вместе с тем правильно. И чтобы наконец увезти тебя отсюда».

Полные, бледные губы Мадж дрогнули в улыбке.

– Ты кто, – спросила она, – человек или дух?

Ота принял позу недоумения. Мадж протянула руку и коснулась его, словно хотела удостовериться в его телесности.

– Если ты человек, я уставать от обманов. Ты врать мне, и я убить тебя этими зубами. Если ты дух, может быть, тот, о ком я молить.

– Если ты молилась об этом, – сказал Ота, – значит я ответ на твои молитвы. Только собирайся побыстрее. Нам пора, и обратно мы не вернемся.

На миг она заколебалась, но вот в ее глазах вспыхнул гнев, который Ота видел раньше, – гнев пополам с отчаянием. Его-то он и ждал, на него и рассчитывал. Мадж оглядела свою комнатушку, подобрала что-то вроде недотканного полотенца и сплюнула на пол.

– Больше ничто здесь не хотеть, – произнесла Мадж. – Ты вести меня сейчас. Показывай. Если не так, как сказал, я убить тебя. Ты не верить?

– Нет, – ответил он. – Верю.

Отвлечь стражника оказалось нетрудно – надо было только отослать его наверх, якобы для разговора с Амат. Да и охрана предназначалась для защиты от внешних вторжений, а не для предотвращения побегов. За четыре-пять вздохов Ота вывел Мадж наружу. Еще дюжина – и они исчезли, скрылись в лабиринте улочек и подворотен Веселого квартала.

Мадж держалась как можно ближе к Оте. Когда они проходили под уличными фонарями или факелами, он мельком поглядывал на нее, ошалевшую от свободы и жаркого гнева.

Нужный им переулок был пуст. Ота толкнул дверь. Не заперта.

Маати шагнул за порог. Ноги у него гудели, голова – еще сильнее. В доме было тихо, темно и холодно. Лишь единственный огонек ночной свечи стоял, как часовой, внутри стеклянного колпака. Свеча прогорела больше чем наполовину, а значит, ночь больше чем наполовину изжита. Маати рухнул на диван с вышитым покрывалом и с головой укрылся тяжелой тканью. Он обошел все чайные, расспросил всех знакомых, но Ота-кво точно канул в туманы порта, превратился в воспоминание. Каждый шаг стал для Маати долгим странствием, каждая пядь лунной дуги вмещала целую жизнь. Свернувшись под покрывалом, Маати думал, что быстро заснет, но желтый свет отвлекал его, будил, едва он прощался с прошедшим днем. Маати завозился, и платье сбилось комом под ребрами. Казалось, прошло полночи, прежде чем он сдался и сел. Импровизированное одеяло свалилось на пол. Однако от ночной свечи еще осталось не меньше трех четвертей.

– Не спится – выпей вина, – раздался из тени на лестнице знакомый голос. – В продолжение традиции. Сколько ночей наш благородный поэт провел рядом с лужей собственной блевоты, воняющей перебродившим виноградом…

– Умолкни, – вяло отозвался Маати.

В нем не осталось сил, чтобы отбиваться от навязчивого внимания андата.

Мало-помалу из темноты показались совершенные руки и лицо. Одет андат был в платье, белое, как его кожа. Траурное одеяние. Бессемянный, как обычно, уселся на второй ступеньке, вытянул ноги и с улыбкой посмотрел на Маати – всегда ироничный, лукавый, лживый и печальный. Впрочем, что-то в нем чувствовалось необычное, какая-то скрытая сила, которую Маати не мог постичь.

– Я лишь хотел сказать, что тяжелую ночь можно сократить, если хочешь. И если не боишься последствий.

– Оставь меня в покое, – буркнул Маати. – Не хочу с тобой разговаривать.

– А если я скажу, что заходил твой дружок из порта?

У Маати перехватило дух, а сердце будто зажило собственной жизнью. Он принял позу вопроса.

– Обманул! – со смехом произнес Бессемянный. – Я просто проверял твои условия. Либо ты не хотел разговаривать совсем, либо были какие-то оговорки. Все чисто теоретически.

Маати покраснел от стыда и злости, схватил первое, что попалось под руку, и швырнул в Бессемянного. Оказалось, вышитой бисером подушкой. Она легко отскочила от коленей андата. Бессемянный принял позу раскаяния и вернул подушку на место.

– Я не хотел тебя обидеть, мой мальчик. Просто у тебя такой вид, словно кто-то украл твоего щенка, вот я и решил развеселить. Теперь вижу, что зря. Прости.

– А где Хешай?

Андат замолчал, глядя в сторону, словно мог видеть сквозь стены и деревья и найти поэта, где бы он ни был. Его губы чуть изогнулись в улыбке.

– Далеко. В своем пыточном ящике. Как всегда, я полагаю.

– Здесь его нет.

– Нет, – бесхитростно отозвался андат.

– Мне нужно с ним поговорить.

Бессемянный уселся рядом с Маати на кровать и начал отстраненно его разглядывать. Траурное платье андата было не новым, хотя его очень давно не надевали. Покрой был простым, а ткань – грубой, не смягченной многочисленными стирками. Судя по тому, как висело, платье предназначалось кому-то покрупнее андата. Хешаю оно было бы как раз впору. Бессемянный, должно быть, проследил за взглядом Маати; он осмотрел себя и будто впервые заметил, что на нем надето.

– Он заказал его по случаю смерти матери, – пояснил андат. – Когда еще учился у дая-кво. Новость до него дошла уже после похорон. А выбрасывать не стал, чтобы не пришлось покупать новое, когда кто-нибудь еще умрет.

– Ты-то с какой стати его надел?

Бессемянный пожал плечами и развел руками, обозначая все и ничего разом:

– Из уважения к мертвым. Зачем же еще?

– Все бы тебе издеваться, – сказал Маати. От усталости у него еле язык ворочался, но спать хотелось не сильнее, чем по возвращении. Его словно лихорадило. – Ничего святого.

– Неправда, – возразил андат. – Пусть для меня это игра, но я отношусь к ней серьезно.

– О боги! Неужели Хешай-кво тебя специально так создал, чтобы ты постоянно нес околесицу? С тобой говорить что с дымом.

– Я могу отвечать прямо, если тебе так хочется. Спрашивай, о чем пожелаешь.

– Мне не о чем тебя спрашивать, а тебе нечему меня учить, – Маати встал. – Я иду спать. Все равно завтра хуже стать не может.

– Возможность – штука пространная, мальчик мой. «Хуже стать не может» – слова зашоренного ума, – произнес Бессемянный за спиной, но Маати не обернулся.

В комнате юноши было холоднее, чем в гостиной. Он зажег огонь в жаровне, забрался под шерстяные одеяла, скинул туфли и попытался заснуть. В мозгу мелькали картины и ощущения минувшего дня: отчаяние Лиат и тепло ее прикосновений, последние слова Оты-кво и рвущаяся из них боль. Только бы разыскать его, поговорить еще раз…

В полудреме Маати начал вспоминать места, где побывал ночью, – вдруг что-то пропустил. Представляя себе ночные улочки Сарайкета, он понял, что движется по ним уже во сне: за переулком – переулок, за площадью – площадь, – пока не оказался в местах, какие существовали только в его разочарованном, отчаявшемся воображении. И все это время он понимал, что видит сон, но не спит.

Маати отпихнул одеяла, задыхаясь от невидимого гнета. Маленькая жаровня не грела, и вскоре холод привел его в сознание. Он лежал в темноте и плакал. Когда и это не принесло облегчения, он встал, переоделся в свежее и спустился в гостиную.

Андат разжег в очаге пламя. Над огнем висел медный котелок с вином, наполняя комнату густым ароматом. На коленях у Бессемянного лежала книга в коричневом переплете – книга, где говорилось о его собственном создании и ошибках создателя. Маати подошел к огню и стал греть ноги. Андат не оглянулся. Когда он заговорил, голос звучал устало:

– Спирт выветрился. Можно пить сколько влезет и не опьянеть.

– А в чем тогда смысл?

– В приятности. Хотя вкус будет крепковат. Я думал, ты спустишься раньше. Если долго кипятить, загустеет.

Маати повернулся к андату спиной, взял старый медный черпак и наполнил чашу. Когда он отхлебнул, вино оказалось горячим, терпким и действительно приятным.

– Хорошее, – произнес он.

Зашелестела бумага – Бессемянный за его спиной закрыл книгу. Повисло такое долгое молчание, что Маати невольно оглянулся. Бессемянный сидел неподвижно, как статуя. Дыхание не тревожило его одежд, лицо ничего не выражало. Потом грудь андата поднялась, вбирая воздух, и он произнес:

– А что бы ты сделал, если бы его нашел?

Маати поджал под себя ноги и подул на вино, а потом ответил:

– Попросил бы прощения.

– Считаешь, ты его заслужил?

– Не знаю. Наверное, нет. Я поступил плохо.

Бессемянный хмыкнул, подался вперед и переплел длинные изящные пальцы.

– Ну еще бы! – произнес он. – Разве просят прощения за что-нибудь хорошее? Но скажи-ка, раз уж мы затронули тему наказания и милосердия: зачем просить того, чего не заслужил?

– Ты говоришь, как Хешай-кво.

– Конечно, а ты уходишь от ответа. Если не нравится вопрос, попробую задать другой. Ты простишь меня? Я знаю, что поступил дурно. Так сделаешь ли ты для меня то, что хочешь получить от другого?

– А ты бы хотел?

– Да, – ответил андат на удивление жалобно; Маати никогда раньше не замечал в нем такого чувства. – Да, я хочу получить прощение.

Маати отпил вина, а после покачал головой:

– Чтобы ты опять принялся за свое? Будь у тебя возможность, ты бы предал все и вся, чтобы ранить Хешая-кво.

– Ты так думаешь?

– Да.

Бессемянный склонил голову, коснувшись волосами рук.

– Наверное, ты прав, – сказал он. – Хорошо, тогда такой вопрос. Ты простил бы Хешаю-кво его недостатки? Простил бы безалаберного учителя, поэта, который сотворил такое опасное и ущербное существо, как я? Верно, он неполноценен во всем, какое качество ни возьми. Разве он заслуживает милосердия?

– Может быть, – ответил Маати. – Он не хотел того, что случилось.

– А значит, раз я действовал преднамеренно, он виноват меньше?

– Да.

– Выходит, ты забыл, что́ мы друг для друга – я и он. Но довольно об этом. Если бы твой любезный грузчик – кстати, ты назвал его Ота-кво, надо быть осторожнее, – так вот, если бы твой Ота-кво сделал что-нибудь дурное, совершил или помог совершить преступление, ты спустил бы это ему с рук?

– Ты знаешь… Откуда?

– Я знаю уже много недель. Пусть это тебя не тревожит. Я никому не рассказывал. Отвечай на вопрос: ты бы упрекнул его в грехах так же, как упрекаешь меня?

– Нет, вряд ли. Кто тебе сказал, что Ота…

Бессемянный откинулся в кресле и принял победную позу.

– А какая между нами – грузчиком и андатом – разница, если ты отметаешь его грехи и не прощаешь моих?

Маати улыбнулся:

– Ты – не он.

– И его ты любишь, – добавил андат.

Маати ответил жестом утверждения.

– А любовь важнее справедливости, – закончил Бессемянный.

– Иногда – так.

Андат улыбнулся и кивнул.

– Какая жуткая мысль, – проговорил он. – Что любовь идет рука об руку с несправедливостью.

Маати пожал плечами. Андат снова взял коричневую книгу и принялся шуршать рукописными страницами, словно что-то искал. Маати зажмурился и вдохнул пары вина. Ему стало так спокойно, словно сон – настоящий сон – был уже недалеко. Он медленно покачивался в кресле, невольно попадая в ритм с сердцебиением. Но смутное ощущение тревоги разбудило его, и он, не открывая глаз, произнес:

– Не говори никому об Оте-кво. Если его семья узнает…

– Не узнает, – сказал андат. – По крайней мере, не от меня.

– Я тебе не верю.

– На этот раз можешь поверить. Хешай ведь старался быть хорошим учителем. Ты это знаешь? Несмотря на все те гадости, которые мы позволяли себе в нашей междоусобице, ты был принят в наш дом, и…

Андат вдруг осекся. Маати открыл глаза. Бессемянный не смотрел ни на него, ни в книгу. Его взгляд был устремлен на юг, как будто что-то по ту сторону стен, деревьев и расстояний приковало вдруг его. Маати невольно проследил за этим взглядом, но, кроме стен, ничего не увидел. Когда андат обернулся, его лицо светилось восторгом.

– Что случилось? – спросил Маати, леденея от дурного предчувствия.

– Ота-кво, – сказал Бессемянный. – Он тебя простил.

Горела единственная свеча, отмеряя ночные часы. На кушетке, где Ота его и оставил, спал поэт. Его лицо в тусклом свете казалось выцветшим. Он спал с разинутым ртом, дыша глубоко и ровно. Мадж опустилась рядом с ним на колени, всмотрелась. Ота закрыл дверь.

– Он это, – глухо сказала Мадж. – Тот, что поступай так со мной. С моим ребенком.

Ота вышел вперед, стараясь не греметь бутылками на полу и двигаться бесшумно, чтобы не разбудить спящего.

– Да, это он.

Мадж молча вытащила из рукава нож – кинжал с длинным, с ладонь, лезвием, но уже пальца. Ота тронул ее за руку и покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Надо тихо.

– А как тогда?

Ота пошарил в рукаве и достал шнур. Он был совсем тонкий, сплетенный из бамбукового волокна, зато такой крепкий, что выдержал бы вес Оты и не лопнул. Концы шнура заканчивались деревянными ручками, чтобы он не вреза́лся в пальцы.

Оружие подлеца.

Ота смотрел на свои руки как на чужие. Тяжесть в животе разлилась, заполнила все тело, выплеснулась в мир и оторвала от всего сущего. Он был словно кукла, которую дергали за невидимые нити.

– Я держать его, – сказала Мадж. – Ты делай.

Ота посмотрел на спящего, не чувствуя ни ярости себе в помощь, ни ненависти в оправдание. На миг захотелось все бросить, разбудить поэта или позвать стражу. Было бы так просто, даже сейчас, повернуть назад.

Мадж как будто прочла его мысли. Ее неестественно-светлые глаза смотрели на него.

– Ты делай, – повторила она.

«Готов сам напороться на нож…»

– Ноги, – сказал Ота. – Я разберусь с руками, а ты держи ноги, чтобы не брыкался.

Мадж подобралась так близко к кушетке, что, казалось, была готова забраться на нее рядом с Хешаем, и занесла руки над бугром его коленей. Ота свернул из шнура петлю, нащупал выемки на рукоятках. Шагнул вперед. Звон опрокинутой бутылки громом разорвал тишину. Поэт покачнулся и сонно приподнялся на локте.

Руки Оты точно ждали этой команды. Он молниеносно набросил петлю и затянул. Тихая возня Мадж, налегшей поэту на ноги и давящей, тянущей его вниз, осталась где-то далеко. Поэт схватился за горло, пытаясь зацепить шнур, который почти исчез, врезавшись в кожу. У Оты плечи горели от напряжения, пальцы свело, но он продолжал изо всех сил тянуть. Лицо поэта побагровело, губы стали почти черными. Ота закрыл глаза, но хватки не умерил. Сопротивление поэта слабело, движения рук, тянущихся к удавке, превратились в мягкие шлепки младенца, а потом и вовсе утихли. В темноте сомкнутых век Ота продолжал тянуть, боясь, что, если остановится слишком рано, придется начинать все заново. Где-то зажурчало и запахло испражнениями. Спина Оты напряглась как тетива. Он сосчитал дюжину вздохов, потом еще полдюжины и открыл глаза.

Мадж стояла в изножье кровати. Ее платье было измято, на щеке расцветал кровоподтек, но в остальном она была безмятежна, как статуя. Ота отпустил шнур, еле расцепив пальцы. Он старался держать голову прямо, чтобы не видеть тела. Что угодно, только не это.

– Все кончено, – произнес он дрогнувшим голосом. – Нам пора.

Мадж что-то ответила, но не ему, а мертвецу, лежащему между ними. Ее речь была текучей, прекрасной и совершенно непонятной. Потом она повернулась и торжественно, почти царственно вышла из комнаты, оставляя Оту позади. Он замешкался в дверях: желание оглянуться боролось со страхом. Он не знал, ужасаться ли содеянному или вздыхать от облегчения. Ему не хотелось уходить, не простившись с Хешаем, – это было бы грубостью.

– Спасибо, Хешай-кво, – произнес он наконец и принял позу ученика, который обращается к уважаемому учителю.

Через несколько вздохов он опустил руки, вышел и закрыл за собой дверь.

Воздух в проулке был колким от холода и влажным в преддверии дождя. На какой-то краткий миг Оте почудилось, что он один, что Мадж его бросила, но, не успев испугаться, он нашел ее по звуку. Мадж рвало. Она стояла, согнувшись пополам над сточной канавой, плакала и сплевывала. Ота положил ей руку на плечо и гладил, мягко и ободряюще, пока ей не полегчало. Когда она встала, он кое-как оттер ее платье и вывел ее на улицу, а потом сопровождал к западу, до самого порта, и прочь из Сарайкета.

– О чем это ты? – спросил Маати. – Как Ота-кво…

И осекся, потому что в этот миг Бессемянный издал нечто похожее на вздох и исчез, оставив после себя лишь пустую одежду и запах дождя.

20

Утро началось, как любое другое, пока не подоспела новость.

Едва Лиат ее услышала в гудении общего зала – Мадж исчезла, поэт убит, – она бросилась к дворцу, забыв о собственной безопасности, если в этот миг где-то могло быть безопасно. Когда она перебежала по мосту над водой, бурой от опавшей листвы, в боках жутко кололо и в раненой руке с каждым ударом сердца вспыхивала боль.

Лиат не знала, что сказать, как передать Маати услышанное. Когда она открыла дверь, нужда отпала сама собой.

Изысканная мебель была отодвинута к стенам, ковры скатаны, так что середина комнаты осталась голой, словно поляна в лесу, пахло дождем и дымом. Маати, в кое-как подвязанном церемониальном платье, стоял на коленях посреди круга: лицо бледное, волосы всклокочены. Перед ним лежала раскрытая книга в кожаном переплете, написанная красивым почерком. Маати читал вслух. Тихий, гулкий речитатив отражался от стен, дробился и несся обратно к нему, сложный, как музыка. Лиат зачарованно смотрела, как Маати шевелит губами и раскачивается взад-вперед, творя странные жесты. Внезапно что-то похожее на ветер коснулось ее, не задев платья. В комнате чувствовалось еще чье-то присутствие, как в хайском дворце, только тысячекратно усиленное и бесконечно далекое от человеческого.

– Прекрати! – выкрикнула она, едва поняв, что происходит. – Прекрати!

Лиат бросилась вперед, преодолевая сопротивление невидимой силы. На нее дохнуло как из горнила, только не жаром, а чем-то другим. Маати как будто услышал ее краем уха. Он повернул голову, открыл глаза, и нить заклинания прервалась. Отголоски зазвучали вразнобой и начали гаснуть, словно аплодисменты, редеющие до жидких хлопков. И вот уже в комнате тихо и пусто, не считая их двоих.

– Это невозможно! – сказала Лиат. – Ты же сам говорил, это почти то же самое, что Хешай делал прежде. Сам говорил, что ничего не получится. Твои слова, Маати!

– Я должен попробовать. – Это прозвучало так естественно, что Лиат не нашлась что возразить.

Она просто села перед Маати, поджав ноги. Юноша моргал, как в полусне.

– Должен попробовать… Если не медлить, то… Если попытаться сейчас, вдруг Бессемянного еще можно вернуть… Я перехвачу его, пока Хешаев труд не совсем…

Прозвучавшее имя поэта вывело Лиат из оцепенения. Подсказало ей, о чем говорить.

Лиат взяла Маати за руки. Он слегка скривился, как от боли, и она чуть разжала пальцы, но не отпустила его.

– Хешай умер, Маати. Его больше нет. И сколько бы ни прошло – час, день или год, – живее он не станет. А Бессемянный… его тоже нет. Их обоих нет.

Маати покачал головой.

– Не верю, – сказал он. – Я понимаю Хешая лучше, чем кто-либо. Я знаю Бессемянного. Еще недавно они были здесь. Времени у меня мало, но если удастся…

– Уже поздно, Маати. Слишком поздно, и делать это – все равно что кинуться в реку. Ты умрешь. Ты сам мне так сказал. Сам. Когда поэту не удается воплотить андата, он погибает. А это… – она кивнула на открытую книгу, написанную умершим, – это тебе не поможет. Ты сам так сказал.

– Теперь все изменилось, – произнес он.

– Каким образом?

– Таким, что я должен попробовать. Я поэт, любимая. Вот кто я такой. И ты не хуже меня знаешь, что замены Бессемянному нет.

– Нет так нет.

– Значит, Сарайкет…

– Сарайкет – всего лишь город, Маати. Дороги, дома, люди, склады, статуи. Он тебя не знает. Он тебя не любит. А я люблю. Прошу, не делай этого!

Маати мягко, осторожно высвободил руки. Когда он улыбнулся, в его лице было столько же нежности, сколько печали.

– Тебе пора, – сказал он. – А мне необходимо закончить начатое. Если выйдет, как я хочу, мы скоро встретимся.

Лиат встала. Комната расплывалась в пелене слез. Лиат бросило в жар, но не от грусти, а от негодования, подогреваемого болью.

– Ладно, губи себя, если хочешь! – выпалила она. – Давай, погибни сейчас, и, может, тебя даже назовут героем. Но мне будет виднее!

Скрепя сердце она развернулась и вышла. На ступеньках остановилась. Солнце холодно сияло в голых ветвях. Она зажмурилась, готовясь вот-вот услышать мрачный, неестественный речитатив. Вороны прыгали с ветки на ветку и вдруг как по сигналу снялись и полетели на юг. Лиат простояла почти пол-ладони, чувствуя, как холод давит на нее со всех сторон.

Она гадала, сколько еще сможет ждать. Спрашивала себя, где сейчас Итани и знает ли он, что случилось. Простит ли когда-нибудь ее за любовь к другому. Лиат до боли закусила щеку.

Сзади скрипнула дверь. Вышел Маати, запихивая книгу в рукав. Выглядел он подавленно.

– Что ж, – произнес он, подходя к Лиат, – придется мне вернуться к даю-кво и сказать, что я не оправдал надежд.

Она шагнула вплотную к нему, прильнула к плечу головой – теплое. А может, она слишком долго простояла на холоде. На мгновение Лиат вспомнила объятия Итани и запах его кожи.

– Спасибо, – сказала она.

Со дня смерти поэта минуло три недели. Дольше город не мог затаивать дыхание. Напряжение еще оставалось, как и страх и неуверенность. Амат видела их на лицах и в позах прохожих, слышала в громком деланом смехе, в ругани пьяниц на улицах Веселого квартала. Однако первое потрясение сходило на нет. Время, застывшее из-за внезапной утраты андата, снова двинулось вперед, и это выманило Амат из убежища – дома утех – в город. Ее город.

В седине зимнего тумана улицы походили на воспоминания. Вот из мглы выплывает знакомый фонтан, обретает форму и плотность. Резные фигуры корабля и рыбы, орла и лучника отливают каменным глянцем, а стоит удалиться – блекнут, сереют и наконец смешиваются с темнотой и обращаются в ничто. Амат задержалась у прилавка на набережной, купила кулек жареного миндаля, покрытого бурым сахаром. Женщина, которой она отдала полосу меди, приняла позу благодарности. Амат пошла к кромке воды, разглядывая прячущиеся под парапетом волны, вдыхая привычную смесь запахов соли и пряностей, курений и отбросов. Она резко подула на сласти, чтобы остудить их, как когда-то в детстве, и приготовилась к последней встрече. Опустошив кулек, смяла его и бросила в море.

Дом Вилсинов одним из первых показал своей бурной деятельностью, что сулит новое будущее. Еще не дойдя до имения, Амат встретила несколько повозок, мчащих в противоположную сторону. Склады стремительно опустошались, товары отправляли в Гальт или Западные земли. Людские очереди, стекающиеся к знакомому подворью, напоминали дорожки муравьев вокруг куска сахара. Амат задержалась перед Древом гальтов, презрительно оглядела его и… нашла забавным, чем удивила саму себя. Видимо, ей тоже было очень нелегко задерживать дыхание целых три недели.

– Амат-тя?

Она обернулась. Во дворе стоял Эпани, тщедушный домоправитель Вилсина, который стал старшим распорядителем после нее.

Он сложил руки в позе приветствия, хотя на лице застыла неловкость. Амат ответила сообразно, только более изящно и вежливо.

– Передай, что я хочу с ним поговорить, хорошо?

– Он не… То есть…

– Эпани-тя, скажи ему, что я здесь и хочу с ним поговорить. Я не спалю дом в твое отсутствие.

Видимо, укол подействовал, и Эпани ушел в темные недра дома. Амат подошла к фонтану, чтобы слушать журчание воды, точно голос старого друга. Кто-то, вдруг заметила она, собрал со дна все медные полоски, брошенные на счастье. Дом Вилсинов ничего не оставляет позади.

Эпани вернулся и молча провел ее знакомыми коридорами в комнаты для личных встреч. Там было все так же темно, если не считать света от крошечного окошка и теплого оранжевого пламени лампы. За столом сидел Марчат Вилсин. Его лицо, подсвеченное с разных сторон, как будто принадлежало двум людям. Амат сложила позу приветствия и благодарности. Марчат неловко, почти неуверенно ответил простой позой радушия.

– Не думал, что увижу тебя снова, – промолвил он осторожно.

– Однако я здесь. Вижу, слухи верны: Дом Вилсинов и впрямь подался в бега. А как же репутация? Могут подумать, что ты струхнул, Марчат-тя.

– Так и есть, – спокойно ответил Вилсин, точно они обсуждали цены на краску. – В Сарайкете теперь слишком опасно вести дела. Дядя зовет меня домой. Должно быть, на него снизошло прозрение и он испугался. То, что к весне мы вывезти не сможем, распродаем себе в убыток. Дому потребуются годы, чтобы оправиться. И конечно, я отплываю на последнем корабле. Ты пришла сказать, что готова выступить перед хаем?

Амат приняла позу, требующую пояснения, более небрежную, чем надо бы. Она подразумевала иронию, и Марчат, судя по робкой усмешке, догадался об этом.

– Мое положение несколько пошатнулось с тех пор, как жертва, которой предстояло тронуть сердца утхайема, убила поэта и уничтожила город. Во мне начали сомневаться.

– Так это все-таки она?

– Наверняка не знаю. Похоже на то.

– Я бы посочувствовал, но…

Амат не считала лет, потраченных с Вилсином за разговорами, будь то утренние встречи в бане или беседы во время прогулок. Она их ощущала всем телом, как старую привычку. Амат села, тяжело вздохнула и покачала головой.

– Я сделала что могла, – произнесла она. – А теперь… кто мне поверит? И что это изменит?

– Кто-нибудь, может, и поверит. Из других хаев.

– Если бы ты так думал, твои молодцы меня бы уже удавили.

Вилсин помрачнел. В уголках его глаз спряталась не то боль, не то печаль.

– Мне это было бы неприятно.

Прозвучало очень правдиво, но Амат рассмеялась. А может, как раз поэтому рассмеялась.

– Лиат Чокави еще у тебя? – спросил Марчат и тут же изобразил позу благих намерений. – Просто здесь ее старые вещи – целый ларь. Ну и еще пара мелочей там завалялась. Извинением это не назовешь, и все же…

– К сожалению, нет, – ответила Амат. – Хотя я предлагала ей место. Боги свидетели, мне бы пригодилась помощь знающего человека. Она ушла с учеником поэта. Похоже, они друзья сердца.

Марчат хмыкнул.

– Тоже мне парочка! – промолвил он с удивительно мягкой иронией.

– Вели Эпани подать нам чая, – предложила Амат. – Хоть будет польза. А потом поговорим о делах.

Марчат сделал, как она просила, и вскоре Амат уже держала в руках прелестную чашечку и дула на горячий чай. Марчат налил и себе, но пить не стал. Он сложил руки и оперся на них подбородком. Амат чувствовала, что он замолчал не нарочно, просто не знает, что сказать. Получается, первый ход за ней.

– Мне кое-что от тебя нужно, – сказала она.

– Сделаю, что смогу, – отозвался он.

– Нантаньские склады. Я хочу арендовать их у Дома Вилсинов.

Марчат откинулся назад и склонил голову набок, словно пес, услышавший новый звук. Потом принял позу вопроса. Амат пригубила чая, но тот был еще слишком горяч, и она поставила чашку на стол.

– Поскольку андат нас покинул, я собираюсь вложить средства в Дом чесальщиков. Мне удалось разыскать десятерых человек, которые прочесывали хлопок при прошлом андате. Они хотят быть десятниками. Первые договоры всегда идут сложно. Есть люди, которые желают вложить свои средства, при условии, что я найду помещение. Кроме того, их беспокоит, что я плохо рассталась с предыдущим работодателем. Если сдашь мне склады, я разом решу оба вопроса.

– Но Амат…

– Я проиграла, – сказала она. – И ты это знаешь. Я делала все, что могла, но события повернулись против меня. Теперь остается либо упорствовать с обвинением, убеждать тех, кого могу убедить ценой последнего доверия к себе, либо затеять новое дело. Основать законное предприятие, сплотить город, помочь ему залатать раны, насколько это возможно. Помирить тех, кто считает себя соперниками. Однако на два фронта меня не хватит. Нельзя, чтобы обо мне отзывались как о старухе, которая шарахается от теней, пока я буду уговаривать ткачей и канатчиков, извечных врагов, пожать друг другу руки.

Марчат Вилсин поднял брови. Амат видела, как он на нее смотрит: словно вина и ужас, угрозы и предательство на миг забылись и они снова вступили в игру под названием «купи-продай», где им не было равных. У Амат сжалось сердце, но она это утаила, как Вилсин таил от нее свои чувства. В лампе затрещало пламя, так что вздрогнул абажур, и снова загорелось ровным светом.

– Ничего не выйдет, – произнес наконец Вилсин. – Им дороже предрассудки и старинные союзники. Они найдут способ куснуть друг друга исподтишка, даже пожимая руки. Хочешь, чтобы они мирно трудились на благо города? В Западных землях или в Гальте это еще прошло бы, но здесь… Твоя затея обречена.

– Я не из тех, кто сдается без боя, – ответила Амат.

– Просто помни, что я тебя предупредил. А сколько ты предлагаешь за склады?

– Шестьдесят полос серебра в год и пять сотых прибыли.

– Ты ведь понимаешь, что это мало до неприличия.

– Не забывай: мне еще придется утаивать планы гальтского Совета касательно устранения андата. Поэтому цена уже справедливая, но надо же соблюсти видимость сделки, ты так не считаешь?

Марчат задумался. Едва заметный изгиб губ – намек на улыбку, подсказал ей то, что она хотела знать.

– И ты впрямь решила сделать на этом прибыль? Вычесывать семена из хлопка – работа не из приятных.

– У меня всегда найдутся женщины, желающие уйти с еще более мерзкой работы, – сказала Амат. – Думаю, мы с тобой сможем помочь друг другу.

– А если я соглашусь, – продолжил Марчат, неожиданно смягчившись, – будет ли это значить, что ты меня простила?

– По-моему, прощения изжили себя, – ответила она. – Мы заложники собственного долга. Вот и все.

– Ладно, бывают ответы и хуже. Что ж, по рукам. Эпани составит договоры. Отнести их в твое гнездо разврата?

– Да, – ответила Амат. – Было бы замечательно. Спасибо, Марчат-тя.

– Это наименьшее из того, что я мог сделать, – вздохнул он и допил остывающий чай. – И скорее всего, наибольшее. Мой дядя едва ли оценит этот жест. В Гальте дела ведут отнюдь не так тонко, как в городах Хайема.

– Потому что ваша культура только-только вылупилась, – заявила Амат. – Когда у вас за плечами будет тысяча лет Империи, вы будете глядеть на мир иначе.

Марчат кисло посмотрел на нее и налил себе еще чая. Амат подвинула к нему свою чашку, и он наклонился, чтобы ее наполнить. Носик чайника звякнул о тонкий фарфор.

– Будет война, – проговорила Амат после долгого молчания. – Между моим народом и твоим. Рано или поздно будет.

– Гальт – странное место. Я так долго там не был, что не знаю, впишусь ли теперь. Мы неплохо преуспели в войнах. За последнее поколение почти вдвое расширили пахотные земли. Веришь ли, у нас есть места, не уступающие городам Хайема. Только мы добиваемся этого самыми безжалостными и бесчеловечными методами. Тому, кто не бывал в Гальте, не понять. Там совсем иначе, чем здесь.

Амат приняла позу настойчивости, дожидаясь ответа на свои слова. Марчат долго, со свистом выдохнул:

– Да. Когда-нибудь будет война. Но не при нашей жизни.

Амат жестом поблагодарила его за эти слова. Марчат повертел в пальцах чашку.

– Амат, перед уходом… возьми письмо. Я написал его, когда думал, что ты вот-вот огласишь обвинение… Когда думал, что Гальт и меня ожидает расплата. Хочу, чтобы оно было у тебя.

У него, как у мальчишки, все отпечаталось на лице. Амат недоумевала, как он мог быть таким осторожным и хитрым в делах и таким неуклюжим в любви. «Если сейчас продолжит, – подумала она, – то потом предложит мне работу в Гальте».

И ей, несмотря ни на что, будет жаль отказаться.

– Пусть пока полежит у тебя, – сказала она. – Я заберу его в свое время.

– И когда же?

Амат ответила мягко, стараясь его не обидеть и в то же время выразить печаль. Уж очень много оба потеряли.

– Когда закончится война. Тогда и отдашь.

Ота спал и видел себя в людном месте – не то на углу улицы, не то в бане, не то на складе. Вокруг царило оживление, разговоры прохожих сливались в приятный гул. Вдруг он оторопел: в толпе ходил Хешай-кво и говорил как живой, но все же был мертвым. Во сне это не на шутку пугало.

Ота вскочил, хватая ртом воздух. Кругом было темно как в погребе. Только когда сердце немного успокоилось и прошла одышка, скрип корабельных досок и стук волн в борта напомнил, где он находится. Ота прижал ладони к глазам и подержал так, пока не замелькали круги. Внизу Мадж что-то пробормотала во сне.

Каютка была крошечной – высоты едва хватало для двух подвесных коек, даже не выпрямишься в полный рост, а разведя руки, коснешься противоположных стен. Жаровня отсутствовала, поэтому спать приходилось одетыми.

Ота осторожно спустился, чтобы не потревожить Мадж, и оставил этот гроб, вместилище кошмаров, ради луны и свежего ветра. На палубе увидел троих вахтенных матросов. Ота улыбнулся и, как ни тянуло уединиться, побрел к ним. Пара фраз, пущенная по кругу бутылка, сальная шутка – такой малостью покупалось расположение людей, которым он доверил судьбу. Много времени это не отняло, и он смог удалиться в тихий закуток у борта, чтобы смотреть на горизонт, где туман стирал черту между морем и небом.

Ота сидел, облокотившись на вытертый планшир, и ждал, когда сон выветрится из головы. Вот так каждую ночь.

В полсвечи вахта сменилась, и снова пришлось изображать дружелюбие. В первые ночи на палубе Ота ловил на себе любопытные или настороженные взгляды, но теперь люди к нему привыкли.

Мадж поднялась на палубу примерно в три четверти свечи, хотя ночью море зачастую творило со временем странности. Иногда Оте казалось, что он уже неделями смотрит на темные волны и дробящийся лунный свет.

Бледная кожа чуть сияла в холодных лучах. Мадж озирала бескрайние просторы вод с видом хозяйки. Вот она отыскала взглядом Оту, направилась к нему. Никто из моряков с ней не разговаривал, хотя по меньшей мере один владел ниппуанским. Мадж села на палубу, скрестив ноги. Ее глаза были почти бесцветными.

– Сны? – спросила она.

Ота ответил утвердительной позой.

– Если бы тут ручной станок, ты бы ткать, – сказала она. – Занять ум настоящим. Тебя ест прошлое.

– Справлюсь, – коротко ответил он.

– Ты грустный по дому. Я знаю. Я вижу.

– Наверное, – согласился Ота. – Я все размышляю, правильно ли мы поступили.

– Думай, нет?

Ота опустил взгляд на воду. Кто-то вырвался на поверхность и снова исчез в глубине. Он не успел разглядеть, что это за живность.

– Вряд ли. Наверное, мы сделали что могли. Но вот это дело… Правильно ли мы поступили?

– Убийство, – поправила Мадж. – Называть своим именем. Не «это дело». Когда прятать имена, давать им власть.

– Меня беспокоит, правильно ли мы сделали, что… убили его.

– А если вернуться назад, ты бы сделать по-другому?

– Нет, я поступил бы так же. Это тоже меня беспокоит.

– Ты слишком долго жить в городах, – заметила Мадж. – Тебе было лучше уехать.

Ота промолчал, хотя мог бы поспорить. Близится рассвет. Еще неделя, и они достигнут Квиана, самого южного из Восточных островов. Груз – тонкие ткани и канаты Сарайкета, пряности и кованые изделия прочих городов Хайема – поменяют на жемчуг и перламутр, шкуры экзотических островных животных и красочные птичьи перья. Спустя неделю-другую судно начнет принимать на борт рыбу и сушеные фрукты, бревна, соленую древесину и рабов. И лишь с первыми днями весны, оставив позади десять портов, они достигнут Ниппу.

Заработок за годы работы в порту, подарки и деньги, врученные ему Маати на поездку к даю-кво, – все, что у него было, Ота вложил в это плавание. Он гадал, что будет делать дальше, когда попадет на Ниппу, когда доставит Мадж ее родственникам. Когда она вернется домой ни с чем, если не считать ужасных воспоминаний. Без ребенка.

«Можно поработать на судах», – подумал Ота. Он уже был готов к простому грубому труду вроде сворачивания канатов или мытья палубы. Вернуться бы только в летние города…

Но в мире предостаточно открытых путей для того, у кого ничего не осталось. Верно говорит Мадж: его обступило прошлое, потому что он отринул настоящее.

– Ты думать о ней, – произнесла женщина.

– Что? А, о Лиат? Нет, не очень. Сейчас – нет.

– Ты оставить ее, твою любимую. Ты сердиться из-за нее и того мальчика.

Оту кольнула досада, но ответил он вполне спокойно:

– Они причинили мне боль, и все же я по ним скучаю. Хотя…

– Это должно освободить тебя, – закончила за него Мадж. – Для меня тоже так. С ребенком. Я боялась, когда первый раз поехала в город. Думать, никогда не подойду, никогда не приживусь. Никогда не стану хорошая мать без моей итиру, которая рассказать, как растила меня маленькую. Боялась много. И что? Ничего. Потерять все – не самое плохое, что есть.

– Это значит начать все заново, с чистого листа, – понял Ота.

– Точно так, – согласилась Мадж и добавила чуть погодя: – Начать заново и сделать лучше.

Они сидели и молча смотрели, как невидимое солнце озаряет края моря и неба. Едва над водой взошел рассветный пламень, молочно-белая кружевная дымка сгорела, и вот уже вся команда высыпала на палубу поднимать паруса. Зазвучали песни, окрики, топот босых ног.

Ота поднялся, разминая затекшую спину, Мадж тоже встала и отряхнулась. Пока снаружи закипала работа, Ота спустился вслед за Мадж в каюту, где надеялся усыпить совесть и отдохнуть еще ладонь-другую. Его думы, однако, были по-прежнему обращены к неизвестности, что ждала впереди, и покинутому им Сарайкету – городу, еще не осознавшему своего падения.

Предательство среди зимы

Посвящается Кэт и Скарлет

Перевод И. Русаковой

Пролог

Биитру Мати разбудил голос жены:

– Просыпайся, к тебе гонец с рудников. Там, похоже, сломался один из твоих водоподъемников.

Старший сын хая Мати, зрелый мужчина сорока пяти лет, застонал и открыл глаза. Первые лучи восходящего солнца окрашивали в золотистый цвет окна из тончайшего, как бумага, камня.

Хиами присела на кровать рядом с мужем и продолжила:

– Я уже послала мальчика за теплым халатом и сапогами, и чай с хлебом сейчас принесут.

Биитра откинул одеяло и, закряхтев, голый встал с кровати.

В его полусонной голове пронеслась сотня ответов на услышанное: «Там и без меня хватает мастеров, сами справятся», «Чай с хлебом? Я что, в тюрьме?» или «Да сними же ты халат, милая, до утра сами там как-нибудь все наладят».

Но он дал обычный ответ, зная, что другого жена от него и не ждет:

– Нет времени, перехвачу что-нибудь на месте.

– Будь осторожен, – сказала Хиами. – Как представлю гонца с вестью о том, что кто-нибудь из твоих братьев до тебя добрался, худо становится.

– Не думаю, что они, когда настанет время, выберут в качестве оружия какой-то водоподъемник.

Биитра ответил шутливо, но перед тем, как уйти из спальни, с особенной нежностью поцеловал супругу. В комнате для переодеваний слуги помогли ему облачиться в лилово-серый халат и надеть сапоги из тюленьей кожи.

И он вышел к принесшему дурные вести гонцу.

– Высочайший! – Гонец принял позу столь смиренную, что сгодилась бы и для храма. – Подтопление на руднике Дайкани. Говорят, в нижних штольнях воды уже по пояс.

Биитра мысленно выругался, но в ответ принял позу благодарности, и они вдвоем пошли по просторному главному залу Второго дворца.

На ходу Биитра размышлял о том, что штольни сами так быстро не затопляются. Здесь дело нечисто. Он попытался мысленно воспроизвести план рудника Дайкани, но тщетно – в горах и долинах вокруг Мати десятки шахт, всего просто не упомнишь. Одних вентиляционных стволов четыре… Или шесть? В общем, надо поехать и самому осмотреть.

За стенами дворца Биитру поджидала личная стража – десять телохранителей в парадной кольчуге, которую, несмотря на блеск и тонкое плетение, не пробьет нацеленный удар клинком. И вооружены они были мечами и кинжалами столь острыми, что при желании и бороду сбрить можно.

У каждого из братьев Биитры была такая же серьезная охрана.

«Придет время, и они выполнят свое предназначение, – подумал Биитра о телохранителях, – но не сегодня. Сегодня надо наладить работу водоподъемника».

Он сел в паланкин, и четверо носильщиков подняли жерди на плечи.

Биитра подозвал гонца и с легкостью, которая достигается бесчисленными повторениями, одним движением кисти дал понять, что последует приказ.

– Иди рядом. Хочу до прибытия узнать все, что тебе известно.

Они быстро пересекли территорию дворцов, где знаменитые башни возвышались над ними, точно деревья в лесу – над кроликами, и вышли на мощенные черной брусчаткой улицы Мати.

Слуги и рабы, завидев паланкин Биитры, принимали самоуничижительные позы. Немногие проснувшиеся в столь ранний час и вышедшие из дому утхайемцы кланялись, смиренной позой демонстрируя, что признают различие между собой и тем, кто, возможно, однажды откажется от своего имени и станет хаем Мати.

Но Биитра едва замечал этих людей, он мог думать лишь о механизмах для добычи руды, которые были его настоящей страстью, – о водоподъемниках, дробилках и лебедках. Заодно прикинул, что до рудника он доберется еще до того, как резвое солнце ранней весны поднимется на две ладони.

Оставив горы за спиной, процессия двинулась южной дорогой и вскоре пересекла извилистый мост через Тидат, чьи воды еще несли с собой запахи породившего ее ледника.

Впереди лежала равнина с разбросанными по ней предместьями, фермами, зелеными лугами и полями озимой пшеницы. Почки на деревьях полопались, еще немного, и весна вступит в свои права, вернет похищенный зимой дневной свет.

Гонец рассказывал Биитре о происшествии, но для полноты картины этого было недостаточно, к тому же на полпути к цели ветер усилился, и его свист в ушах сильно мешал беседе.

Впрочем, по мере приближения к руднику Биитра все четче представлял его схему.

Это не первый рудник, который Дом Дайкани арендовал у хая. В первом шесть стволов для проветривания, а здесь четыре. Вот так постепенно, шаг за шагом, Биитра мысленно восстановил весь план рудника и увидел возникшую перед собой задачу так четко, словно ее начертили углем на доске или высекли резцом на каменной плите.

К тому времени, когда впереди показались надворные строения нижнего города, пальцы у Биитры онемели от холода и из носа текло. И созрело четыре версии случившегося, а еще накопилось с десяток вопросов, которые требовали подтверждения его правоты.

Сразу по прибытии Биитра, забыв о хлебе и чае, направился к входу в шахту.

Хиами сидела возле жаровни, вязала шарф и слушала, как юный раб поет песни времен Старой Империи. Голос у мальчика был высокий и красивый, а песня рассказывала о почти забытых императорах, о том, как они любили и воевали, проигрывали сражения, одерживали победы и погибали.

В таких песнях поэты и плененные ими духи-андаты вели свою глубоко личную войну. Их битвы были полны красоты, их искренность – на грани жизни и смерти. Песни эти были древними, но в них хватало с избытком непристойных намеков и рифмованного сквернословия.

Хиами не любила, да нет, просто терпеть не могла сочиненные после Великой войны песни о разрушенных дворцах и покоренных землях.

Новые песни рассказывали о хайеме, о междоусобной вражде. В них из трех братьев, претендующих на трон хая, два погибали, а третий, выживший, забывал свое имя и обрекал уже своих сыновей на очередной круг братоубийства.

Эти песни могли быть плачем о погибших, могли восхвалять одержавших победу… Любой вариант вызывал у Хиами тошноту. Ее умиротворяли другие песни, да и вязала она, только когда понимала, что это простое занятие поможет обрести покой.

В комнату вошла юная служанка в скромном платье, подходящем для траура, и приняла позу, которая говорила о прибытии гостя, по статусу равного Хиами.

– Идаан, дочь хая Мати.

– Я знаю, кто такая Идаан, – не отрываясь от вязания, резко ответила Хиами. – Скажи еще, что небо голубое.

Служанка зарделась и суетливо попыталась изобразить сразу три разных жеста. Ни один, естественно, закончить должным образом не удалось.

Хиами пожалела о своей реакции на слова молоденькой челядинки, отложила вязанье и приняла позу мягкой команды.

– Приведи ее. И принеси стул поудобнее.

Служанка одной позой выразила благодарность и дала знать госпоже, что поняла распоряжение, после чего быстро удалилась.

Почти сразу в комнату вошла Идаан.

Ей еще не было и двадцати, так что по возрасту она годилась Хиами в дочери. И красавицей она не была, но это мог увидеть только знающий толк в настоящей красоте.

В иссиня-черные волосы вплетены серебряные и золотые нити, глаза подкрашены, а кожа благодаря пудре бледнее натуральной. Платье из шитого золотом синего шелка выгодно подчеркивает крутые бедра и грудь.

Какому-нибудь мужчине или малоопытной девушке Идаан показалась бы первой красавицей города, но Хиами умела различать то, что дано человеку от природы, от того, чего он достиг благодаря своим умениям. И коль скоро эффект был един, из этих двух качеств она выше ценила второе.

Обе приняли позы приветствия, которые весьма слабо передавали признание того, что Идаан имеет кровное родство со старым хаем и что Хиами, старшая из этих женщин, может вскоре стать супругой нового хая.

В комнату мелкими шажками быстро вошла юная служанка со стулом в руках. Беззвучно поставила ношу на пол и попятилась к двери. Хиами жестом остановила ее и указала на поющего раба. Служанка приняла позу послушания и увела мальчика с собой.

Когда они исчезли за дверью, Хиами с улыбкой указала гостье на стул. Идаан приняла позу благодарности, уже не такую официальную, как первоначальная поза приветствия, и села.

– Мой брат во дворце? – спросила она.

– Нет. На одном из рудников что-то случилось, боюсь, он там весь день проведет.

Идаан нахмурилась, но лишь слегка, чтобы не показать, насколько расстроена. Сказала лишь:

– Странно это – один из сыновей хая месит грязь в руднике, словно простой шахтер.

– У мужчин свои слабости, – улыбнулась Хиами. Но улыбка тотчас слетела с лица, и вопрос прозвучал уже серьезно: – Как самочувствие твоего отца? Есть ли перемены?

Новая поза Идаан одновременно выражала принятие и отрицание.

– Пожалуй, нет. Врачи за ним наблюдают. Вчера вечером он смог поесть супа, и так уже десять дней кряду. И цвет лица стал получше.

– Но?

– Но он все равно умирает.

Интонация была ровной, спокойной, как будто Итаан говорила о лошади или о каком-нибудь чужаке.

Хиами уронила недовязанный шарф в стоявшую возле ног корзину. Горло сжалось от страха так, что она даже не могла сглотнуть.

Старик умирает, а значит, время на исходе.

Три старших сына хая – Биитра, Данат и Кайин Мати – жили в ладу, насколько это было возможно. Шестой сын много лет назад заставил всех переволноваться, когда отказался от клейма, после чего исчез. С тех пор Ота не давал о себе знать, и все решили, что он либо выбрал себе другой путь, либо умер в безвестности. Так или иначе, Ота не нарушал мирное течение жизни в Мати, но теперь каждая миска супа, от которой отказывается его отец, и каждая бессонная ночь старика приближают тот час, когда мир рассыплется в прах.

– А как его жёны? – спросила Хиами.

– Довольно хорошо, – ответила Идаан. – То есть некоторым точно неплохо. Похоже, две новенькие, из Нантани и Патая, даже рады, что все так складывается. Ну, ты понимаешь – они ведь моложе меня.

– Да, как не понять. Рады будут вернуться в свои семьи. Для старших все гораздо тяжелее. Они прожили здесь десятилетия, и возвращаться в места, которые уже стерлись из памяти…

Тут Хиами почувствовала, что теряет самообладание, и сцепила лежащие на коленях руки. Идаан не сводила с нее глаз.

Хиами приняла позу извинения.

– О нет, это ты меня прости, – сказала Идаан.

Неужели дочь хая по одному только жесту догадалась о том, сколько страха накопилось в сердце собеседницы?

Любимый и такой добрый, малость рассеянный и порой даже слишком простодушный муж Хиами тоже может в скором времени умереть. Все изобретенные или пока еще только задуманные Биитрой конструкции из веревок и деревянных брусков после его кончины, а вернее, его насильственной гибели станут никому не нужны. И она тоже… О, если бы только он смог выйти из этой схватки победителем! Если бы только сумел убить двух братьев! Тогда тяжесть расплаты легла бы на плечи их жен, а не на нее.

– Не расстраивайся, милая, – сказала Хиами. – Если пожелаешь, сразу по возвращении мужа я пошлю к тебе гонца. Биитра ведь и до утра может провозиться на руднике, а если заинтересуется сложившейся там ситуацией, то пробудет и дольше.

– А когда вернется, выбившись из сил, сразу уляжется спать, – с легкой улыбкой подхватила Идаан. – И я еще несколько дней его не увижу и ничего от него не услышу. А к тому времени либо смогу решить мою проблему, либо воспользуюсь советом кого-нибудь другого.

Хиами невольно усмехнулась. Молодая дочь хая была права, и от ее искренности, пусть и завуалированной, как будто стало легче дышать.

– Ну, раз так, быть может, я попробую тебе помочь? – сказала она. – Поведай, что привело тебя сюда, сестра.

К ее немалому удивлению, Идаан залилась краской:

– Я… я хочу, чтобы Биитра поговорил с нашим отцом. Об Адре. Адре Ваунеги. Мы с ним…

– А, вот в чем дело, – сказала Хиами. – Понимаю. То есть в этом месяце не было?

Идаан не сразу поняла вопрос, а когда поняла, покраснела еще гуще. Настолько, что румянец под слоем пудры показался ненастоящим.

– Нет, дело не в этом. Просто я думаю, что Адра – тот самый, единственный. Он из хорошей семьи. – Идаан говорила быстро, будто пыталась своей торопливой речью защитить Адру. – Его семья имеет долю в торговом Доме, и родословная хорошая…

Хиами приняла позу, которая заставила девушку замолчать.

Идаан опустила глаза, посмотрела на руки, а потом улыбнулась. Это была улыбка юных влюбленных, в которой всегда отражаются одновременно и страх, и радость.

Хиами сразу вспомнила, как сама когда-то проживала такие моменты, и сердце защемило.

– Даю слово: когда Биитра вернется, пусть даже будет валиться с ног от усталости, я поговорю с ним об этом.

– Спасибо, сестра, – поблагодарила Идаан. – А теперь… теперь я должна идти.

– Так скоро?

– Я пообещала Адре рассказать, чем закончится разговор с братом. Он ждет меня в саду возле башни.

Идаан приняла позу извинения, как будто стеснялась того, что хочет быть с возлюбленным, а не с женщиной, которая годится ей в матери и вяжет с единственной целью – одолеть разливающийся в душе мрак.

Хиами жестом приняла извинение и позволила девушке удалиться. Идаан улыбнулась и направилась к двери.

Когда синие с золотом одежды дочери хая уже почти исчезли из виду, Хиами неожиданно для себя громко спросила:

– Тебе с ним не скучно?

Идаан обернулась и вопросительно посмотрела. А Хиами подумала о своем Биитре и о том, что за любовь всегда приходится платить.

– Я о твоем мужчине, об Адре. Если он не дарит тебе радость, не умеет развеселить, лучше не выходи за него.

Идаан улыбнулась и, быстро приняв позу ученической благодарности к наставнице, покинула комнату.

Хиами сглотнула и несколько раз глубоко вздохнула. Убедившись, что контролирует свои страхи, взяла из корзины вязанье и распорядилась, чтобы в комнату вернули поющего о Старой Империи раба.

Когда Биитра выбрался из шахты, солнце уже зашло, серп луны стал тонким, как срезанный ноготь, а звезды словно отражали свет горняцких ламп.

Промокшая одежда липла к ногам, серо-фиолетовый халат стал черного цвета.

Холодный вечерний воздух словно иголками колол кожу, на псарном дворе возбужденно лаяли охранявшие рудник собаки; у них из пасти, как и у Биитры изо рта, вырывался белый парок.

Старший мастер шахты Дома Дайкани принял позу глубочайшей признательности. Биитра, хоть пальцы и онемели от холода, сумел легким жестом принять эту благодарность.

– Если такое повторится, сразу посылайте за мной, – сказал он.

– Конечно, высочайший! Как прикажете!

Телохранители сопроводили хозяина к паланкину, носильщики подняли шесты на плечи. И только теперь, когда все проблемы в шахте были решены, усталость навалилась на Биитру, точно массивная каменная плита.

Ехать во дворец в паланкине, безусловно, предпочтительнее, чем шагать по чавкающей стылой слякоти, но Биитра, поразмыслив, отказался от обоих вариантов и жестом подозвал начальника свиты:

– Переночуем в предместье. Там, где обычно.

Телохранитель принял позу, означавшую, что приказ принят к исполнению, и, пройдя вперед, повел за собой по темным улицам носильщиков паланкина и людей из своей команды.

А Биитра запахнул поглубже теплый, подбитый заячьим мехом халат и обхватил себя руками. Его знобило, и он жалел, что не снял халат, прежде чем спуститься на нижние штольни.

Руда на этих равнинах была так богата серебром, что казна Мати могла бы обойтись без шахт на севере или на западе. Да только жила ушла уж слишком глубоко.

В стародавние времена, когда Мати считался задворками Империи, сюда прислали поэта, державшего в подчинении андата по имени Вздымающаяся Вода. Тогда, если верить легендам, вода не успевала скапливаться в шахтах, уходила будто под напором какой-то силы. И только после Великой войны, когда поэт Манат Дору подчинил андата Размягченный Камень, Мати стало местом, где строились самые перспективные рудники, а заодно пристанищем торговцев скобяными товарами, серебряных дел мастеров, игольщиков и алхимиков с Западных земель.

Но однажды Вздымающаяся Вода исчез, и пока никто не смог снова его пленить, так что без водоподъемников было не обойтись.

Биитра мысленно вернулся к возникшей на руднике проблеме. Устройство здешних водоподъемников он придумал сам, и построены они были по его личным чертежам.

За то время, пока луна – мерило более надежное, чем переменчивое в зависимости от сезона северное солнце, – сдвинется на ширину пальца взрослого человека, четверо одновременно работающих мужчин способны поднять на шестьдесят стоп вес воды, равный их собственному весу. Но механизм водоподъемника еще можно усовершенствовать. Судя по всему, машина уже несколько недель трудилась не в полную силу, поэтому и уровень воды всего за одну ночь поднялся так высоко.

Существовало несколько вариантов решений этой задачи, и Биитра до того увлекся, что забыл не только об усталости, но и о том, где он находится и куда направляется.

Постоялый двор возник перед процессией внезапно, как по волшебству, и вид его не мог не радовать путников: массивные каменные стены, красная дверь из лакированного дерева на первом этаже, широкие снежные двери на втором и завитки дыма над всеми трубами.

Еще сидя в паланкине, Биитра уловил ароматы мяса с приправами и нагретого вина с пряностями.

Стоявший у крыльца хозяин постоялого двора, луноликий старик, принял позу столь почтительную, что едва не согнулся вдвое.

Носильщики опустили паланкин, а Биитра лишь в последний момент вспомнил, что надо вдеть руки обратно в рукава, чтобы ответить на приветствие.

– Мы вас не ждали, высочайший, – сказал хозяин, – иначе приготовили бы более достойный прием. Лучшее, что у меня есть…

– Подойдет, – мягко перебил его Биитра. – Уверен, мне подойдет то лучшее, что ты можешь предложить.

Широкоскулый старик принял позу благодарности и отошел в сторону, уступив дорогу гостю. Биитра приостановился, чтобы ответить формальной позой признательности, что, как ему показалось, несколько удивило хозяина постоялого двора.

Широкоскулое лицо старика напомнило Биитре бледную виноградину, которая уже начала вянуть и подсыхать.

«Наверное, одних лет с моим отцом», – подумал он и, к своему удивлению, почувствовал печаль и вроде бы ничем не мотивированную симпатию к этому человеку.

– Не думаю, что мы раньше встречались, – произнес он и спросил: – Как твое имя, сосед?

– Ошай, – ответил луноликий старик. – Да, мы раньше не встречались, но все наслышаны о доброте старшего сына хая Мати. Для меня большая радость принять вас в моем доме, высочайший.

Биитра переоделся в простые одежды из плотной шерсти, которые для подобных случаев всегда имелись на постоялом дворе, и прошел во внутренний сад, где его дожидались телохранители.

Хозяин лично обслуживал гостей – принес лапшу под черным соусом, речную рыбу с сушеным инжиром и раз за разом подавал каменные кувшины с настоянным на сливах рисовым вином.

Стражники Биитры, поначалу мрачные и суровые, постепенно расслабились настолько, что принялись распевать песни и рассказывать истории. Казалось, они на время даже забыли о том, кто этот ужинающий в их компании мужчина с вытянутым лицом, седеющей бородой и редеющими волосами, и о том, кем он может стать в самом ближайшем будущем.

А Биитра после тяжелого дня разомлел не только от выпитого вина, но и от исходящего от жаровни тепла и под конец трапезы стал подпевать телохранителям.

Наконец он встал и отправился в свою комнату, где его ожидала лучшая на этом постоялом дворе кровать. За ним последовали четыре стражника, которые по установленному порядку будут спать на соломе возле его двери.

У кровати в фонаре горела ночная свеча с медовым ароматом. Было еще довольно рано – огонек подрагивал возле риски, означавшей три четверти. В двадцать лет Биитра частенько видел, как такие свечи прогорали почти до конца, и, ложась спать, отгораживался от первых солнечных лучей подушками с гусиным пером. А теперь уже и подумать не мог о том, чтобы бодрствовать до половины ночной свечи.

Биитра закрыл створки фонаря, и в комнате стало темно, только на потолке четко вырисовывался квадрат света от дымового оконца.

День выдался утомительный, ужин был сытный, да и выпитое вино давало о себе знать, но странное дело – сон все не шел. Биитра лежал на широкой кровати с мягкой периной, слышал, как похрапывают на соломенных циновках за дверью телохранители, а в голове у него не переставая крутились мысли о братьях и прожитых годах.

Лучше бы они убили друг друга, когда были молоды и просто-напросто не умели ценить жизнь. Да, это была ошибка. Они все медлили, и так проходили годы. Первым женился Данат, за ним Кайин. А Биитра все не следовал их примеру, пока не встретил Хиами. У них с Хиами родились две дочери, обе уже повзрослели и сами вышли замуж.

И вот есть три брата: он, Данат и Кайин. Каждый прожил лето не меньше сорока раз, и ни один из троих не питает ненависти к другим. Ни один не желает того, что вскоре должно между ними произойти. Но это обязательно случится. Так лучше бы братоубийство состоялось, когда они были глупыми, как все юнцы.

А сейчас он уже слишком стар, чтобы стать душегубом.

Предаваясь этим гнетущим мыслям, Биитра погрузился в сон, который был не таким мрачным, а скорее даже приятным, но бессвязным и размытым.

Белая голубка с черными каемками на крыльях летит по галереям Второго дворца. Хиами вышивает красной нитью детское платье, золотая игла слишком мягкая и постоянно гнется. Луна упала в колодец, и он пытается изобрести подъемник, чтобы ее высвободить.

Проснулся Биитра от ощущения, будто его к этому кто-то подталкивает. Соображал он плохо, а в комнате было все еще темно.

Что же заставило его проснуться? Жажда? Или, наоборот, нужда избавиться от скопившейся в организме жидкости?

Нет. Ни то ни другое.

Биитра потянулся к фонарю с ночной свечой, но руки почти не слушались.

– Поаккуратнее, высочайший, – сказал кто-то. – Будешь так размахивать руками, весь постоялый двор спалишь.

Чьи-то бледные пальцы открыли створки едва не упавшего фонаря, и Биитра отчетливо увидел лицо широкоскулого хозяина постоялого двора.

Старик был в черных одеждах и дорожном плаще из серой шерсти. Его лицо, которое еще совсем недавно вызывало у Биитры искреннюю симпатию, теперь внушало если не ужас, то смешанный с тошнотой страх.

А улыбка… Эта улыбка играла только на губах и не отражалась в глазах.

– В чем дело? – резко спросил Биитра.

Вернее, он хотел задать вопрос властным тоном, а на деле промямлил, как с набитым кашей ртом.

Ошай, однако, понял суть вопроса.

– Вот, пришел убедиться в том, что ты умер. – Старик принял позу, означавшую, что он делает одолжение собеседнику. – Твои люди выпили больше, чем ты; кто-то еще дышит, но уже не проснется, а ты… Что ж, высочайший, если ты увидишь рассвет, все мои старания пропадут даром.

Биитре вдруг стало тяжело дышать, как будто он – гонец, преодолевший бегом большое расстояние.

Он отбросил покрывало и с трудом встал с кровати. На неверных ногах двинулся к убийце, но силы покинули его. Ошай, если это было его настоящее имя, положил ладонь на его лоб и легонько толкнул.

Биитра повалился на пол, но почти не ощутил падения, как будто все происходило с кем-то другим.

– Тяжко, наверное, – проговорил Ошай, опустившись рядом на корточки. – Тяжко всю жизнь быть лишь чьим-то сыном, не более того. И умереть, не оставив следа в этом мире. Как по мне, несправедливо.

Биитра хотел спросить: «Кто?»

«Кто из моих братьев опустился до отравления?»

– Люди умирают, этого не изменишь, – продолжил Ошай, – Но на рассвете солнце встает, и это тоже неизменно. Как себя чувствуешь, высочайший? Можешь встать? Нет? Вот и хорошо. А то я уж подумал, что придется поить тебя силком. У неразбавленного не так заметен сливовый привкус.

Наемный убийца встал и, слегка прихрамывая, будто у него болел тазобедренный сустав, направился к кровати.

«Одних лет с отцом», – снова подумал Биитра, но сознание к этому моменту затуманилось, и он не смог увидеть иронии в повторяющейся мысли.

Ошай сел на кровати и прикрыл колени покрывалом.

– Время терпит, высочайший. Я тут подожду, постель удобная, а ты умирай себе без спешки.

Биитра закрыл глаза и попытался собраться с силами для последнего броска к убийце, но почти сразу понял, что нет сил даже на то, чтобы разлепить веки. Дощатый пол вдруг показался очень мягким, как перина на кровати, а руки и ноги будто налились свинцом.

Что ж, подумал Биитра, бывают яды и похуже, и на том спасибо братьям.

Чего было действительно жаль, так это навсегда расстаться с Хиами. И с подъемниками в шахтах. Хотелось бы перед уходом из жизни завершить бо́льшую часть начатых работ.

Такими были его последние связные мысли.

Он так и не понял, в какой момент убийца потушил стоявшую возле кровати ночную свечу.

На похоронах мужа Хиами сидела на установленном в храме помосте, на почетном месте рядом с хаем Мати.

Храм был полон, люди тесно сидели на подушках, а жрец нараспев читал ритуальные молитвы и позвякивал серебряными колокольчиками.

Каменные стены и высокий деревянный потолок плохо удерживали тепло, поэтому между скорбящими были расставлены жаровни.

Хиами, в светлых траурных одеждах, не поднимая головы, смотрела на свои руки.

Для нее это были не первые похороны родного человека. До того как выйти замуж за одного из членов главной семьи Мати, она присутствовала на погребении отца. Тогда она была еще совсем девочкой.

За прошедшие годы Хиами не раз приходила в храм слушать те же слова, произносимые над очередным умершим утхайемцем, а потом и рев погребального костра.

Но сейчас впервые все это казалось бессмысленным. Ее скорбь была неподдельной, горе – всеобъемлющим, а это сборище зевак и сплетников… Им не было дела до ее потери.

Хай Мати прикоснулся к ее руке, и она посмотрела ему в глаза. Жидкие волосы отца Биитры поседели много лет назад. Старик ласково улыбнулся и принял позу сочувствия. Он был грациозен, как актер, – все движения невероятно плавные и поразительно точные.

Хиами подумала о том, что из Биитры вышел бы никудышный хай. Он бы нипочем не уделил достаточно времени на оттачивание манер, поз и жестов.

Казалось, что за последние дни она выплакала все слезы, но теперь глаза снова увлажнились. Рука бывшего отца по мужу задрожала, как будто ему стало неспокойно от проявления искренних чувств Хиами.

Старик откинулся на спинку черного лакированного кресла и жестом велел слуге принести пиалу чая.

А жрец продолжал нараспев читать прощальные молитвы.

Когда же последняя строчка была произнесена и в последний раз переливчато звякнули колокольчики, явились носильщики и подняли носилки с телом мужа Хиами.

Похоронная процессия медленно продвигалась по улицам, ее сопровождали звон колокольчиков и жалобное завывание флейт.

На центральной площади уже был возведен погребальный костер: огромные, крепко пахнущие маслом сосновые бревна и жесткое ложе из каменного угля, привезенного с ближайшей шахты.

Тело Биитры уложили на это сооружение, а затем, чтобы никто не мог увидеть, как лопается кожа на благородных костях, укрыли покрывалом из плотно сплетенных металлических колец.

Теперь настал черед Хиами – по традиции погребальный костер зажигает вдова.

Она медленно двинулась вперед. Все глаза были устремлены на нее, и она знала, о чем думают собравшиеся на площади.

Бедная женщина осталась одна.

Не сострадание, а лишь обычная скоропреходящая жалость. Точно такая же достанется и другим женам сыновей хая Мати, когда их мужья окажутся под этим кольчужным покровом.

А кроме сочувствия, Хиами слышала в голосах возбуждение, страх и ожидание последствий этого скорбного действа.

Как только прозвучат неискренние слова утешения, люди начнут строить догадки и выдвигать свои версии.

Оба брата Биитры исчезли.

Поговаривали, что Данат ушел в горы, где его тайно дожидается целый вооруженный отряд, или на юг в Лати, чтобы привлечь союзников, или в разрушенный Сарайкет, чтобы сговориться с наемниками, или отправился к даю-кво просить помощи у поэтов с их андатами. А кто-то утверждал, что он укрылся в храме и копит там силы или прячется в подвале дома утех на окраине города, боясь нос высунуть на улицу.

Подобные слухи ходили и о Кайине.

В общем, началось.

После многолетнего бездействия один из тех, кто может однажды стать хаем Мати, сделал свой ход.

Город ждал, как будет разворачиваться эта драма.

Погребальный костер – всего лишь затравка, первые строки новой песни, в которой братоубийство будет подано как нечто вполне объяснимое, закономерное и даже благородное.

Хиами, изобразив позу благодарности, приняла от кострового зажженный факел и шагнула к облитым маслом бревнам. И тут у нее над головой пролетел голубь. Он опустился на грудь ее покойного мужа и сразу упорхнул. Хиами, посмотрев ему вслед, невольно улыбнулась, а потом поднесла факел к розжигу. Огонь занялся, и она отступила назад.

Простояла Хиами возле костра ровно столько, сколько требовал обычай, после чего пошла обратно во Второй дворец. Решила: пусть на то, как человеческая плоть превращается в золу, смотрят другие, их песня, возможно, только начинается, а ее уже допета.

У входа в главный зал Хиами встретила юная служанка. Девочка приняла позу приветствия, в которой улавливался намек: есть о чем сообщить госпоже.

Хиами хотела проигнорировать этот намек и пройти мимо, в свои покои, к очагу, к постели и почти довязанному шарфу, но, заметив на щеках девочки влажные дорожки, передумала. В конце концов, кто она такая, чтобы грубо обращаться с ребенком, и без того расстроенным до слез?

Изобразив позу ответа на приветствие, Хиами тотчас приняла вопросительную.

– Идаан Мати, – сказала служанка. – Она ожидает вас в летнем саду.

Хиами приняла позу благодарности, поправила рукава и бесшумно пошла по дворцовым коридорам.

Раздвижные каменные двери в сад были открыты, и в них задувал холодный ветер. В саду у окруженного голыми вишневыми деревьями пустого фонтана сидела теперь уже бывшая сестра Хиами.

Строгие одежды не были светлыми, как того требовал траур, но покрасневшие глаза без обычной подводки и ненапудренное лицо говорили о том, что Идаан искренне скорбит по брату.

Без косметики Идаан выглядела как самая обычная женщина, и Хиами стало ее жаль. Одно дело дожидаться, когда свершится насилие, а другое – столкнуться с его последствиями.

Хиами вошла в сад и сложила руки в жесте приветствия. Идаан встала так резко, как будто ее застали за чем-то неприличным, но почти сразу приняла ответную позу.

Хиами села на каменный бортик фонтана, Идаан опустилась на землю у ее ног, как делают дети.

– Твои вещи уже собраны, – сказала Идаан.

– Да, завтра я уезжаю, дорога до Тан-Садара займет не одну неделю. Думаю, все пройдет хорошо. Одна из моих дочерей вышла там замуж, да и мой брат – достойный человек. Уверена, они хорошо меня примут. Пока не подыщу себе дом, поживу у них.

– Это несправедливо, – сказала Идаан. – Тебя не должны вот так выдворять. Твое место здесь, в Мати.

– Такова традиция, – приняла позу смирения Хиами. – Справедливость тут ни при чем. Мой муж умер. Я возвращаюсь в дом отца, и не важно, кто сейчас занимает его место.

– Если бы ты принадлежала к одному из торговых Домов, никто бы не потребовал, чтобы ты покинула Мати. Ты могла бы ездить куда пожелаешь и делать что захочешь.

– Все так, но я не из какого-то там торгового Дома, верно? Я из рода утхайема. А ты из семьи хая.

– И мы женщины.

Хиами удивилась тому, с какой злостью Идаан это прошипела.

– Мы родились женщинами, поэтому у нас никогда не будет столько свободы, сколько от рождения дано нашим братьям!

Хиами рассмеялась. Просто не сдержалась – настолько глупо прозвучала реплика Идаан. Она взяла бывшую сестру за руку и наклонилась так низко, что они едва не соприкоснулись лбами.

Идаан подняла на нее покрасневшие глаза.

– Вряд ли мужчины из наших семей считают себя свободными от установленных обычаев, – сказала Хиами.

Идаан досадливо поморщилась:

– Я не подумала… Не то хотела сказать… Боги… Прости меня, Хиами-кя… Мне так жаль… так жаль…

Хиами раскрыла объятия, Идаан прижалась к ее груди и заплакала. Хиами, медленно покачиваясь, гладила ее по волосам и тихо напевала, словно ребенка убаюкивала, а сама смотрела на сады, которые больше уже не увидит.

Из-под земли пробивались первые тонкие ростки, деревья были еще голые, но кора приобрела зеленоватый оттенок. Скоро станет достаточно тепло, чтобы пустить воду в фонтаны.

Хиами почти физически чувствовала, как в глубине души навсегда поселилась печаль. Она давно познала слезы юности, которые сейчас впитывала ее одежда на плече. Придет время, и она познает слезы старости, они будут ее спутницами, но не нужно спешить на встречу с ними.

Наконец всхлипы стали реже, Идаан отстранилась от Хиами и, смущенно улыбаясь, вытерла глаза тыльной стороной кисти.

– Не думала, что это так плохо, – тихо сказала она. – То есть знала, что будет тяжело, но теперь… Как им это удавалось?

– Кому, дорогая?

– Им всем. Из поколения в поколение сыновья хая убивают друг друга. Как они заставляют себя ступить на этот путь?

– Знаешь, – начала Хиами, и в этот раз слова шли не от нее самой, а от печали, в ней поселившейся, – я думаю, чтобы стать новым хаем, надо утратить способность любить. Так что, возможно, гибель Биитры не самое худшее, что могло с ним случиться.

Идаан не уловила смысла и приняла позу вопроса.

– Одержать верх в этой схватке, возможно, хуже, чем потерпеть поражение. Во всяком случае, это хуже для такого человека, каким был мой Биитра. Он слишком любил наш мир. Мне было бы невыносимо видеть, как его лишают этой любви. Как он день за днем несет на своих плечах вину за гибель братьев… Да и в шахты он бы уже не спускался: не дело хая месить грязь под землей. Он бы возненавидел такую жизнь. Как ни посмотри, из него бы вышел никудышный хай Мати.

– Сомневаюсь, что я люблю наш мир так же, как Биитра, – призналась Идаан.

– Понимаю тебя, Идаан-кя, – согласилась Хиами. – И прямо сейчас я тоже его не люблю. Но буду стараться. Я очень хочу полюбить мир, как любил его Биитра.

Они посидели у фонтана еще немного, поговорили на менее трудные темы и попрощались легко, словно решили назавтра встретиться вновь. Но если бы они расставались так, как требовали обстоятельства, это закончилось бы двумя потоками слез.

Прощание с хаем прошло более формально, но именно отсутствие каких-либо эмоций и сухие слова помогли Хиами сохранять самообладание на протяжении всей церемонии.

Хай заявил, что отсылает Хиами к семье с дарами и благодарственными письмами, и уверил, что в его сердце, пока оно бьется, всегда найдется для нее место.

И только когда хай повелел не осуждать погибшего мужа за слабость, печаль едва не переросла в гнев, но Хиами сдержалась. В конце концов, это всего лишь слова, которые непременно произносятся на подобных похоронах, и к Биитре они не имеют никакого отношения. Так же, как ее заверения в вечной преданности сидящему на черном лакированном троне бессердечному старику – не более чем пустые слова.

После церемонии Хиами прошла по дворцам, уже не так формально попрощалась с теми, кто за многие годы, прожитые в Мати, стал ей по-настоящему дорог. А когда стемнело, выскользнула на улицу, чтобы вложить в ладонь немногих подруг менее благородного происхождения несколько полосок серебра, или скромное колечко, или брошку. Одни подруги плакали, другие обещали поехать с ней или когда-нибудь вернуть ее в Мати. И слезы, и обещания не были горячими или искренними, но Хиами это не расстраивало. В конце концов, разве можно ждать искренности от того, чья печаль неглубока?

Последнюю ночь она без сна провела на кровати, на которой спала с тех самых пор, как приплыла на север. Эта кровать выдерживала двойную ношу – Хиами и ее мужа. Свидетельница рождения их детей и вот теперь – ее скорби.

Хиами старалась с теплом думать об этой кровати, о дворце, о городе и его жителях. Стиснув зубы, она глотала слезы и пыталась полюбить этот мир.

Утром она взойдет на плоскодонное судно, которому предстоит плыть вниз по реке Тидат. Слуги и рабы погрузят ее багаж, и она навсегда покинет Второй дворец и эту кровать, на которой люди могут хоть спать, хоть чем угодно еще заниматься. Не могут лишь одного – тихо во сне умереть от старости.

1

Маати принял позу, которая говорила о том, что он ждет дальнейших разъяснений. При других обстоятельствах это могло бы вызвать раздражение у посыльного, но сейчас слуга дая-кво, видимо, ожидал недоверчивой реакции, поэтому без колебаний повторил:

– Дай-кво желает, чтобы Маати Ваупатай немедленно явился в его покои.

В селении дая-кво, с его идеально выметенными улицами и сияющими чистотой домами, все прекрасно понимали, что Маати Ваупатай если не обуза, то уж точно неудачное приобретение.

Маати много времени проводил в скрипториях и лекториях, гулял по широким улицам, вместе с другими сидел на корточках у печей огнедержцев, так что успел свыкнуться с мыслью, что никогда не станет здесь своим. А ведь с того дня, как дай-кво удостоил его личной беседы, прошло без малого восемь лет.

Маати закрыл книгу в коричневом кожаном переплете, которую изучал, и сунул ее в рукав, после чего принял позу, свидетельствующую о том, что он все понял и готов идти.

Посыльный в белых одеждах быстро, но при этом плавно развернулся и пошел вперед, как будто указывая дорогу.

Селение, в котором жили дай-кво и поэты, было прекрасным в любое время года. Теперь, посреди весны, на клумбах и в кадках благоухали цветы, а плющ грозился расползтись из ухоженных садов, но в щелях между плитами мостовой не было ни травинки. Повсюду слышался мелодичный перезвон музыкальных подвесок. Высокий, узкий водопад возле дворца сверкал, словно серебряная бахрома, а высеченные в скале башни и вышки были чистыми, даром что на карнизах и свесах крыш гнездились птицы.

Маати знал, что здешние мужчины – женщин сюда не допускали – с юности и пока хватает сил следят за тем, чтобы их обиталище оставалось безупречным и величественным, как хай на троне. Да, селение с его дворцами было грандиозным, как бездонная чаша неба над ним, и Маати, хоть и прожил здесь уже много лет, не переставал им восхищаться.

Маати шел расправив плечи, стараясь выглядеть спокойным и уверенным, как человек, которого регулярно призывает к себе дай-кво. В аркаде близ дворца он замечал, как парочка посыльных и несколько поэтов в коричневых одеждах приостанавливаются, чтобы взглянуть на него. Он был не единственным, кто находил его визит к даю-кво весьма странным.

Маати шагал за слугой через внутренние сады к скромным покоям самого могущественного человека в мире и вспоминал свою последнюю встречу с ним. И обрушившуюся на него лавину оскорблений, и свои попытки пререкаться, и убийственный сарказм дая-кво, и то, как уверенность и гордость таяли, словно сахарный замок под дождем.

Он встряхнулся на ходу – дай-кво не вызвал бы его с единственной целью повторить все то, что было сказано в их последнюю встречу.

«В будущем всегда найдется место унижениям, – прозвучал в разуме Маати тихий голос, служивший ему вдохновением. – Даже не думай, что совладаешь с будущим, потому что сумел совладать с прошлым. Все на это надеются, но в итоге всех ждет большое разочарование».

Слуга остановился перед сделанными из вяза и дуба дверьми, которые, как припомнил Маати, вели в комнату для встреч, два раза стукнул, потом открыл и жестом предложил спутнику войти.

Маати сделал глубокий вдох, как перед прыжком с утеса на мелководье, и шагнул через порог.

Дай-кво сидел за своим столом.

Двадцать три лета назад, когда Маати впервые увидел этого человека, он уже был лысым и звали его Тахи-кво. До того как стать даем-кво, он был всего лишь самым суровым и жестоким из двух учителей, которые забирали из семей хайема и утхайема лишних мальчиков, кандидатов для службы в селении дая-кво.

С тех пор как Тахи-кво стал даем-кво, брови его поседели, возле рта залегли глубокие морщины, но черные глаза не утратили своего блеска, сохранили живость.

В комнате присутствовали еще двое мужчин, но этих Маати видел впервые.

Худощавый, в темно-синих с золотом одеждах, сидел за столом напротив дая-кво. Темные волосы стянуты в хвост, виски седые, бородка острая с проседью.

Второй, гораздо крупнее – Маати про себя назвал его горой сала, – стоял у окна, водрузив ногу на широкий подоконник, и смотрел на сады. Он был гладко выбрит, поэтому Маати сразу обратил внимание на второй подбородок. На этом человеке были одежды светло-песочного цвета и стоптанные сапоги из толстой кожи.

Как только дверь закрылась, здоровяк повернулся к вновь прибывшему.

Странное дело, Маати был уверен, что никогда прежде не встречал этих двоих, и в то же время было ощущение, что они знакомы.

Маати принял самую первую позу, какой его обучили в школе.

– Для меня большая честь предстать перед вами, высочайший дай-кво.

Дай-кво хмыкнул и, указав на Маати, коротко сказал:

– Это он.

Теперь уже оба незнакомца смотрели на Маати, и не просто смотрели, а оценивали, как торговцы оценивают свинью или козу.

Маати представил, каким они его видят: мужчина тридцати лет, с небольшими залысинами и животиком. Какой-то неженка в облачении поэта, недостойный того, чтобы рассматривать его кандидатуру для решения самых незначительных задач.

Маати почувствовал, что краснеет, но, стиснув зубы, сумел не выказать ни злости, ни стыда и принял позу приветствия.

– Мне кажется, мы прежде не встречались, – сказал он. – А если встречались, простите, что не могу припомнить.

– Не встречались, – грубовато отозвался здоровяк.

– Тут и смотреть-то не на что, – сказал второй, обращаясь к даю-кво, как будто Маати был для него пустым местом.

Здоровяк нахмурился и на какой-то миг принял позу извинения. Всего лишь соломинка, брошенная утопающему, но Маати был ему благодарен за мизерное проявление уважения.

– Присядь, Маати-тя. – Дай-кво указал на стул. – Выпей чая. Нам нужно кое-что обсудить. Скажи-ка, что ты слышал о событиях в северных городах?

Маати сел и заговорил, пока дай-кво наливал ему чай:

– Мне известно лишь то, о чем говорят в чайных и возле печей, высочайший. В Сетани бузят стеклодувы, вроде как тамошний хай поднял налог на вывоз кухтылей[1]. Но я не слышал, чтобы кто-то принимал их всерьез. В Амнат-Тане летняя ярмарка, хотят переманить покупателей из Ялакета. А хай Мати…

Маати осекся. Теперь он понял, почему эти двое показались ему знакомыми. То есть понял, кого они напоминают.

Дай-кво придвинул к нему по отшлифованной столешнице красивую керамическую пиалу. Маати, сам того не сознавая, поблагодарил телесным жестом, но к пиале не прикоснулся.

– Хай Мати умирает, – сказал дай-кво. – Гниет изнутри. Жаль его – не лучший конец. А его старшего сына убили. Отравили. Об этом в чайных и у печей что-нибудь говорят?

– Говорят, что это подлый прием, – ответил Маати. – Что после Удуна уже тринадцать лет никто не опускался до яда. Но ни один из братьев не обвинил другого… Боги! Вы двое…

– Видишь? – с улыбкой обратился дай-кво к худощавому. – Смотреть не на что, а котелок варит. – Он взглянул на поэта. – Да, Маати-тя, человек, который пачкает мой подоконник сапогами, – это Данат Мати. А этот – Кайин, старший из выживших братьев. И они, вместо того чтобы ополчиться друг на друга, пришли ко мне все обсудить. Потому что никто из них не убивал Биитру.

– Так… вы думаете, что это Ота-кво?

– Дай-кво говорит, что ты знаком с моим младшим братом, – сказал здоровяк Данат, усаживаясь за стол. – Расскажи-ка о нем.

– Я не видел его уже много лет, Данат-кя. Он жил в Сарайкете, когда… когда умер тамошний старый поэт. Ота работал грузчиком в порту. Там мы и расстались.

– Думаешь, он был доволен жизнью? – спросил худощавый Кайин. – Сомневаюсь, что хайскому сыну нравилось таскать мешки. Особенно тому, который отказался от клейма.

Маати, чтобы обдумать ответ, взял пиалу и хлебнул чая, но сделал это не очень грациозно и обжег язык.

– Ота никогда не говорил, что намерен претендовать на престол отца. Не было у него таких амбиций.

– А почему ты вдруг решил, что он стал бы обсуждать с тобой подобные вещи? – с легкой издевкой в голосе поинтересовался Кайин.

У Маати снова кровь прилила к щекам, но в этот раз за него ответил дай-кво:

– Стал бы. Ота Мати с Маати какое-то время были близкими друзьями, но потом поссорились, насколько мне известно, из-за женщины. Я считаю, если бы Ота в то время был настроен принять участие в борьбе за отцовский престол, он бы посвятил в свои планы Маати. В любом случае этот вопрос не представляет для нас интереса. Как сказал Маати, с тех пор прошло много лет. У Оты могли появиться амбиции. Или он мог озлобиться. Нам остается только гадать.

– Но он отказался от клейма… – начал Данат.

Дай-кво оборвал его жестом и резко произнес:

– На то были другие причины, и это не вашего ума дело!

Данат Мати принял позу извинения, но дай-кво только рукой махнул. Маати снова глотнул чая и теперь не обжегся.

А Кайин принял позу вопроса и впервые посмотрел прямо на Маати:

– Ты бы узнал его, если бы увидел?

– Да, узнал бы.

– Похоже, ты в этом уверен.

– Так и есть, Кайин-кя.

Старший Мати улыбнулся, а Маати почувствовал, что собеседники остались довольны его ответом. Ему стало не по себе.

Дай-кво налил себе еще чая и сказал:

– В Мати прекрасная библиотека, одна из лучших в четырнадцати городах. Насколько я знаю, там хранятся рукописи времен Империи. Один из правителей подумывал перебраться в Мати, вероятно, чтобы пересидеть там войну, и послал свои книги вперед. Не сомневаюсь, что на этих полках можно отыскать сокровища, которые помогут в пленении андата.

– Что, правда? – удивился Маати.

– Нет, неправда, – хмыкнул дай-кво. – Думаю, на полках совершенно бессистемно свалены не представляющие никакого интереса книги и свитки, а присматривает за ними никчемный библиотекарь, который тратит свои медяки на вино и шлюх. Но меня это не беспокоит. Главное, чтобы все в Мати поверили в то, что мы решили отправить к ним поэта низкого ранга, вроде тебя, потому что где-то там есть манускрипты, в которых зашифрованы важные для нас тайны, и ты должен перекопать всю библиотеку и найти эти манускрипты. Хаю Мати я написал письмо, в нем сказано, с какой миссией мы тебя посылаем. Хай сам объяснит твое присутствие Семаю Тяну, поэту, который удерживает в своем подчинении андата Размягченный Камень. На самом деле твоя задача – выяснить, мог ли Ота убить своего брата. Если это действительно он, то необходимо узнать, кто его пособники. Если не он, разберись, кто убил Биитру Мати и по какой причине.

– Высочайший… – начал Маати.

– Подожди в саду, – сказал дай-кво. – Мне еще нужно кое-что обсудить с сыновьями хая Мати.

Сад, как и покои дая-кво, был невелик, но ухожен и радовал глаз своей простотой. Посреди благоухающих сосен с аккуратно сформированными кронами журчал фонтан. Маати присел на бортик.

С этого горного склона весь мир выглядел как расстеленная на столе карта.

Маати ждал. В голове гудело, душа пребывала в смятении. Спустя какое-то время послышались размеренные шаги по гравийной дорожке. Маати обернулся и увидел дая-кво. Старик опирался на трость, и Маати поначалу удивился, но вспомнил, что давно не видел высочайшего в полный рост, а за это время многое могло измениться.

Человек со стулом в руках держался на некотором отдалении от хозяина. Как только дай-кво подал знак, слуга поставил стул возле фонтана и сразу ретировался.

– Да, прекрасная перспектива, – сказал дай-кво.

Маати промолчал. Просто не был уверен, что имеет в виду высочайший – вид со склона горы или дело братьев Мати.

Дай-кво взглянул на него и чуть скривил губы – не поймешь, улыбка это или нечто менее дружелюбное, – а затем протянул два прошитых и запечатанных воском письма.

Маати сунул бумаги в рукав.

– Боги, я старею, – вздохнул дай-кво и указал тростью на одну из сосен с фигурно сформированными кронами. – Видишь вон то дерево?

– Да, высочайший.

– В его ветвях живет семейство дроздов. Каждый день будят меня ни свет ни заря. Все собираюсь кого-нибудь послать, чтобы разорил гнездо, да решимости не хватает.

– Высочайший милостив.

Дай-кво снизу вверх посмотрел на Маати и прищурился. Плотно сжатые губы стали совсем тонкими, а морщины были черны, словно лицо разлиновали углем.

Маати стоял без движения, ждал.

Наконец дай-кво снова отвернулся и со вздохом спросил:

– А ты? Справишься?

– Я сделаю все, что велит высочайший.

– Да, знаю, ты отправишься в Мати. Но сможешь ли донести мне, что он там? Ты же понимаешь: если Ота стоит за всем этим, сначала братья убьют его, а уж потом займутся друг другом. Это большая ответственность и тяжелая ноша. Если тебе такое не по силам, скажи сейчас, и я найду другой путь. Однажды я в тебя поверил, но ты обманул мои ожидания.

– Этого больше не повторится, высочайший.

– Ну хорошо, – сказал дай-кво и умолк.

Маати так долго ждал позы прощания, после которой мог бы уйти, что даже начал гадать – дай-кво забыл о нем или намеренно игнорирует, чтобы таким образом унизить.

Наконец дай-кво тихо спросил:

– Сколько лет твоему сыну, Маати-тя?

– Двенадцать, высочайший. Но я не видел его уже несколько лет.

– И ты зол на меня из-за этого.

Маати хотел жестом изобразить отрицание, но сдержался и опустил руки. Подумал, что не время и не место соблюдать придворный этикет.

Дай-кво это заметил и улыбнулся:

– А ты становишься мудрее, мой мальчик. В юности был глупцом. В сущности, это не так уж и плохо, многие мужчины глупы. Но ты видел свои ошибки и не давал их исправить. Это был неверный путь, и, кажется, я знаю, какую цену тебе пришлось заплатить.

– Высочайшему виднее.

– Я говорил тебе, что в жизни поэта нет места семье. Естественно, время от времени могут появляться любовницы – большинство мужчин слишком слабы, чтобы отказать себе в подобных утехах. Но жена? Ребенок? Нет. Семья накладывает обязательства, а нашему делу надо отдаваться целиком. И я тебя предостерегал. Помнишь? Я говорил тебе об этом, а ты…

Дай-кво нахмурился и покачал головой, как будто ему тяжко было вспоминать.

Маати понимал, что настал момент, когда он может раскаяться и признать, что дай-кво был прав с самого начала и во всем. Но он промолчал.

– Я был прав, – сказал за него дай-кво. – И теперь ты слабый поэт и несостоявшийся муж. Твои работы далеки от совершенства, а жена забрала твоего отпрыска и ушла. Как я и предсказывал, тебе не удалось совместить одно с другим. Но я не виню тебя, Маати. Никому такое не под силу. В Мати появится шанс начать все сначала. Справишься – все забудут о твоих прошлых неудачах, и только успех останется в памяти у людей.

– Я сделаю все, что в моих силах, и сверх того.

– Уж постарайся, потому что третьего шанса не будет. И второй-то редко кому выпадает.

Маати принял позу ученика, запоминающего наставления учителя.

Дай-кво смерил его взглядом и ответил жестом, которым учитель заканчивает урок, а потом поднял руку и сказал:

– И не упусти эту возможность только для того, чтобы мне досадить, Маати. Твой провал в этом деле мне не навредит, а тебя уничтожит. Ты зол, потому что я в свое время сказал тебе правду и потому что все, о чем я говорил, сбылось. Подумай над этим по пути на север. Ответь себе на вопрос: стоит ли ненавидеть меня?

В открытое окно задувал пахнущий соснами и дождем ветер. Ота Мати, шестой сын хая Мати, лежал на кровати и слушал, как дождь стучит по каменным плитам и черепичной крыше постоялого двора, а речные волны без устали с тихим плеском набегают на берег.

В очаге плясал и плевался искрами огонь, но Оте все равно было зябко. Ночная свеча погасла, и он не стал зажигать ее снова – утро придет в свой час, никуда не денется.

Плавно открылась и закрылась раздвижная дверь, но Ота не повернулся, чтобы посмотреть, кто вошел в комнату.

– Все хандришь, Итани, – сказала Киян.

Итани – вымышленное имя, Ота сам для себя его выбрал и так при первом знакомстве представился Киян.

У Киян был глубокий грудной голос, мелодичный, как у певицы.

Ота повернулся на бок.

Киян в строгих одеждах – такие обычно носят женщины, у которых есть свое дело, – опустилась на колени возле очага. Кожа у нее была смуглая и гладкая, а лицо узкое, и прядь волос упала на лоб. Когда на ее губах играла улыбочка, она напоминала Оте лисицу.

Киян положила в огонь полено и сказала:

– Вообще-то, я надеялась, что ты спишь.

Ота, вздохнув, одной рукой изобразил слабый жест раскаяния.

– О, не стоит передо мной извиняться, – произнесла Киян. – Я равно счастлива принимать тебя и в моих комнатах, и в чайном домике, просто старый Мани стосковался по свежим новостям. А может, хочет подпоить тебя, чтобы вместе распевать его похабные песенки. Ты же знаешь, он по тебе скучал.

– Да уж, тяжко, когда тебя так любят.

– Не смейся. Это не любовь на века, но и такой мало кто может похвастаться. Оглянуться не успеешь, как превратишься в старикашку из тех, что ждут, когда им нальют дармового вина, и беспрестанно жалеют себя. Как говорится, что имеем – не храним, потерявши – плачем.

– Прости, я и не думал смеяться на старым Мани. Просто… – Ота вздохнул.

Киян закрыла окно и зажгла ночную свечу.

– Просто ты хандришь, – сказала она. – А еще лежишь голый, не укрылся одеялом. Все думаешь, что совершил нечто дурное, – вот и наказываешь себя.

– А я и не знал, из-за чего разлегся тут нагишом. Спасибо, что подсказала.

– Не за что, – усмехнулась Киян, раздеваясь. – От меня ничего не утаишь, Итани, даже не пытайся. Лучше сам все расскажи, легче станет.

Ота и сам не раз думал об этом.

«Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Имя Итани Нойгу выбрал себе еще в детстве. Мой отец умирает, а братья, которых я едва помню, взялись убивать друг друга, и мне от этого худо».

И что бы сказала на это Киян? Она так гордится тем, что понимает его, что разбирается в людях, что способна проследить ход мысли любого, даже незнакомца.

Вот только Ота не думал, что она догадалась о том, что он на самом деле никакой не Итани.

Киян легла рядом и укрыла себя и его теплым одеялом.

– Нашел себе другую в Чабури-Тане? – спросила она полушутя-полувсерьез. – Какая-то юная танцовщица похитила твое сердце или другую часть плоти и теперь ты ломаешь голову, как бы помягче сказать, что бросаешь меня?

– Я же посыльный. У меня в каждом городе, куда ни пошлют, есть женщина.

– Неправда, – сказала Киян. – Другие посыльные, может, и заводят себе женщин в разных городах, но только не ты.

– Это почему?

– Да потому, что я полгода чего только не делала, чтобы привлечь твое внимание, разве что голышом перед тобой не расхаживала. И ты не задерживаешься в других городах, так что у тамошних женщин просто нет шансов до тебя добраться. И не откидывай одеяло – тебе, может, и хочется мерзнуть, а мне нет.

– Ладно, не буду. Может, я просто чувствую себя старым.

– Созрел, значит, к своим тридцати трем? Что ж, когда надоест мотаться по городам, я буду рада тебя нанять. Сгодишься на что-нибудь. Хотя бы выпроваживать пьяниц и ловить тех, кто норовит смыться, не расплатившись.

– Ты мало платишь, – возразил Ота. – Я говорил с Мани, так что в курсе.

– Ну, тебе буду доплачивать за то, что по ночам греешь мне постель.

– А может, сначала предложишь прибавку старому Мани? Он здесь дольше меня.

Киян шлепнула его ладонью по груди, а потом уютно устроилась у него под боком. Ота невольно обнял ее; тепло женского тела манило, как знакомый запах. Киян пробежала пальцами по татуировке у него на груди. Краска от времени потускнела, а линии, некогда четкие, размылись.

– Ладно, шутки в сторону, – устало произнесла Киян. – Если захочешь остаться, я тебя приму. Будешь жить здесь со мной, поможешь управляться с делами на постоялом дворе.

Ота гладил ее по голове, пропуская между пальцами прядь за прядью. Волосы у Киян были с проседью, из-за чего она казалась старше своих лет. Ота знал, что она седая с самого детства, как будто родилась уже старой.

– Звучит так, будто ты предлагаешь жениться, – сказал он.

– Может быть. Это не обязательно, но так было бы проще вести дела. А вообще, муж мне не нужен. Поженимся, если тебе так будет лучше…

Ота прервал ее нежным поцелуем. Они не были вместе несколько недель, и Ота удивился, когда понял, как сильно ему не хватало этих прикосновений. Усталость после долгой дороги как рукой сняло, тревога отпустила. Любовь Киян дарила ему утешение.

А потом она уснула, обняв его за плечи. Ота слушал ее глубокое, ровное дыхание и сам постепенно заснул.

Утром он проснулся первым, выскользнул из кровати и тихо оделся. Солнце еще не взошло, но небо на востоке уже посветлело, утренние птицы заливались звонкими трелями.

Ота перешел по древнему каменному мосту в Удун.

Город на реке Киит был словно паутиной покрыт сетью дорог и каналов. Под горбатыми мостами свободно проходили баржи, зеленоватая вода плескалась у каменных ступеней, устланных речным илом.

Ота остановился у прилавка на широкой центральной площади и за две полоски меди купил ломоть медового хлеба и пиалу черного дымящегося чая.

Вокруг медленно просыпался город – улицы и каналы заполнялись лавочниками и купцами, на всех углах и на привязанных к берегу плотиках, чтобы привлечь к себе внимание, пели нищие попрошайки, по мостовым тащили груженые повозки работники… И повсюду порхали птицы со сверкающим на солнце опереньем – синим и красным, зеленым, как трава, и розовым, как рассвет. Их пронзительный щебет щедро вливался в музыку города.

«Да, Удун поистине город птиц», – думал Ота, запивая хлеб горячим чаем.

Дом Сиянти занимал обширную территорию в лучшей части города чуть ниже дворцов, и воды Киит здесь не были загажены отходами, которые сбрасывали в реку живущие ниже по течению тридцать тысяч мужчин, женщин и детей.

Здания из красного кирпича поднимались на три этажа, в принадлежащем Дому канале стояло множество барж, все выкрашены в цвета Сиянти – красный и серебристый. Кирпичную арку, что вела в центральный внутренний двор, венчал герб, на котором были символически изображены солнце и звезды.

Когда Ота проходил под этой аркой, возникало такое чувство, будто он возвращается домой.

Амиит Фосс, распорядитель посыльных Дома Сиянти, с утра пораньше уже работал в своем кабинете – учил уму-разуму трех подмастерьев, используя для этого острые словечки и даже оскорбления, но без рукоприкладства.

Ота шагнул через порог и принял позу приветствия.

– А! Пропащий Итани! А ты знаешь, как на языке Империи будет «недоумок»? Итани-на!

– Со всем уважением, Амиит-тя, но это не так.

Распорядитель широко улыбнулся, ученица – девчонка лет тринадцати – что-то пробурчала себе под нос, а мальчишка рядом с ней хихикнул.

– Ладно, – сказал распорядитель. – Мальцы, вам задача: перепроверить все шифрованные письма за прошлую неделю.

– Но это не я… – попробовала возразить девчонка.

Распорядитель одной простой позой заставил ее умолкнуть, и подростки, сердито зыркая друг на друга, покорно покинули кабинет.

Амиит вздохнул:

– Такие дела. Поступают ко мне в том возрасте, когда учеба побоку, лишь бы заигрывать друг с дружкой. Ну, пойдем в комнату для встреч. А ты подзадержался – я думал, раньше вернешься.

– На то были причины, – ответил Ота, следуя за распорядителем посыльных. – В Чабуре-Тане неспокойно – обстановка гораздо хуже, чем в мой последний приезд.

– Прямо-таки хуже?

– Да, все из-за беженцев с Западных земель.

– С Запада бегут всегда, это не новость, – заметил Амиит.

– Но не в таких количествах, – возразил Ота. – Ходят слухи, хай Чабури-Тана собирается ограничить допуск иноземцев на остров.

Амиит положил ладони на ведущую в комнату встреч резную деревянную дверь и замер. Ота по глазам распорядителя видел, как тот взвешивает последствия ожидаемого решения хая. А потом Амиит взглянул на Оту, приподнял брови, что означало признательность, и толкнул дверь.

Полдня они провели, сидя в обитых грубым шелком креслах. Амиит выслушал подробный доклад Оты и принял от него покрытые тайнописью и прошитые листы.

Ота далеко не сразу понял, что собой представляет эта работа. Шесть лет назад, когда он – голодный, потерянный, преследуемый тяжелыми воспоминаниями – приехал в Удун, ему казалось, что посыльный – это тот, кто доставляет из одного места в другое письма или посылки, иногда, если надо, передает ответ тем, кто его ожидает.

Но это слишком просто; с тем же успехом можно сказать, что работа фермера заключается в том, что он разбрасывает по полю зерна и уходит, а через несколько месяцев возвращается, чтобы собрать урожай.

Оте повезло. Ему помогло умение легко заводить друзей, и те обучили его «благородному ремеслу» посыльных: собирать сведения, которые могут представлять интерес для их Дома; правильно оценивать любую активность на улице или на рынке; узнавать о настроениях в городе. Кроме того, его научили читать тайнопись и зашивать вскрытые письма так, чтобы это невозможно было заметить. А еще притворяться, будто выпил лишнего, и в непринужденном разговоре выведывать у попутчиков нужную информацию.

Теперь Ота понимал: чтобы стать настоящим посыльным, необходимо постоянно совершенствоваться. И хотя он пока еще числился подмастерьем, эта работа дарила ему радость.

Амиит знал сильные стороны Оты и давал ему поручения, с которыми бы тот наверняка справился лучше других. За доверие распорядителя посыльных Дома Сиянти и уважение товарищей Ота платил сполна: добывал важные сведения, собирал слухи, запоминал, о чем болтают люди, и делился своими догадками об интригах или заговорах.

Он объездил летние города на юге, к западу от равнин; бывал в городах, которые напрямую торговали с Западными землями, и на Восточном побережье, где ему неизменно пригождалось знание малораспространенных и сложных для понимания островных языков.

Может, это делалось намеренно, а может, ему просто везло, но вот на север дальше Ялакета Оту никогда не посылали и в зимние города он не заезжал.

Так продолжалось до сегодняшнего дня.

– На севере неспокойно, – проговорил Амиит, убирая в рукав последнее из вскрытых писем.

– Слышал, – ответил Ота. – В Мати начался переход власти.

– Амнат-Тан, Мати, Сетани… Везде что-то назревает. Купи-ка ты себе одежду потеплее.

– Не знал, что Дом Сиянти ведет в тех краях активную торговлю, – как можно беспечнее произнес Ота.

– Сейчас – нет, но в будущем – вполне вероятно. И не торопись со сборами: я жду вестей с Запада и раньше чем через месяц на север тебя не пошлю. Так что есть время спустить все заработанное. Или ты… – Распорядитель прищурился и изобразил ожидание отказа.

– Просто холода не люблю, – отшутился Ота. – Я ведь вырос в Сарайкете, а там и вода-то никогда не замерзает.

– Да, жизнь не сахар, – сказал Амиит. – Если хочешь, могу послать кого-нибудь другого.

«Ага, и всем станет любопытно, почему это я вдруг отказался», – подумал Ота и принял позу, говорящую о готовности выполнить поручение.

– Не надо, я справлюсь… Тепло одетый – тем более.

– Ну, летом на севере не так уж и плохо, – сказал Амиит. – Это зимой там от мороза у любого яйца зазвенят.

– Вот зимой и посылайте кого угодно, только не меня.

Они обменялись еще парочкой доброжелательных шуток, и Ота ушел, сказав напоследок, что в случае надобности его можно найти на постоялом дворе Киян.

Остаток дня Ота провел в чайной на окраине складского квартала – беседовал со старыми знакомыми, обменивался новостями в надежде услышать, что и как в Мати, но, по слухам, там все было по-прежнему – старший сын хая отравлен, а два его брата подались в бега. Никто не знал, где они и кто из них начал традиционное кровавое соперничество за отцовский престол. О шестом сыне хая в разговорах упомянули всего лишь пару-тройку раз, но для Оты его старое имя звучало как предвещающие грозу далекие раскаты грома.

Когда он, размышляя, возвращался на постоялый двор, в кроны деревьев уже проникла тьма, а на улицы опустились сумерки.

Да, отправляться с заданием в Мати рискованно, но и отказываться тоже небезопасно. Тем более без особой на то причины.

Ота умел различать, когда обычные слухи и домыслы становятся особенно интенсивными. Скоро изо всех городов и поселений помельче десятками пойдут донесения. И если кто-нибудь заподозрит, что Итани не тот, за кого себя выдает, велика вероятность, что его разоблачат и сделают участником нескончаемой, бессмысленной и кровавой драмы, веками сопровождающей переход власти от отца к сыну.

Ота многое бы отдал, лишь бы этого не случилось.

Если он настоящий посыльный, а не притворяется таковым, то отправится на север, выполнит поручение распорядителя и вернется назад.

Да, это самая мудрая стратегия.

А еще по дороге Ота пытался представить, что за человек его отец. И каким был старший брат. И мать… Плакала ли она, когда отсылала своего мальчика в школу, где лишние сыновья из благородных семей либо становятся поэтами, либо навсегда лишаются титула?

Ота вошел на постоялый двор, и ход его мыслей прервали доносящиеся из общего зала громкие разговоры и смех, звуки музыки и запахи жареной свинины, печеного ямса и сосновой смолы.

Как только Ота переступил порог, Мани всучил ему глиняную пиалу с вином и увлек к скамье возле огня.

В зале собралась большая компания: купцы из крупных городов, фермеры из предместий и те, кто просто еще не решил, где осесть. У каждого было свое прошлое, они много чего могли рассказать. Главное, выбрать подходящий момент и задать правильный вопрос.

Позже, когда воздух, казалось, нагрелся не только от огня в очаге, но и от жарких споров, Ота увидел в противоположном конце зала Киян. Она была в строгих одеждах хозяйки постоялого двора, волосы убраны назад, но лицо и расслабленная поза говорили о том, что она довольна собой, сознаёт, что это ее место, и гордится доставшейся ей судьбой.

Глядя на Киян, Ота вдруг почувствовал такое острое желание быть рядом с ней, что даже дыхание перехватило. Но это совсем не было похоже на обычное влечение, к которому он давно привык.

Он вообразил, как испытывает такое же довольство собой и сознаёт свое место в этом мире.

Киян повернулась к Оте, как будто он с ней заговорил, и чуть склонила голову набок – не какая-то формальная поза, но определенно вопрос.

Ота улыбнулся в ответ. Да, похоже, она предлагает ему настоящую жизнь и достойное будущее.

Накануне очередной схватки в войне, которую Семай Тян вел всю жизнь, с его обычными, лишенными всякого смысла снами происходило одно и то же. Какая-то мелочь проникала в сон и заполняла его ужасом, грозившим никогда не закончиться.

В этот раз Семаю снилось, будто он гуляет по уличной ярмарке в поисках прилавка, где продаются его любимые лакомства. И вдруг рядом возникает девушка. Семай смотрит на нее, и его затуманенное сном сознание начинает сопротивляться. А девушка протягивает к нему руку, и ладонь у нее зеленая, как сочная летняя трава.

Семай проснулся оттого, что не мог закричать во сне.

Он встал, тяжело дыша, как после долгого бега, надел простые коричневые одежды поэта и прошел в главную комнату своего дома.

Каменные стены чуть порозовели в утреннем свете, холодный весенний воздух пытался одолеть тепло слабого огня в очаге, а толстые ковры под босыми ногами ощущались как мягкая трава на ухоженной лужайке.

Андат ждал поэта за игорным столом. Фишки из белого мрамора и черного базальта расставлены, строй белых уже нарушен – один диск выдвинут в поле.

Семай сел и посмотрел в светлые глаза противника. На разум давила предгрозовая тяжесть.

– Снова? – спросил поэт.

Размягченный Камень кивнул крупной головой.

Семай Тян оценивающе глянул на доску, вспомнил, как происходило пленение, как читались строки, благодаря которым нечто сидящее перед ним обрело форму, – и передвинул черную фишку на пустое поле.

Игра началась.

Размягченный Камень был пленен не Семаем, а поэтом Манатом Дору, и произошло это не одно поколение назад.

Игра в камни была яркой иллюстрацией процесса пленения: постоянно меняющиеся варианты продолжения игры и неизменные каменные фишки. Поединок между стремящимся на свободу духом и поэтом, удерживающим его в подчинении.

Семай провел пальцем по краю доски, там, где когда-то ее касался Манат Дору, оценил наступающий фронт белых и выстроил свою линию защиты из черных фишек. Те же фишки передвигали давно умершие поэты, игравшие в эту же игру с существом, которое теперь сидело напротив Семая.

И с каждой одержанной победой подчинение духа обновлялось, становилось еще крепче.

Это была превосходно продуманная стратегия, хотя бы потому, что пленение, помимо всего прочего, сделало Размягченный Камень очень слабым игроком.

Буря стихла, Семай потянулся и зевнул. Размягченный Камень, гневно сверкая глазами, смотрел на свои фишки.

– Проигрываешь, – заметил Семай.

– Знаю, – отозвался андат рокочущим, как сход горной лавины, голосом, что было одним из поэтических воплощений камня. – Но неотвратимость поражения не лишает достоинства тех, кто продолжает бороться.

– Хорошо сказано.

Андат пожал плечами и улыбнулся:

– Можно позволить себе пофилософствовать, когда проигрыш ведет к тому, что ты переживешь противника. В эту игру проигрываю я. Ты ее выбрал. Но мы играем и в другие, а в них я не так уж и плох.

– Не я выбрал эту игру. Мое двадцатое лето еще впереди, а у тебя их было больше двухсот. Когда ты начал играть, мой дед меня еще и в мыслях не держал.

Андат изобразил мощными руками жест несогласия.

– Мы с тобой всегда играем в одну и ту же игру. А если ты вначале был кем-то другим, это твои трудности.

Они никогда не начинали разговор, пока исход игры не был предрешен. Готовность андата к беседе была таким же верным признаком окончания партии, как и наступившая в сознании Семая тишина. Но последний ход еще не был сделан…

И тут в дверь громко постучали:

– Я знаю, что ты там! Давай же, просыпайся!

Услышав знакомый голос, Семай вздохнул и встал из-за игрового стола.

Андат сосредоточенно смотрел на доску, и поэт не сомневался в том, что соперник не сдается, ищет способ выйти из безнадежной ситуации. По пути к двери Семай дружески похлопал его по плечу.

– Я этого не потерплю! – возмущенно выпалил краснощекий толстяк в ярко-синей мантии с богатым желтым шитьем, как только перед ним отворилась дверь.

На шее у толстяка висела медная цепь – знак занимаемой должности.

Семай не впервые подумал, что Баараф был бы на своем месте в качестве управляющего каким-нибудь торговым Домом или фермой, а не здесь, среди знати утхайема.

– Вы, поэты, слишком много о себе возомнили! Раз заполучили в подчинение андата, значит вам все дозволено? А я пришел сказать тебе, что это не так.

Семай принял позу приветствия и отступил в сторону, впуская толстяка.

– Я ждал тебя, Баараф. Вижу, чего-нибудь перекусить ты не захватил.

– У тебя слуги для этого есть.

Баараф уверенным шагом вошел в просторную комнату и, как обычно, жадно оглядел полки с книгами, свитками и картами.

Андат посмотрел на него снизу вверх, медленно растянул губы в улыбке и вернулся к доске с фишками.

– Я не желаю, чтобы в моей библиотеке болтались неизвестно откуда взявшиеся невежды.

– Что ж, будем надеяться, что наш друг, направленный сюда даем-кво, окажется неплохо образованным.

– Тебе лишь бы перечить. Вот он явится сюда и будет рыться, совать повсюду нос, а ведь ты знаешь, что в моей библиотеке есть очень старые книги, плохое обращение их погубит.

– Может, сделаешь копии? Тогда оригиналы останутся в целости и сохранности.

– Именно этим я и занимаюсь, но ты ж знаешь, копирование требует уйму времени и терпения. Нельзя просто привести с улицы писцов-недоучек и усадить их за бесценные книги Империи.

– Баараф, как ни старайся, ты не справишься в одиночку. Это попросту невозможно.

Библиотекарь сердито посмотрел на Семая, но глаза заблестели.

Андат тем временем двинул вперед белую фишку, и в голове у Семая снова зашумело. Хороший ход.

– Ты придаешь какой-то мысли форму человека, заставляешь ее выделывать всякие фокусы и потом рассказываешь мне, что возможно, а что нет? Сам-то себя слышишь? В общем, я предлагаю сделку, если ты…

– Погоди со своей сделкой, – сказал Семай.

– Если ты просто…

– Барааф, или умолкни, или уходи. Мне надо закончить партию.

Семай уселся за игровой стол. Андат вздохнул.

Белая фишка открыла возможность продвижения другим, прежде заблокированным. Семай нахмурился: никогда еще андат не делал подобных ходов.

Исход игры предрешен, андат не сможет провести свои фишки к цели раньше, чем черные достигнут своей. Но пока не заявился библиотекарь, все было гораздо проще.

У Семая покалывало пальцы. Он проделал в уме следующие пять шагов и решительно двинул черную фишку вперед, так что она преградила андату самый короткий путь к цели.

– Отличный ход, – сказал наблюдавший за игрой библиотекарь.

– Чего ты от меня хочешь? Просто скажи – я отвечу отказом и смогу дальше заниматься своими делами.

– Сделка такая: я предоставляю поэтишке полный доступ в мою библиотеку, а ты соглашаешься отдать мне твою коллекцию. Разумнее хранить все книги и свитки в одном месте – так их проще систематизировать.

Семай принял позу благодарности и сказал:

– Нет. А теперь уходи. Мне надо доиграть.

– Да ты сам подумай! Если я…

– Во-первых, ты предоставишь Маати Ваупатаю полный доступ в библиотеку, потому что так тебе велели дай-кво и хай. И во-вторых, я ничего не решаю, со мной даже никто не советовался по этому поводу. Ты же не идешь к ювелирам, когда тебе нужен ячмень? Вот и ко мне не приходи, чтобы выторговать уступки в деле, с которым я никак не связан.

На лице библиотекаря промелькнула искренняя обида. Размягченный Камень прикоснулся к белой фишке, но сразу убрал руку и снова задумался.

Библиотекарь изобразил крайне формальную просьбу о прощении.

– Нет, это ты меня прости, – сказал в ответ Семай. – Я не хотел грубить, как сварливая жена фермера, просто ты пришел не вовремя.

– Ах да, конечно. От исхода этой твоей детской игры зависит судьба мира. Сиди-сиди, я закрою за собой.

– Мы можем поговорить позже, – сказал Семай в спину уходящему библиотекарю.

Дверь затворилась, и Семай остался наедине со своим пленником, или подопечным, или вторым «я».

– Он не очень-то хороший человек, – пророкотал Размягченный Камень.

– Так и есть, – согласился Семай. – Но друзей не выбирают. И да оградят нас боги от мира, где любовь достается только тем, кто ее заслуживает.

– Неплохо сказано, – похвалил андат и сделал уже предугаданный Семаем ход.

После этого игра быстро подошла к концу.

На завтрак было жаркое из баранины с вареными яйцами. Пока Семай ел, Размягченный Камень убрал доску с фишками и присел возле очага, чтобы погреть свои огромные кисти рук.

День предстоял длинный, и после утренней схватки Семай не ждал от него ничего хорошего. До полудня он обещал зайти к резчикам – из карьера доставили груз гранита, требуется его помощь, прежде чем камень начнет превращаться в вазы, которыми так славится Мати.

А после полудня Семая будут ждать горняки, они хотят обсудить дела на серебряном руднике Дома Пирнатов. Горные мастера хая обеспокоены тем, что размягчение пород вокруг недавно открытого пласта руды может ослабить всю структуру шахты. А управляющий Дома Пирнатов считает, что рискнуть стоит.

Семай знал все это и понимал, что встреча будет похожа на свалку, которую устраивают в песочнице не поделившие формочки детишки. При одной только мысли, что придется выслушивать доводы обеих сторон, поэту становилось безумно тоскливо, но деваться некуда – он должен был там присутствовать.

– Так скажи им, что я чуть не обыграл тебя, – предложил андат. – Мол, ты совершенно обессилел после такого и не можешь прийти.

– Ага, и моя жизнь несказанно улучшится, если все в Мати станут бояться, что их город может превратиться во второй Сарайкет.

– Я лишь говорю, что у тебя есть выбор, – проговорил андат, с улыбкой глядя на огонь в очаге.

Невысокий, но просторный дом с толстыми каменными стенами стоял отдельно за стенами дворцового городка и вне территории, отведенной для особняков утхайема. Его окружали дубы с искусно сформированными кронами; в тени, куда еще не добиралось солнце, остались серые кучки снега и подмерзшие лужи.

Семай с андатом шли на запад, к дворцам и Великой башне, самой высокой из всех невероятно высоких башен Мати. Прогулка на свежем воздухе по залитым солнцем улицам не шла ни в какое сравнение с передвижением по сети тоннелей, куда прятался город, когда сугробы вырастали настолько, что даже снежные двери было не открыть.

Короткие дни и мороз такой, что камни трескаются, – это зимний Мати. Так что с наступлением весны все горожане стремились поскорее выйти в сады и погулять под открытым небом.

Мимо Семая проходили мужчины и женщины, все в теплой одежде, но без головных уборов.

Поэт с андатом остановились возле печи огнедержца; там же грелась и распевала старинные песни рабыня. Прямо перед ними возвышались серые хайские дворцы с острыми, как лезвие топора, крышами. А дневной свет остался у них за спиной, манил к себе, как фигурки «сахарных призраков» в Ночь свечей.

– Еще не поздно, – тихо пробормотал андат. – Манат Дору часто так делал. Он посылал хаю записку с жалобой: дескать, удерживать меня слишком трудно и ему нужно отдохнуть. Что тебе мешает так же поступить? А сами пойдем в чайную у реки, там жарят в масле лепешки и посыпают их сахарной пудрой. Когда на такую дунешь, в воздухе повисает белое облачко.

– Выдумки, – хмыкнул Семай.

– Нет, я ничего не выдумываю, это правда. Хай иногда страшно злился, но что он мог поделать?

Рабыня улыбнулась и приняла позу приветствия. Семай ответил тем же.

– Или можем заглянуть в сады, где часто бывает Идаан. Если она не занята, пригласим погулять вместе с нами, – продолжил андат.

– И с чего ты взял, что прогулка с дочерью хая для меня предпочтительнее сладких лепешек в чайной на берегу реки?

– Ну, она начитанная и очень сообразительная, – ответил андат, как будто поэт спрашивал всерьез. – К тому же я знаю, что ты находишь ее приятной на вид. И она любит выходить порой за рамки приличий, пусть и самую малость. А это, если память мне не изменяет, ценится выше, чем самые вкусные лепешки.

Семай переступил с ноги на ногу и жестом остановил юного слугу. Тот узнал поэта и склонился в глубоком приветственном поклоне.

– Я хочу, чтобы ты передал мои слова Господину вестей.

– Да, Семай-кя, – с готовностью ответил мальчишка.

– Скажи ему, что сегодня утром у меня была схватка с андатом и я слишком изнурен, чтобы заниматься делами. И еще скажи: если почувствую себя лучше, приду завтра.

Поэт выудил из рукава кошель, выбрал среди полосок серебряную. Мальчишка потянулся за вознаграждением, но Семай убрал руку за спину и пристально посмотрел в карие глаза:

– Если спросит, скажешь, что я выглядел нездоровым.

Мальчишка быстро-быстро закивал, и Семай вложил в его ладонь серебро. Если и было какое-то поручение у маленького слуги, он вмиг о нем забыл и со всех ног помчался к погруженным в сумеречные тени дворцам хая.

– Ты дурно на меня влияешь, – заметил Семай.

– Постоянная борьба – вот цена власти, – абсолютно серьезно отозвался андат. – Тяжко тебе приходится. А теперь давай найдем Идаан и полакомимся сладкими лепешками.

2

– Говорят, ты знал моего сына, – сказал хай Мати и принял повелевающую позу. – Расскажи о нем.

Серая кожа и желтоватая седина в длинных жидких волосах говорили о чем-то более разрушительном, чем обычная старость. Дай-кво принадлежал к тому же поколению, но выглядел куда бодрее и крепче.

Страшно уставший в долгой дороге, Маати сидел на коленях на красной циновке напротив хая. Он не мылся уже несколько дней и плохо соображал, но ему даже не позволили распаковать багаж и переодеться, сразу повели на эту встречу, больше похожую на допрос.

Поэт сидел опустив глаза, но чувствовал на себе взгляды хайской свиты в дюжину человек, среди которых были и рабы, и утхайемцы благородного происхождения. Для неофициальной аудиенции в зале присутствовало слишком уж много народу, и от этого Маати было не по себе, но решал здесь не он.

Поэт взял пиалу с подогретым вином, глотнул и заговорил:

– Высочайший, мы с Отой-кво познакомились в школе. Он тогда носил черные одежды, которые даровались тем, кто прошел первое испытание. А я… я был для него возможностью пройти второе.

Хай Мати кивнул с несвойственной человеку грацией, словно какая-нибудь птица или тончайшей работы механизм.

Маати истолковал это как знак продолжать.

– Вскоре он пришел ко мне и… Ота-кво помог мне многое понять о школе и о самом себе. Думаю, он был лучшим учителем из всех, кого я знал в этой жизни. Если бы не он, меня бы вряд ли отобрали в ученики дая-кво. Но потом он отказался от своего шанса стать поэтом.

– И от клейма, – сказал хай. – Он отказался от клейма. Возможно, он уже тогда вынашивал честолюбивые планы.

«Он был мальчишкой и очень разозлился, – подумал Маати. – А Тахи-кво и Милу-кво он победил по-своему. Отказавшись от почестей, отверг и позор».

Утхайемцы, достаточно знатные, чтобы выразить свое мнение, закивали, будто решение, принятое сгоряча подростком, которому не исполнилось и двенадцати лет, могло объяснить совершенное двадцать лет спустя убийство.

Маати решил не обращать на них внимания – пусть себе кивают – и продолжил рассказ:

– В следующий раз я встретил его уже в Сарайкете. Меня отправили туда на обучение к Хешаю-кво и андату Исторгающий Зерно Грядущего Поколения. В то время Ота-кво жил под вымышленным именем и работал грузчиком в порту.

– И ты его узнал?

– Да, узнал.

– Узнал, но не разоблачил?

Маати был готов к тому, что хай разгневается или даже придет в ярость, но в голосе старика не было и намека на злость, напротив, он звучал спокойно и проникновенно.

Поэт поднял голову и увидел знакомые глаза. Даже если бы он не знал, кто перед ним, все равно по глазам догадался бы, что это отец Оты-кво.

И в этот момент у него в голове мелькнуло: «А какие глаза у моего отца? Похожи на мои?»

Но он отогнал прочь не относящиеся к делу мысли и честно ответил:

– Да, высочайший, я не донес на Оту-кво. Я считал его своим учителем… и хотел понять, почему он сделал такой выбор. На время мы стали друзьями. Но после смерти поэта мне пришлось покинуть город.

– И ты все еще считаешь его своим учителем? Говоришь «Ота-кво», а так обращаются к наставникам.

Маати покраснел – в течение всего разговора он не замечал, что так называет Оту.

– Просто по старой привычке, высочайший. Когда я видел Оту-кя в последний раз, мне было шестнадцать. Сейчас – тридцать. Получается, я полжизни с ним не говорил. И я думаю о нем как о человеке, который некогда поделился со мной знаниями и советы которого в то время оказались для меня очень полезными. – Маати почувствовал, что фальшь в таком объяснении может показаться слишком очевидной, и закончил фразой, более похожей на правду: – Я верен даю-кво.

– Это хорошо, – сказал хай Мати. – А теперь поделись со мной: как ты собираешься исполнять в моем городе данное тебе поручение?

– Я прибыл к вам, чтобы изыскать в богатейшей библиотеке Мати редкие манускрипты. Все утро я буду заниматься этой работой, а после полудня и вечером – знакомиться с городом. Думаю… думаю, если Ота-кво в Мати, отыскать его не составит большого труда.

Тонкие серые губы хая скривились в снисходительной улыбке. Маати показалось, что старику его немного жаль. Он снова почувствовал, что краснеет, но сумел сохранить невозмутимое выражение лица. Поэт понимал, как выглядит в глазах хая, и не мог позволить себе дрогнуть или отвести взгляд и тем подтвердить худшие подозрения старика.

– Такой вере в себя можно только позавидовать, – заметил хай. – Ты впервые в моем городе. Ты не видел его улицы, ничего не знаешь о подземных тоннелях, возможно, лишь отчасти знаком с его историей – и при этом заявляешь, что легко найдешь моего потерянного сына.

– Вернее будет сказать, высочайший, что я постараюсь сделать так, чтобы ваш сын смог легко найти меня.

Маати по опыту знал, что склонен приписывать людям страхи и ожидания, которых они на самом деле не испытывают, но сейчас показалось, что старик посмотрел на него с одобрением.

– Обо всем будешь докладывать мне лично, – сказал хай Мати. – Когда найдешь его, первым делом явишься ко мне, а уж я сам напишу даю-кво.

– Сделаю все, как прикажет высочайший.

Поэт солгал – он уже обещал верность даю-кво. Но в этот момент не видел смысла объяснять значение своих слов.

На этом аудиенция подошла к концу.

Разговор, похоже, утомил хая не меньше, чем долгое путешествие – Маати.

Служанка отвела поэта в выделенные для него покои.

Когда Маати закрыл дверь, уже наступил поздний вечер. Наконец-то он впервые за несколько недель остался наедине с собой. Путь от селения дая-кво тянулся не полсезона, как путь от Сарайкета, но все же был долог, и поэт устал от вынужденного общения с чужими людьми.

В очаге горел огонь, на лакированном столе дожидался чай с приправленными медом и миндалем лепешками. Маати опустился в кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. Окружающая обстановка казалась далекой от реальности, да и то, что поэту, не оправдавшему возложенные на него надежды, вдруг поручили такое важное дело, тоже выглядело очень и очень странно.

Дай-кво перестал или почти перестал доверять Маати после того, как тот потерпел неудачу в Сарайкете, да еще и отказался бросить Лиат, девушку, которая прежде любила Оту, но потеряла его и покинула родной город, чтобы быть вместе с Маати, и тогда же выяснилось, что она носит под сердцем ребенка.

Если бы между этими двумя событиями был хоть какой-то временной зазор, все могло бы сложиться иначе. Но один скандал вслед за другим – это оказалось слишком. Во всяком случае, так для себя объяснял случившееся Маати. Он хотел верить именно в такую последовательность событий.

Тихий стук в дверь отвлек его от горьких воспоминаний.

Поэт расправил одежды, провел рукой по волосам и сказал:

– Входите.

Раздвижная дверь плавно отъехала в сторону, в комнату вошел мужчина лет двадцати, в коричневых одеждах поэта, и принял позу приветствия.

Маати ответил тем же и присмотрелся к Семаю Тяну, поэту Мати.

Широкие плечи, открытое лицо.

«Вот каким я должен был стать», – подумал Маати.

Одаренный мальчик с ранних лет, пока его ум еще был достаточно пластичным, чтобы обрести правильную форму, обучался у опытного мастера. А когда пришло время, он ради своего города взял на себя тяжелую ношу поэта.

Именно так и должен был поступить Маати.

– Я только что узнал о вашем прибытии, – сказал Семай. – Заранее оставил распоряжение на главной дороге, но, очевидно, меня здесь не шибко почитают – только делают вид.

Молодой поэт держался непринужденно и улыбался так, будто участвовал в игре. По виду и не скажешь, что к этому человеку с безусловным почтением относились все в Мати, да и во всем мире. Он обладал силой, способной размягчать камень. Такова была основополагающая идея, которой Манат Дору несколько поколений назад придал форму человека.

Этот широколицый симпатичный юноша мог разрушить любой мост и сровнять с землей любую гору. Мог превратить великие башни Мати в реку камней, быструю и густую, как ртуть, которая бы по одному его повелению повергла город в руины.

А он посмеивается над тем, что его приказ был проигнорирован, как будто он – младший писец заурядного портового распорядителя.

Маати не мог понять, поэт притворяется или он действительно такой наивный.

– Хай оставил подробные распоряжения, – сказал он.

– Ну и ладно, теперь уж ничего не поделаешь. Надеюсь, вам отвели хорошие апартаменты. Все ли устраивает?

– Не знаю, я еще не осмотрелся. Думаю, какое-то время придется привыкать к сидению на том, что не двигается. Стоит закрыть глаза, и снова будто трясусь в повозке.

Юный поэт рассмеялся, и этот смех был теплый, как летнее солнце. Маати слабо улыбнулся и тотчас мысленно попенял себе за невежливость.

Семай уселся, скрестив ноги, на подушку возле очага.

– Утром мы приступим к работе, но прежде я хочу с вами поговорить, – сказал он. – Человек, который отвечает за сохранность библиотеки… Он хороший, но слишком уж ревностно относится к своим обязанностям. Похоже, считает их исполнение своим долгом перед грядущими поколениями.

– Совсем как поэт, – произнес Маати.

Семай улыбнулся:

– Пожалуй что так, только поэт из него вышел бы ужасный. Его распирает гордость, а ведь ему всего лишь вручили ключи от дома с полками, заваленными книгами и рукописями, причем написанными на языках, понятных лишь полудюжине человек во всем городе. Если бы ему доверили что-то по-настоящему важное, он бы точно лопнул, как опившийся крови клещ. В общем, я подумал, что для всех будет проще, если первые несколько дней я буду сопровождать вас в библиотеку. А потом Баараф привыкнет и все пойдет как по маслу.

Маати принял позу, которая выражала благодарность и одновременно отказ.

– Нет никакой надобности отвлекать вас от дел. Я полагаю, одного распоряжения хая достаточно.

– Маати-кво, я ведь хочу помочь не только поэту, но и библиотекарю, – сказал Семай. Почтительное «кво» удивило Маати, но молодой поэт этого как будто не заметил. – Баараф мой друг, а друзей порой надо защищать от них самих. Так ведь?

Маати принял позу согласия и посмотрел на огонь в очаге.

Что правда, то правда, иногда люди становятся своими худшими врагами.

Маати припомнил последнюю встречу с Отой-кво. В ту ночь он признался старому другу, что они с Лиат сблизились и чувства их взаимны. Глаза Оты стали холодными и пустыми. Вскоре после этого погиб Хешай-кво, поэт Сарайкета, и Маати с Лиат покинули город, так и не увидевшись с Отой-кво.

С тех пор Маати преследовали эти темные глаза. Сколько же гнева скопилось в душе учителя за все эти годы? Гнев Оты мог перерасти в ненависть, а Маати прибыл сюда, чтобы выследить этого человека и разоблачить.

Огонь плясал на углях, превращая черное в серое, а твердое в рыхлое.

Маати понял, что молодой поэт все это время продолжал что-то говорить, и принял позу извинения:

– Простите, я задумался. Что вы сказали?

– Я предложил зайти за вами, когда рассветет, – ответил Семай. – Могу показать, где в городе лучшие чайные и где продают самую вкусную яичницу с рисом. А потом возьмем приступом библиотеку, согласны?

– Да. И спасибо за столь щедрое предложение. А сейчас не обессудьте – мне бы хотелось побыстрее распаковать вещи и немного отдохнуть.

Семай аж подскочил на месте, затем принял покаянную позу. Очевидно, ему и в голову не приходило, что его визит не вполне уместен. Маати только рукой махнул, и они вежливо распрощались.

Когда дверь за юным поэтом закрылась, Маати тяжело вздохнул и встал.

Багаж его был скромным: теплая одежда, специально купленная для поездки на север; несколько книг, включая написанный его покойным учителем томик в кожаном переплете, который он прихватил с собой из Сарайкета; и пакет с письмами от Лиат, полученными несколько лет назад.

Накопленные за всю жизнь воспоминания умещались в двух сумках, которые Маати при надобности легко мог нести сам, просто закинув за спину. Маловато – не то слово.

Маати допил чай с лепешками, подошел к окну и отодвинул тонкие, как бумага, ставни.

Закат еще окрашивал западный край неба в темно-фиолетовый цвет, в городе мерцали огоньки факелов и фонарей, а на юге, в кузнечном квартале, искрились и полыхали, точно пожар в подлеске, печи кузнецов.

На фоне звездного неба возвышались черные башни Мати, на самом верху светились окна – там в разреженном воздухе даже в поздний час еще вершились какие-то дела.

Маати полной грудью вдохнул студеный воздух.

Все эти незнакомые улицы, высоченные башни, сеть тоннелей под городом, которые, как он слышал, называют зимними дорогами…

И где-то там, в этом лабиринте, скрывается и замышляет очередное убийство его старый друг и учитель.

Маати дал волю воображению и представил такую сцену.

Перед ним в темноте с ножом в руке возникает Ота-кво. Взгляд у него суровый, голос сиплый от ненависти.

Маати зовет на помощь и наблюдает за тем, как стражники хватают Оту…

Вступает в драку, и все заканчивается кровью…

Он подставляет грудь под заслуженный удар ножа…

Вначале он все видел ярко и четко, как наяву, а вот под конец воображение изменило и картинка получилась смазанной.

Маати закрыл ставни.

В комнате, пока поэт любовался городом и предавался размышлениям, стало довольно прохладно, поэтому он подбросил угля в очаг и уселся на подушку поближе к огню.

Маати уже не с такой легкостью, как Семай, поджимал под себя ноги, а чтобы не затекали ступни, то и дело ими шевелил. Посидев так немного, он вдруг понял, что с искренней симпатией вспоминает о Семае. Этот юный поэт умеет расположить к себе, совсем как Ота-кво.

Маати потянулся и в который раз задался вопросом: если бы все эти события происходили в песне, какая роль досталась бы ему? Героя или негодяя?

Никто не воспринимал детские выходки Идаан всерьез, а зря. Стоило кому-то из ее друзей или братьев нарушить дворцовый этикет, неотвратимо наступали последствия – провинившегося стыдили или порицали. Но Идаан была любимой дочкой хая. Она могла украсть платье девочки-соперницы или явиться с опозданием в храм и прервать священника посреди службы. Она убегала от сопровождавших ее взрослых и воровала вино на кухне. Могла танцевать с мужчинами более низкого положения. Она была Идаан Мати, и ей было все позволено, потому что ее жизнь не имела значения. А ее жизнь не имела значения, потому что Идаан Мати была женщиной.

И если Идаан ни разу в присутствии свиты не прокричала в лицо отцу, что она такая же его наследница, как Биитра, Данат и Кайин, то лишь потому, что в глубине души боялась, что он не станет спорить, а скажет пару легковесных фраз, чтобы закрыть тему, и после этого ей станет только хуже.

Возможно, если бы кто-нибудь хоть раз попробовал ее приструнить, если бы с ней обращались так, будто ее поступки значат не меньше, чем поступки братьев, все сложилось бы иначе.

Возможно, недальновидность – свойство безрассудных, потому что они по глупости своей не замечают, как амбиции превращают их в злодеев. Все доводы, еще недавно такие убедительные, оказываются пустышками, когда назад уже не повернуть. А вопрос «Почему им можно, а мне нельзя?» теряет всякий смысл.

И вот теперь Идаан бесцельно бродила по Второму дворцу, вдыхая оставшуюся после старшего брата пустоту. Эхо ее тихих шагов звучало под арками из камня и дерева, солнечный свет, проникавший сквозь каменные ставни, окрашивал воздух в золотистый цвет.

Вот спальня, где не осталось даже матрасов, на которых Биитра спал с женой. А вот мастерская, где он так увлеченно работал, иногда вызывал мастеров и до самого рассвета обсуждал с ними новые проекты. Сейчас на рабочих столах нет ни чертежей, ни инструментов, только толстый слой пыли, который прислуга сотрет не раньше, чем здесь поселится другой сын хая… Который будет жить посреди всей этой роскоши и постоянно прислушиваться, не залают ли охотничьи собаки брата?

Идаан услышала шаги Адры задолго до того, как тот вошел в комнату. Узнала его походку, но не окликнула, подумала с горечью: он умный, захочет найти, найдет.

Адра Ваунеги широкоплечий, с блестящими глазами. Будущий отец ее детей – если все сложится хорошо, что бы это «хорошо» теперь ни означало.

– Вот ты где, – сказал Адра.

Идаан по одной лишь его осанке поняла, что он злится.

– И что я на этот раз не так сделала? – поинтересовалась Идаан; одна ее язвительная интонация заранее отметала претензии Адры. – Твои покровители желают, чтобы я носила красные одежды в день, когда я выбрала желтые?

При упоминании о покровителях, пусть даже вскользь и не всерьез, Адра напрягся и заозирался: нет ли поблизости рабов или слуг, способных подслушать разговор.

Короткий безжалостный смешок, и Идаан продолжила:

– Ты похож на котенка с привязанным к хвосту колокольчиком. Здесь, кроме нас, никого нет. Не стоит бояться, что будет раскрыт наш маленький заговор. Ни здесь, ни в любом другом месте нам ничто не угрожает.

Но Адра все равно подошел к ней как можно ближе.

От него пахло толчеными фиалками и шалфеем. Идаан сама удивилась тому, что еще совсем недавно от этого запаха у нее становилось тепло на душе и щеки заливал румянец. У Адры было продолговатое красивое лицо, пожалуй слишком красивое для мужчины. И губы… Она тысячу раз целовала эти губы, а теперь казалось, это делала какая-то другая женщина, другая Идаан Мати. Та Идаан умерла, а нынешняя унаследовала ее тело и воспоминания.

Улыбнувшись, Идаан подняла руки и изобразила формальный вопрос.

– С ума сошла? – с напором спросил Адра. – Не смей о них упоминать! Никогда! Если кто-нибудь узнает…

– Да, ты прав, прости, – сказала Идаан. – Я не подумала.

– Ходят слухи, что ты провела день с Семаем и его андатом. Тебя видели.

– Все верно, и я хотела, чтобы меня видели. Не понимаю, как мои приятельские отношения с поэтом могут нам навредить? Более того, я считаю, они пойдут на пользу. Когда придет время и половина Домов утхайема вступит в битву за престол моего отца, для Дома с такой короткой историей, как твой, дружба с Семаем окажется только на руку.

– Спасибо за заботу, но я полагал, что брака с хайской дочерью будет вполне достаточно, – желчно ответил Адра. – И позволь напомнить: твои братья еще живы.

– Я помню.

– Нельзя, чтобы ты вела себя странно. Сейчас все слишком зыбко, так что не стоит лишний раз привлекать к себе внимание. Ты моя возлюбленная, и если ты день напролет распиваешь рисовое вино с поэтом, вряд ли люди подумают, что нас с ним связывает крепкая дружба. Скорее, они будут говорить, что поэт сделал меня рогоносцем и что из Дома Вауенги не стоит выбирать следующего хая.

– Не пойму, ты не хочешь, чтобы я с ним встречалась, или хочешь, чтобы встречалась более осмотрительно?

Так поставленный вопрос заставил Адру умолкнуть. Он пристально смотрел на Идаан. Глаза у него были карие с зелеными крапинками. Идаан вдруг захлестнуло воспоминание об одной зимней ночи, когда они встретились в подземном тоннеле. Тогда он стоял так же близко и так же пристально смотрел на нее при свете факела. Неужели это те же глаза?

Идаан непроизвольно подняла руку и погладила Адру по щеке.

Он обнял ее за талию.

– Прости, – сказала Идаан. – Я не хочу с тобой ссориться.

– Что с тобой, милая? – удивился Адра. – Разве не видишь, как мы рискуем? Сейчас все поставлено на кон.

– Знаю. И помню все прошлые истории. Странно, что мои братья могут убивать друг друга под всеобщие аплодисменты, но если я приложу руку, это будет воспринято как самое чудовищное преступление.

– Ты женщина, – сказал Адра, как будто это все объясняло.

– А ты, – спокойно и даже ласково произнесла Идаан, – заговорщик и гальтский шпион. Думаю, мы стоим друг друга.

Адра заметно напрягся, а потом заставил себя расслабиться. Его губы скривились в улыбке. Идаан почувствовала, как в груди разливается замешенное на грусти и боли тепло, похожее на тепло от первого глотка рома в ночь посреди зимы. Что это, ненависть? Если да, то к кому? К себе самой или к мужчине, который стоит перед ней?

– У нас все получится, – сказал Адра.

– Знаю, – ответила Идаан. – Я понимала, что будет тяжело. Просто оказалась не готова к тому, как и в чем тяжело. Не понимаю, как мне следует себя вести или какой быть. Не могу определить, где обычная человеческая скорбь превращается в нечто другое. – Идаан тряхнула головой. – Когда мы только строили планы, все казалось гораздо проще и яснее.

– Верно, любимая. Все снова станет просто и ясно, обещаю. Это только на полпути к цели оно кажется слишком сложным и запутанным.

– Не понимаю, как они это делают, – вздохнула Идаан. – Как убивают друг друга. Знаешь, он мне снится. Во сне я гуляю по садам или по дворцам и вдруг вижу его в толпе людей. – Непрошеные теплые ручейки побежали по щекам, но голос звучал ровно и спокойно, как у предсказывающей погоду женщины. – В моих снах он всегда счастлив. И всегда меня прощает.

– Мне очень жаль, – сказал Адра. – Знаю, ты его любила.

Идаан лишь молча кивнула.

– Крепись, милая. Еще немного потерпи. Скоро все закончится.

Идаан вытерла слезы тыльной стороной кисти, и суставы пальцев стали черны от потекшей туши. Она привлекла Адру к себе. Он сначала отстранился, но потом обнял ее за вздрагивающие плечи и прижал к груди.

Идаан ощущала его тепло, вдыхала его особый пряный запах, смешанный с ароматами фиалки и шалфея, который когда-то ценила выше любых благовоний. А он, пока она плакала, шептал ей на ухо слова утешения и ласково гладил по голове.

– Адра, еще не поздно остановиться? – спросила она. – Мы можем вернуть все назад?

Адра поцеловал ее глаза и мягкие, как у девочки, губы. Голос его был спокойным, но твердым. Слушая его, Идаан поняла, что он и сам думал об этом и пришел к тому же решению, что и она.

– Нет, любовь моя. Слишком поздно. После смерти твоего брата у нас не осталось выбора. Мы сделали первый шаг, и в конце пути нас ждет либо победа, либо смерть.

Они стояли обнявшись и не шевелились.

Если все получится, она состарится и умрет в объятиях этого мужчины. Или он умрет от старости в ее объятиях. А их сыновья будут убивать друг друга. Всего каких-то полгода назад она думала, это то, за что стоит бороться.

– Мне пора, – сказала Идаан. – В город прибыл важный гость, мой долг – быть рядом с отцом, изображать радушие и мило улыбаться.

– О других ничего не слышала? О Кайине и Данате?

– Ничего. Они исчезли. Укрылись где-то и носа не кажут.

– А шестой сын? Ота?

Идаан отстранилась от Адры и, расправляя рукава, ответила:

– Ота – легенда, которой утхайемцы украшают сюжеты песен. Не думаю, что он еще жив. А если и жив, то у него хватает ума остаться в стороне.

– Ты в этом уверена?

– Конечно нет. Но какой еще вариант я могу тебе предложить?

На этом разговор исчерпал себя, и Адра проводил Идаан через сады Второго дворца до самой улицы. Она направилась в свои покои и сразу послала за мальчиком-рабом, чтобы тот освежил ее макияж.

Солнце еще не прошло по небосклону путь, равный ширине двух ладоней, а Идаан уже снова шагала по дворцовым коридорам. Ее макияж был безупречным, а лицо бесстрастным, как актерская маска. Почтительные позы слуг и формальные приветствия утхайемцев отгоняли тревожные мысли.

Она Идаан Мати, дочь хая и – хотя об этом пока никто не знает – жена того, кто займет его место.

Идаан шла с прямой спиной, уже одной осанкой демонстрируя непоколебимую уверенность в себе, и, судя по реакции тех, кто встречался на пути, у нее это превосходно получалось. А раз получалось, значит так оно и было. А печаль и тьма у нее в душе не были видны никому, а значит, не были настоящими.

Когда она вошла в зал аудиенций, отец молча изобразил приветствие. Вид у него был нездоровый: кожа серая, губы поджаты из-за постоянных болей в желудке.

Обшитые деревянными панелями стены сияли в лучах узорных фонарей из кованого железа и серебра, а на полу рядами были разложены мягчайшие подушки.

Рассевшиеся на подушках мужчины – да, исключительно мужчины – выражали свое почтение глубокими поклонами.

Отец жестом велел дочери приблизиться, она опустилась рядом с ним на колени.

– Хочу познакомить тебя с нашим гостем. – Хай указал на нескладного мужчину в коричневых одеждах поэта. – Маати Ваупатай. Его к нам прислал дай-кво. Он будет заниматься исследованиями в нашей библиотеке.

От страха у Идаан во рту появился кисловатый железистый привкус, но она изобразила приветствие и притворно улыбнулась, будто ничего особенного не услышала. А сама лихорадочно гадала, как дай-кво мог узнать о ней, об Адре и о гальтах.

Поэт ответил формальной позой благодарности, и Идаан воспользовалась моментом, чтобы получше его рассмотреть. Телосложение вялое, как у большинства ученых, лицо округлое, кожа бледная, точно тесто, но в глазах – тьма, не зависящая от их цвета или освещения в зале аудиенций. Идаан нутром чувствовала, что этот человек может быть опасен.

– Исследования в библиотеке? – переспросила она. – Какая скука. В нашем городе есть места поинтереснее комнат с бесконечными полками, заваленными старыми книгами и рукописями.

– Мы, ученые, подвержены страстям, которые сложно понять людям, – ответил поэт. – Но я никогда прежде не бывал в зимних городах – надеюсь, что работа в библиотеке не отнимет все мое время.

Дай-кво и гальты определенно стремятся к одной цели. Должна быть причина, по которой они хотят изучить содержимое библиотеки Мати.

– И как вам наш город, Маати-тя? – спросила Идаан. – Кроме библиотеки.

– Мне говорили, что он прекрасен, и это чистая правда, – ответил поэт.

– Маати прибыл к нам всего лишь пару дней назад, – сказал отец. – Раньше я бы поручил твоим братьям познакомить высокого гостя с нашим городом, но теперь предоставляю тебе познакомить его с твоими друзьями.

– Почту за честь, – произнесла Идаан, прикидывая, где на этом пути ее может ждать подготовленная западня. – Завтра вечером можем устроить чаепитие в зимних садах. Не сомневаюсь, многие будут рады к нам присоединиться.

– Все же надеюсь, что не слишком многие, – сказал поэт.

Идаан показалось, что голос звучит как-то странно, будто этого человека что-то забавляет, будто он понимает, что в его присутствии ей становится не по себе. Страх шевельнулся в груди, но Идаан гордо вскинула подбородок.

– В последнее время я забываю имена, которые следовало бы помнить, – продолжил поэт. – Очень неловко чувствую себя в такие моменты.

– Если потребуется, с удовольствием напомню вам мое, – сказала на это Идаан.

Хай чуть шевельнулся; Идаан это заметила и потупила глаза. Возможно, она зашла слишком далеко. Однако, когда поэт снова заговорил, в голосе не было и намека на то, что его задели ее слова.

– Думаю, Идаан-тя, забыть имя дочери хая было бы верхом неуважения с моей стороны. С нетерпением жду знакомства с вашими друзьями и вашим прекрасным городом. Возможно, даже с бо́льшим нетерпением, чем погружения в недра вашей библиотеки.

Он знает. Не может не знать. Но ее не берут под стражу. Не уводят в специальную комнату для допросов. Значит, все-таки не знает, а только подозревает.

И пусть себе подозревает. Она сообщит обо всем Адре и через него гальтам. Те лучше знают, что делать с этим Маати Ваупатаем. Если он действительно опасен, добавят в список. Биитра, Данат, Кайин, Ота, Маати. Мужчины, которых ей придется убить, и те, кого она уже убила.

Идаан мило улыбнулась Маати. Он кивнул в ответ.

Еще одно имя в списке ничего не меняет. Но к этому человеку она хотя бы равнодушна.

– Когда отправляешься? – спросила Киан, выливая серую воду из ведра на вымощенный кирпичом дворик в саду за домом.

Ота шваброй прогнал остававшуюся на краях дорожки воду, и темно-красные кирпичи сразу заблестели на солнце.

Он чувствовал на себе взгляд Киян, чувствовал повисший в воздухе вопрос. В саду пахло вскопанной для посадки пряных трав землей, еще пара недель, и густо взойдут базилик, мята и тимьян.

Ота представил, как неделя за неделей, месяц за месяцем драит эти кирпичи и они становятся тонкими и гладкими, как зеркала, и от этой мысли мощеная дорожка стала ему почему-то очень дорога. Он улыбнулся.

– Итани?

– Не знаю. Знаю только, что меня хотят недели через две послать в Мати. Похоже, Амиит Фосс направляет туда чуть ли не половину своих людей.

– Еще бы он их туда не послал! Там все главное и происходит.

– Но я еще не решил, ехать или нет.

Отклика не последовало, молчание стало тяготить Оту, и он обернулся.

Киян, скрестив руки на груди, стояла на пороге дома. На пороге своего дома. Она хмурилась; ее прищуренные глаза и залегшая между бровями морщинка вызвали у Оты улыбку.

Он оперся на швабру и сказал:

– Дорогая, надо поговорить. Есть кое-что…

Киян вместо ответа отобрала у него швабру, приставила ее к стене, а сама решительно прошла в комнату для встреч, которая располагалась в задней части дома.

Комната была невелика, но прилично обставлена, с массивной деревянной дверью и окном, что выходило в самый угол внутреннего двора. Иногда Киян сдавала ее какому-нибудь прибывшему в город дипломату или посыльному. Разговоры в этой комнате трудно подслушать, и Ота счел ее самым подходящим местом для предстоящей беседы.

Киян чинно села, ее лицо было бесстрастным, как у игрока в фишки. Ота опустился на стул напротив, осторожно, чтобы случайно к ней не прикоснуться. Он знал, что Киян держит себя в руках. Она не позволит себе надеяться, пока не выслушает его. Просто потому, что, если его слова не совпадут с ее ожиданиями, разочарование будет не слишком глубоким.

На мгновение Ота мысленно перенесся в баню Сарайкета и увидел глаза другой женщины. Он уже вел подобный разговор и думал тогда, что это в первый и последний раз.

– Я не хочу ехать на север, – сказал он. – По нескольким причинам.

– Не понимаю, объясни, – попросила Киян.

– Милая, есть вещи, о которых я тебе никогда не рассказывал. О моей семье. О себе…

И он медленно, аккуратно подбирая слова, начал рассказывать свою историю.

Он сын хая Мати, но шестой сын. Таких отлучают от семьи и посылают в школу, где соперничают отпрыски хайема и знатных утхайемцев – каждый надеется стать когда-нибудь поэтом и получить власть над андатом.

Его выбрали, но он отказался от судьбы поэта и покинул школу. Имя Итани Нойгу выбрал себе сам, поскольку придумал себя нового. Но при этом не перестал быть Отой Мати.

Ота очень старался излагать свою историю просто и понятно. Он бы не удивился, если бы Киян, выслушав, посмеялась над ним. Она могла бы сказать, что он возомнил о себе невесть что. А могла бы крепко обнять и заявить, что всегда знала: он по своему положению выше, чем простой посыльный.

Но Киян ничего такого не сделала. Она молча внимала, скрестив руки на груди и глядя в окно. Только вертикальная складка между бровями чуть углубилась.

Оставалось лишь сказать, что он решил принять ее предложение – готов работать на постоялом дворе вместе с ней. Но она догадалась, что к этому идет, и подняла руки, прежде чем он успел произнести еще хоть слово.

– Итани… любимый, если это все неправда… если это шутка такая, прошу тебя, скажи. Скажи сейчас.

– Я не шучу.

Киян сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. А потом заговорила, причем очень спокойно. Но Ота знал: такой спокойной она бывает, только когда очень сильно разгневана.

При первых звуках ее голоса у него сжалось сердце.

– Ты должен уйти. Немедленно. Ты уйдешь и никогда не вернешься.

– Киян-кя…

– Нет! Больше никаких «кя» или «милая». Никаких «любовь моя». С этим покончено. Ты должен оставить мой дом. И не вздумай возвращаться, не вздумай проболтаться кому-нибудь о себе, обо мне или о том, что мы были знакомы. Ты все понял?

– Я понимаю, почему ты злишься, – сказал Ота и потянулся к Киян. – И ты имеешь на это право. Но даже представить не можешь, как тщательно я должен был хранить эту тайну.

Киян чуть склонила голову набок и стала похожа на лису, услышавшую какой-то подозрительный звук. Потом рассмеялась:

– Думаешь, я расстроилась из-за того, что ты мне не рассказал? Обиделась потому, что ты в нашу первую ночь не выложил мне прямо в постели этот секрет? Итани, может, это тебя удивит, но у меня есть тайны в тысячу раз менее важные, чем твоя, вот только храню я их в сто раз лучше, чем ты.

– Но при этом хочешь, чтобы я ушел?

– Естественно, я хочу, чтобы ты ушел. У тебя же есть мозги, вот и пошевели ими. Знаешь, что случилось с людьми, которые охраняли твоего старшего брата? Они все мертвы. А помнишь, что случилось шесть лет назад, когда сыновья хая Ялакета ополчились друг на друга? Прежде чем все закончилось, погибли шестнадцать человек, и только двое из них были родней хая. А теперь посмотри вокруг и ответь: как, по-твоему, я смогу защитить мой дом? Как смогу уберечь старика Мани? Только сначала подумай хорошенько. Потому что, если сейчас заговоришь о том, какой ты сильный и смелый и что с тобой я буду в безопасности, клянусь всеми богами, я сама тебя сдам.

– Никто не узнает, – сказал Ота.

Киян закрыла глаза. Слеза, оставляя блестящий след, покатилась по щеке. Ота потянулся к Киян, чтобы вытереть слезу, но она ударила его по руке, не дав к себе прикоснуться.

– Может, я и захотела бы рискнуть, если бы речь шла только обо мне. Но увы, все не так просто. Есть еще мои люди и дело, которому я посвятила всю жизнь.

– Киян-кя, вместе мы сможем…

– Ничего мы не сможем. Мы ничего не сможем вместе, потому что ты сейчас уйдешь. И как ни странно это прозвучит, но я понимаю. Понимаю, почему ты скрывал правду о себе и почему решил рассказать сейчас. Надеюсь, духи будут преследовать тебя и однажды ночью выцарапают глаза. Надеюсь, все боги проклянут тебя за то, что ты заставил меня полюбить, хотя не имел на это права. А теперь уходи. Если через пол-ладони еще будешь здесь, я позову стражников.

За окном захлопала крыльями, а потом начала выводить мелодичные трели певчая птица. Издалека доносился равномерный гул реки. В воздухе пахло хвоей.

– Ты мне веришь? – спросила Киян. – Веришь, что я позову стражу, если не уйдешь?

– Верю, – ответил Ота.

– Тогда уходи.

– Я люблю тебя.

– Знаю, Итани-кя. Уходи.

Дом Сиянти держал в этом городе жилье для своих людей. В тесных комнатках помещались только узкая кровать да жаровня, но зато одеяла были толстые и мягкие, а на кухне еда стоила в два раза дешевле, чем у торговцев на улице.

Ночью пошел дождь. Ота лежал в освещенной одними лишь раскаленными углями комнате. Дождь мерно стучал по листьям деревьев, из крытого двора доносились людские голоса. Кто-то играл на губной гармонике, мелодия была живой и одновременно печальной. Иногда голоса сливались в песне, время от времени слышался дружный смех.

Ота снова и снова прокручивал в голове слова Киян, и они с каждым разом все больше опустошали его душу. Сохрани он свой секрет, он мог бы построить на обмане дальнейшую жизнь. Но если бы братья, которые давно превратились для Оты в тени из полузабытого детства, все-таки нашли его, то Киян и старый Мати, да и все, кто волею судьбы оказался в круге его знакомств, приняли бы смерть, даже не узнав за что.

Киян права.

Вдалеке раскатился гром.

Ота встал с кровати и вышел на улицу.

Амиит Фосс всегда работал допоздна. В эту ночь Ота застал его в комнате совещаний. Распорядитель сидел напротив очага, ворошил угли кочергой и через плечо перешучивался с пятью мужчинами и четырьмя женщинами, которые расположились на подушках и низких креслах.

Увидев Оту, он широко улыбнулся и приказал подать гостю пиалу с вином. Атмосфера была такой расслабленной, что лишь посвященный в тонкости «благородного ремесла» мог догадаться, что эти люди собрались здесь по делу.

– Итани-тя – один из тех, кого я намерен послать на север, конечно, если сумею побороть его леность и любовь к тихой, спокойной жизни, – с улыбкой сказал Амиит.

Все к комнате тепло поприветствовали Оту. Он сел у огня и стал слушать.

Никто из присутствующих не сказал бы того, что ему не следовало знать. Амиит представил Оту таким образом, что все ясно поняли, каково его положение в их профессии и до какой степени ему можно доверять.

Новости с севера мало способствовали пониманию сложившейся там ситуации.

Два выживших брата Мати исчезли. Никто из них не показался в других городах Хайема, не явился ко двору чужого хая и не попросил, как того требовала традиция, о поддержке.

На улицах Мати не было кровавых стычек между сторонниками тех, кто мог бы соперничать за власть.

Никто уже не верит, что старый хай доживет до следующей зимы. Некоторые Дома утхайема, учитывая, что наследники могут погибнуть в борьбе за престол, уже начали готовить своих сыновей на роль следующего хая.

Что-то происходит, но что именно, никто постичь не в силах, и в Доме Сиянти, как и во всем мире, все сгорают от любопытства.

Ота слышал это в голосах посыльных, видел по тому, как эти люди подносили к губам пиалу с вином. И даже когда главной темой разговоров стали стеклодувы из Сетани и провал запланированной на лето ярмарки в Амнат-Тане, все то и дело возвращались к ситуации в Мати. А Ота мелкими глотками пил вино и помалкивал.

Ехать на север опасно, он это понимал. К тому же медленно умирающий хай Мати – его отец, а наследники хая – его братья, о которых у него сохранились очень смутные воспоминания. И это из-за них он снова все потерял.

Что ж, если этот город будет преследовать его до конца жизни, не стоит ли наконец с ним познакомиться? Чем Ота рискует, кроме собственной жизни?

Обсуждаемые темы становились все менее важными, и постепенно собрание подошло к концу. Ота говорил не меньше других, смеялся вместе с ними, а когда появились свирельщики, громко запел в общем хоре. Но едва он, потянувшись, встал, чтобы уйти, рядом возник Амиит Фосс.

Они с распорядителем выходили из комнаты вместе, как будто случайно, но Ота был уверен, что никто из развеселой компании посыльных Дома Сиянти не упустил из виду это обстоятельство.

– Да, похоже, сейчас все самое интересное происходит в Мати, – заметил Ота, когда они шагали по коридору. – Все еще надеетесь, что я соглашусь туда отправиться?

– Надежды не теряю, – признал Амиит Фосс. – Но если у тебя другие планы, найду, кого послать.

– Нет у меня других планов.

Амиит остановился. Ота позволил старику изучить свое лицо в тусклом свете фонаря. В глазах распорядителя мелькнула тень какой-то былой печали, и он принял позу сочувствия.

– А я было подумал, что ты пришел сообщить, что покидаешь Дом Сиянти.

– Вообще-то, именно таким было мое намерение, – произнес Ота и сам удивился тому, что не стал этого скрывать.

Амиит жестом предложил ему проследовать в свои личные покои.

Теплые просторные комнаты освещались десятками свечей, на стенах висели гобелены. Ота сел на низкую скамью возле стола, а распорядитель достал с полки коробку с двумя маленькими пиалами из белого фарфора и белой же бутылкой.

Когда Амиит наполнял пиалы, по комнате разлился аромат рисового вина.

– Выпьем за богов, – предложил распорядитель, поднимая свою пиалу. – И пусть им никогда не придется пить за нас.

Ота выпил залпом. Вино было превосходное, оно сразу приятно согрело горло.

– Подарок старинного друга, – с улыбкой ответил Амиит на его одобрительный кивок. – Люблю это вино, но не люблю пить в одиночестве.

– Рад, что могу составить компанию, – сказал Ота, глядя, как распорядитель снова наполняет его пиалу.

– Значит, с женщиной ничего не вышло? – уточнил Амиит.

– Да, не вышло, – признал Ота.

– Сочувствую.

– Я сам виноват, она ни при чем.

– Ты мудрый человек, раз это понимаешь, а если нет – ты хороший человек, раз берешь всю вину на себя.

– Я вот что подумал… Если надо переправить какие-нибудь письма, я готов хоть сейчас. Что-то нет желания оставаться в Удуне.

Амиит со вздохом кивнул:

– Хорошо, утром приходи ко мне в рабочий кабинет, что-нибудь придумаем.

Они допили вино, а важные темы уже не затрагивали, лишь предавались воспоминаниям о своих путешествиях по миру, о женщинах, которых любили или даже ненавидели. Или и то и другое.

Ота не упоминал о Киян и ни словом не обмолвился о севере, а распорядитель и не думал его к этому подталкивать. Встав наконец из-за стола, Ота с удивлением обнаружил, что не на шутку опьянел. А когда вернулся к себе, прежде чем раздеться, решил немного отдохнуть на кушетке.

Утром проснулся полностью одетым. Переоделся и пошел в баню, вспоминая по пути подробности ночного разговора с распорядителем посыльных. Он был абсолютно уверен в том, что не сказал ничего, что усложнило бы его положение или вызвало бы у Амиита подозрение насчет истинной причины разрыва с Киян. Интересно, как бы отреагировал старик, если бы узнал правду?

На столе Амиита Фосса его дожидалась кожаная сумка с кипой прошитых и запечатанных писем. Бо́льшая часть была адресована торговым Домам Мати, и только четыре – знатным утхайемцам. Ота повертел письма в руках. У него за спиной что-то тихо произнес ученик распорядителя, второй хихикнул в ответ.

– У тебя еще есть время, – сказал Амиит. – Можешь вернуться к ней и попытаться на коленях вымолить прощение. Если эти письма задержатся на день-другой, невелика беда. Глядишь, она и смягчится.

Ота запихнул письма в сумку, а сумку – в свой рукав.

– Одна моя женщина как-то сказала, что я всего в жизни добился своими уходами, – сказал он.

– Островитянка?

– Я что, упоминал о ней ночью?

– Неоднократно. – Амиит усмехнулся. – Эту ее мудрую мысль, насколько я помню, ты процитировал дважды. А может, и трижды, точно не скажу.

– Печально это слышать. Надеюсь, я не выложил спьяну все мои тайны, – попытался Ота за шутливым тоном скрыть охватившую его тревогу.

Он совсем не помнил, что говорил о Мадж, и только сейчас сообразил, насколько опасным для него может оказаться ночной разговор с распорядителем.

– Если бы и выложил, я бы непременно постарался их забыть, – сказал Амиит. – Нельзя использовать то, что наговорил пьяный мужчина в день, когда его бросила любимая женщина. Это слишком низко, а наше ремесло не зря признано благородным, так ведь?

Ота изобразил позу согласия.

– Когда вернусь, расскажу все, что узнаю, – безо всякой необходимости пообещал Ота. – Конечно, если по дороге не окочурюсь от холода.

– Ты уж там будь поосторожнее, Итани. Когда дело идет к смене хая, все становится слишком зыбким. Присутствовать при этом интересно и важно, но отнюдь не безопасно.

Ота принял позу благодарности, распорядитель ответил тем же. Но благожелательное лицо старика было абсолютно непроницаемым, и Ота не смог понять, от чего именно тот предостерегает.

3

Когда Маати думал о шахтах – правда, подобные мысли посещали его крайне редко, – он всегда представлял уходящие глубоко под землю тоннели и больше ничего.

Теперь он своими глазами увидел, сколько там разных ответвлений, по которым шахтеры упорно следуют за рудной жилой. Мог дышать смрадным сырым воздухом и слушать лай и повизгивание собак, которые тащат сани-волокуши со щебнем. А еще там было темно.

Свой фонарь Маати держал низко, как и все, кто шел вместе с ним. Поднимать выше не имело смысла, видимость бы не улучшилась, зато возникал риск разбить фонарь о низкие каменные своды.

– А еще бывают места, где воздух становится непригодным, – сообщил Семай, когда они сворачивали за очередной поворот. – Горняки берут туда клетки с птицами, потому что птицы умирают первыми.

– И что тогда? – спросил Маати. – Что делают горняки, когда птицы начинают умирать?

– Все зависит от ценности добываемой руды, – ответил юный поэт. – Жилу могут забросить, могут выветрить плохой воздух, если получится. Или использовать рабов. Есть люди, завербовавшиеся на условиях, которые позволяют их туда посылать.

За ними, держась на некотором расстоянии, шли двое слуг с горящими факелами. Маати не сомневался, что его спутники, как и он сам, предпочли бы провести этот день в дворцовом городке.

Все, кроме андата.

Размягченный Камень единственный во всей процессии совершенно спокойно чувствовал себя на такой глубине и никак не реагировал, когда огонь в фонарях начинал мерцать и границы освещенного пространства значительно сокращались. Его спокойное широкое лицо казалось Маати глуповатым, а мысли, которые он время от времени озвучивал, крайне примитивными по сравнению с многослойными умозаключениями Бессемянного, единственного андата, которого поэт знал близко.

Но Маати понимал, что это все наносное. Андат может отличаться от других по форме, удерживающие его ментальные узы способны накладывать на его разум иные ограничения, но по сути своей эти существа одинаковы. Размягченный Камень – андат, а значит, он всегда будет стремиться вернуться в свое естественное состояние.

Кроме того, Маати отлично сознавал, шагая по штольне с таким низким сводом, что невозможно было выпрямиться в полный рост, – над его головой тысячи тонн горной породы. И этот дух с глуповатым лицом способен обрушить ее и навеки похоронить под землей себя и попутчиков.

– В общем, все происходит таким вот образом, – продолжил Семай. – Мастера Дайкани решают, куда дальше вести шахту – либо вниз, либо вверх; это их дела. Потом призывают меня, и я вместе с ними все осматриваю, чтобы понять, что им нужно.

– И до какой степени вы размягчаете камень?

– По-разному, зависит от породы. Иную можно размягчить до консистенции замазки, главное – знать точно, в каком месте это делать. Бывает достаточно ослабить породу ровно настолько, чтобы облегчить проходку. Это когда горняки опасаются обрушений.

– Понимаю, – сказал Маати. – А водоподъемники? У них какая задача?

– Я к ним не имею отношения. Тут действует другой договор. Проблема воды в свое время очень увлекла старшего сына хая. Здешние шахты – самые глубокие из еще действующих. На севере почти все разработки ведутся в горах, так что там вряд ли наткнутся на воду.

– Получается, Дом Дайкани доплачивает за возможность добывать здесь руду?

– Вообще-то, нет. Подъемники Биитры работают очень даже неплохо.

– Но за них приходится платить?

Семай улыбнулся. В свете фонаря его зубы и кожа окрасились в желтый цвет.

– Это уже другой договор, – повторил он. – Дайкани позволяли Биитре экспериментировать с водоподъемниками, а он позволял использовать их.

– Но если подъемники работают очень даже неплохо…

– Другие шахты заплатили бы хаю за их использование, если бы им требовалась помощь в их установке. Впрочем, шахты обычно помогают друг другу в таких делах. У них… как бы это точнее назвать… Братство? Шахтеры помогают друг другу независимо от того, на какой из Домов работают.

– Мы можем взглянуть на эти водоподъемники? – поинтересовался Маати.

– Как вам угодно, – ответил Семай. – Они на самом нижнем уровне. Если вы готовы спуститься еще глубже…

Маати заставил себя улыбнуться и при этом не замечать широкое лицо андата, который как раз повернулся в его сторону.

– Еще как готов, – бодро сказал он. – Идем.

Устройство водоподъемников, когда наконец до них добрались, показалось Маати оригинальным и продуманным до мелочей. Несколько колес приводили в движение огромный спиралевидный вал, который подхватывал воду и поднимал ее до чана, откуда уже другой вал перекачивал ее выше.

Нижние штреки полностью осушить не удавалось, и хотя по стенам бежали ручейки, а передвигаться приходилось по колено в воде, добывать руду это не мешало.

Семай заверил Маати, что это самые глубокие шахты в мире. До какой степени они безопасные, Маати выяснять не стал.

Здесь, на самой глубине, они встретили старшего мастера. Голоса в этих сырых штреках разносились лучше, чем в верхних, но Маати все равно не смог разобрать слов, пока не подошел к мастеру почти вплотную.

Тот принял позу приветствия.

Это был невысокий, крепкий мужчина с темным от въевшейся пыли лицом. Маати подумал, что вряд ли он когда-нибудь сможет отмыться.

– В наш город прибыл почетный гость, – сообщил Семай.

– В нашем городе хватает почетных гостей, – с ухмылкой заметил горняк. – А вот на дне шахты их с десятком фонарей не сыскать. Дворцов-то у нас тут нету.

– Но главное богатство Мати – это его рудники, – сказал Маати. – Так что в каком-то смысле мы сейчас находимся в самой глубокой кладовой хая. В той, где хранятся его бесценные сокровища.

Мастер широко улыбнулся и сказал, обращаясь к Семаю:

– А он мне нравится. Быстро соображает.

– Вот, захотелось посмотреть на водоподъемники, которые изобрел старший сын хая, – сказал Маати. – Вы не могли бы о них рассказать?

Улыбка мастера стала еще шире, и он с видимым удовольствием заговорил о воде в штреках и о том, как сложно от нее избавиться. Маати слушал, стараясь понимать смысл, несмотря на разные словечки и обороты, которые используют в своей речи только те, кто трудится под землей.

– У него был дар, – с печалью закончил свой рассказ мастер. – Мы будем их улучшать – подъемники то есть, – но Биитру-тя нам никто не заменит.

– Насколько я понимаю, он был здесь в день своей гибели, – сказал Маати, как будто только что вспомнил об этом обстоятельстве.

Молодой поэт покосился с интересом, но Маати проигнорировал этот взгляд так же, как недавно проигнорировал взгляд андата.

– Да, был. Жаль, что так вышло. Его братья неплохие люди, но они не рудокопы. И… В общем, нам будет его не хватать.

– И вот что мне кажется странным, – продолжил Маати. – Кто бы из братьев ни убил Биитру, он должен был знать, где его искать. То есть был в курсе, что Биитру сюда вызовут, что работа затянется на весь день и он не возвратится в город.

– Похоже на то, – согласился мастер.

– Стало быть, кто-то знал, что ваш водоподъемник сломается, – сказал Маати.

Свет фонаря отражался в воде. По лицу мастера пробегали тени. Было видно, что он понял, к чему клонит Маати. Семай кашлянул. Маати не двигался, молча ждал.

Если кто-то в шахте причастен к случившемуся, этим человеком вполне может оказаться старший мастер. Но Маати не заметил, чтобы в глазах горняка мелькнула злоба или беспокойство, он видел перед собой человека, который только начинает задумываться о том, как готовилось убийство сына хая Мати.

Так что этот горняк может оказаться полезен.

– Вы хотите сказать, кто-то специально сломал мой подъемник, чтобы заманить сюда Биитру, – наконец медленно проговорил мастер.

Маати предпочел бы, чтобы Семай с андатом не присутствовали при разговоре, такие сделки лучше заключать без свидетелей, но он не мог не воспользоваться моментом.

Хорошо, что слуги держатся в стороне и, если говорить тихо, не смогут подслушать.

Маати выудил из рукава записку и маленький, но увесистый кожаный кошелек, набитый серебряными полосками. Вложил и то и другое в руки ничего не понимающего мастера.

– Если узнаете, кто это сделал, я буду рад побеседовать с ним или с ними раньше расследователей из утхайема или главы твоего Дома. В записке сказано, где меня искать.

Распорядитель быстро спрятал бумагу и кошелек и принял позу глубочайшей благодарности. Маати только рукой махнул. А Семай с андатом хранили гробовое молчание.

– И как давно вы трудитесь в этих шахтах? – с притворной заинтересованностью спросил Маати.

Мастер, провожая посетителей к выходу, всю дорогу рассказывал о своей многолетней работе под землей.

Когда Маати вышел из длинного наклонного горла рудника, ступни у него будто задеревенели. Поэтов и андата ожидал паланкин, двенадцать сильных мужчин были готовы отнести всех троих в дворцовый городок.

Маати задержался, чтобы отжать подол мантии и насладиться моментом, когда у тебя над головой бескрайнее небо, а не низкие каменные своды.

– И какое же на самом деле задание поручил вам дай-кво? – спросил Семай, когда они забрались в деревянный паланкин.

Вопрос был задан беспечным тоном, но даже глуповатый андат смотрел на Маати как-то странно.

– Дай-кво полагает, что в вашей библиотеке можно отыскать старинные тексты, которые очень ему пригодятся. Что-то насчет грамматики первых поэтов.

– Вот как, – сказал Семай. – И это все?

Паланкин вздрогнул и, слегка покачиваясь, поплыл на плечах носильщиков.

– Ну конечно, – ответил Маати. – Этого разве мало?

Он понимал, что не убедил ни Семая, ни его андата. Но это не имело значения.

В первые дни он знакомился с городом, с тем, как устроена жизнь двора, посещал чайные.

Дочь хая свела его с представителями молодого поколения утхайема, а Семай, соответственно, с представителями старшего.

Каждый вечер Маати бродил по какому-нибудь кварталу, кутаясь от холодного весеннего ветра в плотный плащ с капюшоном. Успел за это время многое узнать о придворных интригах: какие Дома с какими городами желают заключить брачный союз; кто пытается с помощью подкупа или шантажа уйти от ответственности за совершенные предосудительные поступки; какие мелочные войны ведутся в семье, состоящей из тысяч детей.

И при любой возможности упоминал имя Итани Нойгу, мол, это его старый друг, который, по слухам, может находиться в городе и с которым очень хотелось бы повидаться.

Нельзя было говорить, что это имя еще в Сарайкете придумал для себя Ота Мати, тем более что Маати вовсе не хотел выдать Оту. И чем дальше, тем меньше он понимал, как именно должен поступить.

Его послали в Мати, потому что он дружил с Отой, мог предсказать его реакцию в той или иной ситуации и, несомненно, узнал бы его при встрече.

В этом преимущество Маати, но как им воспользоваться, если нет опыта в подобных делах? Откуда взяться умению исподволь выведывать у собеседников нужную информацию, если ты всю жизнь провел в селении дая-кво, решая малозначительные задачи?

Какой-нибудь купец или посыльный больше бы подошел для такого дела. Даже Лиат справилась бы лучше. Лиат, женщина, которую он когда-то любил и которая когда-то любила его. Лиат, мать Найита, мальчика, которого он качал на руках и обожал больше жизни. Лиат, которая когда-то была возлюбленной Оты.

Маати в тысячный раз отогнал эти мысли.

Когда добрались до дворцового городка, Маати еще раз поблагодарил Семая за то, что нашел время его сопровождать. А Семай, в тот момент похожий на собаку, услышавшую какой-то незнакомый звук, заверил его, что сделал это с огромным удовольствием.

Маати проводил взглядом стройного поэта и его здоровякаандата. Они шли по мощенному каменными плитами двору, и подолы их одежд были черны от воды и грязи. Маати знал, что его наряд выглядит не лучше.

Ну, хоть в его покоях было тепло и сухо. Маати снял с себя всю одежду и оставил на полу в углу, чтобы слуги отнесли ее в стирку. И сразу оделся в самое теплое, что у него было, – в халат из ягнячьей шерсти с тонкой хлопковой подкладкой. Такие халаты служили местным жителям только зимой, но Маати твердо решил носить его вне дома, и плевать, что о нем подумают.

Зашвырнув сапоги в угол, он устроился возле очага и протянул бледные, онемевшие от холода ступни к самой решетке.

Следующий пункт плана – наведаться на постоялый двор, где умер Биитра.

Расследователи из утхайема, естественно, уже допросили хозяев, и те рассказали о некоем лунолицем мужчине, который прибыл с рекомендательными письмами, работал у них в кухне и как-то ночью, когда распорядители захворали, с готовностью их подменил.

Рассказ был подробным, но Маати был уверен: явившись туда лично, он сумеет выведать что-нибудь еще.

Но только не сегодня. Еще не скоро ноги снова станут его слушаться.

За ним прислали, когда солнце, красное и злое, уже собиралось соскользнуть на западе за горные хребты.

Маати натянул теплые сапоги из мягкой кожи, надел поверх халата коричневую мантию поэта и пошел следом за слугой в личные покои хая Мати. По пути миновали отделанный шлифованным мрамором медового оттенка зал с журчащим фонтаном, комнату для встреч, где за одним столом могли разместиться полтора десятка гостей, и вышли в коридор, который вел в помещения более скромных размеров. Прямо перед Маати коридор быстро пересекла смуглая женщина с иссиня-черными волосами, в желтых, как утреннее солнце, одеждах. Поэт почти не сомневался, что это одна из жен хая.

Наконец слуга плавно открыл раздвижную дверь из резного розового дерева, и Маати вошел в комнату немногим просторней его спальни.

Старый хай сидел на диване, грея ноги у очага. Его роскошные шелковые одежды переливались, словно повторяя движения пляшущего на решетке пламени, и казалось, что жизни в них больше, чем в теле хозяина.

Хай медленно, с задумчивым видом поднес глиняную трубку ко рту и пыхнул. Густой сладковатый запах дыма напоминал запах горящего камышника.

Маати поприветствовал хая почтительной позой. Тот в ответ лишь приподнял седую бровь и улыбнулся, а потом указал мундштуком на диван напротив.

– Вот, лекари заставляют курить эту мерзость всякий раз, когда желудок беспокоит, – сказал хай. – А я им говорю, что проще уж вырезать его и сжечь в печи огнедержца. Они смеются, будто это шутка, а я им подыгрываю.

– Понимаю, высочайший.

Последовала долгая пауза. Хай задумчиво смотрел на огонь. Маати ждал, что будет дальше, и успел заметить, что дыхание у хая прерывистое, как будто тот специально его задерживает, надеясь унять боль. Раньше такого не было.

– Как продвигаются поиски моего сына-изгоя? – наконец произнес хай.

– Еще рано судить, высочайший. Я стараюсь быть на виду. Позаботился о том, чтобы как можно больше людей в Мати узнали о моем расследовании причины смерти старшего сына хая.

– И ты все еще ожидаешь, что Ота выйдет на тебя?

– Да.

– А если не выйдет?

– Тогда это займет больше времени, высочайший, но так или иначе я его найду.

Старик кивнул и выпустил струйку бледного дыма, а затем его тощие руки с отработанным за многие годы изяществом изобразили жест благодарности.

– Его мать была хорошей женщиной. Мне ее не хватает. Ийра, так ее звали. Она и дочь Идаан мне подарила. Была так счастлива, что может оставить себе хоть одно дитя.

У старика заблестели глаза, когда тот на несколько мгновений погрузился в воспоминания. Правда, о чем были те воспоминания, Маати мог лишь догадываться.

Хай глубоко вздохнул и продолжил расспрашивать поэта:

– Как Идаан? Вежливо с тобой обращается?

– Она очень добра, – отвечал Маати. – И не жалеет для меня времени.

Старик тряхнул головой, улыбаясь скорее своим мыслям, чем собеседнику:

– Это хорошо. Идаан всегда была непредсказуемой. Но думаю, с годами поостыла. В былые времена, когда девочки ее возраста учились накладывать макияж и мечтали о сандалиях нового фасона, она была занята тем, что без конца придумывала новые проказы. То щенка на званый прием притащит, то украдет понравившееся платье у подружки. Всегда знала, что я не стану ее наказывать. – Хай тепло улыбнулся. – Своенравная девчонка моя дочь, но у нее доброе сердце. Горжусь ею. – Тут хай посерьезнел и продолжил: – Я горжусь всеми моими детьми. Поэтому и колеблюсь. Пока длятся твои поиски, длится и перемирие, а значит, Кайин и Данат еще живы. Еще подростком, когда я только начинал соображать, как все устроено в этой жизни, я знал: если займу этот трон, моим сыновьям придется убивать друг друга. И я неплохо уживался с этой мыслью, пока они обитали только в моем представлении о будущем. А потом на свет появились Биитра, Кайин и Данат. И я не желаю смерти никому из оставшихся сыновей.

– Но традиция… Высочайший, если они не…

– Я знаю, что таков их долг, – сказал хай. – Просто сожалею об этом. Говорят, сожаление – удел умирающих. Похоже, они приближают смерть не хуже болезней. Я порой сожалею, что все это не случилось много лет назад. Что сыновья не убили друг друга, когда были еще мальчишками. Тогда со мной сейчас был бы хоть один из них. Грустно умирать в одиночестве.

– Высочайший не одинок. Весь двор…

Маати осекся. Хай принял позу благодарности за такое дополнение, но блеск в глазах и наклон головы придали ей оттенок сарказма. Маати понимающе кивнул.

– Не могу сказать, кого из них я желал бы увидеть рядом в мой последний час, – признался старый хай, задумчиво попыхивая трубкой. – Я их всех люблю. Очень. И даже не могу описать словами, как мне не хватает Биитры.

– Если бы вы знали Оту, любили бы его не меньше.

– Думаешь? Ну да, ты же знаешь его лучше, чем я. Только вряд ли он обо мне хорошего мнения. – Чуть помолчав, хай спросил: – А ты возвращался домой? После того, как принял одежды поэта? Виделся с родителями?

– Когда меня отправили в школу, отец был уже очень стар, – ответил Маати. – Он умер до того, как я закончил обучение, так что мы не знали друг друга.

– Выходит, у тебя никогда не было семьи.

– Была, высочайший. – У Маати сжалось сердце, но он старался говорить спокойно. – У меня были любимая женщина и сын.

– Но сейчас у тебя семьи нет. Они умерли?

– Нет, живы. Но живут не со мной.

Хай внимательно посмотрел на поэта. Глаза у него были с красными прожилками, веки воспаленные, а кожа тонкая и сморщенная, как у очень старой черепахи или, наоборот, у новорожденного младенца. Хай медленно моргнул, взгляд его смягчился, брови изогнулись, что говорило о сочувствии и печали.

– Отцам всегда нелегко, – сказал он. – Возможно, если бы мир не требовал от нас таких жертв…

Маати заговорил, только когда понял, что голос не подведет.

– Да, высочайший.

Старый хай выдохнул облачко серого дыма и, не отрывая от него взгляда, сказал:

– В пору моей молодости мир был другим. Все изменилось после падения Сарайкета.

– Теперь у хая Сарайкета есть поэт, – сказал Маати. – И у поэта есть сила андата.

– Вот только на это у дая-кво ушло восемь лет и шесть неудачных попыток подчинения, – заметил хай. – И каждый раз, когда приходила весть об очередной неудаче, я видел это по лицам придворных. Утхайемцы могут ходить с гордым лицом, но это маска, и я способен разглядеть под ней страх, как любой из нас способен увидеть рыб, плавающих под тонким прозрачным льдом. А ты был там. Ты сам сказал об этом в нашу первую встречу.

– Да, высочайший.

– Но не рассказал все, что тебе известно. Так?

Хай пристально смотрел на поэта, и это был ясный и проницательный взгляд. Маати стало не по себе, он внутренне сжался, недоумевая: куда делся печальный умирающий старик с желтоватыми, в красных прожилках глазами, вот только что говоривший о своих сыновьях?

– Я… просто…

– Ходили слухи, что смерть поэта не следствие мести какой-то разозлившейся девчонки с Восточных островов. И о причастности гальтов не раз поминали.

– Эймон тоже поминали, и Эдденси, – сказал Маати. – Высочайший, кого только не обвиняли. Некоторые даже верили в то, что сами же и придумали. Когда обрушилась торговля хлопком, многие разорились, лишились не только состояний, но и своего положения.

– Они потеряли куда больше. – Старый хай чуть подался вперед и проткнул воздух мундштуком трубки. – Деньги, торговля, престиж города – это все мелочи. В Сарайкете погибла вера. Люди перестали верить в то, что хайем сохранит мир в равновесии, что война никогда не придет в Сарайкет. И мы здесь тоже утратили веру.

– Высочайшему виднее, – только и смог сказать Маати.

– Священники говорят – то, к чему прикоснулся Хаос, никогда не станет прежним, – произнес хай и снова откинулся на подушки. – Ты понимаешь, что это означает, Маати-тя?

– Есть одна мысль… – начал поэт.

Но хай не дал ему договорить.

– Это означает, что невообразимое может случиться лишь однажды. А после оно уже перестает быть невообразимым. Мы уже видели, что произошло, когда Хаос коснулся города. И теперь это сидит в голове каждого придворного в каждом городе Хайема.

Маати нахмурился и чуть подался вперед:

– Высочайший думает, что Семаю-тя угрожает опасность?

– Что? – переспросил хай и сразу отмахнулся от вопроса, заодно разгоняя висевший дым. – Нет, я не о нем. Мой город в опасности – вот что я думаю. И еще я думаю, что Ота… мой выскочка-сын…

В голове Маати прозвучал далекий тихий голос: «Он тебя простил». Голос андата Сарайкета. Эти слова Бессемянный сказал Маати за мгновение до того, как смерть Хешая освободила его от подчинения поэту.

Бессемянный говорил про Оту.

– Я не для пустых разговоров тебя призвал, Маати-тя, – сказал старый хай, и поэт вернулся из воспоминаний в реальность. – О расследовании смерти Биитры хотел поговорить с глазу на глаз, чтобы не давать пищу любителям сплетен. Ты должен поторопиться – мне нужны результаты.

– Даже если с окончанием расследования закончится перемирие?

– И мои сыновья вернутся к традиции престолонаследия. Да. Если я умру раньше, чем изберут наследника, – особенно если Данат и Кайин будут все еще в бегах, – на наших землях воцарится анархия. Семьи утхайема станут примеряться к моему трону, плести заговоры. Твоя задача не просто найти Оту. Ты должен защитить мой город.

– Понимаю, высочайший.

– Нет, Маати-тя, не понимаешь. Уже расцветают весенние розы, а я не увижу середины лета. Время – это роскошь, которую мы с тобой не можем себе позволить.

Вечер, с одной стороны, оправдал ожидания Семая, а с другой – разочаровал его.

Весенний ветерок приносил в павильон цветочные ароматы. Мелодии свирели, флейты и барабанов дополняло тихое потрескивание дров в расставленных по периметру жаровнях. В небе, словно россыпи драгоценных камней на черном бархате, блестели звезды.

За долгие зимние месяцы музыканты успели сочинить и разучить множество новых песен, а молодежь из знатных семей, как все, кого работа не выгоняет на снег, после бесконечно однообразных недель холода, темноты и вынужденного затворничества истосковалась по веселью на свежем воздухе.

Семай смеялся, хлопал в такт музыке и танцевал вместе со всеми. Женщины и девушки с интересом посматривали на поэта, он посматривал на них. Пыл молодости заменял теплые одежды, а притяжение тел кружило голову сильнее, чем сладкий аромат цветов. Даже близкая смерть хая дарила ощущение свободы. Происходило нечто важное, менялось мироустройство, но это никого не пугало, они были молоды и в переменах видели романтику.

И при всем этом Семаю не было весело.

Какой-то парень в маске орла вложил ему в руки пиалу и тут же присоединился к танцующим. Семай улыбнулся, глотнул подогретого вина и отступил к краю павильона.

В тени за жаровнями неподвижно стоял Размягченный Камень. Семай присел рядом с андатом, поставил пиалу на траву и стал наблюдать за гуляньем.

Двое юношей сбросили с себя одежду и забегали вокруг павильона в одних только масках и длинных развевающихся шарфах.

Андат шевельнулся – словно гора содрогнулась при оползне – и снова замер. А когда заговорил, голос был таким тихим, что, кроме Семая, никто не мог услышать.

– Это не впервые дай-кво солгал.

– Зато впервые я гадаю, почему он это сделал, – отозвался Семай. – Дай-кво волен сам решать, что говорить и кому.

– А ты?

– А я волен удовлетворить мое любопытство. Ты слышал, что Маати сказал распорядителю в шахте? Если бы он хотел скрыть это от меня, мог бы врать и поубедительнее. Маати-кво интересуется не только библиотекой, точно тебе говорю.

Андат вздохнул, хотя в дыхании нуждался не больше, чем горный склон. Любой его вздох можно было воспринимать как немую реплику.

То, что тема разговора сменилась, Семай понял еще до того, как андат подал голос.

– Она пришла, – сказал Размягченный Камень.

И действительно, среди танцующих появилась Идаан. Одежды ее были черными, как у разбойников, и белыми, как у скорбящих. Маска скрывала только половину лица, так что любой мог узнать дочь хая.

Семая в тени павильона она не могла увидеть.

Поэт наблюдал, как она идет сквозь толпу, отвечает на приветствия и будто высматривает кого-то. И на душе у него стало легко-легко.

Идаан не была красавицей, просто умело красилась; многие девушки и женщины были гораздо ближе ее к совершенству. Она не была самой грациозной или самой красноречивой, не обладала ни одним из сотни достоинств, которые перебирал в голове Семай, пытаясь понять, что в ней так завораживает его.

Она интересная. Этот ответ был ближе всех к истине. Ни одна другая женщина не возбуждала в нем такого интереса.

– Это плохо кончится, – пробормотал андат.

– Еще ничего не началось, – ответил Семай. – Как может кончиться то, что не начиналось?

Размягченный Камень снова вздохнул, а Семай встал и расправил складки одежды. Музыка смолкла, кто-то в толпе громко, заливисто засмеялся.

– Когда закончишь, возвращайся, продолжим наш разговор, – благодушно сказал андат.

Семай не стал отвечать и вышел из тени на свет.

Свирель снова заиграла в тот самый момент, когда поэт оказался рядом с Идаан.

Он слегка коснулся ее плеча, она обернулась. Ее лицо выразило сначала недовольство, потом удивление, а потом, как ему показалось, искреннюю радость.

– Идаан-тя, – подчеркнутая вежливость обращения лишь указывала на его желание использовать вместо «тя» более интимное «кя», – я уже решил, что ты не придешь.

– А я и не хотела, – ответила она. – Не думала, что увижу тебя здесь.

Барабаны подхватили заданный свирелью ритм, начался новый танец.

Семай протянул руку, и через пару мгновений, которые, как ему казалось, тянулись целую вечность, Идаан положила на нее свою ладонь.

Музыка зазвучала громче. Семай закружил Идаан, потом она закружила его. Полная жизни мелодия увлекала за собой, ее ритм ускорялся, как биение молодых сердец.

Люди вокруг улыбались, но не поэту.

Идаан смеялась, он смеялся вместе с ней.

Казалось, каменные плиты под ногами эхом отражают зажигательную мелодию и посылают ее прямо в звездное небо.

Двое сходились и расходились в танце, а когда после очередного разворота снова оказались лицом к лицу, Семай увидел на щеках Идаан румянец и почувствовал, что краснеет сам. А потом мелодия снова закружила и развела их в стороны.

В разгар танца кто-то взял Семая сзади за локоть и уверенно вложил ему в руки что-то твердое.

Мужской голос властно прошептал в ухо поэту:

– Подержи пока.

Семай растерялся и сбился с шага. Момент был упущен.

Теперь он стоял один в толпе танцующих с пустой пиалой в руках, влажной внутри от вина. А Адра Вауенги занял его место и повел Идаан Мати через все перемены в танце.

Пара удалялась от Семая, а он стоял и чувствовал, что румянец на щеках разгорается.

Наконец поэт развернулся, пробрался через толпу танцующих и на выходе из павильона отдал пиалу слуге.

– Он ее любовник, – сказал андат. – Все об этом знают.

– Я – нет.

– Я тебе сказал, теперь знаешь.

– Ты много чего мне говоришь, это не значит, что я должен со всем соглашаться.

– Того, о чем ты думаешь, – сказал Размягченный Камень, – делать не стоит.

Семай снизу вверх посмотрел в спокойные серые глаза и, хотя понимал, что андат прав, невольно вскинул подбородок.

Как это глупо и даже мелко.

К тому же Адра Вауенги не так уж не прав. Если подумать, легкое унижение, которому он подверг поэта, совсем небольшая плата за открытый флирт с его возлюбленной.

И все же…

Андат медленно кивнул и повернулся к танцующим в павильоне. Найти в толпе Идаан с Адрой было несложно. Издали Семай не мог хорошо их разглядеть, но показалось, что Идаан хмурится, и это было приятно. Впрочем, в тот момент его эмоции не имели значения, он сосредоточил все внимание на Адре, особенно на его ногах. Тот двигался в такт барабанам, а Идаан танцевала, следуя мелодии флейты.

Семай как будто раздвоился – он осознавал и свое физическое тело, и начинающуюся где-то в глубине разума бурю. А потом на мгновение стал одним целым, существом с двумя телами и непрекращающейся борьбой в душе. И когда Адра перенес вес тела на одну ногу, Семай сделал свой ход. Каменная плита поддалась и вдруг стала мягкой, как глина. Адра потерял равновесие, шлепнулся на задницу, да так и остался сидеть с широко раскинутыми ногами.

Еще через пару мгновений каменная плита вновь обрела твердость, и Семай позволил своему сознанию вернуться в обычное состояние.

Буря в его сознании – Размягченный Камень – была очень ощутимой, как опухшая плоть вокруг проделанной колючкой глубокой царапины. Но Семай знал: она утихнет. Любые царапины заживают.

– Лучше бы нам уйти, – сказал Семай, – пока я не выкинул еще какой-нибудь фокус.

Андат ничего на это не ответил, и Семай первым направился в сторону погруженных в темноту садов.

Музыка постепенно стихла, вдали от печей и разгоряченных плясунов воздух стал заметно прохладнее, зато звезды светили ярче, и на их фоне посеребренная лишь по краю луна напоминала черный отпечаток пальца.

Семай с андатом прошли мимо храма, потом мимо расчетного дома и бани, а после миновали Великую башню. Здесь Размягченный Камень свернул на боковую дорожку. Семай за ним не пошел.

Андат остановился и, приняв позу вопроса, спросил:

– Ты разве не туда направляешься?

Семай подумал немного и улыбнулся:

– Пожалуй, туда.

И он пошел за плененным им духом по извилистой дорожке к широким истертым ступеням, которые поднимались к парадному входу в библиотеку.

Массивные каменные двери были заперты изнутри, но Семая это не остановило, он спустился с крыльца и двинулся по узкой гравийной дорожке вдоль стен библиотеки.

Половина ночи уже прошла, но окна в комнатах Баарафа светились так ярко, что сразу стало понятно: библиотекарь бодрствует и запалил не только ночную свечу.

Семай потряс за плечо дремавшего у двери в покои библиотекаря старого раба, тот проснулся, сходил к хозяину и, вернувшись, сопроводил гостей в дом.

В кабинете пахло прокисшим вином и смолой сандалового дерева, которую Баараф жег у себя в жаровне. Столы и диваны были завалены книгами и свитками, а практически на всех разбросанных подушках красовались чернильные пятна.

Баараф, в темно-красном, плотном, как гобелен, халате, встал из-за своего рабочего стола и принял позу приветствия. Медный нашейный знак библиотекаря валялся на полу возле его ног.

– Семай-тя, чему я обязан такой честью?

Поэт нахмурился:

– Ты что, зол на меня?

– Ну что вы, о великий поэт. С чего бы какому-то презренному книжному червю злиться на такую высокопоставленную особу?

– Боги, – вздохнул Семай, сгребая кучу бумаг с широкого кресла. – Я не знаю с чего, Баараф-кя. Ты мне скажи.

– Кя? О великий поэт, ты говоришь так, будто мы на короткой ноге. Но тебе негоже водить дружбу с такой мелкой сошкой, как я.

– Ты прав, – сказал, усаживаясь в кресло Семай. – Я хотел к тебе подольститься. Не вышло, да?

– Лучше бы вина принес, – буркнул низкорослый толстяк и тоже сел. Притворная вежливость уступила место обиде. – И пришел бы в час, когда у нормальных людей принято обсуждать дела. Чего шатаешься посреди ночи, как очумелый заяц?

– В павильоне устроили вечеринку, вот, возвращался домой и увидел, что у тебя горит свет.

Баараф не то фыркнул, не то кашлянул.

Размягченный Камень с задумчивым видом разглядывал мраморные стены, совсем как дровосек, прикидывающий, как лучше повалить дерево.

Семай хмуро глянул на андата, тот ответил жестом более красноречивым, чем любая поза: «не сваливай все на меня, он твой друг, а не мой».

– Хотел спросить, как дела у Маати Ваупатая, – сказал Семай.

– Ну наконец хоть кто-то проявил интерес к этому никчемному идиоту. Иная корова и то смышленее его, точно тебе говорю.

– Значит, пока никаких успехов?

– А мне откуда знать? Он тут уже которую неделю. Да только поработает до полудня и убегает обедать со всякими придворными, с торговцами из разных домов якшается, шляется по предместьям. На месте дая-кво я бы отозвал его и запряг в плуг, пускай землю пашет. Я едал кур поумнее всех этих ученых.

– Коровы, куры… Тебя послушать, так он не поэт, а целый скотный двор, – заметил Семай, хотя его мысли были заняты совсем другим. – А что он изучает по утрам, пока сидит у тебя в библиотеке?

– Ничего конкретного. Читает, что под руку подвернется, а на другой день приходит и берет книгу, которая с первой вообще никак не связана. Я не сказал ему про личные архивы хая, а он не удосужился спросить, существуют ли они вообще. Знаешь, я ведь поначалу был уверен, что он явился с намерением порыться в этих архивах. А теперь, как посмотрю, его и библиотека не очень-то интересует.

– Возможно, он выбирает книги по какой-то системе. Возможно, через все эти книги красной нитью проходит одна главная мысль…

– Хочешь сказать, что старый Баараф настолько глуп, что не в состоянии увидеть картинку, которую рисуют прямо у него перед носом? Ошибаешься. Я знаю эту библиотеку лучше любого из ныне живущих. Я разработал собственную систему расстановки книг по полкам. Я прочел уйму текстов и выявил прорву связей между ними. И если говорю, что он болтается тут, как залетевшая в окно пушинка на сквозняке, значит так оно и есть.

Семай и хотел бы удивиться, да не смог. Исследования в библиотеке – лишь предлог, дай-кво послал Маати Ваупатая расследовать гибель Биитры Мати. Это ясно. Неясно только, почему он решился на такой шаг.

Когда запускается процесс престолонаследия, поэты не принимают ничью сторону. Они поддерживают отношения с тем из хайских сыновей, кто сумел выжить. А порой умеряют его амбиции. Хайем управляет городом, принимает почести, вершит правосудие. Поэты удерживают города от войн, способствуют развитию отраслей, благодаря чему в Хайем всегда рекой текли богатства с Западных земель, из Гальта, Банты и с Восточных островов.

Но произошло – или происходит – нечто такое, что привлекло внимание дая-кво.

И Маати Ваупатай странный какой-то поэт. У него нет должности, он не наставник и не ученик. И староват для того, чтобы попытаться пленить андата. С какой стороны ни посмотри, он неудачник. На взгляд Семая, единственное, что выделяет Маати из всех остальных поэтов, – это то обстоятельство, что он находился в Сарайкете, когда погиб тамошний поэт и получил свободу андат.

Семай вспомнил глаза Маати, вспомнил, какая тьма таится в их глубине, и ему стало тревожно.

– Не понимаю, в чем прок от такой грамматики, – сказал Баараф. – Далани Тойгу писал лучше и при этом не так пространно.

Оказалось, что Баараф уже давно сменил тему разговора и даже что-то пытался доказать, только Семай слишком отвлекся. Впрочем, библиотекарь в затеянной им дискуссии прекрасно обходился и без противника.

– Пожалуй, ты прав, – согласился непонятно с чем поэт. – Под таким углом я этот вопрос не рассматривал.

Обычная улыбочка андата чуть расширилась.

– А следовало бы. Грамматика, перевод, умение выразить мысль – это все ремесло поэтов. И если я разбираюсь в нем лучше тебя или твоего Маати, это дурной знак для всего мира. Запомни это, Семай-кя, а еще лучше – запиши мои слова. Именно невежество доведет хайем до погибели.

– Обязательно запишу, – заверил библиотекаря Семай. – Вот сейчас пойду к себе и первым же делом запишу. А потом с удовольствием лягу спать.

– Так рано?

– Ночная свеча прогорела ниже средней отметки, – сказал в свое оправдание Семай.

– Ладно, ступай ложись. А вот я в твоем возрасте ночами не спал ради таких вот интересных разговоров. Но что поделать, видно, поколения вырождаются…

Семай принял позу прощания, Баараф ответил тем же.

– Ты приходи завтра, – сказал напоследок библиотекарь. – Я перевел несколько стихотворений времен Империи, может, они тебя заинтересуют.

Снаружи заметно похолодало, дорожки и улицы освещались редкими фонарями. Семай вынул руки из рукавов и обнял себя за бока. При свете луны его выдохи превращались в голубоватые облачка, а от слабого запаха сосновой смолы воздух казался еще холоднее.

– Баараф не очень-то высокого мнения о нашем госте, – заметил вслух Семай. – Я думал, он обрадуется, что Маати не проявляет интереса к его книгам, сначала ведь сам искал способ от него избавиться.

Когда Размягченный Камень заговорил, нечему было превращаться в облачка.

– Он как та девица, что бережет свою честь, пока не выясняется, что на нее никто не покушается.

Семай рассмеялся:

– Прямо в точку.

Андат принял позу благодарности за похвалу и сказал:

– Ты намерен что-нибудь предпринять?

– Я намерен понаблюдать, – сказал Семай. – А если понадобится предпринять, буду наготове.

Они свернули на мощеную дорогу, что вела к дому поэта. Высаженные вдоль дороги дубы с искусно сформированными кронами тихо шуршали на ветру, новые весенние листья терлись друг о друга, словно тысяча крохотных ладошек.

Семай пожалел, что не прихватил у Бараафа свечу в дорогу, и, дав волю воображению, представил, что в тени деревьев стоит и пристально смотрит на него своими темными глазами загадочный поэт Маати Ваупатай.

– Ты его боишься, – сказал андат.

Семай не ответил.

В тени деревьев действительно появилась какая-то фигура. Поэт остановился и вдел руки в рукава. Андат тоже остановился. До дому было совсем близко – Семай видел свет оставленного на пороге фонаря.

Сердце забилось чаще – он вспомнил историю об убитом в далеком городе поэте. И тут фигура вышла из тени и встала на его пути. Сердце все так же учащенно колотилось в груди, но теперь уже не от страха.

Она по-прежнему была в скрывающей только половину лица маске. В тех же черно-белых одеждах. Семай даже на фоне шороха листвы слышал, как шуршат дорогие ткани.

Поэт шагнул вперед и принял позу приветствия.

– Идаан… Чем могу… Не ожидал тебя здесь увидеть… То есть… Плохое начало, да?

– Попробуй еще раз, – сказала она.

– Идаан.

– Семай.

Она шагнула к нему. Теперь он видел румянец на ее щеках. Уловил слабые ореховые нотки перегнанного вина в ее дыхании.

Когда она заговорила, слова звучали отчетливо и резко:

– Я видела, что ты сделал с Адрой. В камне остался след от его каблука.

– Я тебя обидел?

– Меня – нет. Он ничего не понял, я промолчала.

Семай смутно осознал или на физическом уровне почувствовал, что Размягченный Камень удаляется, как будто выполняя его не высказанное вслух пожелание.

Теперь они с Идаан стояли на дорожке одни.

– Нелегко тебе, да? – спросила Идаан. – Состоишь при дворе, но не придворный. Самый почитаемый в городе человек, но все равно чужак.

– Я справлюсь. Ты пила.

– Да, пила, но я знаю, кто я и где я. И знаю, что делаю.

– И что же ты делаешь, Идаан-кя?

– Поэты не могут жениться, верно?

– Верно, не могут. В нашей жизни редко есть место семье.

– А возлюбленные у поэтов бывают?

Дыхание у Семая участилось, и он усилием воли заставил себя дышать спокойнее. Где-то в его сознании промелькнула мысль, что все это довольно забавно. Но мысль принадлежала не ему.

– Да, у поэтов бывают возлюбленные, – ответил он.

Идаан шагнула к нему. Она его не коснулась и не промолвила ни слова.

Ушел холод, ушла темнота. Все чувства стали яркими и чистыми, как полуденный воздух, ум – сосредоточенным, как в тот день, когда Семай подчинил себе андата.

Идаан взяла его руку, медленно провела ее между складок своих одежд и прижала к груди.

– Идаан-кя… у тебя есть возлюбленный. Адра…

– Хочешь, чтобы я провела ночь у тебя?

– Да, Идаан, хочу.

– И я тоже этого хочу.

Семай был не в силах думать ни о чем. Его кожу словно ласкало невидимое ночью солнце. Какой-то не поддающийся определению звук в ушах оградил поэта от всего остального мира, оставив только то, что он чувствовал, прикасаясь ладонью к покрывшейся мурашками прохладной коже.

– Я не понимаю, зачем ты это делаешь, – сказал он.

Губы Идаан чуть приоткрылись, она отстранилась от Семая всего на каких-то полдюйма. Его ладонь прижималась к ее груди, он не отрываясь смотрел ей в глаза. Поэта пронзил страх – вот сейчас она сделает шаг назад, и его пальцы запомнят только этот момент, и возможность будет упущена.

Идаан все поняла по его лицу, наверняка поняла, потому что улыбнулась и спокойно, ничуть не сомневаясь в себе, спросила:

– Для тебя это так важно?

– Нет, совсем не важно, – сказал Семай и сам немного удивился, что так ответил.

Обоз оставил предместья позади еще до наступления рассвета. Повозки грохотали по старой, мощенной брусчаткой дороге, волы фыркали клубами белого пара, голоса возчиков и купцов в предвкушении конца дороги, занявшей несколько недель, зазвучали веселее.

К полудню они должны были пересечь по извилистому мосту Тидат и въехать в Мати. Товарищество, которое обычно возникает в долгой дороге между попутчиками, осталось в прошлом, все уже с трудом терпели друг друга из-за разницы во взглядах на политику городов и отчасти из-за неосторожных высказываний, которые позволил себе один из возчиков. Но терпеть оставалось недолго, еще немного, и все разойдутся по своим делам.

Ота шел, держа руки в рукавах. Страх и предвкушение – вот что он испытывал в тот момент.

Посыльный Итани Нойгу направлялся в Мати по делам своего Дома, и наплечная сумка с письмами у него на боку была тому доказательством. Вещей, которые наводили бы на другие мысли, у него с собой не было.

Он покинул город еще ребенком. Случилось это так давно, что в памяти остались лишь смутные картинки и ощущения: запах мускуса, коридор с каменными стенами и полом, купание в медном чане, когда он был таким маленьким, что его легко удерживали на одной руке, и открывавшийся с башни вид.

Были и другие воспоминания, такие разрозненные и ускользающие, что он не был уверен, какие из них настоящие, а какие лишь часть его снов.

Ота для себя решил: хватит уже того, что он сюда вернулся. Теперь он посмотрит на все глазами взрослого человека. Увидит этот город, который, хоть он и сопротивлялся, отослал его в чужие края и до сих пор способен отравить его жизнь, которую он сам для себя выстроил.

Итани Нойгу начинал как наемный чернорабочий и грузчик в гаванях Сарайкета, потом работал переводчиком у купцов, помощником повитухи на Восточных островах, матросом на торговом судне и вот теперь как посыльный Дома Сиянти путешествовал по всем городам.

Он писал и говорил на трех языках, с горем пополам играл на флейте, умел неплохо рассказывать анекдоты, мог приготовить себе еду на прогоревшем костре, прекрасно себя чувствовал в любой компании, легко находил общий язык и с утхайемцами благородных кровей, и с обитателями сырых лачуг в портовом квартале.

В двенадцать лет он сам выбрал себе имя, стал себе матерью и отцом и построил свою жизнь с нуля, опираясь только на собственную волю.

Любой разумный человек сказал бы, что Итани Нойгу преуспел.

И это не Итани, а Ота не сумел сберечь любовь Киян.

Небо на востоке окрасилось в фиолетовый цвет, а потом стало ярко-синим, и Ота уже мог разглядеть уходящую вдаль дорогу. Всего один вздох, и вот он уже четко видит запряженного в повозку вола.

Долина разворачивалась перед ним, словно гигантский свиток. На севере возвышались синие горы, которые с такого расстояния казались плоскими, как нарисованные на холсте.

Над предместьями и шахтами в долине поднимались струйки дыма, вдоль реки тянулись посадки уже зеленых деревьев, а на горизонте вырисовывались черные, похожие на маленькие пальцы и совершенно не вписывающиеся в ландшафт башни Мати.

Первые лучи солнца коснулись далеких гор, и их вершины словно объял огонь. Ота остановился. Яркий свет начал сползать с вершин, и вот уже запылали башни, а еще через мгновение свет затопил всю долину.

У Оты перехватило дыхание.

«Вот оно место, откуда я родом, – подумал он. – Здесь мои корни».

Догонять обоз пришлось бегом. На все вопросительные взгляды он отвечал улыбкой и жестом, который означал: опытный посыльный до сих пор так наивен, что удивляется восходам.

И ничего более.

В Мати Дом Сиянти не содержал жилье для своих людей, но в «благородном ремесле» это не было такой уж проблемой – другие Дома были готовы оказать гостеприимство даже своим конкурентам, конечно при условии, что те не станут интриговать и совать свой нос в чужие дела. Если же посыльный намеревался выступить против конкурентов или имел при себе письма, которые могли представлять интерес для хозяев Дома, лучше было снять комнату в каком-нибудь другом месте.

У Оты при себе не было ничего особо ценного, поэтому, как только обоз переправился через извилистый мост и въехал в Мати, он сразу направился в квартал Дома Нан.

Серый трехэтажный дом, где проживали посыльные, окнами выходил на широкую площадь и стоял впритирку с соседними зданиями. Ота остановился у лотка уличного торговца, купил за две полоски меди миску горячей лапши с черным соусом и стал наблюдать за прохожими, по привычке подмечая все, что могло пригодиться в его «благородном ремесле».

Вокруг печей огнедержцев и у лотков уличных торговцев собираются целые компании, значит местные жители любят делиться слухами. Женщины прогуливаются без сопровождающих, а стало быть, не боятся подвергнуться насилию. Ну и все в таком роде.

А еще он видел в прохожих людей из своего детства.

В центре площади стояла статуя первого хая Мати. С виду он был благородным и суровым, но впечатление портили потеки птичьего помета на лице.

Тут же на площади сидела, поставив перед собой черный лакированный ящичек, одетая в лохмотья попрошайка и распевала песни времен Империи.

Кузни были всего в паре кварталов от площади, оттуда долетал едкий запах дыма, и Оте даже показалось, что он слышит, как звякает металл.

Втянув в рот последнюю лапшину, Ота вернул миску торговцу, который был раза в два старше его.

– А ты, как погляжу, впервые на севере, – с добродушной ухмылкой произнес торговец.

– Это так заметно? – спросил Ота.

– Одежда у тебя больно теплая для весны. Оказался бы тут зимой, не стерпел бы и легкий морозец.

Ота рассмеялся, но к словам торговца отнесся вполне серьезно: хочешь сойти за местного жителя, изволь приспособиться к холоду.

Он действительно хотел понять этот город, хотел, пусть ненадолго, увидеть Мати таким, каким его видели местные жители. Но окунаться в ледяную воду только потому, что здесь так принято, он не собирался.

Дежуривший у парадных дверей серого дома слуга попросил Оту немного подождать снаружи, а потом вернулся и сопроводил его в небольшую комнату без окон.

В центре комнаты стояла небольшая жаровня, а у стен – четыре двухъярусные койки. Из чего Ота сделал вывод, что греться возле жаровни ему придется в компании еще семи постояльцев. Правда, их пока не было в комнате.

Ота поблагодарил слугу, узнал, когда принято уходить и приходить и где ближайшая баня. Потом оставил кожаную наплечную сумку с письмами у распорядителя дома и отправился смывать с себя дорожную грязь.

Теплый густой воздух в бане пах железными трубами и сандаловым деревом. На входе Ота отдал прачке всю свою одежду. Чтобы ее отстирать и высушить, требовалось не менее двух ладоней, а значит, он был обречен провести здесь бо́льшую часть дня.

Потом он нагишом прошел в общий бассейн и со вздохом наслаждения опустился в теплую воду.

– Эй! – окликнул чей-то голос.

Он открыл глаза. На одной с ним лавке, погруженной под воду, сидели молодая женщина и двое мужчин постарше.

– Прибыл с обозом? – спросил один из мужчин.

– Так и есть, – подтвердил Ота. – Надеюсь, вы поняли это по моему виду, а не по запаху.

– И откуда?

– Из Удуна.

Вся троица пересела поближе.

Женщина сказала, что все они распорядители кузнецов, в основном работают с серебряных дел мастерами.

Ота любезно заказал для них чай и приготовился слушать рассказы. Его интересовало, что известно этим людям, о чем они думают, чего опасаются и на что надеются. Сам поддерживал разговор, улыбался и шутил, но так, чтобы собеседники чувствовали себя чуточку остроумнее и просто умнее его.

Таково уж ремесло посыльного. Новые знакомцы прекрасно это понимали и делились с ним своими знаниями и предположениями в обмен на свежие сплетни. Так заведено у торговцев и купцов во всем мире.

И очень скоро женщина упомянула в разговоре имя Оты Мати.

4

– Если за всем, что происходит, действительно стоит этот выскочка, горе нашему Мати, – посетовал старший из мужчин. – Ни один из Домов его не знает и не станет ему доверять. Ни одна знатная семья утхайема с ним никак не связана. И даже если его не найдут, новому хаю придется править с оглядкой. Плохо, когда нет уверенности, что наследник трона один-единственный. Для города самое лучшее – это если Выскочку все-таки разыщут и проткнут ему брюхо. И все отродье, если он успел кого наплодить, тоже под нож.

Ота улыбнулся, потому что именно так поступил бы посыльный Дома Сиянти. Мужчина помоложе хмыкнул и глотнул чая. Женщина пожала плечами, отчего по воде в бассейне побежала рябь.

– Ну, смена власти может пойти на пользу городу, – сказала она. – Понятно же, что при ком-то из двоих оставшихся к лучшему ничего не изменится. А вот Биитра… Он хотя бы интересовался всякими механизмами. Гальты вон сколько всяких полезных вещиц наизобретали, а мы дураки, что закрываем на это глаза.

– Это все детские игрушки, – небрежно махнул рукой старший.

– Благодаря этим игрушкам гальты стали главной угрозой для Эдденси и Западных земель, – заметил мужчина помоложе. – У них теперь самая быстрая и маневренная армия. Нет ни одного правителя, который бы не ощутил на своей шкуре их укусы. Эти земли не захвачены, но они вынуждены платить дань Конвокату, что нисколько не лучше.

– Жители разграбленных поселений могут не согласиться с подобным утверждением, – попытался пошутить Ота, чтобы снять напряжение.

– Проблема гальтов в том, что они не способны удержать захваченное, – сказала женщина. – Каждый год – новый набег, и корабли с рабами и награбленным добром возвращаются в Гальт. А ведь гальты разбогатели бы в разы, если бы остались править в Западных землях. Или посадили своего правителя в Эймоне. Или в Эдденси.

– Тогда нам пришлось бы торговать только с ними, – произнес мужчина помоложе. – Перспектива хуже некуда.

– У гальтов нет андатов, – жестко сказал старший.

Продолжать не стал, любой мог закончить его мысль: нет андатов, значит и воспринимать гальтов как серьезных противников нет смысла.

– А если бы были? – предположил Ота, надеясь увести разговор подальше от темы престолонаследия в Мати, а значит, и от себя самого. – Или если бы у нас не было андатов?..

– Если небо поменяется с морем местами, будем ловить птиц на удочку, – проворчал старший. – Это все из-за Оты у людей в голове неразбериха. Я от надежного человека слышал, что Данат с Кайином заключили перемирие до тех пор, пока не изловят этого изменника.

– Изменника? – переспросил Ота. – Никогда не слышал, чтобы его так называли.

– Всякие истории рассказывают, – сказал молодой. – Только доказательств ни у кого нет. Шесть лет назад хай заболел, и несколько дней все ждали, что он умрет. Были подозрения, что его отравили.

– И что, разве не Ота прибег к яду снова? Взять хотя бы смерть Биитры. А хай так и не поправился. Точно вам говорю: даже если Ота предъявит права на трон, лучше его казнить за совершенные преступления, а власть доверить кому-нибудь из благородных семей.

– Он мог и рыбой отравиться, – сказала женщина. – В тот год было много плохой рыбы.

– Никто в это не поверит, – возразил старший.

– А кто из двух оставшихся братьев будет для Мати лучшим хаем? – спросил Ота.

Старший в компании его новых знакомых сказал «Кайин», а младший и женщина хором – «Данат». Имена словно столкнулись во влажном воздухе, и тотчас разгорелся спор.

Кайин – мастер переговоров. Данат – любимец Мати. Кайин вспыльчив и гневлив. А Данат – лентяй и может неделями не вылезать из постели.

Каждый из братьев, если послушать обе стороны, и воплощение добродетели, и ничем не лучше какого-нибудь уличного грабителя.

Ота внимал, иногда вставлял замечания и задавал вопросы, рассчитанные на то, чтобы разговор не свернул в сторону. Но все это время думал о своем.

Когда он наконец с притворным сожалением сказал, что ему пора, троица только кивнула в ответ и продолжила спорить.

Ота постоял немного у жаровни, чтобы обсохнуть, забрал у прачки свои вещи – чистые, еще теплые, пахнущие кедровым маслом – и оделся.

Людей на улице заметно прибавилось. Небо над Мати, после того как солнце исчезало за горными вершинами, еще долго оставалось светлым, но, когда Ота вышел из бани, даже до столь раннего заката оставалось еще две ладони.

Ота шагал, не выбирая направления. Черная брусчатка под ногами и высокие дома казались знакомыми и в то же время чужими. К небу вздымались сверкающие в лучах солнца башни. На пересечении трех улиц Ота набрел на впечатляющих размеров арочный проход, который вел во внутренний двор жилого дома. Каменная арка была украшена деревянными и металлическими символами хаоса и порядка.

Доносившийся с востока горьковатый дыма из кузниц смешивался с чадом растопленного жира – уличный торговец жарил утку. Ота вдохнул эти запахи и на мгновение оказался во власти воспоминаний.

В этих воспоминаниях ему было не больше четырех лет и все сливалось в одну картину: запах дыма, вкус горячего медового хлеба, вид на долину с вершины башни и нежная женская кожа… матери, или сестры, или служанки. Теперь уже не узнать.

Картины были четкими и эмоционально сильными, но это были воспоминания призрака – им не место в теперешней жизни Оты.

Какое-то событие в прошлом связало все эти обрывки вместе, но прошлое ушло и уже никогда к нему не вернется.

Он изменник и выскочка. Отравитель и злодей. Все это ложь, как будто специально выдуманная для того, чтобы было о чем поговорить в чайных и комнатах для встреч. Очередная вариация на тему братоубийства, пьеса, которую из поколения в поколение разыгрывали в Хайеме.

Ота почувствовал страшную усталость. Наивно было думать, что его забудут, что Ота Мати не станет жертвой злобных измышлений торговцев и купцов, выходцев из благородных семей и безродных горожан. Кому нужна правда, когда вымысел доставляет столько удовольствия? И уж тем более в этом городе никому нет дела до полузабытых воспоминаний детства какого-то посыльного. Для всех этих людей жизнь Оты не дороже горстки золы, а его смерть стала бы облегчением.

В Дом Нан Ота вернулся, когда в черном, как омут, северном небе уже замерцали звезды.

На ужин были запеченный ягненок, свежий хлеб, перегнанное рисовое вино и холодная вода. Соседи Оты по комнате тоже подсели к столу. Они шутили, смеялись, обменивались новостями и сплетнями со всего мира.

Ота без особых усилий снова превратился в Итани Нойгу, с наступлением ночи улыбаться становилось все легче, но ощущение ледяного холода все не уходило из груди. И только перед тем, как лечь спать, он нашел управляющего и забрал у него свою сумку с письмами.

Письма, естественно, были зашиты, но Ота все равно проверил узлы, убедился, что их никто не развязывал. Вскрывать оставленные на доверенное хранение письма было недостойно «благородного ремесла», но все же глупо доверять без оглядки. А если Дом Нан пошел на подрыв доверия, об этом тоже полезно узнать.

Ота разложил бумаги на кровати и задумался.

Письма в торговые Дома и наименее знатные семьи утхайема – это обычное дело. Письма́ непосредственно для хая не было – сам Ота не стал бы так рисковать, – но у посыльного всегда найдется повод попасть в дворцовый городок.

Например, можно раздобыть приглашение на какую-нибудь аудиенцию. А если очень захотеть, можно обратиться к Господину вестей и заявить, что есть дело при дворе. Что, кстати, сейчас не так далеко от истины.

Ота сидел в тишине и чувствовал, как в нем сталкиваются два разных человека.

Одному страстно хотелось поддаться страху и сбежать на какой-нибудь далекий остров, чтобы счастливо жить там, гадая, ищут ли его все еще братья или давно погибли в междоусобице.

Другим двигала злость, гнала его в город, где он появился на свет, к семье, которая сначала от него отказалась, а потом превратила в убийцу из прошлого.

Страх и злость.

Ота ждал, что в сознании зазвучит третий голос, спокойный и мудрый, но этого не случилось.

Что ж, раз никто из этих двоих не одержал верх, остается одно – по-прежнему вести себя как Итани Нойгу, кем он для всех и является.

Сложив письма в наплечную сумку, Ота приготовился к бессонной ночи и улегся на кровать. И не заметил, как почти сразу уснул, а проснувшись утром, не сразу понял, где он, и удивился, что рядом нет Киян.

Дворцы хая находились в самом сердце Мати, в окружении обширных садов, из-за чего путешествие к ним больше напоминало прогулку по богатым предместьям, а не по центру большого густонаселенного города.

Ветви деревьев с яркой молодой листвой смыкались над тропинками. Порхающие над головой птицы напомнили Оте про Удун и постоялый двор, который чуть не стал для него домом.

Впереди возвышалась самая знаменитая из башен Мати – построенная из черного камня, высотой в двадцать дворцов, поставленных друг на друга.

Ота остановился во дворе перед малым дворцом Господина вестей. Сощурившись, он смотрел на великую башню, гадая, довелось ли ему когда-нибудь побывать на ее вершине. А еще он ломал голову, чем все-таки продиктовано решение заявиться сюда – доблестью или трусостью, глупостью или мудростью? Победой злости или страха? Или детским желанием доказать, что он, если захочет, сможет бросить вызов всем?

Ота назвался стоявшим у парадных дверей слугам, и его отвели в прихожую, которая была гораздо больше, чем все его жилье в Удуне.

Молодая рабыня играла на лежащей у нее на коленях небольшой арфе, наполняя пространство негромкой сладкозвучной мелодией. Ота улыбнулся девушке и изобразил позу одобрения. Она, пощипывая струны, кивнула и улыбнулась в ответ.

Появился слуга в темно-красных с золотым шитьем одеждах и с серебряным браслетом на запястье. Изображенная им поза приветствия была столь мимолетной, что можно и не заметить.

– Итани Нойгу, да? Хорошо, – сказал он. – Я Пиюн Си, помощник Господина вестей. Он сейчас слишком занят и не сможет принять вас лично. Итак, Дом Сиянти проявляет интерес к Мати?

Ота улыбнулся, но только потому, что этого требовал этикет.

– Об этом не мне судить, Пиюн-тя. Я посыльный, следую туда, куда меня посылают.

Помощник Господина вестей принял позу согласия.

– Я надеюсь узнать распорядок двора на следующую неделю, – продолжил Ота. – У меня дело…

– К поэту. Да, я в курсе. Он называл ваше имя, предупредил, что вы можете явиться. Вы мудро поступили, что сначала обратились к нам. Даже не представляете, сколько людей приходит к поэтам прямо с улицы, как будто те не принадлежат ко двору.

Ота снова улыбнулся. Во рту появился привкус страха, сердце чаще застучало в груди. Поэт Мати – Семай Тян – не может знать, кто такой Итани Нойгу, и не может его ожидать. Это либо ошибка, либо западня. Если западня, то неумело подстроенная, если ошибка, то опасная.

Но Ота умел врать как по писаному.

– Для меня большая честь быть упомянутым поэтом. Не ожидал, что он запомнит мое имя. Но боюсь, он не мог знать заранее о деле, которое привело меня сюда.

– Об этом не мне судить, – сказал Пиюн Си. – Высокие гости доверяются Господину вестей. Я так же, как и вы, лишь следую распоряжениям. А теперь дайте подумать… Я могу послать гонца в библиотеку, и если он сейчас там…

– Возможно, будет лучше, если я пойду в дом поэта? – предложил Ота. – Не застану его там – смогу подождать…

– О боги! Нет-нет, мы поселили его не в доме поэта. Для него отвели покои во дворце.

– Во дворце?

– Ну конечно. У нас в Мати есть свой поэт. Не выселять же его в сарай с жесткой койкой всякий раз, когда дай-кво присылает гостя. Маати-тя проживает рядом с библиотекой.

Оте показалось, что из комнаты выкачали весь воздух. В ушах загудело. Чтобы не пошатнуться, пришлось рукой опереться о стену.

Маати-тя. Имя – как неожиданный удар под дых.

Маати Ваупатай.

Маати, с которым Ота совсем недолго был знаком в школе. Маати, с которым он поделился знаниями, прежде чем порвал с поэтами и отверг все, что они предлагали.

Маати, которого он снова встретил уже в Сарайкете.

Маати, который стал его другом и один на всем белом свете знал о том, что Итани Нойгу – сын хая Мати.

В последнюю ночь, когда они виделись, – тринадцать или четырнадцать лет назад – Маати увел у Оты возлюбленную, а Ота убил его учителя.

И этот человек сейчас здесь, в Мати. Разыскивает Оту.

В этот момент Ота понял, что чувствует олень, которого спугнул охотник.

Арфистка как будто перепутала струны, гармония мелодии нарушилась, и Ота посмотрел на рабыню так, будто она вдруг закричала. На миг их взгляды встретились, Ота заметил промелькнувшую в ее глазах тревогу. Девушка поспешно заиграла снова.

Ота подумал, что она могла что-то понять по его лицу, могла догадаться, кто он на самом деле. Он прижал кулаки к бедрам, чтобы не было заметно, как затряслись его руки.

Помощник Господина вестей продолжал говорить, только Ота не понимал о чем.

– Прошу меня простить, но, прежде чем мы придем к какому-нибудь решению, не будете ли вы так добры… – Ота изобразил смущенную улыбку. – Я утром выпил лишнюю пиалу чая, и теперь…

– Ну конечно. Распоряжусь, чтобы раб вас проводил до…

– Не стоит… – сказал Ота, отступая к двери; никто не закричал, никто не попытался его остановить. – Я быстро.

Ота вышел из аванзала. Сердце бешено колотилось, а ребра не давали дышать полной грудью, но он заставил себя идти размеренным шагом.

Шел и ждал, что сейчас поднимут тревогу и прибегут стражники с мечами наголо… Или просто одна-единственная стрела вонзится в грудь.

Поколения его предков по мужской линии проливали кровь и испускали дух под этими сводами. Настала его очередь. Итани Нойгу не сможет его защитить.

Ота контролировал каждое свое движение, но, когда дошел до сада и понял, что ветви деревьев заслоняют его от дворцов, кинулся бежать что было сил.

Идаан сидела в распахнутых небесных дверях, свесив ноги над пустотой, и блуждала взглядом по залитой лунным светом долине. Огни предместий на юге. Рудник Дайкани, куда в свое последнее утро отправился ее брат. Шахты Пойниат на западе и юго-востоке. А под ее босыми ногами распростерся Мати, с дымками кузниц, с мерцающими крапинами факелов и фонарей на улицах, с окнами поменьше и потусклее, чем светлячки.

Где-то в темноте над ее головой стояла лебедка, от которой по закрепленным на стене направляющим тянулись вниз длинные железные цепи. С помощью этого поднимали на башню или, наоборот, спускали различные грузы. Ветер чуть раскачивал цепи, они нестройно и как будто тревожно гремели и лязгали в ночной темноте.

Идаан подалась вперед, нарочно, чтобы от высоты закружилась голова, чтобы скрутились в узел кишки и перехватило горло. Она наслаждалась. Наклониться еще чуть-чуть так же просто, как встать со стула, и сразу в ушах засвистит ветер. Идаан просидела, сколько смогла выдержать, и отпрянула, хватая ртом воздух, перебарывая тошноту и содрогаясь всем телом. Но ноги на порог двери не подняла – это было бы слабоволием.

Ирония заключалась в том, что башни, эти главные символы величия Мати, почти не использовались.

Зимой их невозможно было отапливать, и все передвижения людей и грузов осуществлялись по городским улицам либо по сети подземных тоннелей.

И даже летом необходимость поднимать по бесконечным винтовым лестницам вино, еду и музыкальные инструменты заставляла желающих устроить празднество отдать выбор городским садам или дворцовым залам поближе к земле.

Башни были символами власти, смысл их существования заключался в том, чтобы продемонстрировать всему миру: они стояли, стоят и еще наверняка простоят какое-то время.

Воплощенное в камне и железе бахвальство, сооружения, вечно пустующие, если не считать редких пышных празднеств, когда надо пустить пыль в глаза придворным визитерам из какого-нибудь крупного города Хайема.

И все же именно башни дарили Идаан возможность хотя бы вообразить, что такое полет. В последнее время мало что вызывало отклик в ее сердце, но башни Мати она по-своему любила.

Вот что странно: у нее теперь два любовника, но она все равно чувствует себя одинокой.

Адра пробыл с ней, как ей порой казалось, дольше, чем она жила без него. Поэтому Идаан поразилась той легкости, с какой изменила ему, переспав с другим мужчиной.

Быть может, она думала, что с появлением нового мужчины удастся сбросить старую, оскверненную кожу и снова стать невинной?

Или дело лишь в том, что Семай, этот новый мужчина, симпатичен и откровенно вожделеет ее?

К тому же Идаан считала себя еще слишком молодой, чтобы отказываться от флирта и ухаживаний. Она злилась на Адру за то, что на балу он поставил Семая в неловкое положение.

И наконец, после убийства Биитры в ее душе образовалась пустота, сравнимая с голодом, который никак не утолить.

– Идаан! – властно прошептал кто-то в темноте у нее за спиной. – Выбирайся оттуда! Живее, тебя могут увидеть!

– Только если ты додумался прийти сюда с факелом, – ответила Идаан, но все же поднялась на ноги и с трудом закрыла тяжелые небесные двери из обитого бронзой дуба.

Сначала она ничего не видела, как будто стояла с закрытыми глазами. Но вот скрипнула шторка фонаря, и пламя свечи выделило из мглы коробки и ящики, что отбрасывали длинные тени на каменные стены и резные шкафы.

Даже при таком тусклом свете было видно, что Адра очень бледен. Идаан это забавляло и в то же время раздражало. Хотелось утешить его, но не меньше хотелось напомнить, что они, вообще-то, убивают ее родных, а не его.

А еще было любопытно: он уже знает, что она затащила поэта в постель? И если узнает, как к этому отнесется? Может, не придаст значения? А она? Для нее самой это важно?

– Он не пришел.

– Явится, не беспокойся, – буркнул Адра и, чуть помолчав, заговорил о другом: – Отец составил черновик письма. Предложение о нашем браке. Завтра пошлет хаю.

– Хорошо, – ответила Идаан. – Надо все устроить до того, как прекратятся эти смерти.

– Перестань…

– Адра-кя, если мы с тобой не будем об этом говорить, то что нас ждет дальше? Я ведь не могу пойти с этим к нашим друзьям или к священнику. – Идаан приняла позу вопроса и обратилась к воображаемой наперснице: – Адра хочет взять меня в жены, но для нас важно заключить брак сейчас, чтобы, когда я закончу убивать моих братьев, он мог повысить свои шансы стать новым хаем и при этом было бы не так очевидно, что мной торгуют, как на рынке. Кстати, тебе нравится мое новое платье? Настоящий шелк с Западных земель. – Идаан горько рассмеялась.

Адра не отступил назад, но как будто оказался чуть дальше от нее.

– Что происходит, Идаан-кя? Почему ты злишься на меня?

Идаан удивилась искренней боли в его голосе.

На мгновение она увидела себя глазами Адры. Резкая, язвительная, жестокая. До того как они заключили сделку с Хаосом, она могла позволить себе роскошь быть мягкой и ласковой. Злой была всегда, но не с Адрой. И сейчас он, наверное, совсем растерялся, не может понять, что с ней происходит.

Идаан приблизилась к Адре и поцеловала.

И в какой-то момент этот поцелуй был настоящим. Когда ее губы прикоснулись к мягким губам мужчины, в ее душе что-то шевельнулось, она захотела овладеть им и отдаться ему, хотела разрыдаться, завыть и обрести утешение.

Но ее тело не забыло поэта, она помнила непривычный вкус кожи другого мужчины, помнила иллюзию надежды и безопасности, которую обрела, предавая того, с кем ей было суждено разделить свою жизнь.

– Я не злюсь, милый, просто устала. Я очень устала.

– Это пройдет, Идаан-ка. Ты же знаешь, эта часть нашего плана займет лишь какое-то время…

– А потом станет лучше?

Он не ответил.

Пламя свечи еще не опустилось до следующей метки, когда появился луноликий наемный убийца. Его фигура в черном халате из хлопковой ткани двигалась так, будто была частью темноты.

Опустив фонарь на пол, он принял позу приветствия, затем протер рукавом пыльную крышку ящика и сел.

Выражение его лица было угодливым, как у торговца фруктами на летнем рынке, но от этого он казался Идаан еще противнее.

– Итак, – сказал Ошай, – вы позвали, я пришел. Возникли какие-то проблемы?

Идаан хотела начать с Маати Ваупатая, но ее разозлило притворное непонимание в глазах Ошая. Она молча вскинула подбородок и с презрением посмотрела на него как на копающегося в земле раба-садовника.

Адра переводил взгляд с нее на Ошая и обратно, совсем как ребенок, наблюдающий за ссорой родителей.

– Я хочу знать, как продвигается наш план, – едва не брызжа слюной, прошипела Идаан. – Мой отец смертельно болен, а я получаю больше новостей от Адры и дворцовых рабов, чем от тебя.

– Прошу принять мои извинения, высочайшая, – без тени иронии сказал Ошай. – Но встречаться с вами рискованно, а письменные доклады в таком деле неприемлемы. Наши общие друзья…

– Высокий Совет Гальта, – уточнила Идаан.

Ошай продолжил, как будто она ничего не говорила:

– …отправили своих агентов и гарантийные письма в шесть Домов. Контракты на поставки и перевозку железа, серебра, стали, меди и золота. Переговоры уже ведутся, и, думаю, при необходимости мы сможем затянуть их на все лето. А когда все три брата высочайшей покинут сей мир, вы уже будете состоять в браке с Адрой. И, учитывая сильные позиции его Дома, ваш брак и поддержку шести влиятельных Домов, чьи контракты будут зависеть от того, станет ли Адра новым хаем, в Ночь свечей вы уже будете спать в постели вашей матери.

– Моя мать никогда не имела своей постели. Она была всего лишь женщиной, ее дали хаю для утех, в качестве подарка.

– Это всего лишь фигура речи, высочайшая. И не забывайте: вы, в свою очередь, будете делить Адру с другими его женами.

– Я не возьму других жен, – вмешался Адра. – Это часть нашего договора.

– Ну конечно. – Ошай кивнул и фальшиво улыбнулся. – Виноват, совсем из головы вылетело.

Идаан почувствовала, что краснеет, но смогла ровным голосом задать следующий вопрос:

– А мои братья? Данат с Кайином?

– Пока они доставляют некоторые неудобства, что правда, то правда. Они скрываются. Слышал, боятся призрака вашего брата Оты. Возможно, придется подождать, пока не умрет ваш отец, – тогда они наконец вспомнят о традиции престолонаследия и выступят друг против друга. И когда это случится, я буду наготове. Но вам все это и так известно, Идаан-тя. Вы ведь не для этого меня позвали? – Круглое бледное лицо наемного убийцы как будто затвердело. – Должна быть причина более веская, чем простое желание проверить, могу ли я разглагольствовать на заданные темы.

– Маати Ваупатай, – сказала Идаан. – Дай-кво прислал своего поэта, чтобы тот провел какие-то поиски в нашей библиотеке.

– Это ни для кого не секрет, – ответил Ошай, но Идаан показалось, что в его глазах мелькнула тревога.

– А твоих хозяев разве не беспокоит, что этот новый поэт может преследовать ту же цель, что и они? И что такого в этих древних свитках? Ради чего ты так рискуешь?

– Этого я не знаю, высочайшая, – ответил наемный убийца. – Мне доверяют работу деликатного свойства, потому что я не стремлюсь узнать то, чего мне знать не следует.

– А гальты? Им не интересно, что Маати Ваупатай добрался до библиотеки Мати раньше их?

– Им это… небезынтересно.

– Это единственное, на чем ты настаивал. – Идаан шагнула к сидящему на ящике Ошаю. – Заявившись к Адре и его отцу, ты согласился нам помочь при условии, что в обмен получишь допуск в библиотеку Мати. А теперь твой трофей может достаться другому.

Логичный после всего сказанного вопрос повис в воздухе. Если гальты не получат желаемого от Адры и Идаан, если их человек не добудет в библиотеке то, за чем они охотятся, продолжат ли они содействовать осуществлению безумного и кровавого плана?

У Идаан чаще забилось сердце. В глубине души она даже надеялась, что ответом будет «нет».

– Поэтам положено изучать древние тексты, – ответил Ошай. – Было бы очень странно, если бы посланный в Мати поэт не проявил интереса к вашей прекрасной библиотеке. Совпадение по времени – это действительно любопытно, но, думаю, волноваться пока не о чем.

– Он расследует смерть Биитры. Уже спускался в шахту. Он задает вопросы.

Улыбка слетела с лица Ошая.

– О чем? – уточнил он.

Идаан выложила все, что знала, начиная с того, как выглядит поэт, и заканчивая его заинтересованностью в знакомстве с придворными, со знатными семьями, с предместьями и шахтами. Она перечислила приемы, побывать на которых он изъявил желание, и тех, кому он хотел быть представлен. И сказала, что он постоянно упоминал какого-то Итани Нойгу. И заметила, что его интерес к восхождению нового хая на престол тоже показался ей далеко не академическим. И под конец добавила, что слышала о посещении поэтом рудника Дайкани и его визите на постоялый двор, где ее брат умер от руки Ошая.

Когда она закончила, ответом было молчание.

Адра выглядел растерянным, а Ошай просто о чем-то задумался.

Наконец наемный убийца принял позу благодарности и сказал:

– Вы правильно сделали, что позвали меня. Сдается мне, этот поэт сам не знает, что именно ищет. Но то, что он занимается поисками, уже плохо.

– И что же нам делать? – с отчаянием в голосе спросил Адра.

Ошай вскинул голову, как охотничья собака, услышавшая крик птицы:

– Вам – ничего, высочайший. Вы, высочайшая, тоже не станете ничего предпринимать. Я сам обо всем позабочусь.

– Ты его убьешь, – сказала Идаан.

– Если сочту это наилучшим выходом…

Идаан приняла позу, которой хозяева указывают слугам на их ошибку.

– Я не спрашивала, убьешь ли ты его. Я сказала, что ты его убьешь.

Наемный убийца на мгновение сузил глаза, губы дрогнули в подобии улыбки, а отблеск свечи в глазах стал как будто ярче. Он прикинул что-то и изобразил позу согласия.

Идаан опустила руки.

– Что-нибудь еще, высочайшие? – спросил Ошай, продолжая смотреть на Идаан.

– Нет, это все, – сказал Адра.

– Когда я уйду, подождите пол-ладони, – попросил Ошай. – Мое появление возле башни я еще смогу объяснить. Вам и объяснять ничего не надо. А вот втроем нам показываться не стоит.

И с этими словами наемный убийца исчез в темноте.

Идаан посмотрела на небесные двери, отчаянно желая открыть их и хоть на мгновение снова увидеть небо и простирающуюся внизу долину.

– Просто удивительно, как все складывается, – сказала она. – Если бы я родилась мужчиной, меня бы сослали в эту школу. Там я бы стала поэтом или приняла клеймо. Но вместо этого меня держали здесь, и я превратилась в то, чего они так боятся. Кайин с Данатом прячутся от брата, который нарушил традиции и вернулся, чтобы убить их и занять трон хая. И вот она я, прямо перед ними. Я – Ота Мати. Только они этого не видят.

– Я люблю тебя, Идаан-кя.

Она улыбнулась, просто потому, что больше ничего не оставалось. Адра слышал, что она сказала, но ничего не понял. С таким же успехом она могла говорить с собакой.

Идаан взяла Адру за руку так, что их пальцы сплелись в замок:

– Я тоже тебя люблю, Адра-кя. И буду счастлива, когда мы со всем этим покончим и престол достанется нам. Ты будешь хаем Мати, а я твоей женой, и мы будем править городом вдвоем. Все как мы задумали… Уже прошла половина ладони. Нам пора, идем.

В одном из ночных садов они расстались. Адра направился на восток, к домам, которые занимало его семейство, а Идаан на юг, к своим покоям, но миновала их и пошла дальше на запад по обсаженной деревьями дорожке, которая вела к жилищу поэта.

Про себя Идаан решила: если ставни закрыты и горит только ночная свеча, она входить не станет.

Но фонари светили ярко, и ставни были открыты.

Идаан тихо шагала вдоль стен и заглядывала в окна, пока не услышала разговор. Один голос принадлежал Семаю – спокойный, но убеждающий. Его собеседник говорил громко и, похоже, считал себя очень важной персоной. Идаан почти сразу узнала его – Баараф, библиотекарь.

Идаан присмотрела дерево с низкими ветвями, уселась под ним и стала ждать, мысленно приказывая Баарафу поскорее уйти.

Прежде чем на крыльце появились два мужских силуэта, луна уже успела преодолеть по ночному небу половину своего пути.

Баараф пьяно покачивался, а Семай, хоть смеялся так же громко и пел так же нестройно, на ногах стоял уверенно.

Идаан из своего укрытия наблюдала, как Баараф неуклюже изобразил позу прощания и нетвердой походкой пошел от дома поэта по обсаженной деревьями дорожке.

Семай проводил его взглядом и, покачав головой, повернулся к двери.

Идаан встала и вышла из тени. Она увидела, что Семай успел ее заметить, и остановилась.

У него в доме может быть еще один гость. Если Семай махнет ей, чтобы уходила, и она вернется в свои покои и ляжет в свою постель… При этой мысли ее затопило черным ужасом, она тонула в этом мраке, но тут поэт подошел, взял ее за руку и повел в свое освещенное жилище.

Размягченный Камень сидел за игральным столом, подперев массивную голову ладонью, которая была в два раза шире ладони Идаан, и мрачно смотрел на доску с черными и белыми каменными фишками. Идаан сразу поняла, что позиция белых проигрышная и сделать уже ничего нельзя.

Андат медленно поднял на нее глаза и, удовлетворив свое любопытство, вернулся к игре с предрешенным финалом.

В комнате пахло горячим вином с пряностями.

Семай закрыл за ней дверь и сразу принялся затворять ставни.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – сказал он.

– Мне уйти?

У поэта было множество вариантов ответа, он мог самым изящным образом согласиться с ее предложением, а мог и грубо сказать «нет». Но он лишь обернулся, посмотрел на нее с еле заметной улыбкой и снова занялся ставнями.

Идаан села на низкую кушетку и постаралась взять себя в руки. Она сама не понимала, почему сюда пришла, но это было очень похоже на то, что побуждало ее усаживаться в небесных дверях и болтать ногами над бездной. А еще она знала, что это ее выбор, что она этого хочет.

– Завтра Даая Ваунеги встречается с хаем. Будет просить согласия на наш брак с Адрой.

Семай остановился, вздохнул и повернулся к Идаан. В его глазах она увидела тоску, но не печаль. Подумалось, что поэт похож на старика, которого забавляет этот мир и роль, отведенная судьбой. Во взгляде поэта отражались сила и смирение.

– Я понимаю, – сказал он.

– Правда?

– Нет.

– Он из хорошего Дома. Родословная…

– И он богат и после смерти отца наверняка станет распорядителем Дома. К тому же он неплохой человек, по-своему. Тут дело не в том, что я не могу понять, почему он решил взять тебя в жены или почему ты решила выйти за него. Но, учитывая сложившиеся обстоятельства, возникают вопросы.

– Я его люблю, – сказала Идаан. – Мы уже давно это планировали… Мы близки уже два года.

Семай присел возле жаровни и посмотрел на Идаан терпеливо, как на еще не сложившуюся у него в голове картинку-головоломку. Угли в жаровне уже выгорели до мягкого белого пепла.

– И ты пришла удостовериться, что я никогда и никому не расскажу о случившемся в ту ночь. Пришла сказать, что это никогда не повторится.

Головокружение вернулось, ее ноги снова висели над бездной.

– Нет, – сказала Идаан.

– Ты пришла, чтобы провести ночь со мной?

– Да, если ты примешь меня.

Поэт посмотрел на свои руки и сцепил пальцы. Запел сверчок, потом другой. Воздух словно стал разреженным.

– Идаан-кя, я думаю, для нас будет лучше, если…

– Тогда дай мне кушетку с одеялом. Позволь переночевать у тебя как друг. Мы ведь можем остаться друзьями? Только не вынуждай возвращаться к себе. Я не хочу видеть людей и не вынесу, если останусь одна. А здесь… здесь мне хорошо.

Идаан изобразила мольбу.

Семай встал. Ей показалось – нет, она была уверена, что сейчас он откажет. Где-то в душе даже надеялась на это.

Стоит только наклониться вперед – а это так же просто, как встать со стула, – и в ушах засвистит ветер…

Но Семай принял позу, означавшую, что он согласен.

Идаан сглотнула, и дышать стало легче.

– Я сейчас вернусь. Ставни… Мы ведь не хотим, чтобы случайный прохожий увидел тебя в моем доме.

– Спасибо, Семай-кя.

Поэт наклонился к ней и поцеловал в губы. Поцелуй не был страстным, но не был и целомудренным. Семай снова вздохнул и ушел в глубину жилища.

Идаан сидела неподвижно и слушала глухое постукивание деревянных ставен. Посмотрела на свои дрожащие руки как на нечто не принадлежащее ей. Как на струи водопада или на очень редкую птицу.

Андат чуть шевельнулся и перевел взгляд с игральной доски на Идаан.

Она, сама не зная зачем, изогнула брови, дозволяя этому существу заговорить с ней.

Его голос напоминал рокот далекого камнепада.

– Передо мной прошли целые поколения, девочка. Я видел, как юноши взрослеют и умирают от старости. Не знаю, что ты задумала, но знаю одно: это закончится хаосом. Для тебя и для него.

И Размягченный Камень умолк. Он сидел неподвижно, как лишенная всякой жизни статуя, без сердца и потребности дышать.

Идаан, сверкая глазами, смотрела на бесстрастное лицо андата, а потом приняла позу вызова.

– Это угроза?

Андат лишь коротко качнул головой – направо и налево – и снова замер. Словно не двигался еще с тех времен, когда мир был совсем молод.

А когда он заговорил, Идаан чуть не вздрогнула от его голоса.

И это было одно-единственное слово:

– Благословение.

– Как он выглядел? – спросил Маати.

Пиюн Си нахмурился и посмотрел в окно. Он чувствовал, что сделал что-то не то, хотя не мог понять, что именно, и это отбивало охоту продолжать разговор с поэтом.

Маати потягивал чай из белой каменной пиалы и ждал, что скажет Пиюн.

– Обычный посыльный, – наконец сказал тот. – Одежда приличная. На полголовы выше вас. На вид симпатичный, лицо удлиненное, как у северянина.

– Да уж, такое описание точно мне поможет, – проворчал Маати, не сумев совладать с раздражением.

Пиюн принял формальную позу извинения, которая скорее говорила о том, что он не чувствует за собой никакой вины.

– У него было два глаза, две ноги и один нос, Маати-тя. Я-то думал, вы с ним знакомы. Разве вам не лучше знать, как он выглядит?

– Если это он.

– Мне показалось, что он не обрадовался, узнав, что вы о нем расспрашиваете. Как услышал о вас, сразу придумал оправдание и сбежал. И мне никто не говорил, что при нем не следует называть ваше имя.

– А кто-то просил ему обо мне рассказывать?

– Нет, но…

Маати только рукой махнул и продолжил:

– Дом Сиянти? Вы уверены?

– Конечно уверен.

– И как мне найти, где они разместились?

– У Дома Сиянти в Мати нет своего квартала, они ведь не торгуют с северными городами. А этот ваш посыльный мог остановиться на каком-нибудь постоялом дворе. Ну и местные торговые Дома, бывает, сдают посыльным комнаты.

– Выходит, кроме того, что он в городе, вы не можете ничего сообщить, – сказал Маати.

На этот раз поза извинения первого помощника Господина вестей выглядела более искренней.

Маати от досады скрипнул зубами, но заставил себя принять позу благодарности и на этом закончил беседу.

Пиюн Си вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь.

Итак, Ота в городе. Вернулся в Мати под тем же именем, что использовал в Сарайкете. А это означает…

Маати надавил подушечками пальцев на глаза.

Ничего конкретного это не означает. Тот факт, что в момент убийства Биитры Ота находился в городе, подталкивает к мысли, что он и убил брата. Но это всего лишь предположение, требующее доказательств. Правда, очень сомнительно, что дай-кво или хай согласятся с точкой зрения Маати. Для них само присутствие Оты в городе и есть прямое доказательство того, что Биитру убил он. И делать из этого секрет не имеет смысла.

Маати был уверен в том, что Пиюн Си уже разносит по всем дворцам слух о присланном даем-кво поэте и загадочном посыльном.

Оставалось одно – самому найти Оту, причем сделать это надо было как можно быстрее.

Маати расправил складки своей коричневой мантии и направился в сады, а уже оттуда вышел на дорогу, которая должна была привести его в центр города.

Начать решил с ближайших к кузням чайных. Именно в таких местах предпочитали собираться посыльные, чтобы выпить вина и обменяться слухами. Там он мог найти того, кто что-то слышал о Доме Сиянти и его торговых партнерах. Неплохо было бы узнать, работает ли вообще на Дом Сиянти посыльный по имени Итани Нойгу. Это хоть на один шаг, но приблизило бы Маати к цели. Других вариантов начала поисков у него не было.

На улицах было многолюдно. Дети играли с веревкой и палками, нищие просили милостыню, туда-сюда бегали с поручениями рабы. Маати то и дело приходилось огибать бочки водоносов и печи огнедержцев и уступать дорогу фермерским телегам, груженным первым урожаем зелени, или табунчикам овец и свиней, которых гнали к мяснику.

Вокруг не умолкали громкие голоса, люди обменивались приветствиями, перекрикивались, распевали песни; пахло дымом кузниц, жареным мясом и навозом.

Город был похож на муравейник, и у Маати, пока он выбирал дорогу, мысли путались и перескакивали с темы на тему.

Ота прибыл в зимние города. Он убивает своих братьев? Решил стать хаем Мати?

Если так, хватит ли у Маати сил его остановить?

Поэт сказал себе, что хватит.

Маати настолько увлекся своими мыслями, а вокруг царила такая неразбериха, что он долго не замечал слежки. И только когда оказался в переулке, вернее, в проеме между длинными домами, где стены едва не касались его плеч, зато не было людей, он понял, что за ним кто-то идет.

Шум улицы стих, единственным источником света здесь была узкая полоска неба между крышами. Под ногами Маати пробежала крыса и юркнула в накрытый железной решеткой водосток.

Пройдя еще немного, Маати оказался возле перекрестка. Остановился, посмотрел назад. Дорогу перегораживал темный силуэт. Широкоплечий человек в плаще с поднятым капюшоном.

Маати пытался решить, как действовать дальше. Человек не двигался. У Маати от напряжения занемела шея.

Он свернул в ближайший проулок и ускорил шаг. Человек в темном плаще достиг перекрестка и свернул следом за Маати. И тогда поэт побежал.

Этот проулок выходил на другую улицу, не такую многолюдную, как предыдущая. Воздух здесь из-за дыма кузниц был едким и туманным. К кузницам Маати и побежал, ведь там всегда есть люди – не только мастера по металлу и торговцы, но и огнедержцы и стражники.

На пересечении улицы и широкой дороги Маати оглянулся. На улице ни души. Он двинулся дальше уже не бегом, потом остановился и внимательно оглядел крыши и дверные проемы. Никого. Его преследователь, если это не был обычный горожанин, исчез.

Маати постоял немного, пока не восстановилось дыхание, а потом позволил себе рассмеяться. Никто за ним не следил. Вот так легко человек может стать жертвой собственных страхов.

Отдышавшись, Маати направился в квартал кузнецов.

Улицы здесь были широкие, в лавках на первых этажах жилых домов торговали не только украшениями из металла, но и инструментами. Кузницы и дома мастеров легко было узнать по зеленоватой от патины медной кровле, столбам дыма, громким голосам и ударам молота по наковальне.

Повсюду шла бойкая торговля: продавцы молотов и клещей, поставщики руды, восковых брусьев и гашеной извести напористо предлагали свой товар всем проходящим мимо их прилавков. Они размахивали руками, старались перекричать друг друга и даже без особой на то нужды изображали возмущение и ярость.

Маати выбрал чайную в самом центре квартала, где собирались компании и торговцев, и кузнецов. Там он как бы между делом поспрашивал о Доме Сиянти: где можно найти их посыльных и вообще, что о них говорят.

Коричневая мантия поэта вызывала у посетителей чайной уважение, как ему казалось незаслуженное, но в то же время не располагала к общению по душам. И только спустя три ладони Маати наконец сумел добыть полезную информацию. Распорядитель союза независимых серебродельцев получил весточку из Дома Сиянти. Посыльный сказал ему, что подписанные контракты могут быть доставлены в Дом Нан, но только после того, как их зашьют и опечатают. Маати поблагодарил этого человека, присовокупив к словам признательности две полоски серебра, направился к выходу из чайной и запоздало спохватился, что не узнал, как добраться до Дома Нан.

Пожилой мужчина в красных с желтым одеждах и с круглым и бледным, как луна, лицом услышал, о чем расспрашивал поэт, и вызвался его проводить.

– Вы Маати Ваупатай, я знаю кое-что о вас, – сказал луноликий по дороге.

– Надеюсь, ничего предосудительного, – ответил Маати.

– Обычные слухи. Не зря говорят, что топливо Мати – не золото и серебро, а скорее вино да слухи. Меня зовут Ошай. Рад возможности познакомиться с поэтом.

Они свернули на юг – дым и гвалт квартала кузнецов остались позади, – и когда оказались на узкой и тихой улице, Маати оглянулся назад, приготовившись снова увидеть человека в темном плаще. И снова никого.

– Говорят, вы приехали, чтобы познакомиться с нашей библиотекой, – сказал Ошай.

– Все так. Дай-кво пожелал, чтобы я провел для него кое-какие исследования.

– Понятно. Жаль только, что ваш визит пришелся на такое неспокойное время. Престолонаследие всегда и для всех проходит непросто.

– Меня это не касается, – сказал Маати. – Придворная политика и хранящиеся в библиотеке свитки – вещи малосовместимые.

– Я слышал, у хая сохранились книги Империи, написанные еще до Войны.

– Верно. Некоторые даже древнее, чем копии в собрании дая-кво. Но в остальном библиотеки дая-кво, конечно, богаче собрания хая Мати.

– И все же дай-кво мудр, что этим не ограничивается. Никогда не знаешь, какие находки ждут впереди, – сказал Ошай. – А в нашей библиотеке он рассчитывает найти что-то конкретное?

– Это сложно объяснить, – ответил Маати. – Только не обижайтесь, просто…

Ошай с понимающей улыбкой махнул рукой, как будто и не думал обижаться, но было в его облике что-то странное – усталость или даже пустота в глазах.

– Уверен, поэты знают много такого, что недоступно моему пониманию, – произнес он и тут же уверенно предложил: – Вот сюда, так можно срезать путь.

Ошай взял Маати за локоть и увлек в узкую улочку. Дома здесь были беднее, чем те, что возле дворцов и даже в квартале кузниц. Ставни потрескались от непогоды, а двери на уровне земли и зимние на вторых этажах висели не на металлических петлях, а на дешевых кожаных. Улица была безлюдной, почти все ставни закрыты. Ошай, хоть и ускорил шаг, держался уверенно, поэтому и Маати решил, что беспокоиться не о чем.

– Сам-то я не бывал в нашей библиотеке, – проговорил Ошай, – но слышал о ней множество впечатляющих историй. Эти книги и свитки – в них же заключена вся мощь людских умов. Нет, обычному человеку трудно такое постичь.

– Пожалуй, – согласился Маати, стараясь не отставать от проводника. – Простите, Ошай-тя, а далеко ли еще до Дома Нан?

– Уже близко, – ответил Ошай. – Свернем в следующий поворот, и считайте, что пришли.

Но когда они повернули, Маати увидел не здания торгового Дома, а мощенный каменными плитами дворик с пересохшим углублением для сбора воды в центре. Во двор выходило лишь несколько окон, и все они были закрыты.

Маати шагнул вперед и недоуменно огляделся.

– Это разве… – начал он, и тут Ошай ударил его в живот.

Не ожидавший нападения Маати отступил. Он еще успел удивиться, что старик оказался таким сильным, а потом увидел в руке у него нож, и лезвие было в крови.

Маати попятился и неловко наступил на полу мантии. Лицо Ошая исказилось то ли в приступе ненависти, то ли в предвкушении удовольствия, он изготовился прыгнуть на свою жертву… но споткнулся и упал. Падая, вытянул руки перед собой, и когда коснулся каменных плит, те чавкнули, как грязь, и намертво сковали кисти.

Маати и его несостоявшийся убийца не сводили глаз с каменной плиты. Время как будто остановилось. А потом Ошай стал вырываться. Он отчаянно дергал плечами, но все безуспешно. Старик бормотал проклятья, и поэт отчетливо слышал в его голосе нарастающий страх.

Боль в животе постепенно отступила, появилось ощущение приятного тепла. Поэт попытался встать, но на это потребовалось столько усилий, что он не замечал двух мужчин в темных одеждах, пока они не оказались прямо напротив него.

Высокий и широкоплечий откинул капюшон, и Маати увидел бесстрастное лицо андата.

Второй, пониже ростом и не такой внушительный, опустился рядом с Маати на колени и заговорил взволнованным голосом Семая:

– Маати-кво! Вы ранены!

– Осторожно! – предостерег молодого поэта Маати. – У него нож.

Семай посмотрел на наемного убийцу, который все еще пытался вырваться из каменной ловушки, и покачал головой.

Он был очень молод, но Маати показалось, что он видит знакомые черты, которые раньше не замечал. Умный, уверенный в себе… Маати вдруг почувствовал какую-то иррациональную зависть к этому юноше, а потом заметил у себя на руках кровь. Опустил глаза и обнаружил, что по мантии расползается темное пятно. Так много крови…

– Вы можете идти? – спросил Семай, и по тону Маати понял, что поэт задает этот вопрос не в первый раз.

Он кивнул:

– Да, только помогите встать.

Молодой поэт подхватил его под руку, андат – под другую. Маати осторожно поставили на ноги. Тепло в животе превратилось в очаг острой боли. Он постарался ее не замечать. Сделал два шага, потом еще один. Мир начал сужаться, и Маати обнаружил, что снова лежит на земле, а над ним склонился молодой поэт.

– Я пойду за помощью, – сказал Семай. – А вы не двигайтесь. Даже не пытайтесь. И не вздумайте умереть в мое отсутствие.

Маати хотел сделать жест согласия, но Семай уже быстро шел по улице, колотил в каждую дверь и кричал во все горло, призывая на помощь. Тогда Маати, повернув голову, посмотрел на наемного убийцу, который все еще дергался, пытаясь освободиться, и позволил себе улыбнуться.

Промелькнула какая-то смутная мысль. Маати встряхнулся, но так и не смог ее уловить. Понял только, что мысль очень важная, она как-то связана с Отой и с тем, как воображение рисовало их возможную встречу.

Неподвижный словно статуя андат сидел рядом и отстраненно наблюдал за распростертым на каменных плитах поэтом.

Маати даже не думал, что собирается с ним заговорить, пока не услышал свой собственный голос:

– Это не Ота.

Андат чуть повернулся, посмотрел на угодившего в каменную ловушку пленника, потом снова на поэта.

– Да, – сказал он. – Слишком старый.

– Да нет же, – с усилием выговорил Маати. – Я не о том. Ота бы так не поступил. Со мной – нет. Сначала бы поговорил. Это не он подослал.

Андат нахмурился и покачал массивной головой:

– Не понимаю.

– Если я умру, – слабеющим голосом сказал Маати, – передай Семаю: это сделал не Ота-кво. Кто-то другой.

5

Зал торжественных приемов походил на храм или театр: вместо сцены или амвона – помост, наклонный пол и ряды подушек и низких табуретов. Первые ряды занимали представители знатных семей Мати, за ними сидели послы торговых Домов и уважаемые горожане, а дальше стояли десятки слуг и рабов.

В воздухе густо пахло благовониями и человеческими телами.

Идаан окинула толпу взглядом, хотя и знала, что должна сидеть на коленях с опущенными глазами. На помосте рядом с ней, тоже на коленях, но с поднятой головой, сидел Адра, в темно-красных с золотым шитьем одеждах, волосы были убраны назад и, по обычаю Империи, переплетены лентами из золота и железа.

Он был красив как никогда. Ее возлюбленный. Ее муж. Идаан смотрела на него как на тонкой работы чеканку или искусно выполненный рисунок. Как на некое подобие Адры.

На скамье рядом с Адрой сидел его отец в одеяниях, вышитых драгоценными камнями.

Даая Ваунеги излучал гордость, но по тому, как он держался, Идаан видела, что ему тревожно. Для всех собравшихся в этом зале Даая был главой знатного семейства, который женит сына на дочери хая, а это оправдывает любое волнение. И только Идаан, глядя на него, видела человека, предавшего Мати. Этот негодяй сидел перед человеком, чьих сыновей он замыслил умертвить, и делал вид, будто его ручной убийца не пойман и не сидит под стражей в клетке, а тот, с кем он должен был расправиться, цел и невредим.

Идаан было противно смотреть на Дааю, изо всех сил скрывающего страх, и она с трудом подавила злорадную усмешку.

Заговорил отец. Голос у него был хриплым и как будто булькающим, а руки тряслись так сильно, что он не стал принимать формальные позы.

– Я получил петицию от Дома Ваунеги. Они предлагают, чтобы сын их плоти Адра и дочь моей крови Идаан соединились в брачном союзе.

Старый хай подождал, пока специально нанятые шептальники не повторят его слова. Их голоса прошелестели по залу легким ветерком. Пока это продолжалось, Идаан сидела с закрытыми глазами и размежила веки, лишь снова услышав голос отца.

– Это предложение меня обрадовало, и теперь я сообщаю о нем городу. Если существует причина, по которой петиция должна быть отвергнута, я желаю услышать о ней здесь и сейчас.

Шептальники и эти слова разнесли по залу.

Кто-то совсем рядом с помостом кашлянул, как будто приготовился заговорить. Идаан подняла глаза и увидела сидящих на подушках в первом ряду Семая и его андата. Оба любезно улыбались, и Семай, пристально глядя на Идаан, сложил ладони в жест предложения. Но это был не тот жест, который он мог бы использовать, предлагая ей чашу вина или желая узнать, не хочет ли она, чтобы он в холодный вечер укрыл ее ноги пледом.

Сейчас молодой поэт вложил в этот жест более глубокий смысл. Он как бы спрашивал: хочешь, чтобы я все это прекратил? Но Идаан не могла ему ответить. Никто не смотрел на Семая, зато с дочери хая не сводила глаз половина зала. И она, как и подобает достойной девушке, потупила взгляд, но успела заметить, что поэт сразу опустил руки.

– Очень хорошо, – сказал отец. – Адра Ваунеги, подойди ко мне.

Идаан не подняла глаз, когда Адра вставал, медленным отрепетированным шагом подходил к трону хая, снова опускался на колени и, склонив голову, изображал руками жест благодарности и подчинения.

Старый хай, хоть кожа у него была мертвенно-серая, а щеки запали, держался прямо, и слабость никак не отразилась на плавности его движений.

Он положил руку на голову Адры.

– Высочайший, я стою перед тобой как младший перед старшим. – Адра произносил ритуальные фразы громко и четко, и, хотя он стоял спиной к залу, шептальникам можно было их и не повторять. – Я стою перед тобой и прошу о соизволении взять Идаан, дитя твоей крови, в жены. Если тебе неугоден этот брак, прошу, скажи об этом и прими мои извинения.

– Угоден, – ответил отец Идаан.

– И ты даешь свое согласие, высочайший?

Идаан ждала отцовских слов согласия и завершения ритуала, но хай все не отвечал. Молчание затянулось, это было ужасно. У Идаан чаще заколотилось сердце, страх проникал в самую душу.

Что-то произошло. Ошай сломался и обо всем рассказал. Идаан подняла глаза, ожидая увидеть приближающихся к помосту стражников. Но вместо этого увидела, что отец наклонился к Адре – так близко, что они едва не соприкасались лбами. По впалым щекам хая катились слезы. Сдержанность, достоинство – все исчезло. Сам хай исчез. Остался только смертельно больной старик в излишне ярких для его состояния одеждах.

– Ты сделаешь ее счастливой? – спросил он и добавил: – Пусть хоть одно мое дитя будет счастливо.

Адра беззвучно открыл и закрыл рот, как рыба, выловленная из реки.

Идаан закрыла глаза, но уши заткнуть не могла.

– Я… Да, высочайший… Обещаю.

Идаан почувствовала, как к глазам подступили предательские слезы, и до крови закусила губу.

– Да будет известно всем, – сказал ее отец, – я признаю этот брак законным. Пусть кровь хая Мати снова войдет в Дом Вауенги. И пусть каждый, кто почитает Хайем, почитает и этот союз и присоединится к нашему празднеству. Церемония начнется с приходом лета и продлится тридцать четыре дня.

Шептальники начали передавать слова хая, но их тихие голоса почти сразу были заглушены ликующими криками и аплодисментами.

Идаан подняла голову и улыбнулась так, чтобы у всех создалось впечатление, будто темные потеки на ее щеках появились от радости.

Все сидевшие в зале, как мужчины, так и женщины, встали со своих мест. Идаан повернулась к ним и приняла позу благодарности, потом так же поблагодарила Адру и его отца и наконец своего.

Старый хай все еще плакал. Идаан прекрасно понимала, что это проявление слабости еще много дней будут пережевывать и обсасывать придворные сплетники. Но отец улыбнулся ей так искренне и с такой надеждой в глазах, что она в тот момент могла чувствовать только любовь к нему и привкус пепла во рту.

– Благодарю, высочайший, – сказала Идаан.

Отец склонил голову, словно в знак уважения.

Первым сошел с помоста хай Мати. Слуги помогли ему сесть в паланкин, другие подняли паланкин и вынесли из зала.

Затем удалилась Идаан.

А уже после нее должны были покинуть зал все остальные, согласно положению семей и старшинству внутри этих семей. Идаан, сознавая, что всего лишь через полторы ладони зал торжеств опустеет, быстрым шагом прошла по беломраморным коридорам в комнату для отдыха.

Слуг сразу отослала, заперла дверь и дала волю слезам – рыдала, пока в душе не поселилась пустота. Потом умыла лицо холодной водой из глубокой каменной чаши, аккуратно разложила перед зеркалом краску для век, румяна, белила и губную помаду и спокойно, методично превратила свое лицо в маску.

Да, конечно, пойдут разговоры. Отец проявил слабость, повел себя как обычный человек, что недостойно хая, – Идаан уже ненавидела всех, кто найдет в этом повод для шуточек, – но придворным сплетникам и без этого было что обсудить. Например, громкий голос Адры и его гордую осанку. Даже то, что он слегка растерялся, когда был нарушен ритуал, пойдет только на пользу его репутации.

Впрочем, это все мелочи. Главное то, что для всех, кто присутствовал на церемонии, стало ясно: дочерью хая ей оставаться недолго, а сестра хая ниже по статусу, чем дочь. Для них Дом Ваунеги приобретает товар, который очень скоро потеряет в цене. Люди станут говорить друг другу, что это не иначе как брак по любви, и притворяться, будто чуть ли не до слез растроганы.

Идаан подумала, что, наверное, было бы честнее просто сжечь город дотла со всеми его обитателями, включая и ее саму. Так раскаленное железо очищает и заживляет рану, в которую попала грязь. Картинка возникла в голове и сразу исчезла, но принесла облегчение.

В дверь постучали. Идаан расправила одежды и открыла. На пороге стоял Адра, за ним – его слуги. И он все еще был в ритуальных одеждах.

– Идаан-кя, – сказал он, – я надеялся, что ты придешь на чаепитие с моим отцом.

– Я приготовила дары для твоего достопочтенного родителя. – Идаан указала на огромную, размером с борова, коробку, упакованную в цветную бумагу и яркие ткани, которая уже была привязана к длинному шесту. – Только поднять не в силах. Может, твои слуги мне пособят?

Двое слуг вышли вперед и, взявшись за шест, подняли дары Идаан на плечи.

Адра принял позу приказа, Идаан в ответ – позу повиновения и последовала за ним из комнаты для отдыха.

Они шли по садам бок о бок, но не касаясь друг друга. Идаан чувствовала взгляды людей, мимо которых они проходили, и старательно сохраняла скромное и даже застенчивое выражение лица. К тому времени, когда они добрались до дворца Ваунеги, у нее даже щеки онемели от усилий.

Далее они в сопровождении свиты прошли по коридору со стенами из инкрустированного жемчугом розового дерева и оказались в летнем саду, где под карликовым кленом сидел в кресле Даая Ваунеги и мелкими глотками пил чай из каменной пиалы. Кожа у него будто задубела от ветра, но лицо было добрым. Эта картина напоминала гравюру на дереве времен Империи – почтенный старец предается созерцанию.

Коробку с дарами поставили на стол перед отцом Адры, словно обед.

Даая опустил пиалу и принял позу, приказывающую слугам удалиться.

– Сад закройте, никто не должен войти, – сказал он. – Нам с детьми многое надо обсудить.

Как только свита и слуги удалились, лицо старика сразу осунулось и он откинулся на спинку кресла, как человек, измученный лихорадкой.

Идаан, не обращая внимания ни на отца, ни на сына, налила себе чая. Чай перестоял и горчил.

– Как я понимаю, от них ничего не слышно, Даая-тя?

– От гальтов? – переспросил старик. – Мои посланцы вернулись с пустыми руками. А когда я решил нанести визит их послу, меня отказались принять. Что-то пошло не так. Риск слишком велик. Теперь они не будут нас поддерживать.

– Они сами так сказали? – уточнила Идаан.

Даая жестом попросил ее пояснить мысль.

Идаан наклонилась к нему и, хоть и смогла не зарычать от злости, все же почувствовала, как кривятся губы.

– Они сами сказали, что не будут нас поддерживать, или вы просто этого боитесь?

– Ошай, – сказал Даая. – Он обо всем знает. Он с самого начала был моим посредником. Если не выдержит, если расскажет…

– Тогда его убьют, – закончила за старика Идаан. – То, что он тяжело ранил поэта, уже ничем хорошим для него не закончится. Но если узнают, что он убил сына хая, не будучи при этом его братом… Ошай прекрасно понимает, чем ему это грозит. Его единственная надежда – на помощь со стороны. А если заговорит, смерть его будет ужасна.

– Мы должны его освободить, – сказал Адра. – Мы должны вытащить его из тюрьмы. Надо показать гальтам, что мы способны защитить их людей.

– Так и сделаем. – Идаан допила горький чай. – Мы втроем. И я знаю, как мы это сделаем.

Адра с отцом смотрели на нее так, словно она выплюнула на стол ядовитую змею.

Идаан изобразила позу вопроса.

– Или будем ждать, пока гальты сами что-нибудь не предпримут? Они уже начали от нас дистанцироваться. Или предлагаете довериться кому-нибудь из вашего Дома? Или наймем для такого дела стражников? Притом что чем меньше людей посвящены в наш тайный план, тем для нас безопаснее?

– Но… – хотел было возразить Адра.

– Дрогнем – проиграем, – сказала Идаан. – Я знаю, как добраться до клеток. Сейчас Ошая держат под землей; если переведут в башню, вызволить его оттуда будет гораздо сложнее. Я намеренно попросила о встрече в таком месте, где есть приватный выход. Из этого сада есть второй выход?

Адра принял позу понимания, но лицо при этом стало бледным, как сырое тесто.

– Я думал, ты сначала захочешь посоветоваться, – сказал он.

– Тут не о чем советоваться.

Идаан вскрыла коробку на столе и начала вытаскивать свои дары: три черных плаща с глубокими капюшонами, три меча в черных кожаных ножнах, два охотничьих лука с ослабленной тетивой и чернеными стрелами, два факела, горшок с дегтем и мешок, куда все это можно сложить. На дне коробки, под всеми этими вещами, лежало настенное серебряное панно, на котором были изображены выполненные из мрамора и кровавика символы хаоса и порядка.

Идаан раздала мужчинам плащи и мечи.

– Слуги будут знать только об этом панно, – сказала она. – Остальное отдадим Ошаю, когда его освободим, он сумеет от всего этого избавиться. Деготь подожжем ближе к клеткам, пустим дым и распугаем стражников. Луки и стрелы – для тех, кто не побежит.

– Идаан-кя, это безумие, – сказал Адра. – Нам нельзя…

Неожиданно для себя она дала ему звонкую пощечину. Адра прижал ладонь к щеке, его глаза заблестели.

Значит, разозлился, подумала Идаан, а это хорошо для дела.

– Сделаем все прямо сейчас, и слуги на любом суде поклянутся, что мы не можем быть к этому причастны. Управимся быстро – выживем. Будем колебаться и причитать, как старухи, – погибнем. Выбирайте.

Даая Ваунеги молча взял плащ и надел. Адра посмотрел на отца, потом на Идаан и дрожащими руками тоже стал надевать плащ.

– Тебе бы мужчиной родиться, – сказал, обращаясь к Идаан, ее будущий отец.

И в его голосе слышалось презрение.

Весной тоннели под дворцами почти не использовались. За долгие зимние месяцы, проведенные в этих подземных лабиринтах, даже рабы истосковались по дневному свету.

Идаан прекрасно там ориентировалась, еще девчонкой она зимой часто убегала от сопровождавших ее женщин, чтобы поиграть на замерзшей реке или на заметенных снегом улицах, и уже давно научилась незамеченной передвигаться по всем этим ходам.

В какой-то момент заговорщики миновали нишу, где она однажды целовалась с Дзянатом Сая. В ту пору они, совсем юные, не относились к поцелуям серьезно, просто делали что хотели.

Дальше Идаан повела по узкому проходу для слуг, который обнаружила, воруя из кухонь открытые пироги с яблоками.

Благодаря этим воспоминаниям каждая тень казалась Идаан старым другом из лучших времен, когда все ее выходки были вполне невинными.

Так они переходили из тоннеля в тоннель, незаметно пересекали просторные сводчатые пещеры и гуськом, пригнувшись, пробирались по узким коридорам. Учитывая пласты земли над головой, все это было похоже на прогулку по какой-нибудь шахте.

О том, что обитаемая часть подземелья уже близко, они догадались по вони человеческих испражнений, едкому дыму и свету факела, что мерцал в конце очередного коридора. Потолок и стены здесь были укреплены толстыми деревянными брусьями. Идаан остановилась.

Эта боковая галерея определенно редко использовалась, но Идаан решила, что она подойдет для осуществления ее плана.

– Что теперь? – спросил Адра. – Поджигаем деготь? Имитируем пожар?

Идаан достала из мешка горшок с дегтем и взвесила его на руке.

– Мы ничего тут не имитируем, Адра-кя.

И с этими словами бросила горшок к основанию массивной деревянной опоры, а потом туда же отправила свой горящий факел. Деготь зашипел, заплевался, но огонь разгорелся почти сразу.

Идаан сняла с плеча лук и, укрыв его в складках плаща, сказала:

– Будьте наготове.

И замерла, глядя на пламя. Если ждать слишком долго, оно может стать неодолимой преградой. Если поспешить, стражники справятся с ним.

На Идаан снизошло спокойствие, она даже улыбнулась.

Наконец поняла: вот он, нужный момент. Закричала, поднимая тревогу, и двинулась в темноту, по направлению к клеткам с узниками. Адра и Даая не отставали.

Всего два вздоха, и они оказались там, куда Идаан и надеялась попасть.

В широкую, освещенную факелами галерею уже заползал дым. В длинных стенах здесь были выдолблены ниши, и там стояли клетки, в которых узники ожидали хайского приговора за свои преступления.

К заговорщикам сразу подбежали двое стражников в панцирях из кожи и бронзы, с вытаращенными от страха глазами.

– В галерее пожар! – пронзительно закричал Даая. – Несите воду! Стража!

Все узники подскочили к передней стене своей клетки и, вцепившись в прутья, тоже завопили, боясь сгореть заживо. Из-за их криков суматоха в подземных застенках только усилилась.

Идаан притворно закашлялась, а сама огляделась по сторонам, оценивая обстановку. Из дальнего конца галереи к ним медленно приближались еще два стражника. Первые двое разделились: один побежал в сторону разгорающегося огня, второй – в хорошо освещенный тоннель, видимо за подмогой.

Наконец в одной из клеток, которые тянулись по левой стене, Идаан увидела приспешника гальтов. В его глазах отражался ужас.

Вторая пара стражников подошла совсем близко, и Адра запаниковал – выдернул меч из ножен и с диким воем, совсем как мальчишка, играющий в войну, бросился на противника.

Идаан выругалась под нос, но Даая среагировал быстрее ее – выхватил из-под полы лук и пустил стрелу в живот стражнику, в то время как Идаан целилась в грудь и промахнулась.

Адре повезло – он с одного удара снес нижнюю челюсть второму стражнику.

Идан метнулась к клеткам, вернее, к Ошаю. Луноликий убийца сперва изумился, разглядев ее лицо в тени глубокого капюшона, а потом прикрыл глаза и сплюнул под ноги.

Адра и Даая встали по бокам Идаан.

– Молчите, – сказал Ошай. – Ни слова. Даже ни звука. Здесь любой вас продаст, лишь бы выбраться на свободу. А покупатели всегда найдутся. Поняли меня?

Идаан кивнула и указала на массивный замок на дверях клетки.

Ошай покачал головой:

– Все ключи у Мастера мечей, без них клетки не открыть. Если вы хотели забрать меня отсюда, то плохо подготовились.

Адра шепотом выругался, но Ошай смотрел только на Идаан. Он вяло улыбался, а глаза были мертвыми, как у рыбы.

Увидев, что Идаан его поняла, Ошай кивнул, отступил на несколько шагов и широко раскинул руки, как человек, потрясенный красотой восходящего солнца.

Первая стрела угодила ему в горло. Идаан выпустила еще две, хотя понимала, что это уже лишнее.

Из тоннелей эхом доносились крики приближающихся стражников. Дым сгущался. Идаан увела сына и отца Ваунеги тем маршрутом, который мысленно проложила в тоннелях, готовя побег узников. Да, она хотела освободить всех, чтобы усилить хаос. Какой же она была дурой!

– Что ты наделала?! – набросился на нее Даая, как только они отошли на безопасное расстояние от выхода из подземного лабиринта. – Что ты натворила?!

Идаан даже не подумала отвечать.

Мечи и плащи они утопили в садовом фонтане – ночью Адра вернется и избавится от них.

Вот только дымом пропахли не только плащи, но и вся остальная одежда, этого Идаан тоже не предусмотрела. Оба Ваунеги старались не встречаться с ней взглядом.

Как бы то ни было, Ошай не сможет ничего рассказать утхайему, так что все закончилось не так уж и плохо.

Идаан попрощалась со старшим Ваунеги, и Адра пошел вместе с ней по сумеречным улицам к ее покоям.

В городе ничего не изменилось, и это казалось странным, хотя Идаан не смогла бы объяснить, каких именно перемен она ожидала. Как случившееся в подземелье способно повлиять на камни или на воздух в городе? Но все равно было ощущение неестественности.

Идаан задержалась возле нищего, чуть послушала его песню и бросила полоску серебра в черный лакированный ящичек возле его ног.

У входа в свои комнаты отослала всех слуг. Она не желала, чтобы за ней кто-то ухаживал. Если решат, что она пахнет сексом, пусть, так даже лучше.

Адра смотрел на нее серьезно и печально. Идаан подумала, что он похож на побитого щенка.

– У тебя не было выбора, – сказал он.

Пытается утешить? Или сам хочет поверить в то, что у нее не было выбора?

Идаан приняла позу согласия, он потянулся к ней, желая обнять.

– Не трогай меня! – резко сказала она.

Адра отступил на шаг и опустил руки. В его глазах словно что-то потухло, умерло навсегда. И в ее душе тоже.

– Раньше у нас все было хорошо, – проговорил Адра так, будто хотел, чтобы она сказала, что и после все будет хорошо.

Но лучшее, что могла для него сделать Идаан, – это кивнуть в ответ. Он прав, раньше у них все было хорошо. Раньше она желала его, восхищалась им, любила. И даже теперь какая-то частица ее сердца любит Адру. Но нет уверенности в этом.

Смотреть на его страдальческое лицо было просто невыносимо. Идаан приблизилась к Адре и чмокнула в губы, а потом вошла в свои покои, чтобы смыть с кожи этот день. Закрывая дверь, услышала удаляющиеся по коридору шаги.

Безумная усталость и опустошение – вот и все, что она чувствовала. На столе ее ждали сушеные яблоки и засахаренный миндаль, но от одной мысли о еде становилось тошно. А еще днем принесли подарки от тех, кто праздновал день ее продажи в другой Дом. Идаан на них даже не взглянула.

И только приняв ванну и трижды вымыв голову, пока волосы не запахли цветами, Идаан обнаружила записку.

На кровати лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Идаан голая села на кровать, протянула руку, помедлила немного, а потом резким движением схватила бумагу, развернула и прочла несколько строк, написанных нетвердым почерком.

Дочь моя, я надеялся, что ты сможешь провести со мной часть этого замечательного дня. Жаль, не получилось, и поэтому я пишу тебе. Знай, что я тебя благословляю и люблю так, как только может любить слабый, уставший от жизни старик. Ты всегда радовала мое сердце, и я верю, что ты будешь счастлива в этом браке.

Выплакав все слезы и обессилев от рыданий, Идаан аккуратно убрала записку под подушку. А потом склонила голову и воззвала ко всем богам, умоляя даровать отцу скорую смерть. И чтобы он умер, так и не узнав, какая она на самом деле.

Боль сменяло беспокойство, потом снова приходила боль. Маати мучили не столько кошмары, сколько неотступное чувство, которое подталкивало его к какой-то непонятной цели, и временами даже мерещилось, будто он лежит в раскачивающейся на волнах лодке. Сознание распадалось на части и выстраивало себя, подчиняясь воле физического тела.

И наконец, в одну из ночей он пришел в себя и понял, что какое-то время провел в полузабытьи. Даже говорил с кем-то в этом состоянии, но с кем и о чем, вспомнить не мог. Комната была незнакомая, но определенно одна из многих в хайском дворце. В очаге не горел огонь, однако стены накопили за день тепло. Окна были закрыты резными каменными ставнями, единственный источник света – прогоревшая до четверти ночная свеча.

Маати откинул тонкое одеяло и осмотрел серую сморщенную кожу вокруг недавно затянувшейся раны. Осторожно нажал пальцами на живот – убедился, что рана не откроется, если двигаться.

Встал и мелкими шажками пошел к ночному горшку. По пути обнаружил, что переоценил свои возможности, но боль все-таки была терпимой, и он смог помочиться.

Вернулся к кровати и в изнеможении вытянулся поверх одеяла. Хотел только полежать с закрытыми глазами и собраться с силами, но когда открыл их, уже наступило утро.

Он уже почти решился встать и дойти до небольшого письменного стола возле окна, и тут в комнату вошел раб и объявил: с господином, если он не возражает, хотят увидеться поэт Семай и андат Размягченный Камень.

Маати кивнул и осторожно сел на кровати.

Поэт принес большое блюдо риса с речной рыбой под соусом с ароматом слив и перца. Андат – воду, такую холодную, что запотел каменный кувшин.

При виде всего этого у Маати заурчало в животе.

– Выглядите уже лучше, Маати-кво, – сказал молодой поэт, опуская блюдо на кровать.

Андат придвинул к кровати два стула и сел на один. Его спокойное лицо, как обычно, ничего не выражало.

– То есть выглядел еще хуже? – полушутя спросил Маати. – Не думал, что такое возможно. И как давно я тут?

– Четыре дня. Из-за ранения началась лихорадка. Но когда лекари влили в вас луковый бульон, а из раны не запахло луком, они решили, что смерть вам не грозит.

Маати поднес ко рту ложку риса с рыбой. Вкус оказался божественный.

– Я должен вас поблагодарить, ведь вы спасли мне жизнь, – сказал Маати. – Плохо помню, как все случилось, но…

– Я следил за вами. – Семай принял позу раскаяния. – Мне было любопытно, что вы расследуете.

– Что ж, теперь-то ясно, что мне следовало вести себя осмотрительнее.

– А человека, которого наняли вас убить, вчера самого убили.

Маати подцепил ложкой еще кусочек рыбы.

– То есть казнили?

– Прикончили, чтобы не болтал. – Андат улыбнулся.

И Семай рассказал Маати всю историю по порядку.

Пожар в подземелье, гибель двух стражников. По словам узников, в налете на тюрьму участвовали трое мужчин в черных плащах. Они ворвались в галерею, застрелили наемного убийцу и сразу исчезли. Двое сидельцев задохнулись от дыма, прежде чем стражникам удалось потушить пожар.

– В утхайеме ходят слухи, будто вам удалось раскрыть Оту Мати. Пиюн Си, первый помощник Господина вестей, говорит, что вы сильно разозлились на него, когда он слишком легкомысленно реагировал на ваши вопросы о посыльном из Удуна. Далее это нападение на вас и пожар. Говорят, хай Мати поручил вам выследить его пропавшего сына. Это правда?

– Отчасти, – сказал Маати. – Меня послали сюда на поиски Оты. Я познакомился с ним, когда мы были молоды. Но я его не нашел, а тот, кто на меня напал… Это что-то другое. Его подослал не Ота.

– Вы так и сказали, – пророкотал андат. – Когда мы вас нашли, вы сказали, что это сделал кто-то другой.

– Ота-кво так бы не поступил. Это не в его натуре. Он мог бы выйти на меня сам, но подсылать кого-то? Нет. За покушением стоит кто-то другой. – И едва Маати это произнес, у него в голове выстроилась логическая цепочка. – Так что и Биитру, должно быть, убил кто-то другой.

Семай с андатом переглянулись, и молодой поэт протянул Маати кувшин с водой. Вода, как и еда, была невероятно вкусной, но Маати обратил внимание, что Семай как-то странно на него смотрит.

– В чем дело? – спросил он.

Семай расправил плечи, вздохнул и сказал:

– Вы называете его Ота-кво.

– Он был моим наставником. Когда я начинал обучение в школе, он уже носил черные одежды. И он… помог мне.

– И вы встретились снова, уже взрослыми.

– Да? – переспросил Маати.

Семай жестом попросил прощения и продолжил:

– Дай-кво вряд ли стал бы полагаться на столь давние воспоминания. В школе вы оба были детьми. Мы все в школе были детьми. Вы снова встретились спустя годы, ведь так?

– Да, – признал Маати. – Он был в Сарайкете, когда… когда умер Хешай-кво.

– И вы называете его Ота-кво, – заметил Семай. – Он был вашим другом, Маати-кво. Вы им восхищались. И он всегда оставался для вас учителем.

– Возможно. Но он перестал быть моим другом. По моей вине – но что сделано, то сделано.

– Простите, Маати-кво, но вы верите, что Ота-кво невиновен, потому что он невиновен или потому что вы в это верите? Трудно смириться с мыслью, что старый друг способен желать вам зла…

Маати улыбнулся и глотнул воды.

– Я бы понял, если бы это было так. Он в городе… Был в городе четыре дня назад, но не подсылал наемного убийцу.

– Не думаете, что он метит на трон хая?

– Не знаю. Но полагаю, это надо выяснить. Однако не менее важно узнать, кто убил его старшего брата и дал толчок всем последующим событиям.

Маати съел еще пару ложек риса с рыбой, но его мысли витали где-то далеко.

– Вы позволите помочь вам?

Маати не без удивления посмотрел на Семая. Лицо молодого поэта было серьезным, ладони сложены в традиционном просящем жесте.

Они словно вернулись в школу, и Семай выступал в роли ученика, умоляющего учителя. Андат сидел, положив руки на колени, – похоже, происходящее его слегка забавляло.

Маати не успел обдумать ответ, а Семай уже продолжил:

– Вы еще не совсем поправились, Маати-кво. К тому же сейчас при дворе только о вас и судачат. Любые ваши действия будут рассматривать со всех возможных сторон – попросту говоря, вам шагу спокойно ступить не дадут. А я знаю город, знаю, как все устроено при дворе. Могу расспрашивать людей, не вызывая подозрений. Дай-кво не пожелал мне довериться, но теперь, когда я в курсе происходящего…

– Риск слишком велик, – перебил его Маати. – Дай-кво послал меня в Мати, потому что я в свое время знал Оту. Но он это сделал и по другой причине: случись что со мной – невелика потеря. А у тебя андат.

– Я не возражаю, – вставил андат. – Нет, правда, поступайте как знаете, мешать не стану.

– Если начну задавать вопросы без вашего согласия, рисковать буду не меньше, но не смогу делиться добытыми сведениями, – возразил Семай. – Вы же понимаете, что я в любом случае займусь поисками.

– Хай Мати вышлет меня из города, если узнает, что я подвергаю риску его поэта, – ответил Маати. – И тогда от меня не будет никакой пользы ни для него, ни для дая-кво.

Взгляд молодого поэта был очень серьезным, но Маати показалось, что в темных глазах мелькнула лукавая искорка.

– У меня и раньше были секреты, которыми я не делился с хаем, – сказал молодой поэт. – Прошу, Маати-кво! Я хочу помочь.

Маати закрыл глаза.

Хорошо, когда есть кто-то, с кем можно поговорить, пусть даже с единственной целью разобраться в собственных мыслях. Дай-кво не указывал прямо на то, что расследование следует держать в тайне от Семая. К тому же Ота-кво в результате поисков пустился в бега, так что увиливать и пытаться ввести кого-то в заблуждение уже не имело смысла. И главное, в одиночку найти все ответы Маати вряд ли сможет.

– Ты и так спас мне жизнь.

– Я думал, нечестно об этом упоминать, – сказал Семай.

Маати рассмеялся, но боль в животе сразу дала о себе знать. Он откинулся назад и несколько раз глубоко вздохнул, пока не смог снова думать ясно. Подушки были такими мягкими, удобными, пожалуй даже слишком. А ведь он ничего не делал, лишь разок встал с кровати и сидя поел, а уже устал.

Маати недоверчиво покосился на андата и принял позу согласия.

– Я пока отдохну, а ты приходи вечером, – сказал он. – Обсудим, как действовать дальше. Мне нужны силы, а времени у нас не так много.

– Можно еще один вопрос, Маати-кво?

Из-за боли в животе Маати отважился только на кивок. Видно, смех ему пока противопоказан.

– Кто такие Лиат и Найит?

– Моя любимая женщина и наш сын, – ответил Маати. – Я их звал, да? В бреду?

Семай кивнул.

– Я часто их зову, – признался Маати. – Только не вслух.

6

Между городами Хайема лежали четыре Великих тракта, названные по сторонам света.

Северный соединял Сетани, Мати и Амнат и пребывал не в самом худшем состоянии, отчасти потому, что зимой им не пользовались, ведь по снегу можно прокладывать пути где угодно. Да и камни трескаются от чередования оттепелей и морозов, а такое на севере случалось только весной и осенью. Летом тракт редко замерзал, и треть года оттепели ему не грозили.

Западный постоянно нуждался в ремонте, потому что проходил далеко от моря и не так далеко от южных земель, где зимы были теплыми.

– У них тут посменно вкалывают рабы и кабальные. – Сидевший рядом с Отой в повозке старик воздел палец с таким видом, будто соревновался в красноречии с самим императором в те времена, когда еще существовала Империя. – Начинают с одного конца и перекладывают камни, пока не дойдут до другого, а потом разворачиваются и снова за дело. Так и трудятся круглый год.

Ота посмотрел на женщину напротив, которая кормила грудью младенца, и закатил глаза. Женщина улыбнулась и слегка пожала плечами, так чтобы старик не заметил.

Повозку слегка тряхнуло над очередной обширной выбоиной, где еще не заменили растрескавшиеся камни, а потом снова, когда из ямы выезжали задние колеса.

– Я весь тракт своими ногами исходил, – похвалился старик. – Хотя эти камни стоптали меня посильнее, чем я их. Да, изрядно они меня стоптали.

И с довольным видом хохотнул – видать, далеко не в первый раз повторил свою шутку.

Маленькому обозу из четырех запряженных старыми лошадьми повозок оставалось еще шесть дней пути до Сетани.

Ота, слушая старика, решил, что уже достаточно отдохнул и снова может идти пешком.

Перед тем как отправиться в путь, он купил у старьевщика сизую робу, обрезал волосы и отпустил жидкую бороденку. Давно, когда еще жил на Восточных островах, он отрастил такие длинные волосы, что пряди на висках можно было заплетать в косички, и островитяне посмеивались над ним и часто притворялись, будто по ошибке приняли за женщину.

От Сетани до порта за Амнат-Таном двадцать дней пути. А там, если его возьмет на борт рыбацкое судно, он снова окажется среди островитян, будет распевать песни на языке, которым уже много лет не пользовался, и в который раз, услышав вопрос, почему его свадебная метка сделана только наполовину, будет рассказывать правдивые истории вперемешку с самыми невероятными.

И там он встретит свою смерть – на островах или в море – под новым именем, которое сам себе выберет. Итани Нойгу больше нет. Он умер в Мати. Та жизнь осталась позади, и одна лишь мысль о том, что придется опять начинать все сначала на чужой земле, утомляет больше, чем ходьба за повозкой по тракту.

– И вот что еще скажу, – не унимался старик, – южная древесина слишком мягкая, из нее ничего толком не построишь. Зимы больно теплые, чтобы дерево стало по-настоящему твердым. А здесь растут такие деревья – дюжину топоров затупишь, пока свалишь.

– Все-то ты знаешь, дед, – не выдержал Ота.

Если кто-то и мог уловить раздражение в его голосе, то уж точно не старик. Тот как будто вообще ничего не замечал. Он снова довольно хохотнул:

– Это потому, что я везде побывал и много чего перепробовал. Даже участвовал в охоте на хая Амната, старшего брата Тана, когда там в последний раз боролись за престол. Нас и было-то с десяток, а зима стояла лютая, моча замерзала на лету. Ой, что это я…

Старик принял позу извинения перед молодухой, а Ота спрыгнул с повозки. Ему до смерти надоели россказни попутчика, а эту историю он тем более не хотел слушать.

По сторонам извилистой дороги тянулся высокий сосновый лес. Ота вдыхал пахнущий хвоей и смолой морозный воздух и представлял, как выглядит эта местность, укрытая снегом. Картинка была такая яркая и четкая, будто он когда-то уже ее видел.

И тут с запада донесся стук копыт. Ота уже не в первый раз заставил себя не напрягать плечи и притворился, будто ему так же, как и другим, любопытно посмотреть, кто скачет.

Их обоз уже дважды обгоняли посыльные на быстрых скакунах, и Ота прекрасно понимал, что вести, которые они доставляют, связаны с его розыском.

После своего разоблачения Ота с огромным трудом заставил себя не побежать со всех ног. Ищут того, кто притворяется посыльным и замышляет убийство либо бежит из Мати как заяц. Никто не обратит внимания на простого чернорабочего, что плетется с обозом в предместье Сетани погостить у сестры. Ота в этом не сомневался, но все равно чем ближе подъезжали всадники, тем труднее ему становилось дышать.

Он внутренне сжимался от мысли, что мог в прошлом пересекаться с кем-нибудь из этих посыльных.

На сей раз их было трое. Судя по одежде и хорошим скакунам, все из хайема, и никого из них Ота раньше не встречал. Посыльные придержали коней возле обоза, но стражники, возчики и все, кто ехал в повозках, закричали, пытаясь узнать свежие новости.

Один из посыльных обернулся и что-то прокричал в ответ, но Ота не разобрал слов.

Десять дней в пути. Еще шесть до Сетани. Главное – не оказаться там, где его будут искать.

До постоялого двора добрались, когда солнце еще висело в трех с половиной ладонях над верхушками деревьев. Двор был построен в северных традициях: толстые стены, на первом этаже – конюшня и загон для коз, чтобы зимой тепло от скотины помогало согревать дом.

Пока торговцы и стражники спорили, останавливаться здесь или проехать дальше и заночевать на свежем воздухе, Ота осмотрел окна и обошел дом. Киян объяснила ему, по каким приметам можно определить, не в сговоре ли с грабителями хозяин и не готовят ли на кухне из плохих продуктов. Этот постоялый двор она бы наверняка оценила высоко, а значит, и заночевать здесь вполне безопасно.

Когда Ота вернулся к повозкам, его попутчики уже приняли решение остаться. Ота помог завести лошадей в стойла; повозки закатили в огороженный двор.

Старший обозник поторговался с хозяином постоялого двора, как про себя отметил Ота, в результате слегка переплатил.

Ота поднялся на второй этаж, в комнату, где, кроме него, разместили пятерых стражников и трех возчиков, в том числе болтливого старика. Комната была тесная, Ота, памятуя о том, что один из возчиков слишком громко храпит, решил вздремнуть, пока тут тихо, чтобы утром бодро себя чувствовать, и свернулся в углу калачиком.

Проснулся в темноте от громкой барабанной дроби и не менее громких стенаний флейты. Два голоса, мужской и женский, распевали какую-то незатейливую песню.

Ота протер глаза рукавом робы и спустился в общий зал.

Там собрались все его попутчики и еще с полдюжины незнакомых людей. Пахло подогретым вином, жареной бараниной, хвоей и дымом.

Ота сел за грубо сколоченный, обшарпанный стол рядом с возчиком и стал слушать.

Пели хозяин постоялого двора и его жена. Хозяин – пузатый, со сломанным и плохо вправленным носом – лупил по глиняному барабану с кожаной мембраной. Его жена, фигурой похожая на картофелину, с лицом малосимпатичным, да еще и без верхнего клыка во рту, играла на флейте. Какими бы ни были эти люди внешне, их голоса прекрасно сочетались, а взгляды были полны такой теплоты, что слушатели напрочь забывали о любых недостатках.

Ота невольно постукивал пальцами по столу в такт барабану, вспоминая Киян и вечера на ее постоялом дворе, где всегда звучали музыка, увлекательные истории или просто сплетни.

Он попытался представить, чем Киян занята в этот вечер, какая музыка звучит в теплом южном воздухе, сплетаясь с мягким журчанием реки.

Умолкла последняя нота, и все сидящие за столом принялись энергично хлопать и громкими криками выражать одобрение. Ота подошел к хозяину – тот оказался ниже ростом, чем выглядел издали, – и пожал ему руку. Хозяин широко заулыбался и даже зарделся, когда Ота искренне похвалил его пение и игру на барабане.

– Мы тут уже столько лет поем-играем, да и чем еще заняться, когда дни такие короткие, – объяснил хозяин. – Но по сравнению с зимним хором Мати мы – не артисты, а уличные побирушки.

Ота улыбнулся и пожалел, что никогда не слышал песен в исполнении зимнего хора… И тут услышал, как кто-то в разговоре упомянул его имя.

– Итани Нойгу – так он себя называл, – сказал один из торговцев собеседникам. – Притворялся курьером Дома Сиянти.

– А я, кажется, с ним сталкивался, – сказал мужчина, которого Ота видел впервые в жизни. – Он мне сразу показался каким-то не таким.

– Похоже, я что-то пропустил, – сказал Ота с одной из своих самых обаятельных улыбок и вновь устроился за столом. – Никто не слышал, что там за история с животом поэта?

Торговец, которого он перебил, нахмурился, но, когда Ота жестом попросил хозяйку принести вина на всех, продолжил с явным удовольствием делиться слухами.

На Маати Ваупатая напали. Никто не сомневается, что за этим покушением стоит выскочка Ота. Наиболее распространенная версия – он выдавал себя за посыльного. Но есть и те, кто утверждает, будто Выскочка пробрался во дворец то ли в одежде слуги, то ли под видом продавца мяса. Само собой, хай разослал гонцов по всем зимним городам с приказом для всех посыльных и распорядителей Дома Сиянти: Выскочку задержать и отправить под суд. В особенности это касается Амиита Фосса, который был распорядителем Выскочки в Удуне. Пока еще не выяснено, сознательно ли Сиянти поддерживали Оту Мати, но, если так, на севере с ними больше никто торговать не станет. А если и нет, то все равно их Дом потерпит убытки.

– И все уверены, что именно он пытался убить поэта? – спросил Ота, используя свое мастерство посыльного, чтобы скрыть нарастающее в душе отчаяние и отвращение.

– Похоже, они водили дружбу в Сарайкете, этот поэт и Выскочка. Как раз перед падением города.

Все за столом задумались, что бы это могло означать.

Не исключено, что Ота Мати был как-то причастен к смерти Хешая, сарайкетского поэта. Кто знает, до какой еще гнусности может опуститься шестой сын хая Мати?

Для людей, заночевавших на постоялом дворе, это была страшилка из тех, что помогают скоротать вечер в дороге. Привычное развлечение.

Ота вспомнил старого поэта с широким лягушачьим ртом, вспомнил его доброту, его слабость и силу. Вспомнил и о том, какое уважение и одновременно жалость он испытывал, убивая поэта многие годы назад. Тогда все так сложно переплелось… А теперь об этом говорят запросто, попивая горячее вино, как будто способны хоть что-то понять и хоть в чем-то разобраться.

– Еще ходят слухи о какой-то женщине. Говорят, у него была любовница в Удуне.

– Он же был посыльным, наверняка обзавелся подружками в доброй половине городов Хайема.

– Нет, – покачал головой захмелевший торговец, – нет, тут можно даже не сомневаться. Люди из Дома Сиянти все как один говорят, что он завел любовницу в Удуне, а насчет других даже не думал. Говорят, любил ее больше жизни. А она взяла и ушла к другому. Вот он и обозлился. Любовь, она как молоко – скисает, попьешь, и… худо делается.

– Гости дорогие, – обратилась хозяйка зычным голосом, который мог пресечь любой разговор, – уже поздно, а мне тут еще прибираться. Так что прошу, идите-ка спать. А с утра пораньше я накормлю всех свежим хлебом с медом.

Постояльцы допили вино, пригоршнями доели сушеную вишню и крошки свежего сыра и разошлись по своим комнатам.

Ота спустился по внутренней лестнице в соседствующую с хлевом для коз конюшню, а уже оттуда вышел через боковую дверь в темный двор. Тело ломило так, будто он пробежал большую дистанцию.

Киян. Киян и ее постоялый двор, который она унаследовала от отца. Старик Мани.

Это из-за Оты на них натравили цепных псов. Конечно, он не желал им зла, но кто станет думать об этом, когда их найдут его братья? Во всем, что случится с близкими ему людьми, виноват будет только он один.

Ота отыскал взглядом высокое дерево, сел и, прислонившись к стволу, стал смотреть на звезды над горизонтом.

Холодный воздух не давал расслабиться, зима с этих земель не уходила – чуть ослабевала, давая отметиться лету, но никогда не исчезала совсем.

Написать Киян? Предупредить? Но письмо не успеет. Обратная дорога в Мати – это десять дней пешим ходом, до Сетани еще шесть, а братья уже отправили своих людей на юг.

Можно обратиться к Амииту Фоссу, упросить старого распорядителя взять Киян под защиту. Но и это послание опоздает.

От бессилия скрутило кишки, отчаяние было таким сильным, что не могло найти выхода в слезах. Женщина, которую он любит больше жизни, погибнет только потому что он – это он.

Ота вспомнил себя мальчишку. Вспомнил, как уходил из школы по заснеженным Западным землям. Вспомнил, как боялся и как закипал от злости на поэтов, жестоко обращавшихся с маленькими учениками, на родителей, выславших из дома своих сыновей, и вообще на весь мир, который был так несправедлив к этим детям.

Самонадеянный, заносчивый глупец. Юный и одинокий.

Следовало принять предложение дая-кво и стать поэтом. Он мог бы пленить андата, а в случае неудачи заплатить за попытку собственной жизнью. И тогда Киян не встретила бы его, а значит, сейчас ей бы ничто не угрожало.

Расплата неминуема, но ты пока не отдал свою цену, и у тебя еще есть время.

Эта мысль была настолько ясной, будто чей-то голос четко озвучил ее в голове.

До Мати десять дней пешком, но верхом можно добраться и за четыре с половиной. Если он привлечет все внимание к Мати, у Киян появится шанс избежать последствий содеянного им. Да и кто станет ее преследовать, если охота на него закончится?

Он хоть сейчас может увести лошадь из конюшни. В конце концов, если все считают его выскочкой, отравителем и обозленным брошенным любовником, почему бы не стать еще и конокрадом?

Ота прикрыл глаза, из груди вырвался лающий смех.

«Ты всего в жизни добился своими уходами».

Это сказала женщина, с которой он был настолько близок, что готовился связать с ней жизнь, хотя и не любил ее, а она не любила его.

«Что ж, Мадж, возможно, в этот раз я проиграю».

Пламя ночной свечи опустилось ниже средней метки. За окном пели сверчки. В какой-то момент вечера тонкий сетчатый полог над кроватью был сорван, и без него комната стала словно выставлена напоказ.

Семай ощущал присутствие андата где-то на задворках разума, но по-настоящему его осознавать просто не было сил. Он пребывал на верху блаженства и не хотел ни о чем думать. Все потом… Концентрация внимания и твердость духа никуда не денутся.

Идаан провела кончиками пальцев по его груди. Щекотно. Он взял ее за руку. Идаан вздохнула и прижалась к нему. Ее волосы пахли розами.

– Почему вас называют поэтами? – спросила она.

– Это старый термин, им стали пользоваться еще во времена Империи, – ответил Семай. – Поэт и пленение. Пленение андата – это то, чему посвящает себя поэт.

– А андаты, значит, стихи?

Глаза у Идаан были очень темными, почти как у животных. Семай посмотрел на ее губы. Слишком полные для девицы из благородной семьи. Теперь, когда помада стерлась, Семай понял, что Идай с помощью косметики делает их у́же.

Он приподнял голову и снова ее поцеловал, только на этот раз нежно и недолго, потому что его губы за ночь до боли устали от страстных поцелуев. И снова откинулся на подушки.

– Андаты, они… Пленение андата – это как идеальное описание чего-то. Ты что-то понимаешь и расширяешь это понимание… Кажется, я плохо объясняю. Тебе приходилось переводить письмо? Ну, это когда берешь текст на одном из хайатских языков и пытаешься передать то, что там написано, на языке Западных земель или Восточных островов.

– Нет, – ответила Идаан. – Но однажды домашний учитель задал мне перевести на выбор любой текст времен Империи.

Семай закрыл глаза. Его снова клонило в сон, но он не хотел упустить восхитительный миг и постарался взбодриться.

– Да, это похоже. Когда переводишь, постоянно приходится делать выбор. Например, слово «тильфа» означает «брать», «давать» или «обменивать». И ты выбираешь самый подходящий вариант, в зависимости от того, как это слово использовано в исходном тексте. Вот почему ни письмо, ни стихотворение не могут иметь одного абсолютного варианта перевода. Об одном и том же можно сказать тысячей разных способов. Процесс пленения андата – это попытка описать его, описать саму мысль о нем. И если получается идеально, твое описание обретает форму, которая обладает волей и свободой волеизъявления. Это как перевести договор с гальтами с их языка так, чтобы отразить и сделать понятными все нюансы торговой сделки.

– Но сделать это можно тысячей способов? – уточнила Идаан.

– Вообще-то, способов сделать это идеально совсем немного. И если пленение не задастся… Дело в том, что существование для андата противоестественно. Поэт допустит неточность или оставит неопределенность, андат воспользуется этим и ускользнет, как в щель, и тогда поэта ждет расплата. Обычно это смерть, причем довольно жуткая. А понять и описать, что есть андат, – дело очень тонкое. Вот взять хотя бы Размягченного Камня. Когда говоришь «камень», что ты имеешь в виду? Железо получают из камня, значит оно – камень? Песок состоит из крохотных камешков, он тоже камень? Кости тверды как камень… Но достаточно ли они схожи, чтобы обозначать их одним словом? Все нюансы надо сбалансировать, в противном случае пленение не состоится. К счастью, в Империи создали формальные грамматики, и они очень точные.

– И ты даешь описание этому существу…

– А потом до самой смерти удерживаешь его у себя в голове. Вот только эта мысль способна думать в ответ, что порой очень утомительно.

– И тебя это не злит? – спросила Идаан.

В ее интонации что-то изменилось, и Семай открыл глаза. Идаан с непроницаемым лицом смотрела как будто сквозь него.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал Семай.

– Ты должен терпеть его присутствие всю жизнь. Никогда не жалел о своем призвании?

– Нет. Правда никогда. Работа непростая, но она мне нравится. И поэту легче знакомиться с интересными женщинами.

Идаан холодно посмотрела на него и сразу отвела глаза.

– Завидую. – Она села на кровати и выудила из груды одежды на полу свой халат. – На утро у меня встречи назначены, надо хорошо выглядеть, так что лучше я пойду к себе.

Семай тоже сел.

– Если бы ты чаще со мной разговаривала, может, я бы реже давал тебе повод злиться.

Идаан резко повернула голову в его сторону, совсем как кошка на охоте, а потом выражение ее лица смягчилось. Она печально и снисходительно посмотрела на Семая и приняла позу извинения.

– Я очень устала. Тоже несу свою ношу, просто делаю это не так грациозно, как ты. И не хочу перекладывать ее на твои плечи.

– Почему ты это делаешь, Идаан-кя? Почему приходишь сюда? Не думаю, что из-за любви ко мне.

– Хочешь, чтобы я перестала?

– Нет, – ответил Семай. – Не хочу. Но если решишь больше не приходить, я пойму.

– Что ж, я польщена, – с нескрываемым сарказмом сказала Идаан.

– То есть ты приходишь сюда, потому что это льстит твоему самолюбию?

Семаю окончательно расхотелось спать. Он смотрел на Идаан и, помимо боли и злости, которые отражались не ее лице, видел что-то еще.

На это Идаан не ответила, просто опустилась на колени и, пошарив, достала из-под кровати свои сапоги.

Семай взял ее за плечо и заставил встать. Чувствовал, что она вот-вот может заговорить, что слова уже совсем близко.

– Я готов просто делить с тобой постель, – сказал он. – Я с самого начал знал, что Адра – мужчина, с которым ты намерена провести жизнь, а я не смог бы стать для тебя таким мужчиной, даже если бы ты этого хотела. Но ты мне дорога, и я хочу быть твоим другом.

– Ты хочешь быть моим другом? – переспросила Идаан. – Как мило. Сначала затащил в постель, а теперь снизошел до предложения дружбы?

– Точнее будет сказать, что это ты меня затащила, – поправил ее Семай. – И сдается мне, люди очень часто так поступают, совершенно не заботясь о чувствах партнера. И даже если желают ему зла. Да, мы нарушили общепринятую последовательность в отношениях – насколько мне известно, люди обычно сначала стараются узнать друг друга и только потом прыгают в койку. Впрочем, из нашей с тобой ситуации следует, что ты должна серьезнее ко мне относиться.

Идаан отстранилась от поэта и приняла вопросительную позу.

– Ты же знаешь: когда я говорю с тобой, то делаю это не для того, чтобы поскорее распахнуть твой халат, – пояснил свою мысль Семай. – Когда я с тобой говорю, я хочу стать тем, с кем ты можешь общаться, вот и вся правда. Я не преследую никакой другой цели, кроме самого общения с тобой.

Идаан вздохнула и села на кровать. Пламя единственной свечи окрашивало ее лицо в желтоватый цвет.

– Ты любишь меня, Семай-кя? – спросила она.

Поэт сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Он стоит у самой двери. За этой дверью – ее мысли и страхи. Все, что привело эту девушку в его постель, вот-вот явит ему себя. Осталось лишь произнести вслух банальную ложь. Эти лживые слова тысячи мужчин произносят и по более мелким поводам.

Искушение было велико, но он сказал:

– Идаан-кя, я тебя не знаю.

К его удивлению, она улыбнулась. Надела сапоги, не заботясь о шнуровке, а потом наклонилась к нему и поцеловала, нежно прикасаясь ладонью к его щеке.

– Тебе же лучше, – тихо сказала Идаан.

По коридору шли молча. Ставни на ночь закрыли, и воздух стал затхлым. Семай проводил Идаан до парадных дверей, там сел на ступени крыльца – смотреть, как она уходит, исчезает за деревьями.

Сверчки не умолкали, а луна все так же заливала ночь голубым светом. Семай слышал, как, пролетая над прудами и бассейнами, резко пищат летучие мыши. Где-то шумно захлопала крыльями сова.

– Тебе пора спать, – сказал скрипучий, как гравий, голос у него за спиной.

– Да, пожалуй, – отозвался Семай.

– На рассвете встреча с резчиками.

– Верно.

Размягченный Камень опустился на ступеньку рядом с поэтом. Массивные плечи чуть приподнялись, а потом опустились, но этот «вздох» скорее можно было назвать невысказанной репликой.

– Она что-то задумала, – произнес Семай.

– Возможно, просто поняла, что ее тянет к двум разным мужчинам, – заметил андат. – Такое случается. И с тобой она не сможет построить свою жизнь. А вот с другим…

– Нет. – Семай говорил медленно, позволяя мысли формироваться одновременно со словами. – Ее тянет не ко мне. Не ко мне одному.

– Ей может льстить, что ты ее вожделеешь. Я слышал, такое способно вызвать любовь.

– Ее тянет к тебе.

Андат посмотрел на поэта, и его рот растянулся в улыбке.

– Если так, она будет первой. Никогда не думал завести любовницу. И вряд ли знаю, что с ней делать.

– Не в этом смысле, – сказал Семай. – Она хочет меня из-за тебя. Потому что я поэт. Если бы я не был поэтом, она бы сюда не приходила.

– Это обидно?

Какая-то мошка села на руку Семая. Крошечные крылья щекотали кожу. Поэт рассмотрел мелкое серое насекомое, не сознающее нависшей над ним опасности, а потом сдул его в темноту ночи.

Андат молча ждал ответа.

– Вообще, следовало бы обидеться, – сказал Семай.

– Тогда, может, стоит научиться.

– Чему? Обижаться?

– Если ты считаешь, что следовало бы.

В глубинах сознания поэта зарождалась буря. Постоянная, неизменяющаяся мысль, которой и было сидящее рядом с ним существо, шевелилась, толкалась, брыкалась, как младенец в утробе матери. Или как узник, который пробует на прочность стены своего узилища.

– Ты не пытаешься мне помочь, – сказал Семай.

– Да, – согласился андат. – Не особо.

– А другие понимали своих возлюбленных? Поэты, что были до меня?

– Откуда мне знать? Они любили женщин, женщины любили их. Они использовали женщин, женщины использовали их. Вы, может, и нашли способ держать меня на коротком поводке, но вы всего лишь люди.

Ирония заключалась в том, что из-за незажившей раны Маати проводил в библиотеке больше времени, чем прежде, когда притворялся, будто занят исследованиями. Только теперь не просиживал там с утра до полудня, а приходил в тишине восстановить силы после напряженных поисков Оты.

Пятнадцать дней назад Итани Нойгу покинул стены дворца и бесследно исчез. Четырнадцать дней назад наемный убийца пырнул Маати ножом в живот. И тринадцать дней назад случился пожар в подземной тюрьме.

За этот срок Маати узнал все, что только можно было узнать об Итани Нойгу, посыльном Дома Сиянти, и почти ничего об Оте-кво.

Итани занимался «благородным ремеслом» около восьми лет. Одно время он жил на Восточных островах, зарекомендовал себя обаятельным человеком, и пусть его еще нельзя было назвать мастером, но посыльным он стал весьма высокого уровня.

У Итани были любовницы, одна в Тан-Садаре, другая в Утани, но он порвал с обеими, когда завязал отношения с хозяйкой постоялого двора в Удуне. Все его приятели отказались поверить в то, что Итани – это изгой Ота Мати, который стал ночным кошмаром для всего Мати.

Чего только Маати не испробовал – заходил издалека, задавал вопросы с подвохом, пытался давить, обхаживал, угрожал, – но ни у кого не смог выведать хоть что-то новое об Оте-кво. Никаких намеков на маскировку под другую личность, никаких тайных встреч где бы то ни было с кем бы то ни было.

Ота должен был плести заговоры против отца, против братьев, против родного города, но как Маати ни старался, как ни копал в этом направлении, неизменно находил пустоту.

Все это лишь подтверждало правильность вывода, к которому пришел поэт, истекая кровью на каменных плитах во дворике Мати. Ота не стремился занять трон отца, не убивал Биитру и не нанимал убийцу для Маати.

И все же Ота какое-то время пробыл в городе.

Маати написал даю-кво обо всем, что ему стало известно, о своих догадках и о том, что вызывает определенные вопросы, но ответ пока не пришел и вообще мог прийти через несколько недель. А к этому времени, подозревал Маати, старый хай мог уже умереть. От одной этой мысли поэту становилось тяжело на душе, и библиотека помогала ему хоть как-то отвлечься.

Маати сидел в громоздком кресле и медленно разворачивал свиток левой рукой, а правой сворачивал. Перед глазами сверху вниз двигались написанные на древнем языке Империи строки. Считалось, что авторство принадлежит Дзяйету Хаю, Слуге Памяти, – в те давние времена слово «хай» означало «слуга». Грамматика формальная и устаревшая, этим языком уже никто не пользуется, и разобраться в тексте под силу разве что поэту.

«В андате сосуществуют два вида невозможного, – писал человек, который давным-давно обратился в прах. – Первое – мысли, не поддающиеся пониманию. Пример тому – Время и Разум. Тайны сии настолько глубоки, что даже мудрый способен только догадываться об их устроении. Эти связи станут возможны лишь со временем, когда мы станем лучше понимать этот мир и наше в нем место. По этой причине они пока не представляют для меня интереса. Второй тип связей возникает из мыслей, которые по природе своей не подлежат пленению, какими бы глубокими и всеобъемлющими знаниями мы ни обладали. Пример тому – Неопределенность и Свобода от Рабства. Удерживание Времени и Разума подобно попытке удержать гору в руках. Удерживание Неопределенности подобно попытке удержать на ладони тыльную сторону кисти. Первое вызывает у нас благоговейный трепет, второе возбуждает любопытство».

– Вам ничего не нужно, Маати-кво? – в который раз поинтересовался библиотекарь.

– Спасибо, Баараф-тя, у меня все есть, не беспокойтесь.

Но библиотекарь все равно подступил к поэту. Казалось, у него руки судорогой сводит от желания схватить книги и свитки, которые Маати отобрал для изучения. На его губах застыла улыбка, глаза словно остекленели.

Когда Маати был в особенно плохом настроении, ему хотелось взять один из этих древних манускриптов и сделать вид, будто он собирается его сжечь. Просто чтобы посмотреть, не подломятся ли у Баарафа колени.

– Если вдруг вам…

И тут от входа в библиотеку донесся знакомый голос молодого поэта:

– Маати-тя, вы здесь?

Семай вошел в комнату, привычно поприветствовал библиотекаря непринужденным жестом и плюхнулся в кресло напротив Маати.

Баараф заметно растерялся, ведь с Маати он общался, соблюдая все формальности, а с молодым поэтом чуть ли не приятельствовал. В итоге он нахмурился и предпочел удалиться.

– Если что, прошу его простить, – сказал Семай. – Баараф иногда бывает жутким занудой, но у него доброе сердце.

– Как скажешь, – ответил Маати. (После покушения молодой поэт попросил обращаться к нему на «ты».) – Что тебя сюда занесло? Я думал, сейчас в самом разгаре очередное гулянье в честь свадьбы хайской дочери.

Семай не хотел, чтобы их услышал Баараф, который наверняка притаился где-то за углом, и понизил голос:

– Прибыл посыльный от дая-кво.

Маати сел прямо, в животе кольнуло.

Его письмо не могло быть доставлено так быстро, чтобы успел прийти ответ. Следовательно, это послание отправлено до нападения наемного убийцы, а значит, даю-кво стало о чем-то известно либо он хочет дать новое задание…

Заметив, что Семай как-то странно на него смотрит, Маати перестал строить догадки и уточнил:

– Что-то с печатью?

– Печати нет, – сказал Семай. – И письма тоже. Посыльный говорит, ему поручено передать вам все на словах и с глазу на глаз. Говорит, вести слишком важные, чтобы доверить их бумаге.

– Как-то маловероятно.

– Вы тоже так подумали?

– Где он сейчас?

– Когда узнали, от кого он прибыл, его сразу сопроводили в дом поэта. Я же приказал отвести его во внутренний двор Четвертого дворца. Там стены высокие. И еще велел выставить стражу, чтобы он никуда не делся. Если это очередной наемный убийца…

– Тогда ему, в отличие от первого, придется ответить на наши вопросы, – сказал Маати. – Пойдем.

Когда они направились к выходу, Маати успел заметить, что толстяк Баараф кинулся к оставленным возле кресла книгам и свиткам, как мать к своим чадам после долгой разлуки. И поэт нисколько не сомневался в том, что к его возвращению все эти «сокровища» будут убраны в самые труднодоступные ящики, а некоторые он уже никогда не увидит.

Солнце скатывалось к горным вершинам на западе, на долину опускался ранний вечер. Поэты шли по дорожке из белого гравия к Четвертому дворцу, и Маати был уверен, что со стороны они, в своих коричневых мантиях, выглядят как учитель с учеником. Вот только Семай был поэтом, который удерживал андата, а он, Маати, всего лишь ученым. Шли молча, но Маати чувствовал, как внутри его все туже сплетаются возбуждение и страх.

В просторном зале дворца их встретила служанка. Она приняла почтительную позу и, повинуясь жесту Маати, повела гостей по широкому коридору, а потом вверх по лестнице в галерею, откуда открывался вид во внутренний двор.

Заставив себя дышать глубже, Маати подошел вместе с Семаем к балюстраде и посмотрел вниз.

Двор был небольшим, но очень зеленым. Тонкие виноградные лозы расползлись по стене и частично заняли соседнюю. Обочь низкой и длинной каменной скамьи росли два невысоких клена с аккуратно подстриженными кронами. Это напоминало картину с изображением идеально разбитого сада, и только фигура садовника в плохо скроенных одеждах не очень вписывалась в этот гармоничный пейзаж. Ветви кленов покачивались на ветру, шелест листвы чем-то напоминал тихое журчание воды и сухой шорох страниц старинной книги.

Маати отступил назад, дышать стало труднее, зато все мысли в голове упорядочились и стали ясными.

Значит, вот как это произойдет. Что ж, хорошо.

Семай хмурился и с тревогой поглядывал на Маати-кво.

Маати положил руку ему на плечо:

– Я должен с ним поговорить. Наедине.

– И вы не предполагаете, что он опасен?

– Это не важно. Я в любом случае должен с ним поговорить.

– Маати-кво, прошу, возьмите хотя бы одного стражника. Если поставите его в дальнем углу двора, сможете…

Маати изобразил позу отказа, и в глазах молодого поэта отразилось, как ему показалось, уважение к решению старшего.

«Смотрит так, будто перед ним стоит храбрец, – подумал Маати. – Даже не верится, что я когда-то был так же молод».

– Веди меня туда, – сказал Маати.

Ота сидел в саду, шея и плечи у него занемели от долгой езды верхом. И от страха тоже.

Он вспоминал свои юные годы, проведенные в южных городах.

В предместье Сарайкета, на краю выступающего в море утеса, был большой камень, нависавший над водой. И в прилив тринадцатилетний мальчишка мог встать на этот камень, увидеть под ногами океан и вообразить себя птицей. Там набралась ватага бездомных подростков, которые перебивались попрошайничеством и мелкими случайными работами. Они вечно подбивали друг дружку спрыгнуть с этого утеса.

Когда Ота впервые решился, он был уверен: как только его подошвы оторвутся от горячего шершавого камня, он умрет. В тот краткий миг между землей и водой ему безумно хотелось назад. Он всеми силами души стремился взлететь и обратить вспять необратимое.

И вот теперь, сидя во внутреннем дворе Четвертого дворца, Ота испытывал почти те же чувства.

Деревья покачивались, словно в медленном танце, подрагивали цветы, каменные плиты сияли на солнце, а в тени были темно-серыми. Ота, чтобы не забыть, где он, и не поддаться панике, потер пальцами шершавую поверхность скамьи.

Он услышал, как открылась и закрылась раздвижная дверь. Встал, стараясь двигаться уверенно и спокойно, и принял позу приветствия еще до того, как поднял глаза.

Маати Ваупатай. Прошедшие годы сказались на его фигуре не в лучшую сторону, а на лице отражалась печаль, которой Ота не замечал даже в те тяжелые дни, когда Маати стоял между своим учителем Хешаем и гибелью, которая оказалась неминуемой.

Что является причиной этой печали? Смерть Хешая? И догадывается ли Маати о том, что именно Ота затянул шнур на шее старого поэта?

Маати принял позу приветствия, более подходящую для ситуации, когда ученик встречает своего учителя.

– Это был не я, – сказал Ота. – Убийство моего брата, нападение на тебя – я к этому непричастен.

– Я так и думал, – сказал Маати, но ближе не подошел.

– Позовешь стражников? Их тут с полдюжины, не меньше. Твой ученик мог бы действовать и потише.

– Стражников больше, а он не ученик. У меня нет учеников. – Уголки рта дрогнули, будто в улыбке. – Я регулярно разочаровываю дая-кво. Почему ты здесь?

– Мне нужна помощь, – ответил Ота. – А мы, надеюсь, все-таки не враги.

Маати помедлил, словно взвешивая слова Оты, затем подошел к скамье, сел и чуть наклонился, сцепив руки на коленях. Ота сел рядом. Оба молчали. Воробышек приземлился возле их ног, склонил голову набок и сразу улетел, часто-часто взмахивая крыльями.

– Я вернулся, потому что все это меня не отпускает, – сказал Ота. – Место, люди. Я всю жизнь пытаюсь оставить их позади, но они настигают меня и уничтожают то, что я успел построить. Я хотел увидеть этот город, увидеть братьев и отца. – Ота посмотрел на свои руки. – Не знаю, чего я хотел.

– Понятно, – сказал Маати и, запинаясь, как будто ему было неловко, добавил: – Но это же глупо. Без последствий не обойдется.

– Уже не обошлось.

– Будут еще.

Они снова умолкли. Им о многом надо было сказать друг другу, но оба не знали, с чего начать.

Ота нахмурился, открыл было рот и сразу закрыл.

– У меня есть сын, – сказал Маати. – У нас с Лиат есть сын. Зовут Найит. Он уже подрос, наверное, стал замечать, что девчонки не все противные. Я много лет их с Лиат не видел.

– Не знал, – только и сказал Ота.

– Откуда тебе было знать? Дай-кво сказал, что я глупец, коли решил завести семью. Сказал, раз я поэт, то мой долг – служить всему миру. Но я не отрекся от семьи и впал в немилость дая-кво. Мне давали поручения, с которыми справится любой обученный грамоте раб. Мне предоставляли одежду, кров и еду, но только на одного. Я думал о том, чтобы уйти. Сложить мантию на кровати и убежать, как убежал ты. Я много размышлял о тебе. О том, как ты выбрал свой путь в жизни, отказавшись от того, который для тебя предназначили. Мне казалось, я тоже выбрал собственный путь. Боги! Ота-кво, как же я хотел, чтобы ты был рядом… Все эти годы я хотел поговорить с тобой. Хоть с кем-нибудь.

– Мне жаль…

Маати поднял руку, не дав ему договорить.

– Мой сын… – Тут голос вдруг стал сиплым, Маати откашлялся и продолжил: – Мы с Лиат расстались. Мое низменное положение в селении поэтов не казалось ей, в отличие от меня, чем-то романтичным. И дело было не только в этом. Воспитание сына требует времени и, конечно, денег, а у меня не было ни того ни другого. Моему сыну сейчас тринадцать. Лиат зачала его до того, как мы покинули Сарайкет.

Ота словно получил внезапный удар под дых. Он испытал шок, не понимая, что с ним происходит и почему. А в следующий миг как будто волной накрыло.

Маати глянул на Оту, все понял по его лицу и кивнул:

– Знаю. Лиат призналась, что переспала с тобой, когда ты ненадолго вернулся. До смерти Хешая-кво и исчезновения Бессемянного. Думаю, она боялась, что будет только хуже, если я узнаю от других. Она все рассказала и поклялась, что сын от меня. И я поверил.

– Правда поверил?

– Конечно нет. То есть бывали дни, когда я верил. Когда он был таким маленьким, что можно удержать на одной руке, я не сомневался в том, что это мой сын. Но, даже зная, что он зачат от тебя, я все равно любил его как родного. И это было хуже всего. Ночами я лежал без сна в селении, куда не допускаются женщины и дети, в крохотной комнатке, которая вся пропиталась неодобрением тех, чье расположение я мечтал заслужить. Я понимал, что люблю его и что он не мой сын. Нет, не надо. Дай договорить. Я не мог быть ему отцом. Но что мне оставалось? Только наблюдать издали, как малыш растет и даже не догадывается, что мое сердце спрятано глубоко у него в рукаве, что оно всегда будет с ним.

Маати вытер глаза тыльной стороной кисти.

– Лиат сказала, что устала от моего нытья, и что наш мальчик достоин того, чтобы получать от жизни хоть какую-то радость, и что она тоже этого достойна. И я лишился их, как лишился уважения людей, вместе с которыми жил и работал в одном селении бок о бок. Меня изводило чувство вины – вины в том, что я потерял Лиат и мальчика, а до этого увел ее у тебя. Я постоянно думал, что она могла быть счастлива с тобой, а ты с ней. Если бы я не предал тебя тогда, в этом мире, возможно, ничто бы не нарушилось. И ты мог бы остаться. Такой была моя жизнь, пока меня не призвали и не поручили охоту на тебя.

– Понимаю, – сказал Ота.

– Мне так тебя не хватало, Ота-кя. И не было в моей жизни человека, которого бы я ненавидел столь же сильно. Я долгие годы ждал, когда же смогу сказать тебе это. Вот, сказал. А теперь ты скажи, чего от меня хочешь.

Ота собрался с духом и прямо ответил:

– Хочу, чтобы ты мне помог. Есть одна женщина. Она была моей возлюбленной, но, когда я рассказал ей… когда рассказал о моей семье, о моем прошлом, она прогнала меня. Побоялась, что наши отношения поставят под угрозу ее жизнь и жизнь тех, за кого она отвечает.

– Значит, она мудрая женщина, – произнес Маати.

– Я пришел сюда, надеясь, что ты поможешь защитить ее, – сказал Ота, и его сердце стало тяжелым и холодным, как льдина. – Наверное, я хочу слишком многого.

Маати рассмеялся, но это был глухой и безрадостный смех.

– И каким же образом я смогу ее защитить? – спросил он. – Может, мне надо убить твоих братьев? Или сказать хаю, что дай-кво приказал ее не трогать? Это не в моей власти. У меня вообще нет никакой власти, ни над чем. Мне дали шанс на искупление. Меня призвали и послали за тобой, потому что я знаю тебя в лицо. И я не смог ничего добиться, пока ты не явился в дворцовый городок и не попросил о встрече со мной.

– Пойдем вместе к моему отцу. Я отказался от клейма, но теперь приму его. Я перед всеми, кого хай призовет в свидетели, откажусь от притязаний на престол. Только не дай ему убить меня прежде, чем я это сделаю.

Маати посмотрел на Оту. Воробей вернулся, на мгновение сел на скамью между ними и снова улетел.

– Отказ от права на престол – это не шутки. Однажды ты уже отступил от правил, пересек черту, и если вернешься…

– Я не…

– Тебе не поверят. Но даже если поверят? Тебя так боятся, что предпочтут видеть мертвым.

Ота сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и уткнулся лицом в ладони. Ему казалось, что даже воздух стал густым и тяжелым. Его надежды – чистое безумие, но даже если все они рухнут, он хотя бы убережет Киян от гибели.

Да, пришло время положить этому конец. Люди не должны платить такую высокую цену только за то, что когда-то были с ним близки.

Ота выпрямился. Его руки спокойно лежали на коленях, но он все еще ощущал в них внутреннюю дрожь.

– И что ты собираешься делать? – спросил он.

– Собираюсь сейчас же позвать стражников, которые ждут вон за той дверью, – обманчиво спокойным голосом ответил Маати. – Я отведу тебя к хаю, а уж он решит, кто ты – убийца его сына Биитры, которого надлежит предать мечу, или законный сын Мати, которого следует отпустить, чтобы он пал от руки кого-нибудь из старших братьев. Я выступлю в твою защиту и предоставлю все, какие смог найти, свидетельства того, что убийство Биитры не твоих рук дело.

– Что ж, спасибо и на этом.

– Не благодари, я поступаю так, потому что уверен в твоей невиновности. Если бы считал, что заговор устроен тобой, не стал бы утаивать.

– Верность правде дорогого стоит.

Маати изобразил жест принятия благодарности и бессильно опустил руки.

– Есть еще кое-что, о чем ты должен знать, – сказал Ота. – Это… это и тебя касается. После Сарайкета у меня была женщина. Не Мадж, другая. Когда жил на островах, я делил с ней постель два… почти три года.

– Ота-кво, я восхищаюсь твоими победами, но…

– Она хотела ребенка от меня, но так и не забеременела. Почти три года прошло, а она все равно кровоточила каждый месяц. Потом, когда я уже перебрался с островов, узнал, что она стала жить с рыбаком из северного племени и родила девочку.

– Понятно. – В голосе Маати появилась какая-то легкость. – Спасибо тебе, Ота-кво.

– Я тоже по тебе скучал. Жаль, что у нас нет времени, и жаль, что все так сложилось.

– Мне тоже. Но тут не нам выбирать. Ну как, идем?

– Хотя бы побриться мне дадут? – Ота провел ладонью по подбородку.

– Вряд ли, – ответил, вставая со скамьи, Маати. – Но думаю, мы сможем раздобыть для тебя одежду поприличнее этой робы.

Оте было не до шуток, но он неожиданно расхохотался. А за ним рассмеялся и Маати. Птицы, сидевшие в кронах деревьев, всполошились и взлетели в небо.

Ота тоже встал и принял позу уважения к собеседнику, которой обычно заканчивают разговор. Маати ответил тем же, и они пошли к выходу из сада.

Как только Маати отодвинул дверь, Ота оценил строй стражников – не найдется ли в нем брешь, через которую можно проскользнуть, а потом и выбежать на улицу за стеной дворцового городка. С тем же успехом он мог бы высматривать облако в щелях между каменными плитами. Стражников стало вдвое больше, и некоторые уже обнажили мечи.

Молодой поэт, который, как оказалось, не был учеником Маати, стоял в одном ряду со стражниками, и его лицо было очень серьезным и озабоченным.

Маати обратился к нему так, будто не замечал ни решительно настроенных мускулистых воинов, ни их клинков:

– Семай-тя, как хорошо, что ты здесь. Позволь представить моего старого друга Оту, шестого сына хая Мати. Ота-кво, это Семай Тян, а вон та гора у него за спиной – его андат Размягченный Камень. Семай думал, что ты наемный убийца, явился во дворец, чтобы меня прикончить.

– Я не убийца и пришел не за этим, – непринужденно сказал Ота, что было странно в его обстоятельствах, но прозвучало вполне искренне. – Но понимаю, чем вызвано это ложное представление обо мне. Моей бородой. Обычно я гладко выбрит.

Семай хотел что-то сказать, но передумал и принял формальную позу приветствия.

Маати посмотрел на стражников:

– В цепи его.

До полудня было еще далеко, но в покоях хайских жен царила невеселая атмосфера, как на уличном рынке в сумерках перед закрытием.

За свою жизнь хай Мати взял в жены одиннадцать женщин. Некоторые стали его подругами, любовницами и компаньонками, другие по своему статусу были не намного выше постоянных гостей. Когда-то их прислали во дворец, чтобы заручиться благосклонностью хая, – так дарят знатным особам охотничьих собак или талантливых рабов.

Идаан слышала, что с несколькими из этих женщин хай ни разу не разделил ложе. Об этом ей, еще совсем юной, рассказала Хиами, жена Биитры, когда пыталась объяснить, что отношение хаев к женщинам более традиционное, не такое, как у простых мужчин. Но у Хиами ничего не вышло. Одни только слова, которые она использовала, – «твой отец предпочитает» или «твой отец не любитель» – служили доказательством того, что жены хая обитали в доме утех, где их клиентом был один-единственный человек.

И вот приблизились перемены, не по сути, но в частностях. Не важно, кто станет хаем, престолонаследие изменит судьбы восьми оставшихся жен. Им придется вернуться в те места, откуда они родом, к семьям, которые когда-то отослали их в хайский дворец.

Самая старшая, острая на язык Карай, вернется в знатную семью Ялакета, ее возьмет под опеку мужчина, который в последний раз, когда Карай его видела, был жизнерадостным, непрестанно улыбающимся и какающим в штанишки малышом.

Другая – ее недавно прислали во дворец, и она была немногим старше Идаан – нашла при дворе любовника. Теперь ее вернут в Чабури-Тан и уже оттуда, вероятнее всего, пошлют в подарок другому хаю или заставят кочевать по Домам утхайема как залог крепости политического альянса.

Многие жены прожили вместе не один десяток лет, и теперь их ждет разлука с лучшими подругами и наперсницами.

И так будет продолжаться. Судьба каждой из них зависит от воли мужчин, она не может выйти за жесткие рамки традиции.

Идаан шла по широким, светлым коридорам и невольно прислушивалась к голосам женщин, которые готовились покинуть дворец, как только придет неизбежная весть, и это предчувствие беды в каком-то смысле было ничем не лучше самой беды. А может, даже хуже.

По пути Идаан, не задерживаясь, принимала поздравления по поводу бракосочетания с Адрой и думала, что, если переживет мужа, сможет остаться в городе и семья ее поддержит. Ее хотя бы не вырвут с корнем из родной земли. Хиами никогда не понимала, почему Идаан против такого уклада жизни. А Идаан никогда не понимала, почему эти женщины еще не спалили хайский дворец дотла.

Покои Идаан – небольшие комнаты с дорогими белыми с золотом гобеленами на стенах – располагались в самой дальней от парадного входа части дворца. В таких мог жить и распорядитель какого-нибудь торгового Дома или, например, Мастер ремесел, обладающий правом выступать от имени всех ремесленников города. Вот только происхождение Идаан было иным, и с этим она ничего не могла поделать.

Едва она достигла двери, навстречу вышла служанка, и по лицу было видно – есть новости.

Идаан приняла позу вопроса.

– Адра Ваунеги желает вас видеть, Идаан-тя, – сказала служанка. – Скоро полдень, и я сопроводила его в обеденный зал. Еда на столе. Надеюсь, я не…

– Все хорошо, – сказала Идаан, – ты правильно поступила. Только проследи, чтобы нам никто не помешал.

Сидевший за длинным деревянным столом Адра не поднял глаз на жену. Идаан тоже решила его игнорировать. Собрала на тарелку еды из расставленных на столе блюд: липкий от сока ранний виноград с юга, твердый крошащийся сыр с насыщенным запахом, что отвращает и одновременно вызывает аппетит, и дважды пропеченные, ломающиеся с громким треском лепешки. И устроилась на диване.

Она заставила себя забыть о присутствии Адры, бездумно глядя на пустой очаг. Злость придавала ей сил, и она не собиралась отказываться от этой поддержки.

Идаан слышала, как Адра встал из-за стола, слышала его приближающиеся шаги. Пусть маленькая, но эта победа подняла ей настроение.

Адра сел перед ней на пол, скрестив ноги. Она приподняла бровь, небрежно изобразила жест приветствия и отщипнула от виноградной кисти очередную ягоду.

– Я приходил вчера поздно вечером, – сказал Адра. – Хотел тебя увидеть.

– Меня здесь не было, – ответила она.

Последовала пауза, которая должна была ее задеть, – «Смотри, как ты меня опечалила». Детская тактика, и то, что она почти сработала, особенно разозлило Идаан.

– Мне не спалось, – сказала она, – и я решила прогуляться. В противном случае пришлось бы всю ночь смотреть на полог над кроватью или на горящую свечу. Такие радости не по мне.

– Я тоже в последнее время плохо сплю, – сказал Адра. – Отец не может связаться с гальтами. И Ошай… После того, что с ним случилось, отец опасается, что гальты откажутся нас поддерживать.

– Твой отец как та старушка, которая боится, что в ее ночном горшке притаилась змея, – с хрустом отломив кусок лепешки, сказала Идаан. – Понятное дело, гальты сейчас не высовываются, но как только станет ясно, что ты вот-вот станешь хаем, выполнят все, что наобещали. А не выполнят – ничего не получат.

– Даже когда стану хаем, я все равно буду от них зависеть, – возразил Адра. – Они смогут меня шантажировать. И если огласят все, что им известно, только боги знают, чем это закончится.

Идаан положила в рот виноградину, откусила кусочек сыра и, насладившись приятным сочетанием соленого и сладкого, сказала:

– Не будут они тебя шантажировать, Адра. Не осмелятся. Давай представим худший из вариантов. Гальты нас разоблачают. Мы свергнуты, убиты прямо на улице, и смерть наша ужасна. Прекрасная картинка. А теперь на мгновение оторви взгляд от собственного растерзанного трупа и скажи мне, что будет дальше?

– Борьба за престол. К власти придет другая семья.

– Вот именно. И что первым делом предпримет новый хай?

– Убьет всю мою семью, – едва слышно ответил Адра.

Идаан наклонилась к нему и потрепала по щеке.

– Он прикажет Размягченному Камню сровнять с землей несколько гальтских горных хребтов и потопить парочку островов. Думаешь, любой хай будет как ни в чем не бывало сидеть на своем троне, когда узнает, что гальты организовали заговор, явившийся причиной смерти одного из его предшественников? Нет, гальты не станут тебя шантажировать, потому что твое разоблачение означает уничтожение их народа до последнего человека. Прекрати волноваться. Вообще-то, тебе полагается радоваться оттого, что мы с тобой теперь муж и жена.

– А тебе разве не полагается тоже радоваться?

– Я глубоко опечалена из-за болезни отца, – без выражения сказала Идаан. – Кстати, вино у нас есть?

– Как он? Твой отец?

– Не знаю. Я в эти дни стараюсь с ним не встречаться. Когда его вижу, он… отбирает у меня силы. А я сейчас должна быть сильной.

– Слышал, он слабеет.

– Все мужчины с годами теряют силы.

Идаан встала, оставив тарелку возле дивана, и пошла в спальню с вытянутыми вперед руками, липкими от сока.

Адра проследовал за ней и улегся на ее кровать. Идаан посматривала на него, пока наливала воду в каменную миску и мыла руки, и видела мальчишку, совершенно потерянного в этом мире мальчишку.

Наконец решила, что момент самый подходящий, глубоко вздохнула и сказала:

– Я тут думала, Адра-кя… о том, с чего важно начать, когда ты станешь хаем.

Адра повернул голову в ее сторону, но не приподнялся и не заговорил.

– Важно, особенно вначале, обзавестись надежными союзниками. Основание династии – дело тонкое. Да, мы договорились, что всегда будем только вдвоем, но, возможно, это ошибочное решение. Взяв и других жен, ты будешь выглядеть приверженцем традиций, и семьи твоих жен окажутся накрепко связаны с нами.

– Мой отец тоже так говорил.

«Вот как?» – раздраженно подумала Идаан, но ее лицо осталось спокойным.

Вытерев насухо руки полотенцем, она села на кровать рядом с Адрой и с удивлением увидела, что он плачет: слезы собирались во внешних уголках глаз и прокладывали блестящие дорожки на лице. Идаан, сама того не желая, потянулась к мужу и с нежностью погладила по щеке.

Он посмотрел на нее:

– Я люблю тебя, Идаан, люблю больше всего на свете. Я никого в жизни так не любил.

У него задрожали губы, а она прижала к ним указательный палец, потому что это были совсем не те слова, которые ей хотелось от него услышать.

Но он все равно продолжил:

– Давай покончим со всем этим. Давай выбросим из головы наш план и просто будем вместе. Я найду способ занять самое высокое положение при дворе. А твой брат… Ты все равно хайской крови, у нас будет хорошая жизнь. Мы ведь еще можем остановиться? Прошу, давай остановимся.

– Ты так расстроился потому, что ты не хочешь брать другую жену? – словно поддразнивая его, спросила Идаан. – В это трудно поверить.

Адра взял ее руку в свои. У него были такие мягкие ладони. Идаан оценила это, когда они впервые оказались в ее постели. Сильные, мягкие, широкие. Идаан почувствовала, что сама вот-вот заплачет.

– Отец говорил, что мне следует взять других жен, – продолжил Адра. – А мать сказала, что хорошо тебя знает и ты согласишься, только если сама сможешь иметь любовников. И вот… прошлой ночью тебя не было в этой спальне. Я прождал почти до рассвета. И ты… ты хочешь, чтобы я…

– Думаешь, я завела любовника? – спросила Идаан.

Адра сжал губы так, что они превратились в тонкие бескровные нитки, и кивнул. Он стиснул ее руку, как будто Идаан могла спасти ему жизнь, главное – не отпускать.

В голове у Идаан вихрем пронеслась сотня возможных ответов.

«Да, конечно, у меня есть любовник».

«Как ты смеешь обвинять меня в таком?»

«Семай – единственное светлое и чистое, что осталось в моем мире, я не позволю его запятнать».

Но она лишь улыбнулась Адре, как наивному мальчишке.

– В нынешней ситуации это был бы наиглупейший поступок, какой я только могла бы совершить, – ответила Идаан, не солгав, но и не сказав правды.

А потом наклонилась, чтобы его поцеловать. Но прежде чем их губы соприкоснулись, из атриума донесся возбужденный крик:

– Идаан-тя! Идаан-тя! Скорее!

Идаан соскочила с кровати, как будто ее застали за чем-то предосудительным, но быстро овладела собой и поправила смявшиеся одежды. Глянув в зеркало, увидела, что помада на губах смазалась во время еды, а краска на глазах потекла от слез, но поправлять макияж не было времени, поэтому она только убрала за ухо выбившуюся прядь и стремительно вышла из спальни.

Служанка, увидев Идаан, приняла позу извинения. Девушка была одета в цвета личной свиты хая. У Идаан перехватило дыхание. Он умер. Его больше нет.

Но тут она заметила, что девушка улыбается и ее глаза сияют.

– Что случилось? – требовательно спросила Идаан.

– Так много всего! – выпалила служанка. – Вас зовут ко двору. Хай всех зовет.

– Почему? Что происходит?

– Мне нельзя говорить, Идаан-тя.

У Идаан от ярости кровь прилила к лицу, стало так жарко, будто она стояла рядом с открытым огнем.

Она ни о чем не думала, ничего не собиралась предпринимать, но тело двигалось само по себе, помимо ее воли. Она шагнула вперед и, схватив служанку за горло, с силой прижала ее к стене.

У девушки зрачки расширились от ужаса, а Идаан, заметив это, ехидно улыбнулась. При этом боковым зрением видела, что Адра стоит сбоку и всплескивает руками, как беспомощный птенец – крыльями.

– Говори, – потребовала она. – Второй раз спрашиваю, что происходит?

– Выскочка, – сказала служанка. – Его поймали.

Идаан отпустила служанку и шагнула назад. Девушка продолжала смотреть на нее распахнутыми глазами, но ни блеска, ни радостного возбуждения в них больше не было.

Адра положил руку на плечо Идаан, но та ее сбросила.

– Он был там, – продолжила служанка, – в дворцовом городке. Его поймал поэт, который гостит у хая. Поймал и привел к хаю.

Идаан облизала губы. Ота Мати здесь, и сколько он пробыл в городе, одни лишь боги знают. Она посмотрела на Адру, но тот, судя по лицу, тоже ничего не понимал. А еще она увидела в его глазах страх. Вызванный не одним лишь предположением, что их заговор может быть раскрыт.

– Как тебя зовут? – спросила Идаан служанку.

– Чойя, – ответила девушка.

Идаан приняла позу, которой смиренно просят о прощении. Обычно знатные утхайемцы не делали так перед слугами, но Идаан в этот момент переполняло раскаяние.

– Прости меня, Чойя-тя. Я не должна была так…

– Но это еще не все, – сказала служанка. – Этим утром прибыл посыльный из Тан-Садара. Он три недели верхом добирался в Мати. Кайин Мати мертв. Ваш брат Данат убил его и теперь возвращается в город. Посыльный говорит, что примерно на неделю опередил вашего брата. Данат Мати станет новым хаем. Идаан-тя, он успеет вернуться к вашей свадьбе!

7

От железного ошейника к черному как сажа кубу из шлифованного гранита, высотой по пояс взрослому мужчине, тянулась массивная цепь.

Ота сидел на полу спиной к камню – короткая цепь не позволила бы встать – и вспоминал бурого медведя, прикованного к столбу на главной площади одного из предместий Тан-Садара. Он был там и своими глазами видел, как на беднягу натравливали собак – по три зараз. А собравшиеся на площади любители подобных развлечений делали ставки – кто из этих тварей выживет.

Стражники в кожаных панцирях и с мечами наголо были расставлены вокруг гранитного куба так, чтобы все желающие могли видеть пленника. Все места в нижней части зала и оба яруса балконов, уходящие к куполообразному потолку, были заняты богато одетыми знатными горожанами.

Помост напротив пустовал. Оте стало интересно, как поведут себя стражники, если ему вдруг приспичит? Вряд ли позволят помочиться на красивый паркетный пол, но и вежливое сопровождение в уборную тоже маловероятно.

А еще Ота попытался представить, каким его видят утхайемцы. Он не хотел понравиться или вызвать сочувствие, потому что прекрасно понимал: все в этом зале рады видеть его, выскочку, в униженном положении.

Из потайной двери вышли первые члены хайской свиты и заняли места у трона. Ота сразу приметил коричневые одежды поэта, но это был не Маати, а Семай, и, конечно, трудно было не увидеть у него за спиной рослого и мускулистого андата. Семай о чем-то говорил с молодой женщиной в одеждах хайема. Ота догадался, что это его сестра, но имени ее он не знал.

Последние слуги и советники заняли свои места, толпа притихла. И появился хай Мати. Его движения были грациозными ровно настолько, насколько это возможно для умирающего, а роскошные одеяния лишь подчеркивали худобу старого правителя. Ота заметил, что на впалые щеки хая, чтобы хоть как-то их освежить, нанесли румяна.

Шептальники спустились с помоста и разошлись по залу.

Хай принял позу, свидетельствующую об открытии судебного ритуала.

Ота встал на колени.

– Мне сказали, что ты мой сын Ота Мати, которого я отдал в школу поэтов, – проговорил старый правитель.

Шептальники разнесли слова хая по залу. Теперь настал черед Оты, но унижение, страх и злость мешали найти нужные слова. Он молча поднял руки и принял позу приветствия, не формальную, а самую обычную – так крестьянский сын мог бы приветствовать родителя.

Утхайемцы зашушукались.

– Еще мне сказали, что однажды тебе были предложены одежды поэта, а ты отказался от этой чести, – продолжил хай.

Ота хотел встать и выпрямить плечи, но цепь позволяла стоять лишь сгорбившись. Тогда он откашлялся и заговорил, произнося слова четко и громко, чтобы могли услышать и на самой дальней галерее:

– Это правда. Я был ребенком, высочайший. И я был зол.

– Также я слышал, что ты явился в мой город и убил моего старшего сына. Биитра Мати погиб от твоей руки.

– Это неправда, отец. Не стану утверждать, будто от моей руки не погиб ни один человек, но Биитру Мати я не убивал. И у меня нет ни желания, ни намерений становиться хаем Мати.

– Тогда зачем ты сюда явился? – выкрикнул хай и встал с трона.

Лицо старика исказилось от гнева, костлявые кулаки задрожали от напряжения. Ота на своем веку побывал во многих городах, но никогда не видел, чтобы правитель был так похож на обычного человека.

Ота почувствовал, как сквозь унижение и злость пробивается нечто похожее на жалость, и сумел смягчить голос:

– До меня дошли слухи, что мой отец умирает.

Отклик толпы напоминал шорох набегающих на берег волн, и казалось, он будет длиться бесконечно.

У Оты от неловкой позы заболели шея и спина, да и попытки сохранять достоинство в такой ситуации не имели смысла, и он снова опустился на колени.

Отец и сын молча смотрели друг на друга. Хай стоял на помосте, Ота – возле гранитного куба, но казалось, их разделяет море.

Ота хотел ощутить некую связь, некое родство, которое в этот момент могло бы послужить чем-то вроде моста, но так ничего и не почувствовал. То, что хай Мати приходится ему отцом, – это случайность рождения, не больше.

У хая заблестели глаза. Ота заметил, что старик сморгнул, будто на мгновение потерял уверенность в себе. Он не всегда был таким – хаев очень жестко обучали ритуалам, изящным движениям и позам. Ота попытался представить его молодым, полным сил… и в окружении детей.

Хай поднял руку, толпа постепенно стихла. Ота даже не шелохнулся.

– Ты нарушил традицию, – сказал хай. – По поводу того, покушался ли ты на жизнь моего сына, существует множество мнений. Тут я еще должен подумать. Но сегодня пришла весть: Данат Мати завоевал право наследования престола и уже возвращается в город. Я посоветуюсь с ним насчет твоей дальнейшей судьбы. А до той поры ты будешь содержаться в самой верхней комнате Великой башни. И я не допущу, чтобы твои приспешники предали тебя смерти. Данат и я – хай Мати и будущий хай – вместе решим, что ты за существо.

Ота изобразил позу мольбы – на коленях она получилась особенно выразительной. Он понимал: что бы ни случилось, его судьба решена. Если и была слабая надежда на снисхождение, разговор хая с сыном ее точно перечеркнет.

Но среди всего этого мрака и ужаса у него еще оставалась возможность говорить от своего имени, а не от имени Итани Нойгу или кого-то еще. А если его слова оскорбят двор, так он уже приговорен и его положение вряд ли ухудшится.

Пока отец колебался, Ота взял слово:

– Высочайший, я бывал во многих городах Хайема. Я родился в благороднейшей семье и удостоился великих почестей. И если мне суждено принять смерть от рук тех, кто по всем правилам должен меня любить, то, прошу, хотя бы выслушайте меня. В наших городах творится неладное. Наши традиции устарели. Ты стоишь на этом помосте, потому что убивал своих родных. Вы все радуетесь возвращению Даната, который умертвил своего брата, и одновременно собираетесь судить меня по подозрению в таком же деянии. Традиция, которая вынуждает мужчин убивать своих братьев и отрекаться от сыновей, не может…

– Довольно! – взревел хай, и его речь разнеслась по залу без помощи шептальников. – Не для того я все эти годы тащил наш город на своих плечах, чтобы выслушивать нравоучения от смутьяна, изменника и отравителя. Ты мне не сын! Ты утратил право называться моим сыном! Пустил его по ветру! И теперь говоришь мне, что все это… – хай воздел руки, словно хотел обнять каждого мужчину, каждую женщину в зале, более того, хотел обнять дворцы, город, долину, горы, весь мир, – все это – зло? Зло, потому что наши традиции спасают мир от хаоса? Мы – Хайем! Мы правим с помощью силы андатов и не принимаем указаний или советов от посыльных и грузчиков, которые… которые убивают…

Хай закрыл глаза и покачнулся. Молодая женщина, с которой незадолго до этого разговаривал Семай, подскочила к старику и взяла его за локоть. Ота видел, как они шепчутся, но мог лишь догадываться о чем.

Наконец женщина помогла хаю вернуться к трону и сесть. Лицо старика как будто обвисло от боли. Женщина плакала – от слез на щеках появились черные дорожки, – но осанка у нее была величественная, и держалась она куда увереннее отца.

Она шагнула вперед и с вызовом, словно предлагая любому в зале оспорить ее слова, сказала:

– Хай утомлен. По его повелению аудиенция закончена!

Эти слова взбудоражили публику гораздо больше, чем то, о чем говорилось на суде ранее. Люди уже не перешептывались, они не стесняясь говорили во весь голос. Разве такое возможно? Женщина – пусть даже и хайская дочь – взяла на себя право выступать от имени хая? Это неслыханно! Настоящий скандал!

Ота легко представил, как эти благородные утхайемцы делают ставки: дотянет старик до утра или умрет прямо сейчас?

Если умрет, то не по вине ли этой женщины, которая покрыла его несмываемым позором, когда он и без того слаб?

И Ота видел, что она все прекрасно понимает. Презрительное выражение ее лица было красноречивее любых слов. Ота перехватил ее взгляд и сделал жест одобрения. Она же мельком посмотрела на него как на незнакомца, который произнес ее имя, и сразу отвернулась, чтобы сопроводить отца в его покои.

Винтовая лестница, что вела на самый верх башни, была до того узкой, что плечи касались стен и шагать приходилось с низко опущенной головой. Железный ошейник с Оты не сняли, а руки связали за спиной. Стражник перед ним не шел, а скорее карабкался по крутым ступеням.

Когда Ота замедлил шаг, шедший следом стражник ткнул его в спину древком копья и рассмеялся. Ота не мог выставить руки вперед и поэтому упал на ступени, рассадив колени и сильно ушибив подбородок. После этого он старался не отставать от первого стражника.

Бедра огнем горели от перенапряжения, из-за постоянных поворотов направо к горлу подкатывала тошнота. Хотелось остановиться и заявить: «Все, больше не могу», и пусть делают с ним что хотят. Там, куда его ведут, он все равно будет дожидаться смерти, так какой смысл подчиняться этим стражникам?

Но Ота не останавливался. Проклинал все на свете и продолжал подниматься по крутой и узкой лестнице.

Преодолев очередную ступень, он оказался в просторном зале. Небесные двери в северной стене были распахнуты настежь, за ними на толстых, крепких цепях висел помост, слегка покачиваясь на ветру.

Там дожидались четверо стражников.

– Смена? – спросил тот, который подталкивал Оту сзади.

Самый высокий из вновь прибывших принял позу подтверждения.

– Вторая половина подъема наша. Вы четверо, поднимайтесь, после спустимся вместе.

Стражники сменились, а для Оты пытка восхождением продолжилась. К концу пути он уже почти впал в забытье от боли. Чьи-то мускулистые руки втолкнули его в комнату. Закрылась дверь, как будто каменную плиту надвинули на свежевырытую могилу.

Стражник напоследок что-то сказал, но Ота, повалившийся на пол, не разобрал его слов, да и не хотел вникать. Он лежал почти в беспамятстве, пока не осознал, что его руки развязаны и ошейник снят. Кожа на запястьях и шее была содрана до крови.

Из-за двери просачивались мужские голоса, а потом Ота услышал скрежет лебедки – это опускали с башни помост со сменой стражников. Потом – только два голоса. Эти люди разговаривали беспечно, по-дружески, но Оте не удалось понять ни слова.

Ота заставил себя сесть и огляделся. Комната оказалась куда просторнее, чем он ожидал, – могла бы служить кладовой или, если принести стол со стульями, помещением для встреч. Вот только никакой обстановки – пол, потолок да голые стены. В углу стояла миска с водой – и больше ничего, ни еды, ни свечей. Хочешь спать – ложись прямо на каменный пол.

Превозмогая боль в бедрах и коленях, Ота встал и доковылял до зарешеченного окна, единственного источника света. Окно выходило на юг, и вид из него открывался как с высоты птичьего полета, а прутья были такими редкими, что любой узник мог при желании покончить с собой, выбросившись из окна.

Внизу на городских улицах, словно труженики-муравьи, сновали груженные разным товаром повозки. Ворона, должно быть сидевшая на каком-то архитектурном выступе башни, вспорхнула и описала круг ниже камеры Оты, блеснув на солнце черным оперением. Ставни отсутствовали, а искушение было велико, и Ота, содрогнувшись, заставил себя отойти от окна.

Он наудачу толкнул дверь, но та была заперта снаружи на засов, а петли из кожи и кованого железа даже крепкий мужчина при всем желании не смог бы перегрызть.

Закончив с осмотром камеры, Ота опустился на колени рядом с миской и выпил воды, пару раз зачерпнув ладонью. Промыл раны на шее и треть воды оставил на потом. Когда еще надзиратели решат, что узника может замучить жажда.

Наверное, на окно садятся птицы – вдруг удастся поймать хоть одну? Правда, без огня добычу придется есть в сыром виде.

Представив эту картину, Ота провел ладонями по лицу и невольно рассмеялся. Уж точно стража не позволит ему обзавестись чем-нибудь достаточно острым, чтобы побриться. Так что придется доживать свой век с этой жидкой бороденкой.

Он улегся в углу, прикрыл локтем глаза и постарался уснуть. А пока пребывал в полудреме, не мог понять, откуда это ощущение качки? Может, причиной тут изнеможение и боль во всем теле? Или шатается сама башня?

Маати стоял, глядя в пол. Любой по его лицу сразу бы догадался, что он не просто раздосадован, а по-настоящему разозлен.

– Высочайший, если желаете ему смерти, – сказал Маати, аккуратно подбирая слова, – хотя бы извольте его казнить.

Хай Мати поднес глиняную трубку ко рту. Со стороны казалось, он не вдыхает дым, а пьет. От смолистого нагара все в комнате было слегка липким. В плохо освещенном углу скромно сидел слуга в сине-золотых одеждах лекаря и всем своим видом демонстрировал полное отсутствие интереса к городским делам. Дверь из розового дерева была закрыта, а фонари из шлифованного песком стекла наполняли комнату теплым светом и рассеивали даже самую слабую тень.

– Я выслушал тебя, Маати-кво. Я не лишил его жизни на аудиенции. И я дал тебе время, о котором ты просил, – ответил старик. – Почему ты продолжаешь давить на меня?

– У него нет одеял, он не может развести огонь, чтобы согреться. Стражники за последние четыре дня кормили его всего лишь три раза. А Данат вернется в город раньше, чем я получу ответ от дая-кво. Высочайший, если это все, что вы можете предоставить Оте…

– У тебя будет шанс так же красноречиво поделиться соображениями и пожеланиями с Данатом-тя.

– Ни в моих пожеланиях, ни в моем красноречии не будет смысла, если к тому времени Ота умрет от холода или выбросится из окна. Позвольте отнести ему еду и теплую одежду. Позвольте поговорить с ним.

– Ты ничего этим не добьешься, – сказал хай.

– Но ничего не потеряю, кроме моего времени и моих же усилий. И перестану донимать вас просьбами.

– Маати-тя, ты выполнил данное тебе поручение, верно? Тогда почему никак не успокоишься?

– Мне было поручено узнать, причастен ли Ота к смерти Биитры, и если непричастен, то выяснить, кто стоит за убийством. Так что данное мне поручение я не выполнил. И не уеду из Мати, пока не выполню.

Хай скривился и неодобрительно покачал головой. Его кожа как будто истончилась, на висках проступили темные вены. Старик наклонился вперед и постучал чашечкой трубки по краю железной жаровни. Звук был как у падающих на каменный склон камешков, а плавные движения хая не могли скрыть от посторонних глаз, сколь трудно ему дается любое из них.

– Знаешь, Маати-тя, я уже подумываю, не скрываешь ли ты чего. Тебя послушать, так между тобой и моим сыном-выскочкой нет особой приязни. Ты привел его ко мне, и одного этого достаточно, чтобы я тебе поверил. Но все остальные твои действия заставляют меня усомниться в искренности. Ты утверждаешь, что это не Ота организовал убийство Биитры, но при этом не указываешь на того, кого можно было бы в этом заподозрить. Ты просишь о поблажках для заключенного, обращаешься к даю-кво в надежде…

Хай осекся, его лицо скривилось, как от приступа боли, и он прижал костлявую руку к впалому животу.

– По вашему городу бродит тень, – сказал Маати. – Вы нарекли ее именем Оты, но с Отой она никак не связана. Убийство Биитры, нападение на меня, устранение ассасина – все эти события никак не связаны с Отой. Ни один из посыльных, знакомых с Отой, не предположил в своем донесении, что он не один из них, а кто-то более важный по статусу. По его же собственным словам, Ота бежал из города до покушения на меня и вернулся, когда ассасин уже был убит. И что же, по-вашему, он мог провернуть все эти злодейства, не вызвав ни у кого подозрений? Так, что никто даже не знал его имени? И почему теперь, когда он сидит в башне, никто не предлагает свою жизнь в обмен на его свободу?

– Если виновен не он, то кто?

– Я не…

– Кто еще выигрывает от смерти Биитры и всего, что случилось после?

– Ваш сын Данат, – прямо сказал Маати. – Он нарушил уговор. Если все эти слухи об Оте были уловкой, а цель заключалась в том, чтобы Кийан забыл об угрозе его жизни, тогда, высочайший, уловка сработала. Данат станет новым хаем Мати.

– Спроси его об этом, когда он вернется. Данат станет хаем Мати, и если он поступил так, как ты говоришь, то это не преступление и у него не будет причин скрывать.

– Нападение на поэта…

– Тебя убили? Ты умираешь? Нет? Тогда не ищи у меня сочувствия. Ступай, Маати-тя, я тебя не держу. И отнеси узнику все, что посчитаешь нужным. Хоть пони приволоки, если так неймется доставить ему удовольствие. Пусть скачет по кругу в своей камере. Только ко мне больше не приходи. Если возникнут новые вопросы, обращайся к моему сыну.

Сказав это, хай принял позу, прямо указывающую на завершение аудиенции. Маати встал, изобразил позу благодарности, хотя никакой благодарности не чувствовал, и покинул комнату встреч.

По коридорам дворца он шел, сжимая кулаки от негодования, а вернувшись в свои покои, собрал в узел и перевязал бечевкой заранее приготовленные вещи: шерстяной халат отличного качества, торбу из грубого сукна с ореховым хлебом и сыром, флягу со свежей водой. Он еще до аудиенции решил, что стражники позволят ему пронести все это в узилище Оты.

У основания башни по дозволению хая можно было взойти на охраняемый стражей помост, который с помощью лебедки поднимали и опускали по закрепленным в стенах направляющим. На помосте могли разместиться человек двенадцать.

Маати назвался стражникам, рассчитывая, что мантии поэта, надменного тона и манеры смотреть свысока на любую прислугу будет достаточно, чтобы ему немедленно и беспрекословно подчинились. Не тут-то было – один из стражников отправился во дворец хая проверить, действительно ли поэту разрешено навестить узника и передать кое-какие вещи.

Дождавшись возвращения гонца, Маати забрался на помост, и сигнальщик протрубил в трубу.

Цепи натянулись, помост двинулся вверх. Маати вцепился в поручни до белизны в суставах. Потоки воздуха раздували рукава, крыши дворцов уплывали вниз и уменьшались в размерах. Только башни, птицы и горные вершины оставались вровень с помостом.

Вид с высоты открывался потрясающий, но Маати мог думать исключительно о том, что случится, если лопнет одна из цепей.

Когда помост поднялся до уровня небесных дверей, начальник стражи крепко взял Маати за руку, помог переступить на каменный пол и спросил:

– Что, первый раз на такой верхотуре?

Но в вопросе не было и намека на насмешку. И рядовые стражники тоже улыбались вполне добродушно. Все эти люди изо дня в день рисковали жизнью, поднимаясь на башню, которая была символом величия Мати, и ничем больше.

Маати улыбнулся и отступил на шаг от небесной двери.

– Я здесь, чтобы повидаться с вашим узником.

– Знаю, – сказал начальник. – Мне, как и всем моим людям, достаточно сигнала трубы. Но учтите: если он на вас нападет, если возьмет в заложники, я на сделку не пойду, и вниз отправится ваш труп. Стало быть, войти к нему – это ваш выбор. Дальше я за вашу жизнь не в ответе.

Маати по лицу начальника стражи понял, что тот не шутит. Но поскольку выбор уже был сделан, принял позу благодарности – не очень грациозно из-за узла, который держал под мышкой. Начальник молча кивнул и сопроводил его к массивной деревянной двери.

Там четверо стражников рангом пониже обнажили мечи и встали на изготовку.

Маати глубоко вздохнул и перешагнул порог.

Ота сидел в углу, обхватив колени руками. Он посмотрел на Маати и сразу опустил глаза.

Маати услышал скрежет засова за дверью и удивился тому, что все эти вооруженные люди всерьез считают опасной для его жизни встречу с обессилевшим узником.

– Вот, принес тебе еды, – сказал Маати. – Хотел захватить и вина, но передумал – праздновать вроде как нечего.

Ота рассмеялся, только вырвавшиеся из горла сиплые звуки были мало похожи на смех.

– Да уж, и в голову бы сразу ударило, а я не так молод, чтобы пить натощак, – слабым голосом проговорил он.

Маати сел на колени и, развязав узел, аккуратно разложил снедь. Теперь казалось, что ее слишком мало, но когда он отломил кусок орехового хлеба и протянул Оте, тот благодарно кивнул. Потом Маати открыл флягу с водой и поставил ее возле ног Оты, а сам замер в ожидании, положив руки на колени.

– Что нового? – поинтересовался Ота. – До меня слухи не часто доходят.

– Все просто и понятно, совсем как в лабиринте, – ответил Маати. – Дом Сиянти воспользовался всеми своими связями, чтобы сохранить торговлю с Мати. Твой старый распорядитель лично посещает городские гильдии. Говорят, даже ведет переговоры с наемной стражей.

Ота покачал головой:

– Видно, боится за свою жизнь. Все из-за меня. Жаль, не хотел я этого. Впрочем, теперь я никак не могу ему помочь. Выходит, за знакомство со мной людям приходится платить свою цену.

Маати опустил глаза. Он понимал, что давать ложные надежды – последнее дело, но, с другой стороны, больше нечего было предложить.

– Я послал весть даю-кво. Может, удастся сохранить тебе жизнь. До тебя никто не отказывался от предложения стать поэтом, так что…

Ота глотнул воды и вернул флягу на пол. Нахмурился и спросил:

– Ты попросил его даровать мне статус поэта?

– Я не утверждаю, что получится. Просто говорю, что предпринял такую попытку.

– Что ж, и на том спасибо.

Ота наклонился, отломил еще хлеба и снова откинулся назад. Даже такие простые движения стоили ему немалых усилий.

Маати встал и начал ходить по комнате. Вид из зарешеченного окна завораживал – как может человек с одного места окинуть взглядом такие просторы?

Этот вопрос натолкнул Маати на другой, не столь возвышенный.

– Тебе что, даже ночного горшка не дали?

Ота широким жестом указал на решетку:

– Зато есть окно.

Маати улыбнулся, Ота тоже, и они дружно рассмеялись.

– Вот уж небось люди внизу удивляются.

– Ага, думают, что за голуби такие огромные развелись? И проклинают бедных птичек, – подхватил шутку Ота.

Маати почти сразу стал серьезным.

– Они тебя казнят, Ота-кво. Хай и Данат. Не оставят в живых. О тебе теперь знают во всем мире, и твои родственники уверены, что ты выступишь против них.

– То есть просто выколоть мне глаза и забросить в дикие земли для них будет мало?

– Если хочешь, могу предложить им этот вариант, – сказал Маати.

Ота безрадостно рассмеялся, взял кусочек сыра, размял и протянул. Маати немного поколебался и, прикинув, что ореховому хлебу не помешает толика соли, принял сыр.

– Я, когда решал вернуться в Мати, хорошо понимал, чем это может закончиться, – сказал Ота. – Для меня – ничем хорошим, но это убережет Киян, согласен? Они ведь теперь ее не тронут?

– Согласен, не вижу причин от нее избавляться, – кивнул Маати.

– Ну тогда и умереть не жалко, – сказал Ота. – Если не от меня, так от моей смерти будет хоть какой-то прок.

– Ты серьезно?

– А почему нет, Маати-кя? Ведь если ты не вынесешь твоего приятеля Оту отсюда в рукаве, у него вряд ли будет возможность на собственной шкуре почувствовать, какие суровые тут зимы.

Маати вздохнул и молча кивнул. Потом встал и принял позу прощания. Скудное угощение явно пошло на пользу узнику – Ота хоть и не встал, но смог ответить подобающей позой.

Маати подошел к двери и с силой постучал кулаком.

Заскрипел отодвигающийся засов, и тут Ота снова заговорил:

– Спасибо. Я очень ценю то, что ты для меня сделал.

– Я сделал это не для тебя, Ота-кво.

– И все равно спасибо.

Маати не ответил. Дверь отворилась, Маати ступил за порог, начальник стражи открыл было рот, но, глянув на лицо поэта, тут же закрыл и не вымолвил ни слова. А Маати подошел к небесным дверям и спокойно ступил на помост, словно и не подозревал о бездне у себя под ногами. Так же спокойно поэт сцепил руки за спиной и обвел взглядом крыши Мати. Вид, который еще недавно вызывал восторг и головокружение, оставил поэта равнодушным, теперь его переполняли совсем другие эмоции.

Как только помост коснулся земли, Маати решительным шагом направился в свои покои. Рана в животе зудела, но он не позволил себе отвлекаться на нее. Быстро собрал бумаги, устроился на веранде, откуда открывался вид на сады с летними деревьями и ярко-красными, как кровь, декоративными цветами, и стал планировать остаток дня.

Он еще не опросил двух тюремщиков. Если узнает, кто убил ассасина, это приблизит его на шаг к истине. А слуги и рабы Третьего дворца охотнее станут рассказывать о Данате Мати, ведь он возвращается в город как настоящий герой. Еще бы – убил собственного брата и претендента на престол. Если Данат использовал историю о выскочке Оте, чтобы притупить бдительность Кайина…

Размышления Маати прервал мальчик-слуга, который сообщил о приходе Семая. Маати принял позу согласия, и к нему сразу допустили молодого поэта.

Маати сразу отметил, что Семай выглядит неважно – лицо бледное, в глазах тревога. Вряд ли юношу беспокоит судьба Оты-кво, но что-то его явно беспокоит.

Семай тем не менее смог широко улыбнуться:

– Вы за мной посылали, Маати-кво?

– Да, есть для тебя работа. Помнится, ты предлагал мне помощь. И я намерен ею воспользоваться, если ты не передумал.

– То есть вы не отступитесь?

Маати не сразу нашелся с ответом.

Можно было повторить, что дай-кво поручил ему найти убийцу Биитры Мати и выяснить, причастен ли к смерти старшего сына хая Ота-кво. А поскольку он еще не выполнил поручения, то и прекратить поиски не намерен. Для утхайема и даже для самого хая такие доводы прозвучали бы вполне убедительно, но Семай знал дая-кво не хуже Маати. К тому же в последние годы у младшего поэта, в отличие от старшего, был допуск к даю-кво.

В общем, Семай сразу бы понял, насколько слабы эти аргументы, поэтому Маати лишь покачал головой и сказал:

– Да, я не отступлюсь.

– Могу я спросить почему?

– Оту-кво казнят или просто убьют.

– Да, – спокойно согласился Семай, как будто Маати сообщил ему, что зимой будет холодно.

– И у меня есть несколько дней на выяснение личности того, в чьих преступлениях обвиняют Оту.

Семай нахмурился и принял позу, какой обычно выражают желание уточнить вопрос.

– Его в любом случае предадут смерти. Если это он убил Биитру, казнят за Биитру. Если же он невиновен, Данат убьет его, чтобы не мог претендовать на престол.

– Да, похоже на то, – согласился Маати. – На сегодняшний день я испытал все доступные средства. Но если окажется, что можно сделать что-то еще, я это сделаю.

– Чтобы спасти учителя, – понимающе кивнул Семай.

– Чтобы спать спокойнее, чем спал последние двадцать лет, – поправил его Маати. – И если кто-нибудь спросит, с чистой совестью ответить: я сделал все, что было в моих силах. Для меня иметь такую возможность даже важнее, чем спасти ему жизнь.

Семая определенно озадачили слова Маати, но тот просто не знал, как иначе выразить мысль, не упомянув о сыне и вообще не наболтав лишнего.

Повисла пауза.

Наконец Семай изобразил позу принятия такого объяснения и, чуть склонив голову набок, спросил:

– Маати-кво, простите, но… когда вы в последний раз спали?

Маати пропустил этот вопрос мимо ушей и с улыбкой сказал:

– Собираюсь поговорить со стражником из тех, что видели, как убили ассасина. И вот подумал: не мог бы ты найти какого-нибудь слугу из дворца Даната? Я бы позже вечером немного побеседовал с ним. Есть у меня несколько вопросов насчет его хозяина…

Даната Мати встречали как героя: улицы города заполнились толпами распевающих веселые песни горожан, на площадях устроили народные гулянья, на мостовых вдоль домов танцевали девушки с вплетенными в волосы летними цветами. Данат взирал на жителей из украшенного золотом и серебром паланкина, как заботливый отец на своих любимых расшалившихся чад.

Идаан была во дворце, когда пришла весть, что Данат Мати дожидается у моста отцовского позволения войти в город. Она спустилась следом за гонцом, чтобы своими глазами увидеть, как ворота распахнутся и праздник выплеснется на темные каменные улицы.

Этот город с тем же ликованием встречал бы Кайина, останься в живых он, а не его брат.

Пока процессия Даната медленно шествовала через толпы, Идаан вернулась в дворцовый городок.

Утхайемцы нарядились в лучшие одежды; свою радость они выражали почти так же невоздержанно, как простой люд. Представители знатных семей будто бы случайно собрались у входа в парадный зал Третьего дворца.

Идаан наблюдала за утхайемцами и внимала музыкантам и певцам – те вдохновенно исполняли прекрасные баллады о том, как великие воины возвращались с полей сражений, и о том, как с новыми поколениями наступали новые времена и менялась жизнь всего народа. Баллады восхваляли идеальный миропорядок, словно не было в этом мире ни Биитры, ни Кайина. Словно колесо этого миропорядка не было густо смазано кровью семьи Идаан.

Она воспринимала все это спокойно, с таким видом, будто сама испытывала если не восторг, то неподдельное удовольствие, но ее душа корчилась от отвращения к происходящему вокруг.

И когда Данат вышел из паланкина в просторном дворе, собравшиеся там ударились в ликующий крик… и Идаан тоже.

Данат поднял раскрытые ладони и широко улыбнулся. Он сиял от радости, точно ребенок, получивший подарки в Ночь свечей.

А потом он отыскал взглядом сестру и уверенно двинулся к ней через толпу. Идаан гордо вскинула подбородок и приняла позу приветствия. А как иначе? Ведь именно так и должна поступить дочь хая. Данат никак не среагировал на ее позу, просто заграбастал в объятия, оторвал от земли и закружил, будто она была легче пушинки.

Поставил ее перед собой и, с улыбкой заглядывая в глаза, сказал:

– Сестра! До чего же я рад тебя видеть! Никакими словами не передать.

– Данат-кя… – заговорила Идаан и осеклась.

– Как наш отец?

По крайней мере, тут не надо было изображать радость, и Идаат увидела на лице Даната такую же искреннюю печаль. Брат и сестра стояли так близко друг к другу, что Идаан разглядела красные прожилки в глазах брата, а еще заметила, что его бледные желтоватые щеки чуть подкрашены румянами, а губы – помадой теплого цвета. Нетрудно было догадаться, что вся эта косметика нанесена неспроста. Даже стало интересно: Данат просто прихворнул или этот цвет кожи – следствие медленно действующего яда?

– Он тебя заждался, – ответила Идаан.

– Да-да, конечно, – сказал Данат. – И я слышал, что ты войдешь в семью Вауенги. Рад за тебя. Адра хороший человек.

– Я люблю его, – произнесла Идаан и сама удивилась тому, что это пока еще не ложь. – А ты как, брат? С тобой все хорошо?

В какой-то момент показалось, будто в нем что-то надломилось – улыбка слетела с губ, а глаза заглянули в уже знакомую Идаан тьму… Но спустя мгновение Данат слегка встряхнулся, поцеловал ее в лоб и, повернувшись к толпе, направился во дворец хая Мати, приветствуя по пути всех, кто ликовал из-за его возвращения в город.

И это было только начало.

Согласно традиции, Данат сразу по возвращении должен был уединиться на какое-то время с отцом и только после этого принять семьи утхайема.

А уже после приема начинались пиры, танцы и попойки на улицах, во дворцах и в чайных домах.

Идаан направилась к дому Ваунеги, чтобы встретиться с Адрой и его отцом.

Слуги у входа приветствовали ее улыбками и почтительными позами, а затем главный распорядитель сопроводил в самую глубину дома, в небольшую комнату для встреч.

Летом все предпочитали устраивать встречи в садах и открытых павильонах, но если распорядителю и показалось странным, что хозяева решили принять гостью в темной комнате без окон, он не подал виду. Зимняя ночь прокралась в летний день – вот, пожалуй, самое подходящее сравнение для обстановки в этой комнате и царящего в городе веселья.

– В Доме Ваунеги забыли, где хранятся свечи? – спросила Идаан и, повернувшись к распорядителю, сказала: – Найди хоть один фонарь, а лучше пару. Эти двое прекрасных мужчин, возможно, уже страдают похмельем, но я еще и не начинала праздновать.

Распорядитель принял позу абсолютного согласия, быстро ретировался и почти сразу вернулся с зажженным фонарем.

Адра с отцом сидели за длинным каменным столом. На стенах комнаты висели гобелены, выполненные в красных, оранжевых и золотых тонах.

Как только двери закрылись, Идаан отодвинула от стола табурет, села и посмотрела на отца, потом на сына и снова на отца. Приняла позу, говорящую о желании подробнее обсудить назревший вопрос, и сказала:

– Вы как будто чем-то расстроены. Весь город празднует возвращение моего брата, а вы отсиживаетесь тут, точно какие-то преступники.

– Вообще-то, у нас есть повод для расстройства, – сказал Даая Ваунеги.

Он взял небольшую паузу, и Идаан успела задаться вопросом: у Адры в этом возрасте будут такие же водянистые глаза и обвисшие щеки?

– Мне наконец удалось связаться с гальтами, – продолжил отец Адры. – Они к нам охладели. Убийство Ошая обеспокоило их, а теперь, когда вернулся Данат… Мы рассчитывали, что соперничество между твоими братьями прикроет наш… наши дела. Теперь об этом можно забыть. А этот поэт, хоть Ошай и проделал в нем дырку, продолжает разнюхивать.

– Тут все просто: чем больше поводов для расстройства, тем важнее не подавать виду, что расстроен, – сказала Идаан. – К тому же у меня еще остались два живых брата.

– Так-так… и ты нашла способ убить Даната руками Оты? – спросил отец Адры.

В голосе старика явственно прозвучала насмешка, но Идаан расслышала и нотку надежды. И боязни. Старик знает, что́ она сотворила, и верит теперь, что она способна на все. Идаан резонно предположила, что это понимание стоит всех его страхов и надежд.

– Подробный план я еще не составила, но да, суть такова. Если будем медлить сейчас, это вызовет подозрение после смерти Даната и поэта.

– Ты все еще желаешь, чтобы Ваупатай умер? – спросил Даая.

– Ота в тюрьме, а поэт продолжает копать. Даже если город признает Выскочку виновным во всем, Маати это не удовлетворит. Между Адрой и троном моего отца стоят три человека: Данат, Ота и поэт. Но для того чтобы осуществить мой план, нужны воины. Сколько вы сможете собрать? Я о надежных, о тех, кто вас точно не предаст.

Даая посмотрел на сына, как будто ожидал прочесть ответ в его глазах. Адра ничего не сказал и даже не пошевелился, он вообще держался так, будто отсутствовал в комнате.

Идаан, у которой кончалось терпение, наклонилась вперед и медленно погладила ладонями холодную каменную столешницу. В одном из фонарей задрожал огонек и зашипела свеча.

– Я знаю подходящего человека, – наконец сказал Даая, хоть и не очень уверенно. – Лучший в своем деле наемник. Выполнял раньше для меня особые поручения и всегда держал язык за зубами.

И тогда Идаан выложила свой план:

– Мы освободим Выскочку и перережем горло поэту. Ни у кого не возникнет вопросов. Ни один здравомыслящий человек не усомнится в виновности Оты. И когда Данат бросится на поиски убийцы, мы сделаем так, что его будут сопровождать наши люди. Эта часть плана наиболее опасна для нас. Вы должны найти способ сделать так, чтобы Данат остался без свиты.

– А как же Выскочка? – спросил Даая.

– Он отправится туда, куда мы скажем. Ведь мы станем его спасителями, верно? У него не будет причин подозревать, что мы желаем ему зла. Все, кого мы хотим устранить, ко дню свадьбы будут мертвы. И если мы не допустим ошибок, празднества в честь нашего союза сделают нас фаворитами среди других претендентов на престол. Этого будет достаточно, чтобы гальты перешли к действию. Адра станет хаем еще до сбора урожая.

Идаан села прямо и мрачно улыбнулась.

Наконец подал голос Адра:

– Не выйдет.

Идаан хотела принять позу вызова, но, посмотрев в глаза Адре, передумала. Его взгляд был холоден, как зима. Адрой двигала не простая трусость, но что-то еще, и это вселяло в Идаан тревогу.

– Не понимаю почему, – сказала она.

– Убить поэта и освободить Оту будет несложно. Но другая часть плана провальная. Она предполагает, что Данат лично возглавит охоту. Но он этого не сделает. А если сделает, то все развалится. Ничего не выйдет.

– Я уверена, что он возглавит охоту, – стояла на своем Идаан.

– А я совсем не уверен в твоем умении планировать.

Адра встал из-за стола. Теперь свет фонаря падал на его лицо под другим углом, глаза находились в тени. Идаан тоже встала и почувствовала, как к лицу приливает кровь.

– Это я спасла нас, когда Ошай провалился! А вы двое мяукали, как котята, и чуть ли не рыдали от бессилия…

– Хватит! – перебил ее Адра.

– Что-то не припомню, чтобы ты имел право указывать мне, когда говорить и когда молчать.

Даая кашлянул и, как ягненок, оказавшийся между львом и волчицей, посмотрел сначала на Идаан, потом на сына.

Губы Адры растянулись в улыбке, но улыбка эта была слабой и безрадостной.

– Идаан-кя, – заговорил он, – я вскоре стану твоим мужем и хаем этого города. Смирись с этим. Твой план по освобождению Ошая провалился. Это ты понимаешь? Он провалился. В результате мы лишились поддержки гальтов, потеряли человека, который очень эффективно выполнял для нас крайне неприятные задачи, и, кроме того, под угрозой оказались моя жизнь и жизнь моего отца. Ты уже раз просчиталась, и этот твой новый план, если мы будем во всем его придерживаться, тоже рухнет.

Адра стал медленно прохаживаться вдоль стен, поглаживая ладонью гобелены.

Идаан тряхнула головой, припомнив эпическую пьесу, которую видела девчонкой. Там актер, исполнявший роль Черного Хаоса, двигался точно так же, как теперь Адра. У Идаан защемило сердце.

– То есть я признаю: твой план небезнадежен. Но только в общих чертах, а если рассматривать его подробно, никуда не годится. Данат может посреди ночи собрать первых попавшихся стражников или воинов и помчаться в погоню, но не для того, чтобы отомстить за поэта. Он должен быть возмущен чем-то другим, более сильным. И хорошо бы, чтобы он в этот момент был пьян, хотя не знаю, как мы сможем это устроить.

– Значит, если не Маати Ваупатай… – начала Идаан.

И тут у нее перехватило дыхание.

Семай! Он хочет убить Семая и освободить андата!

Идаан сжала кулаки, сердце заколотилось так, словно она не стояла, а бежала со всех ног. Адра повернулся к ней лицом и остановился, сложив руки на груди; его лицо было спокойным, как у мясника на бойне.

– Ты сказала, что у нас на пути стоят три жизни. Есть четвертая. Твой отец.

В комнате воцарилось молчание. А когда Идаан вместо ответа рассмеялась, этот смех даже ей самой показался похожим на визг.

Отсмеявшись, Идаан приняла позу категорического несогласия.

– Ты сошел с ума, Адра-кя! Ты потерял рассудок! Мой отец умирает. Он сам умирает, и нет необходимости его…

– А что еще разгневает Даната так, что он забудет об осторожности? Выскочка сбежал. Ваш отец убит. Данат будет плохо соображать, а тут мы с нашими людьми, уже готовыми отправиться на охоту. Прямо сегодня позаботимся о том, чтобы все узнали о наших охотничьих сборах. Якобы желаем добыть свежего мяса для свадебного торжества.

– Не выйдет! – вскинула подбородок Идаан.

– И почему же? – тоже с вызовом спросил Адра.

– Потому что я не позволю!

Идаан круто развернулась и потянулась к дверной ручке. Она уже начала открывать, но тут ее быстро обошел Адра и мощным толчком закрыл дверь. Даая тоже оказался рядом, он размахивал руками, пытаясь успокоить Идаан, и это еще больше ее разозлило. Она словно обезумела – визжала, выла, давилась слезами… Она царапалась, кусалась, пиналась, но Адра крепко обхватил ее, приподнял над полом и держал так, пока у нее не потемнело в глазах от удушья.

Потом Идаан обнаружила, что снова сидит за столом, хотя и не помнила, как ее усаживали. Адра поднес чашу к ее губам. Это было крепкое неразбавленное вино. Идаан отпила глоток и оттолкнула чашу.

– Успокоилась?

Тон снова был ровным и добрым, как будто Адра обращался к больной, только что пошедшей на поправку.

– Ты не можешь так поступить, Адра-кя. Он же старик…

Адра выдержал паузу, потом потянулся к Идаан и вытер ее влажные губы салфеткой из мягкой ткани. Идаан трясло, и она злилась на себя из-за этого, злилась на то, что ее тело оказалось таким слабым.

– Это будет стоить ему нескольких дней, – сказал Адра. – От силы пары недель. Идаан-кя, гибель твоего отца – единственное, что заставит Даната броситься в погоню за его мнимым убийцей. Любимая, ты сама говорила, если дрогнем – проиграем.

Адра улыбнулся и погладил Идаан по щеке тыльной стороной кисти. Даая тем временем пил вино, сидя за столом, и как будто не желал ничего вокруг замечать.

Идаан посмотрела в темные глаза Адры, и его улыбки, его проявление нежности не помешали ей увидеть в них решимость и жестокость.

«Надо было сказать „нет“, – подумала она. – Когда он спросил, не нашла ли я любовника, не надо было вилять, надо было просто сказать „нет“».

И она молча кивнула.

– Мы сделаем это быстро и безболезненно, – сказал Адра. – Если подумать, окажем ему услугу. Такая жизнь, как у него сейчас, в страданиях и немощи, – это не для мужчины.

Идаан снова кивнула. Отец… Радость в его глазах…

– Он так хочет увидеть нашу свадьбу, – пробормотала она. – Так хочет, чтобы я была счастлива.

Адра принял сочувственную позу, но Идаан была не настолько глупа, чтобы поверить в его искренность.

Она была еще слаба, но сумела встать из-за стола, и ни Адра, ни его отец не попытались ее удержать.

– Мне надо идти, – сказала Идаан. – Меня ждут во дворцах. Думаю, там до рассвета будут пировать и распевать баллады во славу героя.

Даая поднял глаза от чаши с вином и вяло улыбнулся. Адра принял позу уверенности, и старик опустил взгляд.

– Я верю тебе, Идаан-кя, – сказал Адра. – И поэтому отпускаю.

– Дело не в доверии: ты не можешь меня не отпустить, – парировала Идаан. – Ведь если я не появлюсь в дворцовом городке, это привлечет внимание всех, и в том числе моего брата. А нам это ни к чему, правда же? Все должно идти согласно традиции, и только так.

– Но запереть тебя здесь тоже было бы мудрым ходом.

Это было сказано в шутливой манере, однако Идаан видела, что ее жених еще не окончательно решил, как с ней поступить. И на миг перед ней возникла картина всей ее будущей жизни. Когда-то она действительно любила этого мужчину. Идаан еще помнила это. Она улыбнулась, и потянувшись к Адре, поцеловала его в губы.

– Мне просто очень грустно, – сказала она. – Все так печально, но я справлюсь. Завтра приду к тебе, и мы обсудим, как действовать дальше.

А за стенами дома Ваунеги горожане продолжали ликовать по поводу возвращения Даната. На улицах красовались сплетенные из цветов арки. По Мати, словно перезвон колоколов, разносились хоровые песнопения. Во всем чувствовались радость и облегчение, но в душе Идаан не было ни того ни другого.

Бо́льшую часть дня она ходила по празднующему городу, от пирушки к пирушке, и старалась, чтобы ее никто не задел, словно была куклой из сахарных волокон, которая может рассыпаться от одного толчка.

И только когда солнце зависло в трех ладонях на западе, Идаан наконец увидела того, кого так хотела увидеть.

Семай и Размягченный Камень сидели на лужайке в окружении дюжины утхайемских детей. Малыши нисколько не заботились о том, что на их шелковых одеждах останутся зеленые пятна от травы, а три раба с помощью кукол разыгрывали для них забавные сценки.

Рабы визжали, свистели и распевали песенки, а марионетки подпрыгивали, колотили друг дружку и разбегались в стороны.

Поэт сам, как ребенок, растянулся на траве, на коленях андата уместились две девчушки. Бесстрашные крохи сидели в обнимку, а Размягченный Камень выглядел довольным и снисходительно улыбался.

Завидев Идаан, Семай сразу встал и быстро двинулся к ней. Идаан уже в который раз за день улыбнулась и приветственно сложила руки.

И Семай, как ей показалось, единственный из всех правильно понял ее жест.

– Что-то случилось? – спросил он, подойдя.

Его глаза были темными, как у Адры, но в них не было холода. Это были глаза юноши. Заглянув в них, Идаан не увидела ни ненависти, ни боли.

Возможно, Идаан просто хотелось, чтобы это было так.

Улыбка слетела с ее губ, и прозвучал ответ:

– Нет, ничего.

Семай взял ее за руку. Сделал это там, где их могли увидеть посторонние – дети уж точно могли, – и она позволила ему.

– Что случилось? – уже тише повторил Семай.

Идаан тряхнула головой:

– Мой отец скоро умрет. – Голос сорвался, губы задрожали. – Мой отец умрет, а я ничего не могу… Не могу этому помешать. Слезы дают облегчение, но только когда я рядом с тобой. Странно, да?

8

Семай ехал верхом по широкой тропе, которая зигзагом поднималась в гору. Рудоспуск выходил прямиком из шахты, от середины склона снижался к самому подножию.

Как только тропа свернула к рудоспуску, Семай наметанным глазом оценил мощные балки и сваи, благодаря которым скат оставался ровным даже в тех местах, где склон был обрывистым.

Потом Семай посмотрел на юг, где башни Мати напоминали поднимающиеся к полуденному солнцу заросли тростника.

У него разболелась голова.

– Мы очень рады, Семай-тя, что вы решили к нам наведаться, – не в первый раз поблагодарил поэта старший мастер. – Ведь мы думали, в честь возвращения будущего хая горожане на несколько дней отложат все свои дела.

Семай воздержался от позы принятия благодарности: многократные повторы свидетельствовали о том, что признательность горного мастера пусть не фальшивая, но уж точно не вполне искренняя. Поэт лишь кивнул и направил лошадь в следующий поворот тропы.

Всего их было шестеро: Семай с Размягченным Камнем, старший мастер, распорядитель с чертежами и договорами в кожаной наплечной сумке и двое слуг, которые везли воду и еду. Обычно в такие поездки собиралась компания в два раза больше. Семай прикинул, сколько горняков сейчас находится в выработках, и почти сразу понял: ему без разницы, сколько их там. И снова принялся оценивать рудоспуск и заодно свою головную боль.

До рудника Радаани не ближний путь, так что из города они выступили еще до рассвета. Все было оговорено за несколько недель, а дела и деньги дают разгон, сравнимый с разгоном лавины, которую глупо пытаться остановить или хотя бы замедлить. Лавина может накрыть какой-нибудь город, но она направлена вниз, и только вниз. А вот для того, чтобы поднять в гору такое тяжелое изнуренное существо, каким себя ощущал Семай, требовалась иная сила.

Пока поэт предавался этим размышлениям, что-то в его сознании, словно третья, невидимая рука, изменило направление мыслей и заставило скомандовать:

– Хватит!

Распорядитель и горный мастер растерялись, а Семай не сразу понял почему.

– Это я не вам, – он указал на андата, – а ему. Прикидывает тишком, где лучше устроить обвал.

– Просто упражняюсь, – с неискренней обидой в голосе пробасил Размягченный Камень. – А делать ничего и не собирался.

Мастер посмотрел вверх на склон, и по его лицу Семай понял: поток фальшивых благодарностей остановлен. Поэт, заметив испуг мастера, испытал нечто вроде злорадства, а потом увидел, как тонкие губы андата едва заметно растянулись. Никто из живущих в этом мире, кроме Семая, не догадался бы, что это улыбка.

Первую ночь празднеств Идаан провела с Семаем. Она плакала и смеялась, находила у него утешение и одаривала ласками, а еще они много разговаривали и так и заснули на полуслове.

Ночная свеча едва прогорела на четверть, когда в дверь тихо постучал слуга. Пора было отправляться на рудник.

Идаан лежала на кровати, закутавшись в простыню, и смотрела на Семая так, будто боялась, что он отошлет ее из своих покоев. А когда он облачился в свежие одежды, ее глаза уже закрылись и дыхание стало ровным. Он какое-то время постоял у кровати, глядя на ее умиротворенное лицо. Без макияжа она выглядела моложе, чуть приоткрытые губы, которые совсем недавно до боли впивались в его рот, казались удивительно мягкими, а кожа сияла, словно мед в лучах солнца.

Искушение было велико, но он, вместо того чтобы послать слугу за зелеными яблоками, выдержанным сыром и миндалем в сахаре, надел и зашнуровал сапоги и отправился выполнять свой долг.

Лошадь еле плелась, перед лицом жужжали мухи. Тропа свернула, и перед Семаем снова открылся вид на Мати.

Празднование в городе должно было продолжаться до свадьбы Идаан и Адры Ваунеги. Между двумя радостными событиями – окончанием процесса престолонаследия и заключением союза двух благородных семейств – должна состояться церемония прощания со старым хаем. И несмотря на все усилия Маати-кво, скорее всего, в этот же отрезок времени будет казнен Ота Мати.

При таком количестве ритуалов и церемоний, намеченных до зимы, поэт с андатом могли забыть о сколько-нибудь серьезных делах.

Лай шахтерских собак вернул Семая к реальности, и он понял, что последние несколько поворотов тропы проехал то ли в забытьи, то ли в полудреме.

Поэт надавил пальцами на глаза и встряхнулся. Пора избавиться от сопровождавших монотонную дорогу видений и сосредоточиться на реальной работе. Хорошо, что Размягченный Камень нынче покладистый. Если бы пришлось подчинять упрямого андата, неприятный день превратился бы в ужасный.

У входа в шахту их приветствовали несколько рядовых горняков и младших мастеров. Семай спешился и нетвердым шагом добрел до стола, который специально поставили здесь для совещания. После долгой езды верхом у него болели ноги и спина. И голова.

Когда на столе разложили чертежи и записи, Семай не сразу смог сосредоточиться, его мысли возвращались к Идаан, а в сознании бушевал и рвался на волю андат.

– Мы хотели бы соединить эти два штрека, – сказал распорядитель, водя пальцами по схеме рудника.

Семай успел повидать сотни подобных чертежей и в этот день почти так же легко, как и раньше, считывал все метки и сразу переводил их в своем сознании в четкие образы – узкие выработки в горной породе.

– Жила, как видно, крупнее вот на этом и этом участках, – продолжил распорядитель. – Нас беспокоит…

– Меня беспокоит, – вмешался мастер, – то, что на нас, пока мы соединяем эти штреки, может обрушиться половина горы.

Сеть тоннелей в горе можно было сравнить с пчелиными сотами – не самая сложная из тех, с какими приходилось работать Семаю, но и простой ее уж точно не назвать. Шахты вокруг Мати были богаты рудой, а систему ее добычи во многом разработал сам поэт со своим андатом. В Западных землях и в Гальте тоже имелись обильные запасы руды, но тамошние правители не горели желанием платить хаю Мати за услуги по ее добыче.

Горный мастер поделился соображениями насчет того, где можно без особого риска прокладывать длинные забои, а где нет. Распорядитель в свою очередь предложил варианты проходки в тех местах, где залежи руды были богаче, чем в других, пусть и менее опасных.

Решение было за Семаем.

В час обеда слуги подали говядину в медовом соусе, копченые колбаски с черным перцем, пирог из песочного теста с ягодами урожая прошлого года и соленые лепешки.

Семай ел, пил, рассматривал чертежи, а сам постоянно вспоминал губы Идаан, ее бедра, и как она прижималась к нему всем телом, и как плакала, но отказывалась объяснить причину своих слез, а он терялся в догадках и готов был многим пожертвовать, лишь бы понять, что заставляет ее так страдать.

Семай подозревал, что дело не только в том, что Идаан трудно примириться со скорой кончиной отца. Подумывал даже поговорить об этом с Маати, который не только старше, но и опытнее в том, что касается женщин.

Все эти мысли отвлекали от насущных задач, и Семай только спустя пол-ладони четко увидел направления, которые дадут хорошую добычу и не подвергнут штреки угрозе обвала. Размягченный Камень, как обычно, держался в стороне, то есть не возражал, но и не соглашался.

Распорядитель принял позу одобрения и благодарности и стал складывать разложенные на столе бумаги. Горный мастер втянул воздух сквозь зубы и вытянул шею, как будто надеялся внести какие-то поправки, пока чертежи не исчезли в сумке распорядителя, но в итоге тоже принял позу одобрения.

Затем зажгли фонари, и все обратились к широкому, похожему на черную зияющую рану отверстию штольни в склоне горы.

В шахте было прохладно и темно как ночью. В воздухе висела каменная пыль. Как Семай и предполагал, горняков в эту смену работало немного, их разносившиеся по штрекам приглушенные песни и лай собак только усиливали ощущение, будто все происходит глубокой ночью.

Шли молча – говорить было особо не о чем, – и Семай по привычке следовал схеме, которую держал в уме, но после второго неожиданного для него перекрестка сдался и решил просто следовать за распорядителем.

В горных выработках, как бы глубоко они ни уходили, в отличие от шахт на равнине, всегда было сухо.

Когда дошли до выбранного Семаем места, еще раз, на всякий случай, сверились со схемой. Тоннель здесь был узок, а гора над головой казалась больше небесного свода.

– Только не слишком размягчайте, – попросил горный мастер.

– Боги, да здесь же ничто сверху не давит, – возразил ему распорядитель. – Наслушался страшилок и ведешь себя как щенок, который ни разу в шахте не был.

Семай их не слушал, он смотрел на каменный свод, как будто мог видеть сквозь горную породу. Нужен штрек такой ширины, чтобы по нему могли пройти два человека с расставленными в обе стороны руками. И штрек этот должен направляться от места, где они стоят, сначала чуть вперед, потом под небольшим углом влево, а потом наверх.

Поэт представил этот тоннель.

Расстояние до поворота примерно как расстояние от розовой беседки до библиотеки. Далее – короткий отрезок, почти равный расстоянию от библиотеки до покоев Маати.

Семай сосредоточился и направил бурю в своем сознании по выбранному маршруту, неторопливо и очень аккуратно расшатывая камни.

Андат сопротивлялся – но не в своем телесном воплощении, это воплощение хмуро смотрело на каменную стену штрека, – а как нечто существующее в разуме поэта. Он изворачивался и толкался, но не так настырно, как мог бы.

Семай достиг намеченного поворота и, сместив внимание, начал продвигаться наверх.

Буря в сознании поэта скакнула вперед, она не желала оставаться в отведенном для нее русле и ширилась, как река в половодье. Скрипя зубами, Сэмай загонял ее обратно, пока каменный свод над головой не ослаб и не начал трескаться. Андат снова поднатужился, стремясь уронить гору на людей. У Семая по виску потекла струйка пота.

Распорядитель и горный мастер продолжали разговор в стороне, но на них нельзя было отвлекаться. Будь они чуть умнее, умолкли бы, чтобы ему не мешать.

Поэт остановился, собрал бурю в одной точке и сконцентрировался на всех идеях и грамматиках, которые изначально привязали к нему андата и которые удерживали это существо в плену у многих поколений поэтов.

Уняв и снова подчинив своей воле Размягченного Камня, Семай провел его по оставшемуся отрезку пути, а потом медленно и осторожно вернул свое сознание и сознание андата в ту точку, где они стояли.

– Семай-тя? – не в первый раз обратился к нему распорядитель.

А горный мастер смотрел на каменные стены так, будто ждал, что они с ним заговорят.

– Я закончил, – сказал Семай. – И со мной все в порядке, просто голова малость болит.

Размягченный Камень безмятежно улыбнулся. Ни андат, ни поэт нипочем не сказали бы этим двоим, как близка была смерть считаные мгновения назад. Семай не хотел, чтобы люди об этом узнали, а Размягченному Камню и в голову никогда бы не пришло откровенничать с ними.

Распорядитель достал из кожаной наплечной сумки миниатюрную кирку и ударил ею по стене. Металл звякнул, на камне осталась белая отметина.

– Левее, – сказал ему Семай и указал для верности рукой. – Вот сюда.

Распорядитель ударил снова, и в этот раз клюв кирки со звуком, похожим на хруст гравия под тяжелым сапогом, вошел глубоко в стену.

– Отлично, – сказал распорядитель. – Просто идеально.

И даже мрачный горный мастер удовлетворенно кивнул.

А Семай хотел одного – поскорее выбраться на поверхность, увидеть дневной свет и вернуться в город, а там добраться до своих покоев и улечься в постель.

Даже если без лишних разговоров тронуться в путь, и то вряд ли он окажется в Мати раньше полуночи, а до постели доберется, когда ночная свеча прогорит уже до половины.

На обратном пути мастер рассказывал забавные горняцкие байки, Семай улыбался, но только потому, что не считал нужным усложнять ситуацию, даже если каждый удар сердца болью отдавался в голове и спине.

Когда они выбрались из шахты на свет и свежий воздух, слуги немедленно подали на стол очень приличную и сытную еду: рис, кур, зарезанных здесь же, на руднике, жареные орехи с лимоном и сыр, расплавленный так, чтобы можно было намазывать на хлеб.

Семай устроился на складном стуле с холщовым сиденьем и облегченно вздохнул.

На юге можно было увидеть, как ветер уносит на восток от Мати из квартала кузниц жгуты дыма. Да, в этом городе никогда не угасает огонь…

– Когда вернемся, – сказал поэт андату, – сыграем несколько партий в камни. И ты проиграешь.

Размягченный Камень слегка пожал плечами:

– Я такой, какой есть. Обвини еще воду в том, что она мокрая.

– Кстати, я так и делаю, когда у меня вся одежда промокает насквозь, – ответил поэт.

Андат хмыкнул, но ничего на это не ответил, зато посмотрел поэту в лицо и нахмурился:

– Та девушка.

– А что с ней не так?

– Думается мне, когда она снова спросит, любишь ли ты ее, тебе стоит сказать, что любишь.

У Семая сердце подпрыгнуло и затрепетало, как испуганная птица, а выражение лица андата не изменилось, будто оно и вправду было высечено из камня.

В памяти Семая Идаан плакала, и смеялась, и закутывалась в простыни на его кровати, и безмолвно умоляла не отсылать ее прочь.

И в этот момент поэт явственно осознал, что эмоции, которые дарит любовь, так же остры, как те, что дарит печаль.

– Пожалуй, ты прав, – сказал он.

Андат улыбнулся, и в его улыбке можно было увидеть нечто похожее на сочувствие.

Маати разложил свои записи на широком столе, что стоял в глубине главного зала библиотеки, – здесь не так отвлекал непрестанный гул от боя барабанов и завывания труб.

На пути в библиотеку, притом что у Маати рукава были тяжелыми от книг и свитков, его трижды обнимали и целовали горожане или горожанки в карнавальных масках. И дважды ему в руки чуть ли не силой вкладывали пиалу со сладким вином.

Дворцовый городок Мати превратился в место всеобщего ликования, но воспоминания о поцелуях и объятиях не отпускали поэта.

Как же приятно было бы затеряться в толпе, найти, пусть случайно, женщину, которая захочет с тобой потанцевать. Быть с ней, владеть ею, отдаваться ей и дышать как одно целое.

Боги, он уже столько лет не был таким романтиком.

Маати вернулся к стоявшей перед ним задаче.

Данат.

Данату судьбой уготован престол хая Мати. И это он, скорее всего, распустил слух о возвращении Оты. Кому, как не ему, это на руку?

Следующий хай Мати, чья смерть уже подарила Семаю три поцелуя, может стать вторым подозреваемым.

Это только при условии, что поэт опустил бы руки и перестал копать дальше.

Но Семай не опустил руки, он опросил слуг и рабов обоих домов, и никто из них не припомнил, чтобы общался с кем-либо похожим по описанию на луноликого ассасина.

И никто из двоих братьев до прибытия Маати не посылал никому в город специальных распоряжений.

Маати поговорил с возможными недоброжелателями братьев, и вот что удалось выяснить.

Кайин Мати нездоров, у него проблемы с дыханием, лицо бледное, а глаза водянистые. У него слабость – любит затащить в постель молоденькую служанку, но ни одна из них не забеременела. Скорее всего, он бесплоден.

Данат грубый и скользкий, дает слово и не считает, что обязан его сдержать, легко расправится с любым придерживающимся правил умником вроде Кайина.

Таким образом, триумф Даната – наилучший выход из сложившейся ситуации… равно как и наихудший.

Попытки расплести придворные заговоры можно сравнить с попытками разглядеть реальность сквозь стену дождя. У любого, с кем переговорил Семай, четыре или пять версий произошедшего, и все они, если вдуматься, противоречат друг другу.

К тому же практически все, кого опросил Маати, не сомневаются, что главный злодей – не кто иной, как Ота.

Маати устроился за столом и начертил схему. Подобно родословному древу, она отразила все связи между Данатом и Кайином и между благородными семьями Мати – Камау, Дайкани, Радаани и еще с дюжиной других. Здесь же указал главные торговые Дома, любовниц мнимых и настоящих и чайные дома, куда предпочитали наведываться наследники хая.

Не забыл даже любимых лошадей каждого из братьев.

Печальная истина заключалась в том, что ни один из собранных и систематизированных поэтом фактов или слухов не мог быть использован в качестве доказательства причастности кого-то из братьев к убийству Биитры, к покушению на самого поэта или к ликвидации ассасина.

Получалось, что Маати либо просто-напросто глуп и не способен сложить мозаику из имеющихся фрагментов, либо все слишком надежно скрыто и зашифровано, либо он выбрал не то направление и искал не в том месте.

Ясно одно: во время последних двух покушений никого из братьев не было в городе и, судя по всему, они не имеют союзников, способных организовать и осуществить эти покушения.

Кроме того, у них не было причин покушаться на жизнь Маати, ведь он был в шаге от того, чтобы выдать Оту-кво на суд хая. А это сыграло бы на руку всем, кроме самого Оты, естественно.

Маати зажмурился, глубоко вздохнул и открыл глаза. Потом собрал записи и разложил снова, но в другом порядке, как будто эта перемена могла навести его на какую-нибудь важную мысль.

Слева из боковой комнаты донеслось пьяное пение, и в зал, пошатываясь, вошел библиотекарь. Раскрасневшийся Баараф широко улыбался, от него разило вином и кое-чем покрепче. Он неверной походкой приблизился к Маати и обнял как родного брата.

– Никто и никогда не любил все эти книги сильнее, чем мы с вами, Маати-кя. На дворе лучшее празднество поколения – вино рекой, горы еды, все поют и танцуют… Я брошусь с какой-нибудь башни, если следующей весной не народится тьма младенцев, совсем не похожих на своих законных папаш. А что же мы? Мы предпочли прийти сюда.

Баараф широким жестом обвел полки, ниши и сундуки с книгами, свитками и манускриптами. Казалось, еще немного – и он расплачется от нахлынувших чувств. Маати подошел к библиотекарю, похлопал его по спине и проводил к деревянной скамье. Усевшись, Баараф уперся затылком в каменную стену и улыбнулся совсем по-детски:

– Я не так уж и пьян, как может показаться.

– Уверен, что не так, – согласился Маати.

Баараф постучал ладонью по скамье, приглашая сесть рядом. Маати не нашел слов для вежливого отказа, да и причин на то не было. Вернуться к столу с заметками, от которых пока никакой пользы? Нет, проще сесть и пообщаться с библиотекарем.

– Что не дает тебе покоя, Маати-кя? Все ищешь способа спасти выскочку?

– А разве это возможно? Вряд ли Данат-тя отпустит его на свободу. Полагаю, мне остается лишь надеяться, что приговор будет справедливым. Вот только… Не знаю… Никак не могу найти человека, у которого были бы причины совершить все эти злодеяния.

– А что, если причин несколько и злодей не один? – предположил Баараф.

Маати поднял раскрытые ладони:

– Я и одну загадку решить пока не в силах, а если их две, то без помощи богов мне точно не справиться. Можешь назвать еще хоть одну причину убивать Биитру, который к своим сорока пяти годам не нажил ни одного врага?

– Да, он был лучшим среди нас, – признал Баараф и промокнул увлажнившиеся глаза краем рукава. – Что уж говорить, прекрасный человек.

– А раз так, значит убийца – один из братьев. Боги, как я жалею, что ассасина убрали! Он сказал бы нам, в чем связь между убийством Биитры и покушением на меня. Тогда я хотя бы понимал, одну загадку решаю или две.

– Это совсем не обязательно, – сказал Баараф.

Маати принял требующую разъяснения позу. Баараф же закатил глаза, как будто ему предстояло растолковывать очевидные вещи несмышленому мальчишке. Поэт уже давно заметил, что библиотекарь за притворной вежливостью скрывает чувство собственного превосходства.

– Не обязательно виновен один из братьев, – сказал Баараф. – Ты говоришь, что Биитру убил не выскочка. Прекрасно, таков твой вывод. Но потом заявляешь, что не нашел в поступках Даната или Кайина ничего, что указывало бы на их виновность. Да и к чему им скрывать свою причастность к убийству брата? Для них это не преступление.

– Но, кроме них, ни у кого не было причин желать ему смерти, – возразил Маати.

– Ни у кого? Или ни у кого из тех, кого ты учитываешь?

– Если дело не в наследовании престола, то в чем? Других причин убивать Биитру я не вижу. А розыск Оты – единственная причина убрать меня. Единственное преступление, в котором есть хоть какой-то смысл, – это убийство Ошая, ведь он мог ответить на интересующие меня вопросы.

– А почему причиной убийства не может быть престолонаследие?

Маати хмыкнул. И с трезвым Баарафом непросто поддерживать дружеские отношения, а уж с пьяным, слезливо-самодовольным, это вряд ли кому-то под силу.

Поэт устал, ему надоел этот разговор, и он невольно повысил голос:

– Потому что Ота не убивал Биитру! Кайин не убивал, и Данат тоже. А больше претендентов на престол нет. Или все-таки есть пятый брат, о котором мне забыли рассказать?

Баараф поднял ладони, как делает учитель, прежде чем задать ученику очень важный вопрос, но из-за того, что его шатало, получилось не очень.

– Что будет, если умрут все три брата?

– Ота станет хаем.

– Четыре. Я хотел сказать, четыре брата. Что будет, если они все умрут? Если трон не перейдет ни к одному из братьев?

– Тогда утхайемцы сцепятся, как бойцовые псы, и тот, у кого на морде и клыках окажется больше крови, чем у других, будет избран новым хаем Мати.

– Ну вот видишь? Кто-то от этих убийств все же выиграет. Только надо все тщательно скрывать, ведь убийство семьи предыдущего хая дурно скажется на репутации всего рода хая следующего. Вот тебе и престолонаследие, за которое ты так цепляешься. Это не обязательно сделал кто-то из троих… четверых братьев. Это мог быть кто-то еще.

– Красивая история, если забыть о том, что Данат жив и вот-вот станет хаем Мати.

Баараф усмехнулся и широким жестом обвел весь зал:

– А разве весь мир не есть множество красивых историй? И разве история не есть собрание правдоподобных измышлений? Ты ученый, Маати-кя, тебе это должно быть по вкусу.

Библиотекарь пьяно ухмыльнулся. Маати встал. Снаружи раздался громкий треск, будто с высоты упала на землю черепица. Потом кто-то рассмеялся. Маати подошел к столу и, скрестив руки, сунул кисти в широкие рукава. Баараф расслабленно вздохнул.

– Ты так не думаешь, – сказал Маати. – Ты не думаешь, что одно из благородных семейств затеяло все это, чтобы его представитель стал новым хаем.

– Понятное дело, я так не думаю, – ответил Баараф. – План-то идиотский. Затевая нечто подобное, надо быть уверенным в успехе, а для успеха нужны деньги, очень много денег, и влияние, которого нет ни у одного из наших благородных семейств. Даже у Радаани нет столько золота, хоть они и богаче, чем семья хая.

– Значит, по-твоему, я гоняюсь за туманом, – сказал Маати.

– Я считаю, что за всем этим стоит Выскочка, а ты так им восхищаешься, что не можешь поверить. Все знают, что он был твоим учителем, когда ты был мальчишкой. И ты по-прежнему думаешь, что он превосходит тебя раза в два, не меньше. Кто знает, может, так оно и есть.

Гнев подарил Маати иллюзию спокойствия, и поэт принял позу, которая говорила о желании исправить ошибку собеседника.

– Ты сейчас был груб, Баараф-тя. Буду признателен, если этого не повторится.

– О, не нужно этого стыдиться, – сказал Баараф. – Многие мальчики увлекаются своими…

Маати словно видел себя со стороны: его тело двигалось плавно и быстро, рука легко поднялась, а затем ладонь ударила по щеке библиотекаря с такой силой, что у того голова мотнулась в сторону.

Потом он надавил ладонью на грудь Баарафа и прижал его к стене.

Библиотекарь взвизгнул от боли и изумления, и Маати по его лицу понял, что он не на шутку испуган.

– Мы с тобой не друзья, – спокойно произнес поэт. – Но предлагаю не становиться врагами. Мне наша вражда только помешает, а тебя, будь уверен, уничтожит. Я здесь, чтобы выполнить поручение дая-кво, и не важно, кто станет следующим хаем Мати. Новому хаю всегда будут нужны поэты. А вот возомнившему себя умником библиотекарю всегда можно найти замену.

Баараф возмущенно сверкнул глазами и оттолкнул руку поэта.

Маати отступил и позволил ему встать.

Библиотекарь расправил смявшиеся одежды, его лицо стало мрачным. Гнев стихал, но поэт продолжал смотреть на Баарафа как на последнее ничтожество.

– Ты ничем не лучше безграмотных уличных драчунов, Маати-тя.

С этими словами Баараф принял позу прощания и с гордо поднятой головой направился к выходу из библиотеки. Из своей библиотеки.

Громко хлопнула дверь. Маати обмяк.

Да, он еще злился, но понимал, что позже придется извиниться. Не надо было поднимать руку на библиотекаря. Если бы стерпел грязные намеки, мог бы заставить Баарафа раскаяться, но не сдержался…

Маати посмотрел на разложенные на столе записи. Может, библиотекарь прав и он действительно ведет себя как малограмотный уличный драчун. Возможно, тут действительно нет смысла искать.

Оту в любом случае казнят, Данат займет место отца, а он, Маати, вернется к даю-кво. Он даже сможет утверждать, что успешно справился с поручением.

В конце концов, сейчас Ота умирает от истощения в одной из башен, и разве это не успех? А мелкая неразгаданная тайна вряд ли будет иметь какое-то значение для дая-кво.

Маати сложил записи в конверт, а конверт убрал в рукав. Здесь больше нечего делать. Он устал, он стыдится себя и почти совсем отчаялся. А за стенами библиотеки веселящийся город, который примет его с распростертыми объятиями.

Маати вспомнил Хешая-кво, сарайкетского поэта, который удерживал в своей власти андата по имени Бессемянный, которого еще звали Исторгающим Зерно Грядущего Поколения. Вспомнил и походы своего учителя в кварталы, где можно было развлекаться со шлюхами, упиваться вином и делать ставки в азартных играх. Маати не сомневался в том, что Хешаю были знакомы эти чувства.

Поэт достал из рукава книгу в коричневом кожаном переплете. Этот томик он всегда носил с собой. Открыл и в который раз оценил красивый почерк Хешая. Это была хроника и исследование всех ошибок, которые поэт допустил при пленении андата.

Маати вспомнил последние слова Бессемянного: «Он тебя простил».

От усталости и страха отяжелели ноги и руки. Маати вернул томик обратно в рукав, вернулся к столу, достал записи и снова разложил их перед собой.

Итак, все сначала. Ночь определенно будет долгой.

В дворцовом городке царило буйное, пьяное веселье – так бывает, когда люди верят, что все худшее уже позади. По сути, праздновали братоубийство, но казалось, что среди танцующих, распевающих песни и декламирующих стихи людей помнит об этом только Идаан.

Она, конечно же, вела себя так, как требовала традиция: появлялась в компаниях, в которых ее ожидали увидеть и к которым она принадлежала прежде; пила вино и чай; принимала от благородных семейств поздравления с тем, что теперь она в Доме Ваунеги; краснела от непристойных намеков на ее с Адрой интимные отношения или же отвечала не менее сальными шутками.

Да, она играла роль. О чем свидетельствовал ее макияж, в этот день особенно сложный и яркий. Конечно, любой мог подумать, что густые тени на веках и сочная темно-сливовая помада – это дань празднеству. И только сама Идаан понимала, насколько ей необходима маска.

Когда ночная свеча прогорела до серединной метки, они с Адрой в обнимку, как и положено возлюбленным, покинули дворцовый городок. Никто из видевших, как они уходят, не сомневался в том, чем намерена заняться эта парочка. И естественно, никто не осуждал: к этому времени уже половина города разбилась на пары и ускользнула с шумных улиц в поисках пустых кроватей.

Идаан с Адрой, громко смеясь и притворно покачиваясь, шли к хайским дворцам… Ко дворцу ее отца.

И только когда оказались за высокой живой изгородью, Адра поцеловал ее не напоказ. Его дыхание пахло вином, а теплая кожа – мускусом. Идаан ответила на поцелуй и в этот долгий чувственный момент была искренна.

А когда Адра отстранился и улыбнулся, она снова его возненавидела.

Празднование в залах и галереях хайского дворца шло на спад, все, от представителей самых знатных семейств до последнего огнедержца, уже носили пятна от вина или от чего-то еще на своих лучших нарядах.

К середине ночи пик разгула остался позади. Еще звучали музыка и песни, люди танцевали и беседовали, увлекали друг друга в ниши и боковые комнаты. Старики с серьезным видом рассуждали о том, кто выиграет от прихода к власти Даната. Но по всему чувствовалось, что близится время, когда город должен будет перевести дыхание от многодневных торжеств.

Идаан с Адрой направлялись в ту часть дворца, куда допускались только слуги, рабы и жены хая. Они шли не таясь, да в этом и не было нужды. Идаан провела Адру по нескольким широким лестничным маршам в южные покои дворца.

Там их встретил слуга – седой прихрамывающий старик с розовыми губами. Идаан распорядилась, чтобы их с Адрой не беспокоили ни под каким предлогом. Старик с серьезным видом изобразил позу понимания, но Идаан заметила, как у него заблестели глаза, и это ее порадовало, ведь именно о таком он и должен был подумать.

Адра растворил массивные деревянные двери, и он же закрыл их за Идаан.

– Это ведь не самые лучшие покои? – спросил он.

– Для нас – то, что надо, – ответила Идаан и, подойдя к окну, распахнула ставни.

Великая башня – тюрьма Оты Мати – тянулась к небу широкой черной полосой. Адра подошел и стал рядом с Идаан.

– Кому-то из нас надо пойти вместе с ними, – сказала она. – Если утром Выскочка еще будет жив в своей камере…

– Его там не будет, – перебил ее Адра. – Наемники отца – опытные воины. Он бы их не выбрал, если бы не был в них уверен.

– А мне не нравятся наемники, – сказала Идаан. – Если мы смогли их купить, смогут и другие.

– Они воины, а не шлюхи, – возразил Адра. – Заключили договор и выполнят его. Так они выживают.

В комнате было пять разных источников света, начиная со стеклянных коробочек со свечами и заканчивая масляной лампой с фитилем толще большого пальца Идаан, такой тяжелой, что пришлось передвигать ее вдвоем.

И свечи, и лампу поставили возле открытого окна. Пока Адра зажигал фитили, Идаан вытянула из-под одежд отрезы тонкого шелка, окрашенного в яркие синие и красные цвета. Такие красители были самыми дорогими. Прикрепив синий отрез к верхней раме, Идаан, прищурившись, посмотрела в темноту за окном и увидела ответный сигнал – примерно в половине ладони от вершины Великой башни вспыхнул свет.

Идаан отвернулась от окна. Теперь, когда все свечи и лампа были переставлены, комната погрузилась в полумрак.

Адра надел плащ с капюшоном, а Идаан явственно вспомнила, как сидела над бездной в небесных воротах. Сейчас ощущения почти те же, только перспектива собственной смерти не такая размытая.

– Он бы сам этого хотел, – проговорила Идаан. – Если бы узнал, что мы задумали, он бы позволил нам это сделать. Ты знаешь, что это так.

– Да, Идаан-кя, я знаю.

– Слабость… Это унизительно. Двор перестал относиться к нему с должным уважением. Это недостойный уход для хая.

Адра достал из-под одежд черненый нож с тонким лезвием длиной с палец и, вздохнув, расправил плечи.

У Идаан свело живот.

– Я хочу пойти с тобой, – сказала она.

– Мы уже все обсудили, Идаан-кя. Ты останешься на случай, если кто-нибудь заявится, и сделаешь так, чтобы поверили, будто я здесь вместе с тобой.

– Никто сюда не заявится. Нет для этого причин. А он мой отец.

– Именно поэтому тебе лучше остаться.

Идаан шагнула к Адре и тронула за руку, как выпрашивающая подаяние нищенка.

Ее бросило в дрожь, и она возненавидела себя за это проявление слабости, но ничего не могла с собой поделать.

Глаза Адры были тусклыми, безжизненными, как галька.

Идаан вспомнила Даната, каким он вернулся с юга. Брат выглядел ужасно, и она предположила, что он отравлен или подхватил какую-то заразу. Но причина не в болезни, причина в том, что он стал убийцей, стал тем, кто лишает жизни людей, которых почитал или даже любил. Тех, кого он все еще любит и почитает.

И вот теперь у Адры такие же глаза. Выглядит так, будто он отравлен и его вот-вот стошнит.

Адра улыбнулся, и Идаан поняла, что не найдет слов, которые смогут его остановить. Она бросила камень в пропасть, и никакие силы этого мира не вернут его в ее ладонь.

– Я люблю тебя, Идаан-кя, – произнес Адра, но голос был холодным, как надгробная плита. – Я всегда тебя любил, с нашего первого поцелуя. И даже когда ты причиняла мне боль, а никто в мире не ранил меня сильнее, чем ты, я все равно продолжал любить тебя.

Он лгал. Как и она лгала, когда говорила, что отец с радостью примет уготованную ему смерть. Адра хотел верить в то, что говорит, точно так же, как ей хотелось верить в то, что она говорит правду.

Идаан отступила в сторону и приняла позу благодарности. Адра прошагал к двери, повернулся к Идаан, кивнул и вышел.

Она осталась одна в погруженной в полумрак комнате. Сидела, обхватив себя руками за плечи, и смотрела в пустоту перед собой.

Окружавшая Идаан ночь была реальностью и кошмаром одновременно. Это был жуткий сон, очнувшись от которого она могла снова почувствовать себя прежней – цельной, настоящей. Эта ночь давила, пригибала ее голову, как сильная, тяжелая рука.

Время еще есть. Можно кликнуть стражу. Можно призвать на помощь Даната. Можно выйти из этой комнаты и принять удар на себя, закрыть собой отца.

Идаан вспомнила церемонию празднования своего десятого лета.

Это было на следующий год после смерти ее матери. Тогда отец усадил ее рядом с собой, и она была вынуждена так сидеть на протяжении всего ритуала – целый день.

Бесконечные петиции и формальные поздравления – это была самая настоящая пытка, и под конец, как Идаан ни сдерживалась, по ее щекам потекли слезы.

Потом был обед с послом какого-то правителя Западных земель. По требованию отца она должна была сидеть на жесткой деревянной скамье, давиться холодным фасолевым супом и притворяться, будто ей очень нравится западная еда.

Идаан силилась вызвать в памяти хоть одну отцовскую улыбку или теплое объятие его рук. Вспомнить хоть один момент, который бы послужил доказательством того, что отец любил ее, любил по-настоящему.

Синий шелк трепетал на ветру за окном. Пламя свечей и масляной лампы меркло и снова оживало.

Он ведь так желал ей счастья. И теперь оставалось лишь дождаться знака, что его желание исполнится.

Идаан думала обо всем этом и нервно раскачивалась взад-вперед. Когда услышала какой-то звук возле двери, подскочила и заозиралась, будто хотела убедиться, что Адры нет в комнате. А потом он вошел, и она по его глазам поняла, что все кончено.

Адра сбросил на пол плащ. Его яркие одежды выглядели в этой комнате и в этих обстоятельствах неуместно, как залетевшая в лавку мясника бабочка.

А лицо было словно высечено из камня.

– Ты сделал это, – сказала Идаан.

Спустя два вдоха и выдоха он кивнул.

Смесь облегчения и отчаяния – вот что почувствовала Идаан.

Она подошла к Адре, вытащила нож из ножен у него на поясе и уронила на пол.

Адра даже не думал ей помешать.

– Хуже уже ничего не будет, – сказала Идаан. – Все плохое осталось позади.

– Он даже не проснулся, – сказал Адра. – Сонное зелье подействовало.

– Это хорошо.

Адра улыбнулся, но это была недобрая улыбка. Губы у него побелели, а глаза… В глазах был холод и одновременно злость. Ярость и одержимость – вот что увидела в них Идаан.

Он взял ее за плечи и притянул к себе.

Этот поцелуй был нежным, но граничил с насилием.

Идаан в какой-то момент подумала, что вот сейчас Адра распахнет ее одежды и увлечет ее в постель… Почему нет? Все должны были думать, что они именно за этим сюда удалились.

Она прижала ладонь к его паху, но оказалось, что он совсем не возбужден. Адра медленно и спокойно сжал ее руку и отстранил от себя.

– Я сделал это ради тебя, – сказал он. – Я сделал это ради тебя. Ты это понимаешь?

– Да, понимаю.

– И больше никогда ни о чем меня не проси. – Адра отпустил руку Идаан и отвернулся. – Теперь ты до самой смерти передо мной в долгу. А я тебе больше ничего не должен.

– За убийство моего отца? – резко спросила Идаан.

– За то, что я принес тебе в жертву, – ответил Адра и, не взглянув на нее, вышел за дверь.

Идаан побагровела и сжала кулаки. Потом из соседней комнаты донесся стон Адры, шорох его одежд по каменному полу и скрип кровати.

Целая жизнь замужем за этим человеком. И каждое мгновение этой жизни будет отравлено. Он никогда ее не простит, а она всегда будет его ненавидеть. Они сойдут в могилу, вцепившись зубами друг другу в горло.

Идеальная пара.

Идаан тихо подошла к окну и поменяла синий шелк на красный.

Стражники давали Оте ровно столько воды, чтобы он не умер от жажды, и кормили так, чтобы не заморить голодом. Из одежды у него были обноски, в которых он вернулся в Мати, и халат, принесенный Маати.

С приближением рассвета нагретые за предыдущий день стены остывали, и Ота кутался в свою жалкую одежду. Днем чем выше поднималось солнце, тем сильнее нагревало Великую башню, и Ота лежал на полу и потел, как от тяжелой работы. В горле пересыхало, а в висках словно стучали молоты.

Ота решил, что Великие башни Мати – самые нелепые строения в мире. Зимой в них слишком холодно, летом слишком жарко. Находиться в них – то еще удовольствие, что уж говорить о подъеме по крутым винтовым лестницам. Они существовали только для того, чтобы продемонстрировать всем и каждому, что могут существовать.

Мысли все чаще путались, сознание затуманивалось – голод, беспросветная скука, удушающая жара и предчувствие смерти изменили его восприятие времени. Он как будто существовал вне реального мира, всегда жил в этой комнате, а воспоминания уподобились когда-то услышанным историям. Он так и умрет в этой камере, если только не протиснется между прутьями и не бросится навстречу холодному ветру.

Ему уже дважды снилось, как он прыгает с башни, и оба раза он просыпался в панике. Может, поэтому и не мог прибегнуть к последней возможности контролировать свою жизнь. Когда Оту в очередной раз захлестывало отчаяние, он вспоминал, как падал во сне и как остро сожалел о содеянном.

Да, он не хотел умирать. Он исхудал так, что можно было пересчитать все ребра; его постоянно тошнило от жажды; мысли все крутились в голове и не собирались отступать, и он не хотел умирать.

Мысль о том, что его страдания спасают Киян, утешала все меньше. В глубине души Ота даже был рад, что не предвидел, какой жестокий прием окажет ему отец. Если бы знал, мог бы дрогнуть, а теперь уж точно никуда не сбежит. Он проиграет – уже проиграл, лишившись всего, – но не сбежит.

Мадж сидела на высоком табурете с плетенными из тростника ножками, точно такие же табуреты были в их хижине на острове. Она говорила на своем родном языке, речь была мелодичной, слова будто перетекали друг в друга, но Ота, как ни старался, не мог за ними уследить. Он прохрипел, что не понимает, и проснулся от собственного голоса. И снова провалился в дрему… Только одна мысль не давала забыться окончательно. Ему казалось, что где-то рядом крысы прогрызают камень.

А потом короткий, резкий крик вернул его в реальность.

Ота сел. Руки у него дрожали, все видения растворились в воздухе, остались только пол и каменные стены.

В комнате стражников кто-то завопил. Что-то тяжелое ударило по массивной двери с такой силой, что она дрогнула.

Ота встал. Послышались голоса… незнакомые. За многие дни в заточении Ота стал различать голоса своих тюремщиков по тембру и ритму. Но эти принадлежали другим людям. Ота подошел и прижал ухо к тонкой как волос щели между деревянной дверью и каменной стеной.

Один из голосов звучал громче других, и тон был властный. Ота сумел расслышать только одно слово – «цепи».

Потом голоса смолкли, тишина затянулась, и Ота даже засомневался в том, что слышал их на самом деле.

Скрежет засова застал его врасплох. Ота вздрогнул и отпрянул от двери, испытывая страх и облегчение одновременно.

Возможно, это конец. Вернулся брат, и вот за узником прислали. Но зато больше не придется сидеть в этой камере.

Дверь открылась, и Ота расправил плечи, стараясь выглядеть достойно.

Яркое пламя факелов слепило глаза.

Ота не смог никого разглядеть, но услышал мужской голос:

– Добрый вечер, Ота-тя. Надеюсь, вы в состоянии идти. Мы спешим и не можем тут задерживаться.

– Кто вы? – просипел Ота.

Прищурившись, он смог разглядеть с десяток людей в черных кожаных доспехах. Все стояли с мечами наголо. У дальней стены штабелем, как тюки на складе, лежали трупы стражников, рядом расползалась темная лужа. Они еще не пахли гнилью – пока не пахли, – но от них исходил запах меди и еще чего-то постыдного. Их убили совсем недавно, и кто-то, возможно, еще был жив.

– Мы пришли забрать вас отсюда, – ответил тот, кто стоял возле двери.

Это наверняка был командир. Лицо удлиненное, как у уроженцев зимних городов, а волосы волнистые, как у жителей Западных земель.

Ота шагнул вперед и принял позу благодарности, чем явно удивил главного из уничтоживших стражу воинов.

– Идти сможете? – повторил он, когда Ота вышел в караульное помещение.

Ота огляделся. Разлитое вино, перевернутые стулья, брызги крови на стенах – все говорило о том, что надзирателей застали врасплох.

Ота пошатнулся и, чтобы удержаться на ногах, уперся ладонью в стену. Камень был теплый, как человеческая плоть.

– Сделаю все, чтобы не создать для вас затруднений.

– Это достойно восхищения, – сказал командир воинов в черных доспехах, – но я бы хотел точно знать, на что у вас хватит сил. Сам пару раз подолгу сидел за решеткой, помню, к чему это приводит. Спуститься легким путем мы не можем, придется идти пешком. Если сможете – прекрасно, если нет – мы к этому подготовились. Главное – побыстрее выбраться из города.

– Я не понимаю. Вас Маати послал?

– Ота-тя, обсудим это в другом, более подходящем месте. О подъемной площадке можете забыть – даже если внизу нет стражников, лебедку мы вывели из строя. Вы сможете спуститься по лестнице?

От одного воспоминания о бесчисленных крутых ступенях у Оты заныли колени и бедра.

В этом было стыдно признаться, но он смог взять себя в руки и покачал головой:

– Вряд ли.

Командир кивнул двум своим людям, те достали из заплечных мешков жерди с дощечками и быстро соорудили носилки, как для калеки. Небольшое сиденье было скошено сообразно наклону лестницы, а жерди были разной длины, чтобы удобнее вписываться в крутые повороты. В любом другом месте эти носилки были бы бесполезны, но для спуска по винтовой лестнице подходили как нельзя лучше.

Ота, пока с помощью одного из воинов устраивался на сиденье, успел задаться вопросом: эти носилки изобретены специально для него или такие приспособления всегда хранились в башне?

Самый крупный из воинов поплевал на ладони и взялся за нижние концы жердей, приняв на себя больший вес, а его товарищ – за верхние, и спуск начался.

Ота сидел спиной к центру винтовой лестницы и смотрел на изгибающуюся каменную стену. Воины кряхтели, поругивались под нос, но спускались быстро. Тот, что шел вторым, один раз споткнулся, и первый рявкнул на него.

Серые камни, запах пота и фонарного масла, – казалось, этот спуск никогда не закончится. Ота то и дело ударялся коленями о стену напротив и затылком о стену позади. Когда была преодолена половина спуска, первого крупного воина сменил другой. Ота опять застыдился и даже хотел слезть с носилок, но сильная рука командира удержала его на месте.

– В начале пути вы приняли верное решение, пусть так и остается.

Вторая половина спуска далась Оте легче. В голове начало проясняться, а в душе зародилась безумная надежда.

Его спасают!

Но кто эти люди и с какой целью они делают то, что делают?

Он вспомнил убитых стражников, и в голове прозвучал голос Киян: «Как я смогу защитить мой дом?»

Их всех могут убить – как его тюремщиков, так и его спасителей. И все во имя традиции.

Когда спустились до уровня земли, Ота догадался об этом легко – стены здесь были толще, проход, наоборот, сузился, в прорезях окон виднелись проблески огней, и со всех сторон доносилась нестройная музыка.

У основания лестницы воины поставили носилки и подхватили Оту с боков – так обычно несут захмелевшего товарища менее пьяные собутыльники.

Командир протиснулся вперед. Его лицо было суровым, но Ота понял, что этот мужчина доволен собой и ему нравится происходящее.

Тихо и быстро они прошли по извилистым коридорам и наконец выбрались в переулок. Там ждала крытая повозка, запряженная парой лошадей.

Воины подсадили Оту, командир и двое его людей залезли следом, и возница хлестнул вожжами лошадей. Копыта цокали по мостовой, повозка то и дело накренялась, командир ловко закрепил задний полог, но не туго, чтобы можно было выглядывать наружу. Масляный фонарь погас, и в повозке запахло дымом.

– Что там происходит? – спросил Ота.

– Ничего, – отозвался командир. – Нам же лучше, чтобы все так и оставалось. И больше никаких разговоров.

Так они и ехали – молча и в темноте. У Оты слегка кружилась голова. Повозка дважды повернула налево, а потом направо. Возницу то и дело кто-то окликал, он отвечал на ходу и ни разу не остановился. Ветер хлопал пологом из плотной ткани, а когда стих, Ота услышал журчание воды.

Они въехали на южный мост. Свобода!

Ота широко улыбнулся, но тут же представил последствия своего освобождения, и улыбка слетела с губ.

– Не знаю вашего имени… Простите, но я не могу на это пойти, – сказал он.

Командир повернулся в его сторону. В повозке было темно, и Ота не мог разглядеть его лица, но живо представил удивленно вскинувшиеся брови.

– Я вернулся в Мати, чтобы защитить одного человека… женщину. Если я исчезну, снова появятся причины ее подозревать. Мой брат может убить ее, посчитав, что она замешана во всем. Я не могу этого допустить. Мне очень жаль, но мы должны вернуться.

– Так ее любите? – спросил командир.

– Она ни в чем не виновата. Причина во мне одном.

– Говорите, все это по вашей вине? Ну тогда вам за многое придется ответить.

Ота по интонации понял, что командира забавляет диалог, и сам невольно улыбнулся:

– Ну, может, не я один во всем виноват, но не могу допустить, чтобы кто-то причинил ей вред. Так просто ее в покое не оставят, и я готов заплатить свою цену.

В повозке повисла тишина, а потом командир тяжело вздохнул и сказал:

– Вы благородный человек, Ота Мати. Хочу, чтобы вы знали: я это ценю. – Он еще раз вздохнул и коротко скомандовал: – Связать его! И кляп вставить не забудьте. Мне тут крики о помощи ни к чему.

Оту мгновенно повалили на пол из грубых досок. Кто-то уперся коленом ему между лопаток. Руки заломили за спину. Он хотел было закричать, но в открытый рот затолкали скомканный кусок толстой ткани. Так глубоко затолкали, что у него начались позывы к рвоте. Потом закрепили кляп кожаным ремешком. Ота даже не понял, когда ему успели связать ноги, но меньше чем через двадцать вздохов оказался совершенно обездвижен. Руки тоже были связаны за спиной, причем и в запястьях, и в локтях.

Колено переместилось с лопаток на поясницу и теперь на каждом пустяковом ухабе больно давило в позвоночник.

Ота попробовал дернуться, тот, кто прижимал его коленом, тихо выругался и ударил по голове чем-то твердым.

– Я же сказал: тихо! – пробормотал командир и выглянул за задний полог повозки.

Ота извивался и рычал от бессильной злобы, но на него уже никто не обращал внимания.

Повозка продолжала свой путь в ночи, в какой-то момент она съехала с мощеной дороги на проселок. Стих топот копыт, под колесами зашуршала трава. Его увозили из города.

Примерно через три ладони забрезжил рассвет. Ноги командира – а это все, что мог увидеть Ота, не поднимая головы, – были лишь чуть темнее полумрака внутри повозки. Ота услышал щебет ласточки, колеса загрохотали по твердому, явственно журчала вода.

Мост через мелкую реку.

Повозка выехала на сушу, командир перестал выглядывать за полог и распорядился:

– Передай, пусть остановится. – И повторил: – Останови повозку, говорю. Живо!

Воин, который давил коленом Оте в поясницу, чуть пошевелился и заговорил с возницей.

Повозка перестала раскачиваться и стала.

– Слева за деревьями какой-то шум, – сказал командир. – Баат, иди посмотри. Если заметишь что-нибудь подозрительное, бегом назад.

Воин, удерживавший Оту, выбрался из повозки. Ота перевернулся на спину, и ему никто не помешал. Теперь, когда стало светлее, он мог разглядеть суровое лицо командира и встревоженное лицо второго воина.

– Так-так, это уже интересно, – сказал командир.

– Что там? – спросил воин и вытащил меч из ножен.

Снова выглянув наружу, командир жестом приказал воину отдать ему меч. Тот подчинился.

Командир с легкостью опытного фехтовальщика подхватил оружие.

– Может, и ничего, – спокойно произнес он, а потом спросил: – Ты ведь был со мной, когда я служил западникам?

– Да, это мой первый контракт.

– Ты всегда был хорошим воином, Лачми. Хочу, чтобы ты знал: я это ценю.

За этими словами последовал молниеносный удар. Воин завалился на спину, из шеи хлынула кровь. Ота попытался отползти к борту повозки.

Командир вонзил клинок в грудь воина, потом бросил меч на пол и, изобразив над умирающим позу сожаления, сказал:

– Но не стоило жульничать со мной, когда играли в кости. Это было глупо.

Он перешагнул через труп и обратился к вознице:

– Готово?

Что ответил возница, Ота разобрать не смог.

– Хорошо, – сказал командир и, вернувшись к Оте, бесцеремонно перевернул его обратно на живот.

Ота почувствовал, что путы на ногах и руках ослабли.

– Мои извинения, Ота-тя, – сказал командир. – Зато из всего этого вы можете извлечь полезный урок: если кто-то подкупил капитана наемников, это не значит, что его лейтенанты перестали продавать свои услуги. А теперь мне понадобится ваша одежда, вся какая есть.

Ота стянул с головы ремешок, вытащил изо рта мокрый тряпичный ком и громко срыгнул. Прежде чем он успел хоть что-то сказать, командир вылез из фургона, и пришлось последовать за ним.

Фургон стоял у реки на окруженной белыми дубами поляне. Мост был таким старым и трухлявым, что не каждый бы решился по нему проехать на запряженной парой лошадей повозке.

Из-за деревьев навстречу вышли шестеро в серых одеждах, вооруженные охотничьими луками. Двое волокли утыканное стрелами тело воина, которого командир в нужный момент отправил «на разведку». Еще двое несли на носилках абсолютно голый труп тощего мужчины.

Командир принял позу приветствия, первый из лучников изобразил ответную. Ота, растирая запястья, направился к ним. Все лучники улыбались с довольным видом. Приблизившись к носилкам, Ота увидел на груди тощего сложную, выполненную черными чернилами татуировку. Это была первая половина брачной татуировки, которую делают мужчинам на Восточных островах. В точности такая же, как у него на груди.

– Вот для чего нам нужна ваша одежда, Ота-тя, – сказал командир. – Этому бедолаге предстоит еще долго плыть до главного русла реки. И чем больше он будет на вас похож сейчас, тем меньше к нему будут приглядываться, когда выловят. Я подыщу для вас одежду, а вы пока можете потереться губкой у этой речушки. Без обид, но вы давненько не мылись.

– Кто он? – спросил Ота.

Командир пожал плечами:

– Теперь никто.

И двинулся обратно к фургону, по пути хлопнув Оту по плечу.

Лучники тем временем затаскивали мертвецов в речку. Стрелы торчали из воды, как тростник. Теперь от повозки к реке шел, заткнув за пояс большие пальцы, возница. У него были длинные лохматые волосы и густая с проседью борода.

Подойдя к Оте, возница принял позу радушного приветствия.

– Ничего не понимаю, – сказал Ота. – Что происходит?

– Мы тоже не понимаем, Итани-тя. То есть ясно одно: происходит что-то очень и очень плохое, – ответил возница.

У Оты даже челюсть отвисла – у возницы был голос Амиита Фосса, его распорядителя из Дома Сиянти.

Амиит хмыкнул в бороду:

– Но мы уверены, что с тобой сейчас ничего такого не происходит.

9

Проснувшись, Идаан еще несколько вздохов пролежала на постели, словно только появилась на свет. Не понимала, кто она и где находится, ничего не помнила о прошлой ночи и не представляла, что ей уготовил день предстоящий.

В этой ее жизни были одни только ощущения: теплое тело рядом, свежее и мягкое постельное белье, тонкий сетчатый полог в лучах раннего утреннего солнца, запах черного чая, который принесла в комнату ступающая беззвучно, словно кошка, служанка.

Идаан села, блаженно улыбаясь… и тут на нее, словно потоки черной воды, нахлынули воспоминания.

Она встала и быстро оделась. Адра заворочался, потом застонал.

– Тебе пора, – сказала Идаан, взяв с подноса черный железный чайник. – Сегодня ты отправляешься на охоту.

Адра сел и, зевая, почесал спину. Взлохмаченный после сна, он выглядел старше, чем днем накануне, или просто Идаан так показалось.

Она налила чай во вторую пиалу.

– Его нашли? – спросил Адра.

– Ни криков, ни причитаний пока не слышала, так что – нет, не нашли.

Идаан протянула ему пиалу. Тонкий полупрозрачный фарфор обжигал ладони, но Идаан даже не поморщилась. Адра сразу сделал большой глоток, хотя таким чаем легко можно было ошпариться.

Идаан подумала, что у них после содеянного притупилось чувство боли.

– А ты, Идаан-кя?

– Я в баню, а уж потом присоединюсь к тебе.

Адра допил чай, скривился, будто это было перегнанное вино, и принял позу прощания, Идаан ответила тем же.

Когда он ушел, Идаан отправилась на женскую половину дворца, в баню, но успела только помыть голову, прежде чем раздались крики:

– Хай Мати мертв!

– Жестоко убит в собственных покоях!

Идаан тщательно вытерлась и вышла из бани навстречу своему брату. Уже на полпути поняла, что лицо не накрашено, и сама удивилась тому, что это ее ничуть не беспокоит.

Данат расхаживал по просторному залу. Эхо его шагов разносилось под высоким сводчатым потолком. Рукав у него был в крови, лицо – пустое.

Увидев его, Идаан вскинула подбородок, но формальную позу принимать не стала. Данат остановился. В зале воцарилась тишина.

– Ты слышала, – сказал Данат, и это был не вопрос.

– Все равно расскажи, – ответила Идаан.

– Ота убил отца.

– Тогда да – я слышала.

Данат снова принялся расхаживать по залу и при этом постоянно тер ладони, как будто хотел стереть с них липкий мед.

Идаан не двигалась с места.

– Не представляю, как он это проделал, сестра. У него наверняка есть сообщники во дворцах. Стражников в башне всех перебили.

– Но как он нашел отца? – спросила Идаан, хотя ответ ей был совсем неинтересен. – Наверное, выведал про тайный ход в дворцовый городок. Иначе бы его заметили.

Данат отрицательно покачал головой. Он был в ярости, и ему было больно; Идаан испытывала те же чувства. Но еще она видела, что братом овладел суеверный страх.

Выскочка сбежал из камеры в башне и смог нанести удар в самом сердце города, и теперь брат боится его так, будто он был сам Черный Хаос.

– Мы должны защитить город, – проговорил Данат. – Я призвал стражников, чтобы увеличить гарнизон дворцового городка. Ты оставайся здесь. Мы не знаем, как далеко он готов зайти в своей мести.

– И ты позволишь ему уйти?! – возмущенно спросила Идаан. – Не бросишься в погоню за убийцей отца?

– Я не знаю, какими силами он располагает. Посмотри, что он натворил! Пока не выясню, с чем имею дело, погони не будет.

План грозил сорваться. Данат решил отсиживаться во дворце в окружении своих многочисленных стражников.

Идаан тяжело вздохнула – теперь все зависело от нее.

– Адра Ваунеги собирается на охоту, чтобы добыть свежее мясо для свадебного пира. Ты побудь во дворце, Данат-кя. Я принесу тебе голову Оты.

С этими словами она развернулась и зашагала к выходу из зала. Нельзя было колебаться или звать с собой. Если она дрогнет, Данат заметит это по ее осанке. В какой-то момент Идаан даже сама поверила, что отправляется на охоту за убийцей отца, что готова преследовать за границами города своего озлобившегося брата.

Ее остановил голос Даната:

– Ты не сможешь, Идаан. И я запрещаю тебе покидать дворец.

Она остановилась и, повернувшись, посмотрела на брата. Он толще отца, у него оплывшие щеки и второй подбородок.

Идаан приняла позу несогласия.

– Вообще-то, я неплохо стреляю из лука. Я найду Оту Мати и убью своими руками.

– Ты моя младшая сестра. Ты не можешь рисковать.

У Идаан в груди словно разгорелось черное пламя. Она шагнула к Данату; казалось, еще немного – и гнев подхватит ее, как ветер срывает лист и уносит далеко от дерева.

– А если я справлюсь, то ты будешь опозорен. У меня – груди, а у тебя – член, и, значит, я должна помалкивать, выполнять твои приказы и радоваться? Так вот, этому не бывать. Слышишь? Мной никто не будет командовать; я не буду никому принадлежать; гордость для меня не пустой звук. Если считаешь, что женщина должна держаться в тени и прятаться по углам, как мышка, то ты и есть женщина. Как тебе такое? Приятно?!

Под конец она даже сорвалась на визг, а кулаки сжала настолько сильно, что ногти впились в ладони. Лицо Даната стало серым и словно окаменело.

– Ты меня позоришь, – сказал он.

– Терпи, – ответила Идаан и сплюнула себе под ноги.

– Пошли за моим личным слугой, пусть принесет мой лук. А потом ступай к Адре. Охоту без меня не начинать.

Идаан так хотела отказать Данату и прямо заявить, что это никакая не храбрость, просто он больше смерти боится потерять уважение утхайема, а значит, он не только труслив, но еще и глуп. Вот она-то по-настоящему храбра и ни перед чем не остановится. А он? Пищит, как брошенный котенок. А она… она – Ота Мати. Она – Выскочка, который достоин занять хайский трон. Она ради этого пошла на убийство родного отца. Данат на такое никогда бы не решился.

Но она сдержалась, потому что правда все бы разрушила. Правда всегда все разрушает. Идаан проглотила эту правду, загнала глубоко внутрь, где та продолжит разрушать ее душу, и приняла позу безропотного согласия.

Она выиграла. И он скоро это поймет.

Как только личный слуга Даната побежал за хозяйским луком, Идаан вернулась в свои покои и переоделась в костюм для охоты – просторные шаровары и красную кожаную рубашку. Потом какое-то время сидела у туалетного столика и просто смотрела на свое отражение в зеркале. Глаза без туши казались маленькими и плоскими, губы без помады – бледными и широкими, как у рыбы, а щеки без пудры и румян – впалыми. У нее лицо крестьянской девушки, которая ходит за плугом, а своей красотой она обязана искусно наложенному макияжу.

Что ж, когда-нибудь она снова накрасится, но сегодня не самый подходящий для этого день.

У дворца Ваунеги их ожидали охотники, лошади гарцевали на брусчатке. Увидев наряд Идаан, Данат принял позу вопроса. Она не ответила, а сразу подошла к одному из охотников, приказала спешиться, забрала у него меч и лук и уселась на его лошадь.

Адра подскакал к ней. Его конь был крупнее, и он смотрел на нее сверху вниз, как будто стоял на ступеньку выше.

– Мой брат возглавит охоту, – сказала она. – Я поеду вместе с ним.

– Думаешь, это разумно? – холодно спросил Адра.

– Я и так в последнее время слишком о многом тебя просила, Адра-кя.

Его лицо было недовольным, но возражать он не стал.

Из-за стен дворца выехал Данат Мати. Всадник в светлых траурных одеждах верхом на огромном охотничьем жеребце – воплощение решимости и мужественности. Его сопровождали пять наездников – его друзья, знатные утхайемцы, которые, на свою беду, узнали об охоте и увязались за ним в надежде если не отличиться, то повеселиться. Теперь и с ними надо будет как-то разобраться.

Адра принял позу почтения и сказал:

– Нам донесли, что ночью из южных ворот выехала крытая повозка. Якобы появилась из переулка за башней.

– Тогда – за ней, – решил Данат и развернул своего коня в указанном направлении.

Идаан поскакала следом; ветер трепал ее волосы, запах лошади был густ и сладок. Мчаться галопом, конечно, было не обязательно, но того требовал спектакль с нехитрым сюжетом: в живых остались два сына хая Мати, один – убийца и слуга Хаоса – ускользает в темноту, второй – праведный мститель – устремляется за ним во имя справедливости.

Данат знал, в чем состоит его роль, и после того, как сестра подтолкнула его к действию, отлично с ней справлялся. Те, кто увидит всадников, скачущих по улицам Мати, расскажут остальным, весть разлетится по всей округе… О таких погонях слагают песни.

Миновав мост через Тидат, они перешли на шаг. По пути расспрашивали встречных, не видел ли кто крытую повозку.

Идаан знала, куда на самом деле направился фургон – на полуразрушенный постоялый двор, до которого пол-ладони ходьбы от ближайшего предместья к западу от города. Не прошло и половины утра, как охота взяла ложный след и свернула на север, в сторону предгорья.

Данат, судя по виду, был раздосадован и уже подустал.

Когда Адра заговорил так громко, чтобы его смогли услышать все охотники, у Идаан засосало под ложечкой.

– Данат-тя, нам лучше разделиться. Восемь поскачут на восток, восемь на запад, восемь на север, а двое останутся здесь. Если одна группа возьмет след Выскочки, она пошлет сюда гонца, и двое оставшихся приведут в нужное место другие две группы.

Данат обдумал предложение Адры и согласился. Для себя он выбрал северную дорогу. Знатные утхайемцы, почуяв шанс отличиться, разделились между восточной и западной группами.

Адра, разворачивая лошадь, встретился с Идаан взглядом и едва заметно кивнул, как будто хотел подбодрить. Она же никак не ответила и вместе с Данатом и шестью охотниками Дома Ваунеги, преданными своему хозяину, направилась к горам.

Когда солнце достигло наивысшей точки на небосклоне, они остановились отдохнуть возле небольшого озера. Охотники разъехались веером, как делали это на каждой стоянке.

Данат спешился, потянулся и принялся расхаживать вдоль берега. Взгляд его был мрачным. Идаан подождала, пока охотники скроются за деревьями, сняла с плеча лук и подошла к брату.

Брат лишь мельком глянул на нее и сказал:

– Здесь его не было. Он снова нас перехитрил.

– Может, и так. Но он все равно проиграет. И даже если убьет тебя, хаем Мати никогда не станет. Утхайем и поэты его не поддержат.

– Сейчас дело не в престолонаследии, – сказал Данат. – Им движет месть.

– Возможно, – согласилась Идаан.

Над гладью озера пронеслась птица, у самой воды она пронзительно закричала и нырнула, а через несколько мгновений снова взмыла с серебристой рыбой в когтях.

В голубом небе просматривался белесый полумесяц. От озера тянуло холодом, ветер клонил тростник и отбрасывал назад волосы Идаан.

Данат вздохнул.

– Трудно было убивать Кайина? – спросила Идаан.

Он посмотрел на нее так, будто поражен тем, что она решила задать ему такой вопрос. Идаан не отвела взгляда, и в итоге он сам отвернулся.

– Да, трудно, – признал Данат. – Я любил его. И сейчас мне их обоих не хватает – и Кайина, и отца.

– Но ты все равно это сделал.

Данат кивнул. Идаан шагнула к брату и поцеловала его в щеку. Короткая щетина слегка уколола губы, и, удаляясь от берега, Идаан терла рот тыльной стороны кисти, чтобы избавиться от этого ощущения.

Пройдя десять шагов, Идаан наложила стрелу на тетиву и подняла лук. Данат все еще смотрел на гладь озера. Идаан хладнокровно определила направление ветра и расстояние до цели…

Стрела вонзилась в затылок, послышался треск, как будто топор расколол полено. В первое мгновение казалось, будто Данат ничего не заметил, а в следующее он обмяк и плавно опустился на землю. Кровь пропитывала ворот плаща. Когда Идаан подошла к собственноручно убитому брату, светлая ткань уже была красной, как кусок свежего мяса.

Идаан опустилась на колени, взяла Даната за руку и посмотрела на воду.

А потом неожиданно для самой себя поняла, что поет. По плану она должна была кричать, визжать и звать охотников на помощь, но вместо этого – запела. Это была старинная скорбная песня, которую она слышала в темных подземельях в холодные зимы. Плач, сохранившийся в памяти людей еще с имперских времен. Идаан даже не понимала смысла его слов, но они несли боль и наполняли ее и весь мир великой печалью.

Наконец к Идаан неуверенно приблизились два охотника. Она не видела, как они вышли из-за деревьев, но, услышав шаги, не повернулась.

– Пока мы вас ждали, – сказала она, – моего брата убил Ота или кто-то из его сообщников.

Охотники переглянулись. Они молчали так долго, что Идаан даже стало дурно до тошноты. Неужели не поверили?

Так ли уж они верны Дому Вауенги, чтобы скрыть столь чудовищное преступление?

Наконец старший из двоих сказал срывающимся от ярости голосом:

– Мы отыщем его, Идаан-тя! Пошлем за остальными, перевернем каждый камень на этой горе, но найдем его.

– Это не вернет моего отца. И Даната. Больше некому стоять рядом со мной на моей свадьбе.

Идаан осеклась, по щекам потекли слезы. Она удивилась тому, что почти не пришлось притворяться.

Идаан с нежностью прижимала к себе мертвого брата, как будто убаюкивала, и чувствовала, как его кровь пропитывает ее одежду.

– Я приведу его коня, – сказал второй охотник. – Мы привяжем тело…

– Нет, – перебила его Идаан. – Доверьте его мне. Я отвезу его домой.

– Путь до города неблизкий. Вы уверены, что…

– Я отвезу его домой, – повторила Идаан. – Окажись на его месте я, он бы сделал то же самое. Так в нашей семье заведено.

В итоге охотники положили Даната на круп ее лошади и надежно привязали. Чуя кровь, лошадь нервничала и то и дело пыталась свернуть с дороги, но Идаан крепко держала удила, уговаривала, требовала, ворковала, наклонившись к самому уху. А потом запела скорбную песню, которая овладела ею на берегу озера.

Идаан не испытывала печали и ни о чем не сожалела. Но и не торжествовала. Она словно застыла во времени, в благословенном мгновении между ударом и болью.

В ее сознании жили лишь песня и треск расколотой стрелой кости.

Фермерский дом стоял недалеко от дороги, а за ним протекал ручей, впадающий в реку, которая все еще несла мертвые тела по направлению к Мати.

Стены были толщиной с вытянутую руку взрослого человека, а двери имелись и с фасада, и с задней стороны. Распахнутые на втором этаже снежные двери впускали в дом свежий летний воздух. Деревья были высажены так близко, что дом казался частью пейзажа. Лошадей держали на первом этаже, так что случайно оказавшийся в этих местах путник не мог их заметить.

Амиит провел Оту по лестнице в хорошо освещенную комнату. Обстановка здесь была самая скромная: стол, несколько грубо сработанных деревянных стульев, незажженный фонарь и широкий, низкий шкаф.

На столе ожидала нехитрая еда – жареная курица, свежий сыр и ранние яблоки. Для Оты, изголодавшегося и еще не до конца осознавшего, что с ним произошло, все это пахло божественно.

Амиит жестом предложил ему сесть, а сам достал из шкафа две глиняные кружки и две фляги – одну с вином, другую с водой.

Ота оторвал от курицы ножку и вцепился зубами в приправленное эстрагоном и черным перцем мясо. Закрыл глаза и блаженно улыбнулся – это была самая вкусная пища в его жизни.

Амиит усмехнулся.

– А ты, мой старый друг, похудел, – заметил он и налил себе вина, а Оте вина пополам с водой. – Я-то думал, в Мати жилье и кормежка будут получше.

– Что происходит, Амиит-тя? – спросил Ота, принимая протянутую ему кружку. – По моим последним сведениям, меня собирались казнить как преступника или благороднейшим образом умертвить в процессе престолонаследия. А это… – Он обвел кружкой комнату. – Такого варианта у меня не было.

– Все верно, на этот вариант утхайем не давал согласия. – Амиит устроился за столом напротив Оты, взял с блюда яблоко и, пока говорил, медленно вертел его в руке: нет ли червоточин. – На самом деле у меня есть сведения лишь о половине происходящего в Мати, а может, и того меньше. После нашего разговора, когда ты решил сюда отправиться, я подумал, что было бы неплохо приступить к реализации кое-каких планов. Ну, ты понимаешь, на случай, если откроются определенные возможности. Для Дома Сиянти было бы очень выгодно, если бы один из наших младших посыльных стал хаем Мати. На тот момент это казалось маловероятным, но…

Амиит пожал плечами и надкусил яблоко. Ота, успевший расправиться с куриной ножкой, тоже взял яблоко. А вино, даже разбавленное, показалось ему довольно крепким.

– Мы послали наших людей, – продолжил Амиит, – чтобы они собирали сведения; о чем именно, мы и сами не понимали. Просто надо было подготовиться к тому, что у нас появится шанс.

– Шанс продать меня хаю в обмен на усиление ваших позиций в Мати, – предположил Ота.

– Это в самом крайнем случае, – признал Амиит. – Дело есть дело, ты же понимаешь.

– А они взяли и нашли меня, – сказал Ота.

Яблоко было сладким с легкой горчинкой. Амиит придвинул к Оте блюдо с сыром.

– Да, это правда – перспективы открывались безрадостные, а то обстоятельство, что ты работал на нас и мы платили тебе жалованье, только усугубляло ситуацию. Теперь дорога в Мати нам была заказана вне зависимости от того, кто из твоих братьев унаследовал бы престол.

– А мое вызволение из башни должно было вернуть их расположение?

Взгляд Амиита затуманился, он тряхнул головой:

– Это не входило в наши планы. Кто-то заплатил группе наемников, чтобы вывезли тебя в какое-то предместье и удерживали там. Мы не знаем, кто это был. Наниматели договаривались с капитаном, а он не на нашей стороне. Но я уверен – или почти уверен – в том, что это не твой брат и не твой отец.

– Но вам стало известно о подготовке?

– Да, донес кое-кто. Наемники… они ведь не самые надежные деловые партнеры. Синдзя-тя знал, что я в городе и проявляю интерес к твоей ситуации. Он по каким-то причинам уже был готов порвать со своим отрядом, ну и предложил мне… Предложил свои услуги за более высокую цену, чем давал обратившийся к капитану заказчик.

– Синдзя-тя – тот лейтенант?

– Да. Вернее, был им. Теперь он служит мне. Надеюсь, его капитан считает, что он погиб вместе с тобой и с тем, другим наемником.

– И что ты теперь планируешь делать? Потребуешь за меня выкуп у хая?

– Нет. Я уже заключил сделку, которая сделала это невозможным. Кроме того, мне действительно нравилось с тобой работать. И… еще остается вариант, что ты однажды станешь для нас выгодным союзником, а не просто товаром, который можно задорого продать.

Ота улыбнулся:

– Маловато шансов.

– Зато ставки высокие, – возразил Амиит и тоже улыбнулся. – Может, тебе чистой воды налить? Я как-то не подумал…

– Нет, меня все устраивает.

– Ну, как хочешь. Вернемся к твоему изначальному вопросу. Да, в Мати определенно что-то происходит. Сейчас тебя наверняка разыскивают по всем предместьям. А через день-другой заметят твой плывущий по реке труп или найдут его на какой-нибудь отмели.

– И что потом? – спросил Ота.

– Не знаю. Там будет видно. Все слишком быстро меняется, и многое для меня остается загадкой. К примеру, я ума не приложу, как со всем этим связаны гальты.

Ота поставил кружку на стол. Даже густые усы не могли скрыть улыбку распорядителя, да и глаза предательски заблестели.

– Может, у тебя есть какие-то догадки? – спросил Амиит.

– Нет, хотя… Нет. Просто знакомая ситуация. Однажды кое-что случилось, и за этим стояли гальты. Но здесь они с какого боку?

– Они заключают договоры с половиной Домов Мати. Крупные договоры, причем на невыгодных условиях. Гальты уже давно заправляют в Западных землях, они стали богаты почти как города Хайема, так что потянут любые условия. Может, у них теперь новый человек занимается договорами с Мати и он ничего не смыслит в своем деле. Но я в этом сомневаюсь. Думаю, им нужна поддержка, и так они скупают сторонников.

– И в каком же деле им нужны сторонники?

– Понятия не имею. Надеялся, что у тебя есть догадки.

Ота покачал головой и взял еще кусок курицы, но не донес до рта.

Гальты в Мати.

Он попытался сложить в одну картинку смерть Биитры, покушение на Маати и свое невероятное освобождение. Но картинка не получалась, чего-то не хватало.

Ота от души хлебнул разбавленного вина, и в животе сразу разлилось приятное тепло.

– Амиит-тя, я хочу вас кое о чем попросить. Я готов рассказать вам все, что знаю, но сначала пообещайте, что вы не станете действовать необдуманно. На кону человеческие жизни.

– Гальтов?

– Невинных людей.

Амиит задумался, его лицо оставалось непроницаемым. Ота молча налил себе воды.

Наконец распорядитель принял позу согласия с поставленным условием, и Ота, разглядывая собственные руки, заговорил:

– Сарайкет. Когда Бессемянный взбунтовался против Хешая-кво, без гальтов не обошлось. Они поддерживали андата. Думаю, гальты хотели найти в лице стремящегося обрести свободу андата союзника, да только Бессемянный оказался ненадежным. План провалился, но они тяжело ранили Хешая. Это не гальты его убили, но он выбрал смерть, лишь бы их не выдать.

– Как глупо! Зачем?

– Он понимал, какими будут последствия. Понимал, как поступит хай Сарайкета. – Ота едва не сознался в том, что сам убил поэта, но смог удержаться и уверенно посмотрел распорядителю в глаза.

– Хай Сарайкета устроил бы в Гальте самую настоящую резню, – рассудительно проговорил Амиит.

– Да, погибло бы много невинных людей.

– И виновных.

– Несравнимо меньше, чем невинных.

Амиит откинулся назад и сложил перед грудью ладони домиком. С виду распорядитель был спокоен, но Ота понимал, что это только с виду.

– И ты думаешь, это как-то связано с поэтами?

– В прошлый раз именно так и было, – ответил Ота. – Позвольте мне написать Маати. Надо его предостеречь…

– Ничего не выйдет. Ты мертв, и на этом мы построили всю твою защиту. Но… я могу послать весточку нескольким моим людям, чтобы держали ухо востро. Разъясню, в чем состоит возможная угроза. Еще один Сарайкет для всех станет погибелью. – Амиит тяжело вздохнул. – Я-то сначала думал, что все дело в престолонаследии и на кону твоя жизнь и существование моего Дома. А тут еще и поэты. – Амиит печально улыбнулся. – Да, Итани-тя, надо отдать тебе должное – с тобой точно не соскучишься. Или как тебя теперь называть?

– Ота. Сколько я ни пытался отказаться от этого имени, оно со мной, и никуда от этого не деться. Я Ота Мати, давай уже с этим смиримся.

Амиит улыбнулся, как будто одержал маленькую победу:

– Согласен, Ота-тя.

Снаружи донесся голос бывшего командира наемников. Слов Ота не разобрал, но по интонации понял, что тот пребывает в самом добром расположении духа. Отвечал ему другой, незнакомый Оте голос. А потом прозвенел женский смех, и был он для Оты как вода для путника в пустыне.

Воздух вдруг как как будто стал разреженным. Ота встал из-за стола и медленно подошел к открытому окну.

Во дворе за домом Синдзя и один из лучников беседовали о чем-то с красивой женщиной в развевающихся одеждах цвета синих сумерек. У женщины было узкое лисье лицо и черные с седыми прядями волосы. Она, улыбаясь, приподняла бровь. Синдзя улыбнулся в ответ.

Киян увидела в окне Оту, и тот по ее осанке сразу понял, какое она в этот момент испытала облегчение.

Она оставила собеседников и приблизилась к окну. У Оты сердце заколотилось так, будто он только что гнался за кем-то. Киян подняла руки с раскрытыми ладонями. Это не было формальным жестом, она как будто хотела сказать: «Вот она я, и вот он ты».

– Она явилась ко мне вскоре после того, как ты отправился в Мати, – сказал Амиит. – Я владею половиной постоялого двора в Удуне, но мы держим наше партнерство в тайне. Посыльным из других Домов, останавливающихся там, ни к чему об этом знать.

Ота хотел оглянуться на распорядителя, но не мог оторвать глаз от Киян. Показалось, или и впрямь у нее порозовели щеки. В следующий миг она тряхнула головой, словно хотела прогнать непрошеную мысль, и пошла к входу в дом.

Киян исчезла из виду, но Ота все же заметил, что она улыбается. А Синдзя, увидев Оту в окне, жестом поздравил его с одержанной победой.

– Так, значит, она передумала, – сказал Ота. – Насчет меня?

– Судя по всему, да.

Ота отступил от окна и прислонился спиной к стене. Удивился тому, какой прохладной она ощущалась, ведь за время своего заточения в башне он свыкся с тем, что нагретый солнцем камень почти никогда не остывает.

Амиит налил себе еще вина.

У Оты перехватило дыхание, он тяжело сглотнул и смог задать такой важный для себя вопрос:

– Почему? Что изменилось?

– Я тесно общался с Киян-тя добрые четверть года. Но это мелочи. А ты был ее любовником… сколько? Три года? И при этом ждешь, что я смогу объяснить тебе, как у нее в голове все устроено? С чего бы?

Ота сел – просто потому, что ноги его уже не держали.

– Тебе не помешает отдохнуть несколько дней, – сказал, вставая из-за стола, Амиит. – Еда у нас отменная, да и прогуливаться есть где, так что, думаю, ты очень скоро восстановишь силы. И охрана здесь лучше, чем может показаться с виду. Будь спокоен: если поблизости объявится кто чужой, сразу узнаем.

– Я хочу с ней поговорить, – сказал Ота.

Амиит похлопал его по плечу:

– Понимаю. И она хочет повидаться с тобой. Поэтому я ухожу. Только не забывай: ты много дней голодал, не спал нормально и этой ночью тебя похитили, к чему ты совсем не был готов. Так что слишком уж не прыгай тут, сначала восстановись, время есть.

Теперь уже Ота покраснел. Амиит взял с блюда последнее яблоко и пошел к выходу. В проеме встретился с Киян, пропустил ее, а потом тихо затворил за собой дверь.

Ота встал. Он хотел что-то сказать, но обнаружил, что не в силах вымолвить ни слова. Киян тоже молчала, разглядывая его. Она старалась не подавать виду, но Ота заметил ее огорчение.

– Итани, ты… – заговорила Киян. – Ты ужасно выглядишь.

– Все из-за бороды, – обрел дар речи Ота. – Сбрею и снова стану красавцем.

Киян даже не улыбнулась, но подошла к нему и крепко обняла. Ее запах вызвал у Оты сотни самых разных воспоминаний, вот только руки у него дрожали, и от этого стало как-то неловко.

– Не чаял снова встретиться, – пробормотал Ота. – Поверь, я не хотел подвергать тебя опасности.

– О боги! Что с тобой сделали?!

– Ничего страшного. Просто держали взаперти и кормили не очень.

Киян поцеловала Оту в щеку, потом отстранилась и пристально посмотрела ему в глаза. Она была готова расплакаться, и в то же время Ота видел, что она в ярости.

– Они собирались тебя убить!

– Да, думаю, именно это и замышляли.

– Хочешь, я их всех голыми руками передушу? – Киян улыбнулась, но так, что любой бы понял: она не шутит.

– Ну, на мой вкус, это было бы слишком. И… что ты здесь делаешь? Я думал, что нам лучше не встречаться. Для твоей же безопасности.

– Ты правильно думал. Но кое-что изменилось. Давай, посиди со мной.

Киян откусила кусочек сыра и налила в пиалу воды. Руки у нее были тонкие и сильные, словно высеченные из мрамора.

Ота потер виски, как будто боялся, что все это происходит только в его воображении – миг спустя он очнется и снова окажется в заточении.

– Синдзя-тя рассказал, что ты сам захотел вернуться в Мати. Что это все из-за меня. Что ты специально сдался, чтобы меня не сочли виновной.

– Знакомство со мной не должно стоить так дорого, – кивнул Ота. – А я… Это все, что я мог сделать, чтобы тебя уберечь.

– И я тебе очень за это благодарна.

Киян посмотрела в окно. Оте показалось, она чего-то боится. Он потянулся к ней, хотел взять за руку, а она улыбнулась и тотчас вновь стала серьезной.

– Не знаю, захочешь ли ты это услышать, – сказала она, – но я буду последней эгоисткой, если умолчу.

– О чем?

– Даже не знаю, как объяснить. О боги!.. Когда ты ушел… Я даже не думала, что будет так плохо без тебя. Честное слово, я будто заболела. Думала, со временем пройдет, а потом поняла, что хуже всего бывает по утрам. Тошнит по утрам. Понимаешь, о чем я?

Киян посмотрела Оте в глаза. Он нахмурился, пытаясь понять, к чему она ведет, а когда понял, как будто земля ушла из-под ног.

Ота принял позу вопроса, Киян ответила позой подтверждения.

Он потерял дар речи, а Киян продолжила:

– Повитуха сказала, ребенок родится к Ночи свечей. Или чуть позже. Так что я, узнав, что ношу твое дитя, сразу обратилась к Амиите-тя… И мы… То есть он начал действовать.

– Но есть же кровяной чай, – сказал Ота.

– Знаю. Повитуха мне предлагала. А ты? Ты бы этого хотел?

– Нет! Просто… просто мне кажется, ты дорожишь тем, что у тебя есть. Постоялым двором, доставшимся от отца. А я что мог бы тебе дать? Я и до сегодняшнего рассвета не должен был дожить. Но если ты хочешь…

– Итани, я бы не бросила постоялый двор ради тебя. Это мой дом, я в нем выросла и не променяла бы его на мужчину, пусть даже на хорошего мужчину. Я приняла решение в тот вечер, когда ты мне открылся. Но не ради вас двоих, а ради нее. Это было непростое решение.

– Ради нее? – переспросил Ота.

– Или ради него, – ответила Киян. – Какая разница. Но думаю, теперь решать тебе. Я выгнала тебя из дома, и это был мой выбор, не твой. Теперь я не могу лишать тебя права выбора и не стану.

То ли от слабости, то ли от выпитого вина Ота не сразу понял, о чем говорит Киян. А когда понял, улыбнулся так широко, что даже щеки онемели:

– Я хочу, чтобы мы были вместе, Киян-тя. Чтобы мы никогда не расставались. Ты, я и наш ребенок. Если придется бежать в Западные земли и пасти овец, я и там не расстанусь с вами.

Киян глубоко вдохнула и судорожно выдохнула, и только в этот момент Ота понял, чего ей стоил этот разговор.

Она взяла его руку и крепко, до боли, сжала:

– Хорошо, что ты так решил. Очень хорошо… А то бы я в тебе разочаровалась.

Ота по ее голосу слышал: еще немного – и она рассмеется, но тут в дверь постучали, и они оба вздрогнули от неожиданности.

В комнату вошел Синдзя. Посмотрел на улыбающуюся пару и нахмурился:

– Ты ему сказала. А могла бы дать малость передохнуть, день-то у него выдался не самый легкий.

– Ничего, он справился, – ответила Киян.

– Ладно, я пришел, чтобы вы тут не заскучали. Ота-тя, прибыл гонец из города. Ты вроде как убил собственного отца, пока тот спал. Твой брат Данат возглавил охоту на тебя, а ты и его прикончил. Такие дела, Ота-тя. Похоже, родни у тебя почти не осталось.

– Теперь мне точно лучше прилечь, – устало проговорил Ота.

10

Погребальный костер возвели во дворе храма. Главный жрец в светлой траурной мантии с надвинутым на глаза капюшоном разжег огонь. Густой черный дым поднимался от костра и растворялся в небе над городом.

Празднования и гулянья закончились, Маати словно пришел в себя – и обнаружил, что стало хуже, чем прежде.

В этот солнечный день не меньше тысячи людей стояли во дворе возле храма. Всеми овладели печаль, страх и смятение. А еще любопытство. Семай видел, как возбужденно блестят у некоторых утхайемцев глаза – эти горожане, безусловно, чуяли, что перед ними открываются новые перспективы. Молодой поэт в сопровождении андата бродил в толпе и высматривал Идаан, но тщетно.

Младшие священники тоже бродили в толпе, распевая под отрывистый стук барабанов похоронные плачи. Рабы в традиционных для похорон изодранных одеждах раздавали скорбящим жестяные чашки с горькой водой. Семай их как будто не замечал. Сожжение будет длиться всю ночь, пока прах хая и его сына не смешается с пеплом от дров.

А потом начнется неделя траура. И эти люди, которые сейчас смотрят на пламя костра – некоторые проливая слезы, а некоторые наверняка в душе радуясь этим смертям, – соберутся, чтобы решить, кто из них достоин занять хайский трон и кто возглавит охоту на отцеубийцу.

Но Семай понял, что не в состоянии гадать, кому из придворных суждено выиграть, а кому проиграть и сможет ли спастись Выскочка. Где-то в толпе скорбящих есть женщина, которую он полюбил, и она страдает. А он – поэт, способный из простой прихоти обрушивать башни и превращать горы в потоки камней и песка, – не может ее найти.

Так в поисках Идаан Семай набрел на Маати, который в коричневых одеждах стоял на помосте лицом к толпе. В глазах старшего поэта отражалось пламя, а сам он был словно окутан мраком. Семай не хотел подходить и завязывать разговор, но была вероятность, что Маати стоял здесь с самого начала церемонии и мог видеть Идаан.

– Маати-кво?

Маати посмотрел на Семая, потом на его андата, а потом снова на огонь. Его лицо презрительно скривилось.

– Не называй меня так. Никогда никаких «кво». Я тебя ничему не учил, вот и не обращайся ко мне как к учителю. Я ошибался. С самого начала.

– Ота умел быть очень убедительным, – сказал Семай. – Никто и подумать не мог, что он…

– Я не об этом. Он никого не убивал. Баараф… Боги, почему именно он сумел это понять?! Напыщенный, кичливый, самодовольный…

Маати с рассеянным видом откупорил кожаную флягу и сделал несколько больших глотков, потом вытер губы тыльной стороной кисти и протянул флягу Семаю. Тот отрицательно покачал головой, и тогда Маати протянул флягу андату. Размягченный Камень лишь улыбнулся.

– Я думал, что убийца – это кто-то из членов семьи. Один из братьев. А как иначе? Кому еще это выгодно? Каким же я был глупцом!

– Простите, Маати-кво, но это никому не выгодно.

Маати указал на придворных:

– Один из них точно выиграет, ведь он станет хаем. Он будет всем указывать, что делать, и все будут ему подчиняться. Он поселится в высоких дворцах, и горожанам придется лизать ему зад. Вот что для них главное. Главное – кто кому лижет зад. За это они проливают реки крови. – Маати снова приложился к фляге, а потом просто уронил ее под ноги. – Я их всех ненавижу.

– Я тоже, – легко и непринужденно вставил Размягченный Камень.

– Вы пьяны, Маати-кво, – сказал Семай.

– И близко не пьян. Вот, взгляни. Знаешь, что это?

Маати достал из рукава какую-то книгу.

– Книга, – недоумевающе ответил Семай.

– Это главный труд моего учителя, Хешая-кво, поэта Сарайкета. Дай-кво отправил меня к нему, когда я был чуть моложе, чем ты сейчас. Я должен был научиться у Хешая подчинять себе Бессемянного. То есть Исторгающего Зерно Грядущего Поколения, но мы звали его Бессемянным. А в этой книге Хешай подробно описал все допущенные им ошибки. Упомянул каждое исправление, которое бы внес при пленении андата, если бы это можно было повторить.

– Но внести исправления нельзя, верно? – уточнил Семай. – Это было бы слишком…

– Конечно нельзя. Это не пособие, с помощью которого можно снова пленить Бессемянного. В этой книге он как бы доводит свой труд до совершенства. Это описание его поражения. Понимаешь, о чем я?

Семай ненадолго задумался и честно ответил:

– Нет.

– Хешай-кво был пьяницей. И неудачником. Всю жизнь его преследовали образы женщины, которую он любил, и ребенка, которого он потерял. Он ненавидел себя, и эта ненависть отразилась в пленении андата. Хешай сотворил андата совершенным человеком, а совершенный человек с презрением смотрел на поэта-неудачника. Но у Хешая хватило смелости признать свою ошибку. И хватило сил разобраться в ней. Дай-кво послал меня к Хешаю, потому что решил, что у нас много общего. Он решил, что я пойму Хешая и, следовательно, смогу занять его место.

– Маати-кво, простите… Вы не видели Идаан? – спросил Семай.

Но старший поэт как будто не услышал. Он продолжил, чуть покачиваясь, смотреть на толпу участников скорбной церемонии.

– Что ж, я тоже способен признавать свои ошибки. Дай-кво пожелал узнать, кто убил Биитру? Я это выясню. Возможно, он скажет, что уже слишком поздно, и даже призовет меня обратно, но он не заставит меня отступиться. Любой, кто займет трон… Любой…

Маати нахмурился, а потом вдруг всхлипнул и содрогнулся всем телом. Семай кинулся к нему, испугавшись, что он вот-вот упадет с высокого помоста, но старший поэт смог взять себя в руки и принял позу извинения.

– Веду себя как осел. Ты о чем-то меня спросил?

Семай заколебался. У Маати был измученный вид, глаза красные, изо рта пахнет вином и еще чем-то покрепче, – вероятно, к вину был подмешан дурман. Кто-то должен проводить его в личные покои и проследить за тем, чтобы о нем позаботились.

При других обстоятельствах Семай сам бы о нем позаботился, но не сейчас.

– Идаан, – сказал он. – Она должна быть здесь. Ведь это погребальный костер ее отца и брата. Она обязана присутствовать на церемонии, но ее нигде не видно.

– Она была здесь, – сказал Маати. – Я ее видел.

– И где она теперь?

– Ушла со своим мужчиной. Он стоял рядом с ней. А куда – не знаю.

– С вами все нормально, Маати-кво?

Старший поэт как будто задумался, а потом коротко кивнул и снова уставился на костер. Его книга в коричневом кожаном переплете упала на помост рядом с флягой. Андат поднял ее и сунул Маати в рукав.

Когда они уходили, Семай принял позу вопроса, и андат ответил:

– Думаю, он бы не хотел ее потерять.

– А ты, значит, сделал ему одолжение?

На это Размягченный Камень отвечать не стал.

Они шли на женскую половину, к покоям Идаан. Семай решил: если ее там не окажется, он пойдет во дворец семейства Ваунеги. Там скажет, что его долг поэта и представителя дая-кво – выразить соболезнования Идаан Мати. О боги! А Ваунеги, наверное, кусают локти. Хотели женить сына на сестре хая Мати, а теперь у нее нет семьи.

– Может, они отменят все договоренности? – предположил Размягченный Камень. – И никто не станет их за это винить. А мы предложим ей жить у нас.

– Ты лучше помолчи, хорошо? – попросил Семай.

В покоях Идаан мальчик-слуга сказал, что госпожа приходила, но ушла. Да, Адра был с ней и тоже ушел. Мальчик явно нервничал, и Семай с надеждой подумал, что Идаан с Адрой могли поругаться. Это было постыдно, но Семай даже горем любимой женщины не хотел делиться, хотел утешать ее сам.

Во дворце Ваунеги слуга сопроводил поэта и андата в комнату ожидания, задрапированную светлыми траурными тканями с кедровым ароматом сундуков, в которых они хранились. Здесь все – кресла, статуи, окна и пол – утопало в белых, чуть золотистых от сияния свечей волнообразных складках.

Андат стоял возле окна и смотрел во двор, а Семай сидел на краешке кресла и гадал, стоило ли ему сюда приходить.

Наконец дверь из главного зала отворилась и в комнату вошел Адра. Его плечи были слегка приподняты и напряжены, а губы сжаты в тонкую линию. Семай встал и принял позу приветствия, Адра изобразил точно такую же.

– Не ожидал вашего прихода, Семай-тя. – Адра двигался медленно, как будто не был уверен, к чему приближается, а Семай улыбался, чтобы выглядеть непринужденно. – Мой отец сейчас занят, не могу ли я чем-нибудь вам помочь?

– Вы очень добры. Я пришел выразить соболезнования Идаан-тя. Мне сказали, что на церемонии она была с вами, так что…

– Ее здесь нет, была, но ушла, возможно, вернулась на церемонию.

Голос Адры звучал отстраненно, как будто его мало интересовал предмет разговора, и смотрел он на поэта пристально, как змея на мышь. Вот только Семай не мог решить наверняка, кто из них змея, а кто мышь.

– Что ж, схожу туда, – сказал он. – Простите, если побеспокоил.

– Мы всегда рады принимать у себя поэта Мати. Погодите, не уходите так сразу. Посидите со мной немножко.

Размягченный Камень не шелохнулся, но Семай в своем сознании уловил, что ему стало интересно.

Поэт сел в обтянутое плотным сукном кресло. Адра придвинул к нему стул, причем ближе, чем допускали приличия, и сел. Как будто хотел создать у поэта ощущение, что они остались наедине в небольшой комнате.

Лицо Семая было спокойным, почти как у андата.

– В город пришла беда, Семай-тя. Вы знаете, что будет дальше. Когда у хая три сына, это уже плохо. Но когда семьи благородных утхайемцев вступят в борьбу за престол, когда они начнут плести интриги и предавать друг друга, город…

– Я думал об этом, – кивнул Семай, хотя Идаан его интересовала куда больше, чем придворная борьба, которая должна была развернуться в ближайшие недели. – И остается нерешенным вопрос с Отой. У него есть право…

– Он убил родного отца.

– Мы разве это доказали?

– А вы в этом сомневаетесь?

– Нет, – ответил Семай и через паузу добавил: – Я не сомневаюсь.

А вот Маати-кво сомневается.

– Лучше, чтобы все разрешилось как можно быстрее, – продолжил Адра. – Надо выбрать нового хая, пока в городе не воцарился хаос. Вы обладаете огромной силой. Я понимаю, что дай-кво в процессах престолонаследия не принимает ничью сторону. Но если вы лично не станете скрывать, что, хоть и неформально, поддерживаете определенный Дом, это пойдет на пользу всему городу.

– Только в том случае, если буду поддерживать Дом, способный победить, – заметил Семай. – Если предпочту Дом слабый, брошу неподготовленную семью на съедение псам.

– Моя семья готова. Мы пользуемся уважением, у нас есть партнеры во всех крупных торговых Домах, а ювелиры и кузнецы ближе к нам, чем к любому другому семейству. Идаан единственная в городе, в чьих жилах течет хайская кровь. Ее братьям не стать хаями Мати, но наступит день, когда ее сын сможет.

Семай поразмыслил над словами Адры.

Этот мужчина просит его о помощи, о политической поддержке, даже не подозревая, что он уже не раз владел телом его возлюбленной и прекрасно знает, какое оно на вкус.

Получалось, в его силах поднять Адру Ваунеги до уровня хая. А Идаан? Она стремится к этому? Нужно ли это ей?

– Возможно, это мудрое решение, – сказал Семай. – Но прежде чем что-то предпринять, я должен все обдумать.

Адра положил ладонь на колено поэта, как будто они были братьями. Андат первым направился к выходу, затем встал Семай и изобразил подходящую для прощания позу. Андата происходящее забавляло, но его смех мог услышать один лишь поэт.

Попрощавшись, Семай снова направился на восток, к погребальному костру и жрецам. Он постоянно думал об Идаан, злился, что никак не может ее найти, немного беспокоился из-за предложения Адры, а еще где-то в закоулках сознания, словно в полусне, ворочался страх, вызванный тем, как пьяный Маати смотрел на огонь.

«Один из них». Это старший поэт сказал о Домах утхайема. Один из них выиграет в этой борьбе. Если только он, Семай, не поможет супругу своей любовницы взойти на хайский престол. Но такое нельзя спланировать заранее. Никто не мог учесть в своем плане прихода к власти, что Семай влюбится в Идаан, или что Адра обратится к нему за помощью, или что чувство вины и влюбленность заставят поэта согласиться. Такие обстоятельства возникают сами собой, и они способны разрушить любой идеальный замысел.

Если не Ота Мати стоит за всеми убийствами, значит в городе появился коварный злодей. И если Адра выиграет от своей женитьбы на Идаан не без поддержки поэта, это приведет убийцу в ярость. И даже если убийца – Ота, он все еще может претендовать на трон отца. Возвышение Адры поставит под угрозу его планы на престолонаследие.

– Ты слишком много думаешь, – сказал Размягченный Камень.

– Думать не вредно.

– И до тебя все так говорили, – вздохнул андат.

На церемонии Идаан не оказалось. И в ее покоях тоже. Семай с Размягченным Камнем прошли по садам и павильонам, по дворам, залам и галереям. Траур не заполнял все улицы и башни, как празднования накануне. Сухой ритм похоронных барабанов не проникал в чайные и сады, и о церемонии свидетельствовал только черный, заслоняющий звезды столб дыма.

Семай дважды проходил мимо своего дома в надежде, что там его может ждать Идаан, но тщетно. Она исчезла из города, словно птица упорхнула в ночь.

Старые записи Маати оставил у себя в комнате. Кайин и Данат были забыты. Теперь поэт разложил новые записи на столе в библиотеке. Среди них – списки Домов утхайема, способных выиграть в борьбе за трон хая. Рядом положил брусок свежей туши и новое бронзовое перо. Поставил чайник с ароматным свежесрезанным зеленым чаем. Летний чай в зимних городах.

Маати наполнил пиалу, подул на светлый напиток и в который раз пробежал глазами список имен.

Баараф, который со второй попытки принял извинения поэта, причем сделал это на удивление достойно, считал наиболее вероятным претендентом на трон семейство Камау, ведь они ведут родословную еще со времен Второй империи. Камау богаты и пользуются большим уважением. И что крайне важно, у них неженатый сын двадцати с небольшим лет, активно идущий в гору при дворе.

За ними – Дом Ваунани, не такой богатый и уважаемый, но безжалостный по отношению к противникам. Потом Радаани, они из поколения в поколение налаживали торговые связи со всеми городами и сторонами света и теперь получают долю почти от каждой сделки. Это самое богатое семейство утхайема, но народить побольше сыновей у них никак не получалось, а вот дочерей набралось аж семнадцать. Таким образом, кандидаты на трон хая в этом Доме – его патриарх, единственный сын, который курирует семейную торговлю в Ялакете, и шестилетний внук.

Дальше идут Ваунеги.

Адра Ваунеги подходящий кандидат, и главные его достоинства – молодость и половозрелость, а также то обстоятельство, что он вскоре женится на Идаан Мати. Однако ходят слухи, что у этого семейства недостаточно средств и связей при дворе.

Маати пил чай мелкими глотками и прикидывал, оставить Ваунеги в списке или вычеркнуть.

Один из этих Домов – хотя, конечно, могут быть и другие варианты – организовал убийство хая и смог переложить вину на Оту. Его похитили из башни, и когда траур закончится…

Когда траур закончится, весь город будет праздновать свадьбу Адры Ваунеги и Идаан Мати.

Нет, этот Дом нельзя вычеркивать из списка. Очень уж выгодный союз и по времени просто идеальный.

Все винят в смерти хая Оту. За четыре дня, что прошли с того кровавого утра, когда были убиты хай и Данат, на охоту за преступником отправилась дюжина групп хорошо подготовленных людей. Они прочесывают предместья в поисках Оты и его сообщников, но пока безуспешно.

Маати должен решить эту головоломку до того, как охотники схватят Оту.

Интересно, кто-нибудь догадывается, что Маати единственный во всем городе работает над тем, чтобы охота не принесла успеха?

Если кто-то другой совершил эти преступления… если удастся это доказать… Ота сможет претендовать на отцовское наследство. То есть он сможет стать хаем Мати.

Интересно, как к этому отнесется Лиат?

Маати представил, как она проклинает себя за то, что променяла будущего правителя на полупоэта.

– Маати! – позвал Баараф.

Поэт вздрогнул от неожиданности и забрызгал бумаги. В светлых каплях зеленого чая закружилась черная тушь. Маати принялся их промакивать, а библиотекарь зацокал языком и бросился ему помогать.

– Это моя вина! Ты хмурился, и я подумал, это потому, что заметил меня.

Маати не знал, смеяться ему или нет, и поэтому лишь изобразил позу благодарности, а Баараф стал дуть на сырые листы. Записи почти не пострадали – тушь кое-где растеклась, но все равно поэт помнил, что там было написано.

Наконец Баараф достал из рукава письмо с прошитыми зеленой шелковой нитью кромками:

– Вот, только что доставили. Полагаю, от дая-кво.

Маати взял письмо. В своем последнем письме он докладывал, что Оту обнаружили и передали на суд хая Мати. Ответ пришел быстрее, чем рассчитывал поэт.

Он перевернул письмо и увидел свое имя, написанное знакомым почерком.

Баараф уселся за стол напротив и заулыбался с таким видом, будто ожидал, что Маати перескажет ему содержание. После того как поэт извинился, Барааф явно полагал, что имеет право на подобное поведение. Даже, похоже, решил, что они теперь друзья, а это совсем не радовало поэта.

Маати разорвал нить, вытянул ее и развернул бумагу.

Печать, несомненно, принадлежала даю-кво.

Начиналось письмо с традиционных приветствий и вежливых фраз, и только в конце первой страницы дай-кво перешел к сути.

Теперь, когда Ота обнаружен и передан хаю, твою работу в Мати можно считать выполненной. Предложение снова посвятить Оту в поэты, разумеется, не может быть принято, но твои чувства достойны одобрения. Я весьма тобой доволен, и, поверь, это отразится на твоей дальнейшей деятельности. Существует много задач, которыми ради общего блага сможет заняться человек твоего положения. Все эти возможности мы обсудим после твоего возвращения.

Сейчас нужно, чтобы ты покинул Мати. Я оказал содействие хаю, а твое присутствие в городе только привлечет внимание к тому обстоятельству, что ни сам хай, ни тот из его сыновей, который должен был унаследовать трон, не смогли раскрыть заговор без посторонней помощи. Поэтам не следует ввязываться в разного рода придворные интриги и распри. Это опасно.

И посему я призываю тебя обратно в наше селение. Ты заявишь, что обнаружил наконец цитаты, которые я желал получить, и теперь должен мне их доставить.

Ожидаю тебя через пять недель…

На этом письмо не заканчивалось, но Маати не стал дочитывать, сложил его и убрал в рукав. Баараф, улыбаясь, подался вперед, но Маати безмолвствовал, и библиотекарь нахмурился.

– Ладно, – сказал он. – Если ты считаешь своим долгом умолчать о содержании письма, я уважаю твое решение.

– Я знал, что ты меня поймешь, Баараф-тя. Ты вообще очень рассудительный, деликатный и понимающий человек.

– А вот льстить не обязательно. Я знаю свое место, просто подумал, что ты захочешь с кем-нибудь поговорить. На случай, если возникнут вопросы, на которые сможет дать ответ столь опытный в придворных делах человек, как я.

– Нет, таких вопросов у меня нет. – Маати принял позу благодарности за предложенную помощь. – Письмо касается совершенно других дел.

Затем поэт смотрел на библиотекаря с вежливой улыбкой, пока тот не встал из-за стола, не принял позу прощания и не удалился в галереи библиотеки.

Маати вернулся к своим записям, но уже не мог на них сосредоточиться. Просидев за столом пол-ладони безо всякого толку, убрал бумаги в рукав и покинул библиотеку.

Солнце светило ярко, небо было чистым, но высоко на западе толпились белые облака, и это означало скорую грозу, если не в этот день, то в первые недели лета. Маати даже показалось, что в воздухе пахнет дождем.

Он пошел к своим покоям, а потом еще дальше, в обнесенный стеной сад.

Вишни уже отцвели, начали поспевать ягоды. Кроны защищала от птиц сетка наподобие кроватного полога. Маати прогуливался в пятнистой тени. Боль в животе давала о себе знать все реже, рана заживала.

Конечно, проще всего подчиниться. Дай-кво снова ему благоволит, а что в последнее время дела в Мати складываются далеко не лучшим образом, так это не вина Маати. Он раскрыл Оту – пусть и не благодаря своим умениям – и передал его хаю. Все, что произошло далее, относится к придворной политике, и дай-кво не пожелал бы, чтобы его связали с таким событием, как убийство хая.

Маати может вернуться в селение с чувством выполненного долга, а утхайем пусть продолжает расследование или вовсе о нем забудет. Худшее, что может последовать за отъездом Маати, – это казнь непричастного Оты и восхождение на престол настоящего злодея. Но в мире часто страдают и гибнут невинные, а злодеи остаются в выигрыше. Солнце продолжит вставать на востоке, на смену зиме придет весна. А Маати вернется в селение и займет достойное место среди поэтов. Ему могут даже доверить пост учителя, и он станет давать мальчикам уроки, которые он сам, Ота-кво, Хешай-кво и Семай уже давно усвоили. Это благородное занятие, путь настоящего поэта.

Но Маати не мог подчиниться желанию дая-кво и сам не до конца понимал почему. Почему перспектива отъезда и признание, о котором он так долго мечтал, не привлекают его, почему он предпочел бы остаться в Мати и, рискуя вызвать неудовольствие дая-кво, продолжить расследование?

И любовь к справедливости тут ни при чем, это что-то более личное.

Маати остановился, закрыл глаза и оценил гнев, который закипал у него в груди. Знакомое чувство, как попутчик в долгом путешествии или болезнь, до того затянувшаяся, что стала неотличима от здоровья. Маати не мог понять, на кого именно он злится и отчего глубоко засевший гнев требует поступать так, как ты считаешь нужным, а не так, как тебе указывают.

Постояв так какое-то время, Маати вытащил из рукава письмо, медленно прочитал от начала до конца и стал мысленно составлять ответ.

«Высочайший дай-кво, надеюсь, Вы простите меня, но ситуация в Мати такова, что…»

«Высочайший дай-кво, уверен, Вам известно, какие развернулись события после отправки моего к Вам письма…»

«Высочайший дай-кво, я при всем уважении обязан…»

«Высочайший дай-кво, что Вы для меня такого сделали, что я должен беспрекословно во всем подчиняться? Почему я соглашаюсь быть слепым исполнителем Ваших пожеланий, если это согласие всегда причиняло мне лишь боль, а Вы продолжаете требовать, чтобы я отвернулся от тех, кого люблю и кем дорожу больше всего на свете?»

«Высочайший дай-кво, Ваше последнее письмо я скормил свиньям…»

– Маати-кво!

Поэт открыл глаза и обернулся на голос. К нему спешил Семай. Молодой поэт даже сбился с шага, и Маати показалось, что юноша напуган. Он даже предположил, что сам может быть причиной испуга, но отмахнулся от этой мысли и принял позу, приглашающую заговорить.

– Ота! – воскликнул Семай. – Его нашли.

«Ну вот, – подумал Маати. – Значит, поздно. Мне его уже не спасти».

– Где? – спросил он.

– В реке. Неподалеку от одного предместья есть излучина, там и обнаружили тело. Его и еще одного мужчины, в кожаных доспехах. Очевидно, сообщника, который помог ему сбежать из башни. Господин вестей приказал доставить мертвых к хайским лекарям. Я сказал ему, что вы совсем недавно видели Оту и сможете подтвердить, что это действительно он.

Вздохнув, Маати перевел взгляд на воробья, который хотел сесть на сук вишни, но сетка помешала, и он стал клевать нити в попытке добраться до желанных ягод.

Маати сочувственно улыбнулся молодому поэту и сказал:

– Раз так, идем.

Во дворе перед палатами врачевания собралась толпа зевак. Стражники в траурных одеждах оттесняли любопытных, но перед Маати и Семаем сразу расступились.

В центре главной, просторной, как кухня, палаты стояли широкие сланцевые столы и медная жаровня, от которой к потолку клубами поднимался дым благовоний.

На столах лицом вниз лежали два голых трупа. Один плотный и мускулистый, рядом с ним на столе – доспехи из черной кожи. Второй тощий, с прилипшими к спине клочками одежды или какой-то тряпки, которой он обмывал свое тело в реке.

Господин вестей, поджарый мужчина по имени Саани Ваанга, и хайский лекарь что-то оживленно обсуждали, но, увидев поэтов, умолкли.

Саани Ваанга принял позу, говорившую о том, что он целиком и полностью к услугам вновь прибывших.

– Я действую от имени дая-кво, – сказал Маати. – Хотел бы удостовериться в том, что Ота Мати мертв.

– Ну, свое он точно отплясал. – Лекарь мотнул головой в сторону тощего трупа.

– Мы польщены тем, что дай-кво проявил к нам интерес, – сказал Господин вестей, проигнорировав грубоватую реплику лекаря. – Семай-тя предложил позвать вас, чтобы вы подтвердили, что это действительно Выскочка.

Маати изобразил позу согласия и прошел в центр комнаты. В нос ударили вонь гниющей плоти и еще какой-то вселяющий тревогу запах. Семай остался в отдалении, а Маати обогнул стол и жестом попросил перевернуть тело, чтобы он мог взглянуть на лицо.

Лекарь взял длинный железный крюк, завел его под плечо мертвеца и надавил. Послышался чавкающий звук, тело приподнялось над столом и перевалилось на спину. Отложив крюк, лекарь поправил руки и ноги утопленника.

Маати оценил состояние трупа. Бо́льшую часть пути покойный определенно проделал лицом вниз. Распухшее лицо обглодали рыбы. Это может быть Ота-кво. Или кто угодно.

На бледной раздутой груди хорошо сохранился нанесенный черной тушью рисунок. Татуировка. Маати потянулся к ней, но вовремя опомнился и отдернул руку. Тушь слишком яркая. А края рисунка слишком четкие. Снова сквозняк заполнил ноздри смрадом тления, и Маати чуть не стошнило, но он не отвернулся.

– Это удовлетворит интерес дая-кво? – спросил Господин вестей.

Маати кивнул и принял позу благодарности, а потом направился к выходу и жестом позвал Семая за собой. Лицо молодого поэта было серым и неподвижным как камень. Маати стало любопытно, приходилось ли этому юноше видеть мертвецов, а если да, то сколько и в какой стадии разложения?

Выйдя из палат врачевания на свежий воздух, они прошли через толпу, не реагируя на вопросы зевак. Семай молчал, пока они не оказались вдали от посторонних ушей.

– Мне жаль, Маати-кво. Я знаю, вы с ним были…

– Это не он, – сказал Маати.

Семай остановился и поднял раскрытые ладони, показывая, что растерян.

Маати тоже остановился, огляделся по сторонам и повторил:

– Это не он. Сходство есть, легко можно ошибиться, но это не он. Кто-то хочет, чтобы мы решили, что беглец погиб, и он хорошо все продумал. Но этот покойник – кто угодно, только не Ота Мати.

– Ничего не понимаю, – проговорил Семай.

– Я тоже. Но говорю тебе: кому-то нужно распустить слухи о смерти Оты, хотя тот на самом деле жив. Они выигрывают время. Возможно, хотят сами узнать, кто повинен во всех этих убийствах, и тогда…

– Мы должны вернуться! Вы обязаны сообщить об этом Господину вестей!

Маати растерянно смотрел на молодого поэта. Лицо юноши раскраснелось, он тыкал пальцем в сторону палат врачевания. Он был вне себя.

– Если так поступим, лишим их преимущества. Нельзя, чтобы узнали…

– Вы ослепли?! Боги! Да это же он! Это все учинил он! Все, в чем его обвиняли! И теперь у нас есть доказательства! Ота Мати вернулся в город, чтобы убить всю свою семью. И вас тоже. У него есть сообщники, которые освободили его из башни. Говорите, он и его сообщники хотят выиграть время? Они спасают ему жизнь! Как только все решат, что он мертв, его перестанут искать и он будет свободен. Вы должны рассказать правду!

– Ота не убивал своего отца. И братьев тоже не убивал. Это сделал кто-то другой.

Семай дышал тяжело и часто, как после бега, но теперь он заговорил тише – похоже, начал себя контролировать.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю Оту-кво. Я знаю, на что он способен, и…

– Так он невиновен, потому что невинен или потому что вы его любите? – требовательно спросил Семай.

– Здесь не место…

– Ответьте! Скажите, что у вас есть доказательства, а не одно лишь желание, чтобы небо вместо синего стало красным. Ведь если у вас нет доказательств, значит вы просто слепы и позволите ему остаться безнаказанным. Маати-кво, были моменты, когда я готов был вам поверить. Но сейчас все указывает на Оту, это он устроил заговор.

Маати, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего, крепко сжал переносицу большим и указательным пальцами.

Не надо было откровенничать при мальчишке, но теперь деваться некуда.

– Ты злишься… – начал Маати.

Но Семай его перебил:

– Вы рискуете жизнью других людей, Маати-кво. И обосновываете свое право на такой риск только тем, что якобы не можете ошибаться насчет Выскочки.

– О каких людях ты говоришь?

– О тех, кого он еще убьет.

– Ота-кво не опасен. Ты просто не понимаешь.

– Тогда просветите меня.

Эта фраза прозвучала как оскорбление и одновременно как вызов. Маати чувствовал, что кровь приливает к щекам, но при этом пытался разобраться в реакции Семая. Есть какая-то причина для таких сильных эмоций, но в чем она состоит? Эти досада и злость были направлены на что-то, о чем Маати пока не имел представления.

Он смог подавить нарастающее раздражение и сказал:

– Мне нужно всего пять дней. Прошу, поверь мне, и я предоставлю доказательства. Договорились?

Поэт по лицу юноши видел, как трудно тому принять решение. Семай рвался всему городу сообщить о том, что Ота Мати жив. Но уважение к старшим, которое ему внушали с первых дней в школе и на протяжении многих лет, пока он носил коричневые одежды поэта, перебороло это желание.

Маати терпеливо ждал, и Семай наконец коротко кивнул, развернулся и ушел, оставив его одного.

«Пять дней, – подумал Маати и покачал головой. – Что можно успеть за такой короткий срок? Надо было просить десять».

Дождь начался ближе к вечеру. Молния подсветила сине-серые подбрюшья туч, по камням застучали первые капли, а потом словно загрохотали тысячи малых барабанов.

Ота сидел у окна и смотрел, как во дворе появляются лужи и на их поверхности начинают свою пляску белые пузыри. Под порывами ветра и струями дождя сгибались деревья. Небольшие грозы редко длятся дольше полутора ладоней, но в этот раз гроза заставила Оту вспомнить его молодость – стремительную, полнокровную и мимолетную.

Он пожалел, что не обладает талантом художника и не может запечатлеть грозовой пейзаж. Была в этой картине красота, которую почему-то хотелось сохранить.

– А ты выглядишь уже получше.

Ота обернулся и увидел на пороге Синдзю. Длинные волнистые волосы наемника стали прямыми от влаги, одежда вымокла.

Ота принял позу приветствия, а командир наемников прошел к нему через комнату.

– Глаза блестят, щеки порозовели – можно подумать, что ты наелся до отвала и даже прогулялся возле дома.

– Мне правда лучше, – кивнул Ота.

– Я и не сомневался, что так будет. Приходилось видеть, как люди оправлялись и от худшего. Кстати, нашли твой труп. Уже опознали – все как мы и рассчитывали. Появилось с полсотни историй о случившемся с тобой, и ни одна не похожа на правду. Похоже, Амиит-тя очень доволен.

– Да уж, есть причина быть довольным, – вздохнул Ота.

– Но ты почему-то довольным не выглядишь, – заметил Синдзя.

– Кто-то убил моих отца и братьев, а вину свалил на меня. Не лучший повод для веселья.

Синдзя ничего на это не ответил. Какое-то время они сидели и слушали дождь.

Наконец Ота снова подал голос:

– Кем он был? Тот, с моей татуировкой? Где вы его взяли?

– Поверь, мир не будет по нему скучать, – ответил Синдзя. – Амиит нашел его в одном из предместий. Мы успели выкупить кабальный договор этого типа, прежде чем его вздернули.

– И что он натворил?

– Не знаю. Убил кого-то. Щенка изнасиловал. Выбирай на вкус, лишь бы твоя совесть успокоилась.

– А тебе правда наплевать?

– Правда, – подтвердил Синдзя. – Возможно, это делает меня плохим человеком, но раз уж мне и на это наплевать… – Он небрежно махнул рукой.

Ота отвел взгляд.

– Слишком много людей погибает, – сказал он. – Зря погибает. Глупые законы, несовершенная система.

– Это все ерунда. Если бы ты побывал на войне, по-другому бы сейчас говорил. Вот где громадные и бессмысленные жертвы.

– А ты побывал?

– Да, в Западных землях. Тамошние правители порой устраивают распри между собой. Или идут против кочевых племен, когда те достаточно вырастают, чтобы представлять серьезную угрозу для оседлого населения. Еще дрался, когда гальты решили откусить от тамошних богатств очередной кусок. В Западных землях всегда хватает возможностей за кого-нибудь повоевать.

Далекая молния подсветила деревья, и через один вдох прогремел гром. Ота высунул руку в окно, подставил ладонь под струи дождя.

– На что это похоже? – спросил он.

– Ты о чем, о войне? Война – это всегда жестокость, насилие и глупость. Война очень часто не имеет смысла. Но мне нравится та ее часть, когда мы побеждаем.

Ота усмехнулся.

– Извини, что лезу с расспросами, но для того, кто спасся от верной смерти, ты выглядишь не особо счастливым, – сказал Синдзя. – Что-то тебя тяготит?

– Ты бывал в Ялакете? – спросил Ота.

– Нет, так далеко на восток я не забираюсь.

– Там в конце каждого переулка установлены высокие ворота, и на ночь их запирают. А в гавани башня, наверху всегда горит огонь, чтобы корабли в темноте не сбились с курса. А в Чабури-Тане дети на улицах играют в необычную игру, я больше нигде такой не видел. Дети расходятся по всем улицам на расстояние крика, а потом один запевает, второй передает песню третьему – и так она проходит по кругу и возвращается к тому, кто начал. Возвращается со всеми ошибками и непонятками, то есть в результате получается совсем другая песня. Ребятня может так забавляться часами. Однажды я ночевал на постоялом дворе на полпути между Лати и Сёсейн-Таном. Там подавали копченые колбаски и рис с перцем, ничего вкуснее в жизни не едал. А Восточные острова… Я несколько лет ловил там рыбу. Рыбак из меня вышел так себе… Но я много времени проводил на воде, слушал, как волны плещутся о мою лодку, видел, как вода меняет цвет в зависимости от времени суток или от погоды. Из-за соли у меня трескались ладони, и женщина, с которой я тогда жил, заставляла меня спать с руками, обмотанными жирными тряпками. Кажется, по этому я скучаю больше всего.

– По потрескавшимся ладоням?

– По морю. И думаю, без него мне будет особенно тяжело.

Дождь усилился и вскоре ослаб, деревья перестали клониться к земле, а лужи стали гладкими.

– Море никуда не делось, – заметил Синдзя.

– Море – нет, я – да. Я ушел в горы. И не верил, что когда-нибудь их оставлю. Я устроился посыльным, зная, что это опасно. Меня предупреждали, но я не понимал по-настоящему до сегодняшнего дня. Такое бывает, когда ты повидал слишком много разных мест и полюбил их. Но жить можно только в одном месте, а не мотаясь по свету. В конце концов ты выбираешь для себя это место, а все другие превращаются в призраков.

Синдзя кивнул и изобразил позу полного понимания собеседника. А Ота улыбнулся – ему стало интересно, какие воспоминания сопровождают по жизни этого наемника. Судя по затуманившемуся взгляду Синдзи, не только кровь и ужас. С какими-то «призраками» он точно не хотел бы расстаться.

– И ты принял решение, – сказал Синдзя. – Амиит-тя считает, что вам надо об этом поговорить. Как только неделя траура подойдет к концу, в Мати снова начнется круговерть.

– Знаю. И да, я принял решение.

– Ты не против, если я спрошу, почему ты намерен остаться?

Ота отвернулся от окна и прошел в комнату. Взял из посудного шкафа две пиалы и, прежде чем ответить, налил в обе темно-красное вино. Одну протянул Синдзе, и тот сразу выпил половину. Ота сел на стол и поставил ноги на скамью, повращал красное вино в белой пиале.

– Кто-то убил моего отца и братьев.

– Ты их не знал, – напомнил ему Синдзя, – так что о любви мне не рассказывай.

– Эти люди убили мою прежнюю семью. Думаешь, у них не поднимется рука на новую?

– Слова настоящего мужчины. – Синдзя отсалютовал ему пиалой. – Видят боги, тебе придется нелегко. Утхайемцы верят, что ты совершил все, в чем тебя обвиняют, а потому они сначала тебя казнят и только потом объявят хаем. Ты должен найти виновных и скормить их толпе, но даже после этого половина утхайемцев не перестанет считать тебя злодеем, просто будет считать злодеем хитрым. Но если ты этого не сделаешь… Да, пожалуй, ты прав, выбор прост – или живи в страхе, или возьми мир за яйца. Ты можешь стать хаем Мати – или жертвой будущего хая. Третьего пути я не вижу.

– Я выбираю первый. И буду рад стать хаем, вот только…

– Понимаю, ты оплакиваешь свою прошлую жизнь. Так бывает, когда прощаешься с детством.

– Ну, с детством-то я давно распрощался.

– Не важно, что ты сделал и что успел повидать. Всякий мужчина – мальчишка, пока не стал отцом. Так уж устроен этот мир.

Ота принял позу вопроса.

– Ну да, есть несколько, – ответил Синдзя. – Матери друг дружку не знают, и это к лучшему. А твоя женщина? Киян-тя?

Ота кивнул.

– Я путешествовал с ней какое-то время, – сказал Синдзя. – В жизни второй такой не встречал, а я встречал многих. Тебе с ней повезло, даже если это означает, что придется жить на севере и полгода в году морозить свой уд.

– Хочешь сказать, что влюбился в мою женщину? – полушутя спросил Ота.

– Я хочу сказать, что ради такой женщины стоит забыть о море. – Допив вино, Синдзя похлопал Оту по плечу.

Они посмотрели друг другу в глаза, и наемник твердым шагом вышел из комнаты.

Ота глянул на оставшееся в пиале вино, вспомнил горячий от солнца виноград и выпил все до капли.

Снаружи выглянуло солнце, после серо-желтых туч небо казалось особенно синим, а омытая дождем листва на деревьях – слишком зеленой.

Ота прошел в конец короткого коридора, открыл деревянную дверь, висящую на ветхих петлях, и вступил в их с Киян комнату.

Киян спала на узкой кровати под сетчатым пологом, который защищал от мошкары. Ота бесшумно откинул полог и лег рядом с ней. Веки задрожали, она слабо улыбнулась и сонным голосом произнесла:

– Слышала, как ты с кем-то разговаривал.

– Синдзя-тя приходил.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего. – Ота с нежностью поцеловал Киян в висок. – Просто поговорили о море.

Семай вернулся в свой дом, плотно закрыл дверь и принялся расхаживать из угла в угол. Буря в его душе была покруче грозы за стенами дома.

Размягченный Камень сидел возле остывшей жаровни. Он с едва заметным интересом посмотрел на Семая:

– Деревья еще стоят?

– Да.

– Небо?

– И небо никуда не делось.

– А девушки все еще нет.

Семай тяжело опустился на кушетку, он просто не знал, куда себя девать.

Андат вздохнул и продолжил рассматривать серый пепел и почерневший от времени и копоти металл.

Семай почуял запах дыма. Скорее всего, это был дым кузниц, но разум поэта связал его с погребальным костром, на котором сожгли отца и брата Идаан.

Семай встал, подошел к двери, вернулся, снова сел на кушетку.

– Ты можешь еще ее поискать, – сказал андат.

– А для чего? Чем объяснить эти поиски? Неделя траура на исходе. Думаешь, если бы Идаан хотела со мной встретиться, не прислала бы весточку? Я не понимаю…

– Она женщина. Ты мужчина.

– И что с того?

Андат не ответил. Он словно превратился в каменную статую. Семай попытался проверить, сильна ли по-прежнему установленная между ними связь, но Размягченный Камень никак не реагировал. Ни разу за годы, проведенные вместе, андат не был таким пассивным. Тишина в голове радовала поэта, но он не мог понять ее значение. У него уйма дел, многое надо обдумать, и лишний груз в сознании ни к чему.

– Не следовало мне злиться на Маати-кво, – сказал Семай. – Не стоило так ему перечить.

– Да?

– Да. Надо было пойти к Господину вестей и обо всем рассказать. А я вместо этого пообещал дать Маати-кво пять дней. Прошло уже три, а я не могу ничего предпринять.

– Что мешает нарушить обещание? – возразил андат. – В сущности, обещание – это то, что можно нарушить. Если нельзя, значит это нечто другое.

– Ты исключительно бесполезен, – сказал Семай.

Андат кивнул, как будто что-то вспомнив, и снова замер.

Молодой поэт подошел к окну и растворил ставни. Деревья были по-летнему зелены, а листва так сочна, что Семай даже смог представить, как подкрадывается осень. Зимой сквозь голые кроны он мог увидеть вздымающиеся к небу башни, а сейчас просто знал, что они есть. Семай посмотрел на уходящую к дворцам тропу, подошел к двери, открыл, снова посмотрел на тропу в надежде кого-нибудь увидеть, в надежде встретиться с Идаан взглядом.

– Я не знаю, что делать с Адрой Ваунеги. Не знаю, поддерживать его или нет.

– Не многовато ли проблем ты взваливаешь на меня, исключительно бесполезного?

– Ты ненастоящий, – сказал Семай. – Я будто сам с собой говорю.

Андат взвесил сказанное поэтом и принял позу признания его правоты.

Семай уже в который раз посмотрел на тропу и затворил дверь.

– Я так скоро с ума сойду. Мне необходимо что-нибудь сделать.

Андат не ответил. Поэт затянул ремешки на сапогах, накинул мантию и сказал:

– Жди здесь.

– Хорошо.

Уже на пороге Семай обернулся и спросил:

– Тебя правда ничто не беспокоит?

– Мое существование, – отозвался Размягченный Камень.

Дворцы еще были задрапированы траурными полотнищами, а на улицах слышались только мерный бой похоронных барабанов и скорбные плачи.

По пути Семай то и дело отвечал на приветственные позы утхайемцев. Погребальную церемонию все эти люди провели в светлых траурных одеждах, но теперь, когда неделя подходила к концу, их наряды стали разнообразнее. К белому цвету прибавились желтый и голубой, кто-то и вовсе опоясал красный плащ широким белым кушаком. Никто не отказывался от траура, но очень немногие были с головы до ног облачены в белое.

Семай невольно вспомнил снежную лилию, представил, как она зеленеет, вообразил, как белые бутоны вот-вот распустятся навстречу новой жизни.

Печаль покидала Мати, все жили в предвкушении новых возможностей.

Семай вдруг понял, что не знает, как к этому относиться. Радоваться за тех, кто смотрит в будущее? Или презирать забывших о скорби? Или и то и другое?

Идаан, конечно же, не оказалось в ее покоях. Слуги заверили поэта, что госпожа недавно ушла – она в городе, никуда не пропала. Семай их поблагодарил и направился во дворец Ваунеги. По пути старался не думать о том, что будет говорить и делать, – чему быть, того не миновать.

Слуга сопроводил его в один из внутренних дворов и попросил подождать. Яблоня не была защищена сеткой, но плоды еще не созрели, и птицы их не клевали. Семай сел на низкую каменную скамью и стал наблюдать за порхающими с ветки на ветку воробьями.

Он был в смятении. С одной стороны, необходимо увидеться с Идаан и если не обнять, то хотя бы поговорить. С другой – он не может испытывать симпатию к Адре Ваунеги по той единственной причине, что его любит она. И еще эта страшная тайна – Ота Мати жив…

– Семай-тя?

Адра был весь в белом, траурном. Впалые глаза с красными прожилками, движения вялые – облик человека, которого по ночам мучают призраки.

Наверное, толком и не спал всю эту неделю. А сколько ночей провел, утешая скорбящую Идаан?

В сознании поэта мелькнула картинка: Адра сжимает в объятиях Идаан.

Семай смог взять себя в руки и принять позу приветствия.

– Рад, что вы пришли, – сказал Адра. – Обдумали мои слова?

– Да, Адра-тя, обдумал. Но я тревожусь за Идаан-тя. Мне сказали, что она в своих апартаментах, но я нигде не смог ее найти. А теперь, когда неделя траура подходит к концу…

– Так вы ее искали?

– Хотел выразить соболезнования. И потом, после нашего с вами разговора я подумал, что важно и с ней это обсудить. Если она после всего случившегося не пожелает жить во дворцах, то получится, что я с моей поддержкой пойду против ее воли.

Адра, прищурившись, взирал на поэта.

Семаю стало жарко, он откашлялся, уставился себе под ноги, потом собрался с духом и посмотрел Адре в глаза, ожидая увидеть проблески гнева. Но тот выглядел вполне довольным.

Видимо, смущение Семая было не настолько явным, как тот опасался.

Адра сел рядом с ним на скамью и наклонился так близко, словно они были друзьями, и даже перешел на «ты»:

– Если удостоверишься в том, что ее все устраивает, то согласишься? Поддержишь меня ради ее блага?

– Ради блага города. – Семай постарался, чтобы это прозвучало как согласие, а не как отказ. – Чем скорее разрешится этот вопрос, тем лучше будет для всех нас. Благодаря Идаан-тя у всех в Мати сохранится чувство преемственности, верно?

– Да, – ответил Адра, – так и будет.

Повисла долгая пауза. При мысли, что Адра о чем-то подозревает, у Семая сжалось горло. Он постарался взять себя в руки. Адра не может ничего ему сделать. Семай – поэт Мати, он с помощью андата держит на своих плечах весь этот город. Но Адра вот-вот женится на Идаан, и она его любит. А значит, он способен навредить ей, способен причинить ей боль.

– Стало быть, мы союзники, – наконец сказал Адра. – Ты и я. Теперь мы заодно.

– Полагаю, что да. При условии, что Идаан-тя…

– Она здесь, – сказал Адра. – Я отведу тебя к ней. Она здесь с того дня, когда погиб ее брат. Мы решили, что лучше ей скорбеть в уединении. Но если ради ее будущего надо нарушить уединение, я готов на это пойти и считаю, так будет правильно.

– Я не… не хочу вторгаться и мешать…

Адра улыбнулся и, похлопав Семая по плечу, встал.

– Об этом не беспокойся, Семай-кя. Нынче смутные времена, а ты решил оказать нам поддержку, так что теперь считай нас своей семьей. Родной человек помешать не может.

– Ты очень добр, – неуверенно проговорил Семай.

Но Адра уже удалялся, и поэту пришлось его догонять.

Никогда прежде Семай не заходил в такую глубину дворца Ваунеги. Коридоры со стенами из темного камня оказались куда проще, чем он себе представлял. Обстановка в залах – самая скромная. И только бронзовые статуи императоров и глав Дома Ваунеги говорили о богатстве этой семьи. Они были расставлены в залах и внутренних дворах, но не отвлекали от неброского убранства дворца, а скорее наоборот – подчеркивали его. Как медная оправа подчеркивает дорогую огранку алмаза.

Адра говорил мало, но голос и манера держаться были приятными. У Семая возникло ощущение, будто за ним наблюдают, оценивают каждое его слово, каждый жест.

По какой-то причине Адра решил продемонстрировать ему свидетельствующие о бедственном положении семьи ветхие гобелены, огромные кованые подсвечники с полусотней свечей, но не восковых, а сальных, курительницы без благовоний, длинную лестницу со следом от ковровой дорожки, ведущую на верхние этажи…

Кто-нибудь другой и при других обстоятельствах счел бы для себя унизительным показывать поэту такое жилье. Но Адра явно не чувствовал себя униженным. Так что же это? Вызов? Или он хочет сыграть на сочувствии Семая? Или, наоборот, намерен похвастаться: пусть мой Дом небогат, но Идаан все равно выбрала меня?

Наконец они остановились возле массивной двери из темного дерева, инкрустированной костью и черным камнем.

Адра постучал, а затем отодвинул плечом открывшую дверь служанку и жестом предложил Семаю войти следом.

Это были летние покои с широкими арочными окнами. Все ставни были открыты. Ветер раскачивал шелковые флаги цветов Дома Ваунеги – желтые и серые. Возле стены на письменном столе лежали свежий брусок туши и железное перо. В комнате пахло кедром и сандалом.

А на одном из подоконников спиной к вошедшим, свесив ноги в пустоту, сидела Идаан. Семай, чтобы избавиться от напряжения, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

Идаан полуобернулась. Без макияжа она была для Семая так же красива, как и всегда. Глядя на чистую кожу, он живо вспомнил, как мягко изгибаются во сне губы этой женщины, как плавно она потягивается перед пробуждением.

Поэт принял формальную позу приветствия. На лице Идаан промелькнуло удивление. Она перекинула ноги в комнату, но не приняла никакой позы, лишь вопросительно посмотрела.

– Любовь моя, Семай-кя желает с тобой поговорить, – сказал Адра.

– Я всегда рада встрече со слугой дая-кво, – сказала Идаан.

Ее улыбка была формальной, не выдавала никаких эмоций. Семай очень надеялся, что решение прийти сюда не было ошибкой, но при этом боялся, что вежливый тон Идаан – лишь прикрытие для гнева.

– Простите меня. Я не хотел вот так вторгаться и нарушать ваше уединение. Я лишь надеялся увидеть вас в ваших покоях, но в последние дни…

Манера держаться чуть изменилась, выражение лица стало мягче, как будто Идаан услышала то, что он на самом деле хотел ей сказать: «Я должен был тебя увидеть, пусть даже в этом доме». Услышала – и приняла извинения.

Идаан ответила на его позу приветствия, потом неторопливо прошла к столу и села – руки на коленях, глаза опущены; именно так должна сидеть утхайемская девушка в присутствии поэта Мати. Но в ее исполнении это было похоже на невеселую шутку.

Адра кашлянул. Семай мельком глянул на него и понял, что он считает такое поведение неподобающим.

– Я давно хочу выразить вам соболезнования, Идаан-тя, – сказал Семай.

– Но я надеюсь услышать и поздравления, – отозвалась Идаан. – Я выйду замуж, как только закончится неделя траура.

У Семая сжалось сердце, но он смог улыбнуться и кивнул:

– Да, и примите мои поздравления.

– У нас с Семаем-кя состоялся разговор, – сказал Адра. – О городе и престолонаследии.

Идаан сидела неподвижно, но по глазам было видно, что она внутренне встрепенулась. А когда заговорила, голос зазвучал четко и властно:

– Неужели? И к чему же вы пришли, достопочтенные господа?

– Семай-кя согласился со мной в том, что чем дольше будут соперничать знатные утхайемцы, тем хуже для города. Будет лучше, если все разрешится как можно быстрее. Сейчас это самое главное.

– Понимаю, – сказала Идаан. Ее темные, как небо в полночь, глаза обратились на Семая. Она откинула со лба несуществующую прядь волос. – Полагаю, с его стороны будет мудро поддержать самое сильное семейство. Конечно, если он на такое решится. Ведь дай-кво весьма щепетилен в подобных делах, он предпочитает не вмешиваться в решение политических вопросов.

– Свое мнение можно выразить, не выкрикивая его на каждом углу, – довольно резко заявил Адра.

– И какое же мнение вы намерены выразить, Семай-тя? – спросила Идаан.

Семай молчал. Его дыхание участилось. Все, чего он хотел, – это остаться с Идаан наедине. Он тянулся к ней, как тростник на ветру. Но ее мужчина не сводил с них глаз, и этот взгляд удерживал Семая на месте, точно самые крепкие цепи.

– То, которое выберете вы, – ответил он.

Она улыбнулась, но при этом вскинула подбородок, и глаза засверкали. У Семая свело живот, он понял: за ее спокойствием скрывается гнев.

Молчание продлилось три долгих вздоха, потом четыре, пять…

– Любовь моя, – безо всякой нежности в голосе сказал Адра, – я понимаю, ты взволнована, ведь у нас неожиданно появился такой могущественный союзник, но…

– Я решил ничего не предпринимать, пока не поговорю с вами, – сказал Семай. – Поэтому попросил Адру-тя привести меня к вам. Надеюсь, я не нанес вам обиду своим появлением в ваших покоях.

– Конечно нет, Семай-тя, – ответила Идаан. – Но если вы не доверяете моему жениху, когда он говорит от моего имени, то кому же вы тогда доверяете? Кто знает меня лучше, чем он?

– И все же я бы предпочел обсудить это с вами, – сказал Семай самым убедительным тоном, но так, чтобы не показалось, будто он к чему-то принуждает. – От моего решения в какой-то мере будет зависеть ваше будущее, и я не хотел бы ошибиться.

В глазах собеседницы сверкнула искорка веселья. Идаан приняла позу благодарности и повернулась к Адре:

– Коли так, оставь нас.

– Оставить вас?..

– Разве не видишь? Поэт считает, что женщина не может открыто выражать свое мнение, пока жених кружит над ней, как ястреб на охоте. Чтобы поверить мне, Семай-тя должен убедиться в том, что я говорю по собственной воле, а не по принуждению, верно?

– Пожалуй, так будет лучше, – примирительным тоном произнес Семай. – Ведь это тебя не обеспокоит, Адра-тя?

Тот холодно улыбнулся:

– Конечно нет. Мне есть чем заняться – свадьба совсем скоро, надо готовиться. Из-за траурной недели пришлось многое отложить… И я искренне сожалею, что хай не дожил до этого дня.

Он изобразил позу прощания и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Тотчас же лицо Идаан изменилось, и Семай увидел в ее глазах неприкрытую злость.

– Прости… – начал Семай.

Но Идаан его перебила:

– Не здесь. Одним лишь богам известно, скольким слугам он приказал подслушивать. Идем отсюда.

Она взяла Семая за руку и вывела из комнаты через ту же дверь, которой воспользовался Адра, а потом повела по длинному коридору и дальше вверх по винтовой лестнице.

Семай чувствовал тепло ее ладони, и на душе стало спокойнее: Идаан здесь, она жива, с ней ничего не случилось. Когда эта женщина рядом, он все способен вынести, пусть даже мир вокруг будет рушиться.

Наконец они пересекли высокий зал и вышли в открытый сад с видом на город. Между ними и улицей было шесть или семь этажей. Идаан облокотилась на перила и посмотрела вниз, потом повернулась к Семаю.

– Значит, он все-таки до тебя добрался? – спросила она безжизненным, как пепел, голосом.

– Никто до меня не добирался. Если бы Адра, прежде чем отвести меня к тебе, приказал мне накраситься, точно шлюха, и вопить, как мул, я бы это сделал. Со мной и не такое случалось.

Идаан рассмеялась. Правда, смех был коротким и скорее походил на тихий выдох при улыбке.

Семай подошел к ней вплотную и обнял. Она попыталась его оттолкнуть, но вскоре сдалась. Ее щека прикоснулась к его щеке, он вдохнул запах ее волос… А потом уже не мог понять, чьи слезы увлажняют их лица – его или Идаан.

– Почему? – спросил Семай. – Почему ты исчезла? Почему не пришла ко мне?

– Я не могла. Все это… было слишком тяжело.

– Я люблю тебя, Идаан. Я не признавался в этом раньше, потому что покривил бы душой. Но сейчас говорю правду. Я люблю тебя. Позволь помочь тебе.

Теперь Идаан действительно его оттолкнула – уперлась одной рукой ему в грудь, а другой вытерла слезы.

– Нет, – сказала она. – Не говори так. Ты… не любишь меня, Семай. Ты не любишь меня, а я не люблю тебя.

– Тогда почему мы плачем? – спросил Семай, даже не пытаясь вытереть слезы со своих щек.

– Потому что мы молодые и глупые, – ответила Идаан так, будто слова застревали в горле. – Потому что мы забыли о том, что ждет всех, кем я дорожу.

– О чем ты?

– Я их всех убиваю, – тихо сказала Идаан. – Пронзаю ножом, травлю ядом или уничтожаю их душу. Я не желаю тебе такого. Не желаю – и не позволю, чтобы с тобой это случилось.

Семай не попытался снова ее обнять, наоборот – отступил к перилам и посмотрел на город. В воздухе смешались ароматы цветов и дым кузниц.

– Ты права, Идаан-кя. Ты этого не сделаешь. Не убьешь меня, потому что не сможешь.

Идаан подошла к нему со спины, ее голос зазвучал совсем рядом:

– Прошу тебя. Ты должен меня забыть. Забыть обо всем, что между нами случилось. Это было…

– Ошибкой?

Последовала пауза длиной в несколько вздохов. Наконец Идаан ответила:

– Нет, не ошибкой. Это было опасно. Я через несколько дней выйду замуж. Потому что сделала свой выбор. И выбрала я не тебя – второй конец веревки будет не в твоей руке.

– Ты хочешь, чтобы я поддержал Адру в его борьбе за хайский престол?

– Нет. Я вообще не хочу, чтобы ты во все это вмешивался. Возвращайся домой. Найди себе другую, лучше меня.

– Даже если отошлешь, я буду любить тебя издали…

– О, замолчи! – оборвала его Идаан. – Просто остановись. Не превращайся в благородного мальчика, который готов молча страдать от неразделенной любви. И не притворяйся, будто твоя влюбленность началась не с обычного желания меня раздеть. Ты мне не нужен. А если хочешь меня… что ж, я тоже много чего хочу и тоже не могу этого получить. Так что уходи.

Семай повернулся к Идаан и удивился, увидев ее окаменевшее лицо. Нежности и слез как не бывало.

– От чего ты пытаешься меня защитить? – спросил он.

– Кроме всего прочего, и от ответа на этот вопрос, – сказала Идаан. – Семай, пожалуйста, больше ко мне не приближайся. Отправляйся куда пожелаешь, только будь подальше от меня. Если действительно любишь, то отнесешься к моей просьбе с уважением.

– Но…

– С уважением.

Семай пытался подобрать нужные слова, но они словно намертво застряли в какой-то гуще. Голова гудела от бессилия и отчаяния, но он понимал, что попытки протестовать ни к чему не приведут.

Однажды он уже ушел от нее, но тогда она пришла к нему. И это может повториться. Другого утешения он не находил.

– Я оставлю тебя, раз ты этого хочешь.

– Да, хочу. И запомни: Адра Ваунеги тебе не друг. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, будь осторожен. Если сможет, он погубит тебя.

– Не сможет, – сказал Семай. – Я поэт Мати. Худшее, на что он способен, – это забрать тебя у меня. А это уже произошло.

Тут лицо Идаан снова смягчилось, но она не шагнула к поэту и не отступила.

– Будь осторожен, Семай-кя. И уходи.

Руки поэта словно налились свинцом, он изобразил жест согласия, но тоже не сдвинулся с места.

Идаан скрестила руки на груди.

– Ты тоже должна быть осторожна, в особенности если Адра намерен стать хаем Мати, – проговорил Семай. – Это вторая причина, по которой я сюда пришел. Найденное в реке тело не принадлежит твоему брату. Ота жив.

Эффект был такой, будто Семай сообщил, что в Мати началась эпидемия чумы. Лицо Идаан побледнело, глаза стали пустыми, она даже перестала дышать.

Потом откашлялась и переспросила:

– Что-что? Откуда ты знаешь?

– Если расскажу, ты все равно прогонишь меня?

В пустых глазах что-то промелькнуло… Разочарование? Отчаяние? Или печаль?

Идаан изобразила позу принятия условий договора.

– А теперь рассказывай.

И Семай рассказал.

11

Идаан, стиснув кулаки, шла по коридорам дворца. В ее теле бушевала гроза; кровь бурлила, словно горные реки в половодье. Она помнила суеверный ужас, который отражался на лицах придворных при упоминании имени Оты. Тогда ее это забавляло, а теперь она сама была в панике. Заставляла Семая снова и снова повторять рассказ, пока не убедилась, что поняла смысл каждого слова. Вся боль и печаль, вызванные приходом поэта во дворец Ваунеги, отступили на задний план. Семай пришел, чтобы ее спасти…

Адра был в кухне, говорил с отцовским домоправителем.

Идаан жестом извинилась, что прерывает, и увела его в личные покои, а там, прежде чем заговорить, закрыла все ставни и входную дверь.

Адра уселся в обитое красным бархатом низкое кресло из светлого дерева, а она стала ходить из угла в угол. Слова лились сплошным потоком. Она повторяла историю Семая и слышала нотки паники в собственном голосе.

– Скажи мне! – попросила она, когда история подошла к концу. – Скажи, что это неправда. Скажи, что он мертв и ты в этом уверен.

– Он мертв. Это какое-то недоразумение, иначе и быть не может. Никто не знал, что его увозят из города, а значит, никто не мог его спасти.

– Скажи, что ты в этом уверен!

Адра нахмурился:

– Как я могу быть в этом уверен? Я нанял людей, чтобы вытащили его из тюрьмы, вывезли из города и прикончили. Но меня там не было, я не душил его собственными руками. Идаан, ты же понимаешь: невозможно скрывать от наемников имя заказчика и одновременно руководить ими на месте.

Идаан прижала трясущиеся пальцы к губам.

Это все сон! Дурной сон, она бредит, а когда очнется, ужасный морок исчезнет и вернется реальность.

– Ота нас использовал, – сказала она. – Устроил так, что мы сделали за него всю грязную работу. Он знал. Знал обо всем с самого начала. И планировал.

Адра откашлялся.

– Не выдумывай. Он не мог знать, что и как мы хотим сделать. Он не бог и не призрак какой-нибудь.

– Ты уверен? Мы попались в расставленную им ловушку, Адра! Это ловушка!

– Такие слухи начал распускать Семай Тян. А ловушку для тебя мог расставить Маати Ваупатай. Предположим, у него появились подозрения на наш счет, вот он и выдумал эту историю, чтобы мы запаниковали. Или это сделал Семай.

– Нет, только не Семай, – сказала Идаан. – Он бы с нами так не поступил.

– Ты хотела сказать, с тобой, – медленно, с нескрываемой горечью произнес Адра.

Идаан перестала расхаживать по комнате и приняла позу вопроса. Не только вопроса, но и вызова.

Адра откинулся в кресле, сухое дерево заскрипело под его весом.

– Он твой любовник, так ведь? Этот убогий предлог насчет соболезнований и болтовня о том, что он согласится поддержать меня только после разговора с тобой наедине. Ты выпроводила своего жениха, точно щенка, с которым наскучило играть. Идаан, ты правда считаешь меня таким глупым?

У Идаан сжалось горло. Она попробовала откашляться, чтобы дышать стало свободнее, но кашель не унялся, а превратился в смех. И этот смех сотрясал ее – так собака трясет пойманную крысу. В нем не было веселья, одна только злоба.

Лицо Адры налилось кровью, а потом стало белым.

– Так вот в чем дело? – наконец смогла выговорить Идаан. – Об этом ты сейчас хочешь говорить?

– А ты бы предпочла другую тему?

– В твоей жизни будет множество женщин. Вы с отцом уже наверняка составили список Домов, которые станут нашими союзниками, если ты возьмешь в жены их дочерей. У тебя нет права предъявлять мне подобные обвинения.

– Это был твой выбор, – сказал Адра. – Мы заключили договор, прежде чем… прежде чем начали все это. Мы договорились, что будем вдвоем, только ты и я, вне зависимости от того, выиграем или проиграем.

– И сколько бы ты продержался, заняв место моего отца? К кому бы я пошла, если бы ты нарушил данное слово?

Адра встал, приблизился к Идаан и направил на нее раскрытую ладонь, словно целился широким клинком:

– Это несправедливо. Ты не дала мне шанса нарушить слово. Просто решила меня наказать, как будто это уже случилось.

– Я права, Адра. Ты знаешь, что права.

– Идаан, за договор с тобой приходится платить дорогую цену. Ты хоть знаешь об этом? Я любил тебя, как никогда и никого не любил. Ни отца, ни мать, ни братьев. Я согласился на все это, потому что ты так хотела.

– И ты ничего не хотел для себя? Как бескорыстно! Стать хаем Мати – это же какая мучительная перспектива! У хая не жизнь, а пытка.

– Ты бы не выбрала меня, если бы наши устремления не совпадали, – возразил Адра. – И не вини меня за то, кем я стал, ведь я пошел на это ради тебя.

– Это несправедливо.

– Вы только посмотрите на нее! – Адра сделал широкий круг по комнате, как ребенок, разыгрывающий представление перед зрителями. – С каких это пор мы стали рассуждать о справедливости? Тебя кто-нибудь когда-нибудь просил взять ответственность на себя? Это ты все задумала, любовь моя. Это все ты спланировала, Идаан! И не смей винить меня в том, что теперь тебе придется с этим жить!

Адра дышал часто и тяжело, но по его расслабленным плечам и опустившимся уголкам рта Идаан видела, что гнев уже проходит.

Он уронил руки и посмотрел Идаан в глаза. Его дыхание стало ровным, лицо – спокойным.

Они с пол-ладони просто стояли и молча смотрели друг на друга. Гнев исчез, ушла и печаль. Адра казался усталым и потерянным, очень молодым и одновременно очень старым. Идаан чувствовала себя так же. Как будто даже воздух, которым они дышали, стал другим.

Адра первым отвел взгляд и первым нарушил молчание:

– Знаешь, дорогая, а ведь ты так и не сказала, что Семай тебе не любовник.

– Он мой любовник. – Идаан пожала плечами. Битва закончилась, и новые раны уже ничего не изменят. – Уже несколько недель.

– Почему?

– Не знаю… Потому что он не был частью всего этого. Потому что он такой чистый.

– Потому что он обладает запредельной для нашего понимания силой, а это привлекает тебя больше всего?

Идаан хотела как-нибудь уколоть Адру в ответ, но передумала и кивнула:

– Пожалуй, и это тоже.

Адра прислонился спиной к стене, вздохнул, медленно сполз на пол и положил руки на колени.

– Список Домов и женщин существует, – сказал он. – Был составлен еще до того, как ты сошлась с Семаем. Я был против, но отец сказал, что это на всякий случай – может потом пригодиться. Скажи мне одно… Сегодня, когда он сюда заявился… ты не… вы с ним…

Идаан снова рассмеялась, но теперь это был тихий, спокойный смех.

– Нет, Адра-кя, я не ложилась с другим мужчиной в твоем доме. Не знаю почему, но мне кажется, это было бы хуже всего того, что я уже успела сделать.

Адра кивнул. Идаан по его глазам, по рукам видела, что он хочет спросить о чем-то еще. И даже знала о чем. Они уже несколько лет не только любовники, но и сообщники. Она хорошо знает и понимает его, он стал для нее вроде близкого родственника или даже частичкой ее самой.

Это не могло пробудить любовь, но она могла вспомнить те времена, когда любовь была еще жива.

– Когда мы впервые поцеловались, у тебя был такой испуганный вид, – сказала Идаан. – Помнишь тот первый поцелуй? Это было в середине зимы. Мы с компанией пошли кататься на коньках. Нас было человек двадцать. Мы еще устроили забег, и ты пришел первым.

– И в награду за победу ты подарила мне поцелуй, – подхватил Адра. – Нойти Ваусадар тогда так ревновал, что чуть язык себе не откусил.

– Бедняга Нойти. А знаешь, я ведь хотела его позлить.

– Да? Тебе удалось. А еще чего ты хотела?

– Еще хотела тебя поцеловать. А ты только спустя несколько недель пришел за вторым поцелуем.

– Боялся, что ты поднимешь меня на смех. Каждый вечер ложился с мыслями о тебе, а утром просыпался весь разбитый. Можешь представить, каково это – бояться, что тебя поднимут на смех?

– Сейчас? Нет.

– А помнишь ту ночь, когда мы вдвоем пошли на постоялый двор? Там еще у входа была такая собачонка.

– Та, что танцевала на задних лапках, пока хозяин играл на флейте? Да, помню.

Идаан улыбнулась. Та собачонка была совсем маленькой, с серой шерстью и добрыми темными глазами. Ей, похоже, очень нравилось становиться на задние лапки и подпрыгивать, а передними она все время размахивала, чтобы сохранить равновесие. Да, собачонка определенно была счастлива.

Идаан, чтобы не потекла тушь, поспешила вытереть набухшие слезы и запоздало вспомнила, что в этот день не накрасила глаза.

Картинки из прошлого согревали душу, и Идаан искренне взмолилась: хоть бы собачонка была еще жива и так же счастлива, как в тот зимний день!

И она, уже не скрывая слез, сказала:

– Тогда мы были другими.

Они снова замолчали. А потом Идаан села рядом с Адрой. Он обнял ее рукой за плечи, а она прильнула к нему и тихо заплакала. Это были слезы о том, чего уже не могла вместить ее душа.

Адра подождал, пока она не выплакалась, и тихим, чуть хрипловатым голосом спросил:

– Они к тебе приходят?

– Кто?

– Они.

Идаан поняла, о ком он, и снова услышала тот треск, как от топора, расколовшего полено. Ее передернуло.

– Да.

– А знаешь, что самое смешное? Ко мне приходит не твой отец, хотя должен бы. Он был совершенно беззащитен. Я шел к нему, зная заранее, как все произойдет. Но приходит ко мне не он.

Идаан нахмурилась, пытаясь понять, о ком говорит Адра.

Адра это увидел и улыбнулся, как будто его порадовало то, что она не все о нем знает, что они все же проживают разные жизни.

– Когда мы пытались выручить того убийцу, Ошая, там был стражник… и я его прикончил. Мечом. Одним ударом разрубил челюсть. До сих пор вижу в мельчайших деталях. Ты когда-нибудь била со всей силы железным прутом по насту? Те же ощущения. Бьешь резко, с размаху по твердому и одновременно хрупкому. Помню звук. А ты после не хотела ко мне прикасаться…

– Адра…

Он поднял раскрытые ладони, как будто не желал, чтобы она сочувствовала. Идаан проглотила обиду – она не имела права его прощать.

– Люди убивают друг друга, – сказал Адра. – Убивают по всему миру. Режут глотки из-за денег, под влиянием страстей или ради власти. В городах Хайема люди лишают жизни своих родственников. Я никогда не задумывался, как они это делают. И даже сейчас не могу это представить. Не могу понять, как у самого-то поднималась рука. А ты можешь?

– Всех ждет расплата, – ответила Идаан. – И солдат, и стражников. Даже мелких бандитов и пьяниц, что режут друг друга в закоулках возле домов утех. Они платят свою цену, и мы заплатим. Вот и все.

Адра тяжело вздохнул:

– Думаю, ты права.

– И что будем делать? С Отой.

Адра пожал плечами, как будто ответ был очевиден:

– Если Маати Ваупатай решил стать защитником Оты, в конце концов тот к нему заявится. А Семай уже доказал, что ради одного человека он способен нарушить молчание.

– Я не хочу вмешивать в это Семая.

– Поздно. Он единственный, кто может вывести нас на Оту. А ты – единственная, кому он его выдаст, – сказал Адра.

И в его словах не было ни холода, ни жестокости, ни злости, одна лишь усталость.

Порат Радаани указал на пиалу Маати, и мальчик-слуга с грацией танцора снова ее наполнил.

Поэт изобразил позу признательности хозяину. При других обстоятельствах он бы поблагодарил слугу, но сейчас было не время и не место.

Поэт поднял пиалу и подул на горячий зеленовато-желтый чай с богатым ароматом риса и свежих листьев.

Радаани сцепил толстые пальцы на выпирающем животе и улыбнулся. Утопавшие в жирных складках век глаза блестели, как мокрая галька в ручье.

– Признаюсь, Маати-тя, не ожидал, что мне нанесет визит сам посланник дая-кво. За последние дни я успел переговорить с представителями всех главных Домов Мати, но высочайший дай-кво обычно предпочитает держаться подальше от наших суетных делишек.

Маати отпил все еще обжигающего чая. Отвечать надо было осторожно. Между намеком, будто он пользуется поддержкой дая-кво, и прямым указанием на это очень тонкая грань. Пока что Маати воздерживался от слов, способных дойти до селения дая-кво. Но Радаани был старше Гхии Ваунани или Адаута Камау, и, похоже, бесцеремонная прямота богачей была ему ближе, чем тонкости придворного этикета.

Маати поставил пиалу на стол.

– Дай-кво предпочитает не вмешиваться в дела двора, но это не значит, что он не желает о них знать. Осведомленность о происходящем в мире способствует лучшему управлению поэтами ради всеобщего блага, вы согласны?

– Изъясняешься как придворный, – с улыбкой сказал Радаани, и это явно не было комплиментом.

Если ходить вокруг да около, станет только хуже, решил Маати и сказал прямо:

– Я слышал, что семейство Радаани имеет виды на хайский трон. Это так?

Радаани снова улыбнулся и указал слуге на дверь. Мальчик ответил формальной позой и удалился.

Маати ждал в вежливом молчании.

Комната была небольшая, но богато обставленная. Лоснящееся лаком дерево, инкрустации из золота и самоцветов, а ставни из резного камня такие тонкие, что пропускают легкий ветерок и ароматы, но удерживают снаружи птиц и мошкару.

Радаани склонил голову набок и слегка прищурился. А Маати почувствовал себя драгоценным камнем, который оценивает богатый купец.

– У меня только один сын, он в Ялакете, следит за тем, как продвигаются наши торговые дела. И есть внук, который совсем недавно научился петь и одновременно прыгать через палочку. Ни тот ни другой не годятся для хайского трона. То есть я либо должен забыть о семейной торговле, либо поставить во главе города ребенка.

– Уверен, у того, кто займет хайский трон, появятся существенные денежные преимущества, – заметил Маати. – Не думаю, что ваше семейство проиграет, если вы откажетесь от своих дел в Ялакете в пользу Хайема.

– Из чего я делаю вывод, что ты не разговаривал с моими распорядителями. – Радаани рассмеялся. – Из трюмов в Ялакете и Чабури-Тане мы выгружаем больше золота, чем хай Мати добывает из-под земли, пусть даже и с помощью андата. Если бы мне понадобилась власть, я бы смог ее купить, ничем при этом не пожертвовав. Кроме того, у меня семь или восемь дочерей, которых я с радостью отдам новому хаю в жены. Пусть он каждый день недели пользует новую.

– Вы сами могли бы занять трон, – предположил Маати. – Вы еще не такой старый…

– И не такой молодой, чтобы совершить подобную глупость. Ваупатай, позволь, я все объясню тебе на пальцах. Я стар, я частенько мучаюсь подагрой, и я богат. Получаю от жизни все, что захочу. А стану хаем, и внуки, если они у меня будут, со временем начнут резать друг другу глотки. Я им этого не желаю, как не желаю взваливать на себя управление этим городом. Есть те, кто мечтает о такой роли, и они в принципе годятся на нее. Никто из них не пойдет против меня, а я поддержу любого, когда он станет хаем.

– То есть у вас нет предпочтений? – уточнил Маати.

– Я ведь не зашел так далеко, чтобы это утверждать, верно? И почему дая-кво волнует, кто из нас станет хаем Мати?

– Его это не волнует. Но это не значит, что он не проявляет определенный интерес.

– Тогда пусть подождет, через пару недель все узнают имя нового хая. Но что-то тут не складывается. Либо у него есть собственный фаворит… либо это как-то связано с тем, что тебе вспороли живот? – Радаани насупился и пристально посмотрел на Маати блестящими глазками. – Выскочка мертв, так что дело не в нем. Думаешь, у Оты Мати были сообщники? Думаешь, его поддерживал один из Домов?

– Я ведь не зашел так далеко, чтобы это утверждать? Но даже если вы правы насчет сообщников, дая-кво их существование не беспокоит, – ответил Маати.

– Что верно, то верно, только дая-кво никто не пытался выпотрошить как рыбу. Маати-тя, может ли быть так, что у тебя в этом деле свой интерес?

– Вы мне льстите, – сказал Маати. – Я обычный человек, который пытается найти свой путь в столь сложные времена.

– Да, как и мы все, – проворчал Радаани.

Маати свел разговор к неинтересным для обоих мелочам и покинул обиталище Радаани с уверенностью в том, что выдал старику больше сведений, чем получил.

Покусывая в задумчивости нижнюю губу, он повернул на запад, оставил позади территорию дворцового городка и оказался на городских улицах. Светлые траурные ткани уже почти исчезли, город начали украшать флагами и гирляндами в честь предстоящей свадьбы Адры Ваунеги и Идаан Мати.

Поэт даже заприметил мальчишку с коричневой, как лесной орех, кожей, который сидел на уличном фонаре с охапкой траурной ткани в одной руке и гирляндой из цветов в другой.

Какой еще город так быстро сменяет скорбь на праздничные гулянья?

Завтра траур плавно перейдет в свадьбу единственного потомка убитого хая. И начнется открытая борьба за право стать новым правителем Мати.

А подковерная борьба, разумеется, идет уже целую неделю.

Адаут Камау отрицал, что имеет виды на престол, но неоднократно намекал, что поддержка дая-кво может повлиять на его решение. Маати не сомневался в том, что семейство Камау не отказалось от своих амбиций.

Гхия Ваунани был безупречно вежлив, дружелюбен и откровенен настолько, что сумел за все время разговора не сказать ничего существенного.

Даже теперь Маати видел гонцов, быстро передвигающихся по улицам.

В последние дни Маати ходил пешком куда больше прежнего. Шрам на животе еще был розовым, но боль почти не давала о себе знать. По коричневой мантии прохожие сразу догадывались о его высоком положении и не лезли с пустыми разговорами, так что на улице ему мешали предаваться размышлениям гораздо реже, чем в хайской библиотеке. Да и думалось на ходу легче.

Надо было еще встретиться с Дааей Ваунеги, будущим свекром Идаан Мати, но поэт откладывал этот разговор, поскольку не представлял, как можно совместить соболезнования с поздравлениями. Сохранять печаль на лице и быть общительным или даже веселым? Но разговор должен был состояться, вдобавок на этот день поэт запланировал и другие малоприятные дела.

В Сарайкете дома утех располагались в специально отведенном для них квартале. В Мати такого не было. Здесь при желании можно было в любой части города найти и продажных женщин, и вино с дурманом, и притоны, где играли в азартные игры. Маати это не нравилось. Что бы ни происходило в Веселом квартале Сарайкета, разгуливать там было безопасно благодаря вооруженной страже, чьи услуги оплачивали в складчину все Дома. Но Сарайкет был в этом смысле уникален. В большинстве других городов Хайема конкретный Дом мог обеспечивать охрану порядка на прилегающих к нему улицах, не дальше. А в предместьях с наступлением темноты жители старались передвигаться группами или в сопровождении пары стражников.

Маати остановился у тележки и за полоску меди купил кружку холодной воды с легким привкусом персика. Пока пил, глянул вверх, на солнце, и упрекнул себя: вместо того чтобы думать о семействе Ваунеги, почти целую ладонь предавался воспоминаниям о Сарайкете. А ведь он до сих пор не выяснил, кто и с какой целью убил хая и его сына. Кто и с какой целью похитил Оту-кво, а потом заставил всех поверить, что тот мертв?

Печальная правда состояла в том, что Маати за все время пребывания в городе ни на шаг не продвинулся в своем расследовании.

Он теперь разбирается в придворной политике, может назвать поименно глав всех Домов и кое-что о них рассказать.

Например:

Дом Камау поддерживают заводчики собак для шахт и плавильщики меди;

Ваунани опираются на ювелиров и кожевников;

Ваунеги торгуют с Эдденси, Гальтом и Западными землями, причем с меньшей для себя выгодой, чем Радаани.

Но все эти собранные им сведения не способствовали пониманию того, что на самом деле происходит в Мати.

Кто-то убил многих людей и переложил вину на Оту-кво. Притом что Ота-кво никак не причастен к случившемуся.

С другой стороны, его кто-то поддерживает. Кто-то его освободил и инсценировал его смерть.

Маати снова прокрутил в голове разговор с Радаани, надеясь обнаружить свидетельство того, что нежелание старика бороться за хайский трон связано с его помощью Оте-кво. Ничего похожего…

Поэт вернул кружку продавцу и продолжил бродить по улицам, пока от бесконечной ходьбы не заныли колени и бедра.

Солнце клонилось к вершинам западных гор. Зимой дни в этих краях короткие и холодные, а солнце ныряет за горы стремительно. Несправедливо.

К тому времени, когда Маати вернулся в дворцовый городок, пешая прогулка к владениям Ваунеги уже не казалась такой привлекательной, как днем. Да и в любом случае семья наверняка занята приготовлениями к свадьбе. Лучше встретиться позже, когда все успокоится. Хотя к этому времени утхайемцы созовут совет, и одни боги знают, успеет ли Маати до совета хоть что-нибудь выяснить.

Вполне возможно, он поймет, кто убийца, только узнав имя следующего хая.

Правда, оставалось еще одно дело. Маати не знал, с какого боку к нему подойти, однако попробовать стоило. Да и дом поэта находился гораздо ближе, чем дворец Ваунеги.

Маати свернул на усаженную дубами тропу. Гравий ритмично заскрипел под ногами. Здесь траурные ткани тоже сняли с ветвей, фонарей и скамеек, но яркие флаги и цветочные гирлянды еще не развесили.

Выйдя из тени деревьев, Маати увидел сидевшего на крыльце у открытой двери андата. Размягченный Камень спокойно посмотрел на него и едва заметно улыбнулся. Маати не сомневался в том, что, будь он воробьем или наемным убийцей с обнаженным мечом, реакция андата на его появление была бы такой же.

Массивная фигура отклонилась назад, андат повернул голову к двери и что-то пробасил. Маати не разобрал слов, если это вообще были слова.

В дверях тотчас возник Семай, его глаза сияли, но почти сразу погасли, выдав разочарование поэта еще до того, как он успел принять почтительную позу.

И тут в голове у Маати все сложилось: гнев Семая из-за необходимости молчать о том, что Ота-кво жив; отсутствие праздничных флагов и гирлянд; недовольство тем, что на тропе возле его дома появился старший поэт, а не другой, желанный гость.

Бедняга влюблен в Идаан Мати.

Ну хоть одна тайна раскрыта. Невеликая, конечно, но боги свидетели, в эти дни Маати был рад любым крохам.

Он тоже принял позу приветствия.

– Вот шел мимо и подумал, не уделишь ли ты мне немного времени, – сказал Маати.

– Конечно, Маати-кво, заходите.

В доме царил беспорядок определенного сорта. Нет, столы не перевернуты и свитки не горят в жаровнях, но всё будто не на своих местах, и воздух какой-то спертый.

Маати сразу вспомнил, как изменилась его жизнь, когда ушла любимая женщина. Даже запах в доме стоял такой же.

Захотелось положить руку на плечо несчастному юноше и сказать что-нибудь утешительное. Но Маати решил, что лучше притвориться, будто он ни о чем не догадывается. Зачем ранить самолюбие молодого поэта?

Маати опустился в кресло и, вытянув усталые ноги, застонал от облегчения:

– Старею. В твои годы мог гулять весь день, и ничего.

– Возможно, если длительные прогулки войдут в привычку, вы и уставать будете меньше, – сказал Семай. – У меня есть чай, правда он подостыл…

Маати поднял ладонь в вежливом отказе. А Семай, должно быть, с приходом гостя заметил, в каком состоянии жилье, – прежде чем сесть рядом с Маати, он распахнул ставни.

– Я пришел попросить еще немного сроку, – сказал Маати. – Могу сначала принести извинения или напомнить о том, что, как старший по возрасту и как посланник дая-кво, я вправе ждать от тебя подчинения. Выбирай на вкус. Но все сводится к тому, что я еще не разобрался, и, если с Отой-кво случится что-то плохое, для меня важно будет знать, что в этом нет моей вины.

Семай немного подумал над его словами.

– Баараф сказал, что вы получили письмо от дая-кво.

– Верно. Дай-кво узнал, что я выдал Оту-кво отцу, и потребовал, чтобы я вернулся в селение.

– Но вы решили не подчиниться.

– Я решил действовать по своему усмотрению.

– И как дай-кво отнесется к подобному выбору?

– Не знаю, – пожал плечами Маати. – Может, согласится, может, нет. Остается лишь догадываться, как бы он поступил, если бы узнал все то, что известно мне на данный момент.

– Думаете, он бы пожелал, чтобы мы сохранили секрет Оты?

Маати рассмеялся, потирая ладони. Ноги приятно гудели. Он потянулся до хруста в плечевых суставах.

– Это вряд ли. Вероятнее всего, заявил бы, что нам не следует вмешиваться в процесс престолонаследия. Напомнил бы, что велел рыться в вашей библиотеке, чтобы никто старше трех лет от роду не догадался о том, что́ мне на самом деле поручено выяснить. А еще сказал бы, что я от его имени слишком много вопросов задаю и слишком многих обманываю.

– Но вы никого не обманывали, – произнес Семай и, подумав, добавил: – Хотя нет, обманывали. Вы же не считаете, что действуете в соответствии с ожиданиями дая-кво?

– Не считаю.

– И хотите, чтобы я стал вашим сообщником?

– Да. Точнее будет сказать, я вынужден попросить тебя об этом. Даже убедить тебя. Сказать по правде, был бы рад, если бы ты сумел меня отговорить.

– Я не понимаю, почему вы так поступаете. Только не заявляйте, что хотите спать спокойно следующие двадцать лет. Вы сделали больше, чем сделал бы любой другой на вашем месте. Что такого в этом Оте-кво? Что вами движет?

«Ох, юноша, – подумал Маати, – не стоило меня об этом спрашивать. Потому что ответ причинит тебе не меньше боли, чем мне самому».

– Когда-то, еще в молодости, мы с Отой были влюблены в одну женщину. Если я сейчас причиню ему вред или позволю, чтобы ему причинили вред, хотя в моих силах этого не допустить, я не смогу, глядя ей в глаза, сказать, что сделал это не со зла. Не в отместку за то, что она его любила. Да, я не видел ее много лет, но когда-нибудь мы встретимся, и я хочу, чтобы в тот момент совесть моя была чиста. Для дая-кво это не представляет интереса, и для других поэтов, возможно, тоже. Но что бы о нас ни думали, мы под этими коричневыми мантиями остаемся мужчинами… И как мужчина мужчину я тебя прошу: дай мне еще неделю. Подожди, пока мы не узнаем имя нового хая.

У них за спиной послышался шорох. Это андат в какой-то момент переместился с крыльца на порог комнаты; теперь он стоял в дверях со своей неизменной безмятежной улыбкой.

Семай наклонился вперед и трижды быстро провел руками по волосам, как будто мыл голову без воды.

– Неделя, – сказал он. – Я буду молчать ровно одну неделю.

Маати удивленно сморгнул. Он ожидал, что юный поэт как минимум занервничает из-за того, что своим молчанием может подвергнуть опасности Идаан. Ожидал, что Семай потребует разрешения поставить ее в известность о том, что Ота жив.

Маати нахмурился и через мгновение все понял.

Просить не о чем – Семай уже рассказал Идаан.

В душе Маати вспыхнули, словно светлячки, раздражение и злость и тут же погасли, уступив чему-то более глубокому и человечному.

Он был удивлен, доволен и даже горд за молодого поэта.

«Под этими мантиями мы мужчины, – подумал он, – и поступаем, как должно поступать мужчинам».

Синдзя резко крутанулся, толстая деревянная дубина просвистела в воздухе. Ота пригнулся и нырнул вперед, чтобы нанести удар по запястью противника. Промахнулся. Его дубина ударила по дубине Синдзи, и боль от этого столкновения пронзила руку до самого плеча.

Синдзя зарычал, оттолкнул Оту и с сожалением осмотрел свое оружие.

– Достойный выпад, – сказал он. – Дерешься, понятно, как новичок, но ничего, научишься.

Ота опустил дубину и сел на землю, чтобы перевести дух. Бока болели так, будто он скатился по каменистому склону, а пальцы онемели от частых обменов ударами. И ему было хорошо: уставший до полного изнеможения, весь в синяках и грязи, он снова полностью контролировал свое тело; он был свободен и дышал свежим воздухом. От пота щипало глаза, во рту был привкус крови, но, когда Ота поднял голову и посмотрел на Синдзю, оба широко улыбнулись.

Ота протянул руку «противнику», и тот рывком поставил его на ноги.

– Продолжим? – спросил Синдзя.

– Я не хочу… пользоваться своим преимуществом… ты ведь совсем обессилел.

Синдзя скривился, изобразив это самое бессилие, и принял позу благодарности.

И они пошли к фермерскому дому. В полуденном летнем воздухе тучами порхала мошкара и пахло сосновой смолой.

Толстые серые стены дома и широкие кроны низких деревьев вокруг него так и просились на картину, даря ощущение абсолютного покоя. Ничто в этом месте не вызывало воспоминаний о придворных интригах, о человеческой жестокости, о смерти. Ота предположил, что Амиит именно поэтому и выбрал это место.

Ота и Синдзя вышли из дому сразу после завтрака. Ота решил, что уже достаточно восстановился, чтобы поупражняться в фехтовании. К тому же он понимал: прежде чем все закончится, придется взяться за меч, хочет он того или нет.

Его никогда не учили биться на мечах, а Синдзя был рад посвятить день тренировке на свежем воздухе. По дороге к поляне завязалась непринужденная беседа. Во время самой тренировки Ота вспомнил о том, как Синдзя расправился с бывшими товарищами. А обратная дорога показалась гораздо длиннее, чем путь от дома до поляны.

– Немного практики, и из тебя выйдет неплохой солдат, – говорил на ходу Синдзя. – Ты слишком осторожен, ради защиты готов пренебречь хорошим ударом. В этом твоя слабость, учти.

– Вообще-то, я надеялся прожить жизнь, в которой не придется часто хвататься за меч.

– А я имею в виду не только бои на мечах.

Подойдя к дому, они увидели, что в конюшне появились четыре незнакомые лошади, взмыленные после долгой дороги. И чистил их стражник из Дома Сиянти – Ота знал его в лицо, но имени вспомнить не смог.

Синдзя многозначительно переглянулся со стражником и пошел по широкой лестнице на второй этаж. Ота – за ним. Любопытство с примесью страха заставило его забыть о боли от усталости и многочисленных ушибов.

Амиит Фосс и Киян сидели за столом с двумя мужчинами. Тот, что постарше, с густыми бровями и крючковатым носом, был в одеждах с вышитыми солнцем и звездами – символами Дома Сиянти. Второй – молодой, круглолицый, с уже заметным животиком – носил простой наряд из недорогой синей ткани, но пальцы были унизаны перстнями, за цену которых можно было купить пусть скромный, но вполне приличный дом.

Как только Синдзя с Отой вошли в комнату, все за столом сразу умолкли.

Амиит улыбнулся и жестом пригласил их сесть.

– Как раз вовремя, – сказал он. – Мы тут обсуждаем, куда дальше двигаться.

– О чем речь? – спросил Синдзя.

– Траур заканчивается. Завтра соберутся главы всех Домов. Думаю, у них есть несколько дней, а потом начнутся убийства, но в течение месяца будет решено, кто станет хаем Мати.

– Мы должны начать до того, как они всё решат, – сказал Ота.

– Согласен, но это не значит, что будет мудро начинать прямо сейчас, – возразил Амиит. – Мы знаем, вернее, догадываемся – и наши догадки небезосновательны, – что за всем этим стоит Гальт. Но мы не знаем, как организован заговор. Кого гальты поддерживают? И почему? Выступать без ответов на эти вопросы было бы, по моему мнению, неразумно. Но при этом времени у нас в обрез.

После своей небольшой речи Амиит положил на стол руки, показывая ладони, и Ота понял, что выбор за ним. Он больше других рисковал жизнью, и Амиит не хочет принуждать его к тому, к чему он не готов.

Ота сцепил руки в замок и задумался.

Его раздумья прервала Киян.

– Либо мы остаемся здесь, либо отправляемся в Мати, – сказала она. – Останемся, и нас вряд ли обнаружат, но гонцы с донесениями будут добираться сюда полдня и столько же доставлять в Мати наш ответ. Амиит-тя считает, что безопасность того стоит. А Ламара-тя, – она указала на мужчину с крючковатым носом, – сказал, что быстро реагировать на происходящее мы сможем, только присутствуя в Мати. Поэтому он подготовил для нас укрытие в городе, вернее, не в городе, а в тоннелях под дворцами.

– У меня есть человек в страже Сая, – проговорил Ламара громким, хриплым шепотом, и Ота только теперь заметил старый шрам поперек его горла. – Сая не самое знатное семейство, но они будут присутствовать на Совете, так что мы узнаем, кто и с чем там выступит.

– А если тебя раскроют, нас перебьют, – сказал, глядя на Оту, Синдзя. – Ведь все без исключения верят, что это ты убил хая. Народ не захочет оставить в живых такого преступника. Тем более этого не захотят претенденты на трон. С них хватает того, что за собственными братьями приглядывать приходится. А если еще и за сыновьями…

– Это я понимаю, – кивнул Ота и посмотрел на Амиита. – Так, значит, у нас нет догадок, кого поддерживают гальты?

– У нас нет доказательств того, что они вообще кого-то поддерживают, – ответил Амиит. – Это все предположения. Пусть обоснованные, но предположения. Не исключено, что они, как ты подозреваешь, замыслили что-то против поэтов, а престолонаследие их не особо интересует.

– Но вы в это не верите, – сказал Ота.

– И сами поэты не верят, – сказал круглолицый. – По крайней мере, этот новый точно не верит.

Амиит представил круглолицего Оте:

– Седзен-тя, наш человек, которому мы поручили следить за Маати Ваупатаем.

– Он копает под все главные Дома. – Седзен подался вперед, и его перстни засверкали в сиянии свечей. – За последнюю неделю нанес визиты всем высшим семействам и половине низших. Его интересуют придворная политика, деньги и власть. Про гальтов особо не расспрашивал, но по всему понятно, что он считает причастным к убийствам какое-то семейство или несколько семейств утхайема.

– И что ему удалось накопать? – спросил Ота.

– Я не могу сказать, что он ищет или что ему удалось найти, но он точно продолжает расследование.

– Это тот поэт, что сдал вас хаю, Ота-тя? – прохрипел Ламара.

– И тот, кому чуть не выпустили кишки, – добавил Синдзя.

– Есть догадки, почему он продолжает расследование? – спросил Ота. – И как поступит, если узнает правду? Сообщит утхайему? Или только даю-кво?

– Не могу сказать, – повторил Седзен. – Я знаю, чем он занимается, а не о чем думает.

– Ота-тя, – с суровым выражением лица сказал Амиит, – сейчас мы уверены лишь в том, что в городе все и каждый считают виновным шестого сына хая. Если тебя обнаружат в Мати – убьют. И первый, кто вонзит нож, воспользуется этим обстоятельством, чтобы заявить свои права на хайский трон. Так что ты в безопасности, только пока никем не опознан.

– А охрана? – спросил Ота.

– Этого недостаточно, – ответил Амиит. – Во-первых, охрана только привлечет внимание, а во-вторых, всех стражников Мати не хватит, чтобы защитить тебя, если утхайем возьмет твой след.

– Но случиться это может где угодно, – возразил Ламара. – Если утхайем узнает, что Ота жив и скрывается на необитаемом скалистом острове посреди моря, он и туда пошлет своих людей. Ведь Ота убил самого хая!

– Значит, лучше ему оставаться там, где его не смогут найти, – стоял на своем Амиит.

По его раздраженному тону Ота понял, что спор начался задолго до того, как он вошел в эту комнату. У всех стали сдавать нервы, и даже по натуре спокойный и рассудительный Амиит Фосс не был исключением.

Ота почувствовал взгляд Киян и поднял на нее глаза. Ее слабая улыбка сказала больше, чем растянувшееся на пол-ладони обсуждение.

«Они никогда не договорятся, а ты можешь прямо сейчас проверить, хорошо ли у тебя получается отдавать приказы. Если послушаются, как ни жаль, придется тебе, любовь моя, до конца жизни людьми командовать».

У Оты в груди разлилось приятное тепло. Паника отступила, тревога ушла, как уходит напряжение из мышц после массажа с нагретым маслом.

Ламара с Амиитом продолжали спорить, причем приводили в свою пользу одни и те же аргументы.

Ота кашлянул, но на него не обратили внимания. Он посмотрел на раскрасневшиеся лица спорщиков, вздохнул и ударил по столу ладонью так, что подпрыгнули пиалы с вином.

В комнате воцарилась тишина, все удивленно смотрели на него.

– Сдается мне, достопочтенные господа, я уяснил ситуацию, – заговорил Ота. – Я признателен Амииту-тя за беспокойство о моей безопасности, но сейчас не время осторожничать.

– Осторожность – для слабаков, – улыбнулся Синдзя.

– А ты в следующий раз можешь давать мне мудрые советы без дубины в руке, – отрезал Ота и продолжил: – Ламар-тя, благодарю за предложение укрыться в тоннелях. Предложение принято. Выступаем сегодня вечером.

– Ота-тя, я не думаю, что ты… – начал Амиит, умоляюще сложив ладони.

Но Ота отрицательно мотнул головой. И тогда Амиит нахмурился, а потом, к удивлению Оты, улыбнулся и принял позу согласия.

– Седзен-тя, – сказал Ота, – мне надо знать, что на уме у Маати. Что ему удалось раскопать и каковы его намерения. Чего он хочет – спасти меня или уничтожить? Оба варианта возможны, но наши действия будут напрямую зависеть от выбранной им позиции.

– Благодарю за доверие, – сказал Седзен, – но я не представляю, как можно это выяснить. Он со мной не откровенничает. Да и вообще ни с кем, насколько мне известно.

Ота в задумчивости барабанил пальцами по столешнице из грубо отесанных досок, чувствуя, что все ждут, какое он примет решение.

Ну хоть над этим не надо было долго ломать голову.

– Приведете его ко мне, – сказал он. – Как только обустроимся в тоннелях и убедимся в том, что место действительно безопасное, доставьте Маати туда. Я с ним поговорю.

– Это ошибка, – сказал Синдзя.

– Если ошибка, то моя, – парировал Ота. – Когда будем готовы выехать?

– К заходу солнца погрузим все необходимое в фургон, – сказал Амиит. – До Мати доедем за половину свечи. Если все пройдет удачно, в тоннелях укроемся уже к рассвету. Но даже на рассвете в городе хватает людей.

– Нарвите цветов, – сказал Ота. – Украсьте фургон так, будто мы готовимся к свадьбе. Тогда и у самых любопытных не возникнет вопросов.

– Поэта приведу когда пожелаете. – Несмотря на уверенный тон, Седзен нервно поглаживал перстни на пальцах.

– Завтра же и приведите. Ламара-тя, пусть ваш человек, когда узнает что-то ценное, сразу же с нами свяжется.

– Как скажете, – отозвался Ламара.

Ота жестом изобразил благодарность и встал из-за стола:

– Ну что ж, если обсуждать больше нечего, я иду спать. Когда еще представится возможность. И тем, кто не занят приготовлениями к отъезду, советую последовать моему примеру.

Все выразили согласие, и на этом обсуждение закончилось.

Когда чуть позже Ота в своей комнате вытянулся на кровати и прикрыл локтем глаза от солнечного света, ему казалось, что он скорее летать научится, чем уснет. Но он ошибался. Сон пришел легко, и он даже не услышал, как скрипнули кожаные дверные петли.

И разбудил его только голос Киян:

– «Если ошибка – то моя!» Вот это стиль настоящего лидера.

Ота потянулся. Ребра еще побаливали, но, что хуже, бока будто онемели.

– Думаешь, это было слишком жестко?

Киян откинула полог и, сев рядом с Отой, взяла его за руку.

– Если Синдзя-тя такой чувствительный, то он занимается не своим делом, – сказала она. – Может, он и не согласен с твоим решением, но, если бы ты из-за его слов пошел на попятную, он бы стал вполовину меньше тебя уважать. Ты отлично справился, дорогой. И думаю, ты очень порадовал Амиита.

– Это как понимать?

– Ты стал хаем Мати. Да, знаю, дело еще не сделано, но в той комнате ты говорил не как младший посыльный Дома Сиянти или рыбак с Восточных островов. Ты говорил как хай Мати.

Ота вздохнул и, поднеся ее руку к губам, поцеловал запястье.

– Пожалуй, ты права, – сказал он. – Но знаешь, я об этом никогда не мечтал. Мне для счастья вполне хватило бы твоего постоялого двора.

– Уверена, боги примут это к рассмотрению, – сказала Киян. – Они ведь так добры и всегда стараются подарить нам жизнь, о которой мы мечтаем.

Ота усмехнулся и потянул ее к себе. Она легла рядом, и он стал с нежностью поглаживать ее живот, в котором зародилась новая крошечная жизнь.

Киян удивленно приподняла брови и склонила голову набок:

– Ты какой-то грустный. В чем дело, Итани?

– Нет, любимая, – ответил Ота. – Я не грущу. Мне страшно.

– Страшно возвращаться в город?

– Страшно, что нас раскроют, – ответил он и, чуть помолчав, добавил: – А еще меня страшит предстоящий разговор с Маати.

12

Семай сидел на подушке, у него болела спина, мысли в голове путались. Рядом застыл в неподвижности Размягченный Камень. На возведенном у дальней, главной стены храма помосте, где ее могли видеть все присутствующие, восседала, опустив глаза, Идаан, в ярко-розовых и голубых одеждах невесты.

Семаю казалось, что их разделяет не только расстояние между стенами храма, а целый год пути.

Для такого события народу здесь было ничтожно мало – женщины и вторые сыновья из благородных семейств. Где-то в городе уже собрался Совет, и, разумеется, все его участники в храм не явились. Если бы можно было выбирать, те, кто в храме, предпочли бы глазеть на то, как выступают и спорят мужчины, решающие важные для жителей политические вопросы, а не на то, как осиротевшая девица с прекрасной родословной сочетается браком с сыном главы не самого влиятельного семейства.

Юный поэт не отрываясь смотрел на Идаан, мечтая о том, чтобы подведенные черной тушью глаза обратились к нему, а накрашенные ярко-алые губы изогнулись в улыбке.

Зазвенели кимвалы, и появились распевающие ритуальные песнопения жрецы в золотых и серебристых мантиях с вышитыми черными нитями символами хаоса и порядка. От постепенно набирающих силу голосов, казалось, даже стены храма начали звенеть.

Семай вцепился в подушку; он не мог на это смотреть и не мог отвести глаза.

Один жрец, лысый старик с жидкой бороденкой, остановился за спиной Идаан, там, где должен был стоять ее отец или кто-нибудь из братьев.

Верховный жрец занял место в конце помоста, медленно поднял руки с обращенными к храму ладонями, словно хотел заключить всех присутствующих в объятия, и заговорил на языке Старой Империи, которого в храме никто, кроме Семая, не понимал.

– Эйян то нойот баа, дон салаа хай дан умсалаа.

Воля богов неизменна – жена всегда будет служить мужу.

Древний язык – древние мысли. Семай позволил словам ритуала, которые славились не значением своим, а ритмом, накрыть его с головой. Смежив веки, он говорил себе, что не тонет. Сосредоточился на дыхании и смог хотя бы внешне обрести спокойствие. Будто со стороны наблюдал, как в душе корчатся печаль, гнев и ревность.

Потом открыл глаза и увидел, что андат устремил на него пустой, совершенно ничего не выражающий взгляд.

Семай чувствовал, как в глубине сознания движется буря, словно замеряя смятение в его душе, словно пытаясь нащупать его слабые места. Поэт приготовился к тому, что Размягченный Камень усилит давление. Он почти мечтал об этом.

Но андат, видимо, понял, чего ожидает поэт – что битва захватит его целиком, – и как раз поэтому отступил. Давление уменьшилось, Размягченный Камень растянул губы в привычной глупой улыбке, отвернулся и продолжил наблюдать за церемонией.

Теперь Адра не сидел на подушке, а стоял с веревкой, чей конец петлей обвивал его запястье. Жрец задавал ритуальные вопросы, Адра в ответ произносил ритуальные слова. Лицо у него было осунувшееся, спина слишком прямая, а движения чересчур осторожные. Семаю показалось, что он изможден до предела.

Жрец, который стоял за Идаан, говорил от имени ее отсутствующих родственников. Другой конец веревки, завязанный узлом, передали жрецу, а тот вручил его Идаан.

Семай знал, что ритуал продлится еще какое-то время, но как только конец веревки принят, по традиции считается, что союз заключен. Идаан Мати вошла в Дом Ваунеги, и только кончина Адры вернет ее в призрачные объятия умерших родных.

Адра и Идаан стали мужем и женой, и Семай не имеет права на боль, которую ему причиняет сама мысль об этом событии.

Он встал, тихо прошагал к широкой каменной арке и вышел из храма. Если Идаан подняла глаза и проводила его взглядом, то он этого не увидел.

Солнце еще не преодолело половину своего маршрута, свежий ветер с севера уносил дым от кузниц. Высоко в небе летели тонкие ленты облаков, из-за их быстрого движения казалось, будто башни Мати постепенно кренятся.

Семай шел по храмовой территории, Размягченный Камень держался на шаг позади. Людей здесь почти не было – женщина в богатых одеяниях одиноко сидела возле фонтана, круглолицый мужчина со сверкающими перстнями читал свиток, да молодой послушник выравнивал гравийные дорожки длинными металлическими граблями.

На границе территории храма, там, где начинался дворцовый городок, Семай заметил знакомую фигуру в коричневых одеждах поэта.

Немного поколебавшись, он решил подойти. Андат следовал за ним как тень.

– Не ожидал вас здесь увидеть, Маати-кво, – сказал Семай.

– А вот я рассчитывал на встречу, – ответил старший поэт. – Сегодня все утро просидел на Совете и решил немного развеяться. Могу я с тобой прогуляться?

– Если хотите. Я сам не знаю, чем заняться и куда пойти.

– Что, не присоединишься к свадебной процессии? Я слышал, по традиции приглашенные должны показаться с новой парой в городе, чтобы все увидели, кто союзники новобрачных.

– Там и без меня союзников предостаточно.

Семай свернул на север, ветер приятно обдувал лицо и расстилал позади полы мантии, словно поэт шагал по воде.

У края дорожки стояла девочка-рабыня и пела старинную песню о любви; высокий красивый голос летел по ветру, как мелодия флейты.

Семай чувствовал внимательный взгляд Маати, но не знал, как на это реагировать. Старший поэт рассматривал его, как тот труп на столе во врачебной палате.

В конце концов это надоело Семаю, и он спросил:

– И как там?

– На Совете? Похоже на затянувшийся ужин, где все гости чувствуют себя неловко и не знают, о чем говорить. Полагаю, дальше будет только хуже. Чуть не уснул от скуки, взбодрился, только когда понял, что несколько Домов выступают за то, чтобы хайский трон перешел к семейству Ваунеги.

– Действительно, любопытно, – кивнул Семай. – Я знал, что Адра-тя не прочь занять хайский трон, но сомневался, что у его отца хватит денег, чтобы склонить на свою сторону хотя бы пару Домов.

– Я тоже сомневался. Но, помимо денег, есть и другие силы, способные повлиять на Дома.

Последняя реплика старшего поэта повисла в воздухе.

– Простите, Маати-кво, но я не совсем понимаю, – сказал Семай.

– Символы тоже важны. Такая свадьба, да еще в такое время, может растрогать чувствительных людей, то есть повлиять на их выбор. Либо у Ваунеги есть сторонники, о которых мы не знаем.

– Например?

Маати остановился. К этому времени они дошли до широкого внутреннего двора. Воздух здесь был напоен ароматами скошенной летней травы. Андат тоже остановился и чуть наклонил массивную голову, изображая вежливый интерес. Семай на мгновение почувствовал ненависть к этому существу и сразу увидел, как у андата чуть дрогнули в улыбке губы.

– Если ты высказался в пользу Ваунеги, я должен об этом знать, – сказал Маати.

– Мы в подобных делах не принимаем ничью сторону. А если и принимаем, то только по указанию дая-кво.

– Это мне известно, и я вовсе не желаю тебя в чем-то обвинять или совать нос не в свое дело. Но в этом конкретном случае я должен знать, было или нет. Они просили тебя о поддержке?

– Возможно.

– И ты их поддержал?

– Нет. С какой стати?

– Ты мог их поддержать, потому что Идаан Мати – твоя любовница, – тихим, исполненным сочувствия голосом сказал Маати.

У Семая кровь прилила к щекам, даже шея побагровела. После всего, что он увидел и услышал, в нем спрессовалось столько злости, что он позволил себе для уверенности воспользоваться малой ее частью.

– Идаан Мати – жена Адры. Нет, я не высказывался в пользу Ваунеги. Вы опираетесь на свой опыт, но уверяю вас, далеко не все влюбляются в мужчин своих любовниц.

Маати даже отступил на шаг.

Слова молодого поэта попали в цель, и он не собирался останавливаться.

– И уж простите, Маати-тя, но не вам упрекать меня в том, что мной движут чувства и личные привязанности. Вы ведь до сих пор продолжаете расследование без ведома дая-кво?

– Я отправил ему несколько писем с отчетом, – сказал Маати. – Если он их еще не получил, то скоро обязательно получит.

– Но под этой мантией поэта вы остаетесь мужчиной и, по вашим же словам, действуете соответственно. А я выполняю все, что мне поручил дай-кво. Таскаю за собой этого здоровенного недоделка и держусь подальше от придворной политики. И я не потерплю обвинений в том, что у меня в комнате горят свечи, в то время как вы готовы спалить весь город!

– Назвать меня недоделком – это было грубо, – сказал Размягченный Камень. – Я ведь не указываю тебе, как себя вести.

– Уймись!

– Ладно, если думаешь, что это поможет, – проговорил андат таким тоном, будто происходящее его забавляло.

И Семай перенаправил всю злость внутрь себя, туда, где он и Размягченный Камень были одним целым, и стал давить, теснить разыгравшуюся бурю, уменьшая ее в размерах. Он сжал кулаки, до боли стиснул зубы, и андат, поддавшись его воле, встал на колени и опустил глаза. Семай заставил его продемонстрировать жест извинения.

– Семай-тя…

Молодой поэт развернулся к Маати. Поднявшийся ветер раздувал их мантии, ткань хлопала, как паруса.

– Прости, – сказал Маати. – Мне действительно очень жаль. Я знаю, каково это – выслушивать подобные вопросы… Но мне нужен ответ.

– Почему? Почему вы вдруг решили, что вправе лезть ко мне в душу?

– Позволь задать вопрос по-другому, – предложил Маати. – Если не ты поддерживаешь Ваунеги, то кто?

Семай сморгнул. Ярость, вихрем кружившая в его сознании, перестала быть чем-то цельным, схлынула, оставив после себя только слабость и растерянность.

Андат вздохнул и поднялся с колен. Покачав головой, указал на зеленые травяные пятна на своей мантии:

– Прачки не обрадуются.

– Как это понимать? – спросил Семай.

Обращался он не к андату, а к Маати, но в ответ прозвучал низкий и хриплый голос Размягченного Камня:

– Он спрашивает, насколько сильно желание Адры Ваунеги занять трон хая Мати. И предполагает, что Идаан-тя могла выйти замуж за него, не подозревая, что он убийца ее отца. Как по мне, вопрос простой. А тебя за эти зеленые пятна винить не станут. Тебя никогда ни в чем не винят.

Маати молча смотрел на молодого поэта и ждал, что тот скажет.

Семай, чтобы унять дрожь в руках, сцепил пальцы в замок и спросил:

– Вы правда так думаете? Думаете, Адра мог спланировать эту свадьбу, потому что знал, чем все закончится? Думаете, это Адра убил их всех?

– Я думаю, что и такое возможно, – ответил Маати.

Семай посмотрел себе под ноги и сжал губы, чтобы их не чувствовать. Он понимал: если расслабится, то улыбнется. Эта улыбка выдаст с потрохами его жалкую, мелкую душонку. Поэтому он сглотнул и поднял голову, только когда понял, что сможет говорить спокойно, без лишних эмоций.

И, расслабившись, Семай представил, как разоблачает Адру и воссоединяет Идаан с ее единственным оставшимся в живых братом. Представил, как она смотрит ему в глаза, пока он рассказывает ей обо всем, что стало известно Маати.

– Я готов помочь, – сказал Семай.

Маати сидел на первой галерее и смотрел вниз, на большой зал, где должно было продолжиться собрание Совета. Совет без хая, правителя, перед которым Дома держали ответ, – событие крайне редкое. Сейчас никто не знал, какие надо соблюдать ритуалы, и никто не хотел ускорять процедуру его проведения. Дело шло к вечеру, на дюжине столов и кафедре зажглись свечи, паркетный пол и посеребренное стекло на стенах отражали пляшущие язычки пламени.

Со второй галереи, которая располагалась над первой, за происходящим в зале могли наблюдать женщины и дети из низших сословий и представители торговых Домов. Архитектор был настоящим гением, он спроектировал все так, что выступавший за кафедрой мог не повышать голос и его слова без помощи шептальщиков разносились по залу и поднимались на галереи. Даже бормотание за столами внизу и шушуканье на галереях не мешало каждому слову из заранее подготовленных витиеватых и смертельно скучных речей утхайемцев долетать до ушей, которым они предназначались.

Утреннее совещание показалось Маати интересным, хотя бы потому, что для него это было в новинку. Но если не считать разговора с Семаем, практически весь день Маати убил на выслушивание мужчин, давно отточивших навык говорить много и при этом ничего не сказать. В сущности, они повторяли одно и то же разными словами. Восхваляли утхайем, и свои семьи в частности, ужасались совершенным преступлениям и горестям, из-за которых и пришлось созвать Совет, и заканчивали наилучшими пожеланиями от себя лично и от своего сына или кузена всему городу и горожанам.

В воображении поэта борьба за власть была ярким действом с кровью, пламенем, предательством, коварством и иными связанными с риском для жизни опасностями. И если вслушаться, в речах выступавших все это присутствовало. Изумляло то, что яркое действо можно с легкостью превратить в наискучнейшее.

Разговор с поэтом прошел лучше, чем ожидал Маати. Он чувствовал вину за то, что назвал имя Идаан Мати, но, возможно, юноша ожидал, что оно прозвучит. Да и время поджимало.

Теперь многое зависит от сообразительности врагов. Сначала станет понятно, кто в выигрыше, а затем будет оглашено имя нового хая Мати. Между этими двумя событиями ожидается очень маленький временной зазор, и, воспользовавшись им, Маати постарается узнать, кто изначально все задумал, кто использовал Оту-кво в качестве прикрытия и кто хотел убить его самого. И если ему достанет ума и удачи, если он займет верную позицию, то сможет что-нибудь предпринять. Заручившись поддержкой Семая, он повысил свои шансы на успех.

– Было бы мудро обратить внимание на озабоченность нашего доброго брата из Дома Сая, – говорил отпрыск семейства Дайкани, человек с бледно-желтым цветом лица. – Дни становятся короче, наступает время подготовки к зиме. Пора укрепить крыши, чтобы они могли выдержать тяжесть снега, пора собирать урожай как для людей, так и для прокорма скота и наполнять амбары…

– А я и не знал, что хай всем этим занимался, – прошептал знакомый голос рядом с Маати. – Работал небось без отдыха. Кому же захочется взвалить на себя этакую ношу?

Баараф уселся рядом с поэтом. От библиотекаря разило вином, щеки раскраснелись, а глаза слишком уж блестели. Но он принес кулек из промасленной бумаги, полный кусочков жареной форели, и протянул его поэту, и тот угостился, радуясь возможности хоть так отвлечься от скучного течения Совета.

– Что я пропустил? – спросил Баараф.

– Похоже, Ваунеги и есть наша темная лошадка. Эту фамилию уже упомянули четыре семейства и два открыто хвалили. Думаю, Ваунани и Камау это не радует, но, похоже, их взаимная ненависть исключает возможность союза против Ваунеги.

– Что правда, то правда, – сказал Баараф. – Нынче днем в квартале ювелиров Идзян Ваунани подрался в чайной с внучком старого Камау. Говорят, сломал ему нос.

– Правда?

Библиотекарь кивнул.

Маати теперь вполуха слушал говорившего за кафедрой, а Баараф придвинулся ближе:

– Ходят слухи о мести. Но старый Камау ясно дал понять: если кто-то что-то учинит, того он живо посадит на судно с дегтем из тех, что к Западным островам ходят. Говорят, он не хочет, чтобы о его Доме пошла дурная слава, но сдается мне, так он пытается держать двери открытыми… В смысле, для союза против Адры Ваунеги. Ясно же: кто-то купил малышу Адре куда больше влияния, чем он добыл, просто ночуя с дочкой убитого старика. – Баараф широко улыбнулся, потом кашлянул и сделал серьезное лицо. – Только никому этого не пересказывай. Или хотя бы не говори, что услышал от меня. Я, вообще-то, пьяный, а сюда пришел, только чтобы малость протрезветь.

– Ну а я пришел, чтобы быть в курсе происходящего. Собирался ловить каждое слово, но от этих речей в сон клонит.

Баараф хохотнул:

– Ты глупец! О том, что на самом деле происходит, люди открыто говорят только на водопое. Не знал? Маати-кя, вот что я тебе скажу. Некоторые приходят в дом утех, прорву времени тратят на любование танцами красоток и при этом ждут: когда же наконец главное-то начнется? Так вот, они тоже глупцы вроде тебя.

У Маати желваки заходили на скулах. Когда Баараф снова протянул ему кулек, он отказался. Желтушный закончил, его место за кафедрой занял дряхлый старик, представился как Сиела Падри и начал перечислять всевозможные достижения своего дома начиная со времен падения Империи. Нудёж утхайемца и громкое чавканье библиотекаря «радовали» слух Маати в равной степени.

«Однажды он оказался прав, – подумал поэт. – Баараф тот еще осел, но говорит дело».

– Полагаю, – сказал Маати, – водопой – это эвфемизм.

– Только наполовину. Большинство интересных новостей стекаются в несколько чайных к югу от дворцов. Там поблизости лавки ростовщиков, отличная почва для оживленных бесед. Ну что, сходишь на водопой?

– Почему бы и нет? – Поэт встал.

– Выбирай ту чайную, где побольше богатых и где они орут друг на друга, – не прогадаешь, – посоветовал Баараф и снова зачавкал.

Маати прошел к лестнице в дальнем конце галереи, спустился, перешагивая через ступеньку, в длинный темный коридор, фонари в котором горели только у входа и выхода. Пока шагал, разгонял неприятные ощущения, которые всегда умудрялся вызвать в нем библиотекарь, и не видел женщину, что стояла у выхода, пока не оказался в двух шагах от нее.

В простых зеленых одеждах, стройная, лицо по-лисьи узкое.

Перехватив взгляд поэта, женщина улыбнулась и приняла позу приветствия.

– Маати-тя?

Он немного растерялся, но на приветствие ответил.

– Простите, кажется, я забыл ваше имя.

– Мы не знакомы. Меня зовут Киян. Итани мне все про вас рассказал.

Маати только через пару вздохов понял, что означают ее слова. Женщина кивнула, словно прочитав его мысли. Тогда Маати подошел к ней ближе, глянул назад, потом ей за спину – убедился, что они одни.

– Мы хотели послать охрану для вашего сопровождения, – сказала Киян, – но не смогли придумать, как подойти к вам, чтобы вы не приняли вооруженных людей за наемных убийц. Вот я и предположила, что одной безоружной женщины будет достаточно.

– И оказались правы, – кивнул Маати и через паузу добавил: – Я, по-вашему, наивен?

– Немного.

– Прошу, отведите меня к нему.

Сумерки уже окрасили небо в зеленовато-синий цвет. На востоке мерцали над вершинами гор первые звезды, а башни поднимались к самым облакам.

Маати с Киян шли очень быстро. Она молчала, а он не пытался ее разговорить, ему и без того было над чем подумать. Так и шагали плечом к плечу по темнеющим дорожкам. Киян, если кто-то обращал на них внимание, кивала и доброжелательно улыбалась. А Маати думал: сколько людей будут рассказывать о том, что поэт покинул Совет с какой-то женщиной? И часто оглядывался. Никого подозрительного не заметил, но даже у самой границы дворцового городка прогуливалось довольно много людей, так что не было уверенности в отсутствии слежки.

Когда приблизились к чайной, где в окнах горели лимонные свечи, отгоняющие мошкару, Киян уверенно поднялась на широкое крыльцо, навстречу теплу и свету.

Хозяин, похоже, ждал: Маати и Киян сразу отвели в заднюю комнату, где на столе стояла бутылка красного вина и блюда с жирным сыром, черным хлебом и первым летним виноградом.

Киян присела к столу и указала на скамью напротив.

Маати сел, а Киян отщипнула две маленькие ярко-зеленые виноградины, положила их в рот и скривилась.

– Кислые? – спросил Маати.

– Еще неделька, и можно будет есть. Вас не затруднит передать мне хлеба с сыром?

Пока Киян подкреплялась, Маати наполнил свою пиалу. Вино было добрым, с насыщенным ароматом. Маати чуть приподнял бутылку, Киян в ответ отрицательно покачала головой.

– Он к нам присоединится? – спросил Маати.

– Нет. Просто посидим тут немного – надо убедиться, что мы никого к нему не приведем.

– Очень умно – тактика настоящих заговорщиков.

– Вообще-то, я в таких делах новичок, но быстро учусь и прислушиваюсь к советам опытных людей.

У нее была хорошая улыбка. Маати не сомневался в том, что именно об этой женщине говорил Ота, когда его в цепях уводили из садов. Его любимая женщина, защитить которую он просил.

Поэт попытался найти что-то общее с Лиат – разрез глаз, форму скул… Ничего. Хотя, возможно, он просто не смог разглядеть схожесть.

Киян словно почувствовала не самый обычный интерес и приняла вопросительную позу.

Маати тряхнул головой:

– Просто вспоминаю былые времена.

Только она собралась о чем-то спросить, как в дверь тихо постучали и в комнату вошел хозяин чайной с объемистым свертком. Киян встала, забрала сверток и приняла не очень ловкую из-за этой вещи позу благодарности.

После ухода хозяина, так и не проронившего ни слова, Киян раскрыла сверток – это оказались два плаща с капюшонами из тонкой серой ткани. Один она вручила Маати, второй надела сама.

Когда уже были готовы уходить, Киян неловко порылась в двойном рукаве и положила на стол четыре полоски серебра.

Увидев по лицу Маати, что он удивлен, объяснила:

– Мы не просили о еде и вине, а недоплачивать грубо и недостойно.

– Виноград был кислый, – напомнил Маати.

Киян чуть подумала и забрала со стола одну полоску.

Из чайной они вышли не через парадный вход и не через черный – спустились по узкой лестнице в подземные тоннели. Там у нижней ступеньки кто-то – хозяин или один из заговорщиков – оставил для них зажженный фонарь. Киян взяла его и уверенно направилась в темный лабиринт, как будто ходила по нему с детства. Маати держался в двух шагах, ему впервые с момента их встречи стало по-настоящему страшно.

Судя по его ощущениям, тоннели уходили на глубину, примерно равную глубине шахт в долине. Ступени здесь были истерты ногами многих и многих поколений, а коридоры населены воспоминаниями давным-давно умерших мужчин и женщин.

Наконец спуск вывел в широкий, заполненный мраком коридор. Маленький фонарь выхватывал из темноты только фрагменты темно-синих с золотыми узорами стен, а свод над головой казался чернее безлунного ночного неба.

По сторонам то и дело открывали свои пасти проходы в соседние галереи и залы. Маати замечал на стенах пятна – там в течение зим горели факелы, закоптив облицовочную плитку. Иногда чувствовалось движение воздуха, как будто дышала сама земля.

По ощущениям поэта, все подземелье было необитаемым – через щели из-под закрытых дверей не проникал свет, тишину нарушал только звук шагов и шорох плащей.

На одной из развилок в широком коридоре Киян остановилась и, немного подумав, выбрала левый тоннель. Пройдя за огромные медные ворота, они оказались в пространстве, напоминающем сад, где все растения были выполнены из шелка, а на ветвях деревьев сидели запылившиеся чучела птиц.

– Жутко, да? – спросила Киян, выбирая нужную тропинку в этом бесплодном саду. – Здесь зимой люди, наверное, маленько сходят с ума. Столько месяцев без солнечного света…

– Да уж, – сказал Маати.

Оставив позади сад, они прошли по нескольким коридорам, таким узким, что касаться стен можно было и не разводя руки.

Наконец Киян подвела Маати к высокой деревянной, укрепленной медными полосами двери, которая была заперта на засов с другой стороны. Там она отдала Маати фонарь и постучала сложным условным стуком. Почти сразу послышался тихий скрежет и дверь распахнулась. За порогом стояли трое мужчин с обнаженными мечами. Тот, что в середине, улыбнулся и, отступив в сторону, жестом пригласил войти.

Фонари заливали коридор с каменными стенами желтоватым светом, в воздухе пахло жженым маслом. В конце коридора не было двери, только арка, пройдя под которой люди оказались в обширном зале с высоким потолком. Здесь уже пахло потом, сырой шерстью и дымом от факелов. Это был склад, где во все щели по периметру двери затолкали веревки, чтобы не просачивался свет.

Киян повела Маати к домику распорядителя в центре склада, а стоявшие неподалеку мужчины, с полдюжины, увидев их, сразу прекратили разговоры. В окнах домика горел свет. Киян открыла дверь и, ободряюще улыбнувшись Маати, шагнула в сторону.

Он вошел.

Маленькая комната. Стол. Четыре стула. Стойка для свитков. На стене – карта зимних городов. Три фонаря.

И встающий из-за стола Ота-кво. Все еще худой, но полный энергии – это видно по его плечам, по рукам, по тому, как он двигается.

– Для покойника ты выглядишь очень даже неплохо, – заметил Маати.

– И чувствую себя тоже лучше, чем мог ожидать. – Удлиненное, как у всех северян, лицо озарилось искренней улыбкой. – Спасибо, что пришел.

– А разве я мог не прийти? – Маати придвинул к себе ближайший стул, сел и сцепил руки на колене. – Значит, ты все-таки решил забрать себе город?

Ота тоже сел и, нахмурившись, погладил ладонью шершавую столешницу.

– Не вижу другого выхода, – сказал он. – Понимаю, звучит как оправдание. Но… ты мне уже говорил, что знаешь: я не имею никакого отношения ни к убийству Биитры, ни к покушению на тебя. Так вот, я и к убийству Даната не имею никакого отношения. И к убийству отца. И если на то пошло, даже к собственному побегу из башни. До настоящего времени все происходило без моего ведома. И я не знаю, веришь ли ты и сейчас в мою невиновность.

Маати печально улыбнулся, услышав в голосе Оты нотку надежды. А сам он не мог разобраться в своих чувствах, в его душе смешалось все: давняя обида, злость, любовь к Лиат и к ребенку, которого она родила. Он даже не мог сказать, как это все связано с мужчиной, который сидел напротив него.

– Да, верю, – наконец ответил Маати. – Я занимаюсь расследованием, но, полагаю, коль скоро ты за мной следил, тебе об этом известно.

– Известно. И это одна из причин, по которой я захотел с тобой встретиться.

– А другие причины?

– Я должен тебе кое в чем признаться. Наверное, было бы мудрее помолчать, пока все не закончится, но… Я тебе солгал, Маати. Сказал, что жил на Восточных островах с женщиной и она не смогла зачать от меня. Но она… ее на самом деле не было. Всего этого не было.

Маати прислушался к себе, ожидая, что вот сейчас сердце чаще забьется от злости или сожмется от грусти, но оно билось в своем обычном ритме. Поэт попытался вспомнить, когда его перестало волновать, кто отец мальчика, которого он потерял. Вероятно, после разговора с Отой в башне. Но тогда он просто не думал, его это сын или Оты. Да это и не главное. Главное, его уже не вернуть. Как не вернуть и упущенные годы. Зато сейчас ему еще есть кого терять – или спасать.

– Я думал, что умру, – продолжил Ота. – Умру, и мне уже будет все равно. А если тебе от этого станет легче, то…

– Ладно, понял, – сказал Маати. – Если хочешь поговорить об этом, давай позже. А сейчас перейдем к делам насущным.

– Тебе удалось что-то выяснить?

– Кажется, я знаю Дом, претендующий на престол. Кто-то покупает влияние для Ваунеги.

– Скорее всего, гальты, – сказал Ота. – Они заключают настолько невыгодные для себя контракты, что со стороны это похоже на самый обычный подкуп. Но мы не могли выяснить, что именно они таким образом покупают.

– Да, на гальтов похоже, – согласился Маати. – А знаешь, почему они это делают?

– Нет, – ответил Ота. – Но если у тебя есть доказательства того, что за убийствами стоят Ваунеги…

– Нет у меня таких доказательств, – сказал Маати. – Есть подозрения, и только. Но это пока. И если не раскроем заговор в самое ближайшее время, Адру наверняка выберут хаем и у Ваунеги появится возможность использовать все ресурсы города. Что они и сделают, чтобы найти тебя и убить.

Они сидели молча целых три вздоха.

– Что ж, – сказал Ота, – похоже, у нас появилась работенка. Но теперь мы хотя бы знаем, с какого конца за нее браться.

Идаан снилось, что она на каком-то празднике. Стены павильона были охвачены пламенем, и по логике сна понимала, что огненный круг сужается, понимала, что она со всеми, кто в павильоне, сгорит заживо. Пыталась закричать, предупредить танцующих гостей, но получалось только хрипеть, и никто ее не слышал. Там был лишь один человек, который мог всех спасти, и этим человеком были Семай, Ота и ее отец в одном лице. Она протискивалась сквозь толпу, пытаясь его отыскать, но в толпе среди людей были и собаки. Огонь уже подобрался совсем близко, и женщины, чтобы спастись, швыряли в него собак.

Идаан проснулась от дикого крика и воя, но кругом было тихо.

Ночная свеча прогорела, комнату за паутиной полога освещала одна лишь луна. Все ставни были открыты, но в безветренную ночь воздух был неподвижен.

Идаан тяжело сглотнула и тряхнула головой, чтобы прийти в себя после кошмара. Немного подождала, чтобы выровнялось дыхание. Но даже после этого боялась уснуть и снова оказаться в том горящем павильоне. Повернулась к Адре, но вторая половина кровати была пуста.

– Адра?

Нет отклика.

Закутавшись в тонкое покрывало, Идаан откинула полог и встала с кровати. С ее новой кровати. С супружеского ложа…

Босая тихо прошагала по прохладному каменному полу через их с Адрой покои.

Адру нашла в одной из комнат: он сидел на низкой кушетке, рядом стояла бутылка вина, а на полу возле ног – большая керамическая пиала, из которой несло перегнанным вином. Хотя, возможно, разило от самого Адры.

– Не спишь? – спросила Идаан.

– Ты тоже, – заплетающимся языком проговорил Адра, и тон был осуждающий.

– Дурной сон приснился, – объяснила Идаан.

Адра взял бутылку и присосался к горлышку. Идаан смотрела, как плавно двигается кадык. Глаза мужа были закрыты, веки даже не вздрагивали, как будто он спал. У Идаан закололо пальцы, захотелось прикоснуться к его гладкой коже, с нежностью погладить по щеке.

Адра поперхнулся, опустил бутылку и открыл глаза. Вся его красота, которой мгновение назад любовалась Идаан, исчезла.

– Иди к нему, – сказал он на этот раз почти трезвым голосом.

Идаан приняла вопросительную позу.

Адра махнул рукой, в которой держал бутылку:

– К твоему поэту, Семаю. Иди и попробуй выведать что-нибудь полезное.

– Хочешь, чтобы я ушла?

– Да.

Адра встал с кушетки, вложил в руку Идаан бутылку и нетвердым шагом двинулся к двери. А она почувствовала себя оскорбленной, но в то же время испытала облегчение, оттого что не надо искать повода для ухода.

На территории дворцов было безлюдно, все дорожки словно погрузились в сон. Идаан шла и представляла, будто она из кошмара пробудилась в новом мире, совсем не таком, как прежний. Будто, пока она спала, все люди исчезли и теперь она гуляет по опустевшему городу. Или что она умерла во сне и боги перенесли ее сюда, в мир, где нет никого и ничего, кроме нее и темноты. Если боги хотели так ее наказать, то они явно просчитались.

Когда Идаан ступила на обсаженную низкими дубами тропу, в бутылке уже оставалось меньше четверти. Она ожидала, что в доме поэта будет темно, но еще издали заметила в окнах свет, и там точно горела не одна лишь ночная свеча. В душе затеплилась надежда.

Ставни и двери были открыты. На крыльце неподвижно сидела широкоплечая фигура, и это был не Семай.

Андат поднял руку в приветствии и жестом подозвал Идаан.

– Я уже думал, что ты не придешь, – прозвучал рокочущий голос.

– Я и не собиралась, – ответила Идаан. – У тебя не было причин дожидаться.

– Как скажешь, – дружелюбно отозвался андат. – Пойдем, он тебя ждет уже несколько дней.

Идаан так влекло к Семаю, что она легко, совершенно не чувствуя своего веса, взбежала на крыльцо. Андат встал и последовал за ней в дом, и там, сначала закрыв входную дверь, начал затворять ставни и гасить свечи.

Оглядевшись, Идаан поняла, что в комнате, кроме них двоих, никого нет.

– Уже поздно, он спит в задней комнате. – Андат двумя пальцами потушил очередной огонек. – Иди к нему.

– Я не хочу его разбудить.

– Он совсем не против.

Идаан не двигалась с места. Андат склонил голову набок и улыбнулся.

– Он сказал, что любит меня. В нашу последнюю встречу сказал, что любит.

– Я знаю.

– Правда любит?

Улыбка андата расширилась. Зубы у него были белые как мрамор и идеально ровные. И только теперь Идаан заметила отсутствие резцов. Все зубы – одинаковые квадраты. Ей стало тревожно.

– Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Ты его знаешь лучше других, – сказала Идаан. – Ты и есть он.

– Оба утверждения верны, – сказал андат. – Но мне верить не стоит. Ведь я его собственность. А любая собака, как бы хорошо ни притворялась, ненавидит поводок.

– Мне ты никогда не лгал.

Андат как будто удивился, а потом хохотнул – такой звук, словно где-то вдалеке со склона холма скатился валун.

– Не лгал, говоришь? Что ж, и сейчас не буду. Да, Семай-кя влюблен в тебя. Он молод и во многом состоит из страстей. Лет через сорок страсти улягутся. Так было с ними со всеми.

– Я не хочу причинить ему боль, – сказала Идаан.

– Тогда останься.

– Не уверена, что так уберегу от боли. Если не сейчас, то потом она обязательно придет, и станет только хуже.

Андат на мгновение словно окаменел, а потом пожал плечами:

– Можешь уйти. Но когда он узнает, что ты приходила и не осталась, съест себя поедом. Больше всего на свете он хотел, чтобы ты пришла. И вот ты здесь, поговоришь со мной и уйдешь? Вряд ли после такого ему сильно полегчает.

Идаан посмотрела себе под ноги. Сандалии были плохо зашнурованы: она одевалась в темноте, да и вино, похоже, крепче, чем ей казалось.

Идаан потрясла головой, как будто снова хотела избавиться от последствий дурного сна.

– Он не узнает, что я приходила.

– На это не рассчитывай. – Андат погасил еще одну свечу. – Он проснулся, как только мы с тобой начали разговаривать.

– Идаан-кя?

Она оглянулась на голос. Взъерошенный после сна Семай босиком стоял в коридоре, который вел в его спальню. У Идаан перехватило дыхание, когда она увидела поэта в тусклом сиянии свечей. В нем сочетались красота, наивность и сила. И она любила его, как не любила никого другого.

– Семай…

– Просто Семай? – спросил он и вошел в комнату.

В его взгляде была обида, но и надежда тоже.

«Нельзя быть такой молодой, – сказала себе Идаан. – Нельзя так бояться, так трепетать».

– Семай-кя, – прошептала Идаан, – я должна была тебя увидеть.

– Рад, что ты пришла. Но… ты не рада? Не рада меня видеть?

– Все не то, о чем я мечтала, – проговорила Идаан, и ее захлестнула печаль. – Это моя первая брачная ночь, Семай-кя. Вчера я вышла замуж, но не смогла до утра остаться в его постели.

У Идаан сорвался голос. Она закрыла глаза, чтобы сдержать слезы, но они все равно покатились по щекам, словно капли дождя. Она слышала шаги Семая. Хотелось броситься к нему в объятия. И хотелось убежать из его дома. Но она стояла на месте и дрожала.

Семай не произносил ни слова. А она тонула в волнах печали и чувства вины. Наконец он обнял ее за плечи и притянул к себе.

Его кожа пахла чем-то темным и пряным, мужским. Он не поцеловал Идаан и не распахнул полы халата, просто прижимал к себе, как будто никогда не желал большего. А она обхватила его руками, как обхватила бы ветку дерева над пропастью, и зарыдала.

– Прости, – сказала Идаан сквозь слезы. – Я так виновата… Мне так жаль. Я хочу, чтобы ничего этого не было. Я хочу, чтобы все стало как прежде. Хочу все вернуть.

– Что, любимая? Что ты хочешь вернуть?

– Все, – простонала в ответ Идаан.

Мрак и отчаяние, ярость и печаль стиснули ее в своих зубах и затрясли. Семай все крепче прижимал Идаан к груди, что-то бормотал ей на ухо, гладил по волосам и по щекам. А когда она начала оседать на пол, опустился вместе с ней.

Идаан не знала, сколько так проплакала. Знала лишь, что вокруг ночь, что она свернулась на полу калачиком и положила голову Семаю на колени и что совершенно обессилела, как будто целый день плыла в море или реке.

Потом в темноте нашла руку Семая. Их пальцы крепко сплелись. Она подумала, что эта ночь длится целую вечность и рассвет наверняка уже совсем близок.

– Тебе лучше? – спросил Семай.

Она кивнула вместо ответа, надеясь, что он это просто почувствует.

– Не хочешь ли рассказать, из-за чего столько слез?

У Идаан сперло дыхание. Семай прижал ее руку к губам – наверное, почувствовал какую-то перемену в ее теле. У него были такие мягкие, такие теплые губы.

– Да, – сказала Идаан. – Хочу. Но боюсь.

– Меня?

– Того, что я тебе расскажу.

Семай не напрягся и не отстранился, но что-то в нем все же изменилось.

– Никакие твои слова не могут причинить мне боль, – сказал он и добавил: – Если это будет правдой. Это Ваунеги? Адра?

– Я не могу, любимый. Прошу, не надо об этом.

Он погладил ее по руке. А когда снова заговорил, голос звучал нежно и при этом настойчиво:

– Это связано с твоим отцом и братьями, верно?

Идаан сглотнула, чтобы расслабить горло. Она не ответила ни словами, ни движением тела, но тихий прекрасный голос Семая не умолкал:

– Ота Мати не убивал их, да?

Воздух в комнате стал разреженным, как на макушке высокой горы. Идаан было нечем дышать. Семай крепче сжал ее пальцы, наклонился и поцеловал в висок.

– Все хорошо. Расскажи.

– Не могу, – сказала она.

– Я люблю тебя, Идаан-кя. И что бы ни случилось, буду всегда тебя защищать.

В комнате было темно, но Идаан все равно закрыла глаза. Сердце разрывалось от желания поверить ему, от желания сознаться во всех прегрешениях и быть прощенной. Он уже знает. Он знает правду или догадывается, но он ее не выдал.

– Я люблю тебя, – повторил Семай нежным, как прикосновение его руки, голосом. – Когда это началось?

– Не знаю, – ответила она и в следующее мгновение сказала: – Думаю, когда я была еще маленькой.

И она тихо рассказала Семаю обо всем, даже о том, о чем никогда не рассказывала Адре.

Ее братьев отправляли в школу, а ей говорили, что она должна остаться во дворце, потому что девочка.

Она видела, как страдает мать, сознавая, что однажды ее вышлют из города – или она умрет во дворце на женской половине, а в памяти людской останется всего лишь как женщина, которая выносила детей хая.

Идаан поведала о том, как слушала песни о хайских сыновьях, сражавшихся за престол. Как девчонкой, играя с друзьями, брала себе роль хайского сына, а других назначала своими противниками. Как было обидно оттого, что старшие братья сами выберут себе жен и судьбу, а ее выдадут замуж по расчету.

В какой-то момент Семай перестал гладить ее по руке. Он не шевелился, только слушал, но этого чуткого молчания ей было достаточно.

Идаан изливала ему душу.

Рассказала о том, какие безумные планы строили они с Адрой. О том, что в Мати приехал высокий гость из Гальта и однажды вечером намекнул, что эти планы вовсе не безумны. О том, как была заключена сделка – доступ к старинным книгам в библиотеке хая в обмен на власть и свободу.

С этого момента события понеслись вскачь, их уже нельзя было остановить, как нельзя остановить устремившуюся к морю реку. Так Адра оказался в спальне ее отца, а она на берегу озера услышала жуткий звук стрелы, попавшей в цель.

Чем дальше она рассказывала, тем острее сознавала всю чудовищность содеянного. Печаль и раскаяние не уходили, но пожиравшее ее душу отчаяние из черного постепенно становилось темно-серым.

Когда Идаан договорила последнюю фразу и поняла, что слов больше нет, за окнами уже начали выводить трели предрассветные птицы. Значит, эта ночь все-таки закончится.

Идаан вздохнула:

– Ответ получился длиннее, чем ты рассчитывал.

– Главное, что ты ответила, – сказал Семай.

Идаан села и откинула назад упавшие на лицо волосы. Семай не двигался.

– Хиами однажды сказала мне: чтобы стать хаем, надо утратить способность любить. Теперь я понимаю, почему она в это верила. Но такого не случилось. Не случилось со мной. Спасибо тебе, Семай-кя.

– За что?

– За то, что любишь меня. За то, что защищаешь. Я даже не догадывалась, как сильно хотела тебе рассказать. Все это… было так тяжело. Ты понимаешь?

– Да, – сказал Семай.

– И злишься теперь на меня?

– Конечно нет.

– Ты в ужасе?

Идаан в темноте услышала, как Семай пошевелился. Молчание затянулось, и ее сердце с каждым ударом сжималось все сильнее.

– Я люблю тебя, Идаан, – наконец сказал он.

И она снова почувствовала, как по щекам покатились слезы, но теперь их причина была иная. Не радость, нет, но, возможно, облегчение.

Идаан наклонилась в темноту, нашла его тело и обняла. Теперь уже она его поцеловала. Она открылась ему в содеянном, а сейчас открывалась в телесной близости.

Семай как будто не хотел ей отвечать, как будто боялся, что, овладев ею, разрушит то более глубокое единение, создавшееся, пока длился ее рассказ.

Но Идаан в темноте увлекла Семая в спальню, распахнула свой и его халаты и ласкала его, пока он не забыл о своих страхах. Ей стало так легко, словно она парила во сне.

После Идаан уютно устроилась в его объятиях. Она чувствовала себя защищенной и засыпала в покое, какого не ведала уже несколько лет.

13

Сеть тоннелей под Мати, по сути, сама была городом, и Ота чувствовал, что этот подземный лабиринт притягивает его все сильнее.

Синдзя с Амиитом пытались убедить его, что разумнее оставаться на складе под дворцом Дома Сая, но Ота, воспользовавшись своим положением, не дал себя переубедить.

Он рассудил так: во время прогулок по пустынным тоннелям вероятность быть обнаруженным куда меньше, чем вероятность постепенно сойти с ума, отсиживаясь на складе.

Синдзя преуспел лишь в том, что уговорил его взять с собой стражника.

Ота думал, что его ждут темнота и тишина, широкие пустые коридоры и сухие желоба для воды, а обнаружил пусть необычную, но красоту.

Один тоннель привел его в просторный квадратный зал с гладким, как морской пляж, каменным полом и изящными, как скрученные в спираль отрезы шелка, колоннами. Другой – в оставленные сухими до зимы бани, где все же густо пахло кедром и сосновой смолой.

И, даже возвратясь на склад, услышав знакомые голоса и увидев знакомые лица, он поймал себя на том, что его мысли еще витают по темным коридорам и галереям, и не было уверенности, что залитые сиянием тысяч свечей и лишенные теней пространства – не плод воображения или памяти.

Негромкий отрывистый стук вернул Оту к реальности. Дверь распахнулась, и в домик, который теперь служил ему жильем и заодно командным пунктом, вошли, продолжая что-то обсуждать, Амиит и Синдзя.

Синдзя был слегка раздражен, Амиит же, как показалось Оте, чем-то обеспокоен.

– Это только ухудшит ситуацию, – говорил Амиит.

– Так мы выиграем время, – возражал Синдзя. – И на Оту-тя никто не подумает, все уверены, что он мертв.

– Но его обвинят, как только узнают, что жив. – Амиит повернулся к Оте. – Синдзя хочет организовать убийство главы одного из Домов, чтобы замедлить работу Совета.

– Мы на это не пойдем, – сказал Ота. – Мои руки не замараны кровью, и я хочу, чтобы так и оставалось.

– Люди не поверят, – произнес Синдзя. – И раз уж тебе нести это бремя, можешь хотя бы извлечь выгоду.

– Если я сейчас не пролью ничью кровь, после будет легче убедить всех в моей непричастности к уже совершенным убийствам, – сказал Ота. – Но к одной и той же цели могут вести разные дороги. Нельзя ли задержать Совет каким-нибудь иным способом, помимо удара клинком?

Синдзя нахмурился, глаза забегали, как будто он быстро читал некое написанное в воздухе послание. Наконец он криво улыбнулся и сказал:

– Возможно. Надо только кое в чем убедиться…

Изобразив позу окончания разговора, Синдзя ушел.

Амиит со вздохом опустился на стул и спросил:

– Какие новости?

– Камау и Ваунани ведут переговоры об объединении сил, – ответил Ота. – Почти каждый раунд заканчивается сломанным носом или ножевой раной. Лоия, Бентани и Койра без лишнего шума, а значит, независимо друг от друга поддерживают Ваунеги.

– И у всех заключены торговые договоры с Гальтом, – добавил Амиит и уточнил: – А что остальные?

– Из семей, что мы знаем? Против Ваунеги никто не выступил. И за тоже, во всяком случае в открытую.

– Не вижу борьбы, – сказал Амиит. – Они должны драться, должны объединяться в коалиции; союзы должны складываться сегодня, а завтра разваливаться. Как-то все слишком спокойно.

– То, что ты сейчас перечислил, сопровождает реальную борьбу за власть. А если решение уже принято, то и драться незачем.

– Да. Бывают моменты, когда я предпочел бы ошибаться в оценках. От поэта есть новости?

Ота отрицательно покачал головой, сел за стол и почти сразу встал.

Когда Маати уходил после первой встречи, Ота не сомневался, что поэт на их стороне. Он и сейчас был уверен, что Маати не предаст, только сожалел, что перед тем разговором не успел привести мысли в порядок. Для него в какой-то момент на первый план вышла его ложь о сыне Лиат, а все остальное отошло на второй. С тех пор у Оты было время подумать, и выяснилось, что осталось много нерешенных вопросов.

Ночью накануне, пока свеча не прогорела наполовину, он составлял список того, что еще надо обсудить, а когда составил, легче не стало.

– Да, ждать в бездействии тяжко, – сказал Амиит. – Наверное, чувствуешь себя так, словно вернулся в башню.

– Там было проще – я хотя бы знал, что меня ждет. Как же хочется выйти в город! Самому бы послушать, о чем говорят люди… За полвечера в чайной я бы узнал больше, чем за все дни, что тут отсиживаюсь. Да, понимаю, сведения для нас добывают твои самые опытные в таких делах люди. Но выслушивать донесения и разведывать самому – это не одно и то же.

– Понимаю. Добрая половина моей работы состояла в том, чтобы из десятка не связанных между собой донесений составить близкую к истине картину. Тут нужна сноровка, со временем научишься.

– Если все хорошо закончится, – вздохнул Ота.

– Да, если все хорошо закончится, – согласился Амиит.

Ота налил в оловянную кружку воды из каменного кувшина и снова сел. Вода была тепловатой, на дне кружки еще не осел мелкий песок. Ота пожалел, что это не вино, но сразу отогнал эту мысль. Сейчас ему, как никогда в жизни, надо быть трезвым. Беспокойство усиливалось, Ота поднял глаза от кружки и увидел, что Амиит смотрит на него так, будто хочет о чем-то спросить.

– Нам нужен план на случай проигрыша, – сказал Ота. – Если за всем этим стоят Ваунеги, а Совет наделит их властью, они смогут отмыться от любых своих преступлений. Поддержавшие их семьи будут вознаграждены за молчание. Если же выяснится, что Даая Ваунеги убил хая, чтобы возвысить своего сына, и купил поддержку половины семей, вина ляжет на всех них. И тогда будет уже не важно, прав я или нет.

– Время еще есть, – сказал Амиит, но при этом отвел глаза.

– А если проиграем, что тогда?

– Все зависит от того, как именно проиграем. Если нас раскроют прежде, чем мы вступим в игру, – всех перебьют. Если Адру объявят избранным хаем, у нас хотя бы будет шанс незаметно убраться из города.

– Ты позаботишься о Киян?

Амиит улыбнулся:

– Надеюсь поспособствовать тому, чтобы ты сам справился с этой задачей.

– И все-таки?

– Конечно позабочусь, – ответил Амиит. – При условии, что останусь в живых.

В дверь снова постучали, и в комнату вошел молодой человек. Ота его узнал – видел на встречах в Доме Сиянти, – но имени не вспомнил.

– Поэт здесь, – доложил вошедший.

Амиит встал, принял позу, подходящую для прощания с другом, и вышел. Молодой человек вышел вместе с ним, и дверь осталась приоткрытой.

Ота допил воду с противным песчаным осадком. И когда он поставил кружку, в комнату медленно вошел Маати. В нем чувствовалась какая-то перемена; он смотрел и двигался как человек, готовый услышать добрую весть или плохую или ту, в которой добро и зло будут неразделимы.

Ота указал на дверь, Маати закрыл ее и вместо приветствия спросил:

– Ты за мной посылал? Лучше бы нам так часто не встречаться. Слишком рискованно.

– Я знаю, но… Прошу, садись. Я думал о том, что нам делать, если ситуация сложится не в нашу пользу.

– Если проиграем?

– Если проиграем, хочу быть к этому готов. Этой ночью, пока мы с Киян разговаривали, мне кое-что пришло в голову. Найит? Так его зовут? Вашего с Лиат ребенка?

Выражение лица Маати было спокойным и даже безразличным, но Ота хорошо знал поэта и увидел боль в его глазах.

– Да, и что?

– Он не должен быть моим сыном. – сказал Ота. – Что бы ни случилось, он должен быть твоим.

– Если проиграешь, ты не унаследуешь титул отца…

– Если не унаследую титул отца и кто-нибудь решит, что Найит мой сын, его убьют, чтобы не возникло никаких сомнений в правопреемстве, – сказал Ота. – А если я выиграю, у нас с Киян может родиться сын. И тогда неминуемо придет день, когда они должны будут желать друг другу смерти. Найит – твой сын. Только так.

– Понимаю, – сказал Маати.

– Я подготовил письмо. Похожее на те, что раньше писал Киян из Чабури-Тана. В нем я рассказал о той ночи, когда покинул Сарайкет. Якобы я вернулся в город и застал вас с Лиат вдвоем. Зашел в ее комнату и увидел вас в постели. Тут любой поймет, что я к ней не притрагивался и она не могла родить от меня. Теперь это письмо у Киян. Если придется бежать, мы найдем способ сделать так, чтобы о нем стало известно… Может, оставим на ее постоялом дворе. Если же нас обнаружат и убьют здесь, на этом складе, письмо обнаружат среди ее вещей. А ты подтвердишь эту историю.

Маати сложил пальцы домиком и откинулся на спинку стула.

– Ты допускаешь, что Киян может здесь погибнуть? – спросил он.

– Да, – ответил Ота. – Стараюсь об этом не думать, но не исключаю такой возможности. И твоему сыну незачем погибать вместе с нами.

Маати медленно кивнул. Ота видел, что поэт пытается справиться с овладевшим им чувством, но с каким именно, понять не мог. Это могла быть глубокая затаенная печаль, могла быть злость или даже радость.

А потом Маати задал вопрос, которого Ота страшился уже много лет.

– Что произошло на самом деле? – тихо, почти шепотом спросил поэт. – В ту ночь, когда умер Хешай-кво? Как все было? Ты просто ушел? Ушел и забрал с собой Мадж? Это ты… ты убил его?

Ота вспомнил, как шнур впивался в его ладони, как Мадж отказалась и он все сделал сам. Эти несколько мгновений преследовали его годами.

– Он знал, что его ждет, – сказал Ота. – И знал, что это необходимо. Останься он жив, все стало бы во много раз хуже. Хешай был прав, когда тебя отговаривал. Хай Сарайкета натравил бы андата на Гальт, и тогда погибли бы тысячи ни в чем не повинных людей. А ты до конца жизни носил бы ярмо душегуба, сидел бы в пыточном ящике, как Хешай все те годы. Хешай все понимал и ждал, когда я это сделаю.

– И ты это сделал.

– Да.

Поэт молчал. Ота, почувствовав слабость в коленях, сел, но у него достало сил продолжить:

– Худший поступок в моей жизни. Мучает меня по ночам. Даже теперь, бывает, снится. Хешай был хорошим человеком, но он создал Бессемянного…

– Бессемянный был только частью Хешая. Как и все они. Ничем другим они и не могут быть. Хешай ненавидел себя, и Бессемянный был связан с этой ненавистью.

– Мы все порой себя ненавидим, но не все платят за это кровью, – сказал Ота. – Ты знаешь, чем все кончится, если об этом станет известно. Убийство хая блекнет рядом с убийством поэта.

Маати медленно кивнул. И продолжал кивать, когда заговорил:

– Я спросил не от имени дая-кво, а от своего. Когда Хешай-кво умер, Бессемянный… исчез. Я был с ним тогда. Был там. Он спрашивал, если бы ты совершил чудовищное преступление, подобное тому, что он сотворил с Мадж, простил бы я тебя? И я ответил, что простил бы. Я простил бы тебя, но не его. Потому что…

Маати умолк, и его глаза стали черными как уголь.

– Почему? – спросил Ота.

– Потому что я любил тебя, а его – нет. И он сказал: как жаль, что любовь важнее справедливости. И еще он сказал, что ты простил меня. Это были его последние слова.

– Простил тебя?

– За Лиат. За то, что я увел ее у тебя.

– Что ж, думаю, он сказал правду, – сказал Ота. – Я был зол на тебя. Но где-то в душе почувствовал… облегчение, что ли.

– Почему?

– Потому что я ее не любил. Думал, что любил, хотел, чтобы это было правдой, и она была прекрасной любовницей. Она мне нравилась, я ее уважал. Иногда желал ее так сильно – просто с ума сходил. И этого было достаточно, чтобы ошибиться и принять вожделение за любовь. Но не помню, чтобы сильно страдал или долго вспоминал. Иногда даже радовался: вы вдвоем должны заботиться друг о друге, а я избавлен от таких хлопот.

– Перед нашим расставанием, когда Хешай-кво был еще жив… ты сказал, что не доверяешь мне.

– Да, – подтвердил Ота, – я помню.

– А теперь сам захотел со мной встретиться и рассказал все это. Рассказал, хотя я сдал тебя хаю. Позволил мне сюда прийти, увидеть, где ты скрываешься. Притом что знаешь: если я скажу хоть слово определенным людям, а я таких знаю с полсотни, тебя вместе с сообщниками убьют еще до заката. То есть, похоже, сейчас ты мне доверяешь.

– Доверяю, – без колебаний сказал Ота.

– Почему?

Ота задумался. В последние дни его разум терзали тысячи мыслей и вопросов – грызли, визжали, не давали покоя. Мысль о том, чтобы встретиться с Маати, была естественной и очевидной, а ведь если посмотреть со стороны, в прошлом они действительно предавали друг друга. В своем сердце он ни на миг не усомнился, что поступает правильно.

В воздухе чувствовалось напряжение, Ота понимал, что просто сказать «не знаю» будет недостаточно.

– Потому что, – наконец заговорил он, – на моей памяти ты всегда поступал правильно. Даже когда твои поступки причиняли мне боль.

С удивлением он увидел, как на щеках Маати заблестели слезы.

– Спасибо, Ота-кво, – сказал поэт.

И тут в тоннеле за стеной кто-то закричал, послышался топот. Маати вытер рукавом глаза. Ота встал, сердце учащенно заколотилось. Голоса звучали громче, но не было слышно лязга клинков – скорее похоже на склоку у торговой лавки на уличном перекрестке, нежели на схватку с противником.

Ота вышел из домика, Маати последовал за ним. У подножия лестницы стояла группа мужчин, они что-то горячо обсуждали и при этом активно жестикулировали. Ота заметил в центре компании Киян, она хмурилась и быстро говорила. От группы отделился Амиит и направился к Оте.

– Что случилось?

– Плохие новости, Ота-кво. Даая Ваунеги призвал Совет принять решение, и его поддержало достаточно семей.

У Оты упало сердце.

– Утром они должны решить, – продолжил Амиит. – И если семьи, поддержавшие Адру Ваунеги сейчас, выступят за его семью и в ходе голосования, на рассвете он станет хаем Мати.

– И что потом? – спросил Маати.

– А потом мы сбежим, – ответил Ота, – так незаметно, быстро и далеко, как только сможем, и будем надеяться, что он никогда нас не найдет.

Солнце миновало наивысшую точку своего пути и начало медленный и долгий спуск к темноте.

Идаан нарядилась в одежды цвета серо-синих сумерек, убрала волосы назад и закрепила зажимами из серебра и лунного камня.

На галерее было полно людей, в воздухе смешивались запахи пота и духов. Идаан стояла возле перил и смотрела вниз, в зал. Паркетный пол истоптан сапогами, свободных мест за столами и возле каменных стен нет. Время тихих переговоров в коридорах и чайных осталось позади, теперь все происходит здесь.

Голоса сливались, шумели, как ветер. Идаан чувствовала давление чужих глаз – мужчины внизу то и дело поглядывали наверх, на ее галерее представители торговых Домов косились в ее сторону, а с верхней галереи таращились представители низших сословий.

Она женщина, и ей не дадут слово на Совете. Но она может заявить о себе своим присутствием.

За кафедрой выступал Гхия Ваунани.

– Почему мы принимаем мудрость этих людей на веру? – вопрошал он, сопровождая свои слова ритмичными ударами ладони по кафедре; Идаан даже казалось, что она видит собравшуюся в уголках его рта пену. – Почему Дома утхайема согласны, как бараны, идти за пастушком Ваунеги?

Идаан понимала, что Ваунани рассчитывает силой своих слов посеять сомнения, но слышала речь обиженного и сбитого с толку мальчика, чьи планы потерпели неудачу. Он может сколько угодно стучать по кафедре и выкрикивать вопросы, пока не сорвет голос, но ничего не добьется.

Идаан, стоявшая над собранием, словно дух-охранитель, знала ответы на все его вопросы, однако не собиралась их озвучивать.

Адра посмотрел на нее снизу, его лицо было спокойным и уверенным.

В этот день она проснулась утром в доме поэта, а позже вернулась в их с Адрой покои. Муж ждал ее. Вид у него был помятый. Они не разговаривали.

Идаан велела слугам приготовить ванну и принести чистые одежды. Помывшись и расчесав волосы, села перед зеркалом и со всей тщательностью накрасила лицо. Когда отложила кисти, из зеркала на нее смотрела женщина, которую смело можно было назвать первой красавицей Мати.

Адра ушел, так и не сказав ей ни слова. И только спустя пол-ладони Идаан узнала о том, что ее новый отец, Даая Ваунеги, призвал Совет выбрать хая и Дома согласились. Никто не сказал, чтобы она пришла на Совет пусть даже в качестве гостьи. Никто не попросил помочь делу одним своим присутствием.

Возможно, она явилась сюда именно потому, что Адра этого не потребовал.

– Нельзя действовать в спешке! Нельзя допустить, чтобы не разум, а чувства толкали нас к решению, которое навсегда изменит наш город!

Идаан позволила себе улыбнуться.

Да, большинство будет думать, что к победе хая привела романтическая история. Как же – последняя дочь старого рода станет первой матерью нового! А то, что за всем этим стоит тайный сговор и подкуп семейств, и то, что она любит поэта во сто крат больше, чем хая, не имеет значения. Город увидит то, что должен увидеть.

Гхия заметно устал, слова звучали уже не так четко, и ладонь уже не так ритмично стучала по кафедре. Злость в голосе сменилась обычным раздражением, а протесты против прихода к власти Ваунеги утратили энергию. Было бы лучше, если бы он закончил свою речь на пол-ладони раньше, подумала Идаан.

Когда Гхия наконец спустился в зал, его место занял Господин вестей, пожилой, с удлиненным лицом северянина и глубоким, звучным голосом. Идаан заметила, что он, прежде чем заговорил, мельком глянул на нее.

– Адаут Камау также изъявил желание обратиться к Совету, – сказал он, – прежде чем Дома выразят свое мнение по поводу выбора Адры Ваунеги хаем Мати…

На галереях начали свистеть, улюлюкать и выкрикивать оскорбительные реплики. Даже в зале свистом встретили слова старика.

Идаан стояла неподвижно, с непроницаемым лицом. Уже болели ноги, но она не изменила позу. Нельзя показывать, что происходящее доставляет ей удовольствие, иначе не удастся произвести нужное впечатление на собравшихся.

Адаут Камау, старик с серым изможденным лицом, встал за кафедру и поднял ладони, но не успел произнести ни слова. С верхней галереи в его сторону по дуге полетел сверток из грубого серого сукна, за которым тянулся длинный, похожий на вымпел коричневый шлейф. И как только сверток ударился об пол, люди подняли крик.

Идаан утратила самообладание и наклонилась вперед.

Те, кто сидел за столами ближе к кафедре, неистово замахали руками и с дикими воплями бросились прочь из зала. Громко загудели голоса, облако белесого дыма поднималось вверх, к галереям.

Нет. Гудели не люди, и облако не было дымом. Это были осы. А сверток на полу возле кафедры – осиное гнездо, завернутое в сукно и запечатанное воском. При ударе об пол оно развалилось.

Первые осы прожужжали мимо Идаан, и она, круто развернувшись, бросилась бежать.

В коридорах было не протолкнуться. Людьми овладела паника. Все – мужчины, женщины, дети – пихали друг друга и осыпали проклятьями. Идаан доставалось со всех сторон. В спину уперся чей-то острый локоть. А над головой гудели осы. Идаан получила укус в шею под волосами, как будто раскаленная железная игла вонзилась в кожу. Она закричала, хотела отогнать ос, но из-за давки не смогла поднять руку. Идаан задыхалась. И вдруг стала кидаться на всех, кто был рядом. Толпа для нее превратилась в злобную зубастую тварь. Идаан размахивала руками и визжала, обезумев от боли и страха.

Оказавшись наконец на улице, она словно очнулась от ночного кошмара. Толпа рассеялась и из злобной твари превратилась в обычных людей. Жужжание осталось позади, а крики и проклятья сменились болезненными стонами.

Люди еще выскакивали из дворца, размахивая руками, но многие сидели на скамьях или просто на земле. Слуги и рабы суетились вокруг своих пострадавших или просто перепуганных хозяев, пытаясь как-то им помочь или хотя бы утешить.

Идаан пощупала шею – судя по болезненным бугоркам, укусов было три.

– Это дурной знак, – произнес рядом мужчина в красных одеждах игольщика. – Если кто-то напал на Совет, чтобы не дать старому Камау слово, значит все куда хуже, чем кажется.

– А что такого Камау мог сказать? – спросил спутник игольщика.

– Не знаю, но будь уверен: завтра он не вспомнит, о чем собирался говорить сегодня. Кто-то постарался заткнуть ему рот. Если только дело не в Адре Ваунеги. Возможно, его хотят вывести из игры.

– Зачем же понадобились осы, если старик собирался выступить против Адры?

– Хороший вопрос. Может быть…

Идаан шла по улице; обстановка вокруг была как после драки со множеством участников, но без кровопролития. Люди помогали друг другу перевязывать ужаленные или ушибленные руки и ноги. Рабы приносили компрессы со снадобьями, которые вытягивают яд. Но все разговоры постепенно вернулись к Совету и выборам нового хая.

Шея горела, но Идаан старалась не обращать внимания на боль.

Итак, понятно: сегодня никакое решение принято не будет. Камау и Ваунани специально нарушили ход собрания, чтобы выиграть время. Да, скорее всего, так и есть. Хотя могут быть и другие причины.

Страх Идаан приобрел новую форму, углубился, и сложно было понять, что именно его вызывает. Это как с тошнотой.

Адра стоял у поворота в переулок, прислонившись спиной к стене. Рядом сидел его отец, а девушка-служанка тампоном из мягкой ткани наносила белую мазь на волдыри, взбухшие у старика на руке и лице.

Идаан подошла к мужу. Глаза у него были пустые, взгляд – твердый как камень.

– Могу я с тобой поговорить, Адра-кя? – тихо попросила она.

Адра посмотрел на нее так, будто впервые увидел, глянул на отца и кивнул ей в сторону сумрачного переулка.

Когда шум улицы остался позади, он остановился.

– Это был Ота, – сказала Идаан. – Его рук дело. Он все знает.

– Снова собираешься рассказывать о том, что он все это с самого начала спланировал? Вообще-то, дешевый трюк с осами – жест отчаяния. Он ничего не даст. Разве что наши противники заявят, что это устроили мы, а те, кто точит зуб на наших врагов, укажут на них. В любом случае это ни на что не повлияет.

– Но кто еще мог такое сделать?

Адра нетерпеливо тряхнул головой и повернулся, чтобы пойти обратно на улицу, к шуму и свету.

– Кто угодно. Не вижу смысла ломать голову над всеми загадками этого мира.

– Не будь глупцом, Адра. Кто-то действует против…

Все произошло мгновенно. Уходивший Адра развернулся – и уже через удар сердца стоял к ней вплотную; его лицо исказилось и побагровело от бешенства.

– Как ты меня назвала? Глупцом?

Идаан отступила на шаг и почувствовала слабость в коленях.

– А что, по-твоему, не глупость, Идаан? Бежать в толпе и во все горло звать своего любовника – это не глупо?

– Что? – не поняла Идаан.

– Семай. Наш юный поэт. Ты бежала и звала его по имени.

– Да?

– Все слышали, – сказал Адра. – И теперь все знают. Ты могла хотя бы сохранить это между нами, а не выставлять напоказ перед всем городом!

– Я не хотела, – сказала Идаан. – Клянусь, Адра. Я вообще не сознавала, что со мной происходит.

Отступив чуть назад, Адра смачно сплюнул. Плевок угодил в стену и пополз вниз. Адра не отрываясь смотрел Идаан в глаза, словно провоцируя: давай, накинься на меня с кулаками – или покорись моему гневу.

Ни то ни другое добром бы не кончилось. Идаан окаменела. Она будто смотрела, как ее отец испускает дух, как разлагается его мертвое тело.

– Лучше уже не станет, да? – спросила она. – Все продолжится. Будет меняться. Но лучше уже никогда не станет, будет только хуже.

В глазах Адры промелькнул ужас, и она поняла, что ее слова достигли цели. И когда он пошел прочь, не попыталась его остановить.

«Расскажи мне».

«Не могу».

Семай сидел в кресле, смотрел на голую стену и жалел, что не оставил все как есть.

Первые утренние часы были наполнены такой болью, такими мучениями, каких он еще никогда в жизни не испытывал.

Он сказал ей, что любит. Он действительно ее любит. Но… Боги! Она убила всю свою семью. Она спланировала смерть отца и вдобавок продала хайскую библиотеку гальтам. И ее единственный шанс на спасение – в том, что она любит его, а он поклялся ее защищать. Он дал слово.

– А на что ты рассчитывал? – спросил Размягченный Камень.

– На то, что это все Адра, – ответил Семай. – Что буду защищать ее от Ваунеги.

– Возможно, тебе стоило четче сформулировать вопрос.

Солнце зашло за горы, но дневной свет еще не окрасился в багрец заката. Это был не вечер, а его тень.

Андат стоял у окна к Семаю спиной. Чуть раньше слуга из дворца принес блюдо с жареной курицей и душистым черным хлебом. Есть Семай не мог, и блюдо с нетронутой пищей выставили на крыльцо, чтобы его унесли. Но запахи курятины и хлеба еще витали в доме.

Поэт уже перестал понимать, где борьба у него в голове пересекается с хаосом настоящего.

Идаан. Это все Идаан.

– Ты не мог знать, – сказал андат таким тоном, будто хотел утешить. – И она ведь не просила тебя стать соучастником.

– Думаешь, она меня использовала?

– Да, я так думаю. Но поскольку я – творение твоего ума, нетрудно догадаться, что и ты думаешь так же. Она вынудила тебя дать обещание. Ты поклялся защищать ее.

– Я люблю ее.

– Это делает тебе честь. Иначе получилось бы, что ты обманом заставил ее все рассказать. Если бы она не считала, что тебе можно доверять, то оставила бы все секреты при себе.

– Я правда ее люблю.

– И это хорошо, – сказал Размягченный Камень. – Потому что теперь вся пролитая ею кровь отчасти и на тебе.

Семай подался вперед и случайно опрокинул ногой стоявшую на полу возле кресла пиалу из тонкого фарфора. Недопитое вино разлилось по ковру, но Семаю было все равно, он даже не заметил.

Голова была как будто набита шерстяной пряжей, и ни одна мысль не связана с другой.

Он вспоминал, как улыбалась Идаан, как поворачивалась к нему, как уютно прижималась во сне. У нее был такой тихий голос. А когда спросила, не ужасает ли она его, в этом голосе было столько страха.

Он не мог сказать «да». Ответ застрял в горле, и Семай его проглотил. Вместо этого он сказал, что любит ее, и не солгал. Но и не промолчал.

Андат громадной рукой поставил пиалу на место и придавил мягкой тряпкой пятно на ковре. Семай смотрел, как белая ткань окрашивается в красный цвет.

– Спасибо, – сказал он.

Размягченный Камень принял позу, говорившую о том, что это ему ничего не стоит, и вышел из комнаты. Семай слышал, как он наливает воду в миску и полощет тряпку, и ему стало стыдно. Во что он превратился, если андат о нем заботится? В жалкое ничтожество.

Семай встал и подошел к окну. Скорее почувствовал, чем услышал, что андат вернулся в комнату и стал рядом.

– И что собираешься делать? – спросил Размягченный Камень.

– Не знаю.

– Думаешь, она раздвигает перед ним ноги? Вот прямо сейчас? – спокойно проговорил андат своим обычным слегка насмешливым тоном. – Он ее муж, так что должен иногда этим с ней заниматься. И чем-то должен ей нравиться. Она ведь и вправду прикончила свою родню ради его возвышения. Не каждая девица пойдет на такое.

– Ты не помогаешь, – сказал Семай.

– Вполне может быть, что ты лишь часть ее плана. Слишком уж легко и быстро она оказалась в твоей постели. Как думаешь, они это обсуждают? Эта парочка? Придумывают, что бы еще такого сделать с тобой, чтобы заручиться твоей поддержкой? Вырвать у поэта клятву – это сильный ход. И если ты защищаешь Идаан, то защищаешь и Адру. Теперь ты не можешь сказать ничего плохого о Ваунеги, не упомянув при этом о ней.

– Она не такая!

Семай собрал всю волю, но, прежде чем успел обратить ее на андата, прежде чем перелил боль и гнев в силу, которая заставила бы это существо умолкнуть, Размягченный Камень улыбнулся и, наклонившись к поэту, нежно поцеловал его в лоб.

За все годы, что Семай удерживал андата, тот никогда не делал ничего подобного.

– Да, – сказал андат, – она не такая. Она в беде, и ты нужен ей. Она надеется, что ты ее спасешь. Если ее вообще можно спасти. Она тебе доверяет. Встать на ее защиту – это единственное, что ты способен сделать, не поступившись совестью.

Семай зло всматривался в широкое лицо андата, в его малоподвижные спокойные глаза, но не видел и тени сарказма.

– Почему ты пытаешься сбить меня с толку? – спросил он.

Андат повернулся к окну и замер, словно превратился в статую. Семай ждал, но андат не пошевелился и даже не перевел на него взгляд.

В доме стало темнее, и Семай зажег лимонные свечи, которые отгоняли насекомых. Его сознание разделилось на сотни разных мыслей, каждая была сильной и убедительной, но ни одна не сочеталась с другой.

Обессилев наконец, он добрался до постели, но уснуть не мог. Белье еще пахло Идаан, пахло ими обоими. Пахло любовью и сном. Семай закутался в простыни и приказал мозгу уснуть, но мысли все вертелись в голове.

Идаан его любит. Она убила родного отца. Маати был прав все это время. Долг Семая – рассказать обо всем, что знает. Но он не может на это пойти. Не исключено, что Идаан играла с ним с самого начала.

Сознание пошло зигзагообразными трещинами, как ледок, на который брошен камень. У Семая не осталось точки опоры.

Что уснуть все же удалось, он понял, когда его разбудила бушевавшая гроза. Семай вывалился из постели, с треском оторвав большой кусок сетчатого полога. На карачках дополз до коридора и только там понял, что все эти броски и метания, как на море в качку, все эти стоны и вопли, вся эта подступающая к горлу тошнота происходили у него в голове.

Никогда еще буря не была такой сильной.

По пути он упал и ободрал колено о стену. От прикосновения к коврам возникали спазмы в горле, волокна извивались под пальцами, словно сухие черви.

Размягченный Камень сидел за игровым столом. Белый мрамор и черный базальт. С первой линии была сдвинута одна белая фишка.

– Только не сейчас, – прохрипел Семай.

– Сейчас, – сказал андат громким, низким голосом.

Непререкаемым тоном.

Комната кренилась и кружилась. Семай с трудом добрался до стола и попытался сосредоточиться на фишках. Эта игра была довольно простой. Он играл в нее тысячу раз.

Семай двинул вперед черную фишку. Он действовал как в полусне. Эта фишка – Идаан. Размягченный Камень в ответ пошел фишкой, которая была Отой Мати. Семай, словно пьяный от сна, злой на андата, ведущего себя так агрессивно, не понимал, как далеко зашла игра, на протяжении двенадцати ходов, пока его черная фишка не оказалась на левом поле.

И тогда Размягченный Камень улыбнулся:

– Может, она после этого тебя не разлюбит. Как думаешь, будет ее волновать твоя любовь, когда ты станешь обычным юнцом в коричневом халате?

Семай посмотрел на фишки, чей строй был похож на извилистую реку. И он увидел свою ошибку. Андат двинул белый камень вперед, и буря у Семая в голове усилилась вдвое. Он слышал собственное прерывистое дыхание. От страха и напряжения весь покрылся вонючим липким потом. Он не мог заставить себя думать.

Он проигрывал. Был не в силах контролировать собственное сознание, как будто боролся с какой-то огромной разозлившейся тварью, которая была гораздо сильнее его. Идаан, Адра, смерть хая – все было как-то связано с фишками на доске. Каждая фишка связана с другими и при этом двигается по своему особому пути.

Семай чувствовал, с какой яростью андат рвется на свободу, к забвению. Столько поколений поэтов удерживало его, и вот теперь из-за Семая все закончится…

– Твой ход, – сказал андат.

– Не могу. – Семай услышал собственный голос будто откуда-то издалека.

– А я могу ждать сколько угодно. Просто скажи, когда, по-твоему, станет легче.

– Ты знал, что это случится, – сказал Семай. – Знал.

– Я чую хаос, – кивнул андат. – Твой ход.

Семай попытался оценить положение фишек на доске, но какую бы линию ни выбрал, она вела к поражению. Он закрыл глаза, тер их, пока в темноте не стали расплываться призрачные пятна, но когда разлепил веки, лучше не стало. У него засосало под ложечкой. Он чувствовал, что проигрывает.

Стук в дверь за спиной прозвучал словно из какого-то иного мира, словно воспоминание о другой жизни.

А потом раздался голос:

– Я знаю, что ты там! Тут такое творится! Расскажу – не поверишь! Пол-утхайема покрылось волдырями! Открой!

– Баараф!

Семай не знал, как громко он позвал библиотекаря, возможно, он даже не крикнул, а прошептал имя. Но этого хватило.

Рядом возник Баараф. Глаза у толстяка полезли на лоб, губы стали тонкими как нитки.

– Что случилось? – встревоженно спросил он. – Ты болен? Боги! Семай… сиди здесь. Не двигайся. Я приведу лекаря…

– Бумагу… Принеси мне бумагу… И тушь.

– Твой ход! – прогремел андат, и Баараф чуть не сорвался с места.

– Поспеши, – сказал ему Семай.

Борьба длилась неделю, месяц, год, пока на столе не появились бумага и брусок туши.

Семай уже не понимал, андат орет на него в реальном мире или только в их общем сознании. Игра притягивала, засасывала, словно водоворот. Фишки теперь были не просто камнями, на игровое поле волнами накатывало смятение. Семай вцепился в одну мысль, пока она не переросла в уверенность.

Это выше его сил. Он этого не переживет. Единственный выход – упростить конфликт внутри себя. Для всех этих противоречий уже не осталось места. Он должен все разрешить, а если не сможет, то хотя бы положит этому конец.

Запретив себе испытывать печаль, ужас или чувство вины, Семай написал послание коротким и ясным насколько мог слогом. Почерк был неверным, грамматика – бедной.

Идаан, и Ваунеги, и Гальт.

Все, что он знал, в коротких, без излишеств, фразах.

Наконец он уронил перо на пол и вложил лист бумаги в руку библиотекаря.

– Маати, – сказал Семай. – Передай это Маати. Быстрее!

Баараф прочитал короткое послание, и если до этого он был бледным, то теперь стал просто белым.

– Это… Этого не может…

– Бегом! – закричал Семай.

И Баараф побежал быстрее, чем побежал бы Семай, если бы мог. Судьба Идаан была в его руках.

Семай закрыл глаза. Итак, все кончено. Решение принято, он обречен. Теперь фишки могут снова стать просто фишками.

Он придвинулся к доске.

Размягченный Камень умолк. Буря не стихала, но Семай обнаружил в себе новые силы, чтобы сопротивляться ей. Он мысленно проделал все ходы, какие только мог представить, и пошел черной фишкой. Размягченный Камень тотчас ответил, передвинув белую фишку за черную фишку Семая, преградив ей путь. Семай тяжело вздохнул и отвел черную фишку на дальнем конце доски на одно поле назад.

Андат растопырил сильные пальцы… и замер. Буря начала стихать. Размягченный Камень с печальной улыбкой убрал занесенную над доской руку и нахмурил широкий лоб.

– Достойная жертва, – сказал он.

Семай откинулся назад. Его трясло от изнеможения, от бесконечных усилий и еще от чего-то, что было связано с Баарафом, который бежал по городу посреди ночи.

Андат двинул фишку вперед. Это был очевидный ход, но уже бесполезный. Они должны были довести партию до конца, хотя, по сути, игра была завершена. Семай пошел черной фишкой.

– Думаю, она действительно тебя любит, – сказал андат. – А ты поклялся ее защищать.

– Она убила двух человек и спланировала убийство родного отца, – сказал Семай.

– Ты любишь ее. Я знаю.

– Я тоже это знаю, – произнес Семай и после долгого молчания добавил: – Твой ход.

14

Дождь пришел с юга. К середине утра белые, серые и желтоватые клубящиеся облака заполонили все небо над долиной. И когда солнце, которое еще изредка можно было увидеть в просветах между облаками, достигло зенита, на город как из опрокинутого ведра хлынул дождь. Мощенные черной плиткой улицы превратились в бурлящие ручьи, а покатые крыши – в уступы водопадов.

Маати сидел в боковой комнате чайной и наблюдал за происходящим на улице. Вода казалась легче неба или камня, она была живой и дарила надежду. Она освежала воздух и делала ощутимее тепло пиалы, которую он держал в руках.

Напротив него за деревянным столом сидел главный стражник Оты-кво и зло расчесывал волдыри на запястьях.

– Будешь расчесывать – никогда не заживут, – предупредил Маати.

– Спасибо, бабуля, – буркнул Синдзя. – Мне однажды стрела в руку угодила, насквозь прошла, и то не было так больно.

– Половина людей в зале собраний пострадала не меньше твоего, – заметил Маати.

– Мои укусы в тысячу раз хуже, чем их. Потому что те – их, а эти – мои. Я думаю, разница очевидна.

Маати улыбнулся.

Ос выгоняли из большого зала собраний три дня, и все это время не прекращались споры, что лучше: выбрать новое место для Совета или дождаться, когда последний перепуганный раб найдет и раздавит последнюю умирающую осу. Выигранное время было бесценным.

Синдзя снова почесал запястье, поморщился и с силой прижал ладони к столу, словно так мог перебороть искушение.

– Слышал, ты опять получил письмо от дая-кво, – сказал он.

Маати поджал губы. Письмо лежало у него в рукаве. Его доставил особый гонец – он ждал ответа в покоях, которые раньше занимали слуги хая.

В письме дай-кво требовал ответить без промедлений, с этим же гонцом. Но Маати еще не брался за перо, просто не был уверен, что захочет написать.

– Зовет обратно? – спросил Синдзя.

– И это тоже, – подтвердил Маати. – Судя по всему, о ситуации в городе ему докладываю не только я.

– Тот мальчишка?

– Ты про Семая? Нет. Думаю, кто-то из подкупленных гальтами Домов. Только не знаю точно из какого. Но это не имеет значения. Дай-кво в любом случае скоро узнает всю правду.

– Как скажешь.

Сверкнула молния, и через полвздоха по небу раскатился гром. Маати поднес пиалу ко рту. Чай с привкусом дыма был сладок, но не помогал справиться с напряжением.

Синдзя придвинулся к окну, и глаза у него заблестели. Маати проследил за его взглядом.

Под косыми струями дождя к чайной приближались трое: над слегка прихрамывающим полным мужчиной слуги удерживали полог в тщетной попытке не дать господину насквозь промокнуть. Все трое – в плащах с глубоким капюшоном.

– Это он? – спросил Синдзя.

– Думаю, да, – ответил Маати. – Иди приготовься.

Синдзя исчез из комнаты, а Маати подлил себе чая. Еще через несколько мгновений дверь отворилась, и в комнату для приватных встреч вошел Порат Радаани. Мокрые волосы прилипли к голове, богато расшитые одежды потемнели и отяжелели от влаги.

Маати встал в позу приветствия.

Радаани не ответил, отодвинул от стола стул, на котором только что сидел Синдзя, и с кряхтением опустился.

– Сожалею, что погода такая выдалась, – сказал Маати. – Думал, вы воспользуетесь тоннелями.

Радаани фыркнул:

– Они наполовину затоплены. Этот город строили с учетом снега, а не воды. Весной в первую оттепель тут ад кромешный. Но вы же пригласили меня сюда не для беседы о погоде, Маати-тя. Я человек занятой. Совет вот-вот соберется снова, и я жду не дождусь, когда все это закончится.

– Об этом я и хочу с вами поговорить, Порат-тя. О том, чтобы вы выступили с предложением распустить Совет. Вы пользуетесь большим уважением. Если выскажете свою позицию, низшие Дома прислушаются. А Ваунани и Камау смогут взаимодействовать с вами, не объединяясь друг с другом.

– Верно, моего авторитета для такого хватит, – согласился Радаани деловитым тоном. – Только я не вижу причин, зачем мне это надо.

– Нет повода для собрания Совета.

– Как это нет? Мы лишились хая, Маати-тя.

– Последний хай оставил сына, то есть наследника, – произнес Маати. – Никто в зале собраний не вправе претендовать на титул хая Мати.

Радаани сцепил на животе толстые пальцы и прищурился. На губах заиграла улыбочка, которая могла означать все, что угодно.

– Похоже, вам есть о чем мне рассказать, – сказал он.

И Маати начал рассказ, но не с собственного расследования, а с самого начала истории.

Идаан Мати и Адра Ваунеги. Поддержка Гальта. Убийство Биитры Мати.

Поэт излагал это как некую легенду или предание, и получалось легче, чем он ожидал.

Когда он дошел до побега Оты, Радаани с довольным видом ухмыльнулся, но стал серьезным, услышав о связи между гибелью Даната и организованной за Отой охотой.

Маати выложил правду, но не всю. Когда Баараф доставил письмо от Семая, Ота, Маати, Киян и Амиит посовещались и решили, что об интересе гальтов к хайской библиотеке Радаани можно не рассказывать. К их истории этот эпизод ничего не прибавит, но в будущем может очень пригодиться. Наблюдая за реакцией Радаани, Маати понял, что они поступили правильно.

Далее он вкратце объяснил, чего ждет от Радаани: в какой именно момент следует выступить с предложением распустить Совет, какой будет наилучшая подача этого предложения и какая им потребуется поддержка.

Радаани слушал, точно кот, наблюдающий за расхаживающим перед ним голубем, а когда Маати закончил, ослабил на животе пояс и сказал:

– Красивая история, публика такие любит. Однако, чтобы убедить утхайем в том, что подол халата вашего приятеля не перепачкан в крови, нужно нечто большее. Мы без колебаний возведем на престол хая человека, переступившего через труп своего брата. Но отцеубийца – это другое дело.

– Это не просто красивая история, – сказал Маати. – У меня есть человек, который участвовал в той охоте и видел, как погиб Данат; он готов поклясться, что никакой засады не было. У меня есть командир наемников, освободивших Оту из башни, и он готов сказать, кто его нанял и для чего. И еще у меня есть Семай Тян и Размягченный Камень. Если желаете с ними поговорить, они в соседней комнате.

– Неужели?

Радаани подался вперед, и стул затрещал под его тяжестью.

– И коли уж на то пошло, я готов предоставить список Домов и семейств, которые поддерживали Ваунеги. А возникнут вопросы насчет их связи с гальтами – достаточно поднять договоры и посмотреть, на каких условиях они заключены. Впрочем, полагаю, многие предпочтут обойтись без этого.

Радаани снова засмеялся, а потом с многозначительным видом потер указательные пальцы о большие.

– Вижу, с нашей последней встречи вы времени даром не теряли.

– Когда знаешь правду, подтверждения найти нетрудно. Желаете поговорить со свидетелями? Можете задать им любые вопросы. Они подтвердят все мои слова.

– Он тоже здесь?

– Ота решил воздержаться от встреч с вами, пока не поймет, как вы намерены поступить: поможете ему или поспособствуете его гибели.

– Очень мудро с его стороны, – сказал Радаани. – Тогда потолкую с поэтом – остальные меня не интересуют.

Маати кивнул и вышел из комнаты. Общий зал представлял собой просторное квадратное помещение с низким потолком и двумя очагами в углах. Слуги Радаани что-то пили – вряд ли чай – и беседовали с посыльным из Дома Сиянти. Поэт не сомневался, что тот вытянет из них больше полезных сведений, чем можно получить при формальной беседе. У двери в боковую комнату со скучающим видом сидел, развалившись на стуле, Синдзя, но позицию он занял с тем расчетом, чтобы видеть все происходящее в зале.

– Ну? – спросил он.

– Хочет поговорить с Семаем-тя.

– А с другими?

– Не горит желанием.

– Значит, ему все равно, правда это или нет. Желает знать, поддерживают ли поэты нашего человека. – Синдзя встал и потянулся. – Интересные формы принимает борьба за власть. Начинаю припоминать, почему решил стать наемником.

Маати открыл дверь.

В боковой комнате было тише, чем в зале, хотя шум дождя слышался в любом уголке чайной. Семай с андатом сидели возле очага. Охотник, которого сумел разыскать Синдзя-тя, полупьяный сидел за столом. Глядя на него, Маати подумал: хорошо, что Радаани не счел нужным его расспрашивать. Тут же сидели три стражника в одеждах Дома Сиянти.

Семай поднял голову и встретился с Маати взглядом. Старший поэт кивнул.

Когда Семай с андатом вошли в комнату для частных встреч, на лице Радаани отразилось полное удовлетворение, как будто одно только присутствие юного поэта отвечало на все важные для него вопросы.

Маати наблюдал.

Семай принял позу приветствия, Радаани ответил.

– Вы хотите со мной поговорить, – тихим, усталым голосом произнес Семай, и Маати видел, чего ему это стоило.

– Ваш старший товарищ поведал мне очень интересную историю, – сказал Радаани. – Он утверждает, что Ота Мати жив и это Идаан Мати организовала убийство своей семьи.

– Да, все так, – подтвердил Семай.

– Понятно. А вы – тот, кто ее разоблачил?

– Да, это я.

Радаани насупился и крепче сцепил пальцы на животе.

– Значит, дай-кво поддерживает Выскочку?

– Нет, – сказал Маати, прежде чем Семай успел ответить. – Мы не занимаем ничью сторону. Мы поддерживаем решение Совета, но это не значит, что мы будем скрывать правду от утхайема.

– Как говорит Маати-кво, – согласился Семай, – мы здесь слуги.

– Слуги, которые весь мир держат за яйца, – хмыкнул Радаани. – Легко высказывать свою позицию в боковой комнате, где никто вас не услышит, Семай-тя. Куда сложнее повторить те же слова перед богами, двором Мати и всем миром. Если я выступлю с этим на Совете, а вы решите, что я не совсем верно передал ваши слова, это может очень плохо отразиться на мне.

– Я расскажу все, что знаю, – сказал Семай. – Кто бы ни спросил.

– Так-так… – протянул Радаани и несколько раз добавил под нос: – Так-так-так…

В повисшей тишине очередной раскат грома сотряс оконные ставни. Улыбка слетела с лица Радаани, но не из-за грома, а из-за чего-то более для него важного.

«Он наш», – подумал Маати.

Радаани хлопнул себя по ляжкам и встал.

– Маати-тя, мне нужно кое с кем посоветоваться, – сказал он. – Вы ведь понимаете, что, соглашаясь, я принимаю на себя значительные риски? И не только я, но и вся моя семья.

– Уверен, Ота-кво оценит вашу смелость, – сказал Маати. – Как показывает мой опыт, он всегда очень добр к своим друзьям.

– Вот и славно, – кивнул Радаани. – После Совета я рассчитываю, что у него их будет как минимум двое. Главное, чтобы он не забыл, что он мой должник.

– Он не забудет. Как не забудет Камау и Ваунани. Сдается мне, значительное число ваших соперников впредь будут заключать сделки с Гальтом на менее выгодных условиях.

– Да, я тоже об этом подумал.

Радаани широко улыбнулся и принял формальную позу прощания, которая относилась ко всем троим – к двум поэтам и андату.

После его ухода Маати снова подошел к окну.

Радаани быстро шагал по улице, слуги с пологом от дождя едва за ним поспевали. Причем утхайемец почти не хромал.

Маати закрыл ставни.

– Он согласился? – спросил Семай.

– Ровно настолько, насколько можно было ожидать. Почуял выгоду для себя и шанс нанести урон соперникам. Это лучшее, что мы можем ему предложить. Но думаю, он с удовольствием возьмется за дело.

– Это хорошо.

Маати опустился на стул, на котором только что сидел Радаани, и вздохнул. Семай положил локти на стол, его губы были плотно сжаты, глаза потемнели. Вид у него был нездоровый. Андат придвинул для себя стул и сел; он был спокоен и, судя по виду, настроен вполне дружелюбно.

– А что дай-кво? – спросил Семай. – Что пишет?

– Пишет, что я ни при каких обстоятельствах не должен принимать чью-либо сторону в процессе преемственности. Снова требует как можно скорее вернуться в селение. Похоже, боится, что, если я приму хоть малейшее участие в придворных интригах, это здорово рассердит утхайем. Ну и под конец долго и нудно расписывает, как привлечение андата к политической борьбе привело к тому, что Империя сожрала сама себя.

– Тут он прав, – заметил Семай.

– Прав или не прав, теперь уже поздно что-то менять.

– Если хотите, можете меня во всем обвинить.

– Нет, я сделал свой выбор, и, думаю, он верный. Если дай-кво считает иначе, мы с ним потом это обсудим.

– Он вас прогонит.

Маати вспомнил свою клетушку, вспомнил, как из года в год выполнял малозначительные поручения дая-кво и старших поэтов. Лиат сотню раз просила его бросить все и уехать из селения, а он отказывался. Теперь, когда его ожидали падение и опала, он слышал ее слова, видел перед собой ее лицо и удивлялся, как мог не понимать тогда того, что так ясно понимает сейчас. Наверное, дело в возрасте. В опыте. Какой-то проблеск мудрости подсказал ему, что любой выбор между миром и женщиной может оказаться правильным.

– Мне жаль, что так получилось, Семай. С Идаан. Догадываюсь, чего тебе это стоило.

– Это ее выбор. Никто не заставлял ее плести заговор против собственной семьи.

– Но ты любишь ее.

Юный поэт нахмурился, а потом пожал плечами:

– Сейчас меньше, чем два дня назад. Спросите через месяц. В конце концов, я поэт. Моя жизнь не принадлежит мне одному. Да, я любил Идаан. И полюблю еще кого-нибудь, придет время. Но вряд ли ту, которая решила перебить своих родных.

– Вот всегда так, – сказал Размягченный Камень. – С каждым из них. Первая любовь самая сильная. На этого у меня были надежды, правду говорю.

– Переживешь как-нибудь, – сказал Семай.

– Да, – дружелюбно согласился андат. – Будет и другая первая любовь.

Маати коротко рассмеялся, хотя все это было невыносимо грустно. Андат пошевелился и не без недоумения посмотрел на него. Семай изобразил жест вопроса.

Старший поэт, пока подыскивал слова, удивлялся умиротворению, какое ему даровала перспектива собственного поражения.

– Ты тот, кем должен был стать я, Семай-кво, и ты гораздо лучше меня справляешься. Мне такое было не под силу.

Идаан крепко взялась за перила и подалась вперед. Все места на галерее у нее за спиной были заняты, в воздухе густо пахло человеческими телами и духами. Люди не сидели спокойно, они ерзали и тихо переговаривались, очевидно морально готовились к какой-нибудь новой атаке на собрание. Идаан обратила внимание, что в моду как у женщин, так и у мужчин вошла вуаль, которая прикрывала голову и шею и заталкивалась под одежды на манер кроватного полога.

Да, осы потрудились на славу, и, хотя в зале собраний не осталось ни одной, страх перед ними никуда не делся.

Идаан глубоко вздохнула и постаралась войти в роль. Она последняя из детей убитого хая. Она жена Адры Ваунеги. Стоя на галерее Идаан должна служить напоминанием всему Совету о том, что Адра теперь кровно связан с древним родом Хайема.

И если такова ее роль, то сегодня она чувствует себя певицей, вышедшей на сцену не в голосе.

Совсем недавно она стояла на этой галерее как хозяйка, ей принадлежал весь зал и даже воздух, которым дышали собравшиеся. Сегодня внешне все так же: семьи утхайемцев за столами в зале, тихое, как шелест листьев на ветру, перешептывание на галереях и постоянное ощущение чужих взглядов. Но воздействовало это не так, как прежде. Словно воздух в зале стал другим. Она не могла понять, в чем причина тревоги.

– Нападение на Совет не должно нас ослабить! – чуть ли не кричал охрипшим голосом Даая, ее новый отец. – Мы не позволим на нас давить! И не свернем с выбранного пути! В тот день, когда вандалы решили надругаться над властью утхайема, мы собирались выдвинуть моего сына, уважаемого Адру Ваунеги, в качестве достойного кандидата на место хая, о котором мы все скорбим. К этому обсуждению мы и должны вернуться.

Собрание зарукоплескало. Идаан мило улыбалась, а сама спрашивала себя: кто из присутствующих в зале слышал, как она в панике выкрикивала имя Семая? Наверняка многие. А тем, кто не слышал, наверняка об этом рассказали. С того дня она обходила стороной дом поэта, но не переставала думать о Семае и тянулась к нему всей душой. Он простит ее, когда это закончится. И все будет хорошо.

Адра посмотрел наверх, и их взгляды встретились, и она увидела незнакомца. Он красив: волосы недавно пострижены, шелковые одежды вышиты драгоценными камнями. Он ее муж, но он стал ей чужим.

Даая спустился в зал. Адаут Камау встал со своего места. Если верен слух, будто ос использовали, чтобы заткнуть ему рот, то ему теперь придется говорить не так, как он собирался говорить в тот день.

Камау встал за кафедру, и на галереях воцарилась тишина. Даже с такого расстояния Идаан видела красный волдырь на лице старика.

– Когда Гхия Ваунани призывал нас воздержаться от поспешных решений, – начал он, – я намеревался выступить в его поддержку. Однако с того дня моя позиция изменилась. Я хочу предложить моему доброму другу Порату Радаани обратиться к уважаемому собранию.

Не сказав больше ни слова, Камау сошел в зал.

Идаан чуть подалась вперед, высматривая зелено-серые цвета семейства Радаани.

Вот он, Порат, уверенно идет между столами к кафедре.

Адра с отцом склонили головы друг к другу и зашептались. Идаан напрягала слух, пытаясь разобрать хоть слово, и даже не замечала, с какой силой вцепилась в перила, пока не заболели пальцы.

Радаани встал за кафедру и долго, с полдюжины вздохов, обводил зал и галереи пристальным взглядом – так покупатель оценивает на рыбном рынке свежий улов.

У Идаан засосало под ложечкой.

Наконец Радаани поднял открытые ладони, обратив их к публике.

– Братья, мы собрались здесь в эти мрачные времена, чтобы взять судьбу нашего города в свои руки, – пафосно заговорил он густым, как сливки, голосом. – Нас постигла трагедия, но мы поступим, как завещали нам предки, – выстоим и продолжим жить дальше. Никто не смеет усомниться в благородстве наших намерений. Братья, пришло время распустить Совет. Нет нужды выбирать нового хая Мати, когда жив законный обладатель права на трон.

Тут поднялась настоящая буря. Люди кричали, топали ногами. В зале половина членов Совета выскочила из-за столов, другие остались сидеть как оглушенные.

И все это происходило словно в каком-то другом месте. Идаан казалось, что она спит и видит кошмарный сон.

– Я еще не сошел с кафедры! – кричал Радаани. – Я еще не закончил! Да, наследник жив! И его поддерживает мое семейство, мой Дом! Кто из вас откажет сыну хая в его законном праве на трон? Кто встанет на сторону изменников и убийц его отца?

– Порат-тя! – возвысил голос один из членов Совета, умудрившись перекричать всех остальных. – Объяснитесь или покиньте кафедру! Вы обезумели!

– Я в здравом уме! И я уступаю это место сыну и единственному оставшемуся в живых наследнику хая Мати!

Вот теперь у Идаан от шума заложило уши. Люди на галерее взвились на ноги и ринулись к перилам. Они пытались оттеснить Идаан; они вытягивали шею, чтобы увидеть того, кто входил в зал собраний.

Рослый, с прямой спиной, в черном, с высоким воротником облачении, похожем на мантию жреца, Выскочка шествовал по залу грациозно и спокойно, с видом человека, который владеет как этим зданием, так и всеми, кого вмещают его стены.

«Он сошел с ума, раз осмелился прийти сюда, – подумала Идаан. – Его растерзают голыми руками».

А потом она увидела за спиной Оты коричневые мантии поэтов. Посланник дая-кво, Маати Ваупатай… И рядом с ним…

У нее пересохло во рту, дрожь пробежала по всему телу.

Идаан завизжала. Но за криками толпы ее никто не смог бы услышать. Она сама себя не слышала.

И все же шедший рядом с Маати Семай поднял голову и посмотрел наверх. Выражение его лица было суровым и отстраненным. Поэты плечом к плечу шли следом за Выскочкой. А за ними – стражники Домов Радаани, Ваунани, Камау, Дайкани, Сая…

С десяток семейств утхайема, не больше, но все равно это была демонстрация силы. Хотя и одних поэтов было бы достаточно.

Идаан не понимала, что и зачем делает, когда расталкивала людей возле себя. Поняла, только когда смогла взобраться на перила и спрыгнуть. Высота была небольшая – два человеческих роста, – но в царящем хаосе падение как будто длилось целую вечность. Наконец ноги коснулись пола, щиколотку пронзила боль, но Идаан все равно помчалась сквозь ряды ошеломленных утхайемцев. Мужчины вокруг нее не могли ничего сделать, они словно окаменели.

Идаан сознавала, что кричит, чувствовала крик в своем горле, в ушах. Она вопила как безумная, но это было не важно. Она видела перед собой цель. Охвативший ее гнев не давал сбиться с пути и прибавлял сил.

Ее целью был Выскочка, Ота Мати, который забрал у нее любимого.

Адру с Дааей уже сбили с ног. Стражники прижимали их коленями к полу. Адра еще не выпустил из руки меча.

И вдруг перед ней, как рыба, всплывшая к поверхности пруда, появился Ота Мати, ее брат. Идаан кинулась к нему, вытянув руки со скрюченными, точно когти, пальцами, и не заметила, как между ней и Отой оказался андат. Возможно, ждал ее нападения. Идаан врезалась в его холодное, широкое тело. Огромные руки обхватили ее, лицо, не принадлежавшее человеку, наклонилось к ее лицу.

– Остановись, – сказал Размягченный Камень. – Это не поможет.

– Это нечестно! – кричала Идаан. Она сознавала, что шум в зале уже стихает и ее могут услышать, но не могла остановиться, как не могла на крыльях улететь из этого зала. – Он поклялся меня защищать! Он поклялся! Это несправедливо!

– Забудь о справедливости, ее не существует, – проговорил андат и, подхватив ее, как маленькую девочку, прислонил спиной к стене.

Идаан почувствовала, что погружается в камень, как в густую грязь. Она попыталась сопротивляться, но широкие руки не отпускали. Тогда она завизжала и стала пинаться; она была уверена, что сейчас утонет в камне, как в воде. И вдруг затихла.

Пусть он ее утопит. Пусть она умрет. Пусть все это закончится.

Андат убрал руки. Камень затвердел, и Идаан оказалась в нем как в ловушке. Она могла дышать; она все видела и слышала. Тогда она открыла рот, чтобы закричать, позвать Семая. Чтобы взмолиться к нему.

Но Размягченный Камень приложил палец к ее губам и повторил:

– Это не поможет.

А потом, тяжело ступая, направился к кафедре, рядом с которой его ждал Семай.

Идаан не смотрела на брата, поднимавшегося к кафедре. Она смотрела только на Семая. Но он не взглянул в ее сторону.

Ота заговорил. Его слова разносились по воздуху, чистые и крепкие, как вино.

– Я Ота Мати, шестой сын хая Мати. Я никогда не отказывался от своего права на престол. Я не участвовал в заговоре и не убивал ни братьев, ни отца. Но я знаю, кто это сделал, и я пришел сюда, чтобы рассказать Совету, как были совершены преступления, и взять то, что принадлежит мне по праву.

Идаан закрыла глаза и заплакала, дивясь тому, что вслед за крахом приходит облегчение.

– Я заметил, что ты ни словом не упомянул о Гальте, – сказал Амиит.

Слуга, следивший за протоколом, сопроводил их на террасу для ожидания, откуда открывался вид на сад с цветущими лианами. На низком столике стояла широкая серебряная чаша с водой, в ней охлаждались персики.

Амиит облокотился о перила. С виду он был спокоен, но Ота заметил, как побелели уголки рта и как подергиваются пальцы. Распорядитель волновался не меньше самого Оты.

– В этом не было бы смысла, – сказал Ота. – Вовлеченные семейства знают, что их использовали, а если они только подозревают, что мне все известно, это ничуть не хуже, чем если бы они были уверены. Сколько нам еще ждать?

– Пока не решат, что делать с тобой: казнить как убийцу, или возвысить как хая Мати, – ответил Амиит. – Это не займет много времени. Ты отлично выступил.

– Могли бы сказать менее расплывчато.

– Все будет хорошо. У нас поддержка семей. И поэты.

– И все-таки?

Амиит заставил себя усмехнуться:

– Вот почему я не играю в камни. Как только берусь за последнюю фишку, начинаю сам себя убеждать, что просмотрел выигрышный ход.

– Надеюсь, в этот раз не просмотрели.

– А если и просмотрел, можно не волноваться насчет будущего. Меня казнят вместе с тобой.

Ота взял из чаши персик. От ворсистой кожицы зачесались губы, но вкус был сладким и насыщенным. Он вздохнул и посмотрел в сторону сада. За стенами поднимались башни, а над ними синело чистое небо.

– Если выиграем, тебе придется казнить их всех, ты же это понимаешь, – сказал Амиит. – Адру, его отца. И твою сестру Идаан.

– Ее – нет.

– Ота-тя, легко тебе и без этого не будет. Утхайем примет тебя, потому что ему некуда деваться. Но как спасителя приветствовать не станут. А Киян-тя – простая женщина из самой обычной семьи, в прошлом хозяйка постоялого двора. Если пощадишь девку, убившую твоего отца, сторонников точно не прибавится.

– Я хай Мати, – сказал Ота. – Я поступаю так, как считаю нужным.

– Ты просто не понимаешь, насколько все будет сложно.

Ота пожал плечами:

– Я прислушиваюсь к вашим советам, а вы доверяйте моим решениям.

Распорядитель на мгновение погрустнел, а потом рассмеялся. Оба замолчали.

Все так. Не стоит в самом начале пути проявлять слабость. Ваунеги убили братьев и отца Оты, пытались убить Маати. А за ними стоят гальты. И еще есть библиотека. Там какая-то книга или свиток – нечто, стоившее всех этих жизней, денег и риска.

К тому времени, когда солнце зайдет за горы, Ота будет знать, есть ли у него сила, чтобы уничтожить народ гальтов, превратить их тела в пепел, а города в руины. Одного слова Семая будет достаточно. А Оте достаточно будет забыть о том, что у гальтов тоже есть дети и возлюбленные, что жители их городов так же, как и жители городов Хайема, верят и предают, лгут и мечтают.

Нет, совесть не позволит Оте казнить убийцу родного отца.

Он снова впился зубами в персик.

– Что-то ты притих, – заметил через некоторое время Амиит.

– Думаю, до чего же сложно все, – сказал Ота.

Он доел персик и, зашвырнув косточку в сад, ополоснул руки в миске с прохладной водой.

В дверях появились три стражника в соответствующих церемонии кольчугах и хмурый слуга в простых черных одеждах.

– Требуется ваше присутствие в зале Совета, – сказал слуга.

– Увидимся, когда все закончится, – сказал Амиит.

Ота поправил складки на одежде, глубоко вздохнул и принял позу благодарности.

Слуга молча повернулся к дверям, и Ота в сопровождении стражников – двое по бокам, один сзади – последовал за ним.

Шли медленно и даже торжественно. В коридорах с высокими сводчатыми потолками и стенами с посеребренным стеклом и инкрустацией из золота, серебра и железа было безлюдно, тишину нарушали только шаги и позвякивание кольчуг.

Вскоре стали слышны приглушенные голоса, запахло потом и ламповым маслом.

Слуга повернул за угол, и перед маленькой процессией распахнулись двустворчатые двери в зал собраний.

За кафедрой стоял Господин вестей. А на помосте успели установить черный лакированный трон хая.

Ота держался прямо и шел спокойно, как будто все для себя решил и душа его не разрывается от противоречий.

Он остановился возле кафедры. Господин вестей оказался ниже ростом, чем выглядел издали, но голос у него был достаточно зычным.

– Ота Мати! Признавая вашу кровь и ваше право, мы, высшие семейства Мати, приняли решение распустить Совет и доверить вам престол вашего отца.

Ота принял позу благодарности и только в последний момент, уже поднимаясь на помост, сообразил, что сделал это слишком небрежно для такого торжественного момента. На второй галерее захлопали, а в следующее мгновение рукоплескал уже весь зал.

Ота сел на неудобный трон и обвел взглядом зал собраний.

На него были обращены тысячи лиц. Старики, молодые, дети. Представители благородных семейств и слуги. Кто-то ликовал, кто-то был потрясен. Некоторые, он был в этом уверен, скрежетали зубами от злобы. Он отыскал глазами Маати и Семая. Даже андат присоединился к ним. Вокруг столов семейств Камау, Ваунани, Радаани, Сая и Дайкани толпились обрадованные, возбужденные люди. За столом Ваунеги не было никого.

Эта семья никогда не признает его невиновность, не будет ему верна.

Ота смотрел на все эти лица и видел предстоявшую ему жизнь, с ее неизбежными ограничениями и мелкими целесообразностями. И еще долго – пока он не войдет до конца в свою роль – за спиной над ним будут посмеиваться.

Он попытался принять милостивый и одновременно суровый вид и сразу понял, что не преуспел ни в том, ни в другом.

«И на это я променял весь мир», – подумал он.

А потом в самом конце зала увидел Киян. Похоже, она единственная ему не рукоплескала. Киян просто улыбалась, как будто ее забавляло происходящее или, быть может, доставляло ей удовольствие.

И сразу у Оты полегчало на душе.

Посреди этого бессмысленного ликования и пустопорожних восторгов она одна вселяла в него уверенность.

Киян ничто не угрожает. Они вместе. Их ребенок родится и будет жить в безопасности и любви.

Если ради этого надо отказаться от всего мира, Ота готов заплатить такую цену.

Эпилог

Когда Маати возвращался в Мати, стояла зима.

Дни были короткими и морозными, небо часто до самого горизонта наглухо заволакивали белесые облака. О дорогах можно было забыть – снег укрыл и их, и реку, и поля.

Ездовые собаки бежали по ледяному покрову, куда направлял их погонщик. Маати сидел в санях с навощенными полозьями. Он поглубже надвинул капюшон и плотно его завязал, чтобы вдыхаемый воздух успевал немного согреться, а кисти рук спрятал в рукавах. Перед поездкой его предупредили, что самое опасное – это потеть. Когда на тебе влажные одежды, это не намного полезнее, чем бег нагишом по снежным заносам. Поэтому он решил не рисковать.

Погонщик останавливался на каждом постоялом дворе и в каждом селении. Маати знал, что эти селения построены местными фермерами и купцами с тем расчетом, чтобы от одного до другого было не больше дня пути, даже в Ночь свечей, когда темнота в три раза дольше света. Поднимаясь по наклонным скатам к снежным дверям, он понимал, насколько мудрым было это решение. Ночевка под открытым небом в северную зиму, может, и не убьет того, кто родился и вырос в здешних краях, кто умеет вырыть в снегу убежище и согреть воздух в нем так, чтобы самому не промокнуть. А вот Маати точно не пережил бы такую ночь, и поэтому он всегда следил за тем, чтобы погонщик и собаки были хорошо накормлены и обогреты.

И тем не менее, укладываясь спать под грудой одеял в окружении собак, Маати часто ловил себя на том, что холод изнурил его, как целый день тяжелой работы.

Поездка, которая летом заняла бы несколько недель, теперь началась еще до Ночи свечей, а закончиться должна была ближе к оттепели. Дни перетекали один в другой: слепящая бескрайняя белизна, а за ней тесная темнота, и так снова и снова, и Маати порой казалось, что он путешествует во сне и может в любой момент проснуться.

Когда наконец вдалеке показались башни Мати, черные штрихи на белом пергаменте, он с трудом смог в это поверить.

К этому времени Маати потерял счет дням, он уже не понимал, едет ли целую вечность или только что отправился в путь.

Когда подъехали ближе, Маати, несмотря на кусачий мороз, развязал капюшон, чтобы лучше видеть башни, которые начали обретать форму.

Он и не заметил, как пересек реку, ведь мост был неотличим от любого снежного заноса. Но очень скоро они въехали в город.

Дома из-за накопившегося за зиму снега казались ниже. По пути встречались другие упряжки с повизгивающими собаками. На санях перевозили ящики с рудой и самые разные товары; в студеную зиму на улицах Мати не прекращалась жизнь. Маати видел даже торговцев, которые по протоптанным тропинкам перемещались от дома к дому, для удобства обвязав башмаки сетями из кожаных ремней.

Он слышал громкие голоса горожан, и лай собак, и приглушенный скрип цепей, и стук подъемного моста о стену башни.

Этот город не имел ничего общего с тем, который знал Маати, но и в нем была своя красота. Мрачная красота и беспощадное небо над ней. Но Маати мог представить, как иной горожанин хвалится, что устроил себе здесь вполне достойную жизнь.

И только медные купола над кузнями не были покрыты снегом – огонь в горнах не склонялся даже перед самой суровой зимой.

Дорогу к дворцу хая Мати погонщик выбрал по землям, прежде принадлежавшим семейству Ваунеги. Из-под снега, словно обломки зубов, выступали обрушившиеся стены. Маати даже показалось, что в некоторых местах на камне сохранились пятна копоти. Трупы, конечно, давно убрали. Дом Ваунеги пал. Оставшиеся в живых рассеялись по миру; если хватит ума, они уже никому не откроют свое настоящее имя.

Маати бросило в дрожь, и на этот раз не от холода. Ота-кво дал согласие на расправу, потому что так было нужно, так было необходимо. По крайней мере, Маати старался себя в этом убедить. Он не видел других вариантов, и все же ему было не по себе, когда он смотрел на эти заснеженные руины.

Он поднялся по пологому скату к снежным дверям и вошел в покои Господина вестей, знакомые ему еще с лета. Там снял верхний плащ, и его провели в комнату, где слуги хая составляли расписание аудиенций. Пиюн Си, главный помощник Господина вестей, принял приветственную позу.

– Ваше возвращение – большая радость для нас, – сказал он. – Хай предупредил, что нам следует вас ожидать. Но он полагал, что вы прибудете несколько раньше.

Воздух в рабочих покоях был теплым, но дыхание все равно превращалось в пар. За время, проведенное в пути, представления поэта о холоде и тепле претерпели некоторые изменения.

– Дорога оказалась длиннее, чем я рассчитывал, – сказал Маати.

– У высочайшего сейчас встречи, его нельзя беспокоить, но он оставил нам указания касательно вашего размещения…

Маати почувствовал укол разочарования. Конечно, наивно было ожидать, что Ота-кво встретит его лично, и все же поэт в глубине души надеялся на это.

– Уверен, мне подойдет любое жилье, которые вы решите предоставить, – сказал Маати.

– Можешь не беспокоиться, Пиюн Ся, – прозвучал женский голос у них за спиной. – Я сама размещу гостя.

За прошедшие месяцы Киян ничуть не изменилась. Черные с седыми прядями волосы были собраны в простой узел на затылке, что не очень вязалось с дорогими одеждами хайской жены. И в улыбке не было ни вежливой отстраненности, ни фальшивой радости, обычных для придворных интриганов.

Киян обняла поэта. Ее волосы пахли лавандовым маслом. Глядя на женщину, которая теперь занимала очень высокое положение и, несомненно, обладала большой властью, Маати все равно с легкостью представил, как она обнимает дорогих гостей у себя на постоялом дворе или дружески общается на рынке с фермерами, пекарями и мясниками.

Впрочем, возможно, это была всего лишь его надежда на то, что есть в мире вещи, остающиеся неизменными.

– У тебя усталый вид, – заметила Киян, когда они спускались по длинной лестнице с истертыми гранитными ступенями. – Как долго ты был в пути?

– Попрощался с даем-кво накануне Ночи свечей, – ответил Маати.

– Все еще одеваешься как поэт, – мягко произнесла Киян.

Маати понял: она знает.

– Дай-кво согласился с предложением Семая. Мое отстранение считается формальным, при условии, что я не появляюсь на церемониях в мантии поэта. Также мне запрещены проживание в доме поэта и даже малейшие намеки на то, что я каким-то образом представляю дая-кво.

– А Семай?

– Похоже, Семай получил несколько писем с упреками. Но худшее досталось мне. Так было проще, да и я перенес это куда легче, чем в молодости.

Дверь, ведущая с лестницы, была открыта. Они спустились ниже уровня улиц; даже посреди зимы в освещенном свечами тоннеле было почти тепло. Изо рта здесь не вырывались облачка пара.

– Жаль, что так вышло, – сказала Киян. – Тебе приходится страдать из-за того, что поступил правильно. Это несправедливо.

– Я не страдаю, – заверил ее Маати. – Во всяком случае, куда больше страдал, пока пользовался милостью дая-кво. Статус поэта не дает ничего, с чем мне было бы жаль расстаться.

Киян тихо рассмеялась.

Широкий коридор тонул в золотистом свете. Сводчатый потолок был выложен отражающей свет плиткой; казалось, в воздухе висит золотая пыльца. Издалека эхом доносилась песня, слова смазывались и терялись. Вскоре к голосам присоединилась мелодия, и чудилось, это сами боги музицируют под землей.

Маати сбился с шага и остановился. Киян обернулась и проследила за взглядом поэта.

– Зимний хор, – произнесла она с ноткой благоговения. – Зимой многие томятся без дела. С наступлением холодов и темноты музыка становится для людей спасительной.

– Это прекрасно, – сказал Маати. – Я знал о существовании тоннелей, но…

– Другой город, – вздохнула Киян. – Представляешь, каково мне? Я почти ничего о нем не знала, прежде чем стала женой хая, а теперь помогаю всем этим управлять.

Они пошли дальше. Их разговор сопровождала тихая мелодия.

– Как он? – спросил Маати.

– Без дела не сидит. – Киян грустно улыбнулась. – Так много работает, что вечером от усталости валится с ног, а вставать приходится рано. Каждый день, кроме тысячи важных дел, тысяча бессмысленных церемоний, отнимающих драгоценное время. Конечно, это его страшно бесит. А еще он злится оттого, что не смог тебя встретить. Хорошо хоть я подоспела. Пытаюсь как-то помогать, решаю его личные вопросы, пока он заботится о том, чтобы в городе не воцарился хаос.

– Думаю, город и без него способен по инерции протянуть какое-то время, – сказал Маати.

– Жизнь хая – это почти сплошная политика, – с отвращением произнесла Киян.

Они прошли через широкие ворота и оказались в огромном подземном зале. Сонмище фонарей заливало все вокруг белым светом. Мужчины, женщины, дети – все занимались какими-то своими делами, их голоса напоминали рокот мелкой речки.

Маати приметил нищего, который пел, поставив у ног лакированную шкатулку для милостыни. Потом – продавца воды с тележкой и другого, который торговал рисом с рыбой в промасленных бумажных кульках. Всё как на улице или в огромном павильоне под каменным куполом.

– Проводить тебя в твои покои? – предложила Киян. – Или желаешь перекусить? Тут зимой не ахти какое разнообразие свежих продуктов, но я знаю повариху, которая готовит вкуснейшую ячменную похлебку.

– Киян… могу я взглянуть на ребенка?

Она засияла:

– Ты способен вообразить мир, в котором я сказала бы «нет»?

Киян повела Маати в боковой коридор, уходивший в западном направлении.

Перемены, сопровождавшие переход из общественного пространства под улицами Мати в тоннели под дворцами, не сразу бросались в глаза. Да, здесь были ворота, но их держали открытыми. Присутствовали и стражники, но в малом числе. Однако некоторое время спустя навстречу попадались только слуги или рабы, и наконец Киян и Маати оказались в покоях хая Мати.

Киян медленно отворила массивную дубовую дверь и жестом предложила Маати подняться по лестнице следом за ней.

Детская находилась высоко над сетью тоннелей. В каменном очаге ревел огонь, в окно светило солнце. Нянька, девушка лет шестнадцати, дремала на стуле, а ребенок тихо гукал и пускал пузыри в кроватке.

Маати подошел ближе, и крошка, притихнув, посмотрела на него недоверчиво, а потом широко заулыбалась.

– Только начала спать по ночам, – тихо, чтобы не разбудить девушку, сказала Киян. – А то две недели мучилась коликами, плакала, бедняжка. Даже не знаю, что бы мы делали без нянек. Теперь все хорошо. Мы дали ей имя Эя.

Киян склонилась над кроваткой и подняла дочь. Такое естественное движение. Маати вспомнил, как много лет назад в совсем другом мире он точно так же брал на руки ребенка.

Киян словно прочитала его мысли:

– Итани-кя сказал, если все получится, как вы с даем-кво задумали, ты отправишься на поиски сына. Найит, да? Так его зовут?

– Да, Найит, – сказал Маати. – Я разослал повсюду письма, но ответа пока нет. Может, и не будет. Но я же никуда не денусь, и если он или его мать захотят меня найти, это будет нетрудно сделать.

– Сочувствую, – произнесла Киян. – Им, конечно, тоже нелегко, но…

Маати только покачал головой и посмотрел на кареглазую малышку, которая гулила и хватала ручонками воздух. Поэт знал, сколько крови, боли и предательства предшествовало ее появлению на свет.

– Она прекрасна, – сказал Маати.

– Да послушай же меня! Я дело говорю.

Семай лежал в воде, прислонившись спиной к бортику бассейна. Опустив ступни в теплую воду, Размягченный Камень с безмятежным видом смотрел в заполнявший баню соленый пар.

У дальней стены из бассейна выбралась стайка девушек. Слугу они оставили вылавливать раскачивающиеся на воде подносы с чайниками и пиалами, а сами направились в раздевалку.

Баараф нетерпеливо ударил по воде ладонью:

– Хватит пялиться на голых девок! Успеешь еще! Если Маати-тя вернется, чтобы помочь мне с каталогизацией…

– Думаю, твое «помочь» вызовет у него возражения, – сказал Семай, хотя с тем же успехом мог промолчать.

– Безусловно, это крайне важно для дая-кво. До меня дошли слухи, что Ваунеги хотели продать библиотеку кому-то из правителей Западных земель. Потому-то Маати сюда изначально и послали.

Семай закрыл глаза. Слухи и предположения множились, и, возможно, он бы сделал доброе дело, если бы поправил Баарафа. Но Ота попросил его молчать, и дай-кво в своих письмах настаивал на том же.

Если всплывет правда о том, что сделали гальты, и о том, что они намеревались сделать, это приведет к уничтожению их народа. Будут затоплены города, погибнут от голода все: мужчины, женщины, дети. Но этого можно избежать – хватит одного-единственного слова, тихо произнесенной угрозы. Ресурсы для разрушений неисчерпаемы, пока у поэтов есть хоть один андат. Чем уничтожать тысячи невинных людей, Семай предпочтет терпеть полубезумные идеи старого приятеля и ждать, когда дни станут длиннее и теплее.

– Поскольку библиотека разделена на части, – перешел Барааф на возбужденный шепот, – мы можем упустить нечто важное, то, что делает нашу коллекцию такой ценной! Ты должен перенести свою часть в здание библиотеки, иначе может случиться беда.

– Например?

– Не знаю. – Баараф начал злиться. – Именно это мы с Маати-тя и пытаемся выяснить.

– Ладно. Вот перероете все, что есть у вас, тогда и приходите в дом поэта и копайтесь там.

– На это могут уйти годы!

– Я позабочусь, чтобы все книги дождались вас в целости и сохранности, – заверил его Семай. – А ты говорил с хаем насчет его личной библиотеки?

– Да кому она нужна? Там же только копии договоров и соглашений за пять последних поколений. Разве что можно вытащить на свет какой-нибудь мудреный трактат по этикету. Кому надо, пусть приходят и берут. А вот у тебя самые ценные книги. И по философии, и по грамматике, и по изучению андатов.

– Да, нелегкая жизнь у библиотекаря, – сказал Семай. – Замкнутая, скучная.

– Ты заносчивый буквоед! – воскликнул Баараф. – Это всем известно, но я единственный в городе смело говорю это тебе в лицо. Надменный, эгоистичный, мелочный буквоед – вот ты кто.

– Ну что ж, до библиотеки не так уж и далеко. Отчего бы не прогуляться.

Баараф просиял. Но в следующий миг сообразил: речь не о том, что поэт принесет ему книги. Он скривился, как будто откусил половину свежего лимона, крякнул, точно рассерженный гусь, вылез из бассейна и исчез в клубах пара.

– Ужасный человек, – заметил андат.

– Знаю. Но он мой друг.

– Ужасным людям друзья нужны не меньше, чем хорошим, – подхватил андат. – Может, даже больше.

– Ты сейчас кого из нас имеешь в виду?

Размягченный Камень не ответил. Семай понежился еще в теплой воде, а потом тоже вылез и пошел в раздевалку. Там вытерся свежим полотенцем и надел выстиранные и уже высушенные одежды. Другие мужчины в комнате непринужденно переговаривались, шутили и смеялись. Семая они приветствовали сугубо формально.

В этот сезон у него было мало работы. Зимой утхайемская молодежь развлекала себя тем, что устраивала званые вечера с музыкой и пением, но для Семая пирожные имели привкус пепла, веселые песни казались фальшивыми. Где-то в этом городе под пристальным надзором родного брата сидела взаперти женщина, которую он поклялся защищать.

Семай поправил перед зеркалом свой наряд и улыбнулся, как маску надел, в тысячный раз почувствовав всю тяжесть когда-то принятого решения.

Выйдя из бани, он направился по широкому тоннелю с низким потолком на восток, через некоторое время свернул в более просторный коридор – на зимнюю дорогу, что вела к дому поэта и дальше разветвлялась на тысячи убегавших под старый город ходов.

Вдоль стен стояли или сидели люди, одни разговаривали, другие пели. Старик, возле ног которого лежала собака, продавал с ручной тележки хлеб и колбаски.

К девушкам, которых Семай видел в бане, присоединились молодые мужчины. Они шутили и принимали различные позы, верша старинный ритуал ухаживания.

Размягченный Камень сел на корточки возле стены и осмотрелся, прикидывая, что потребуется для того, чтобы обрушить на всех этих людей каменные своды. Семай потянулся к нему в своем сознании и одернул.

Все еще улыбаясь, Размягченный Камень поднялся на ноги.

– Думаю, та, что слева, надеется с тобой познакомиться, – сказал андат, когда они проходили совсем близко от юной компании. – В бане она то и дело на тебя косилась.

– Может, на Баарафа? – предположил Семай.

– Думаешь? – хмыкнул андат. – Ну конечно, он же мужчина видный и многие женщины мечтают завести романтические отношения с библиотекарем. Согласен, ты прав, это на него она заглядывалась.

– Хватит, – буркнул Семай. – Я не стану снова играть в эту игру.

На широком лице промелькнуло нечто вроде искреннего сочувствия. Борьба в сознании поэта не усиливалась, но и не стихала. Наконец андат положил огромную ладонь ему на плечо.

– Перестань, – сказал Размягченный Камень. – Ты сделал то, что обязан был сделать. И твое самоистязание ей никак не поможет. Давай познакомимся с девушкой, поищем, где тут продают сладкие пирожки. Иначе останется только идти домой и еще одну ночь предаваться хандре.

Поэт оглянулся. И действительно, девушка с длинными темными волосами, в прекрасно скроенных зеленых одеждах, заметив его интерес, покраснела и отвернулась. Семай понял, что где-то ее уже встречал. Красивая. Но он не помнил имени.

– Может, в следующий раз, – сказал он.

– Да, – тихо произнес андат. – Я-то могу откладывать сколько пожелаю, а вот вы, мелкие людишки, появляетесь на свет и исчезаете со сменой времен года. Хватит себя изводить. Уже несколько месяцев прошло.

– Еще один день. Дай мне хотя бы один-единственный день, – сказал Семай. – Пошли отсюда.

Андат вздохнул и убрал руку с его плеча.

Семай двинулся по сумрачному тоннелю на восток. Хотелось оглянуться, узнать, смотрит ли ему вслед девушка и какое у нее сейчас лицо. Но он заставил себя глядеть вперед, и желание вскоре прошло.

У хая Мати не может быть имени. Вот и Ота на церемонии престолонаследия отказался от своего имени и поклялся перед богами и тенью императора, что оправдает оказанное ему доверие.

Пока вершился ритуал, Ота едва не скрипел зубами от злости: как же много уходит времени на эту процедуру! Да еще ради соблюдения традиций ему приходится лгать.

Из трех словосочетаний – Итани Нойгу, Ота Мати и хай Мати – последнее меньше других грело его сердце. Но он должен был притворяться, будто его прошлое больше не существует, а жрецы и горожане должны были притворяться, будто верят в это.

Деятельность хая Мати была похожа на невероятно долгую и утомительную игру. И потому, когда появлялась возможность заняться делом, способным дать конкретный результат, он радовался, пожалуй, даже больше, чем дело того заслуживало.

Гальтский посланник смотрел на Оту так, будто пытался себя убедить, что неправильно понят.

– Высочайший, – заговорил он, – я отправился сюда, как только от наших послов пришла весть, что их изгоняют. Это была долгая поездка, а ведь зимние путешествия по северным землям весьма трудны и сопряжены с опасностями. Надеюсь, мы сможем решить волнующие вас вопросы. Мы крайне заинтересованы в том…

Ота принял позу, означавшую приказ умолкнуть, и снова сел на черный лакированный трон, не ставший удобнее за месяцы, которые прошли с того дня, как он эту вещь унаследовал.

– Я ценю то, что военачальники и властители Гальта крайне заинтересованы… в чем? – спросил Ота, перейдя с хайятского на гальтский, отчего посланник растерялся еще больше. – В том, чтобы решить волнующие меня вопросы? И тебе лично я благодарен за столь скорый приезд, хотя я ясно дал понять: гальтам здесь не рады.

– Простите, высочайший, если я чем-то вас обидел.

– Никаких обид, – с улыбкой сказал Ота. – И раз уж ты здесь, сделай одолжение, объясни еще разок Высокому Совету, насколько плоха теперь у нас в Мати репутация гальтов. Дай-кво в курсе всего, что мне известно, и он разделяет мои взгляды.

– Но я…

– Я знаю, какую роль гальты сыграли в нашем престолонаследии. Более того, я знаю, что произошло в Сарайкете. Ваш народ до сих пор жив исключительно благодаря моему терпению. Если же я услышу еще хоть об одном вашем вмешательстве в дела городов Хайема или в дела поэтов и андатов, от Гальта не останется даже воспоминаний.

Посланник открыл рот, но тут же закрыл. Глаза забегали, как будто он надеялся прочитать где-нибудь на стене слово, которое откроет шлюзы дипломатии.

Ота намеренно давил на него своим молчанием.

– Я не понимаю, высочайший, – только и смог проговорить посланник.

– Тогда возвращайся домой, – сказал Ота, – и передай мои слова своему распорядителю, а потом тому, кто стоит над ним, и так повторяй, пока не найдешь того, кто способен понять. Когда доберешься до Высокого Совета, дальше идти не понадобится.

– Уверен, высочайший, если вы объясните, что вас так расстроило, это поможет мне все исправить.

Ота приставил к губам сложенные домиком пальцы. Вспомнил Сарайкет; вспомнил, как умирал от его рук поэт Хешай. Вспомнил огонь, уничтоживший квартал Ваунеги. Вспомнил, как кричала сестра, когда ее муж и его отец встретили смерть.

– Ты не в силах ничего исправить, – устало произнес Ота. – Как бы я этого ни хотел.

– Но договоры… Высочайший, я не могу вернуться с пустыми руками. Если желаете, чтобы я передал ваше послание, мне нужно заключить хоть какой-то договор. Иначе меня не станут слушать.

– Ничем не могу тебе помочь, – сказал Ота. – Забирай письмо, что я тебе дал, и поезжай домой. Без промедления.

И посланник с зашитым и запечатанным письмом в руке, ступая как человек, разбуженный среди ночи, вышел из зала аудиенций.

Ота махнул рукой, и слуги последовали за гальтом, закрыли тяжелые бронзовые двери, и хай остался один.

Легкое движение воздуха покачивало светлые шелковые флаги. В жаровнях тлел древесный уголь. Ота помассировал глаза. Он безумно устал, а еще столько надо сделать.

Со стороны двери для прислуги донесся скрип, затем послышались тихие шаги и позвякивание кольчуги. Ота встал и повернулся; его одежды шуршали по каменным плитам, как гонимый ветром песок.

Синдзя принял позу приветствия.

– Ты посылал за мной, высочайший?

– Только что отправил восвояси еще одного гальта, – сказал Ота.

– Я слышал конец вашей беседы. Думаешь, они так и будут посылать сюда людей, чтобы валялись у тебя в ногах? Приятно, наверное, держать за яйца целую страну, в которой ты даже ни разу не побывал?

– Вообще-то, нет. Думаю, слухи разойдутся по всему городу еще до наступления ночи. Очередная история о Безумном хае.

– Тебя так не называют. По-прежнему в народе самое распространенное твое прозвище – Выскочка. После свадьбы недели две называли Женой Трактирщика, но это слишком длинно, не прижилось. Обидная кличка должна быть короткой, из одного слова.

– Спасибо, порадовал, – сказал Ота. – Мне аж полегчало.

– Пора бы уже прислушиваться к тому, что о новом хае говорят простые горожане. Тебе с ними жить. Начинать правление с неуважения к народу – последнее дело. Так ты только все усложнишь. И с гальтами у нас заключено много договоров. Уверен, что мне следует ехать прямо сейчас? История подсказывает: когда обзаводишься новыми врагами, лучше держать охрану поближе к телу.

– Да, я хочу, чтобы ты отправился прямо сейчас. Утхайемцы заняты сплетнями о гальтах, поэтому меньше думают об Идаан.

– Но ты же понимаешь, они не забудут о ней. Сколько ни подкидывай им темы для пересудов, они всегда будут возвращаться к судьбе сестры хая.

– Знаю. Но сейчас это лучшее, что я могу сделать. Ты готов?

– Давно собрал все, что нужно. Если желаешь, можем отправиться прямо сейчас.

– Да, идем.

Теперь ее миром была эта комната. Всей обстановки – узкая кровать, дешевая железная жаровня и ночной горшок, который выносили раз в два дня. Стражники дарили ей огарки дворцовых свечей. Однажды кто-то из них положил на поднос с едой тонкую книжицу – перевод сочинений придворных поэтов Западных земель. Она уже который раз перечитывала стихи, даже начала сочинять сама. Унизительно было испытывать чувство благодарности за столь убогие подарки, особенно сознавая, что, будь она мужчиной, ей бы ничего такого не подсовывали.

На прогулку выводили в пустые тоннели под дворцами. Стражники шли впереди и позади, как будто она представляла для них какую-то опасность.

Идаан постепенно замыкалась в себе. Дни сливались в недели, сломанная щиколотка срослась и больше не тревожила.

Иногда она целыми днями спала и, просыпаясь, желала одного – снова уснуть. Иногда пела сама себе. Или разговаривала с Адрой, словно он все еще был жив и она его любила по-прежнему. Ненавидела Семая, или предавалась с ним любви, или умоляла его о прощении. И все на узкой кровати при свете огарков.

Ее разбудил звук отодвигаемого засова. Не время для еды, не время для прогулки – но теперь она уже плохо понимала, что за чем следует.

Когда дверь отворилась и на пороге возник человек в черных с серебром одеждах хая, Идаан сказала себе, что это сон. А потом испугалась, что брат пришел ее убить, – и одновременно она надеялась, что это наконец произойдет.

Хай Мати оглядел помещение и натянуто улыбнулся:

– Ты, наверное, об этом не задумывалась, но в моей камере обстановка была похуже.

– И это должно меня утешить? – с вызовом спросила Идаан.

– Нет, – ответил он.

Следом за хаем в камеру вошел человек с громоздким свертком в руках. Судя по выправке и мелькнувшей под плащом кольчуге, солдат.

Идаан села на кровати и приготовилась к любому повороту событий. Только бы они не ушли и не заперли за собой дверь.

Хай Мати поддернул полы мантии и опустился на корточки, спиной к стене, совсем как простой рабочий после тяжелого дня.

Идаан заметила, что он очень похож на Биитру. Такое же удлиненное лицо, те же разрез глаз и форма подбородка.

– Сестра, – сказал он.

– Высочайший.

Он покачал головой. Солдат переступил с ноги на ногу. Это было похоже на продолжение какого-то разговора, не предназначавшегося для ее ушей.

– Это Синдзя-тя, – сказал хай. – Ты будешь делать все, что он прикажет. Попытаешься сопротивляться – убьет. Попытаешься сбежать, прежде чем он тебя отпустит, – убьет.

– Отдаешь меня в подстилки своему громиле? – Идаан изо всех сил старалась, чтобы голос не дрогнул.

– Что? Боги, нет, – сказал Ота. – Нет, ты отправляешься в изгнание. Он сопроводит тебя до Сетани, там оставит с хорошей одеждой и несколькими полосками серебра. Писать и считать ты обучена, так что сумеешь найти себе какую-нибудь работу.

– Я дочь хайема, – с обидой произнесла Идаан. – Мне не позволено работать.

– Так солги, – сказал Ота. – Выбери себе новое имя. Мне всегда нравилось Нойгу. Назовись, например, Сиан Нойгу. Придумай себе прошлое. Твои родители были торговцами в… скажем, в Удуне. О Мати лучше лишний раз не упоминать. И они умерли от чумы. Или погибли в пожаре. Или их убили бандиты. Не мне учить тебя вранью. Придумаешь что-нибудь.

Идаан встала с кровати. В ее душе затеплилось нечто похожее на надежду.

Она выйдет отсюда, из опостылевшей камеры. Она уедет из города и оставит позади эту жизнь. Станет другим человеком.

До сего момента Идаан не понимала, насколько измучена. Она уже поверила, что эта комната – ее вечная тюрьма.

Солдат смотрел на нее совершенно пустыми глазами. Она могла быть кем угодно, хоть коровой, хоть камнем, который ему поручили перевезти в другое место.

– Ты не можешь так поступить, – проговорила Идаан тихо, почти шепотом. – Я убила Даната. И нашего отца.

– Я их не знал, – ответил ей брат. – И уж точно не любил.

– Я любила.

– Тем хуже для тебя.

Идаан впервые посмотрела ему в глаза и увидела в них такую боль, какую и представить себе не могла.

– Я пыталась тебя убить.

– Больше ты этого не сделаешь. Я убивал и смог с этим жить. Мне оказывали милость, когда я этого не заслуживал. Иногда я сам этого не хотел. Возможно, мы с тобой не такие уж и разные, сестра. – Он немного помолчал и продолжил: – Конечно, если ты вернешься или я узнаю, что ты замышляешь против меня…

– Я не вернусь, даже если будут умолять на коленях, – перебила Идаан. – Этот город для меня – пепелище.

Ее брат улыбнулся и кивнул, будто собственным мыслям.

– Синдзя?

Солдат вручил Идаан сверток. Там были кожаный дорожный плащ с шерстяной подкладкой, халаты из плотного шелка, чулки и крепкие, тяжелые сапоги. Она даже удивилась тому, насколько они тяжелы, насколько сама ослабела.

Брат, пригнувшись, вышел из комнаты, и Идаан с солдатом остались вдвоем.

Солдат кивнул на одежду, которую Идаан держала в руках.

– Лучше поскорее переодеться, Идаан-тя, – сказал солдат. – У меня упряжка наготове, но на дворе зима, и я хочу добраться до первого низкого города засветло.

– Это безумие, – сказала Идаан.

Солдат принял позу согласия.

– Он частенько принимает плохие решения. Новичок в этом деле, еще научится.

Идаан разделась догола под бесстрастным взглядом солдата, потом надела халаты, натянула чулки, обулась и накинула плащ.

Было такое чувство, что она сменила кожу. Идаан даже не осознавала, до какой степени эти стены заменили ей весь мир, пока не вышла за последнюю дверь на лютый холод посреди бескрайней белизны. В какой-то момент показалось, что она этого не вынесет. Мир слишком огромен, а она такая маленькая, что просто не способна в нем выжить.

Сама того не замечая, она попятилась, но солдат прикоснулся к ее плечу.

– Сани в той стороне, – сказал он.

Идаан то дело спотыкалась, сапоги были новые, неразношенные, а она не привыкла ходить по скользкому, твердому насту. Но она шла за солдатом.

Цепи примерзли к башне, лебедку заклинило от стужи, так что подняться можно было только по винтовой лестнице, но Ота обнаружил, что очень окреп с той поры, когда его конвоировали на самый верх стражники. В башне было холодно, во всем городе не хватило бы жаровен, чтобы ее отопить, но движение согревало.

На этажах были заготовлены припасы, чтобы продержаться до наступления теплых месяцев: ящики с зерном и крупой, сушеные фрукты, копченая рыба и мясо.

Во дворцах его ждет Киян. И Маати. Нужно обсудить, как лучше обследовать библиотеку. Есть и другие дела. Ювелиры просят снизить налоги на торговлю в предместьях. Глава Дома Сая хочет, чтобы ему порекомендовали достойного жениха для дочери, хотя явно рассчитывает на то, что хай Мати уже подумывает о второй жене.

Но сейчас для Оты все голоса – даже голоса дорогих ему людей – смолкли, и он наслаждался одиночеством.

Ота остановился, преодолев примерно две трети пути. Ноги побаливали, зато лицо разогрелось. Он с трудом открыл внутренние небесные двери, потом откинул засов и распахнул наружные.

Перед ним лежал зимний Мати. Кое-где среди снега проглядывали темные пятна домов, над кузнями поднимались неизменные столбы дыма. На юге с голых крон снялась воронья стая, покружила и снова опустилась на деревья.

А на востоке он увидел то, ради чего сюда поднимался, – двух человек в санях, запряженных ездовыми собаками. Ота сидел на краю окна и смотрел им вслед, пока они не превратились в черную точку.

А потом и эта точка растворилась в бескрайней белизне.

Сноски

1

Кухтыль – стеклянный шар, который подвязывается в качестве поплавка к рыболовным сетям.

Content

Дэниел Абрахам
Суровая расплата
Книга 1. Тень среди лета. Предательство среди зимы

Тень среди лета

Благодарности

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Предательство среди зимы

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог

Сноски