Сергей Колбасьев

ПРАВИЛА СОВМЕСТНОГО ПЛАВАНИЯ

Рассказы и очерки

ПРАВИЛА СОВМЕСТНОГО ПЛАВАНИЯ

Сборник рассказов

Крен

1

Суп был с вермишелью, жирный и тяжелый. Он медленно переливался по тарелкам в такт качке корабля.

— Толковый суп, — сказал комиссар Лунин.

— Добра хватает, — согласился молодой минер Зинченко.

— Добра хватает, — усмехнувшись, повторил старший механик. — Насчет этого не спорю.

Кают-компания повалилась влево, и в стекла иллюминаторов левого борта ударила темная вода. Обедавшие схватились за тарелки.

— Поворачиваем, — сказал Зинченко, и стол постепенно начал выравниваться.

— Крен градусов под двадцать, — вслух подумал комиссар. — Маловато у нас нефти, механик.

Старший механик пожал плечами. Было бы странно, если бы после двухдневного похода на больших ходах у миноносца осталось много нефти. Говорить об этом не хотелось, поэтому он опустил голову и пробормотал:

— Действительно, суп...

Помощник командира Валентин Антонович Клест поднял брови:

— Что же дальше? Куда же направлено острие вашей критики, дорогой Иван Кузьмич?

Старший механик не любил своего имени и отчества. Кроме того, он определенно был недоволен большим расходом топлива. Он даже потемнел, отчего стал казаться еще толще, чем был в действительности.

— Острие?.. Что это за суп, я вас спрашиваю? Вермишель с мясом, и капуста, и лук. Почему капуста? И почему пахнет баней? Хреновина это, а не суп, вот что!

Комиссар покачал головой:

— Брось, стармех. Суп по особому рецепту. Для разнообразия жизни. А если тебе и так еще скучно — смотри, — схватил банку с горчицей, щедро положил себе в тарелку, размешал и зажмурился. — Здорово действует. Форменное ОВ.

— Отравляющее вещество, — подтвердил простодушный Зинченко и тоже потянулся за банкой.

Снова ударила тяжелая волна, и наверху коротко грохнул якорный канат. Весь корабль вздрогнул и осел. От воды в иллюминаторах кают-компания потемнела, потом снова стало светлее.

— Свежеет, — сказал комиссар. — Это полезно. Молодежь по-настоящему оморячится.

— Некстати, — снова не согласился Иван Кузьмич.

Он тоже думал о молодежи, но совсем по-иному. В правой машине были сплошь молодые машинисты и ненадежный турбовоздушный насос. «Хорошие ребята, но что, если сейчас сдадут? Что, если откажет турбовоздушный?» Только подумал о том, что может быть, и резко отодвинул от себя тарелку.

Помощник командира Клест сделал удивленное лицо:

— Неужели собираетесь оморячиваться?

Иван Кузьмич взглянул на него с нескрываемым презрением. Этот юноша, очевидно, намекал на морскую болезнь. Хорош гусь! Впрочем, такое мальчишество было просто смешно. И все-таки Иван Кузьмич не вытерпел:

— Был моряком, когда вы пешком под стол гуляли. А есть не хочу, потому что суп дрянной.

— Кок делает что может, — почти извиняющимся голосом проговорил Клест и, преувеличенно вздохнув, добавил: — Но плита!.. Сами знаете, какая у нас плита.

Иван Кузьмич, конечно, знал. И знал, к чему клонился разговор. Клест не мог ему простить, что он зимой выкинул плиту из ремонтной ведомости. Дурак! Ясно, что она была не в порядке, но так же ясно, что судовые механизмы важнее, а на все было не развернуться.

— Мне кажется... — медленно начал он, но договорить ему не дали.

— Внизу! — сдавленным голосом прокричала переговорная труба. — Есть там механик?

— Есть! — хором откликнулись все сидевшие за столом, кроме самого механика.

— Командир корабля требует на мостик!

— Есть! — ответил Иван Кузьмич и ощутил неожиданный приступ голода. С сожалением взглянул на отставленную тарелку, но вспомнил, что жалеть было поздно. От всего этого почувствовал большую усталость, обеими руками оперся о стол и встал.

2

Ветер был встречный, около семи баллов, и ход шестнадцать узлов. Это значит, что наверху дышать можно только отвернувшись.

Волна с размаху била в скулу[1] и крупным ливнем разбивалась на стеклах и брезенте закрытия. Стоять на мостике было непросто, особенно третьи сутки, почти без перерыва.

И все-таки командир эсминца «Бауман» Павел Павлович Рыбин усталости не ощущал. Может быть, потому, что был молод, но вернее потому, что ему было некогда. Он все время переходил с места на место. То садился к машинному телеграфу, то переходил вперед и становился рядом с рулевым, то прятался в штурманский ящик, но нигде не мог пристроиться.

С утра барометр падал и теперь стоял так низко, что на него не хотелось смотреть. Примерно час тому назад начался дождь. Он начался незаметно, потом постепенно усилился, вытянулся горизонтальными струями, пеленой затянул горизонт, небо перемешал с морем, весь мир превратил в полосатую головокружительную муть.

Где-то недалеко был линкор, который предстояло атаковать совместно с «Воровским», а «Воровский», ныряя в белой пене, ушел вправо, пропал за дождем и больше не показывался.

Где-то, может быть уж совсем близко, был линкор. Но где? Как усмотреть его биноклем или простым глазом, если стекла и глаза захлестывает, а сигнальщики еле держатся на крыльях мостика?

На сырой карте тонкая карандашная прокладка выглядела неубедительной. Больше того — какой-то ненастоящей. Могло получиться плохо: малейшая ошибка в курсе — и никакой атаки не будет. Разыщи линкор в такую погоду, если прямо на него не выйдешь.

А могло получиться еще хуже, только об этом лучше было не думать. Но как не думать, если справа по курсу — шестифутовые глубины и камни, слева — острова и опять камни, а прокладку вел штурман молодой и незнакомый, назначенный на корабль перед самым походом.

В штурманском ящике было хорошо. Ни ветра, ни воды. Успокоительно щелкал счетчик лага[2], и на карте лежали простые, понятные вещи: часы, параллельная линейка, циркуль, транспортир.

Все, что можно было проверить, было проверено, и вся работа штурмана проделана самолично. Результаты получились такие же, но тем не менее командир корабля Рыбин больше на карту смотреть не мог.

Он локтем откинул намокший брезентовый обвес, вылез наружу и сразу увидел: дождь поредел, а из второй трубы валил густой белый дым.

Наверху, блестя дождевиком, стоял неподвижный вахтенный командир. Он смотрел вперед и, видимо, плевал на все, что делалось за его спиной.

Когда же наконец молодые научатся как следует служить? своя собственная, еще совсем недавняя молодость Рыбину не вспомнилась. Может быть, ответственность приучила его считать себя стариком. Вернее, ему было не до воспоминаний.

Нагнувшись против ветра, он поднялся наверх и тронул вахтенного командира за плечо.

— Есть! — Вахтенный командир Ельцов взглянул ему в глаза и понял. — Уже три минуты даю сигналы в кочегарку. Послал рассыльного. Пока еще дымят.

Голос Ельцова был слишком ровным, и Рыбин не выдержал:

— Думаете так и идти, с дымом?

— Нет, товарищ командир. Они сейчас кончат.

— А если не кончат?

Ельцов не ответил.

— Значит, выйдем в торпедную атаку с такой дымзавесой? Чтобы нас увидели за горизонтом?

Ельцов молчал. Его почти деревянное лицо Рыбину было ненавистно. Спокойствие великолепно, но как не чувствовать боли за корабль? Стоять идолом и даже не смотреть на чертов дым!

— Почему сразу мне не доложили? Механика на мостик!

— Есть механика на мостик! — повторил Ельцов и через поручень перегнулся к стоявшему внизу сигнальщику.

— Есть! — И сигнальщик обеими руками схватился за переговорную трубу.

В любой момент впереди, вероятно чуть слева по курсу, мог открыться линкор. Только бы он не открылся слишком рано, чтобы не опозориться дымом. И только бы он вообще когда-нибудь открылся!

Делать было нечего. Нужно было сесть, чтобы закрыться от ветра, и ожидать событий. Что может быть хуже такого ожидания?

Рыбин сел у дальномера, сунул руку в карман за папиросами, но нащупал сырую кашу из табака и бумаги. Это была окончательная мерзость.

— Есть механик!

Иван Кузьмич тяжело дышал и дрожащими пальцами застегивал бушлат. Он против шквала взбежал на мостик, а в его возрасте это было не просто. Он прямо в лицо получил полведра тяжелой морской пены и еще не успел оправиться. Он смотрел на Рыбина круглыми взволнованными глазами.

— Товарищ механик, — сказал Рыбин и пальцем показал на дым, — это ваша хваленая вторая кочегарка. Ударная и образцовая. Четвертый раз за сегодняшний день... Чтоб больше не было! Можете быть свободным!

3

В каюте старшего механика было полутемно. Справа серым диском светил иллюминатор, спереди смутно белели такие же круглые циферблаты манометров. Книги, перед походом лежавшие аккуратной стопкой, расползлись по всему столу, но собирать их не хотелось.

Иван Кузьмич сидел на койке, всей грузной спиной привалившись к дрожащей стальной переборке. Он мучительно ощущал тяжесть своего тела и не имел над ним никакой власти.

Дым был оттого, что в нефть попала вода. Перешли на другую цистерну и ликвидировали. Но пришлось еще раз подниматься на мостик, докладывать  и объясняться под холодным взглядом командира корабля.

— Товарищ командир корабля... — тихо сказал Иван Кузьмич и, с трудом подняв руку, потер лоб.

Кажется, это было всего пять лет назад. Может быть — шесть, никак не больше. Товарища командира корабля тогда попросту звали Пашкой и был он всего лишь курсантом военно-морского училища. И малость путал по механической части, а за помощью приходил в каюту к нему, тогда трюмному механику крейсера «Аврора». Без разрешения не садился и слушал внимательно.

А в Осло на берегу объелся шоколадом и, вернувшись на корабль, сочинял всякие небылицы, в которых, как в кино, были автомобильные катастрофы, таинственные записки, прелестные девушки и он сам. Так хорошо заливал, что прославился. По его фамилии все не слишком правдоподобное стали называть «рыбье заливное».

Потом встретились на этом самом «Баумане». Пашка Рыбин уже стал судовым минером. Служил хорошо и развлекался не хуже. Однажды затеял возню с другом артиллеристом, со стаканом воды гнал его по кают-компанейскому коридору, налетел на тогдашнего командира корабля Семена Плетнева и с ног до головы его облил.

Плетнев Пашку любил по-отечески, а потому взял за шиворот, сунул головой в умывальник и держал под краном, пока вся вода не вытекла из бака.

Впрочем, это было не по существу. Рыбин по специальности имел первое место на дивизии и корабль получил за дело. Молодых выдвигать нужно, но что делать со старыми механиками?

В нефть попадает вода, и в турбовоздушном насосе правой машины обнаружились стуки. А в правой — все молодые, кроме самого хозяина, Франца Неймана. А Нейман осенью демобилизуется.

Зимой ремонт и летом походы. Экономия топлива, борьба с аварийностью, и еще Клест с плитой лезет. Что делать старому механику?

В среднем ящике стола лежит письмо. Приглашают преподавать в военно-морское инженерное. Дело хорошее и нужное. И никакой механик не сдаст, и никакой Клест не привяжется. И еще Ленинград. Пожить со своей семьей, наконец познакомиться с собственными детьми.

Но если другой жизни, как на корабле, не видел, а к этой привык?

— Что тогда? — вслух сказал Иван Кузьмич и с удивлением заметил, что в каюте почти совсем стемнело. Значит, он очень долго раздумывал, а это было ни к чему. Если дело не делать, надо спать.

— Спишь, механик? — из коридора спросил неожиданный голос комиссара Лунина.

— Не сплю, — неохотно ответил Иван Кузьмич.

Лунин вошел и закрыл за собой дверь. В темноте наткнулся на стул, отшатнулся и тяжело сел на край койки.

— Чего же, черт, без света сидишь? Ноги из-за тебя переломать можно.

— Отдыхаю, — и Иван Кузьмич в темноте улыбнулся. — Сам виноват, что ноги длинные.

— Ты старый хрен, вот ты кто, — сказал Лунин и потер ушибленную ногу. — Курить у тебя есть?

Папиросы лежали на столе. Иван Кузьмич нашел их ощупью. Когда зажигал спичку, по привычке взглянул на манометры. Давление пара было нормальное.

В коридоре зазвонил телефон, вдалеке лязгнула какая-то крышка люка, рядом за бортом прогудела большая волна. Лунин умел молчать, и это было отлично.

— Не пойму, — вдруг сказал Иван Кузьмич. — Возьми Семена Плетнева. Был он у царя матросом, через все на свете прошел, сейчас дивизией командует, а сам молодой.

— Так, — согласился Лунин.

— И возьми теперешнюю молодежь. Вел их тот же Семен, и росли они в хорошее время. А какими выросли? Вот Пашка Рубин чуть не капитаном второго ранга стал. Почему? Не понимаю.

— Это верно, что не понимаешь, — не сразу ответил Лунин. — А должен бы понимать. Не по первому году служишь. Хотя такого и первогодник не придумает.

Иван Кузьмич молчал.

— Знаю, как это у тебя получилось, — продолжал Лунин. — Вторая кочегарка надымила, и тебе, между прочим, за дело припаяли. И еще Клест тебя обидел.

— Брось, — отмахнулся Иван Кузьмич. Было неприятно сознавать, что Лунин прав, и хотелось и его, и себя уверить в противном. — Просто служба не так идет. Помнишь, как у Семена было?

В темноте папироса Лунина описала широкую дугу. Он стряхивал пепел в умывальник.

— Молодые, говоришь? — спросил он. — Чудак ты, я тебе скажу. И разве можно молодых с Семеном равнять? Тот все дело насквозь знает, а этим каково? Учиться в свободное время, когда его нет? Или на ошибках, когда ошибаться нельзя? И в полной мере отвечать за корабль и боевую операцию вот в такую погоду. Легко, по-твоему, в двадцать шесть лет?

Иван Кузьмич не ответил.

— Точка, — сказал Лунин. — Теперь о твоих молодых потолкуем. Здорово они у тебя блюют, особенно в правой.

Иван Кузьмич отвернулся. О правой машине не то что говорить, даже думать было трудно.

— Нейман там. И главный старшина к ним похаживает. И я смотрю. Ничего не случится.

— Один Нейман? — переспросил Лунин. — А что будет, когда Нейман уйдет?

Иван Кузьмич расплющил папиросу в пепельнице. Неужели даже сейчас, на походе, нужно об этом говорить?

— Сам знаешь, — с трудом ответил он. — Не хочет на сверхсрочную, и все. Я по-всякому убеждал, и не хочет.

— Значит, плохо убеждал.

Упрямые машины и упрямые люди. И разговоры все как один. Иван Кузьмич почувствовал слабость во всем теле. Может, он в самом деле стареет? Может, действительно пора на берег?

— Я сделал что мог. Теперь ты через коллектив действуй.

— Забудь про коллектив. Ты его командир, ты и отвечаешь. С коллективом у меня особый разговор, а ты свое дело делай. — И неожиданным, совсем другим голосом закончил: — Такие дела, дружок... Ты держись.

4

Над самой головой густо ревел вентилятор третьей кочегарки. Он ревел, как пожар, час за часом всплошную, все тем же страшным голосом, и от него не было никакого спасения.

В открытой двери камбуза ходило темное море. Оно выгибалось огромными полосатыми волнами, вырастало выше ростр,[3] громом обрушивалось на борт, потоками хлестало по палубе, а потом стремительно падало вниз. Тогда в двери качалось небо почти такое же темное и тоже полосатое.

Но хуже всего был запах — мокрый пар и вязкий запах щей из котла на плите, нефтяной перегар и горелое масло от самой плиты.

— Не могу, — беззвучно сказал кок Якумов. — Не могу больше.

И за непрерывным вентиляторным ревом подручный на камбузе строевой{1} Сизов угадал его слова.

Сизов тоже больше не мог, но молчал. Судорога перехватывала ему горло, и тяжесть в груди не давала дышать, но на ужин готовились мясные щи и макароны, и все должно было быть в порядке.

На Якумова надеяться не приходилось: схватившись за мясорубку, он всем телом тянулся к мусорному ведру.

Нужно было не смотреть и не думать — делать дело. Форсунка фыркала и плевалась дымом: ее следовало отрегулировать. И еще пора было мешать макароны. Сизов двинулся к плите, но сразу все повалилось вправо и палуба ушла из-под ног. Поскользнувшись, он попал рукой на раскаленный чугун и на эту руку уперся всей тяжестью. Рванулся назад, но слишком поздно.

Теперь было совсем плохо. Все тело дрожало мелкой дрожью, и в глазах окончательно потемнело.

— Слушай, — над самым ухом говорил голос Якумова, и не сразу он понял, что Якумов держит его за локоть. — Ты ее мылом, руку.

Мыло было холодное, и от него полегчало. Еще легче стало оттого, что вентилятор неожиданно снизил тон и на самой низкой ноте замолчал.

— Прекратили котел номер три, — сказал Сизов, чтобы услышать свой голос.

Якумов не ответил: его снова рвало.

Сизов вздохнул и взялся за форсунку. Она послушалась сразу. С макаронами одной рукой управиться было труднее. Сдвинутая в сторону крышка котла на каждом размахе угрожала падением, а сами макароны змеями опутывали чумичку[4] и упирались. Все-таки Сизов управился.

— Соль... — с трудом выговорил Якумов. — Попробуй ты, я не могу. Не разберу.

Он сидел на палубе с совершенно белым лицом и растерянными глазами.

— Какая соль? — не понял Сизов.

Якумов облизал губы и махнул рукой.

— Щи попробуй, может недосолены.

Это было труднее всего. От одной мысли об этом в горле поднимался тугой ком, но делать было нечего. Сизов мотком стрижки вытер лицо и осторожно поднял крышку котла со щами.

И сразу дробным боем забил звонок боевой тревоги.

Фуражка, бушлат, противогаз. Бегом на свое место у первого орудия. Но в дверях Сизов остановился.

— Иди, — сказал Якумов и встал шатаясь. По боевой тревоге его место было у той же плиты, за теми же котлами и чумичками. — Иди! — рассердился он. — Чего стоишь?

И Сизов спрыгнул на палубу.

Скользя по мокрой стали, хватаясь за штормовой леер, внизу бежали черные люди.

— Стойки не рубить! — прокричал чей-то голос с носа, и второй, поближе, повторил: — Стойки не рубить!

Еще бежали люди, теперь прямо по воде, сквозь летящую пену. И другие люди, гремя железным трапом, бежали наверх, на ростры.

Потом наступила пустота и неподвижность. Все на своих боевых постах, и все ждут. А его, кока Якумова, боевой пост был все тот же: у щей с макаронами, в кислом камбузном пару. Но бой или не бой, пусть хоть газовая атака, а за щами смотреть нужно. Это служба. И та же служба старшему механику в бою определила место рядом с коком. В камбузе, в географическом центре корабля.

Отдуваясь, Иван Кузьмич взобрался по ступенькам, сразу развернулся и своей широкой спиной занял всю дверь. Так ему было удобнее.

Он был очень опытным командиром и видел даже то, на что не смотрел. Он видел, как, качаясь от слабости, Якумов зачерпнул щей, подул на чумичку и попробовал, а потом бросился к мусорному ведру.

Впереди с удвоенной силой заревели вентиляторы второй кочегарки, сзади таким же ревом отозвалась четвертая. Наверху зазвонил телефон, и голос электрика ответил:

— Правый прожектор!

На палубе было тоже безлюдно, и вдоль борта шла та же длинная, скользкая волна. Только шла она быстрее и весь корпус дрожал по-новому.

Иван Кузьмич приложил руку к переборке. Был почти полный ход, но за машины беспокойства не было.

Якумов вернулся к плите. Теперь он держался на ногах только из упрямства. Вероятно, не видел толком, что делает, потому что никак не мог закрыть крышку.

Громко шипела вода, и корабль, тяжело переваливаясь, покатился влево. Ложились на боевой курс атаки невидимого отсюда линкора.

Якумов вытер руки и прислонился к переборке.

— Плохой из меня моряк, товарищ командир, — вдруг сказал он и сам удивился, почему сказал.

Иван Кузьмич повернулся к нему лицом. Что значит болезнь! Адмирал Нельсон всю жизнь блевал, но флотом командовал. Только здесь и сейчас об этом говорить не приходилось.

— Вы отличный моряк, товарищ кок, — сказал он. — Держитесь! — Вспомнил друга Лунина и улыбнулся.

5

Стрелка машинного телеграфа, звеня, пробежала по всему телеграфу, приостановился на «среднем» и коротким броском снова прыгнула на «полный вперед».

Франц Нейман отзвенел на мостик ответ и взглянул на старшину Астафьева. Тот сразу повернул маховик маневренного клапана. Ход был убавлен.

— Кончили атаку, — сказал Франц Нейман.

Глухо гудела турбина, на разные голоса вторили вспомогательные механизмы, в тонком пару сияли электрические лампы и по-хорошему пахло машинным маслом.

Нейман был доволен своей правой машиной, а потому еще раз сказал:

— Кончили атаку. — И, подумав, добавил: — Сейчас отбой будет.

И, точно по уговору, большой звонок пробил отбой боевой тревоги.

Штатный машинист Стрекалов отер прилипшие ко лбу волосы. Ему было жарко и трудно. Кроме того, он все время боролся с подступавшей тошнотой, но в этом не хотел признаться даже самому себе.

— Как ее кончили? — спросил он, чтобы отвлечься. — Утопили его или нет? Ничего нам не известно.

— Ступай, турбовоздушный послушай, — сказал Нейман.

И Стрекалов, вздохнув, стал спускаться на нижнюю площадку. Спускался он осторожно, стараясь не поскользнуться на узких ступеньках.

— Что вошь по мокрому, — не утерпел Астафьев.

Нейман быстро на него взглянул:

— Записан в журнал отбой?

Астафьев покачал головой и взялся за перо. Писать на дрожащей конторке было не просто. Перо цеплялось и брызгало, а буквы наскакивали одна на другую.

— Вот ты сам какой скорый, — тихо сказал Нейман. И еще тише: — Ты старшина, а он молодой. Нельзя так говорить.

— Есть, — согласился Астафьев и положил ручку. — Форменный ты черт, Франц.

Нейман улыбнулся одними глазами и пошел по верхней площадке осматривать приборы. Все стрелки на всех циферблатах вели себя так, как им полагалось. В правой машине все обстояло совершенно благополучно.

— Не стучит больше, — доложил появившийся снизу Стрекалов, и это было совсем утешительно.

— Так, — сказал Нейман и вспомнил, что не спал со вчерашнего утра. — Астафьев, ты до нуля, а сменит тебя Петухов. Управишься?

Астафьев усмехнулся.

— В лучшем виде управимся, — вмешался Стрекалов. Он был бледен и крепко держался за поручень. — Ни одного скисания механизмов. Выполним договор с левой машиной, — хватался за привычные волевые слова, чтобы ими побороть тяжесть, поднимавшуюся в горле, — добьемся первенства...

—  Масло, — остановил его Нейман. — И подшипники. Посмотри, Стрекалов.

Он заботился не только о машине, но и о машинисте. Работа помогает лучше всего.

И Стрекалову внизу действительно полегчало. Он был очень молод, а потому, когда покончил с подшипниками и масленками, крикнул наверх:

— На все сто выполняем! — И от собственного звонкого голоса совсем повеселел. — Смотри, Нейман, и ты выполни насчет сверхсрочной!

Нейман не ответил.

— Куда ему! — махнул рукой Астафьев. — Ему в Ленинград к бабе надо.

Нейман взглянул в упор на Астафьева и, когда тот невольно отвел глаза, отвернулся.

— Подай рапорт механику! — снова крикнул снизу Стрекалов. — Ведь знаешь, как здесь нужен.

Отвечать было нечего. О том, что на заводе он тоже нужен, он уже говорил. Может, еще нужнее, чем здесь, но этого никто не хотел слушать.

— Ты ж коммунист, — не унимался Стрекалов.

Нейман резко повернулся к входному люку;на его крышке был якорь, украшенный скрещенными флагами. Это он сам нарисовал перед началом компании, сам отделывал каждую черточку. И от этого тоже нелегко было уйти.

— Лягу спать, — сказал он, — а к ночи вернусь. Слышишь, Астафьев?

Но Астафьев снял трубку зазвонившего телефона и громко ответил:

— Правая машина!

На трапе Нейман остановился. Ему во что бы то ни стало нужно было вернуть себе утраченное равновесие.

— Турбовоздушный, — ни на кого не глядя, сказал он, — все время смотреть.

Голос у него был такой, будто авария уже случилась. Стрекалов похолодел и положил руку на кожух насоса. Ему почудились стуки, но сказать об этом он не решился.

— Есть дать воду на эжекцию![5] — в телефон прокричал Астафьев и махнул рукой Стрекалову. — Открой!

— Есть! — еле ответил Стрекалов.

Нейман не оставался. Турбовоздушный насос как угодно мог скиснуть. От всего этого голова шла кругом. И еще от внезапной тошноты.

Нагнувшись к теплому ящику, чтобы открыть кран, Стрекалов закрыл глаза.

От Астафьева его не было видно, а Нейман уже вылезал из люка. Обстановка складывалась неблагоприятно.

6

За островом волна стала легче, и корабль пошел спокойнее. Это было отлично, потому что облегчало работу машинной команде. Правда, появился крен, градусов семь под ветер, но появился он вполне законно и смутить никого не мог.

И вообще Иван Кузьмич после разговора с коком и осмотра кочегарок был в превосходном расположении духа.

В левой машине все шло так же гладко, как и в кочегарках, оставалось спуститься в правую, но у самого люка Иван Кузьмич остановился. Из люка вылезал человек.

— Товарищ Нейман?

— Есть, товарищ командир.

Уже по одному тому, что Нейман оставил машину вертеться самостоятельно, было ясно, что она в порядке. Но все-таки!

— Как дела?

— Она больше не стучит.

Хорошо, когда люди понимают с полуслова. И вообще хорошо служить на флоте. Даже замечательно. Иван Кузьмич кивнул головой и улыбнулся:

— А кто на вахте?

— Астафьев, товарищ командир. Я вернусь, когда Петухов заступит.

Опять правильно, потому что Астафьев надежен. Неймана за всю работу следовало похвалить, но он стоял неподвижный и темный. Вероятно, ждал, что сейчас снова начнется разговор о сверхсрочной.

От этой мысли Ивану Кузьмичу стало не по себе. Он пробормотал:

— Ладно, отдохните, — повернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал в нос по слабо освещенному проходу под рострами, мимо камбуза и бани, где гулко плескалась вода, мимо мощных вентиляторов и толстых, уходящих в темноту дымовых труб, по дрожавшей стальной палубе превосходного корабля.

У самого полубака[6] он остановился, подошел к поручням и смотрел на черную воду, пока ощущение скорости не охватило его целиком. Тогда поднял голову и, тихо посвистываю, пошел по кают-компанейскому коридору.

— Стармех, — из двери каюты спросил Лунин, — почему крен?

Иван Кузьмич подмигнул:

— Одно из двух: или у нас мало нефти, а по морю ветер дует, или ты на левом борту стал и чугунным задом все прочее перевесил.

— Ишь, распелся! — удивился Лунин.

Иван Кузьмич совершенно легкомысленным движением забросил фуражку на вешалку и ушел в кают-компанию.

В кают-компании был слабый свет и тишина. Откинувшись в глубоких креслах, Клест и Зинченко с закрытыми глазами переваривали ужин. Диван был свободен, а самое удобное место на всем корабле — левый угол этого самого дивана, основательно просиженный им самим, Иваном Кузьмичом, за четыре года службы.

— Сыграем, товарищ механик, — предложил Клест, внезапно открыв глаза, и взялся за край шахматного столика. — Или спать собираетесь? — по-змеиному просвистел Клест.

Это было очень смешно, но Иван Кузьмич не улыбнулся, потому что шахматы — дело серьезное.

Клест играл стремительно и дерзко. До сих пор он его избегал. Только со стороны смотрел, как тот со всеми расправляется. Однако пора было его проучить.

— С вами сыграть? Да ведь я только ходы знаю.

Но тем не менее Иван Кузьмич открыл ящик шахматного столика и сгреб фигуры.

— Если боитесь, — сказал Клест, — могу дать ладью.

Это уже было нахальством. Не знать противника и предлагать ладью! Одного себя считать игроком, а всех остальных сапогами!

— Не стоит, пожалуй. Вам какие? и Иван Кузьмич протянул оба кулака с зажатыми в них пешками.

— Белые, — сказал Клест, хлопнул по кулаку и отгадал.

Начало было неприятным.

Продолжение оказалось и того хуже. Клест начал ферзевой пешкой и развил непривычную и неприятную атаку правого фланга. Ходы делал сразу, потом отворачивался, барабанил пальцами по столу и вздыхал.

На другом конце кают-компании Зинченко потянулся к телеграфному ключу и замигал лампочкой.

— Читай, дядя Ваня.

Дядей Ваней Зинченко звал его, Ивана Кузьмича. Пусть. Но зачем он лез к нему со своими любимыми знаками Морзе?

— Не мое дело. Это по палубной части. Читай сам.

Клест неожиданно отступил слоном.Что он затеял? Это непременно нужно было понять, и Иван Кузьмич охватил голову руками.

— Неправильно рассуждаешь, дядя Ваня.

Голос Зинченко звучал нравоучительно и веско. Какого черта он проповедовал, когда это никого не интересовало!

— Определенно неправильно. В бою весь палубный комплекс могут перебить, и тогда корабль придется вести механику. Такие случаи бывали.

Отступление слона было для того, чтобы развернуть пешки. Отлично. А Зинченко корчил из себя первого ученика. Уж такой ли он примерный?

— Сколько тонн в час дают опреснители? — И Иван Кузьмич рокировался.

— Кому нужны опреснители? — пробормотал Зинченко.

Он не помнил.

— Нехорошо, — таким же нравоучительным тоном сказал Кузьмич. — В бою механика могут убить, и кое-что по машинной части не вредно знать и минеру.

— Верно, — согласился Клест, озадаченный осторожной игрой своего противника. — Кстати, у нас порядочный крен. Почему?

Иван Кузьмич улыбнулся:

— Ветер и мало нефти.

— Шах! — вдруг объявил Клест и прямо под бой поставил коня.

Жертва была безрассудной. Явно рассчитанной на то, чтобы вывести игру из равновесия. Нужно было выкинуть из головы все разговоры и крепко подумать. Иван Кузьмич ухватил пальцами нижнюю губу и оттянул ее вперед. Клест тяжело вздохнул и откинул голову.

Зинченко тоже вздохнул и после длительного молчания заявил:

— Меня пучит!

Все промолчали, и он решил объяснить подробнее:

— Как корову раздуло. Не то от щей, не то от макарон. Окаянный кок больше ничего придумать не может!

— Как окаянный? — возмутился Иван Кузьмич. — Сам виноват, если по три тарелки жрешь. Действительно, корова. А кока нашего надо премировать за геройскую работу.

— Премировать? — и Клест поднял брови. — Помнится, за обедом вы были другого мнения. Быстро же вы перестраиваетесь, ничего не скажу.

Клест, полузакрыв глаза, как китайский болван качал головой. Белый конь смотрел искоса и иронически. Чтобы успокоиться, Иван Кузьмич стиснул кулаки. Потом стремительно наклонился вперед и с ожесточением взял коня. И сразу почувствовал, что сделал ошибку.

7

На повороте крен резко усилился. Если бы Клест вовремя не подхватил столик, все фигуры посыпались бы.

И может быть, оно было бы к лучшему. Иван Кузьмич сидел в своем углу бессильный и вспотевший. Он зря взялся за такую игру на походе. Первую партию проиграл и сейчас тоже был прижат. Крепко прижат.

Вестовой Голубь принес чай, побоялся поставить поднос со стаканами на покосившийся стол и унес его обратно.

Впрочем, можно было рискнуть. Перейти в контратаку двумя конями. Так. Он пойдет сюда, потому что другого места нет. Тогда так. А дальше?

Только бы подумать до конца, но голова гудела, как вентилятор, и за вторым ходом ничего не было видно.

Все равно. Нужно было что-то делать. И Иван Кузьмич взялся за своего коня.

— Механик! — вдруг закричала переговорная труба. Это был голос командира корабля.

— Есть! — И конь повис в воздухе.

— Отчего крен?

Казалось бы, мог догадаться. Неужели такую чепуху объяснять? Просто стыдно!

— От ветра, товарищ командир корабля.

— Потрудитесь немедленно выйти наверх.

— Есть.

Рассуждать не приходилось. Иван Кузьмич сразу встал и только в коридоре заметил, что все еще держит в руке коня. Сунул его в карман и надел фуражку.

На верхней палубе была ночь, и под полубаком — полная темнота. И шквалистый, холодный ветер.

— Что за черт! — над самым плечом сказал Лунин. — Смотри, стармех!

И сразу Ивана Кузьмича охватил холод. Не от ветра, а оттого, откуда ветер дул. Он дул слева, а крен, теперь градусов до пятнадцати, был тоже на левый борт. Крен на ветер? Как так?

— Товарищ механик! Товарищ механик!

Это был голос кочегарного старшины Гвоздилина, но почти неузнаваемый.

— В чем дело?

Теперь Гвоздилин стоял вплотную. Слышно было, как он тяжело дышит.

— Вода кончилась, товарищ механик.

На низкий борт, густо шипя, набежала волна. Вода была со всех сторон и прямо била по ногам. Это выглядело насмешкой.

— Какая вода?

— Котельная, товарищ механик. Прекратили четвертый номер.

Как это могло случиться? Но думать было некогда. Лязгнул открывшийся люк, ударил столб горячего воздуха, и выскочил человек:

— Где механик?

— Здесь.

— Товарищ командир, прекращаем котел. Воды нету.

Это был первый номер. Первый и четвертый, а остальные без паров. Сейчас остановятся машины.

— Как нет воды? — не поверил Лунин.

— Так и нету. Помпы не берут. Никакой воды. Старшина прекращает горение.

Засориться мог один из приемников, но никак не все сразу. Значит, вода ушла из расходных цистерн. Но куда? И откуда крен?

— Товарищ командир! — Теперь это был Стрекалов. Он еле говорил: — Товарищ командир, машину заливает. Правую.

Иван Кузьмич шагнул вперед и взялся за штормовой леер. Леер был холодный.

— Доложить командиру корабля: нет пара, аварию выясняю.

— Есть! — ответил Клест и бросился вверх по трапу.

— Старшину-трюмного ко мне! Я в правой машине.

Он бежал как во сне. Времени не было, и палуба тянулась без конца. Она не дрожала. Машины уже стали.

И был ветер, рев, чернота и острые углы. Он зашиб ноги и плечо, но боли не чувствовал, потому что знал: вода, которой нет, и крен — все должно выясниться в правой машине.

В люке он столкнулся с Нейманом. Столкнувшись, они обнялись и, обнявшись, спустились вниз. В правой машине была тишина. Только всхлипывала какая-то помпа и тонко шипел пар.

— Товарищ командир, — доложил Астафьев, — турбина остановлена.

Он говорил ровным всегдашним голосом, и это было отлично.

— Где вода?

Астафьев показал рукой.

На левом борту она уже выступила из-под нижней площадки, и по ней ползли масляные разводы. Ее было много больше, чем нужно. Откуда она взялась?

— Есть старшина-трюмный!

— Идем! — И Иван Кузьмич сбежал вниз. Старшина-трюмный Бондарь спрыгнул за ним.

— Что за вода такая? — вслух подумал Иван Кузьмич и вдруг стал на колени.

Она колыхалась прямо перед ним, подернутая радугой и мелкой дрожью. Он разогнал масло рукой и зачерпнул горстью. Поднес ко рту.

Она была пресной.

И сразу представилась вся кровеносная система корабля. Вода из расходных систем шла в котлы. Дальше паром — в турбины, потом в холодильник. Оттуда снова водой через фильтры теплого ящика обратно в расходные.

— Нейман!

— Есть!

— Теплый ящик!..

Нейман бросился на теплый ящик и ухватился за тот кран, о котором думали оба. Попробовал рукой и громко застонал.

Теперь все было ясно. Чья-то ошибка. Открыл не то, что надо, и всю котельную воду из теплого ящика спустил в трюм. Ясно — пустые цистерны, и ясно — крен.

— Товарищ механик! — Наверху стоял кочегарный старшина Гвоздилин. — Товарищ механик, в четвертой кочегарке вода.

Это могла быть только забортная. Через вентиляторы.

— Крен большой, товарищ механик. Поды залить может.

Если вода попадет на раскаленны под котла, будет потеха. Лучше не надо.

— Бондарь! Пустить трюмно-пожарный!

— Есть трюмно-пожарный!

— Товарищ командир! — Это был Анисимов из первой кочегарки.

— Знаю... Бондарь! Открыть эжекторные клапана первой и третьей кочегарки!

— Есть открыть!

Теперь забортная вода вернется за борт. Туда же надо и эту, что здесь, в трюме. А в пустые цистерны нужна свежая кровь — вода с опреснителей.

Сколько тонн в час они дадут? Порядочно. Кому они нужны, товарищ Зинченко? Сейчас узнаешь.

— Осушить трюм эжектором! Пустить опреснители! Нейман, все доложить на мостик!

Только бы хватило пара.

8

Пар нужен трюмно-пожарному насосу и эжекторам. Пар нужен на опреснители и на турбодинамо тоже, потому что подлая нефтянка отказалась.

Только бы хватило пара. Иначе зальет правую машину, а в кочегарках к чертям полетят раскаленные поды котлов. И не будет света и никакой надежды на новую воду.

А старой почти не осталось. Ее последние остатки ходят по дну расходных цистерн. Ходят от качки и иногда попадают в приемники. Тогда забирают насосы, и старшины кочегарок первой и четвертой дают горение. Это плохая игра. Но пар есть то в одном, то в другом котле. Лишь бы его хватило до новой воды.

— Товарищ механик! — волновался старшина-радист Козловский. — Срочное радио, а передатчик пустить нельзя: напряжения нет.

Он был прав. Даже освещение горело вполнакала. Но ток — это пар, а пар — это вода.

— Товарищ командир! — докладывал Нейман. — Эжектор опять не берет.

Козловскому в который раз приходилось объяснять, чтобы не пугался и ток будет своевременно, а Бондарю приказывать осмотреть эжектор. И Бондарь в который раз лез в эжекторный колодезь, в трюм — по грудь в воду.

Звонил телефон.

Прекратили первый котел и включили четвертый. Что же дальше? Свет стал темнеть, остались только красные петли нитей накала. Дадут ли наконец первый? Дали, и лампочки снова вспыхнули.

Наконец пришлось остановить эжектор правой машины. Вовсе не брал. Бондарь утверждал, что засорился. Но чем же откачивать воду?

— Товарищ механик! — Это был Клест. Его голова смутно чернела наверху в светлом люке. — Товарищ механик, может, брандспойты?

— Вооружайте! — обрадовался Иван Кузьмич.

Кто говорил, что Клест язва и чуть не враг? Побольше бы таких Клестов. Кто смеет воображать, что у нас существует рознь между машиной и верхней палубой?

Наверху Клест приказывал: уже работали три брандспойта.

И верхняя палуба пришла на помощь в полном составе. Качали торпедисты, рулевые, комендоры, сигнальщики и даже баталер с писарем. Было жарко на холодном ветру и обидно, что медленно качают. Но это только казалось.

Внизу кочегары первой и четвертой давали все, что можно.

Огонь в пустом котле — это гибель, но нужно использовать каждый литр воды. Значит, нужна решимость и страшная быстрота движений. И машинисты обеих машин гонялись за переменным давлением пара: открывали и перекрывали клапана, регулировали работу водоотливных средств и опреснителей — все сразу, молча и почти автоматически.

И трюмные метались по всему кораблю: вверх по трапам, из света в темноту и ветер и снова вниз ко всем своим клапанам и клинкетам.

— Товарищ командир корабля, — в телефон говорил Иван Кузьмич, — для откачки правой пущены брандспойты. Опреснители действуют исправно. Полагаю ликвидировать аварию в полтора часа.

— Есть, — из телефона отвечал голос Рыбина. — Продолжайте в том же духе.

Иван Кузьмич был счастлив. Он знал, как не просто командиру корабля в такое время быть дружественным со своим механиком.

Но он не знал Рыбина, хотя и думал, что знает.

Все, что делалось на корабле, было известно на мостике. Многое — заранее. Ему совсем не зря дали миноносец.

Но сейчас ему было труднее всех. Он ходил с крыла на крыло, но успокоиться не мог. Такое случилось с кораблем, что стыдно подумать. И нельзя, как другим, забыться в работе, и ничем самому не помочь.

И еще: стали на якорь без определения, в плохом месте, а ночью — сниматься и опасными курсами следовать на соединение с дивизией.

— Есть, — снова отвечал он механику. — Отлично.

Однако до отличного было далеко.

Бондарь, молча ныряя в трюмную воду, вытащил набившуюся куда не надо стрижку, и все же от пуска эжектора пришлось отказаться. Больше того, пришлось остановить турбодинаму.

Судорожная работа брандспойтов и смутное керосиновое освещение, но нужно беречь последнюю воду.

Наверху была полная темнота, а внизу — красный полусвет, тусклый блеск меди и тонкий пар. И везде с наступлением тьмы особенно сильно стал чувствоваться Лунин.

Он двигался медленно и вполголоса ругался, натыкаясь на всяческие предметы. Так же тихо и очень мало говорил. Светил Бондарю карманным фонариком, собирал смены на брандспойты, молча заглядывал в кочегарки и так же молча угощал командира корабля папиросами.

И наконец вспыхнул свет. Это был новый пар из новой воды, благополучно завершенный переход.

Это уже в самом деле было отлично.

— Кто открыл воду в трюм?

— Есть, товарищ механик, — ответил Стрекалов. — Я.

Иван Кузьмич повернулся к Нейману:

— Вот. Я же говорил. Их надо учить и учить. Теперь понятно?

И Нейман ответил:

— Есть учить, товарищ командир. Я остаюсь. Разрешите подать рапорт?

— Правильно, — сказал Иван Кузьмич и, задыхаясь, сел на ступеньку трапа, вытер лицо платком и повторил: — Правильно.

Потом вспомнил:

— Открыть эжектор правой машины!

9

На койке было превосходно. Она дрожала шестнадцатиузловой дрожью — машины в ходу, пара сколько угодно и воды столько же. Она мягко покачивалась на волне, и от этого было еще уютнее.

После всего сделанного — а сделано было немало — можно спокойно спать до утра. Утром же — постановка на якорь на рейде, где стоит вся дивизия. Опять хорошо.

Конец вышел совсем занятный. Раздеваясь, Иван Кузьмич в кармане нашел шахматного коня. Он снова надел китель и вышел в кают-компанию. Там нашел Клеста и предложил доиграть.

Сразу всю партию увидел по-новому, сделал конем совсем не тот ход, который раньше задумал, и в лучшем виде Клеста «размазал».

А Клест был большим молодцом.

И все остальные. Как они смотрели ему в глаза, как ждали приказаний и как их выполняли!

Что делать старым механикам? Какая чепуха. Разве мало было дела? И разве может быть что-нибудь лучше корабля и людей, связанных кораблем в одно целое?

И Нейман остался.

А теперь следовало уснуть.

10

За обедом, по случаю выходного дня, был компот, а за компотом пришел слух о предстоящем походе на ост. Всей дивизией в Кронштадт, а кое-кому даже в Ленинград. Слух еще не проверенный, но приятный.

Было праздничное настроение, и были благодушные разговоры. О поучительности некоторых аварий, об удачной торпедной атаке по линкору, о неудачной любви простодушного Зинченко и о фильме «Плыви, девушка, плыви», который непременно следовало получить с «Макса Гельца»[7] и пропустить сперва во второй палубе, а потом в кают-компании.

А после обеда, опять же по случаю выходного, получили разрешение спустить положенный процент команды на берег. Ни в одном сигнале флагмана и ни в одном семафоре по дивизии грибы не упоминались, но на всех кораблях команда к увольнению выстраивалась с корзинками. И веселилась несмотря на хмурую погоду.

Моторный катер, как водится, поплевался и стал. Отбуксировали его обратно к выстрелу.[8] Моторы и нефтединамо вообще камень на сердце механика.

— Кузьмич, — предложил Клест, — лезем в шестерку.

Но Иван Кузьмич покачал головой и остался в катере.

«Все равно я его уговорю».

Обе шестерки вернулись и снова ушли. Заходили чужие катера, соболезновали, давали советы и предлагали буксир — может, с хода завести. Все это было не слишком приятно, но нужно было не слушать и думать о зажигании. И наконец мотор пошел. Даже успели догнать свои шестерки.

Берег был пустынный, без всяких пристаней, и катерам подойти к нему не удалось. Пришлось высадиться на камень, между ним и следующим камнем загнать шестерку и дальше по мелким камешкам прыгать до песчаной косы.

Насчет грибов Иван Кузьмич тоже был особого мнения. Отделился от всех и взял вправо, где на пригорке начинался горелый лес. Шел косогором долго и трудно и, казалось, впустую, но в конце концов был вознагражден. Белых грибов оказалось даже больше, чем он ожидал. Так много, что можно было выбирать только самые молодые и хорошо хрустящие под ножом, когда им срезают корень.

Ему сопутствовали удачи. Каждый раз упорство оказывалось правым. Происшествие с котельной водой завершилось победой и шахматным разгромом Клеста, мотор долго упрямился, но вынужден был сдаться, самые лучшие грибы на свете окружали его со всех сторон — удивительно ли, что им овладела гордость?

Он дошел до ручья, где текла вода, как темное пиво, и сел на пень. Корзинка была полна до краев. Ветер шумел в верхушках деревьев, и лес стоял такой же, как тысячи лет назад, — пустынный и огромный, пахнущий сладостной землей.

Он вернулся на косу, когда уже стемнело. Встретил Клеста, набравшего чуть не сыроежек. Был добродушен и шутлив, но своего превосходства не показывал.

Когда грибные разговоры закончили, заметил, что катера нет. С шестерок говорили, что он снова «скис». Его налаживают, но пойдет ли — неизвестно.

— Не пойдет, — решил Клест. — Вот что, стармех, единственный надежный двигатель — это краснофлотец. Куда угодно выгребет и никогда не откажется.

— А еще лучше краснофлотец с мотором, — улыбнулся Иван Кузьмич.

— Бесспорно, — согласился Клест. — Однако при условии, что мотор ходит. А пока пожалуйте на мою шестерку.

Иван Кузьмич молча влез в шлюпку, но неожиданно прошел в нос и вылез на камень.

— Мотор ходит. Возможно, что малость опоздает, а только я вас все равно обставлю. Или буксирчик подам.

Клест попытался уговаривать. Иван Кузьмич засмеялся:

— Отваливайте, юные сыроежечники, не тратьте слов попусту.

Он отказался возвращаться в шлюпку и не дал своих грибов. Так и остался с корзинкой на камне.

Получилось нелепо, но пришлось отваливать. Не применять же физическую силу к строптивым механикам!

— Будьте счастливы! — крикнул Клест. — На воду! — И шесть весел взяли гребок.

Только тогда Иван Кузьмич заметил, что шлюпки с других кораблей уже ушли. Все до единой и, кажется, давно.

Впрочем, это его не смутило. Он твердо верил в свой моторный катер. Он снисходительно улыбался, даже когда затих плеск весел уходивших шестерок.

Он стоял долго. Наконец почувствовал, что у него устали руки. Попытался поставить корзинку на камень, но камень был скользкий и покатый. Корзинка сразу поползла, и, схватив ее, он чуть не потерял равновесие. Вспомнил, что кругом глубина с головой, а он не умеет плавать. С трудом выпрямился и больше не улыбался.

Берег лежал пустой и черный. Сейчас совершенно непривлекательный. Но даже он был недостижим. Поднимался ветер. Налетал короткими шквалами и забрасывал камень пеной. А туфли были на резиновой подошве и скользили.

Вода, наверное, была холодной. Чертовски холодной — градусов пять-шесть. Говорят, когда корабль тонет, самая страшная мысль — о холодной воде.

Он сделал глупость. Непростительную, мальчишескую глупость. В его возрасте!

Стыдно сказать, чем расхвастался: старым изношенным мотором! Вознесся, а теперь за это стоит на камне посреди воды. Стоит с корзинкой грибов в руках, как памятник собственному упрямству.

Шестерки уже давно должны были быть дома. Сколько времени прошло? Руки заняты, и часов не достать. Впрочем, все равно в темноте не видно.

Катер, конечно, не придет. Но ведь должны же прислать какую-нибудь посудину. Только как найдут в потемках? Может, подать голос? Нет, неловко.

Узкая луна выскочила из-за туч и снова скрылась. Затемненные корабли совсем расплылись в темноте. Смутно виднелся только ближайший.

С каждым шквалом ветер становился все резче, и ноги начинали деревенеть. Что же дальше?

Зачем нужно было грызться с Клестом, который вовсе этого не хотел?

И, точно в ответ, далеко справа, на флагмане, вспыхнула клотиковая лампочка. Вспыхнула и пошла чертить точки и тире. Флагман говорил своей дивизии. Но что именно?

Оказывается, Морзе знать полезно, и Зинченко бывает прав. Что ему делать теперь, если он почему-то помнит только одну букву «х»?.. И вдруг эта буква попалась посреди недлинного слова. Может быть, поход? В таком случае — когда? Что, если сейчас, ночью? Ведь с нуля — часовая готовность.

И сразу представилось, что корабли уходят и их не остановить, а он с проклятыми грибами стоит один на камне между пустым морем и пустым берегом.

До ближайшего корабля было, вероятно, три кабельтова. По ветру могли услышать. И иван Кузьмич закричал во весь голос.

11

Катер за ним все-таки пришел. Не свой, впрочем, а с «Воровского», вызванный по семафору Клестом.

Старшина извинялся, что долго не мог найти. Иван Кузьмич молчал. От крика он потерял голос.

Мотор стучал ровно и весело. Распространял успокоительный запах бензина и теплого масла. Поблескивая сигнальным фонарем, наверху проплыл мостик черного «Макса Гельца». Потом окликнули с кормы.

— Добро пожаловать, — сказал Клест.

Иван Кузьмич фыркнул.

— Не пошел наш катер, — продолжал Клест.

— Я это заметил...

— А тот, с «Воровского», порядочно копался. Мы уж думали, что вы вплавь прибудете.

— Неужели вы сохранили способность думать?

— Замолчи! — вдруг вмешался Лунин. — Давай сюда вои знаменитые грибы. Жарить будем. — Взял под руку и добавил ласково: — Ты что же, дурак, смеяться разучился? Как тебе не стыдно!

— Я ничего, — смутился Иван Кузьмич. Смутился потому, что в основе своей был человеком справедливым. И, смутившись, отдал грибы Клесту.

Торпедное дело

1

— Торпеды, — сказал старшина третьего аппарата Колодеев, — они бывают разные, и у каждой свой характер.

Только что было благополучно закончено изготовление одной из торпед к практическому выстрелу, стояла ясная, не по-осеннему теплая погода, и корабль малым ходом выходил с рейда. Все располагало к разговору на верхней палубе.

— Характер? — усомнился торпедист Волошанович. — Машина и есть машина. За ней только смотреть нужно.

Колодеев улыбнулся почти презрительно, вынул из кармана махорку и бумагу и не спеша скрутил папиросу.

— Ты еще молодой, а я в прошлые годы всего насмотрелся. Торпеды такие дела выделывали — лучше не надо.

Волошанович тоже улыбнулся:

— Оттого выделывали, что был плохой уход.

У второй пушки, где можно курить, собрались ребята со всех аппаратов и кое-какие машинисты. Колодееву хотелось не спорить, а рассказывать.

— Вот в двадцать восьмом, — начал он, — выпустил «Макс Гельц», а она свернула да вместо того чтобы по цели идти, легла «Максу» в кильватер. Положили лево руля, а она дальше за кораблем ворочает. Вправо бросились, а она тоже. И нагоняет, сволочь. Того и гляди под винты ляжет.

— Ух! — не выдержал Тишин, самый молодой из учеников-торпедистов, и Колодеев одобрительно на него взглянул.

— Прибор Обри,[9] — сказал Волошанович, — не проверили, он и стал играть.

— Видит командир с мостика — плохое дело, — продолжал Колодеев. — Торпеда под винтами погибнет или кораблю корму развернет. Ну и дал он самый полный вперед, чтобы ее отбить струей, а струя у нас известно какая.

— Известно, — согласился старшина-машинист Астафьев. — Сами делаем. Насчет этого прошу слова.

— Ну, — неопределенным тоном ответил Колодеев.

— Слушайте. Этой весной на «Лассале» писарь выдумал даром тельняшку постирать. Намылил ее и, пока никто не смотрел, за корму спустил на шкертике[10]. А ходу было двадцать узлов. Конечно, одни рукава назад вынул.

Рассмеялись все, кроме Колодеева. Его рассказ был испорчен. Теперь нужно было вспомнить такое, чтобы все развесили уши. И вдруг вспомнил:

— А с флагманом вышло вот что. Стоял на якоре у того берега и вел пристрелку. Первая пошла что надо, по вешкам, и вторая тоже, в третья выскочили на поверхность, потом — петлей и прямо на свой моторный катер. А катер как раз отошел от борта, испортился, и податься ему некуда. Стоит, миленький, и ждет...

На этом следовало остановиться и затянуться папиросой. Пусть представят себе беспомощный катер, и в нем растерянных людей, и торпеду, в белой пене летящую прямо на них.

Затягиваясь, Колодеев увидел комиссара корабля Лунина. Лунин подошел и сел с машинистами. Что ж, пусть послушает. Рассказ толковый.

— И был на том катере мой годок и друг, торпедист Миша Мотонин. Шел он ловить торпеду, а тут она сама его ловит. Ударит в катер — пожалуйста, костей не соберешь. Что ему делать?

Опять небольшая остановка, потому что дальше идет неожиданное:

— Вскочил он на ноги и закричал на нее. «Уйди! — кричит. — Уйди, паскуда!» И тут она его послушалась. Свернула — и на берег. А там коровы пасутся. Как заревет она на камнях — все врассыпную.

Колодеев взглянул на Астафьева и улыбнулся:

— Был там еще машинист один. Сидел с барышней из деревни. Тоже вскочили и со страху — в кусты.

На этот раз получилось хорошо. Смеялись долго. Впрочем, не слишком ли долго?

— Ручная торпеда, — сказал Астафьев: он отлично понял намек. — Очень образованная торпеда.

— Дисциплинированная, — поддержал Волошанович.

— Стоп! — вмешался Лунин. — Придирки ни к чему. Замечательно наврано. Только мало. Надо больше, тогда оно выходит складнее.

— Я правду рассказываю, — сухо ответил Колодеев.

— И зря. Кроме того, случай неинтересный. Подумаешь, невидаль — торпеда за молоком пошла. Уж заливать так заливать! — И Лунин показал большой палец.

— Просим, товарищ комиссар, — сказал Астафьев.

— Ладно. Попробую.

Корабль прибавил ходу. За кормой закипела вода, а впереди ревом отозвались вентиляторы кочегарок. Чтобы лучше слышать, сидевшие подвинулись, а стоявшие наклонились.

— Ходил раз в атаку некий славный эсминец, — начал Лунин. — И хотя торпедисты на нем были просто львы, с торпедой вышла неприятность. Только ее ловить стали после выстрела, а она и утонула. Верно, нехорошо?

— Верно, — согласился Волошанович. — Она денег стоит.

— Так... Ну, поставили вешку, а сами на якорь стали. Глубина небольшая, грунт — песок, и, кстати, полный штиль. Что дальше?

— Искать надо, — сказал Тишин.

— Вот и искали по-всякому, во все стороны от вешки, и наконец определили: лежит на дне какая-то штука у самого борта корабля. Обрадовались, конечно, и спустили водолаза. Водолаз потолкался, попускал пузырей и назад лезет. «Нет, — говорит, торпеды, зато другое есть». Как думаете — что?

— Финский спирт, — предположил Астафьев. — В бидонах.

— Неподходящие мечты, товарищ Астафьев. Финны в том районе контрабанды не возили. Не спирт, а простой якорь. Самый обыкновенный, нашего миноносного образца — так водолаз доложил. Ну, подумали, погадали — кто мог потерять. Кораблей за все годы много прошло, все равно не додумаешься, и решили: если нет торпеды, хоть якорь поднять. Все в хозяйстве пригодится. Не так ли?

— Торпеда дороже, — сказал Волошанович.

— Однако якорь — тоже вещь. Поэтому спустили водолаза, завели концы и стали тянуть. Тянут, тянут и вытащили. Что вытащили?

— Ну, якорь, — ответил Тишин.

— Какой якорь?

— Ну, обыкновенный.

— Чей? — И, не дав времени ответить: — Свой собственный якорь. Тот, на котором стояли. Был штиль, корабль развернуло, и он под бортом оказался.

— Ой! — удивился Тишин, и все засмеялись. Даже Колодеев не выдержал.

— Вот, — сказал Лунин, когда наконец наступила тишина, — здесь действительно наврано. Однако торпедная часть у нас и без всякого вранья интересная. Особенно если кто понимает. Верно, товарищ Колодеев?

Было приятно, что комиссар обратился именно к нему. Да и кому, как не ему, понимать свое дело?

— Верно, товарищ комиссар. Служба — что надо.

— Значит, еще послужим?

Это был очень неудобный вопрос. Вплотную насчет сверхсрочной. Оставаться Колодеев не хотел, и, конечно, комиссару это было известно. Но как ответить при всех молодых, когда только что хвалил службу? Когда столько раз их учил, что лучше этой службы нет?

— Молчание — знак согласия, — с усмешкой сказал Астафьев.

И Колодеев окончательно растерялся.

— Да я что... Я как сумею...

И снова был общий смех, но на этот раз он звучал определенно обидно.

2

В мутном поле бинокля был привычный силуэт «Воровского», известный наизусть — серый с коренастыми трубами, подчеркнутый белой каймой буруна. Ход — определенно шестнадцать узлов. Ошибки быть не может, и это отлично.

— Сто сорок два, — сверху сказал штурман.

— Тридцать девять, — отозвался дальномерщик.

Командир эсминца «Бауман» Павел Павлович Рыбин опустил бинокль. Углы и расстояния, скорости, отложенные по воображаемым прямым на серой воде, — вся математика уже закончена. Теперь она действовала, и даже проверять ее было поздно. Оставалось только ждать.

— Сто сорок четыре.

— Тридцать семь с половиной.

И снова тишина. Только громкое шипение воды под носом и неизбежные вентиляторы. И еще напряженная дробь мостика и точно пустота в голове. Теперь ждать меньше минуты.

Рыбин негромко кашлянул и взглянул на судового минера Зинченко. Зинченко был неподвижен.

— На пеленге! — вскрикнул штурман, и Рыбин поднял руку.

— Залп! — скомандовал Зинченко.

Опять тишина, и доли секунды тянутся непозволительно долго. Наконец глухой выстрел аппарата, короткий рев винтов — и торпеда гулкой тяжестью упала в воду. Всплеск — и все в порядке.

— Право на борт! Курс триста двадцать пять! Отбой боевой тревоги.

И командир корабля Рыбин спустился с дальномерного мостика.

— Официальная часть закончена, — приветствовал его Лунин. — Дай спичку.

Правее курса по темному морю тянулась белая полоса. Впереди она быстро прорастала свежей пеной, а сзади расплылась гладким следом. На положенной глубине торпеда неуклонно шла на противника, а противник, друг и приятель «Воровский»,  как ему полагалось, шел на торпеду.

— Сегодня накроем, — сказал Лунин, закуривая.

— Надо, — ответил Рыбин. — Минер! Гребцов на шестерку!

Начиналась неофициальная часть атаки — ловля торпеды, а по морю, несмотря на штиль, шла порядочная зыбь.

— Когда будете сажать в шлюпку, проверьте пояса.

— Есть, — ответил Зинченко.

«Воровский» был уже совсем близко, и головка белой полосы скрылась из виду. Тусклая вода плыла в биноклях, и на ней качались последние клочья пены.

— Потемкин, — вполголоса позвал старшина-сигнальщик Ежов.

— Потерял, — не отрываясь от трубы, признался сигнальщик Потемкин. — Больно быстрая.

Ежов наклонился ближе. Со стороны могло показаться, что он просто шевелит губами.

— Правее смотри. Курица.

— Ага! — вдруг обрадовался Потемкин. — Есть! Товарищ командир, она у него по носу проходит.

Лунин, не глядя, пожал плечами:

— Чепуха. Не должна по носу.

Потемкин даже вспотел, а Ежов еще быстрее зашевелил губами, но след расплылся на волне, и торпеды не было. Было только пустое широкое море, и по нему от напряжения в глазах плавали черные точки.

— Товарищи сигнальщики! — Это был голос командира корабля, и бинокли, как по команде, опустились. — А кто смотрит за «Воровским»?

Над мостиком «Воровского» на сером небе маленький человечек медленно размахивал флажками. Он, видимо, давно вызывал, но за торпедой его проглядели.

— Тихменев! — с досады закричал Ежов.

Сигнальщик Тихменев, на бегу схватив флажки, вскочил на перекрытие.

Ежов нагнулся, положил бинокль на поручень и сощурил глаза.

— Давай: «Ясно вижу... «Бауман»... Командиру... Ваша торпеда... ясно вижу... попала мне... в борт...»

— Минер, поздравляю, — сказал Лунин.

Зинченко густо покраснел. Рыбин, улыбнувшись, постучал папироской о спичечный коробок:

— Дай: «Не понял... у грот-мачты... Ясно вижу... прошла... в корму... Полагаю, повреждена... винтом... Командир... Окончательный».

— Товарищ командир корабля... — выпрямившись, сказал Ежов.

Но Рыбин остановил его рукой:

— Я слышал.

Тихменев не спеша слезал с перекрытия. Лицо Зинченко еще не успело принять нормальной окраски. Но праздник кончился. Резко отвернувшись, Рыбин прошел наверх.

— Она могла остаться на плаву, — успокаивающе проговорил Лунин.

— Она совсем новая, — поддержал Зинченко.

Рыбин присел на корточки и взялся за машинный телеграф. Рванул ручки на «малый» и так и остался сидеть.

Чудак Зинченко, нашел, чем утешить. Тем, что торпеда новая. Очень ей поможет новизна, если ее винтом полоснет. Но все-таки надо действовать. И Рыбин встал.

— Сигнальщики, вперед смотреть!

И сигнальщики смотрели. Вперед и по обоим бортам. До рези в глазах, до одури и почти до галлюцинации. Но море оставалось пустым.

Уже был пройден весь возможный путь торпеды, и корабль лег на обратный курс. Уже слева таким же малым ходом шел «Воровский», по собственной инициативе присоединившийся к поискам. Уже смотрели не только сигнальщики, и тому, кто первый увидит, было обещано внеочередное увольнение в Ленинград. Но торпеды не было.

— Пришли в исходную точку, — доложил штурман.

— Ворочайте обратно, — ответил Рыбин.

И снова, в третий раз, шли по тому же пути, чуть склоняясь к норду. А потом, в четвертый и в пятый, широким зигзагом, теперь только из упрямства, потому что никакой надежды не оставалось. До самого горизонта тянулось совершенно пустое море.

— Командир! — вдруг крикнул Лунин. — Увольняй меня в Ленинград. Вот она, голубка.

Рыбин быстро повернулся, взглянул, взмахнул биноклем и ответил:

— Она!

Торпеда действительно была там, куда показал Лунин, и через три минуты оказалась под бортом корабля. Ее зарядное отделение было совершенно изуродовано, и она неестественно низко лежала в воде.

Дали задний ход, потом застопорили машины. Торпеда большой дохлой рыбой медленно вращалась в водовороте и уходила под волну. Как ее брать?

Зинченко и Колодеев уже сидели в шестерке: Зинченко в корме, Колодеев в носу. Шестерка, подрагивая, спускалась со шлюпбалок.

— Товарищ командир, — сказал Колодеев, — зарядное у нее еще держится, а обух вовсе сорвало.

— Взять удавкой, — ответил Зинченко, — и подальше протянуть к хвосту.

Волна встретила шлюпку ударом в днище и круто подбросила корму. Потом положила на борт, дернула на талях[11] и снова подняла, теперь носом вверх. Пока справлялись с талями, Колодееву прижало пальцы. Он помочил руку в воде, помахал ею по воздуху и схватил крюк.

— Отталкивай нос! — скомандовал Зинченко. — Весла!

И наклонился, чтобы не удариться головой о блок кормовых талей.

Колодеев оттолкнулся крюком, гребцы с грохотом разобрали весла, и шестерка отвалила от борта.

До торпеды дошли в несколько гребков. Взяли весла в воду, но волной отнесло назад. Опять подгребли и остановились вплотную перед зарядным отделением. Теперь слишком близко — так, что подмяли торпеду под себя.

Колодеев с удавкой в руках перевесился за борт. Выждал, пока торпеда поднялась на поверхность, набросил петлю и промахнулся. Схватил торпеду руками, но выпустил: она была скользкая. Еще раз схватил — опять выпустил. Чуть не упал за борт.

Снова шлюпку отнесло, и снова подходили. Вода была холодная, и руки у Колодеева закоченели. Во второй раз петля легла хорошо, но протащить ее по торпеде не удалось: новой волной ее смыло.

— За ноги меня держите, — сказал Колодеев правому баковому, и правый баковый, машинист Стрекалов, кивнул головой.

Зарядное отделение было не только измято, но и разорвано. В третий раз накидывая удавку, Колодеев об острый край в кровь раскроил руку, но думать об этом было некогда, нужно было протягивать петлю. Он всеми пальцами в нее вцепился, как мог наклонился за борт и головой ушел в неожиданную волну.

— На воду! — скомандовал Зинченко, и сходу удавка затянулась.

Буксировали медленно и осторожно, все время боясь упустить. Потом долго возились у борта корабля. Наконец благополучно завели строп и крикнули наверх:

— Пошел!

Стальной трос постепенно натянулся, и торпеда медленно поднялась из воды. Чуть задрав нос, описала широкую дугу и исчезла на палубе.

Только тогда подошли на шестерке под шлюпбалки, заложили тали и тоже выбрались на корабль.

— Товарищ Колодеев, — приказал Зинченко, — переоденьтесь и пройдите к лекпому![12]

— Есть, — ответил Колодеев и локтем толкнул стоявшего на палубе Астафьева. — Это тебе не рыбу ловить.

Он был совершенно счастлив.

3

Зинченко сильно проголодался, а до еды оставалось еще два часа. Даже два с половиной, потому что подсмена приходит только после ужина.

— Товарищ вахтенный командир, — крикнул сигнальщик Тихменев, — слева по курсу четыре эсминца!

Горизонт был мутным, и миноносцы виднелись одними трубами и мачтами. Впрочем, они шли на сближение.

— Есть! — ответил Зинченко. — Доложить командиру корабля! Вероятно, первый дивизион.

Становилось холодновато, а он, как вылез из шлюпки, так и пошел на вахту. Долго путался с торпедой, не хотел опаздывать и не переоделся. А теперь стоял в мокрых штанах, и это тоже было неприятно.

Внизу зазвонил телефон. Потом с докладом подошел сигнальщик:

— Товарищ вахтенный командир, котел номер два поставлен на поддержку.

— Есть!

Но все-таки жизнь была превосходной. Прямое попадание торпедой — куда лучше! А потом ее, несмотря ни на что, спасли. Кстати:

— Штурман!

—Да, — снизу отозвался штурман Елисеев.

— Сколько времени я ее ловил?

— Двадцать семь часов.

Петька Елисеев был неисправим. А шедший впереди «Воровский» почему-то ушел дальше, чем нужно. Следовало нагнать, а для этого позвонить в обе машины.

Наклонившись к звонкам, Зинченко заодно сказал штурману:

— Копченая сахарница!

Штурман не обиделся, потому что к своему прозвищу привык. Он просто поднялся к главному компасу, быстро взял три пеленга и, уходя, съязвил:

— А я сейчас чай пить пойду. Дадут хлеба с маслом. Красота!

Это было просто подло. И как он, черт, догадался? Однако лучше было думать об удаче с торпедой. Молодец Колодеев. Форменный молодец. И не только сегодня. По всем статьям образцовый младший командир.

— Сигнальщики!

— Есть!

— Взять температуру воды!

...Но хочет демобилизоваться. Ведь два раза с ним говорил, и ни к чему. И товарищи убеждали. Писали к нему на завод, но и ответное письмо рабочих не помогло. Шефы приезжали, вызывала его десятилетняя пионерка — все равно отвертелся...

— Товарищ вахтенный командир! Слева на курсовом тридцать открылся маяк.

— Как называется?

Сигнальщик Тихменев смутился:

— Не знаю, товарищ командир.

— Надо знать. Второй год плаваете. Называется Нерва.

...Это никуда не годилось. Оставить Колодеева было совершенно необходимо. Но как?

И Зинченко критически взглянул на шедшего впереди «Воровского». И, взглянув, улыбнулся. На всякий случай проверил в бинокль и совсем повеселел.

— Товарищ Тихменев!

— Есть!

— Семафор на «Воровский»: «Вахтенному командиру. Зачем у вас за бортом мусорный рукав? Знак вопроса».

Тихменев тоже обрадовался, потому что ходить по морю с мусорным рукавом не полагается, а подмечать чужие ошибки всегда приятно.

— Есть семафор на «Воровский»! — взял флажки и полез на сигнальный ящик.

А теперь следовало вернуться к Колодееву. Какой он, собственно, человек? Ну, рабочего происхождения, беспартийный, холостой... Нет, это была анкета, а требовалась характеристика. Даже больше, чем характеристика, — полное проникновение в существо Колодеева.

И сразу представился весь Колодеев, какой он есть. Широкоплечий, с уверенным голосом, непременный рассказчик и поучитель молодежи. Нарядный даже в рабочем платье, привыкший к поклонению, лучший голкипер минной дивизии. Чем его взять?

— Товарищ вахтенный командир!

— Есть!

— Те эсминцы — первого дивизиона. Головной — под флагом командира дивизии.

Головным действительно был флагман, и в бинокль можно было на его фок-мачте различить флаг.

— Доложить командиру корабля и комиссару!

На чем он остановился? Да, как взять Колодеева? Это вроде того, как было с торпедой. А торпеду все-таки взяли.

Колодеев любит похвалу. Может, отсюда к нему подойти? Не совсем хорошо, но оставить его нужно во что бы то ни стало.

Похвалим. В меру, конечно, и с должным тактом. Показать, что здесь его ценят. Развернуть возможность продвижения по службе. Словом, применить «поощрительный метод», как сказал бы комиссар Лунин...

— Минер!

Это был сам комиссар Лунин, и от неожиданности Зинченко вздрогнул.

— Где начальство плывет?

— Вон там, — и Зинченко показал рукой.

Совпадение получилось просто удивительное. Оно было как намек.

— Верно, — подтвердил Лунин, и Зинченко не сразу понял, что подтверждение относилось к эсминцам. — Самое начальство и есть. Хотел бы знать, что оно теперь придумает.

— Наверное, эволюции[13], — предположил штурман Елисеев.

Лунин кивнул головой:

— Не иначе.

Эволюции на карте прокладывать не просто, особенно когда их слишком много.

— Жисть!.. — и Елисеев тяжело вздохнул. — Будет крутить до ночи, неизвестно где поставит на якорь, через час велит сниматься, а под утро попросит корабли сообщить свои места. Вот баня будет штурманам!

— Беда... — согласился Лунин. — То ли дело — штурманить в трамвае! Тихо и без хлопот. Сел, например, на пятый маршрут и катай себе взад-вперед. Самое место для тебя. Верно?

— Почему же... — пробормотал смущенный Елисеев. — Я разве не понимаю, что надо плавать?

— Вот и скажи спасибо, что тебя учат. — И Лунин повернулся к Зинченко. — Слушай, твои ребята сегодня именинники. Дай статейку в стенгазету.

— Есть! — обрадовался Зинченко.

Комиссар точно подсказал. Начинать нужно было именно со стенгазеты.

— Есть, товарищ комиссар. Как сменюсь, так и напишу. — Поднял бинокль и взглянул на море. — Сигнальщики! Сигнал на флагмане!

4

«Сто процентов.

Торпеда наряду с артиллерией является основным оружием нашего корабля. И она является очень мощным оружием. Однако для ее использования требуется четкая и сплоченная работ всего личного состава, а именно:

машинисты должны во время подготовки к стрельбе обеспечить подачу воздуха, который, как известно, является двигателем торпеды;

рулевые должны твердо лежать на курсах атаки;

электрики — гарантировать связь по кораблю;

и, наконец, торпедисты правильным изготовлением торпеды к выстрелу и точной наводкой аппаратов по мишени, конечно, имеют решающее значение.

При неисправной работе какого-либо одного из всех звеньев торпедная атака превращается в бесцельное занятие и теряет всякий смысл.

Таким образом, можно сказать, что наше сегодняшнее учение было проверочным испытанием для всего нашего коллектива.

Как же мы сдали это испытание?

Мы сдали его на все сто процентов. Даже близкое прохождение торпеды считается накрытием, а мы прямо попали в борт корабля. И в дальнейшем мы так же удачно выполнили подъем торпеды, который был особо трудным ввиду того, что торпеда оказалась сильно поврежденной.

Следует отметить блестящую работу старшины третьего аппарата Колодеева как по подготовке и и проведению стрельбы, так и по последовавшей ловле торпеды со шлюпки.

Старшина Колодеев поранил руку и чуть не выпал из шлюпки, но торпеду не выпустил и тем самым привел к спасению драгоценного имущества нашей Республики трудящихся.

Однако на всех этих достижениях нам успокаиваться нельзя. Напротив, нужно еще шире развернуть борьбу за их закрепление, и в этом передовиками должны быть такие образцовые специалисты и младшие командиры, как старшина Колодеев.

Работа эта должна вестись не только по линии учебы, но и самой широкой вербовкой на сверхсрочную лучших наших специалистов.

Закрепим стопроцентные результаты наших последних учений ста процентами сверхсрочниками!

Минер».

— Здорово написано, — сказал Волошанович.

— Крепко, — согласился Астафьев. — А ты, Колодеев, сегодня себя показал.

Колодеев не ответил.

Под полубаком было почти темно. Стенгазета, неплотно прибитая к доске, дрожала от ветра. На палубе было пустынно, и внизу за бортом глухо шипела черная вода.

Почему он был взволнован? От статьи минера или от неожиданной похвалы всегдашнего насмешника Астафьева? Или оттого, что вспомнил, как брали торпеду?

Рука до сих пор горела под перевязкой, но от этого было хорошо. Торпеда, уже лежавшая на месте в средней трубе аппарата, теперь ощущалась как своя собственная, как часть самого себя.

— Да-а, — сказал наконец Волошанович. — Минер верно написал. Особенно насчет лучших специалистов и сверхсрочной.

Астафьев кивнул головой:

— В нашей правой все сто процентов. На что Нейман упорный был, и тот остался. Не смог от своего дела отказаться.

Оба будто искоса на него взглянули. Или это только показалось в неверном свете? Может, лучше уйти, пока не поздно?

Но уходить от стенгазеты не хотелось. А хотелось ли вообще уходить с корабля? И неужели свое торпедное дело хуже машинного?

Но сейчас задумываться не стоило. Еще додумаешься до такого, что потом пожалеешь. Самое время взять койку — и в кубрик на покой...

— Товарищ старшина! — позвал внезапно появившийся рассыльный. — Минер в каюту требует.

Что могло понадобиться минеру? Дело все сделано, распоряжения на завтра отданы — значит, зовет, чтобы снова агитировать. Далась ему эта агитация! Вот ведь жизнь — даже спать не пойдешь!

Но служба требовала выдержки. Перед дверью седьмой каюты Колодеев по привычке оправил бушлат. Потом коротко постучал в тонкую сталь.

— Войдите, — сказал Зинченко. И, когда Колодеев вошел: — Прошу садиться, товарищ Колодеев.

Зинченко в расстегнутом кителе сидел на койке. У него были взъерошенные волосы и веселое лицо. Он ногой пододвинул стул Колодееву и улыбнулся.

Колодеев молча сел, снял фуражку и положил ее к себе на колени. Он был настороже.

— Закурим, — предложил Зинченко и по столу подтолкнул раскрытый портсигар.

Все это ничего хорошего не предвещало. Служебные разговоры так не начинаются, а частные могли быть только о том же.

— Благодарю, товарищ командир, не хочется.

— Тогда перекиньте спички. Вон они. Мне не дотянуться.

— Есть, — и передал коробок. Нужно было держаться как можно официальнее.

— Как рука?

— Спасибо, товарищ командир, не беспокоит.

Зинченко затянулся папиросой. Он, видимо, не знал, с чего начать.

— Вот что, товарищ Колодеев...

Снова пауза, прикрытая стряхиванием пепла в пустую тридцатимиллиметровую гильзу.

— Дело у меня к вам не совсем обыкновенное.

И Зинченко вдруг поднял голову. Его осенило, как никогда в жизни.

— Видите ли, меня попросили в редакции «Краснофлотца» дать этакий рассказ насчет торпедного дела. Чтобы там были всякие штуки, которые случаются, и как надо служить, и как не надо. Словом, все, что есть. Понятно?

— Понятно, — ответил Колодеев. Переложил фуражку на стол и наклонился вперед. Явно клюнуло.

— Ну вот, — совсем весело продолжал Зинченко, — я насчет руки не просто спрашивал. Вы это дело понимаете лучше всех, и я хочу, чтобы вы написали.

Это было совершенно неожиданно. Конечно, приятно, но непривычно!

— Что вы, товарищ командир! Я ж не знаю. Никогда не приходилось.

— И знать нечего. Пишите, как рассказываете. Хорошо будет. А главное — не теряйте времени. Мы как раз в Кронштадт идем, а им скоро нужно.

Колодеев покачал головой.

— Разрешите? — и потянулся к портсигару.

— Пожалуйста.

Разве можно так сразу сесть да и написать целый рассказ? А хотелось бы. О торпедах есть что рассказать.

— Право, боюсь, товарищ командир. Не выйдет у меня. Уж лучше вы сами возьмитесь.

— Я? — и Зинченко махнул рукой. — Им нужно занимательно, а у меня инструкция получится. Нет, я на это дело не гожусь. Читали сегодня стенгазету?

— Правильная статья, — убежденно сказал Колодеев. — Очень хорошая.

— Может, и правильная, только никак не хорошая. Одна муть. Я ведь и говорить толком не умею. Пишите вы, а если заест, флаг-связиста притянем на помощь. Он у нас даже книжки пишет.

Увидеть свою подпись под настоящим рассказом в настоящей работе, и чтобы в рассказе торпеды были как живые — ради этого стоило поработать.

— Ладно, — сказал Колодеев, — попытаюсь.

— Вот и отлично! — обрадовался Зинченко.

Хотя никакого разговора в редакции и не было, но рассказ, конечно, напечатают. И от этого будет двойная польза: и газете, и тому же Колодееву. А в конечном счете — делу. Вот она, система комиссара Лунина!

— Только как рука?

— Завтра лекпом обещал разбинтовать. Пустяк это, товарищ командир.

Теперь начиналось самое трудное. Переход к тому делу, ради которого так неожиданно и удачно был изобретен рассказ.

— Никто о наших торпедах не пишет. — И Зинченко зажег спичку, чтобы раскурить потухшую папиросу. — Наверное, оттого, что не понимают. — Помахал спичкой и бросил ее в ту же гильзу. — А ведь какая она машина! Чуть что не с мозгами.

— Конечно, — согласился Колодеев. — Иной раз и с норовом. Вот говорил я об этом, а ребята смеются.

— Молодые, — вздохнул Зинченко, забыв, что ему самому двадцать два года. — Нет, я вам просто, как товарищу скажу: вы слишком хорошо ее знаете. Нельзя вам от нее уходить. Нельзя, и все.

Вот к чему пришли. Все к прежнему. Но странно: раздражения не было. И все-таки привычная осторожность взяла верх.

— Я не уйду, товарищ командир. Я на завод поступлю, где их делают. Там они такие же.

Это рассуждение надо было разбить. Самым решительным образом и сразу.

— Такие же? — Зинченко даже улыбнулся. — Бросьте. Посадят вас кулачок какой-нибудь обтачивать или, в лучшем случае, на сборку рулевой машины. Там они совсем не такие же. Там они только на стеллажах лежат, дорогой товарищ.

Что против этого возразишь? Жизнь торпеды, действительно, начинается в море. Но стоит ли из-за ее жизни ломать свою собственную?

— Нет, Колодеев, ваше место здесь. Мы вас на главного старшину выдвинем. С вашими знаниями будете большое дело делать.

Это значит: снова плавать, снова жить в стальной коробке, оторванным от берега, от своего города и от того, что в этом городе всего дороже.

— Не могу я, товарищ командир, — тихо сказал Колодеев. — Я вам тоже по-товарищески сознаюсь: я жениться надумал.

— Поздравляю, — и Зинченко протянул руку. — Значит, оба женимся. Я — пятнадцатого числа, как в отпуск пойду. А потом вернусь плавать. В чем же дело?

Рукопожатие получилось нерешительным. Колодеев опустил глаза и вздохнул.

— И я поздравляю. — Взял фуражку, помял ее в руках, а потом положил обратно на стол. — Однако не знаю, что и делать... Если б хоть комнату достать в Кронштадте.

— Новое дело! — обрадовался Зинченко. — Будто комнат нет во всем Кронштадте.

— Нет, товарищ командир. Я искал, и товарищи помогали. Нет, и все.

— Значит, только за этим остановка?

Хороших специалистов нужно ценить. И нужно, чтобы они видели, что их ценят.

— Ладно, Колодеев, комната будет. А теперь давайте спать ложиться.

И сразу же Зинченко начал снимать китель.

— Спокойной ночи, товарищ командир.

Больше сказать было нечего.

— Спокойной ночи. И не забудьте рассказ.

— Есть рассказ.

Колодеев вышел в коридор, осторожно прикрыл за собой дверь и покачал головой:

— Ну и дела!

5

В Ленинском уголке была тишина и мягкая дрожь малого хода. На встречной волне иллюминаторы уходили в мутную воду, а потом в них снова светило утренне солнце.

Колодеев писал, недавно сменившись с вахты. Это было еще труднее, чем он ожидал, но остановиться он не мог.

Почем знать, хорошо или плохо пишешь, когда все тело гудит от усталости, а слова приходят сами, иногда совсем неожиданные, но всегда слишком медленные, потому что мысль бежит вперед.

Однако Колодеев не задумался. К счастью для себя, он еще не умел выверять замысел, взвешивать строки, бороться со своими героями и самим собой, отказываться от уже написанного и в бессильном бешенстве рвать черновики.

Тут старшина Медведев схватил ее обеими руками и затянул удавку, а сердце его обрадовалось, — написал он. — И тогда минер скомандовал: «На воду!»

О сверхсрочной он не думал, не хотел думать. Хотел, чтобы все разрешилось само по себе.

И Зинченко об этом догадывался. Он стоял высоко над Колодеевым — на высоте четырех этажей, на самом дальномерном мостике, — и перед ним на восточной стороне горизонта медленно восходил купол Кронштадтского собора.

Ему было так хорошо, что лучше не бывает: безупречно проведенная атака, великолепное спасение своей торпеды и безусловное оставление Колодеева на сверхсрочную службу. И сверх всего, перед ним с самой прекрасной стороны разворачивался славный город Кронштадт.

Он совсем разный, этот город, когда видишь его с палубы ораниенбаумского парохода или с мостика корабля, прямо по носу или по корме.

Он бывает началом чудесного берега и последним глухим концом земли, и, конечно, заманчивее всего он выглядит, когда после месячной разлуки встает из воды воротами в Ленинград, когда находится именно в таком положении, в каком видел в это ясное утро минер эскадренного миноносца «Бауман», командир РККФ Зинченко.

Навстречу высокой горой белых балансов{2} прошел датский лесовоз. За ним закопченный и слабосильный буксир протащил три доверху полных жидкой грязью баржи. Все это было совершенно замечательно.

Прошли Кронштадт. Потом, по положению, кричали сиреной у ворот гавани, через две минуты уже их миновали и, медленно развернувшись машинами, кормой пошли к стенке.

Бронзовый Петр из парка протянутой рукой указал, где отдавать якорь, и наконец якорь был отдан.

Как же было не радоваться, когда в Ленинграде, на Девятой линии, во втором доме от набережной, ожидала та самая Катя Филиппова, которая пятнадцатого числа согласилась именоваться Зинченко.

— Минер, — за обедом сказал помощник командира Клест, — ты едешь в первую очередь. Сегодня с восемнадцати до завтрашнего последнего парохода.

Это было правильно. Перед выходом в море предполагались кое-какие приемки по минной части, так что во вторую очередь увольнение все равно не вышло бы. И конечно, хотелось ехать сразу.

— Есть, есть, — ответил Зинченко, вставая из-за стола. — А пока разреши на берег. Личное дело... и скоро вернусь.

— Прошу, — разрешил Клест.

По правде говоря, личное дело Зинченко было не совсем личным. Он просто не хотел признаться, что шел добывать Колодееву комнату.

Стенка{3}, по которой он шел, выглядела на редкость веселой: вытащенные на берег для мытья решетчатые люки, перекрытые брезентом ящики боеприпаса, полуразрушенные подводы с хлебом, нагромождение бочек и бидонов с различным добром механической части и сплошная путаница поданных с кораблей стальных швартовов.

Ровно через семь часов он должен был быть на месте и уже звонить в квартиру на Девятой линии. И от этого сознания он шел все веселей и веселей.

Но там, куда он пришел, сказали, что комнат нет. Ни для сверхсрочников, ни для кого. Нет, и в ближайшее время не предвидится.

Тогда он снял фуражку, расстегнул шинель и сел на стул.

Взглянув ему в глаза, человек за столом сказал:

— Ладно, — и тяжело вздохнул, потому что ему нелегко было разговаривать с посетителями. — Завтра, может быть, найдем.

— Простите, — ответил Зинченко, — сегодня!

Сидевший за столом покачал головой. О сегодняшнем дне и говорить не приходилось. Начальник возвращался только завтра утром.

Конечно, нужно было лично говорить с начальником. Но когда же? И Зинченко наклонился вперед:

— А будет он здесь послезавтра?

Хозяин письменного стола развел руками. Теперь он был даже участлив.

— Вы понимаете, товарищ, завтра, в четырнадцать часов, комиссия. Она распределит все, что есть. Приходите непременно завтра, и обязательно с утра.

Катю он не видел больше месяца, даже забыл, как она смеется. А вечером они как раз поспели бы в кино.

Но комнату для Колодеева нужно было добыть во что бы то ни стало. Он обещал.

А Катя?..

— Хорошо, — с трудом сказал Зинченко, встал и на все пуговицы застегнул шинель. — Я приду.

Возвращался он медленно. Очень медленно. Подойдя к стоянке кораблей, удивился безобразию, творившемуся на стенке. Всякого имущества столько навалили, что не пройти.

6

Было решительно нечего читать, и в буфете не оставалось хлеба. И было поздно звать вестовых в час ночи.

Зинченко, глубоко заправив руки в карманы, сидел в глубоком кресле. Но даже сидеть как следует он не мог: мешала кобура с наганом. А поправлять ее не хотелось.

В Ленинград он так и не поехал. Собрался было съездить на ночь, однако побоялся проспать утренний шестичасовой поезд.

Вместо Ленинграда попал в дежурство. Подсменил артиллериста, потому что было все равно.

Что ж, за него поехал Колодеев, получивший внеочередное увольнение.

«Колодеев!» — и Зинченко даже съежился.

Он вызвал его к себе в каюту и кроме увольнительной дал ему билет в Большой драматический. Так он от билета отказался. Сказал, что один билет ему ни к чему.

Пришлось достать ему два, и даже рядом. Это было против правил, но пусть, гад, чувствует, как о нем заботятся!

И комнату ему обеспечил. Хорошо, что он никогда не узнает, какой ценой.

А Катя? Но о Кате сейчас лучше было не думать.

В кают-компании горела только одна дежурная лампочка. Тонко свистело паровое отопление, и из своей каюты глухим храпом вторил ему механик. Если прислушаться, можно было различить, как тикают большие часы над дверью. Впрочем, это мог быть барограф. А могло просто казаться.

Было уже двадцать пять минут второго, последний пароход пришел в час, ходу с пристани чуть побольше получаса — Колодеев должен был явиться через несколько минут. А если бы не этот Колодеев, он сам сейчас возвращался бы на корабль.

— Свинство! — сказал Зинченко и, раскачавшись, встал.

Механик в своей каюте резко хрюкнул и замолчал. Пожалуй, пора было прекращать паровое отопление. Впрочем, пусть погреет до двух: ночь холодная.

— «Ночка темна-а-я...» — тихонько запел Зинченко, но сразу остановился, так ему захотелось есть. Просто сил не было терпеть.

Штурман в своем шкафу где-то запрятал печенье, но где именно — неизвестно. А рыться наобум не стоило.

Нет, делать было нечего. Пришлось обратно садиться в кресло и с закрытыми глазами дожидаться отпускников.

А потом можно будет распорядиться насчет пара, взять в каюте одеяло и подушку и лечь спать на диване. Хорошее дело — сон. Помогает...

— Товарищ командир! — раздался неожиданный голос. — Разрешите войти?

Зинченко открыл глаза. В дверях стояло несколько краснофлотцев.

Почему же он не услышал шагов по коридору? Неужели заснул?

— Да, входите.

— Товарищ командир, — взяв под козырек, доложил первый, — старшина-радист Козловский из отпуска прибыл. Замечаний нет.

— Есть. Дайте увольнительную. Можете быть свободны.

Так с каждым из прибывших, кроме самого последнего — Колодеева (хорошо, что он оказался последним). С ним иначе.

— Ну, как гулялось?

— Спасибо, товарищ командир.

Голос Колодеева звучал слишком сухо, и Зинченко насторожился. Однако виду не подал.

— А как в театре было? Понравилось?

— Очень, товарищ командир. Спасибо.

Что-то было неладно. Может, девушка не захотела переезжать в Кронштадт?

— Вот и прекрасно.

Зинченко расстегнул китель и из внутреннего кармана достал вчетверо сложенную бумажку. Потом огляделся. Кроме него и Колодеева, в кают-компании никого не было.

— А я вам комнату достал. Ленинская улица, окна на солнце и двадцать три метра. На целое семейство.

И протянул бумажку:

— Вот ордер.

Колодеев опустил голову и ордера не взял. И ничего не ответил. Так и остался стоять, темный и непонятный.

— В чем дело?

Ему, видимо, трудно было говорить. Он провел рукой по пуговицам бушлата и даже кашлянул...

— Такое вам беспокойство... Просто неудобно, что из-за меня.

— Пустяки. Мне это ничего не стоило. Берите ордер и ступайте спать.

Это был очень выгодный прием. Один раз он его уже использовал, когда закончил разговор в каюте тем, что снял китель. Но теперь он не подействовал: Колодеев ордера не взял.

— Нет, конечно, беспокойство...

И снова молчит. Черт бы его драл с его нерешительностью.

— Говорите прямо, товарищ Колодеев.

— Я говорю прямо, товарищ командир. Только... Вот, правда, не знаю. Не уверен я насчет себя, что останусь.

— Не уверены? Как так?

— Очень я устал. От жизни нашей. Ну, служишь, служишь, а отдыха нет. То есть, бывает, конечно, только какой это отдых. Вот я и не знаю. Может... может, не смогу просто.

— Вот что! — и Зинченко сел на ручку кресла. — Может, просто не сможете. — Достал портсигар и вынул из него папиросу. — Так, значит...

Выход был только один. Поганый выход, конечно, но все равно. Останавливаться было поздно. Слишком дорого все обошлось, чтобы теперь бросать. Кроме того — ордер. Не назад же его нести!

— Закуривайте.

Колодеев послушно закурил.

— Ну, устать, пожалуй, можно. Это я понимаю. А только усталость можно и вылечить. Знаете что? Я вам путевку устрою. В Крым.

И чтобы избежать неловкости, Зинченко скрылся за дымовой завесой.

Колодеев широко раскрыл глаза:

— В Крым?

Никогда в жизни он не видел Крыма. И если сейчас не согласится, может и не увидеть. А стоило бы. Но Леля и слушать не хотела о сверхсрочной. Грозилась, что замуж не пойдет. Как же быть?

— Кстати, — вспомнил Зинченко, — пишете?

Рассказ тоже привязывал к своему делу, и приходилось соглашаться.

— Завтра кончаю, товарищ командир. А насчет отдыха — ваша правда. Почему не послужить, отдохнувши.

Зинченко провел рукой по лицу. Все кончилось благополучно. Но все же мерзко.

— Вот ваш ордер.

— Очень вам благодарен, товарищ командир.

7

— Это же невозможно, товарищ комиссар, — возмущался отсекр[14] Просторный, — он же всем хвастается ордером, и про путевку рассказывает, и как его уговаривают. Это же смехота!

Лунин откинулся на спинку вращающегося стула, и стул, звеня пружинами, отвалился назад. Дело, слов нет, было забавное.

— Вроде как флирт, верно?

Но отсекр Просторный шутить не собирался. Такого безобразия он еще не видел. Это разлагало краснофлотцев, компрометировало вербовочную кампанию, уже было известно на других кораблях дивизии, и кое-кого следовало здорово одернуть.

Просторный говорил быстро и сбивчиво и для большей убедительности стучал кулаком по колену.

— Стоп! — вдруг остановил его Лунин. — Голова закружиться может.

Он имел перед Просторным огромное преимущество — лишних пятнадцать лет флотской службы. Он прекрасно понимал, как все дело началось, и заранее знал, чем оно кончится.

— Но ведь это возмутительно, товарищ комиссар!

Лунин улыбнулся:

— А ты не возмущайся. Возмущаться вредно. — И чтобы окончательно успокоить Просторного, взял его за локоть. — Все пройдет.

— Самотеком? — язвительно спросил Просторный.

Но Лунин продолжал улыбаться.

— Зачем самотеком? — Взял со стола длинные канцелярские ножницы и почесал ими затылок. — А знаешь, отчего Колодеев таким цветком распустился? Не знаешь, так слушай. Он знаменитый футболист — вот отчего.

Лунин был прав. Непроницаемая защита ворот, которой прославился Колодеев, конечно, выработало в нем чувство собственного превосходства. И теперь к этому чувству прибавилась новорожденная авторская гордость: его рассказ был принят к напечатанию с самыми незначительными поправками. Но, сверх всего, ему авансом пьянил голову крымский воздух.

Он как во сне ходил по кораблю, строго поглядывал на свой торпедный аппарат и великодушно — на своих торпедистов, многозначительно отмалчивался на вопросы и уверенно говорил, когда его не спрашивали.

Только раз он смутился. Он неожиданно вспомнил о Леле и понял, что она едва ли с восторгом отнесется ко всему случившемуся.

Но сразу просветлел. Нужно было устроить, чтобы и Леля поехала, — против этого она никак не устоит. Пойти к минеру и потребовать вторую путевку. Только и всего.

Так Колодеев и сделал. И Зинченко, услышав его слова, совершенно посерел. Тем более что рядом с ним на койке сидел отсекр коллектива товарищ Просторный.

8

Просторный, ворвавшись в каюту комиссара, даже всплеснул руками:

— На жену путевку потребовал! Сказал: иначе не сможет остаться. И минер... минер... Он обалдел!

— К порядку! — и Лунин поднял палец. — Чего ради панику развел?

Просторный глотнул воздуха и заговорил спокойно:

— Минер сказал, что попытается, только не знает. Как это так — не знает? Во всяком случае, обещал литеру хлопотать. Разве же это можно? А потом стал уговаривать, а у самого лицо такое жалостное — прямо смотреть нельзя.

— Ближе к делу, — посоветовал Лунин. — Кстати, садись. Сидя удобнее.

Просторный сел. Теперь он был совершенно спокоен и даже усмехнулся:

— Ну, уговорил. Сейчас он у него в каюте рапорт пишет. Не иначе как оба сюда явятся.

Лунин быстро повернулся на своем стуле.

— Радуйся, чудак! — Потом нагнулся и заговорил совсем тихо: — Что здесь увидишь, разъяснишь всем ребятам, а Волошановичу...

Но его прервал стук в дверь.

— Ладно, потом. — И громко: — Да!

Вошли Зинченко и Колодеев. Зинченко с растерянными глазами и с исписанной бумажкой в руке.

— Чем порадуешь? — спросил Лунин.

— Рапорт, товарищ комиссар, — неуверенно ответил Зинченко, — от старшины Колодеева об оставлении на сверхсрочную.

— Давай сюда. — Взял, положил на стол и разгладил рукой. Начал вслух: — «В то время как все трудящиеся нашей страны...» — и вдруг остановился. Слушай, минер, ты читал сочинения Пушкина?

— Пушкина? — удивился Зинченко. — Читал. А что?

— А то, что ты мне одного рыбака напоминаешь, что все с рыбкой возился. Даже не с рыбкой, а с бабой своей. Ублажал ее, как мог, а кончилось это для нее не того. Помнишь?

Зинченко не ответил, и Лунин взял перо. Быстро наложил резолюцию и вернул рапорт.

Резолюция гласила:

«К оставлению на сверхсрочную не подходит как рвач и шкурник».

9

Зинченко, вернувшись к себе в каюту, лег ничком на койку и закусил подушку зубами.

Колодеев, с трудом понимая, что с ним случилось, спустился в свой кубрик и сел на рундук. Окончательно понял он только за обедом.

Протягивая ему тарелку с супом, ученик Тишин восторженно его поздравил. Он совершенно не случайно получил неверные сведения.

Потом, после невыносимо трудного ответа, начал Волошанович. Он рассказал всю историю, только по-новому. У него получалось, будто минер нарочно все сделал. Хотел испытать.

Потом подсел Астафьев и тоже поздравил, но этот знал, определенно знал.

За ним стали приходить все кому не лень. Каждый говорил по-новому, один обиднее другого.

Колодеев котлет не доел. Ушел в баню, где никого быть не могло. Но в бане увидел голого кочегара Анисимова, который сказал:

— Здорово, сверхсрочник!

10

Колодеев терпел четыре дня и в ночь на пятый на верхней палубе встретил Лунина.

Корабль шел полным ходом. Всей силой втягивал темноту вентиляторами, всем корпусом дрожал от страшного напряжения.

— Не могу я больше, товарищ комиссар.

— Чего не можете, товарищ Колодеев?

Внизу, шипя, летела вода, а наверху звенели от ветра тугие трубы.

— Не могу, что вы меня в такое положение поставили.

— Не я. Вы сами.

Колодеев шагнул вперед.

— Все равно... — и захлебнулся ветром. — Товарищ комиссар, не надо мне путевки, не надо ордера, вот возьмите. Только разрешите остаться.

— Тихо, — остановил его Лунин. — Путевки тебе и в самом деле не надо: мужик здоровый. А ордер спрячь, пока не улетел. Пригодится.

— Как?! — вскрикнул Колодеев.

— А так. Только новый рапорт подай. Все устроим.

Правила совместного плавания

1

— Это сплошное безобразие, — сказал помощник командира Клест.

Ельцов, вахтенный командир и, заведующий кают-компанейским столом, промолчал. В таких случаях отвечать не приходится.

— Просто черт знает что, — продолжал Клест — вообще говоря, человек сдержанный, но в это утро доведенный до пределов своего терпения. — Постыдная халатность!

Обычай требует, чтобы заведующим кают-компанией выбирали младшего из судовых командиров. Ельцов в свое время подчинился обычаю и теперь нес неизбежные, по его мнению, последствия.

Усилием воли Клест сдержался и встал из-за стола:

— Ни шпрот, ни чайных стаканов, а с нами в поход идет командир дивизии. Превосходно! По возвращении с моря посидите на корабле, приведете дела в порядок.

Что означало: в Ленинград не поедете.

— Есть, — отвечал как всегда невозмутимый Ельцов.

Разговор этот, подобно многим другим, происходил в каюте помощника командира.

В штурманской каюте в то же самое время флагманский штурман Василевский беседовал с судовым штурманом Елисеевым. Василевский будто, нечаянно задавал вопросы, Елисеев отвечал впопад, но сидел на койке, красный и даже чуть вспотевший.

Не меньше волновался и ученик-радист Семилякин, который обыскивал радиорубку и нигде не мог найти вольтметра на восемьсот вольт. Он твердо помнил, что вчера сам положил его на место — в правый ящик стола, но старшина-радист Козловский не хотел этому верить и, как впоследствии выяснилось, был прав.

Еще хуже обстояли дела в правой машине. Чертов турбовоздушный насос, из-за которого было столько мучений во всю кампанию, на последнем походе окончательно отказал.

За время стоянки его целиком перебрали и сейчас должны были дать пары и опробовать. А до съемки оставалось всего полчаса. Что, если опять какая-нибудь дрянь получится?

Старший механик Иван Кузьмич Овчинников вытер лицо стрижкой, выплюнул попавшую в рот нитку и приказал:

— Давайте!

Но труднее всего было самому командиру эскадренного миноносца «Бауман» Павлу Павловичу Рыбину. Флот под флагом наркома должен был идти через всю Балтику вплоть до шведских берегов и по дороге проводить всяческие учебно-боевые операции. А обстоятельства складывались неблагоприятно.

С утра было занятие с судовыми командирами — старая игра, в которой разложенные по кают-компанейскому столу спички, изображавшие миноносцы, перестраивались во всевозможные походные ордера. Артиллерист Цветков отвечал неуверенно. Что, если напутает на вахте?

Еще на занятии с внезапной яростью заболели зубы. Было трудно думать и почти невозможно говорить.

Барограф с ночи круто загнул свою кривую вниз, и с моря задул свежий норд-вест. Беспокоил турбовоздушный насос, и, как назло, по разным неладным причинам к походу на корабле осталось только двое рулевых.

Потом пришла нефтеналивная баржа «Наташа». Отдала якорь через якорный канат «Баумана» и заодно ободрала ему чуть не половину свежеокрашенного левого борта.

И тут же боцман каким-то непонятным образом ухитрился растянуть себе ногу и теперь еще ковылял по палубе.

Боцман! Нужнейший человек на съемке!

В каюту один за другим приходили люди, — все с неотложными делами. И никак не удавалось дописать письмо жене.

Оно лежало запрятанным под деловыми бумагами на столе. Закончить и отослать его было совершенно необходимо, но физически невозможно.

И вовсе не помогали зубные капли, которые дал лекпом. Они только оставляли металлический привкус во рту.

Почти всё вышесказанное было отлично известно сидевшему в кают-компании «Баумана» командиру дивизии эсминцев Семену Александровичу Плетневу. Известно ему было и то, что морская служба вообще сопряжена с рядом мелких неприятностей, которые, однако, никакого влияния на выполнение боевых заданий не имеют.

Кроме того, он вполне справедливо считал «Баумана» одним из лучших своих кораблей, а потому не беспокоился и пил чай с печеньем.

И с ним пили чай: комиссар корабля Василий Лунин, прибывшие на поход два шефа-комсомольца, два кинооператора и я, исполнявший обязанности флаг-связиста.

2

В одиннадцать часов двадцать минут сыграли большой сбор. Выстроили команду на полубаке и по борту и скомандовали: «Вольно!»

День был как сумерки. Сквозь мелкий дождь слева, со стороны моря, смутно виднелись громоздкие силуэты линкоров. Поближе, в тусклой воде, лежали подводные лодки.

Флот четырьмя колоннами — заградители, тральщики, учебный отряд и все корабли дивизии эсминцев — стоял на якорях и ожидал прибытия наркома.

А над флотом шли почти черные рваные тучи и шквалами летела холодная водяная пыль. И.ветер, налетая, гудел в оснастке наверху, и море шипело, закипая белой пеной.

— Красивая погода, — негромко сказал комиссар Лунин.

Командир корабля Рыбин мотнул головой. А потом приложил руку к ноющим зубам.

— Погода самая военно-морская, — ответил командир дивизии Плетнев и улыбнулся. — Ему везет на такую погоду: который раз к нам приезжает — почти всегда штормуем. Хорошая проверка кораблям.

— Товарищ командир дивизии! — прокричал с мостика сигнальщик. — Эсминец под флагом наркома выходит из гавани.

— Есть! — отозвался Плетнев. — Товарищ помощник командира, действуйте.

— Кругом! — скомандовал Клест.

И обе шеренги повернулись лицом к борту. И снова наступила тишина.

Ветром корабли развернуло в строй уступа. На полубаках и вдоль всего борта стояли ровные ряды белых фуражек и черных бушлатов. Флагман уже вышел из-за форта и шел, прямой и неторопливый.

Один за другим свистели захождение «Блюхер» и «Лассаль». Напротив на подводных лодках тоже звучали свистки и командиры брали под козырек. Пора было отдавать приветствие и «Бауману».

— Разрешите? — спросил Рыбин.

— Давайте, — отвечал Плетнев.

Рыбин поднял руку к фуражке, и сразу же на мостике вахтенный командир дал длинный свисток. И такой же длинной трелью отвечал уже поравнявшийся с «Бауманом» флагман.

На крыле его мостика стояла группа людей, и один из них был нарком. Хотелось бы знать: который именно? Хотелось, чтобы он обратил внимание на то, как превосходно выглядел эсминец «Бауман».

И командир Рыбин порадовался, что нарком проходит с правого борта. Конечно, «Бауман» не виноват в том, что «Наташа» испоганила ему левый, а все-таки было бы неприятно.

Пройдя строй кораблей, флагман должен был подойти к борту линкора «Октябрь», подать сходню и высадить командование. А при сегодняшнем ветре и течении это следовало делать у левого кормового среза. И, главное, без всякого шика — с малого хода.

Командир дивизии нахмурился. Флагманом командует совсем молодой Гришка Яхонтов. Что, если забудет, как он его учил, и сгоряча чего-нибудь не сообразит?

Клест тоже был неспокоен. В это утро его одолевали мелочи, и он не успел проверить радиорубку. И всё казалось ему неладным, особенно хозяйственная часть.

Старший механик Овчинников, напротив, был настроен благодушно. Сегодня он встречал наркома двенадцатый раз, и его турбовоздушный насос работал как миленький.

И так же хорошо себя чувствовал комиссар Лунин. За всеми мелочами он видел главнейшее: отличное общее состояние корабля и веселые лица стоящих в строю.

Словом, всё происходило именно так, как должно было происходить. И наверху, на перекрытии мостика, один из кинооператоров, нагнувшись навстречу Петру, медленно вертел ручку своей камеры.

Наконец с мостика флагмана донеслись два коротких свистка.

— Отбой! — приказал Плетнев.

Рыбин опустил руку, и вахтенный командир «Баумана» ответил такими же короткими свистками. Парадная встреча закончилась.

— Командир, — сказал Плетнев, — имей в виду: снимемся минут через десять, пятнадцать. — Потер подбородок и добавил: — Распускай команду. — А потом повернулся ко мне: — Пойдем, связист, на мостик.

И мы пошли на мостик смотреть, как Гришка Яхонтов на флагмане будет подходить к борту линкора. И увидели, как он, широко развернувшись, уверенно, не спеша подошел в точности куда полагалось.

Плетнев опустил бинокль только тогда, когда на грот-мачту линкора пополз новенький, ярко-красный на сером небе флаг с синими жезлами наркома.

— Всё в порядке, связист. Сейчас нам сигнал будет.

Действительно, почти сразу же за флагом на нижнем рее развернулись наши позывные и с ними короткий сигнал.

3

Миноносец всей тяжестью падал на волну. Зарывался в пену и кренился набок. Потом, выпрямившись, снова шел вверх и снова падал. С размаху хлестали крупные брызги, и встречный ветер был невыносим.

Сравнительно спокойно было только за прикрытием у рулевого. Там мы и стояли. Клест, оставшийся на мостике за командира корабля, флагманский штурман Василевский и я.

В широких стеклах, поднимаясь и опадая, шло навстречу свинцовое, с белыми прожилками море. С правого борта на голом камне стоял маяк, и по носу сквозь дымку на горизонте поднимались две вершины гористого острова. Разговаривать не хотелось.

Наконец сквозь внезапный прорыв в тучах вспыхнуло солнце, и сразу стало легче. Василевский взглянул на шедший слева линкор «Октябрь» и сказал:

— Вот что снять надо. Где операторы?

На темно-сером фоне сверкающий свежевымытым бортом, разбрасывающий радужную пену, равнодушный к волне, огромный корабль был великолепен. Но Клест пожал плечами:

— Не выйдет. Операторы ублевались.

Он был не прав. Один оператор действительно вышел из строя. Но другого я только что сам видел в кают-компании веселым и даже пьющим чай.

— Внизу! — сказал я в переговорную трубу. — Кого-нибудь из кинооператоров просят на мостик.

Клест проявлял излишнюю на службе желчность, и его следовало пристыдить.

— Есть! — ответила труба.

Но кинооператор не явился. И вскоре потухло солнце.

— Не вышло, товарищ флаг-связист! — усмехнулся Клест.

— Не вышло, — согласился я и по лицу Клеста увидел, что мое спокойствие ему не понравилось.

Еще меньше ему понравилось неожиданное появление оператора с камерой.

Раньше чем он до нас добрался, его с ног до головы окатило встречной волной. Согнувшись, он держался за поручень и говорил с трудом. Он в затемненной каюте колдовал со своими кассетами и раньше прийти не мог.

— Теперь вы не нужны, — резко начал Клест, но спохватился: — Видите ли, тут было солнце, а теперь его нет… — Подумал и совсем мягко закончил: — Идите отдыхать.

Оператор ушел, но разговор с ним вывел Клеста из равновесия. Он осмотрелся по сторонам, и ему показалось, что миноносец вышел вперед дальше, нежели ему следовало по походному ордеру.

— Вахтенный командир! — крикнул он, но стоявший наверху, на дальномерном мостике, Ельцов не услышал. — Вахтенный командир! — повторил Клест, хватая Ельцова за ногу. Свободной рукой махнул в сторону флагманского линкора и прокричал: — Куда вы вылезли?

Ельцов не спеша проверил расстояние до флагмана дальномером и курсовой угол на него — пеленгатором главного компаса. Потом, нагнувшись, просунул голову под перекрытие и сказал:

— Находимся точно на своем месте.

Лицо у него было красное от ветра и воды, но, как всегда, безразличное, и это было хуже всего. Клест закусил губу и не знал, что отвечать. Уже собрался ответить: «Есть», признать себя неправым, однако не успел.

Выручил его внезапно появившийся сигнальщик Потемкин.

— Товарищ вахтенный командир! — закричал он чуть не прямо в ухо Ельцову. — На флагмане шар на средний!

По флагманскому кораблю равняется вся эскадра, а подъем шара означал уменьшение хода.

— Разрешите? — спросил Ельцов, берясь за машинный телеграф.

Клест улыбнулся, и улыбка его не предвещала ничего хорошего.

— Подождите. Что собираетесь давать?

— Средний ход.

— Так, — сказал Клест. — Не разрешаю.

Ельцов держался за ручки телеграфа и не понимал. Клест продолжал улыбаться. Еще немного выждав, вынул из кармана красную книжку. Это были «Правила совместного плавания», против которых согрешил Ельцов.

Он должен был прежде всего шаром показать идущим сзади кораблям, что уменьшает ход, и только потом браться за телеграф.

— Шар на средний! — скомандовал Клест. И, когда шар был поднят: — Теперь давайте в машину.

Ельцов, отзвонив телеграфом, хотел выпрямиться, но Клест его остановил. Разыскал в книжке соответствующий параграф и медленно и раздельно начал читать.

Согнувшийся Ельцов тяжело дышал. Рядом улыбался заинтересованный происходившим сигнальщик Потемкин. Все это получалось неладно, и, кроме того, за разговором была забыта служба. Взяв Клеста под руку, я прервал его чтение:

— Давайте доложим командиру дивизии, что ход уменьшили.

Клест захлопнул книжку:

— Вахтенный командир, распорядитесь! — Ни на кого не глядя, круто повернулся, ушел вперед и стал рядом с рулевым.

Корабль с размаху врезался в волну, и брызги дробным треском ударили по брезенту и стеклам. В конце концов всё это были неизбежные в море случайности.

4

В огромной пустоте вокруг земного шара блуждают грозовые трески, шелест и сухие шорохи, внезапный рев духового оркестра, заунывное, непонятное пение, тонкий свист интерференции, журчание автоматического телеграфа, выкрики на хриплом чужом языке и гулкий бой большого колокола. Далекие скрипки, снова удар грозового разряда и снова полный оркестровый гром.

И сквозь всё это смятение электромагнитных колебаний, сквозь дикую путаницу в наушниках, сквозь сплошной звон в ушах и голове в любую минуту может зазвучать знакомый голос — депеша или просто проверочный вызов, и хуже всего на свете было бы его пропустить.

— Костыль! Костыль! Говорит Крыжовник. (Это мимо. Это вызывают другой корабль.) Даю для проверки. Отвечайте, как меня слышите. Кончаю, кончаю, перехожу на прием.

Новый голос:

— Крыжовник! Крыжовник! Говорит Костыль.

Это опять мимо, но в любую минуту могут вызвать тебя, и тогда нужно отвечать сразу.

Значит, жди, а ждать — это самое трудное, потому что тускло горит лампочка, тускло блестит циферблат часов и стоит духота, такая духота, что голова плывет на размахах качки и всё тело немеет, а в наушниках всё та же кипящая каша, и до конца вахты осталось целых пятьдесят минут.

На столе журнал, и в журнале надпись: в таком-то часу вахту принял. И больше ничего. Решительно ничего. Хоть бы что-нибудь наконец случилось! Какое угодно происшествие!

И точно в ответ пришел голос:

— Кактус! Кактус!

Теперь началось происшествие, и Семилякин выпрямился. Теперь нужно было не прохлопать.

— Принимайте радиофонограмму!

И пошли сплошные цифры.

Что же, дело привычное. Но на одной из групп ударил длинный разряд. Шестнадцать ноль три или семнадцать ноль три?

Кончает, переходит на прием. Нужно переспросить. Положил карандаш и включил рубильник. В окнах передатчика, постепенно светлея, загорелись, лампы, и в наушниках пошел ровный фон. Взглянул на антенный амперметр: всё в порядке.

Наклонился к микрофону, заговорил, но вдруг перестал слышать с приемника свой голос. И даже фон пропал.

Что такое? Лампы горят, а на амперметре — ноль. Почему? Что-то с передатчиком, но что именно? И как теперь переспросишь? Вот тебе и происшествие!

Семилякин почувствовал, что холодеет, и схватился за микрофонный шнур. «Какая глупость! Ведь дело совсем не в микрофоне». Вспомнил: под током может еще что-нибудь сгореть, и вырубил питание.

Потом сорвал со стены телефонную трубку и с размаху ударил ею по наушникам: забыл их снять. Наконец распутался.

— Центральная, — ответил телефон.

— Старшину!

— Старшину? А зачем он тебе нужен?

— Авария. — И Семилякин повесил трубку, машинально снова надел наушники, закрыл лицо — руками и локтями оперся о стол.

Мог где-нибудь нарушиться контакт, могло пробить какую-нибудь изоляцию. В самом передатчике или внизу, в умформере питания, или по дороге, в кабелях и распределительном щите. Сколько времени потребуется на чтобы разыскать и привести в порядок? И как быть с депешей?

Тихо звонила детекторная лампа, и далекий голос Ленинграда говорил: «Слушайте концерт граммофонной записи». А за переборкой гудел ветер и тяжелая волна билась о борт. И билось сердце. С такой силой, что не давало дышать.

Скрежеща, раскрылась стальная дверь. На пороге стоял бледный старшина-радист Козловский:

— Что за авария?

— Вот, товарищ старшина. — И Семилякин протянул депешу. — А переспросить не вышло. Передатчик…

Больше Семилякин выговорить ничего не мог.

— Сопли распустил! Отойди!

Козловский оттолкнул Семилякина, ухватился за переговорную трубу:

— На мостике! — И, когда мостик ответил: — Рассыльного в радиофон!

— Она ж неправильно принята, — пытался протестовать Семилякин. — Как же так?

— Она ждать не может. У непонятных групп поставишь вопросительный знак, а там…

Но Семилякин поднял руку:

— Опять вызывают.

— Кто? — неожиданно тихо спросил Козловский.

— «Кострома». — И после небольшой паузы: — Дает для проверки.

— К черту!

Козловский снова вспылил, и снова его прервали. В раскрывшейся двери стоял рассыльный. С него текла вода, и он жмурился от света:

— Здорово, радисты! Что новенького?

— Получай! — И Козловский протянул рассыльному синий листок.

Лицо у него при этом было такое, что рассыльный покачал головой:

— Эх, вы! В тепле живете, а зады холодные. — Махнул рукой и ушел.

Козловский даже задрожал, но сдержался. Потом все-таки обрушился на Семилякина:

— Рот закрой! И другой раз чтобы депеши сразу на мостик! Службу помнить надо!

Здесь следует отметить, что Козловский сам забыл службу. Приступил к ремонту передатчика, но вахтенному командиру о случившейся аварии не доложил.

5

Стаканы приходилось наливать неполными и блюдечки придерживать рукой.

— Ну, механик, — спросил командир дивизии Плетнев, — живешь?

— Живу, — ответил старший механик Овчинников. — Разрешите второй, — и протянул пустой стакан Клесту, по положению сидевшему на председательском месте.

— Положим, что четвертый, — заметил Клест, осторожно поднимая чайник.

— Какие же это стаканы? — запротестовал Овчинников. — Одно баловство.

— А как турбовоздушный? — всё еще балансируя чайником, спросил Клест.

— Наливай, наливай, — вмешался Плетнев. — Служить потом будешь.

— Турбовоздушный? — Овчинников улыбнулся: сегодня он мог гордиться своим свежеотремонтированным турбовоздушным насосом. — Работает как часы.

Клест тоже улыбнулся, но невесело. После всего, что случилось на мостике, он чувствовал себя неладно. У него от ветра горело лицо, но ему казалось, что он краснеет от какой-то неловкости.

— Есть такая поговорка, — сказал он, — работает как часы: идет, идет и станет.

— Фу! — ответил Овчинников, ожегшись чаем.

— Вот язва, — усмехнулся Плетнев. — А ты его не слушай, механик. Подуй и пей на здоровье.

Наступила тишина. Глухо гудело за бортом море, уютно шипело паровое отопление, и позвякивали стаканы.

Хорошо пить чай, сменившись с ходовой вахты, изнутри прогреваться после нестерпимого ветра, хлестких брызг и постоянного напряжения. Пить и знать, что вот допьешь — и сразу же на койку, где совсем чудесно.

— Да-а! — удовлетворенно произнес вахтенный командир Ельцов.

Значительно менее приятно пить, помня, что после чая нужно снова идти наверх, в темень и стужу.

— Да? — переспросил Клест, которому предстояло еще два часа стоять на мостике за командира корабля. — Может быть, вы уточните? Означает ли «да», что нужно сперва давать уменьшение хода в машину, а потом поднимать шар, или наоборот?

— Это ты насчет чего? — поинтересовался Плетнев.

— Да вот, товарищ командир дивизии, у нас с Ельцовым на мостике спор вышел по поводу того, как ход уменьшать.

Плетнев потер подбородок, что у него было признаком озабоченности:

— Ну, вышел спор. Ты, надо думать, ему всё разъяснил. Зачем еще споришь?

Клест развел руками:

— Не знает человек самых элементарных правил совместного плавания. Надо же его учить.

— Говоришь, надо его учить, — медленно повторил Плетнев. Медленно и раздельно, видимо, уже думая дальше. — Слушай, я тебе еще два правила совместного плавания расскажу. Они тоже элементарные.

Остановился и снова потер подбородок:

— Так вот, первое: язвительность в разговорах на корабле ни к чему. Разве когда по службе кого погрызть надо… А служить за столом в кают-компании не полагается. Это второе правило.

Подумал и смягчил:

— Так ты, значит, не расстраивайся. Лучше мне чайку подлей.

Снова наступила тишина. Для Клеста душная и удручающая. Наконец облегчением пришел из переговорной трубы сдавленный голос:

— Внизу! Помощника командира на мостик к командиру корабля!

Клест встал.

На мостике были ветер, и ночь, и служба, но всё же было лучше, чем здесь. Чаю ему больше не хотелось,

6

Антенный амперметр стоял на ноле. Лампы горели исправно, и цилиндры анодов тлели вишневым накалом. Значит, в лампах и дальше, в контурах, должны были возникать колебания высокой частоты. И ровно ничего не происходило: амперметр стоял на ноле.

Всю изоляцию проверили, просмотрели все контакты, проследили целость цепей, сменили полный комплект ламп. Спускались вниз к умформеру питания и притирали у пего щетки. Поднимались наверх ощупью, в темноте, под сплошным ливнем брызг осматривали антенный ввод. Работали больше часа, сделали всё, что только было возможно; все равно — ноль.

От этого ноля темнело в глазах, руки и лоб покрывались испариной, колотилось сердце и хотелось умереть.

Конечно, об аварии вахтенному командиру так и не доложили.

Авария — позор, и, пока она не устранена, докладывать о ней нелегко. А если никак устранить ее не можешь, но не хочешь сдаваться? Снова и снова, с головы до хвоста и обратно, с хвоста до головы, идешь по той же схеме, опять включаешь питание, и опять ни к чему.

Где же тут вспомнить о докладе?.. Нет, я отнюдь не оправдываю старшину Козловского, но я его понимаю.

Сложная техника и напряженная вахта. Радиста нужно беречь. Освобождать от судовых работ и, по возможности, от общественных нагрузок.

От всего этого получается какая-то условная жизнь в огромной пустоте эфира и в тесной радиорубке. И безусловная оторванность от жизни своего корабля, чуть ли не кастовая замкнутость и вовсе неподходящее высокомерие по адресу всего прочего личного состава.

Подобная профессиональная болезнь, конечно, необязательна и легко излечивается самыми простыми средствами политического воспитания. Козловский, однако, страдал самой острой ее формой и вдобавок в ту ночь, о которой я говорю, был совершенно потрясен аварией.

Когда рассыльный во второй раз пришел в рубку и спросил: «Чего еще наколдовали?» — он вскочил со стула, головой ударился о железный шкаф передатчика и не своим голосом закричал:

— Пошел вон!

— Тихо, — ответил рассыльный. — Принимай депешу. — Положил на стол голубой бланк и повернулся, чтобы уйти.

— Стой! — И Козловский снова сел. — Слушай (теперь никакого выхода не существовало), доложи вахтенному командиру…

Говорить было трудно, особенно из-за того, что только что кричал. Так трудно, что пришлось обеими руками взяться за стол.

— Что доложить? — спросил наконец рассыльный.

— Депеша передана быть не может, Авария передатчика…

Конечно, я осуждаю поведение Козловского. Осуждаю самым решительным образом, Но всё же я знаю, что чувствует человек после часа безуспешной борьбы со схемой радиопередатчика, а потому мне его жаль.

Пожалел его и рассыльный.

— Есть доложить, — ответил он, а потом, покачав Головой, добавил: — Ну и ну!

Но через две минуты в рубке появился Клест. Он пришел в таком состоянии, что даже приказание командира корабля выяснить и доложить, что за авария, показалось ему издевкой.

Почему только выяснить? Как будто он не может принять мер к ее устранению. Зачем не сказал прямо по телефону, а вызвал к себе наверх и говорил при всех?

Он стоял красный и задыхающийся от жары в кают-компании, от ветра на мостике и от воображаемой несправедливости всех на свете.

— Что тут такое? — И сразу же показал пальцем в угол. — Окурок?

— Верно, товарищ командир, — ответил Козловский. Наклонившись, взял окурок, вышел с ним из рубки и закрыл за собой дверь.

7

Стрекочет и дрожит в темноте освещенное кольцо гирокомпаса. Против курсовой черты цифра 270. Чистый вест, и рулевой, несмотря на волну, твердо лежит на курсе. Это хорошо.

На вахте Зинченко. Это тоже хорошо. За ним можно не смотреть. Можно опереться о машинный телеграф, поглубже заправить руки в рукава бушлата и закрыть глаза.

— Прямо по носу маяк! — издалека прокричал сигнальщик.

— Товарищ командир корабля, — над самым ухом сказал Зинченко. — Эрансгрунд.

Опять хорошо. Вышли как следует, куда полагалось и вовремя.

Но плохого было тоже достаточно. Зубы и авария передатчика. И то, и другое — боль, наплывавшая волнами, муть, от которой невозможно было отвязаться, сплошная пакость.

Примерно через двадцать минут поворот, и дальше — дозор, и в любой момент — бой с крейсерами условного противника, а голова не действует и в ногах такая усталость, точно все сотни миль похода прошел пешком.

И передатчик тоже не действует.

— Командир! — позвал неожиданный голос комиссара Лунина.

— Да?

— Я к тебе насчет Клеста.

— А что он там делает?

Лунин вынул папироску, нагнулся и не спеша закурил.

— Сердится. Козловскому пять суток гауптвахты припаял.

Но Козловский командира корабля сейчас не интересовал:

— Как передатчик?

— Никак.

Шипя, разбилась на палубе невидимая в темноте волна, и коротко звякнули стекла перекрытия. Ночь, ветер и вода, тусклые вспышки маяка на горизонте. Всё по положению. Ничего особенного.

— Пойдет передатчик, — сказал наконец Лунин. — Ты не тревожься, — и локтем подтолкнул Рыбина. — Как зубы твои?

Но Рыбин не ответил.

— Беда мне с тобой, командир. На, закуривай! — И Лунин протянул портсигар. — Лечиться тебе надо. Опытные врачи советуют полоскать рот спиртом и не сплевывать. Раз десять, пятнадцать прополощешь — как рукой снимет.

Рыбин улыбнулся, что и требовалось. Теперь можно было перейти к очередным делам.

— Ну вот, — сказал Лунин. — Я теперь к Клесту спущусь. Он там сердится, а это ни к чему. Передатчика все равно не напугает.

Высоко подбросил в ветер горящую папиросу и спустился на крыло мостика — ощупью в темноте, осторожно держась на размахах качки. Мимо огромного, завернутого в тулуп и вцепившегося в поручни сигнальщика к трапу и по трапу вниз, а в спину ударило шквалом и брызгами, а на палубе скользко, и двери рубки заело, — пришлось рвануть, чтобы ее открыть.

Дальше штурманской рубки Лунин не пошел. Сел на диван, вынул из кармана платок и вытер лицо.

Дверь в радиофон стояла распахнутой, но входить туда не следовало. Там и без него было слишком тесно, а в случае чего помочь он мог и отсюда.

— Где же, наконец, вольтметр? — спросил раздраженный Клест. — Товарищ Семилякин, пять нарядов!

Лунин покачал головой и откинулся на спинку дивана. Клест зря дергал людей, но вмешиваться было ни к чему. Тоже получилось бы дерганье.

— Товарищ Козловский, схему!

Что ж, пусть разбирается. Только разберется ли? И почему здесь не было флагманского связиста? Очевидно, ему не доложили. Зря.

— Включить питание! — скомандовал Клест.

Лунин снял со стены телефонную трубку, прикрыл ее рукой и на коммутаторе соединился с каютой связиста:

— Слушай, дело есть. Это я, Лунин. Приходи в штурманскую рубку.

— Товарищ командир, — дрожащим голосом сказал Козловский, — это же двадцать раз проверено.

— Я приказываю! — ответил Клест.

— Скорее приходи, — добавил Лунин. — Тут кое-какой компот.

8

Я вошел в радиофон как раз в тот момент, когда Козловский обеими руками лез в открытый шкаф передатчика. Лампы горели полным накалом. Значит, лез он под током, но предупредить его я не успел.

Он вдруг откинулся назад, с размаху сел на палубу и головой ударился о ножку стола. Потом схватился за грудь: ему не хватало воздуха.

Клест одним рывком вырубил питание. Конечно, теперь это было уже ни к чему. Семилякин бросился поднимать Козловского, но я его остановил. В таких случаях лучше сперва дать отдышаться.

На лбу у Козловского крупными каплями выступил пот, и руки у него тряслись так, что на них страшно было смотреть.

— Сыт я, товарищ командир, — тихо сказал он. — Сыт!

Он получил восемьсот вольт, а этого больше чем достаточно.

— Искусственное дыхание… — с трудом сказал Клест. Он был так же бледен, как Козловский, и почти так же сильно дрожал.

— Не нужно, — ответил я. — Лучше выйдите из рубки и прихватите с собой Семилякина.

Они вышли молча и не оглядываясь. Сразу же в дверях появился Лунин:

— Звать лекпома?

— Зови, — согласился я.

Но Козловский замотал головой и попытался встать. Почувствовал, что не может, и снова сел:

— Товарищ связист… Сетка… Сетка модулятора… Она меня ударила.

Я понял. На сетке высокому напряжению быть не полагалось. Произошло что-то неладное.

— Думаете, пробило конденсатор?

Говорить Козловскому, видимо, было очень трудно. Больше того, ему всё еще не легко было дышать. Все-таки он себя пересилил:

— Пробило, товарищ связист… Прикажите из центральной рубки взять запасной… две тысячи… и впаять в схему.

— Сидите тихо, — остановил я его. — Знаю сам.

Пальцы на его левой руке почернели от ожога, но он думал не о них, а о, блокировочном конденсаторе сетки.

Это можно назвать геройством, однако ни сам он, ни я в тот момент ничего особого в этом не заметили. Нам нужно было пустить в ход передатчик.

И мы пустили его через десять минут.

9

— Ты понял? — спросил Лунин.

И Клест ответил:

— Понял.

— Тогда я тебе повторю, чтобы ты запомнил.

Лунин повернулся в кресле и выключил электрический чайник:

— Хочешь?

Но Клесту было не до чая:

— Спасибо, не нужно.

— Ну, тогда слушай. Плаваю я двадцатый год и знаю, что служба у нас не так чтобы очень простая. Однако служить мне легко.

Чтоб стакан не ходил на качке, Лунин зажал его между двумя книгами. Потом взялся за чайник:

— Отчего мне легко? Оттого, что знаю правила, Те самые правила совместного плавания, про которые командир дивизии говорил.

Поднял чайник и остановился:

— А может, все-таки выпьешь?

— Нет, товарищ комиссар, право, не надо.

— Не надо, говоришь. Так вот, ты не расстраивайся, а все-таки знай: это ты сегодня Козловского током расшиб. До того его закрутил, что он куда не надо залез.

Клест опустил голову. Ему было так тяжело, как еще никогда не было.

— Вот тебе сейчас трудно, — продолжал Лунин, всё еще держа чайник на весу. — И всегда будет трудно, если будешь так к людям относиться. — Внимательно взглянул на Клеста и сразу переменил тон: — Ладно. Брось. Ты еще молодой и научишься. Давай все-таки чай пить.

Клест против воли улыбнулся и сказал:

— Ладно. Спасибо.

— Ну, держи, я тебе в кружку налью.

И Клест взял кружку.

Это очень старая морская традиция — такой разговор в сопровождении чая, и сколько раз мне самому и моим друзьям чай помогал совершенно так же, как только что помог Клесту.

Хвала ему за это.

10

Всё же служба не могла позволить, чтобы ошибка целого дня похода была искуплена мирным чаепитием в каюте комиссара.

Клест в этом не сомневался и нисколько не был удивлен, когда его вызвали к командиру дивизии.

— Ну, молодой, — сказал Плетнев, — тебя уже Лунин поучил, а теперь я добавлю.

Клест стоял как мог прямо, стараясь не раскачиваться.

— За то, что твой старшина не доложил тебе об аварии, ты дал ему пять суток. Это ты правильно сделал. А за то, что ты сам моему связисту о той же штуке не доложил, сколько тебе полагается?

Клест промолчал.

— Я полагаю, столько же. Как придешь в Кронштадт, так и сядешь.

— Есть, товарищ командир дивизии.

— Можешь быть свободным. Впрочем, подожди.

Плетнев встал и подошел вплотную к Клесту. Наказание наказанием, но в отношении Клеста у него были определенные планы, а по этим планам давать ему падать духом никак нельзя было.

— Слушай, Клест, по всем статьям ты отличный командир, только такта еще не хватает. Значит, будешь теперь над собой работать. Зимой дам тебе миноносец.

— Есть работать, товарищ командир, — ответил Клест.

За переборкой длинной трелью зазвенел звонок.

— Боевая тревога, — сказал Плетнев. — Врага увидели. Пойдем, молодой.

И они пошли делать свое дело.

Командир корабля

1

Прежде всего, следует отметить, что прожектор отнюдь не карманный фонарик — весит больше полутонны и на корабле установлен, как пушка — всерьез и накрепко.

И все же в книге входящих семафоров было написано буквально следующее:

Э/м[15] «Бауман» командиру корабля к восьми тридцати прибыть ко мне, захватив с собой последний прожектор.

Ком. дивизии э/м.

От этого адресат семафора командир эсминца «Бауман» Павел Павлович Рыбин ощутил одновременный прилив двух диаметрально противоположных чувств, а именно: веселости и вполне понятной служебной тревоги. Что могло понадобиться начальству в такую рань?

— Красота, — сказал он неуверенно и, расписавшись в прочтении, передал книгу комиссару Лунину.

Лунин отставил стакан с чаем, взял книгу на вытянутую руку и прищурился. Конечно, оценил юмор сигнальщиков, но не подал виду:

— Значит, будем рубить оба прожектора. Который последний срубим, тот и отвезем. Все ясно. Только не знаю, поспеем ли?

Времени действительно оставалось немного. Круглые часы над дверью в коридор показывали двадцать три минуты девятого. Ни запрашивать о повторении семафора, ни гадать о подлинном его смысле не приходилось.

— Зачем рубить прожектора? — удивился старший механик Овчинников.

Но отвечать ему тоже было некогда.

— Товарищ рассыльный, — сказал Рыбин, — катер к трапу!

— Есть катер к трапу! — повторил рассыльный и, круто повернувшись, вышел из кают-компании.

Рыбин потер подбородок. По плану ничего особенного не предвиделось, и обо всем уже было говорено на прошлом собрании командиров. В чем же дело и что это за прожектор?

— Что случилось? — не утерпел помощник командира Клест.

— Сам не знаю. — И Рыбин встал из-за стола: он вдруг понял — его вызывали для разговоров о последней злосчастной стрельбе. — Сам не знаю и прошу вас выяснить. Взгляните, как ваша связь острит, — пальцем показал на раскрытую книгу семафоров, передернул плечами и ушел к себе в каюту.

Но когда в каюте переодевался в новый китель— и перед зеркалом приглаживал волосы, нечаянно представил себе, как взваливает на спину многопудовый барабан прожектора. И конечно, улыбнулся, потому что это было смешно. И улыбался всю дорогу, самолично управляясь на катере, потому что был молод и здоров и светило превосходное, хотя и осеннее, солнце, а катер, отлично слушаясь руля, быстро шел по мелкой, упругой волне.

Бегом взбежал по трапу флагмана, коротко пожал руку вахтенному командиру и в дверь высшего командования постучался быстро и решительно.

— Да, — ответил из-за двери глухой голос. Рыбин вошел в салон.

— Здравствуйте, товарищ командир дивизии.

Происхождение термина «командирский салон» неизвестно. Придумал его кто-то, по-видимому не лишенный чувства иронии. Командир дивизии эсминцев Семен Александрович Плетнев сидел, локтем опершись о стол, и занимал почти половину своего салона.

— Здравствуй, молодой капитан, — сказал он. — И садись. Чаю хочешь?

— Спасибо, уже напился. Прибыл по вашему вызову, только, простите, без прожектора. — И, стараясь сохранить серьезность, Рыбин доложил о семафоре.

Плетнев откинулся назад, взъерошил волосы и широко улыбнулся:

— Что, напугался? — Потом отхлебнул чаю и объяснил: ему нужна была всего лишь прокладка последнего маневрирования. Еще отхлебнул и успокоил: — Ничего. Потом пришлешь.

Последнее маневрирование было как раз на стрельбе. На чертовой стомиллиметровой стрельбе. И от этой мысли Рыбину стало не по себе.

— А насчет прожекторов расскажите флаг-связисту. Пусть кого надо приласкает, иначе невесть что врать будут.

Плетнев снова улыбнулся. Улыбаясь, он неожиданно молодел.

— Помнишь, как Ивана Ивановича послали к красному бую и что его сигнальщик принял?

— Еще бы забыть! — обрадовался Рыбин.

Но Плетнев уже переключился на другие мысли и тяжело вздохнул. Потянулся к бумагам на столе, однако передумал и остановился.

— Говорят, рыбы много наловил. Верно?

— Хватает. В прошлый выходной взяли три полных обреза[16]. Сиги есть. Вот такие. — И Рыбин руками в воздухе отмерил несколько преувеличенного сига.

— Ой, врешь! — не поверил Плетнев.

— Как же вру, когда команда весь вчерашний день ела и сегодня ест. Заходите, угостим.

— Угостите, говоришь? — И Плетнев снова остановился. Потом говорил медленно и с расстановкой, видимо, думая совсем о другом: — Это ты хорошо затеял с неводом. Молодец. Надо бы всем кораблям с тебя пример брать. Очень хорошо для ребят. Инициатива... — Взял со стола какой-то график, повернулся в кресле и в упор взглянул на Рыбина. — А теперь о деле потолкуем. Знаешь, как называется то, что у тебя с прошлой стрельбой вышло?

Рыбин охватил коленку руками. Раньше, чем ответить, ему пришлось проглотить. Но потом все-таки выговорил твердо:

— Знаю.

— Ну и хорошо. Если знаешь, так слушай. Я тебя учить буду. — Еще раз взглянул на Рыбина и осторожно добавил: — Ты не бойся. Наладим.

2

Возвращаясь на катере, Рыбин пошел не прямо к трапу, а сперва вокруг своего корабля.

Он видел, что чехлы на пушках, особенно на третьей и четвертой, были грязнее, чем следовало. На второй трубе погорела краска во время последних полных ходов и у форштевня, где ее чуть не добела смыло соленой водой.

«Пора подновить краску», — решил командир.

Он заметил, что с кормы без всякой надобности висит шторм-трап, и крепко подумал о вахтенном командире.

Когда поднялся на палубу, он разъяснил вахтенному уже спокойно, что шторм-трап, конечно, мелочь, но мелочей на морской службе не бывает.

А потом ушел к себе в каюту, где занялся очередными делами.

Первым и главным из этих дел, разумеется, была артиллерия, но теперь, после плетневской науки, он мог думать о ней с полным спокойствием.

И в таком же салоне, как на флагмане, так же на краю стула, как он сам всего полчаса тому назад, — сидел перед ним такой же расстроенный судовой артиллерист Цветков.

И так же, как в свое время Плетнев, он старался ему помочь, но это было трудно. Цветков хорошо видел технику и плохо видел людей.

— Есть, товарищ командир, — отвечал он и все пытался объяснить то, чего не понимал: неожиданное поведение прислуги кормовой батареи после газовой тревоги.

Говорил о раздутии гильзы и больше всего о затяжном выстреле, в то время как объяснение всего случившегося следовало искать в значительно более простых вещах. Прежде всего — в недостаточной требовательности командира боевой части и, если угодно, даже в грязных орудийных чехлах, которые завтра же следовало свезти на берег и выстирать.

— Есть, — снова отвечал Цветков, продолжая чувствовать себя несчастным.

Рыбин не знал, что с ним делать. Тогда на помощь пришел Лунин и с ним отсекр партколлектива Просторный.

Лунин пришел, сел и ни с того ни с сего рассказал о том, как на «Лассале» во время стрельбы скисли приборы управления огнем. Подал артиллерист команду, и вышла кадриль: одна пушка на правый борт, одна — на левый, а прочие — ни с места.

Цветков в первый раз за все время улыбнулся, и Лунин, ожидавший эту улыбку, заключил:

— «Лассаль» все равно отстрелял, и на большой перст. Налаженность артчасти.

— Большое дело! — запротестовал Цветков. — Перешел на голосовое управление, и все. — Собрался выложить собственные тяжкие несчастья, но, взглянув на Лунина, потерял уверенность в том, что они действительно были столь тяжкими, и от этого совсем новым голосом спросил: — Когда опять стреляем?

Это был другой разговор. И вполне правильный.

— Давно бы так, — ответил Рыбин. — Стреляем через два дня.

Значит, браться за подготовку нужно было сразу и на полный ход. Решили начать с экстренного партсобрания, договорились о выступлениях и определили дальнейшую работу.

На этом закончили и разошлись.

Корабль был занят своим делом — работами по специальности и уходом за материальной частью. Делом нехитрым и не требовавшим непосредственного внимания. Почему бы и командиру тоже не заняться по специальности, тем более что до обеда оставалось целых два часа?

Рыбин вынул из стола синюю папку. Схемы, графики и таблицы. Это был его собственный метод выхода в торпедную атаку — совершенно простой и верный, если все будет так, как следует ожидать, но пока что требующий строжайшей, прямо таки чертовской выверки.

Вслед за папкой Рыбин вынул готовальню и логарифмическую линейку, но был прерван стуком в дверь. Пришел старший механик Овчинников и почти сразу же за ним — помощник командира Клест. Оба жаловались друг на друга.

Клест обидел механическую часть тем, что на чистку картошки отобрал трех до зарезу нужных кочегаров, и в свою очередь сам чем-то был обижен.

От всего этого веяло бестолочью, а солнце из иллюминатора светлым овалом легло прямо на портрет жены Наташи, и ее волосы вспыхнули точно живые. Ей, бедняжке, нелегко было совсем одной сидеть на даче в Ораниенбауме, как она сама говорила: у моря ждать погоды.

Теперь жаловался Клест. Машинный содержатель отказался дать рулевым ветошь, а главстаршина-машинист не отпустил боцману нефти для протирки палубы. Оба ссылались на старшего механика, а старший механик ссылался на экономию.

Все это были мелочи, но мелочей на морской службе, к сожалению, нет. И вместе с тем было невозможно отвести глаза от печальных Наташиных глаз, и почему-то томило нехорошее беспокойство.

А старший механик возмущался долго и обстоятельно. У рулевых есть своя собственная ветошь. Он не порт и не может снабжать всех на свете. И так далее, преимущественно на тему о хозяйственности.

Нужно было встряхнуться, и Рыбин неожиданно повернулся к Клесту:

— Кто переврал семафор?

Овчинников выключился на полуслове и, откинувшись на спинку дивана, обиженно засопел. Клест доложил: вина была на «Баумане» и вахтенным сигнальщиком стоял Потемкин.

Теперь можно было перейти в наступление.

— Товарищ старший механик, — сказал Рыбин, — насчет хозяйственности прошу учитывать весь корабль в целом. Подходить к рулевым, как, скажем, к кулацкому классу, — бессмысленно. Оставлять палубу ржаветь — тоже. Нефть и ветошь следует выдать.

Овчинников наклонился вперед, но Рыбин остановил его рукой:

— Между прочим, завтра же выделить кочегаров для чистки и покраски второй трубы.

Для равновесия требовалось немедленное внушение слишком повеселевшему Клесту:

— А вы, товарищ Клест, может, не заметили, что она у вас сгорела? Или, наоборот, видели, поковыряли пальцем и пошли дальше? Касается вас, помощника командира, внешний вид корабля или не касается?

От неожиданности Клест даже приоткрыл рот.

Так ему и следовало, чтобы поменьше резвился!

— Что касается картошки, машинную команду надо по возможности беречь. У нее сейчас свои большие работы. Откуда брать людей? Я сказал — по возможности. И потом: сколько нарядов вы дали Потемкину?

— Пять, — тихо ответил Клест.

— Добавьте пять от меня. Пусть поможет по хозяйству. А теперь, товарищи командиры, вот что: повседневные дела прошу решать между собой. За неумение сговориться, за вынесение на мое решение дискуссий о ветоши буду просто накладывать взыскания. Можете быть свободны.

И Клест с механиком ушли. Уходя, они сперва любезно пропускали друг друга в дверь, а потом двинулись одновременно и чуть не застряли.

Так, между прочим, сигнальщик Потемкин получил десять нарядов на камбуз, на чистку картошки и вращение мясорубки.

Ничего не поделаешь. Перевранный семафор отнюдь не мелочь. Впрочем, мелочей, как уже говорилось, на морской службе не бывает.

3

Теперь следует рассказать обо всем, что случилось на той самой неблагополучной стрельбе эсминца «Бауман», из-за которой было столько разговоров.

Этот день с самого утра был днем неудач. На условленном рандеву,[17] куда эсминцы пришли с моря, никакого буксира со щитами не оказалось.

Ждали около часа, а потом, по распоряжению с «Макса Гельца», «Бауман» отделился от дивизиона и пошел на поиски.

Буксир обнаружили на якоре, чуть не у самого выхода с рейда.

Пришлось принимать от него щиты и вести их самим.

Привели. Один отдали «Максу Гельцу», а другой для стрельбы «Воровского» потащили сами. И дали порядочный ход, потому что таково было задание.

Что может случиться во время буксировки щита на хорошем ходу, да еще в свежую погоду?

Что может случиться, то и случилось. Буксир лопнул. И лопнул на самом интересном месте: как раз когда «Воровский» закончил пристрелку и собирался переходить на поражение.

Стрельбу, конечно, прекратили и занялись ловлей щита. А щит на воде лежит низко, людей на нем нет, подавать, принимать концы некому, и с высокого борта миноносца изловить его вовсе не просто, особенно на волне. Кто не поверит, может сам попробовать.

Командир дивизиона поднимал обидные сигналы, щит лез прямо под корму или, наоборот, увертывался, боцман сломал упорный шест, и старшина-машинист Астафьев, чуть не свалился за борт.

Все-таки поймали, закрепили и снова пошли в исходную точку, все дело начинать заново.

Но осенью дни короткие, и, когда «Воровский» наконец отстрелял, уже стало вечереть. И к тому же усилилась облачность, и ветер, зайдя к норду, начал переходить в шторм.

Теперь для своей стрельбы нужно было передать щит тому же «Воровскому».

Миноносцы болтало друг около друга, каждую минуту нос одного мог сесть на винты другого. Чтобы этого не случилось, командиры давали самые разнообразные хода, а запарившиеся машинисты, не отрываясь от машинных телеграфов, почти непрерывно вертели свои штурвалы управления.

Бросательные концы лопались или пролетали мимо. Волна, ударив в высоко поднятый полубак «Воровского», стеной пены обрушивались на корму, а щит шквалами заносило куда не надо.

Словом, стрелять вышли в условиях средней видимости при ветре около семи баллов, утомленные непрерывными авралами и без ужина, потому что иначе не хватило бы дня.

Миноносец глухо гудел вентиляторами и тяжело раскачивался. По боевой тревоге люди с кормы в нос бежали, крепко держась за скользящие по протянутому тросу петли. Иногда — по воде, потому что вода захлестывала палубу.

— Красота, кто понимает, — улыбался штурман.

Но артиллеристу было не до улыбок. Он не знал, как на такой качке будут работать наводчики и что получится с подачей патронов. Он был очень молод, неопытен и неуверен в себе.

— Начинайте! — приказал командир корабля.

Чтобы успокоиться, артиллерист оправил на шее ремешок бинокля и высморкался. Потом обеими руками взялся за переговорную трубу, но она дрожала, и от этого становилось еще хуже. Наконец все-таки скомандовал:

— Орудия на правый борт! Наводка по щиту!

И был только рев ветра, смешанный с вентиляторным, под форштевнем громкое шипение воды и у пушек сухой стрекот приборов управления огнем.

Когда давно не слышал стрельбы, к первому залпу готовишься почти как к удару в лицо. Шире расставляешь ноги и удерживаешь дыхание.

И залп приходит, предшествуемый хриплым голосом ревунов, падает тяжелым громом и короткой встряской. И тогда чувствуешь свою страшную силу, больше ни о чем не думаешь и действуешь автоматически.

— Целик четыре вправо! — приказал артиллерист, и стрелки приборов снова побежали по циферблатам.

— Залп!

И снова разорвался воздух, и дернулась палуба, и, выбрасывая отстрелянные гильзы, лязгнули замки. И далеко, на самом горизонте, у щита тонкими деревьями выросли четыре всплеска.

Но щит смутным прямоугольником взмывал вверх, а потом стремительно шел вниз, и было трудно удержать его в круглом поле прицела.

Вверх-вниз, вверх-вниз, — восемь размахов в минуту. Непрерывно вращались штурвалы вертикальной наводки, и напряжение было таким, что у наводчиков сводило руки.

На пятом залпе, несмотря ни на что, пристрелку закончили, но тут, действуя по заданию, командир корабля дал неожиданную газовую тревогу.

Как сквозь гром и ветер сразу услышать голос газового гонга и дробь звонков? Как одновременно надевать противогаз и удерживать цель?

Двумя пушками пропустили залп, и было непонятно — накрыт щит или не накрыт?

А потом новой волной совсем перехлестнуло корму, и темный горизонт поплыл в прицелах, размазанный крупными брызгами. И ноги скользили на мокрой стали, и пахло теплой резиной противогаза, и дыхание шумом отдавалось в голове.

На четвертой пушке окончательно закачало комендора Щипалова, и он забыл, можно ли сорвать противогаз. В последней судороге тошноты не успел, а потом начал задыхаться. За звоном в ушах услышал страшный далекий ревун и из последних сил выстрелил в темноту.

И снова прыгнули все пушки кормовой батареи. Все, кроме третьей.

Комендор Бедных поднял руку и заглушенным голосом крикнул:

— Осечка!

Бывает затяжное действие капсюля, и раньше времени открытый замок сможет дать удар газов назад.

Не растерявшись, строевой Томазов бросился к замку.

— Стой! — Старшина-артиллерист Черный схватил его за плечо. — Ошалел? — И по положению стал отсчитывать секунды: — Ноль раз, ноль два, ноль три... — Голос гудел в противогазе и мешал сосредоточиться. — Ноль восемь, ноль девять...

Почему-то показалось, что сбился со счета. На мгновение остановился и, не зная, что делать, начал сначала. Но только сказал: «Ноль раз», — как пушка выстрелила.

И первой мыслью было: «Хорошо! Затяжка — редкость и прошла полезным уроком».

Черный выпустил плечо Томазова, и Томазов упал навзничь прямо под ноги подаче.

Теперь стала пропускать вторая пушка. Черный бросился к ней, но опоздал. В ней раздуло гильзу, и комендоры вместо того чтобы тащить ее экстрактором, уже начали разбирать замок.

Новый залп. Теперь только одной пушкой из трех кормовых, потому что сменивший Щипалова комендор Лайтинен не управился. И всплески легли черт знает как, и артиллерист, сам не зная почему, скомандовал:

— Четыре меньше!

Тогда командир корабля сорвал с себя противогаз, совершенно белый подошел к артиллеристу и сказал:

— Отставить стрельбу! — Крайним напряжением сдержался и так же спокойно закончил: — Отбой боевой тревоги. Штурман, возвращаемся на рейд. Сообщить «Воровскому».

Тогда только заметил, что ветер треплет ему волосы, и надел фуражку.

4

Матвей Потемкин, кандидат партии, в основном хороший краснофлотец и неплохой сигнальщик, за перевранный семафор получил десять нарядов на камбуз.

Десять — это много. Двойная порция на камбуз — это совсем невесело.

Но хуже всего было воспоминание о соцдоговоре с радистами. Основными пунктами этого договора было:

1) безошибочный прием и передача и 2) ноль дисциплинарных проступков.

Он, Матвей Потемкин, больше всех прочих горячился по этому делу, и, пожалуйста, — десять нарядов!

Десять! А все из-за того, что неладный «Лассаль» как раз напустил дыму и гад сигнальщик на флагмане стоял чуть ли не боком. Попробуй принять в таких условиях!

Старшина-радист Козловский остановился у раскрытой двери камбуза, взглянул наверх и улыбнулся. Наверху темно-красный Потемкин яростно молол мясо на котлеты к ужину.

— Кино крутишь? — спросил Козловский, потому что был человеком насмешливым, а мясорубка в миноносном просторечии носит ироническое наименование — «кино».

Потемкин промолчал. Даже не обернулся.

— В порядке соцсоревнования? — продолжал Козловский.

Что-то ответить было необходимо. Попробовать объяснить, почему все случилось? Нет, вышло бы еще хуже: Козловский засмеял бы. Послать подальше? Тоже не годилось: было недостойно.

Козловский покачал головой:

— Если в депеше не получается смысл, надо запросить повторения. Всем ты хорош, товарищ Потемкин, одним плох — соображения не хватает.

Дальше слушать Потемкин не мог. Подошел к стальной двери и со всей силой ее захлопнул.

Но дверей в камбузе, к сожалению, две — по одной на каждый борт, и только Потемкин снова взялся за мясорубку, как с другой стороны подошел электрик Попков и тоже спросил:

— Как кино? — и, подумав, добавил: — Ты, говорят, мой прожектор чуть было не продал...

Так же молча и с таким же лязгом Потемкин захлопнул и вторую дверь.

В камбузе стало нестерпимо душно, но кок Якумов своего неудовольствия не высказал. Он спокойно набрал фарша и с привычной быстротой начал лепить котлеты. Только когда уложил очередную партию рядом на сковородке, повернулся к Потемкину и сказал:

— Ну, бывает... Брось...

Потемкин остановился и пальцем отер пот со лба.

— Не могу, — глухо ответил он. — Теперь в гроб загонят.

Это была форменная глупость, которую Якумов одобрить не мог:

— Я тебе говорю — брось психовать!

Потемкин потемнел:

— А я тебе говорю — отстать!

Якумов отвернулся, сполоснул руки и взялся за следующую порцию фарша. Больше ничем он помочь не мог.

Снова заверещала мясорубка. Мясо попалось твердое, но это было к лучшему. Потемкин до изнеможения вертел ручку и сам не заметил, как кончил. А кончив, прибрался и ушел из камбуза.

Ушел, ощущая, что даже простодушный Якумов его презирает.

С этим чувством он спустился во вторую палубу, где уже начали собираться партийцы и комсомольцы, и сразу же наткнулся на сигнальщика Шелохина.

И Шелохин спросил:

— Что в кино показывают?

Потемкину показалось, что вся палуба зазвенела и лампочки вспыхнули красным светом. Он с размаху толкнул Шелохина  в грудь и закричал:

— Уйди, сука!

— Товарищ Потемкин, — прозвучал неожиданно голос командира корабля, и сразу стало совсем тихо. — Что случилось?

Потемкин не ответил, не смог ответить.

Тогда командир корабля с тем же вопросом обратился к Шелохину, но Шелохин все еще сидел на столе и беспомощно моргал глазами.

— Он про кино спросил, товарищ командир, — объяснил кто-то сзади.

И еще кто-то добавил:

— Спросил, что показывать будут.

— Не понимаю, — ответил Рыбин. — Что дальше?

Потемкин шагнул вперед и заговорил. Заговорил стремительно, путаясь в словах. Он больше не может. Он не виноват, а теперь все с кино проклятым лезут. Это они насчет мясорубки.

— Так, — наконец сказал Рыбин. — Очередная путаница в приеме. Слушайте, товарищ Потемкин, он вас спрашивал про настоящее кино. Оно будет сразу после ужина. Понятно?

Потемкин почувствовал, что у него подгибаются колени, покачнулся и схватился за стол.

Козловский хлопнул себя по бедру и собирался расхохотаться, но под взглядом командира корабля замер.

Наверху печальной птицей просвистал вахтенный, и снова наступила напряженная тишина.

— Так, — повторил Рыбин, — значит, вы ошиблись. Но это все равно не оправдание. Толкаться у нас не полагается. По приходе в Кронштадт — пять суток гауптвахты.

5

— Все эти разговоры известны, и выступление товарища Багишева меня не слишком удивило.

Это очень старые разговоры о том, что зубрить и знать наизусть ни к чему, а нужно, видите ли, просто понимать. И еще о том, что техники у нас с гулькин нос, так что особенно волноваться насчет овладения не стоит.

Конечно, все это было не досказано, но таков был основной смысл.

Так. Посмотрим, куда все эти разговоры завели самого товарища Багишева.

Вот куда: на стрельбе он ни с того ни с сего разобрал замок, чем вывел пушку из строя.

Хороший результат? Как, по-вашему?

По-моему, не слишком. Но товарищ Багишев со мной, вероятно, не согласен, потому что даже сейчас возражал товарищу артиллеристу.

Товарищ Багишев, зубрить вас никто не заставляет, но пушку свою знать все-таки нужно. Именно наизусть. «Понимать» в бою будет некогда.

Теперь насчет техники как таковой.

Пожалуй, она у нас в самом деле не больно сложная, но вы посмотрите, но вы посмотрите, что иной раз получается с самыми простыми вещами, например с противогазами.

Товарищ Лушев разорвал свой противогаз при надевании, товарищ Никитенко только что жаловался, что потеют глаза, — будто не знает, как их протереть, а товарищ Щипалов в свой противогаз, просто сказать, стошнил, а потом, естественно, чуть не задохся.

Что это такое? Может быть, все эти товарищи в первый раз в жизни попали в газовую тревогу?

Как будто не так.

Но почему же все-таки это случается? А потому, что думают: противогаз — мелочь, нечего обращать на него внимание.

Так вот, товарищ Багишев, рассуждения следует прекратить и за дело взяться по-настоящему. Свою пушку вы знаете плохо. Это факт.

Есть у нас еще другие разговорчики, на которых совершенно правильно остановился товарищ комиссар. Со своей стороны добавлю, что в них чаще всего повинны радисты.

Конечно, техника у них самая сложная, но это еще не дает им права чуть не свысока смотреть на весь остальной личный состав.

Плохо, товарищи, когда молодые комендоры горюют, что их поставили комендорами, и говорят: «Куда я такую специальность применю после демобилизации? То ли дело машина!»

Еще хуже, когда краснофлотцы других специальностей, часто старше по сроку службы, в них такое настроение поддерживают.

Кто про комендоров говорил, что им нужны руки, а не голова? Кто называл их «стоеросовое племя»?

Все это, надо думать, были шутки, но, безусловно, плохие. Верно, товарищ Козловский?

Так вот, товарищи, этих шуток нам не требуется. Нам нужно другое. Нам во что бы то ни стало нужно вытащить нашу артиллерию из прорыва, потому что прорыв у нас есть, и самый форменный.

Так, товарищ Щипалов, вы напрасно пытались доказать, что нам просто не повезло. Воевать мы будем в какую угодно погоду и, наверное, без зонтиков. Поэтому побольше бы нам таких стрельб — вечером, в дождь, ветер и всякую дрянь.

Нужно откровенно признать, что наша артиллерийская часть оказалась недостаточно подготовленной, и сразу же за нее взяться. Сразу же, потому что до следующей стрельбы осталось всего два дня.

И командир дивизии мне сказал: «Не сумеете наладиться, велю флагманскому миноносцу взять вас на общественный буксир, а чтобы все знали, не позволю своим ходом возвращаться в Кронштадт, так флагманом и отбуксирую».

Славный эсминец «Бауман» на глазах у всего флота возвращается домой, точно баржа, на буксире! Красивая картинка, как вам кажется?

Так вот, имейте в виду: наша артиллерия сейчас уже не является делом одних только краснофлотцев артиллерийской части, но делом всего нашего корабля. Не только моим — его командира, не только нашим — его партийно-комсомольского коллектива, но делом всего нашего личного состава.

Да, чуть не забыл.

Все вы видели поступок товарища Потемкина и уже знаете, как он до него дошел. Не замечать таких историй нельзя, и нам из того, что случилось, нужно будет сделать вполне определенные выводы.

А вас, товарищ Козловский, я вот что хочу спросить.

Вы служите уже четвертый год и, вообще говоря, человек, безусловно, развитой. Помнится, окончили семилетку. Значит, за свои действия отвечаете в полной мере?

Скажите: довольны ли вы тем, что своего товарища подвели под пять суток ареста?

6

Из темноты поднялась чудовищная волна, беззвучно разбилась о борт и сплошной сеткой летящих брызг перехлестнула мостик.

Тускло блеснул дождевик. Огромный человек подошел к двери рубки и взялся за ручку. В смутном свете медленно повернулось его тяжелое небритое лицо. Снова летящая пена — и весь мостик в полной тишине повалился вправо, и снизу вверх промелькнула какая-то белая острокрылая птица.

Человек рванул дверь и криво усмехнулся. Дверь была заперта.

Но могла ли она его остановить? Едва ли. Он расставил ноги и с новым размахом всей своей тяжестью ударил в тонкую филенку.

Сразу вспыхнул яркий свет. На стенах рубки висели карты, и в глубоком кресле под самым барометром сидела девушка. У нее были серые веселые глаза, и на ее коленях лежал большой револьвер.

— Муть, — мрачно сказал торпедист Волошанович. — Кому такая нужна?

— Твоя лучше, что ли? — поинтересовался электрик Попков.

Тихо стрекотал киноаппарат. Девушка погладила револьвер и улыбнулась. Человек в дверях остановился. Он тяжело дышал и не мог смотреть девушке в глаза.

— Я не про нее, — пояснил Волошанович. — Я про картину. Зачем такой хлм у нас пропускают? Разве это похоже на жизнь?

— Пожалуй, не похоже, — согласился Попков. — Верно, Щипалов?

— Отстань, — пробормотал Щипалов.

— Брось подначивать, — тихо сказал Волошанович, и Попков шумно вздохнул.

Девушка рассмеялась. У нее были великолепные, ровные зубы, и на нее приятно было смотреть. И ничего плохого она не делала.

— Это же картина, — пробормотал Попков. — Не все же жизнь показывать. Жизни и без того хватает.

— Вот что! — рассердился Волошанович. — Значит, забыться хочешь. Плохо живешь!

— Зачем плохо...

Попков был смущен. Жил он вполне хорошо, но все-таки картину смотрел с интересом. Как тут отвечать?

— А чему тебя вот такая картина учит?

В конце концов учиться круглые сутки было даже вредно, и от этой мысли Попков сразу успокоился.

— Брось, — ответил он, — она же заграничная, что с нее спрашивать...

Наверху в люке просвистела дудка, и рассыльный прокричал:

— Дежурные гребцы на четверку!

Попков снова вздохнул и встал. Он был одним из шести дежурных гребцов, но идти на шестерку ему никакой охоты не было. Гребля ночью и в свежую погоду — удовольствие сомнительное.

— Вот она, жизнь, — сказал он. — Не иначе как опять катер скис. Пусти! — И, отодвинув Волошановича, полез к выходу.

Когда картина в четвертый раз оборвалась и вспыхнул свет, комендор Багишев с места крикнул заведовавшему кинопередвижкой машинисту Стрекалову:

— Пеька, плохо владеешь техникой!

Конечно, Стрекалов совсем не был виноват, и подобной несправедливости старшина-артиллерист Черный допустить не мог. Кроме того, он не забыл и не собирался забывать, что случилось на последней стрельбе. Он нагнулся к сидевшему перед ним Багишеву и положил ему руку на плечо:

— Говоришь, плохо владеет техникой? Пойдем.

— Куда идти? — запротестовал Багишев. — Я кино смотреть хочу.

— Пойдем, — повторил Черный. — Я тебе приказываю!

Приказание остается приказанием даже в кино. Багишев встал.

— Возьми бушлат и фуражку.

Багишев послушно взял бушлат и фуражку и так же послушно пошел за Черным к трапу. Свет в палубе снова потух, и снова вспыхнул экран, но выбора не было.

Наверху была полная темнота. Такая, что пришлось на минуту остановиться, чтобы привыкли глаза. Дул резкий ветер, и с шестерки под бортом доносился голос старшины и грохот весел.

Огромной смутной тенью двигался закутанный в тулуп вахтенный на юте. Несколько раз слабым отсветом блеснула стальная палуба: это высоко над головой работала клотиковая лампочка.

— Пойдем, — снова сказал Черный и пошел в нос. У второго орудия, собственного заведования Багишева, он остановился и стал расшнуровывать чехол.

— Подсоби!

И Багишев потянул чехол на себя.

— А теперь вынь стреляющее.

Багишев ощупью начал вынимать стреляющее приспособление, но почти сразу же Черный сказал:

— Медленно.

— Так ведь темно, — попробовал оправдываться Багишев.

Именно этого Черный и ждал. Затем и привел Багишева к его пушке, чтобы услышать подобный ответ и вплотную высказаться насчет настоящего овладения техникой.

И Черный высказался. Кратко и определенно.

Когда увидел, что Багишев уже держит стреляющее приспособление в руках, закончил:

— Ставь на место и идем вниз. Понял теперь?

Багишев поставил, но чехла не закрыл. Помолчал и потом, повернувшись к Черному, с неожиданной твердостью сказал:

— Стой! Уйти поспеем. Сейчас сразу выну.

Но когда и во второй раз стреляющее приспособление не послушалось, опустил голову и признался:

— Твоя правда, старшина. Однако ты не бойся, больше не подведу.

7

На стенах рубки висели карты, и в глубоком кресле под самым барометром сидела девушка. У нее были веселые серые глаза.

Такие же, как у Наташи. Только за последние месяцы Наташа совсем переменилась. Забыла все привычные шутки и даже встречала невесело. Вот в прошлый раз открыла дверь, сказала: «Ты? Здравствуй» — и поцеловала, точно покойника...

— Толковая амазонка! — вздохнул невидимый в темноте штурман Елисеев.

Рыбин поморщился. Зачем молодые называли девушек амазонками и наядами? У этих слов был дурной привкус. Вероятно, так относились к женщинам какие-нибудь лихие гусары. Но разве можно теперь?..

— Невредная, — согласился артиллерист Цветков. — Совсем невредная.

...Нет, это было не гусарство, а просто ребячество. И потом, можно ли их осуждать, если им только что исполнилось двадцать два, двадцать три года и вся жизнь проходит в стальной коробке?..

— Вот нам бы такую, — продолжал Елисеев. — Чтобы с нами плавала. Я б ее штурманить выучил.

— Напрасные мечты, — отозвался Лунин. — Она тебя выгнала бы из рубки в два счета. Все равно как того штурмана.

— Определенно, — подтвердил Рыбин.

Ему нужно было говорить, чтобы не думать, но разговор почему-то оборвался.

Снова раскачивался корабль, и на скользком мостике белокурый капитан избивал злодея штурмана.

Избивал со вкусом и с толком, и в открытый иллюминатор девушка смотрела расширенными от ужаса глазами.

— В ухо! — обрадовался простодушный минер Зинченко.

— А все из-за женщины, — философски заметил Лунин. — Штурман, давай не будем с ними плавать.

Рыбин закрыл глаза. Ему начало казаться, будто он из кресла падает прямо вперед, на качающийся по экрану мостик. Вероятно, он очень устал.

«Я женщина и тоже человек, — кажется, так говорила Наташа. — Ты это пойми».

Он это понимал, но что он мог сделать? Может, ему вообще не следовало жениться?..

— Не женись, друг Зинченко, — сказал штурман Елисеев, и в темноте кто-то фыркнул.

Сердечные дела Зинченко были известны всей кают-компании. Он сам откровенно жаловался, что у него ничего не получается. По своей простоте — даже за обедом во всеуслышание.

— Нет, — твердо ответил Зинченко, — все равно женюсь.

Ну, женится, и что из этого выйдет? То же, что у него с Наташей? Кому это нужно?

Рыбин провел рукой по лбу, и собственная рука показалась ему чужой и холодной.

Чепуха. Еще ничего не случилось. А что писем долго не было — тоже не стоит волноваться. Может, почта виновата.

— На свадьбу позовешь? — спросил Елисеев.

— Не позову, — ответил Зинченко. — Жрешь больно много.

Рыбин наклонился вперед.

— А меня?

— Пожалуйста, товарищ командир, Только... — и Зинченко заколебался. Он совсем не был уверен в том, что свадьба состоится, но говорить об этом не хотел.

— Только сперва пообедать. Так, что ли?

— Что вы, товарищ командир. Я же пошутил.

Зинченко явно смутился. Он был простым и хорошим парнем, без всякой хитрости.

Как-то ночью на рыбной ловле он неожиданно и с обычной прямотой высказался насчет брака. Сказал: молодому плавающему командиру все равно приходится жениться. На берегу у него времени мало. Значит, если нет жены, он обязательно пойдет путаться со всякой дрянью.

Оказывается, и брак —  не выход. Сплошная чертова путаница... Что же в конце концов делать?

— Товарищ командир, — тихо позвал Клест.

— Да?

— Штаб от нас катер требует.

— Пошлите, конечно.

— Есть послать, — и голос Клеста стал жалобным: — Опять по дивизии дежурит «Лассаль», и опять, скотина, делает вид, будто у него катер скис. Чтобы не гонять в штаб, с самого утра поднял его на ростры.

— А он всегда так, — поддержал старший механик Овчинников. — А нам за него отдуваться.

— Ладно, — и Рыбин улыбнулся. Пока что нужно было просто заниматься службой. — Посылайте катер, а на «Лассаля» я управу найду.

На экране сероглазая девушка уже выходила замуж за белокурого капитана. Это было их личное дело, и задумываться над этим не стоило. Лучше было просто пойти к себе и взяться за свою торпедную теорию. И попросить вестового Голуба подать чай в каюту.

8

Ветер короткими шквалами налетал с носа, гудел в оснастке наверху и пролетал дальше. За полубаком было сравнительно спокойно, хотя холодновато. Рыбин ежился, засунул руки в карманы кителя, но не уходил. После трехчасовой работы в прокуренной каюте ветер ему был совершенно необходим.

— Рассыльный! — крикнул вахтенный командир. — Боцмана наверх — правый якорь к отдаче изготовить!

На вахте стоял Зинченко. Молодец. Понимал, что ночью может засвежеть, и на всякий случай готовил второй якорь. Вообще из молодых он был самым внимательным, а внимание — великое дело.

Вот за последние дни два раза запоздали с ночными тревогами. Всего на полторы минуты, но этого было вполне достаточно. Семен Плетнев лично прибыл на корабль, собрал командиров в кают-компании и разговаривал с ними, как с маленькими.

Флагман выключает огни, и по нему полагается затемняться всем кораблям дивизии. Всем сразу, потому что это обозначает приближение противника и боевую тревогу, а в таком положении огни как будто ни к чему. И так далее, все в том же духе, без малейшего намека на опоздание «Баумана», но с паузами, от которых приходилось краснеть.

Рыбин невольно взглянул на флагманский миноносец. Он стоял поодаль, головным во второй колонне, и блестел почти всеми своими иллюминаторами. Конечно, кроме иллюминаторов палуб, потому что в палубах уже спали. А в кают-компании, вероятно, работал штаб.

И внезапно флагман потух.

— Так, — тихо сказал Рыбин. — При настоящем затемнении сперва выключились бы огни, а потом один за другим закрылись бы иллюминаторы. Значит, сейчас просто скисла нефтединамо. Посмотрим, что дальше. — И Рыбин пошел к борту.

Дальше было занятно. Сразу же ошибся «Лассаль», а за ним «Воровский». Наперегонки друг с другом пошли затемняться и, по-видимому, уже дали тревогу.

Потом к ним присоединились «Макс Гельц» и «Жан Жорес».

Кто следующий?

— Товарищ вахтенный командир! — закричал сигнальщик наверху. — Затемнение на флагмане!

— Боевая тревога! — сразу отозвался Зинченко. — Выключить якорные огни! Вахтенный старшина, доложить командиру и комиссару!

Значит, следующий «Бауман». Ошибку еще можно было исправить, но нужно ли? Рыбину пришла в голову любопытная мысль, и, улыбнувшись, он пошел в каюту за шинелью и противогазом. Был длинный звонок по всему кораблю. От носа и до кормы, сразу по всем палубам, кубрикам и отделениям. Резко оборванный сон, судорожная путаница одевания, чужие бушлаты и фуражки, хлопанье боевых крышек на иллюминаторах и гром трапов. А потом — холодная темнота наверху, ветер и скользкая палуба, по правому борту — в нос, по левому борту — в корму, жесткие брезентовые чехлы на пушках и торпедных аппаратах, подача первой очереди боеприпаса и, наконец, рапорты на мостик:

— Второй аппарат к бою готов!

— Кормовая батарея к бою готова!

— Товарищ Клест, — сказал Рыбин, — проверьте затемнение по кораблю, — и взглянул на секундомер.

Тревога прошла в предельно короткий срок, и это было отлично. А на рейде незатемненными остались только «Буденный» и его сосед. Интересно было знать: нарочно они или нечаянно?

— Артиллерист, начинайте!

— Есть! — ответил артиллерист— и крикнул в трубу: — Орудия на левый борт! Наводка по мигалке на берегу!

— Товарищ командир корабля...

Это был сигнальщик Потемкин. Он подошел почти вплотную и говорил совсем тихо.

— Да?

— Ошиблись у нас на вахте. Я снизу видел...

Но кончить ему Рыбин не дал:

— Потом доложите. Газовая тревога!

Ночью, прямо со сна, — и в противогаз, а потом устроить учение наводчикам, — ради этого стоило ошибиться, особенно после всего, что случилось на последней стрельбе.

— Командир! — Это был голос Лунина, заглушенный противогазом и почти неузнаваемый. — Что Потемкину скажешь?

Значит, Лунин слышал и догадался. Молодчина Лунин.

— Ничего не скажу. Нельзя.

Теперь с огнями остался один «Буденный». Он явно знал, в чем дело, и, должно быть, посмеивался над всеми остальными.

— Впрочем, скажу, что была проверка бдительности, а его похвалю.

— Хитрый ты мужик! — пробормотал Лунин, и было понятно, что под противогазом он улыбается.

— Два больше! — скомандовал артиллерист. И, выждав положенное время: — Залп!

— Ты понимаешь — нужно, — сказал Рыбин. — И, будь другом, пойди посмотри, что они на корме делают.

Ночное учение в противогазах, конечно, было кстати.

Поэтому Лунин, кивнув резиновым хоботом, молча ушел в темноту.

— Пол больше! — скомандовал артиллерист.

9

После стрельбы «Бауман» должен был следовать прямо в Кронштадт для установки новых навигационных приборов.

Конечно, Семен Плетнев, отдавая это распоряжение, напомнил о своей угрозе отвести «Баумана» на буксире, но при этом у него были веселые глаза, и вообще пугаться не приходилось.

Корабль был готов и подтянут.

Рыбин съехал на берег, выскочил на пристань и приказал катеру прийти за ним через полтора часа. Потом не спеша пошел кустами и по дороге заглянул под большой валун, где было знакомое гнездо трясогузок. Трясогузок не нашел и только тогда вспомнил, что стояла поздняя осень и они уже улетели.

Поднимаясь на гору, он думал о Наташе, чувствовал ее всю, со свежим запахом волос.

Рыбин качал головой и улыбался. Он шел на телеграф, чтобы предупредить ее о своем приезде. Скоро он должен был ее увидеть.

А пока он видел то же, что всегда.

С горы открывался весь рейд, и на нем все боевые корабли: грузный линкор с чудовищным нагромождением мостиков и марсов, славный крейсер, за непревзойденную длину своих труб прозванный макаронной фабрикой, и, наконец, миноносцы. Все насквозь знакомые и все на соих привычных местах, кроме заградителей и тральщиков, которые куда-то ушли.

И третьим миноносцем от берега стоял «Бауман». С высокой трехногой фок-мачтой, срезанными параллельно воде трубами и накоротко обрубленным гротом, он был красивым корабликом. Конечно, самым красивым в дивизии.

До телеграфа было около трех километров, и, судя по всему, следовало ждать дождя. Мокнуть, конечно, не хотелось, но в лесу было тихо и так хорошо, что Рыбин об этом забыл. Забыл и снова замедлил шаг.

Наташе будет приятный сюрприз. У рыбака Тимофея Васильевича коптились два сига — лучшие из всего последнего бауманского улова. Еще вчера они должны были быть готовы, а Наташа так любила всякие вкусности. В сущности, она была совсем девчонкой.

Справа, у самой дороги, он неожиданно нашел два отличных белых гриба и немного подальше — третий. С ними пришел на телеграф, отправил телеграмму и пошел назад. Попытался идти лесом — думал еще набрать грибов, но попал в болото.

Начал накрапывать дождь, и наверху в деревьях засвистела какая-то птица. Свистела она совсем как вахтенный, и нужно было торопиться домой. Кое-как выбравшись на дорогу, Рыбин дал ход, а грибы бросил. Три гриба все равно ни к чему.

Тимофея Васильевича дома не оказалось, и его толстоногая сестра Мария долго и медлительно искала сигов. Наконц нашла, но не знала, почем сговорился хозяин, прижала сигов к груди и задумалась.

В колыбели яростно верещал младенец.

10

На улице было скользко и темно, и он шел не спеша. В полуоткрытом окне большой дачи ревел граммофон: «Ах, вы сашки, канашки мои, разменяйте мне бумажки мои...»

Кому могло такое старье нравиться, и откуда его выкопали?

Сквозь мелкий дождь по тучам полз луч прожектора. В воздухе печально пахло сыростью.

В окнах было темно, дверь оказалась на запоре. На крыльце шелестела брошенная газета. На стук никто не отозвался, и ему сразу стало холодно.

Что случилось? Может быть, она просто вышла из дома? Нет, она никогда не оставила бы на крыльце какие-то обрывки газеты. Это на нее не похоже. Что же случилось?

Но стоять у двери было слишком тяжело, и Рыбин, круто повернувшись, вышел на улицу. Когда он выходил, ветер вырвал у него из рук калитку и с треском ее захлопнул.

Ветер хлестал дождевой пылью, деревья шипели, точно вода, и дощатый тротуар был совсем как мостик миноносца. Казалось, даже качался под ногами.

Он старался не думать. Уверял себя в том, что Наташа в городе и должна вернуться. В крайнем случае, с последним поездом.

Он пошел на вокзал, в газетном киоске купил старый номер «Науки и техники» и попытался читать, но плохо соображал.

Встретил поезд двадцать три пятьдесят. Натолкнулся на приятеля, флагманского химика дивизии Фрица, и еле от него отвязался. Решил, что за разговором мог Наташу пропустить, и бегом бросился к даче.

Возвращался медленно и, вернувшись, заметил, что потерял свой журнал. В буфете пил мутный, тепловатый чай. Все еще стараясь не думать, ждал поезда ноль сорок пять. Это был последний.

Вышел за пять минут и, отсчитывая шаги, стал ходить по платформе. В небе по-прежнему блуждал тусклый луч прожектора. И по-прежнему шел липкий, холодный дождь. Он лужами набирался в карманы макинтоша, струйками заползал за воротник, и от него не было спасения.

Поезд опаздывал. Станционные часы уже показывали без десяти минут. Последние минуты на вахте — самые трудные. Вот почему опоздание смены на мостик недопустимо, и на «Баумане» его нет.

Наконец из-за леса пришел гудок, а за гудком — нарастающий гул и два неярких фонаря вдалеке.

Чтобы не разминуться, Рыбин стал в самом начале платформы, рядом с гулко дышавшим паровозом. Даже чуть впереди него, так, чтобы увидеть Наташу, если она сойдет с другой стороны.

Но ее не оказалось ни с одной стороны, ни с другой. Были какие-то люди, бежавшие к пароходу, и люди, не спеша сворачивающие к дачам, с тюками и чемоданами и порожняком. Командиры, краснофлотцы и частные граждане, знакомые лица, которые не хотелось видеть, и чужие, совершенно безразличные. Но Наташи не было.

Совсем медленно, несколько раз останавливаясь по дороге, он снова пошел к домику. Надежды уже не оставалось, но все-таки идти нужно было.

И домик, как и следовало ожидать, оказался пустым и темным, и по-прежнему шуршала на его крыльце рваная газета.

«Я женщина и тоже человек», — кажется, так она сказала. И сейчас это означало конец всего на свете.

11

Рыбин ходил всю ночь.

Сперва вдоль пустого, хрустевшего крупным щебнем железнодорожного полотна. Потом тропинкой через лес, где над головой шумели ветки невидимых деревьев, а под ногами были корни и скользкая глина. Потом снова через полотно и по улицам какого-то дачного поселка, где выла собака. Через дорогу и опять тропинкою мимо длинных, скрипевших от ветра заборов, черных и непонятных зданий, дальше и дальше в темноту.

Наконец тропинка окончилась. Впереди была вода. Это оказалось море. Рыбин вспомнил катер и достал часы. Зажег спичку и увидел: было без четверти шесть.

Еще он увидел озаренного вспышкой каменного льва. Лев опирался лапой на большой шар и смотрел усталыми глазами.

Тут Рыбин почувствовал, что тоже устал, и, несмотря на сырость, сел на скамью. В облаках играл все тот же прожектор, и ветер по-прежнему гудел наверху. Только теперь справа, совсем рядом, громко шипело море. Это был хороший звук, знакомый.

И вдруг Рыбин встал. Нужно было спешить домой — на «Бауман», на свой корабль.

Добрался до железной дороги, выяснил, что находится в Мартышкине, и решил, не дожидаясь поезда, идти пешком. Раскрыл чемодан, отломил и съел кусок колбасы, закусил конфетами и зашагал быстро и решительно.

Чтобы не прийти слишком рано, посидел на вокзале в Ораниенбауме. Курил и изучал расписание Балтийской ветки.

На пристани уже застал свой катер и в нем сел дожидаться Зинченко. Впрочем, долго ждать ему не пришлось. Зинченко прибежал почти сразу, прямо с первого поезда, красный и запыхавшийся.

— Поздравьте, товарищ командир, — сказал он. — Через месяц женимся. Как в отпуск пойду.

— Поздравляю, — ответил Рыбин. Даже улыбнулся и пожал руку, но потом быстро отвернулся к мотористу: — Чумизов, запускайте мотор!

12

На «Баумане» уже гудели вентиляторы, дымились машинные люки и над трубами маслянистым блеском дрожал теплый воздух.

Все было готово к походу. Пар был сообщен, турбины прогреты, уволенные на берег возвратились своевременно, и происшествий никаких не случилось.

Встречал и докладывал Клест. Окончив доклад, сообщил: двое хозяйственников из Главвоенпорта по делам службы просились идти с кораблем на Отдаленный рейд.

— Разрешаю, — ответил Рыбин. — Провернуть машины! Поднять «Прошу разрешения сняться», — и прямо пошел в свою каюту, потому что больше говорить не мог.

Когда Лунин к нему заглянул, перед ним на столе лежал раскрытый чемодан. В чемодане Лунин увидел копченых сигов и недоеденную колбасу, а в глазах Рыбина — все, что случилось. Потому, молча кивнув головой, он ушел к себе.

У себя же опустился на скрипучее кресло и крепко задумался. Оказывается, молодым жить совсем не просто. И все от женщин, как в той картине. Он и раньше многое замечал — плох комиссар, если не догадывается, что у командира дома неладно, — а теперь нужно было срочно прийти на помощь. Этого требовала служба. И дружба тоже. Но что придумать?

Вздохнул, открыл ящик письменного стола, порывшись в бумагах, отыскал трубку и нераспечатанный пакет трубочного табака и снова пошел к Рыбину, которого застал по-прежнему сидящим перед своим чемоданом.

— Подарок тебе принес, — сказал Лунин. — Помнишь, спрашивал, где трубку добыть? Я тебе свою отдам. Она форменная английская. — И, подумав, соврал: — Надоело мне ее чистить.

Но Рыбин внимательно на него взглянул и тоже многое понял. А потому встал.

— Спасибо, друг...

Больше он сказать ничего не успел. В дверях появился Клест. Штаб дал согласие на съемку.

13

Хорошо курить трубку. От нее теплота и приятная тяжесть. От нее крепче сжимаются зубы, медленнее и тверже говоришь. Она одна — надолго, может быть, на всю жизнь. Как верный товарищ — всегда с тобой и даже сейчас в кармане ощущается и согревает.

Но еще лучше — тут же рядом иметь такого друга, как Лунин, а самое лучшее — стоять на мостике, слышать грохот якорного каната и знать, что идешь в море.

— Панер![18] — прокричал внизу на полубаке боцман.

— Панер, товарищ командир, — негромко повторил перегнувшийся через поручни Клест.

Теперь взяться за ручки машинного телеграфа и почувствовать, что держишь в руках весь свой корабль, со всеми людьми на мостике, верхней палубе и во внутренних помещениях.

И корабль действительно был в его руках, и все люди стояли по местам, привычные и молчаливые. Только два гостя из порта почему-то смеялись и курили.

Курение на мостике, да еще во время аврала, — совсем непорядок. Вдобавок один из них бросил окурок, и он попал на палубу.— И сказать было неудобно: все-таки гость.

Это была мелочь, но мелочь раздражающая, и, чтобы успокоиться, Рыбин взялся за машинный телеграф.

— Якорь встал! — крикнул снизу боцман.

— Чисто за кормой! — с телефона доложил сигнальщик.

— Есть, — ответил Рыбин и дал самый малый вперед.

14

За Приемным маяком Рыбин спустился вниз переодеться и выпить чаю.

Захлопнул чемодан, бросил его под стол и только тогда прямо перед собой увидел конверт с почерком Наташи. Как он раньше не заметил? Схватил его и, разрывая, чуть не перервал пополам письмо. Попробовал читать, но сперва не мог, не разбирал ни одной буквы. Опустил голову на руки и закрыл глаза. Все было в порядке. Наташа три дня тому назад уехала к больной тетке. Конечно, не получила телеграммы.

Снова перечел письмо и улыбнулся: оно было такое смешное. Наташа оставалась прежней, всегдашней Наташей, и он взглянул на ее карточку, которая теперь показалась ему улыбающейся.

Раздумал пить чай, схватил фуражку и выбежал наверх, на мостик.

На мостике дул превосходный ветер, и назад быстро уходила серая с белой рябью вода. Зинченко стоял на вахте счастливый. Он был прав: жизнь, конечно, была великолепной. И жить следовало на полный ход. И на полный ход делать дело.

— Боевая тревога! — вдруг скомандовал Рыбин, и тревога звонками разбежалась по кораблю.

Гости продолжали веселиться и опять курили. Курить по боевой тревоге — это уже было слишком.

— Газ! — скомандовал Рыбин.

«Пусть будет лишняя практика орудийной прислуге и всему кораблю». И от неожиданной мысли тихо засмеялся.

Потом подошел к переговорной трубе в кают-компанию и крикнул:

— Двое отравленных на мостике!

Когда появятся санитары, он им укажет на гостей — пусть их на носилках стащат вниз. А потом, вероятно за обедом, если только гости смогут обедать, он им объяснит, что это было сделано для практики. И наивно добавит: других лишних людей на мостике не было.

Теперь все обстояло так, что лучше нельзя.

РАССКАЗЫ И ОЧЕРКИ

Романтика

(Из ранних рассказов)

Морская служба полна романтики, борьбы со стихиями, внезапных ударов судьбы и прочей чепухи. Служба, конечно, хорошая, только не насчет романтики. Чтобы испытать всю прелесть приключений на море, следует быть зубным врачом или заведующим канцелярией, а в свободные часы читать Мариэтта[19], не выходя из своей комнаты, — заметьте!

Насчет внезапных ударов судьбы, так это действительно бывает. Только это вовсе не интересно... Например, собрались раз вечером несколько человек на «Ватерпасе», был такой тральщик в Аландии[20]. Чай пили, конечно, играли в кость. Самая мирная картина, однако вдруг потухло электричество, и вся кают-компания прыгнула влево.

Когда опять дали свет, то вместо передней переборки с двумя английскими девочками в рамках увидели серую стену, а на ней написано «Леопард». Чем вам не удар судьбы? Еле успели на палубу выбежать, кое-кто и в воду попал, пока выбирались.

Время было осеннее, гости приходили в пальто, а тут «Ватерпас» утонул потихоньку со всем барахлом. пришлось гостям под дождиком, в одних тужурках шагать по стенке порта домой, а командиру «Леопольда» извиняться.

Так ему говорили, а он все свое, и еще прибавляет:

— Барская у вас служба, в бой идете в лаковых полуботинках; если ранят — тут же чистенькая кроватка, а мы во вшах ходим, боя не видим, строим пехоте отхожие места, а если ранят случайным образом, ползем за шесть верст на перевязочный пункт.

Он — сапер и большой скептик в отношении своей профессии.

— Возьмите меня, — говорит, — на поход, если будет оперативное задание. Я теперь в отпуску и всегда мечтал быть моряком.

— Взять можно, — говорит командир, — а насчет оперативного задания — не беспокойтесь, мы их чаще, чем надо, получаем.

И верно, не успели доужинать, как появился рассыльный с пакетом из штаба. Пакет, как полагается: с пятью печатями и прошит. Написано: «Вскрыть на такой-то широте— и долготе в ноль часов сорок минут».

Сапер вовсе пришел в восторг и убежал со своим чемоданом. Ну, снялись в положенное время и пошли. Володенька, наш сапер, все похваливал и сидел около входа в кают-компанию, рядом с прожектором. Его туда посадили, чтобы под ногами не путался.

Что и говорить, приятно, когда миноносец дрожит под ногами на шесть тысяч лошадиных сил и пахнет машинным маслом. К тому же погода была тихая, а перед тем хорошо поужинали. Слева, на бульваре — музыка, справа, под самым горизонтом — луна, и вентиляторы торчат. Очень приятно.

Подняли ход до шестнадцати узлов, прошли поворотный бакан, легли вправо, и с этого началась «романтика». Командир на повороте взглянул на компас — и ахнул. Норд сотрит в корму. Как ни поворачивай — все в корму смотрит.

Сразу застопорили машины: потому по обе стороны минные поля, а бакан ушел в темноту. Полезли в нактоуз[21], а там красота: все медные части горят, как солнца, а регулирующие магниты на самый верх загнаны.

— Это, наверно, Онипко, черт собачий, вычистил, — удивленным голосом говорит командир, а лицо у него тмное, словно борода от волнения проросла.

Онипко, новый рулевой, был очень старательным рулевым. И верно, что Онипко, да что в этом толку, раз он заодно для порядка сорвал изнутри бумажку с записанными цифрами установки магнитов.

— Перпендикулярный магнит на «семь» кончался — не то тридцать семь, не то пятьдесят семь, — вспоминает Боба Высоцкий, вахтенный начальник.

— Ступай в болото, — благодарит командир. — Отдать якорь!

Загремели якорным канатом и стали. Сапер Володенька прибежал под мостик и спрашивает:

— Значит, уже пришли? Долго здесь стоять будем? — И предложил купаться, а это нехорошие слова в такую минуту, и командир ответил ему что-то невежливое, только тот не понял.

Не спел он попросить объяснения, как слева из темноты встал огромный корабль и вплотную прошел черным высоким бортом. Ударила сильная волна, и корабль сразу исчез в потемках.

— Что это было? — спрашивает сапер.

— Дерьмо, — ответил сверху капитан, и саперу показалось, что он ослышался.

— Как его зовут? — спросил он какую-то черную фигуру рядом.

— Так и зовут, — ответила та и исчезла.

Наверное, остался бы сапер в недоумении, если бы Боба Высоцкий не объяснил ему, что это был большой миноносец и что он чуть нас не пропорол. А Боба имел время для объяснений, потому что командир только что предложил ему давать советы где-нибудь вне мостика.

Очень самолюбивый был Борис Степанович — командир. Другой бы срочно известил порт по радио, что не может идти в поход, попросил бы зажечь створ[22] и вернулся домой, а он встал на дыбы, заявил штурману, что наладит компас, скорее, разобьет себе голову на мине образца восьмого года, чем пойдет назад. Да, что и говорить, неловкое положение.

Володенька был очень потрясен, когда Боба разъяснил ему все. Через луну пролетела большая ворона. Вороны в море обычно не встречаются, и оттого было еще неприятнее.

— Боцман! — вдруг крикнул командир. — Снимаемся с якоря.

На баке зашевелились несколько человек и застучал шпиль[23]. А Володенька сразу представил себе кругом страшные мины. Он их видел на берегу, но там они не показались опасными, просто большие и круглые. Здесь они выглядели иначе. Стоят себе такие на сотню с лишком фут друг от дружки, между ними прозрачная серная вода, и страшно тихо.

Машины заработали малым ходом, и под носом сразу выскочило такое черное, что Володенька даже схватил кого-то за рукав.

— Бакан это поворотный, — успокоила его незнакомая тень голосом Высойкого. — Видите, на берегу мигалку зажгли, будем ходить кругом бакана, проверять компас... Так и есть, поворачиваем.

Конечно, дело это нешуточное — в потемках уничтожить девиацию[24] — и, пожалуй, не слишком верное; с этим всякий штурман согласится, да только командир был с серьезным характером.

Так и вертелись кругом бочки[25], как на карусели, пока у Володеньки не перепуталось все в голове, и он не ушел вниз. Пришел в кают-компанию и лег на диван. Никакого смысла торчать наверху, все равно, откуда на воздух лететь.

Очень трудно было Володе: и жизнь всю свою вспомнил, как в романах полагается, и пожалел, что не находится в отхожем месте на фронте — там куда уютнее казалось.

Хотя бы во сне умереть в объятиях приснившейся невесты, только где уж тут заснуть, когда в мине заграждения полагается восемь пудов тротила. А тротил Володенька знал. Выглядит он вроде застывшего на супе сала, но скрывает в себе неприятные возможности.

Вспомнился Борис Степанович такой, как стоял наверху на мостике. Сколько вместе выпито было, а не догадывался, что в нем тоже скрыты неприятные возможности.

Этакий человек может разорвать миноносец вернее восьми пудов тротила. И лицо у него на мостике было тротилового цвета — желто-бурое.

Конечно, если с непривычки представить, что вот сейчас под ногами рванет мина, так страху много будет. даже привычные люди и то избегают без дела соваться на минное поле. Для того и мины сделаны.

Очнулся Володя от звонкого удара и скрипа по борту. Одним прыжком перескочил с дивана к двери, а оттуда — на трап. Подальше все-таки. По палубе стучали бегущие ноги, и гремел железом штуртрос[26]. Пока Володенька взлетал по трапу, ему казалось, что сердце вот-вот изо рта выпрыгнет.

А наверху — туман, темно-серый такой, и где-то далеко слышен странно измененный голос командира (это он в мегафон говорил). Потом в ответ командиру слева из моря поднялся оглушительный вопль.

Однако Володе дальше пугаться было некуда, и он спокойненько залез к прожектору, куда вечером посадили. Все-таки свое место. И тут он сразу успокоился, потому что боцман, стоявший рядом с ним, перегнулся через поручень, плюнул в скользкую воду и не спеша выругался.

Когда Володя успокоился, он увидел у борта шлюпку, а на палубе в трех шагах от себя капитана, разговаривавшего с каким-то незнакомцем.

— Чего он орет, как слон бешеный? — спрашивает командир.

А тот что-то объясняет. Впрочем, долго не разговаривали, незнакомец перелез через поручни и вместе со шлюпкой расплылся в тумане.

— Что же это? — улыбнулся командир. — Это «романтика», оперативное задание.Тут три бандуры с минами заграждения идут на постановку, а мы их вдвоем с «Задорным» конвоировать будем, вроде собачек, значит.

Конвой — невеселое дело, малый ход и всякая путаница, только Володенька этого, конечно, не понял, но ему не понравилось, что с минами.

Больше того — было это в пять утра примерно, и Володеньку отправили досыпать. Разделся он и лег на диван с таким чувством, будто только что с третьего этажа выскочил: в ушах шумит, и легко как-то, ну и заснул, конечно, сразу.

Но даже во сне страшно было и почудилось, что по причине вращения Земли делается какая-то несносная тряска, а в животе — мина заграждения толкается, вот-вот взорвет, и вдобавок прет в пищевод.

От этого и проснулся. Замечательное дело: проснулся ногами вверх, вскочил — и вдруг все направо повалилось. Только уперся руками в стену, как она пошла назад. Посмотрел на люстру — и противно стало: висит себе градусов на тридцать в сторону. Но как посмотрел Володенька на люстру, так и понял сразу свой сон, и пошел, держась за предметы и пошатываясь, по направлению к уборной.

Смеяться над этим, конечно, нечего. Вынули поэтому Володеньку из уборной, обмыли, обласкали, положили в каюту механика, а сбоку таз приделали, если что.

Самое скверное дело — это ходить малыми ходами в свежую погоду. Как угодно болтает, только что вверх ногами не ставит. Опять же походу было больше чем н сутки.

Вечером Удод-вестовой заходил к Володе и предлагал покушать, фаршированные помидоры были. Только ими и спасались на качке, компактные, и можно есть холодными.

— Не хочу! — закричал Володя. — Круглые они!

Удод отскочил, даже головой о дверь ушибся. А на следующий день опять отказался кушать Володя. Уже ни мины, ни помидоры не пугали, только скучно было. Ничего не сказал, грустно так помотал головой и посмотрел в пустой таз. Ему бедному даже крыть было нечем.

Приходил механик и жаловался, что у него текут холодильники, прибегал Боба со всякими новостями: то мины начали ставить, то еще что-то, только никакого в этом не было интереса. И силы не было больше лежать. Наконец Володя сполз на пол, прижался животом к холодному линолеуму, голову всунул под стол, и сразу как полегчало. Даже уснул.

Собственно говоря, это не средство от морской болезни — совать голову под стол, и Володе полегчало скорее потому, что миноносец в то время входил на закрытый рейд и вскорости стал на якорь.

Так и нашли Володю: на полу в одной рубашечке, и голова спрятана. Стали перекладывать в постель, а он проснулся. Узнал, что миноносец стоит у берега, и взмолился:

— Я, — говорит, — лучше сухим путем выберусь как-нибудь. А дело ваше никуда не годится, и какой к черту уют, когда все прыгает.

Что же поделать — отпустили его вместе с чемоданами на берег. Однако он зря морское дело облаял. И уют есть, и всего по малости, а меньше всего романтики: вот вам впечатление свежего человека.

Самсун

(Недавнее)[27]

I

Голый начальник сидел на спасательном круге и греб обеими руками.

Полезно командовать восточным отрядом Черного моря и купаться полезно. Плывет круг вдоль берега, а по пляжу идет за начальником почтительный флаг-офицер[28], сверкает белым кителем и докладывает.

Самую сложную задачу легко разрешить, если вода не слишком теплая, а сегодня вода как раз. Только новость старая: «Пицунда видит неприятельскую подводную лодку — это, конечно, от скуки видит, вот Черох аэропланы усматривает, а все, чтобы зоркость доказать. Турки дома сидят — все, значит, нездоровое воображение».

Начальник медленно водит по воде руками и медленно думает.

— Так! — Круг повернулся и поплыл к берегу.

На вытянутых руках флаг-офицера портфель, на портфеле синяя телефонограмма, и начальник написал наискось — ««Стойкому» разыскать и уничтожить».

— Разыскать и уничтожить.

Капитан скомкал бумажку, посмотрел на часы и спустился переодеваться.

Миноносцу нужно срочно выходить в море, миноносец торопится. Значит, у механика разобрана циркуляционная помпа, артельщик не принял хлеба, а «Задорный» еще вчера отдал якорь через якорный канат «Стойкого». Теперь надо распутывать.

Миноносец волнуется, дымит всеми четырьмя трубами, мелко дрожит масленая железная палуба, завывают вентиляторы, а старший офицер стучит по поручням мегафоном и ругается. Громче всех.

В море спокойнее. В море длинная волна и длинная вахта. Идет миноносец на север, и плывет через поле бинокля гладкая светло-серая вода. Никаких признаков подводной лодки.

А на следующее утро опять проскребли берег кругом Пицунды — нет лодки, только двух дохлых дельфинов видели.

— Нет лодки, значит, плохо смотрят, — говорит начальник.

Он сидит в штабе, и у него в гостях командующий пятой армией — надо службу показать.

— Встретить у Поти «Казбека» и конвоировать его в Трапезунд: уж этого они не пропустят.

Начальник улыбается, командующий армии улыбается, тоже отхлебывая чай, и весело поддакивает:

— Строгая ваша морская служба, все в точности, без опоздания.

А «Казбек» опоздал с выходом на два часа.

Прогуливается миноносец за минным заграждением — две мили туда, две мили обратно — малым ходом.

— Как бревно в проруби, — говорит капитан.

Скверная бандура — «Казбек». Плохо миноносцу приходится: идет «Казбек» четыре узла, если по ветру, стучит, как швейная машина, сзади дым колечками пускает.

А ночью меняет ход, пытаясь протаранить своего конвоира, и вдруг раком идет и становится — тогда подождать нужно.

Ругается миноносец, ревет мегафоном — закрой огни! А на «Казбеке» — люди штатские, с военным временем не считаются, иллюминаторы настежь, если душно в каютах.

«Казбек» нефть возит. Все нефтеналивные суда большие и бестолковые, а он — самый большой.

Стоит вешка на конце входного фарватера в Трапезунде, самая обыкновенная, с голиком.

Увидел ее «Казбек», метнулся, как лошадь, в сторону, прямо лезет таранить миноносец, думал — перископ.

Закричал мегафон, сердится миноносец, охрип совсем да и еле вывернулся из-под высокого носа, а «Казбек» сконфузился, повернулся на пятке и опять на миноносец напирает.

И в Трапезунде сказал капитан «Казбека» капитану миноносца:

— Благодарите Бога, что мы под грузом шли, а то мой руля не слушает, если налегке.

А капитан сказал:

— Такая налаженность напоминает мне пожар в кабаке во время землетрясения.

II

Есть такая песня:

Как хорошо служить на флоте...

Поют ее те, кто на флоте не служит, а если и служит, то в штабе. Может, в штабе вправду хорошо служить — я не служил. И еще говорят — комфорт и разнообразие.

Хорошо бы поймать одного из этих певцов и посадить на миноносец: комфорт отменный — двадцать пять ходовых дней в месяц, на две вахты, а наверху — изобретательный штаб (это для разнообразия).

В Трапезунде для «Стойкого» готово оперативное задание. На пакете написано: «Вскрыть в десять часов девятнадцатого июня у мыса Вона».

Капитан вертит и ругается:

— Зунгулдачит начальство (есть такой порт Зунгулдак: когда требуется реляции печатать, посылают флот его обстреливать). Что ж, позунгулдачим!

А на миноносце потекла цистерна с питьевой водой и в кают-компании вышел запас чая. Чинят цистерну, а строевой Чижук бегает по городу за чаем.

Воду дала «Дакия». Нюхает старший воду — луком и керосином пахнет.

— Что они полоскали в этой воде?

Однако судовая собака Распутин пьет. Значит, ничего, можно.

Грузят уголь. Черным потоком льют пленные турки, черной пылью набиты цветные лохмотья.

Страшные рожи, только глаза большие, белые. Еле ползают.

— Почему как пешие воши?! — кричит боцман.

Не помогает.

А в кают-компании рахат-лукум растаял и протек через решетчатую вазу на скатерть.

Температуру определить нельзя; термометр до сорока по Реомюру[29], долез доверху и встал — дальше некуда.

Очень недоволен механик — плохой уголь, таким в бабки играть можно, а котлы топить не следует.

Плохой уголь хрустит под ногами, на зубах, в нос и в глаза лезет. Из машины пахнет кислой капустой, а если заглянуть в машинный люк, то увидишь: желтый электрический свет и желтые машинисты, пот и масло пополам. Жужжит динамо, крутятся сплошной серебряной полосой мотыли, а в дальнем темном углу донка фыркает.

К вечеру кончили погрузку, скатили палубу.

Дымится палуба, от людей идет дым. Миноносец отдыхает.

Чижук принес чай — самый лучший. Правда, обложка золотая и стоит очень дорого — пять фунтов[30] принес.

В час ночи отдали концы и осторожно поползли мимо затопленного парохода, по створу двух красных огоньков, а потом налево.

В море спокойно.

Пьют чай. Старший Котя Криницын поболтал чай ложечкой, посмотрел на свет и понюхал:

— Это от воды. Кладите побольше сахару!

И Сергей Владимирович, капитан, согласился.

Хорошо попить чаю, а потом лечь на подрагивающую койку в узкой каюте.

Вот лежу и слушаю: двери зубами лязгают, стаканы в буфете дребезжат, вода за бортом урчит, а в соседней каюте храпит механик, так храпит, что от воды не отличишь.

Приятно лежать и слушать. Глухо стучит машина, капитан торопится.

Крепко вертит машина винты, и сон крепкий будет.

Ударили звонки: не будет тебе сна! Вскочил с койки. Боевая тревога. Выскочил наверх, зацепился ногами за комингс[31] люка и стукнулся зубами о чей-то сапог.

— Где неприятель?

— Нет неприятеля.

Это сигнальщик задремал и прислонился к авральному звонку.

И такое бывает.

III

И еще хуже бывает, еще глупее.

Проснулись офицеры — рукой не пошевелить, губы растрескались, еле дышат, в поту плавают.

Вызвали фельдшера — удивительно.

Обследовал чай:

— Брусничный чай — самое потогонное, и слишком большая доза. Вредно отражается на сердечной деятельности. Вот порошки.

А какое лекарство у фельдшеров: от зубной боли и от дизентерии одни порошки — белые и кисленькие, кажется, салол.

Разделись и легли голые на мокрый брезент на палубе.

Восемь часов. Солнце белое, жжет насквозь, на море смотреть не хочется — до самого горизонта гладкий бульон, и небо пахнет машинным маслом.

На зубах скрипит уголь, и железную палубу рукой не тронешь — горячая. Горячая и пульсирует, даже мягкой становится. И все становится мягким, только солнце твердое и жесткое.

Белое, прозрачное солнце, и миноносец стал белым и прозрачным, а в голове ровно гудит вентилятор.

— Нельзя спать на солнце. — Старший обмахивается фуражкой, лежа на животе и опираясь локтями о брезент. — Голова заболит.

На поручни навязали простыню — в тени легче.

Чижук стоит на корме и бросает красивые четверки чая в воду. Бросит и смотрит.

Блестит золотая обертка, блестит рыжая голова Чижука, и солнце блестит — глазам больно.

И опять ускользает миноносец и остается только белая кильватерная полоса за кормой.

Она тянется, вероятно, до самого Трапезунда и привязывает людей к берегу, потому что кораблю от нее не уйти, никуда не уйти. Из самой груди по гладкой воде бежит до Трапезунда и из Трапезунда до Батума. Только в Батуме мне нечего делать, а в Петербург она не тянется. Поезда кильватерной струи не оставляют, и потому в Петербург мне не попасть.

Десть часов.

Капитан стоит голый в туфлях и фуражке, на шее бинокль на ремешке, в руках пакет.

А слева по носу круглым фиолетовым пятном лежит мыс Вона.

Неинтересен этот пакет. Хорошо бы мороженого или хоть холодный душ.

Капитан медленно и внятно читает. Кажется, просто, только никак не понять, что там наворочено в этой инструкции.

— Обстрелять Самсун, отвлечь внимание противника, демонстрация, — слова прыгают и блестят, как свертки чая.

Капитан скажет и посмотрит:

— Господа, я вижу, что вы ничего н понимаете, понимать нечего. Будем стрелять по Самсуну. Все!

Боцман вооружил брандспойт, и все полезли под струю, с туфлями и фуражками.

Только вода теплая.

А в два часа с востока пришла туча и сплошным ливнем вымыла море. Потом обогнала миноносец и проследовала дальше. Выглянуло оствшее солнце, миноносец заблестел, прибавил ходу, весело стало, и люди заговорили.

А к четырем часам поднялась из воды белая, круглая гора, у подножья куча белых камешков.

Это Самсун.

IV

Звякнул машинный телеграф, подскочил миноносец, бросился вперед. Прыгает по гладкой воде, ливнем брызги навстречу бьют.

Не было такого хода, когда бежал от Меджили, и то медленней ход был.

Плюют, захлебываясь, машины, отовсюду пар идет, вентиляторы ревут, а люди на местах и пушки медленно ворочаются, за батареей на мысу смотрят.

Горячий миноносец, вода шипит,

Спят турки или шербет кушают — молчит батарея.

Полным ходом миноносец описал дугу по бухте и с полного хода встал на якорь.

Погремел канат на полубаке, пузырьками пошла вода. Задний ход!

Прямо против пристани встали. Здесь не опасно: мертвый угол обстрела батарей.

Перед миноносцем саженях в ста раскачивается разрисованная турецкая фелюга[32]. Ударила носовая пушка — здравствуйте, мол!

Столбом поднялась вода, пополам со щепками.

— Правильно.

На мысу батарея: земляные валы и каменные домики.

Бегают турки, а между домиками взлетает дымом земля и лопается огонь.

Лягушкой прыгнуло в воду крайнее орудие, и турки в воду прыгают.

А потом вторая батарея.

Всего двадцать минут.

И еще пять минут по городу.

Грек-указатель, взятый из Трапезунда, показывает большой белый дом — штаб.

Он — здешний, самсунский, знает.

Такие иногда указывают на дома своих конкурентов по торговле губками.

Все-таки дом расколотили, а потом три коротких звонка: отбой боевой тревоги.

Беспокоиться нечего. Турки — народ смирный, погода исправная, и якорь держит плотно: дали команде обедать.

На юте натянули тент и стол вынесли — все, как дома.

Чижук обед подает. Капитан разливает суп и рассказывает:

— Сказано: уничтожить фелюги, а на рейде их только две штуки, стыдно писать рапорт о двух фелюгах.

А турки хитрые, ждут нас, вытаскивают на берег. Тащат на улицу и прячут за домами.

Вон по-над пристанью из переулка корма торчит.

А Котя Криницын вилкой и горчицей на тарелке высчитывает, сколько понадобится снарядов: сперва снести всю первую линию домов, а потом побить фелюги.

— Две тысячи сто, а у нас осталось сорок, — и положил вилку.

Шевелится набережная, люди бегают. Кучка человек в двадцать: от дома к дому и на пристань. Машут белым флагом.

Капитан вынул из-за воротника салфетку и встал:

— Хорошо.

Скрипят тали, катер в воду шлепнулся, подают к трапу. Сел на катер Котя и поехал с турками мириться.

Указатель-грек не поехал. У него на берегу родня, всех перережут, если с русскими увидят.

Зеркалом лежит залив, и по зеркалу бежит тонкой рябью волна от катера.

Стоит воздух, совсем тишь наступила.

И люди на берегу не двигаются, и с миноносца люди смотрят.

Хорошая погода. Только и мириться по такой погоде.

V

Длинные бороды у турок.

У переднего — самая длинная. Серебряным клином идет от малиновой фески[33] мимо желтого лица, по белому фланелевому жилету.

Под жилетом круглый живот, а сверху плотно лежит золотая цепь, не цепь, а четырехдюймовый якорный канат, миноносец выдержит.

И говорит плотно. Двигает бородой по животу и твердо выговаривает французские слова.

— Великодушие, неустрашимость, доблесть, великодушие.

Так слово за слово.

— Город Самсун сдается на милость победителей. Вот ключи.

Двое турок держат подушку, на подушке ключи.

Ключи самые обыкновенные, как от сарая.

Маленький мичман стоит перед большим турком, ковыряет в зубах спичкой и улыбается:

— Так...

На самом краю пристани встал сигнальщик. Мелькают огнем красные флажки, а на мостике миноносца другой сигнальщик, на сером обвесе красную дугу обмахивает.

— Понимаю.

— Пиши. «Самсун на буксире увести не удается, точка. Ключи не брать — коллекционерство, точка. Прикажи взорвать фелюги — все».

Капитан кончил и махнул фуражкой.

— Я говорю: подрывной материал ваш, все фелюги взорвать, а ключи не надо.

— Я сам пойду смотреть; если измену устроите — говорите с миноносцем!

Котя сказал, и на «Стойком» завыла сирена.

Белобородый мэр затрясся и, воздев руки, сказал речь, сначала по-французски, а потом по-турецки.

Говорил о великодушие.

Сказал, и пошли русские вверх по улице фелюги рвать.

Сквозь подошву жжет мостовая, фуражка липким кругом лоб жмет, и снять фуражку нельзя — хуже будет. Только и можно что в тень. А в тени сидеть надо.

Сел Котя под навесом уличной кофейной. Прямая улица — все видно. Белая улица, и пыль серебряная летает, ползут белые турки, тащат ящики с патронами.

На двадцать шагов, не ближе. Стоят кучей и смотрят. Боятся русского офицера, только в дверях кофейни жмется хозяин, тот ближе.

— Надо бы его и использовать, ведь наверно все у мерзавца есть. Мороженого!

Не понимает турок, прижимает ладонь к груди, низко кланяется, не понимает.

А Котя стучит серебряным рублем по мраморному столику.

— Мороженое, Glace!.. Eis!

Ударила улица, стекла дребезжат. На конце, где фелюга стояла, щепки дождем сыплются сквозь белую пыль.

Сжалась толпа, даже не ахнула — смотрит.

А хозяин исчез.

Первая, считает Котя, всего тридцать. (Стекол-то побьют!) И только подумал о хозяине, смотрит: на столе мороженое стоит, а перед ним согнулся банабак в голубом костюме.

— Эсендиотис, двадцать лет жил в Балаклаве, очень любит русских. Просит позволения поговорить, потом написать в Revue de Constantinople, — Константинопольская газета. — Говорит в нос, а нос большой и спелый.

Хозяин взял рубль, поцеловал его и спрятал.

И опять грянула улица.

— Вторая.

Весело Коте — рассказывает греку про всякое и мороженое ест.

А капитан скучает, ходит по миноносцу — все горячее, пушки паленой краской пахнут.

Хочется капитану на берег, пожалуй, там прохладительного достать можно, да нельзя уйти. (Вот бы теперь красного со льдом!).

Пить на деле нельзя, и такие ликеры тоже пропустить нельзя, в Батуме таких нет. Надо пить. Ничего, если немного.

— Восемь, еще двадцать две штуки осталось.

— Давай! — пьет Котя, и еще два каких-то турка пьют.

Быстро пьют, только успевает выносить хозяин.

Молчат и пьют.

Скучает капитан. Внизу жарко, спать — не уснешь, и дела нет. Скоро ли кончат, домой в Батум надо, все-таки в море прохладнее.

Кончили.

Идет Котя вниз по улице, а от пристани навстречу поднимается немецкий лейтенант. Синий и вычищенный.

— Вали, мой шеф, просит на чашку кофе к себе.

Отлично говорит по-русски.

— Кофе? Правильно! — замахал Котя руками, замелькал семафор.

— Нет! — пишет миноносец.

— Пожалуйста! Кофе пить! Наглость! — Капитан обижен. — Сигнальщик, пиши, живо! — и ходит взад и вперед по мостику.

На пристани торжественное прощание.

Мэр говорит речь, мэр доволен русскими.

— Самсун не забудет дорогих гостей, и пусть они его не забывают, а это на память.

Турки вынесли саженную колбасу, зашитую в клеенку.

Отказываться неудобно — в катер.

Платками машут, и Котя фуражкой машет, очень он растроган, только катер с чего-то раскачивает, стоять трудно. Казалось бы, штиль, а все-таки... Доставили Котю с пакетом в кают-компанию, снялись и пошли. Поскорей бы выбраться. Жара.

На следующий день вспомнили про подарок. Развернули клеенку — коврик. Красивый. Вид города Самсун с моря изображен, а сверху надпись по-немецки: «Благодарный Самсун победителям!»

Видимо, другим победителям готовили.

Что ж? Лестно!

Будет висеть на стене кают-компании — пусть в дивизионе завидуют.

Впрочем, это заслуженно.

VI

Хорошо в гостях — дома лучше.

Удобный городок Батум, и гавань удобная для миноносцев.

Собрание{4} в пятидесяти саженях от пристани — самый пьяный дойдет, а рядышком стоит госпитальное судно «Данай», там сестрицы хорошенькие.

«Стойкий» на своем месте.

Только что пришел, только что помылся и даже флаг новый поднял.

Набились в кают-компании гости с соседних миноносцев. Восхищаются ковриком, завидуют.

— А теперь попрошусь щелочить котлы. Недельки две отдохнем.

Капитан «Стойкого» доволен.

Штаб тоже доволен. Только не совсем. Севастополь запрашивает о числе утопленных за месяц фелюг.

— Сорок четыре? Мало!

Начальник отряда качает головой:

— Надо бы послать миноносцы, а то застоялись, облаву серьезную, в большем масштабе.

Оперативное дело любит большой масштаб.

— Так вот — дивизиону миноносцев...

Щелкает ундервуд[34], отщелкал, начальник подписал и пошел купаться.

Хорошо быть начальником. Хорошо в прохладной воде купаться. Выгнулся берег золотой дугой, в синем воздухе пальмы висят, а справа из-за мола миноносцы выходят. Один за другим. Ровно идут, глазу приятно.

«Стойкий» старший, головным идет.

Правильно! — пусть послужит. Начальник перевернулся на спину и лег на круг.

Высокое небо, синее и качается.

Плавучие чудеса

Очерк

1

На военном флоте гостей любят. Зайдите на корабль, вам покажут много хорошего.

Расскажут еще больше.

Машины чудовищной силы и другие машины почти человеческого разума — автоматы, проделывающие сложнейшие вычисления, точные приборы с невероятно обостренными органами чувств.

Торпеда, выброшенная в воду, сама запускает свои моторы, сама перекладывает рули, если случайной струей воды будет сбита с курса, сама следит за тем, чтобы не уйти на глубину или не выскочить на поверхность. Пройдя мимо цели, она сама себя затопит, чтобы не достаться неприятелю.

Торпеда, впрочем — дело вчерашнее. Сегодня целые корабли управляются автоматическими рулевыми, а завтра управление на расстоянии станет практикой. Фантастика и чудеса!

Однако чудеса бывают разные, и те, о которых будет идти речь в этом очерке, по-моему, еще замечательнее.

2

Длинные коридоры, белые стальные переборки, перевитые проводкой и трубопроводами, переходы из одного удивительного помещения в другое, еще более удивительное... Дрожит сталь, глухо гудит вентиляция, и ярко светят закрытые защитной сеткой лампочки. Машины сверкают двигающимися частями. Приборы на каждый вопрос немедленно и точно отвечают стрелками циферблатов.

Людей вы, может, вовсе не заметите. Разве подумаете: «Как они с этой чертовщиной справляются?!»

Справляются очень просто. Моряки — только название. Они — техники, иные с весьма почтенной квалификацией.

Об этом самом я однажды разговаривал с одним английским морским офицером. Он сказал:

— Рыбаки и прочие мореплаватели теперь не годятся. На кораблях нужнее всего заводские рабочие. Одни они способны разобраться во всей механике.

Такова одна сторона дела: машинам нужны рабочие. Но если вы будете думать о людях только как об обслуживающей силе, вы ошибетесь. Тот же англичанин из современного положения во флоте сделал следующий невеселый вывод:

— Мы теряем первенство на морях. Не столько из-за экономики, сколько из-за перерождения личного состава. Раньше нужны были моряки, а их у нас было больше, чем у кого бы то ни было. Теперь нужны рабочие, а наш рабочий ничем не лучше немецкого или американского.

Насчет личного состава англичанин был прав. К сожалению, он не договорил. Боевые данные линейных кораблей и крейсерского флота его величества, конечно, великолепны, но английские рабочие могут обладать самыми неожиданными свойствами: например — нежеланием воевать. В таком случае все гигантские цифры тонн и лошадиных сил, все сотни тысяч килограммов бортового залпа окажутся ни к чему.

Следовательно, не люди обслуживают машины, а машины — людей. Поэтому поговорим о людях. О том, на что они способны, когда сильно хотят победить. Заодно и о плавучих чудесах.

3

В 1918 году они были почти такие же, как сейчас, и разгуливали почти в такой же форме. Была, впрочем, мода на классический клеш, шириной, если не в Черное, то по крайней мере в Балтийское море, и еще была мода на открытую волосатую грудь. Модам, впрочем, следовали не все — иным было некогда.

Война шла на все стороны. Фронты обозначались в любом направлении, в их полосе оказывалась вода, и в воде заводились плавучие чудеса. Плавучее чудо — это дредноут[35] из баржи, крейсер из колесного парохода, миноносец из лайбы[36]. Чтобы их сочинить и построить, нужна была дерзость, чтобы на них плавать, требовался неунывающий характер, чтобы с ними победить, был обязателен революционный пафос.

Людей и пушки можно было перебросить с Балтики — неисчерпаемого резерва Красного флота Гражданской войны. Корабли находились на месте. Всё, что плавало, могло стать боевым кораблем.

О том, как Волга стала морем, стоит написать роман. В Нижнем неожиданно появился военный порт, и Сормово внезапно перешло на производство речных броненосцев: на колесный буксир — колесные сухопутные пушки в башнях чуть ли не из котельного железа. Под лафетом штырь, верти за хобот, не высовывайся, и — все в порядке.

Нужно было побить чехов, успевших вооружить лучшие пароходы. Чтобы усилить флотилию, каналами из Питера потащили миноносцы. Они требовали больше воды, чем позволяли правила безопасности на шлюзах. Шлюзовики плакали, но накачивали. На перекатах не хватало глубины — все равно тащили волоком. Тащили на буксирах, а сзади на баржах везли уголь, колосники из котлов, снаряды, орудия, мачты, шлюпки и барахло. Очень торопились.

В первом же бою отбросили белых, а потом начали прорываться в тыл. Казань взяли очередным прорывом.

Люди творили революцию, а заодно создавали необычайную сюжетную прозу, туго набитую действием и романтикой. Боюсь, что ее занимательности они не ощущали.

«Прыткий» однажды наскочил на протянутую чехами цепь, засел на ней винтами, носом приткнулся к мели и сразу же ощутил, что против него на берегу стоит батарея шестидюймовых гаубиц. Ничего — вылез.

В другой раз на Каме, куда уже загнали белых, нагнали баржу с буксиром.

— Что везете? — спросил с головного миноносца командующий.

— Большевистскую сволочь, ваше благородие, — любезно ответил караульный фельдфебель[37], не разобравший прокопченного красного флага.

Они везли пленных красных. Живых вперемешку с умершими и умирающими от тифа. Трюмы бржи были набиты до отказа и по первому тревожному признаку их забросали бы гранатами.

— Болваны! — рассердился командующий. — Поворачивай назад. Мы вздули красных. Приказано все вернуть.

Фельдфебель не удивился. Приказано, значит слушайся. Буксир тоже не протестовал и повернул. Когда караван привели к себе, караул аккуратно и по всем правилам сменили и строем отправили куда следует. Велели винтовки поставить в козлы, дали супа, а потом заарестовали.

Положения были необычны и неправдоподобны. Подводные лодки везли до Волги по железной дороге, а когда подвезли, увидели, что спускать их негде, не хватает ширины в затоне. Строй целую новую ветку или делай что хочешь. Тогда их спустили бортом — вещь совершенно неслыханная в судостроении.

Один из миноносцев отдыхал у берега и подвергся кавалерийской атаке — тоже редкостная комбинация. Миноносец, однако, не растерялся и атаку отбил.

Миноносцы вообще не терялись, да и плавучие чудеса тоже. Волга стала красной.

4

Я хотел рассказать о плавучих чудесах, но вспомнил Волгу и увлекся сюжетной лирикой. Такие же дела творились на Днепре и Северной Двине, на Ильмене и Онежском озере, на Каспии и Черном море — на всех озерах и реках, куда докатывалась революция.

Весной двадцатого года белые ушли, не оставив ни одной порядочной посудине, засели в Крыму, но плавали по всему Азовскому морю до самого Таганрога. Первого мая влезли в Мариупольский порт, обстреляли пулеметом стенку и увели стоявший на швартовых катер «Республиканец».

Красная Кубань была отрезана от советского Донбасса. Неприятель в любой момент ог высадиться в тылу — это не годилось.

Во время налета белых на Мариуполь вся Азовская флотилия состояла из находившегося где-то в море катера «Данай». Такой состав был недостаточен даже для обеспечения Таганрогского залива.

Начали строить плавучие батареи. Делалось это просто: на баржу ставили шестидюймовую пушку, а в трюм набивали снаряды и команду. Такой батареей была революция. К ней подошла белая канонерка «Страх» — форменный военный корабль, вооруженный и оборудованный по правилам. Подошла, постреляла, заметила, что по ней тоже стреляют, и ушла.

Баржа отбила канлодку — начало было неплохим.

На мариупольском рейде два года гнил затонувший ледокол. Его вытащили, назвали «Знаменем социализма» и вооружили стотридцатимиллиметровой артиллерией.

В порту оказались землеотвозные шаланды — посудины, предназначенные для вывоза в море грязи от землечерпалок. Днище у них открывается и в трюмах гуляет море. Над этим внутренним морем наложили доски, на досках устроили артиллерийские погреба и жилые палубы, на носу и в середине корпуса соорудили орудийные платформы. Третью пушку поставили на корме, над самыми машинами, и от этого впоследствии испытали много горя.

Хорошо — сперва строить, а потом драться. Хуже — и то и другое делать одновременно. К моменту высадки белых в тылу Мариуполя на Кривой косе полным вооружением могли похвастаться только ледоколы «Знамя социализма» и небольшой «Сталин». На шаландах «Буденный» и «Красная звезда» стояли одни кормовые пушки. Выглядело это глупо, и для нападения было не слишком удобно — не пятиться же на врага задним ходом.

Флот вышел сразу. Более быстроходные ледоколы пришли первыми и встретили белый отряд из нескольких канлодок и одного миноносца. Шаланды ходили около пяти узлов — скорость хорошего гребного катера. Они отстали, но все-таки дошли.

Бой вышел неважным. На «Сталине» сразу вырвало замок носовой семидесятипятки, а на «Буденном» и «Красной звезде» от стрельбы прогнулась палуба и перелопался трубопровод стоявшей под пушками машины.

Белый миноносец пошел в атаку, но был отбит «Знаменем». Потом «Знамя» держался один против всей белой эскадры, прикрывая отступление флотилии. Геройство, не правда ли?

Командир «Знамени» ругался страшными словами, потому что от стрельбы у него рассыпались недостроенные переборки командной палубы.

На следующий день белый флот ушел в Керчь, а красная флотилия напала на белый десант. Красной флотилией в данном случае были начальник и комиссар второго дивизиона канонерских лодок, три военмора и около пяти человек из морского транспорт.

Второй дивизион состоял из еще не собранных кораблей. Наибольшей готовностью в нем обладал стоявший в Таганроге «III Интернационал». На нем уже были готовы орудийные платформы, но пушки его были где-то в пути на железной дороге, а снаряды почему-то оказались в Ейске.

Командование второго дивизиона захватило в Таганрогском порту буксир, вкатило на него полученную в долг от сухопутных сил трехдюймовку и вышло в море. На пути к Кривой косе трехдюймовку за колеса привязали к кнехтам[38] и попробовали. Она прыгала, но держалась. Смотрела она на правый борт, и целиться из нее можно было, только поворачивая судно, но это было несущественно.

У Кривой косы перед хутором Обрывским, где должны были находиться красные части, случилось неприятное недоразумение: бабы, сидевшие на завалинке, открыли огонь из двух пулеметов.

Бабы оказались не бабами, а белыми казаками, и обозначенный на морской карте хутор Обрывский совсем не Обрывским. Поэтому его раскатали из пушки.

5

Австрийцы, описывая поражение более сильного итальянского флота у острова Лиссы,[39] любят говорить: «Железные люди на деревянных кораблях победили железные корабли с деревянной командой». Что же в таком случае сказать об Азовском море?

Я уделяю ему так много места не потому, что люди на нем были лучше, чем на прочих морях. Им просто повезло: они попали в самые худшие условия. Против них стоял настоящий флот, и им было приказано разбить его на землеотвозных шаландах. Они выполнили приказ. Они доказали, что воюют не пушки, а люди за пушками — доказали то, с чего начинается этот очерк.

Командир «Знамени социализма» по знакомству заполучил из Таганрога двух плотников. Мариупольский порт всеми силами стремился их у него оттягать и отказался отпускать на них паек. Плотники были спасены командой, кормившей их из своих порций, и комиссаром, воспретившим им сходить на берег.

На Белосарайской косе возвели батарею. От нее до Долгой косы поставили минное заграждение и единственный проход охраняли уже почти достроенными канлодками. Первая задача флотилии была выполнена — она овладела Таганрогским заливом.

Пришло время переходить в наступление.

По рельсам пригнали истребители — быстроходные моторные катера. Сразу же спустили их на воду и сразу погнали в операцию: под носом у белых перед Керченским проливом выставить минное поле.

Ставили мины ночью с истребителей, со сторожевиков (читай — буксиров) и со взятой с собой баржи «Дон».

— Разошлись, как ночью корабли, — говорил по поводу этой экспедиции бородатый начальник дивизиона истребителей. Оказалось, что белые в эту ночь сами устроили вылазку и высадили на Кубанском берегу десант.

Всей флотилией пошли ликвидировать кубанский десант и во время боя с берегом заметили сильные разрывы у самых своих бортов. Взглянули назад и увидели аэроплан.

Крыть его было нечем: на всей флотилии не было ни одной зенитной пушки. К счастью, он об этом не подумал, пробросал свои бомбы с порядочной высоты и улетел.

Флотилия вернулась в Мариуполь за углем и через восемь часов снова вышла к Ахтарской станице, где сидели белые. За эти восемь часов были установлены четыре противоаэропланные пушки. Как назвать такую работу?

В хвост белому десанту высадили свой собственный и быстро ликвидировали всю неприятность. Во время высадки десанта флотилия караулила с моря и очень нервничала: висевшая в небе над Белосарайской колбаса[40] сообщала, что видит в таком-то квадрате маневрирующий флот противника.

Она видела, а мы не видели, хотя он должен был находиться вплотную за нашей спиной. В чем дело? Наконец догадались: колбаса наш собственный транспортный отряд риняла за белых.

Белые, впрочем, тоже появились. Они пришли к вечеру второго дня операции в составе вдвое сильнее нашей флотилии. Вступать с ними в бой было по меньшей мере неостроумно. Уходить — значило предоставить на растерзание транспорты, груженные десантом.

Десант, конечно, следовал с женами, поросятами, самоварами и даже граммофоном — уходить было невозможно.

Командующий снялся с якоря и пошел навстречу неприятелю.

Стратегия не допускает безрассудства противника, а белые были стратегами. В маневре красных они усмотрели хитрость и от встречного боя отказались.

Солнце садилось за белыми, а за красными всходила луна. Уклончивое поведение неприятеля скоро получило новое объяснение: он собирался дождаться темноты, привести красных на луну и расстрелять их, оставаясь невидимыми в темной части горизонта.

Неприятель не рассчитал одного: в сумерках бывает момент, когда солнце уже не освещает, а луна еще слаба. В этот самый момент командующий повернул обратно.

Белые волновались всю ночь и нашли красную флотилию только на рассвете: она проходила Белосарайку и была в безопасности.

Командовавший белыми адмирал Машуков[41] когда-то, до революции, поставившей их на разные стороны баррикад, был на «ты» с командующим красной флотилией. Вероятно, он не удивился, получив от него из-за Белосарайской косы радио:

— Машуков, ты — шляпа!..

6

Старых чудес не хватало, строились новые, еще более чудесные. Когда комиссия по приемке судов осматривала паровую шхуну «Труд», ее капитан, пожилой скептик, с размаху швырнул болтом о палубу. От удара в палубе получилась вмятина.

— Как же здесь пушки ставить-то?

— Пустяки! — ответил флагманский корабельный инженер. — Поставим.

И поставили. Даже шестидюймовки. Чтобы ровнее распределить давление на корпус судна, их устанавливали не прямо на укрепленной палубе, а на сложной системе укрепленных балок, построенной в трюмах. При выстреле балки пружинили и орудийные платформы садились почти на фут. Комендоры прыгали, но стреляли.

«Красноармеец» был много хуже «Труда», но его тоже взяли под вооружение.

Конечно, строили и дрались одновременно. Первого сентября узнали, что белые обстреливают Бердянск и решили их изловить. Командующий, правильно понимая психологию противника, определил, что белые обязательно заночуют где-нибудь под берегом — ночью идти в Керчь им едва ли захотелось бы.

Перед рассветом флот зашел с запада и на светлой полосе зари увидел силуэты белых, стоявших на якорях в месте, назначенном им красным командиром.

Бой у Обиточной мог закончиться в полчаса разгромом всей белой эскадры — они не видели своего противника, а сами были великолепно видны. К сожалению, вмешалось неожиданное обстоятельство: у красных начали отказывать стреляющие приспособления орудий.

Когда орудия не стреляют, воевать с ними нельзя — это совершенно очевидно. Также очевидно, что подобного случая в бою быть не должно. Но если такое все же случается, выход один: не нервничать и наладить пушки. Так и сделали, но потеряли преимущество освещения.

Вышло даже хуже: белые оказались между флотом и базой. Отступать было некуда. Поэтому снова вступили в бой.

Шестидюймовый снаряд взорвался в машине «Знамени социализма». Несмотря на крен, облака пара и крики ошпаренных, орудия «Знамени» дали залп точно в ту секунду, когда следовало.

Машина стала, и «Знамя» приняло буксир с «Красной звезды». Одна «Звезда» вытянуть его не смогла и связалась с «Буденным». Дальше пошли геройски трехузловым ходом.

На «Буденном» приняли радио неприятеля: «Жаркому» атаковать неприятеля», и увидели, что миноносец немедленно выскочил вперед.

Над этим стоило задуматься. Промазать торпедой по еле ползущим, связанным посудинам было почти невозможно. Но с какой стати он рекламирует свой миноносец? Почему дал открытое радио?

Командующий пожал плечами:

— Дайте сигнал: «Сторожевым судам отбить атаку миноносца».

Он правильно угадал. Будь атака серьезной, о ней не стали бы кричать. Миноносец атаковал без торпед с единственной целью — отвлечь огонь красных от своих кораблей.

Четыре сторожевика вышли ему навстречу и дали несколько залпов. Миноносцу не хотелось входить в завесу падающих снарядов, и он повернул. Буксиры прогнали миноносец — это было недурно.

Но еще лучше было то, что канонерские лодки спокойно продолжали стрелять. Спокойствие — дело великое. «Салгир», вторая канлодка с хвоста белой колонны, неожиданно получила два попадания и затонула. Белые сразу заволновались, прибавили ходу и ушли.

Впереди уже синел мыс Хрони — вход в Керченский пролив, и преследование, особенно трехузловым ходом, было бесцельно. Командующий повернул домой.

В это время семафором со «Знамени» ему доложили, что повреждение в машине исправлено. Машинисты во время боя заштопали перебитую магистраль.

— Объявляю флоту свое особое удовольствие! — сигналом резюмировал создавшееся положение командующий.

7

Железные люди побеждали на картонных кораблях, вооруженных пушками самого своевольного характера. Командиры, слишком молодые и слишком не ученые, делали то, что их «почтенный» противник никак не мог предугадать. Строители в Азовском море измышляли невероятные орудийные установки, а в Каспийском — ставили торпедные аппараты на парусных лайбах.

На Северной Двине флотилия столкнулась с самой настоящей английской техникой — бронированными мониторами и магнитными минами заграждения.

О таких минах даже не знали. Тральщики, спускаясь по реке, ничего не обнаруживали и взрывались самым непонятным образом. Постепенно догадались: эти мины взрываются не от удара, а от чего-то другого. Додумались, что взрыв происходит от приближения железной массы корабля, действующей на какие-то магнитные приспособления.

Пробовали взорвать заграждение, спуская через него плоты с рельсами и электромагнитами, но не смогли. Группа охотников решила пожертвовать собой и пошла на маленьком пароходе, но не взорвалась. Уже надеялись, что нашли проход, но на следующий день в том же самом месте со всей командой взлетел на воздух тральщик.

Без флотилии армия не могла наступать. Заграждение нужно было преодолеть во что бы то ни стало. Команды двух плавучих батарей и двух буксиров вызвались идти на верную смерть. Они пошли прямиком через опсную зону и почему-то не погибли.

Их появление на фронте было полной неожиданностью для противника и началом его разгрома.

Машины были побеждены людьми.

Рассказывают, что во время наступления Юденича красные моряки бросались под танки. Кто-то пустил слух, что у этого самого танка бензиновый бак под брюхом, и они пытались пропороть его штыком.

Ничего подобного сделать они, конечно, не могли. Страшной тяжестью танки дробили и крошили их тела, но не могли сломить их духа. Люди бросались на смену погибшим на их глазах товарищам.

Говорят, что один танкист не выдержал, открыл крышку своей рубки и стал ругаться. Его застрелили и танк взяли.

Не знаю, правда ли это, но на правду похоже.

Такая храбрость и такое самопожертвование ни в каких руководствах по тактике не предусмотрены, но удивляться им не следует. Они были проявлены людьми, сражавшимися за свое дело, за свой класс и свою власть.

Один из великих стратегов сказал:

— Дайте мне маленькую армию, но пусть каждый ее солдат сражается не из-под палки, не как наемник, и с этой армией я смогу покорить весь мир.

Стратег, как и полагается, был в генеральских погонах, а потому не мог представить себе, что такой армией, хотя и не очень маленькой, будет армия мировой революции.

«Мирабо»

Очерк

Плавучую батарею звали «Мирабо». До весны 1920 года она была самой обыкновенной землеотвозной баржой — в своем брюхе таскала жидкий ил, добытый со дна Азовского моря землечерпалкой Мариупольского порта. имени у нее тогда не было. Был просто какой-то номер.

Землеотвозную баржу вряд ли можно считать грозным боевым кораблем. Однако белые, отступая, увели с собой в Крым все сколько-нибудь годные для вооружения суда, а потому нам пришлось взять в работу негодные. Баржу за неизвестным мне номером поставили к стенке, очистили от ржавчины и остатков грязи и в несколько дней превратили в военный корабль.

Превращение было осуществлено очень просто: на палубу на креплениях, изготовленных мариупольскими железнодорожными мастерскими, установили прибывшую из Балтики старую и не совсем исправную шестидюймовую пушку, а в трюмах поверх открывающегося днища положили деревянный настил и на нем устроили стеллажи для боезапаса.

Покончив со всеми этими делами, окрасили баржу серым цветом и красной краской вывели на ее носу надпись: «Мирабо».

Вероятно, строители ее не слишком хорошо были знакомы с историей французской революции, иначе они не дали бы ей такого имени.[42] Впрочем, не обладая достаточной исторической подготовкой, они все же с немалым успехом делали свою собственную историю. А делать ее было непросто. В распоряжении противника был весь Черноморский флот: крейсера, настоящие миноносцы и превосходные канонерские лодки, и воевать против них барже «Мирабо» было по меньшей мере затруднительно.

Собственного хода у баржи не было, и в бой она ходила на буксире колесного парохода «Красный Таганрог». Команда жила в артиллерийских погребах и на палубе. Больше всего беспокойства доставляли хранившиеся в этих самых погребах заряды бездымного пороха. Во-первых, волна запросто пробивалась сквозь деревянные настилы трюмов, угрожая подмочить порох, а во-вторых, примус, на котором готовился обед, приходилось выносить куда-нибудь подальше от погребов, на верхнюю палубу, и это было неудобно. Все же как-нибудь воевать можно было, тем более что погода стояла превосходная.

Баржу «Мирабо» вместе с «Яковом Свердловым», «Маратом» и «Революцией» зачислили в дивизион плавучих батарей.

Начальника дивизиона плавучих батарей звали товарищ Грачев. Был он до назначения простым комендором, революционным матросом Черноморского флота, а раньше, до службы, рабочим или крестьянином — не знаю. Был еще очень молодым, и по виду его отнюдь нельзя было сказать, что он обладал немалой физической силой.

В Мариуполе спешно вооружались новые боевые корабли — такие же землеотвозные баржи, но с собственными машинами, и поднятый со дна, два года пробывший в подводном плавании ледокол.

Противник когда угодно мог ударить с моря и уничтожить весь этот строящийся, пусть сомнительный по своим техническим качествам, но единственно возможный и совершенно необходимый на Азовском море Красный Флот.

Грачев получил задание с одной из своих батарей выйти к Белосарайской косе и, в случае появления неприятельских кораблей, по возможности оказать им сопротивление.

Исполняя это задание, он взял на буксир «Красного Таганрога» батарею «Мирабо» и вышел в море. Грачев пошел на «Таганроге», потому что только с его мостика мог управлять маневрированием этой громоздкой флотилии.

Море было сплошь покрыто жирной зеленью и больше было похоже на зеленые щи, чем на настоящее море. Это неприятное явление известно на Азовском побережье под названием «цветение» и своим происхождением обязано каким-то плавающим на поверхности крошечным водорослям. Команду «Мирабо» оно все же не смутило. Как только буксир с батареей отдал якорь у косы, с разрешения начальника дивизиона все, кроме вахтенных, полезли в воду, потому что стояла нестерпимая жара.

Два дня прошли совершенно мирно: утренний чай, купание, обед, купание, ужин, снова купание и, наконец, сон; но на третье утро в западной части горизонта над самой оконечностью косы появились две тонкие мачты и между ними высокая труба.

Сразу была дана боевая тревога, и «Красный Таганрог» стал сниматься с якоря. Через двадцать пять минут можно было в бинокль определить, что появившийся на горизонте корабль либо «Страж», либо «Грозный» — и в том и в другом случае вооруженная двумя шестидюймовками канонерская лодка белых.

Через тридцать две минуты неприятель открыл огонь. Батарея «Мирабо» на буксире «Красного Таганрога» обладала втрое меньшим ходом и вдвое слабейшим вооружением, нежели ее противник, но задумываться над этим не имело никакого смысла, а потому начальник дивизиона Грачев пошел на сближение и тоже открыл огонь.

Снаряды белых ложились близкими перелетами, а затем накрытиями — высокими деревьями разрывов по обоим бортам буксира и баржи; снаряды «Мирабо» ложились как будто бы тоже неплохо, но попаданий пока что не было.

Так прошли первые пятнадцать минут боя. На шестнадцатой, при очередном выстреле шестидюймовки «Мирабо», произошла неприятность. Два человека из орудийной прислуги навзничь полетели на палубу, и стоявший на самом носу батареи ее командир в мегафон крикнул Грачеву:

— Прорвало обтуратор! [43]

Грачев покачал головой. Запасных частей на «Мирабо» не было, весь скудный запас дивизиона плавучих батарей хранился на «Красном Таганроге» в каюте начальника. Каюта эта, к счастью, помещалась прямо под мостиком, и через минуту запасное обтураторное кольцо было уже в руках у Грачева. Теперь оставалось доставить его на «Мирабо», но это было значительно труднее. И еще нужно было установить его на место. Справится ли с таким делом команда батареи?

— Слушай, — сказал Грачев командиру «Красного Таганрога», — я, пожалуй, перейду на «Мирабо».

— Как? — удивился командир. Удивился потому, что «Мирабо» был на расстоянии пятидесяти сажень, а начальник не умел плавать — это он знал наверняка. Удивился и даже всплеснул руками.

— Не маши крыльями, — строго ответил ему Грачев. — Иди себе дальше вперед. — Подумав, добавил: — Курс иногда меняй, чтобы сбить им пристрелку. — И пошел на корму.

На корме снял свой новенький белый китель и оказался в тельнике. Затем вынул из кармана носовой платок и пачку табака, переложил их в карман кителя и китель аккуратно повесил на крышку кормового люка.

Крикнул на «Мирабо»:

— Разбирайте замок!

Взял в зубы обтураторное кольцо, обеими руками схватился за вытянутый струной буксирный трос и с кормы «Красного Таганрога» шагнул в воду. За все время стоянки у косы он ни разу не купался и теперь был очень удивлен — вода оказалась гораздо теплее, чем он ожидал.

Но она хватала за ноги и тянула вперед, подбрасывала из стороны в сторону и вырывала из рук дрожавший мелкой дрожью стальной буксир. Нужно было как можно быстрее спускаться по этому буксиру, но ладони уже разорвались в кровь, а тяжелый трос на середине провис до самой воды. Зеленая волна перехлестывала плечи и била в лицо.

Это было неприятно, но еще противнее был вкус тавота[44], которым было промазано обтураторное кольцо. К горлу подступила нестерпимая тошнота, и, чтобы удержать ее, Грачеву пришлось напрячь все свои силы. Совсем рядом вода взлетела высоким прозрачным столбом, и воздух ударил коротким громом.

«Разрыв», — подумал Грачев и внезапно заметил, что выпустил буксир. Судорожным движением бросился вверх и снова ухватился за него.

От этого тошнота стала еще сильнее. Настолько сильной, что дальше бороться с ней было невозможно. Пришлось вынуть кольцо изо рта, повиснуть на одной руке, и его стало рвать. Это было досадно — пропадало драгоценное время.

Наконец все-таки наступило облегчение, и кольцо, промытое морской водой, на вкус показалось менее мерзким. Можно было двигаться дальше. Грачев тряхнул головой, но от этого фуражка неожиданно съехала ему на глаза. Очень жаль ему было эту фуражку, но делать было нечего. Еще раз тряхнул головой, сбросил ее в море и, перебирая руками по буксиру, снова двинулся в путь.

Теперь буксир резко поднимался вверх. Совсем близко был тупой нос «Мирабо» и под носом белый на яркой зелени бурун. Но в руках уже не оставалось силы.

До форштевня[45] «Мирабо» Грачев все-таки дотянулся, а там его подхватили на руки. Он еле держался на ногах, но тем не менее пошел к пушке и сам сменил на ней обтураторное кольцо.

Через семь минут после аварии «Мирабо» снова открыл огонь и один из первых своих снарядов положил прямо под нос противнику.

Противник резко отвернул и полным ходом стал уходить. Похоже было, что он получил какое-то повреждение. На двадцать седьмой минуте после начала бой закончился.

Теперь Грачев приказал «Красному Таганрогу» возвратиться на место стоянки, осмотрел обоих моряков, обожженных пороховыми газами, и, кивнув головой, сказал:

— Небольшое дело. Пройдет.

Потом провел рукой по мокрым волосам и вспомнил:

— Фуражку утопил. Акт написать надо.

На воду!

Очерк

Наконец появились шлюпки. Их откуда-то, кажется, из Кронштадта привели на буксире и поставили у маленькой пристани экипажа на Крюковом канале.[46] Их было много, и были они самые разнообразные. Столпившись у стенки канала, допризывники разглядывали их с нескрываемым любопытством.

— Эта, — сказал незнакомый мне голос, — самая простая лодка.

— Которая?

— А та, на которой товарищ командир Гаврилов возится.

Сидевший внизу в одной из шлюпок старшина-торпедист Гаврилов, он же помощник командира первого взвода первой роты, возмутился и вскинул голову:

— Нету тут лодок. Лодки на прокат берут за тридцать копеек в час и с девочками катаются, а у нас шлюпки. И товарищ командир Гаврилов не возится, а уключины пригоняет. И не на лодке какой-нибудь, а на самой настоящей военной шлюпке. Понятно?

— Понятно, — ответил смущенный допризывник и поправился: — Понятно, товарищ командир.

Гаврилов сразу смягчился и вспомнил о необходимости просвещать молодежь. Снова нагнулся к упорно не влезавшей уключине и, не сводя с нее глаз, начал:

— Если понятно, значит все в порядке. А та шлюпка, на которой я и в самом деле вожусь, называется двойка. Двойка от того, что в ней всегда два гребца сидят. Она у нас самая что ни на есть маленькая, а уключины к ней черти прислали чуть не барказные.

— Какие такие барказные? — спросил все тот же допризывник.

— От барказа. — Гаврилов рванул уключину и закачался, шлепая по воде бортами двойки. — Большие. Не лезут, паскуды.

— А что такое барказ?

— Этот! — И Гаврилов мотнул головой в сторону стоявшего рядом огромного двадцатичетырехвесельного барказа. Рядом с двойкой барказ выглядел целым кораблем.

— Машина, — вздохнул допризывник Блажко.

— Ничего штучка, — согласился его приятель Тищенко. — Вроде тех кораблей древних, про которые рассказывали на беседе.

— Как на такой грести? — удивился Ливицкий.

Гаврилов выпрямился и отер пот со лба.

— Насчет кораблей древних я не знаю. А как на барказе грести — сегодня попробуем.

— Правильно, — подтвердил я. — Именно сегодня. Товарищ Гаврилов, возьмите человек двадцать и идите весла принимать. Будем вооружать наши шлюпки, а вторая рота — свои. Они нас на соревнования вызвали. Развернуться надо. В три часа на шлюпочное учение.

Гаврилов ответил: — Есть! — и развернулся. Допризывники тоже нажали. Работали так, что чуть не опоздали к обеду, а потом пренебрегли законным послеобеденным отдыхом.

Весла все лежали в куче и все были разные — разного дерева и разной выделки, старые и новые, целые и ломаные, одни — для барказов, другие — для гребных катеров, третьи — для вельботов, четвертые — для мелких шлюпок. Их надо было разобрать по комплектам, проверить, разнести по шлюпкам, на месте пригнать к уключинам и разметить по гребцам, чтобы потом не получилось путаницы.

Работа была горячая, и ребята из второй роты, гремя, разгребали свою кучу весел. Бегом носились по двору и на бегу подначивали, что кончат первыми. Впрочем, их скоро заело с разборкой и они стали сердиться, что им более путаная куча досталась.

Так оно было или не так — не знаю. Только наша первая рота кончила на двадцать минут раньше. Кончила ровно к половине третьего — и кончила хорошо. Мы с Гавриловым окончательно все проверили, похвалили допризывников и посоветовали им отдохнуть.

— В три — ученье. Жарко будет.

— Ступайте покурить, — предложил Гаврилов.

Курить у стенки канала запрещается, а курить, наверное, хотелось. И все-таки ни один допризывник не ушел. Им, видимо, жалко было расставаться со своей работой. Они стояли у стенки и молча смотрели вниз.

— Хороши шлюпки, — сказал наконец тот самый, который совсем недавно назвал двойку лодкой.

— Зачем их такими разными строят? — поинтересовался другой.

— Они как корабли, — ответил рассудительный Тищенко. — Они потому разные, что выполняют разные задания.

Я подтвердил его загадку. Шлюпки действительно были предназначены для разных дел и разных кораблей.

Самый крупный из всех —— барказ — служит для перевозки больших тяжестей или большого количества людей. Он может поднять до ста человек или до десяти тонн груза и может идти в большую волну. Это — самая лучшая шлюпка для высадки десанта.

Гребной катер — поменьше и насчитывает от двенадцати до шестнадцати весел. Для легкости на ходу он более низкобортный, чем барказ, а потому менее мореходный. Служба у него более парадная — он главным образом занят сообщением с берегом.

Барказы и гребные катера бывают только на крупных кораблях, на миноносце, например, их и поднять некуда. Миноносец для всяких своих несложных дел обходится шестерками — простенькими, среднего размера, шестивесельными шлюпками. Таким, как та, что стоит у нас последней.

Те три, что стоят перед ней, узкие, с острым носом и острой кормой — вельботы.

Это, так сказать, командирские кареты. Специальные шлюпки для выездов — легкие и быстроходные. Только свезти своего командира на берег или на другой корабль, да еще для прогулок — больше они ни на что не годны.

Это было все, но, как водится, последовали вопросы.

—— Разве командиры флота все еще в каретах разъезжают? — не поверил Тищенко. — Разве не пересели на автомобиль?

— А парусные шлюпки, товарищ командир? — поинтересовался любитель всяческого спорта и физкультуры Блажко. — Нет их, что ли?

— Сколько всех шлюпок на корабле бывает? — спросил Богданов, человек основательный и с явно выраженным организаторским уклоном. — Хватает, чтобы всю команду спасти, когда корабль тонет?

Я ответил по пунктам. Прежде всего, разочаровал Богданова. Если корабль гибнет в бою, то еще задолго до его гибели у него на палубе не остается ни одной целой шлюпки — их в щепы разбивает осколками. Если просто подрывается на мине заграждения или от торпеды, то иной раз шлюпки спускать некогда.

В русско-японскую войну линкор «Петропавловск» скрылся под водой примерно через две минуты после взрыва на мине; а в 1915 году крейсер «Паллада» от торпеды подводной лодки погиб в пятьдесят секунд.

Кроме того, шлюпок на кораблях бывает сравнительно немного, для большого количества их на палубе не хватило бы мест. Поэтому в случае гибели главным образом рассчитывают на помощь с других кораблей, а своей команде в последнюю минуту раздают спасательные пояса.

У англичан, впрочем, есть особые спасательные плоты, но польза от них сомнительная. На них ничем не лучше, чем на простом поясе или на первой попавшейся деревяшке.

Блажко я успокоил. Парусных шлюпок на флоте хватает. Любая гребная шлюпка в несколько минут становится парусной. В углубление на дне шлюпки ставят мачту, прихватывают эту мачту скобой у банки — у той скамейки, на которой сидят гребцы, поднимают реек с парусом — и пожалуйста.

Пообещали ему, что шлюпочные рангоуты, то есть мачты и рейки с парусом, будут и у нас на пункте и что с парусным делом мы познакомимся поближе.

Тищенко я признался, что не только командиры, но и весь флот давно уже пересел на автомобили. Первые и моторные катера, конечно, гораздо удобнее парусных и гребных шлюпок и, конечно, играют во флоте ведущую роль. В полном смысле слова ведущую, потому что почти всегда водят гребные шлюпки на буксире.

И все же во флоте обучение парусному делу и гребле осталось. Так же, как в армии осталось обучение совершенно ненужной в юою маршировке. И осталось по той же причине; парус и гребля организуют краснофлотца так же, как строй организует красноармейца.

На этом разъяснения пришлось прекратить. Наверху, в ротном помещении, горнист уже играл сбор. Нам предстояло на деле проверить организующее влияние гребли. Сбор был на шлюпочное учение.

Начало было тяжелым. Барказное весло весит больше десятка кило и гораздо длиннее, чем хотелось бы с непривычки.

Мы отдали концы, оттолкнулись и отошли от стенки. Когда разобрали весла, увидели, что между ними и берегом Крюкова канала — не больше одного фута свободной воды. Это уже было приятно.

Кое-как дав ход, сразу же чуть не протаранили шестнадцативесельный катер Гаврилова. Он, благодаря неумеренному рвению гребцов левого борта и сильной путанице на правом борту, развернулся поперек канала.

— Турки вы, вот кто! — волновался Гаврилов. — Суши весла значит: держи их в воздухе. В воде весло никак высохнуть не может... Оттолкни нос! Крюком отталкивайся... да не веслом, весло сломать можно. Крюк бери. Дорогой товарищ, правый баковый, вот ты, что первым в носу сидишь. Ну, багор, если не понимаешь. Это и есть крюк. Правильно.

Наконец с большими трудами и немалым громом сталкивающихся весел все шлюпки выползли в Мойку. В Мойке воды было не слишком много, но все же достаточно, чтобы начать обучение.

Начали с того, что убрали весла и по положению уложили их посреди барказа лопастями вперед. Стали по команде их разбирать. А потом по команде снова складывать на место и выдергивать уключины. Между делом навалились на стоявшую у берега баржу, но, не смутившись, оттолкнулись и продолжали в том же духе.

Основательно устали, отдохнули, уцепившись крюком за мост, и наконец занялись греблей.

Заставить двадцать четыре весла идти как одно — дело не слишком простое. Начинать пришлось по «разделениям».

— Раз! Заноси весло лопастью параллельно воде... Два! Разворачивай лопасть н себя и давай выдержку... Три...и...и! — длинный гребок. Дальше проводи! — кричал Гаврилов. — Отваливайся назад! Всем телом отваливайся. Не бойся, не упадешь. Корпусом грести надо, товарищи. Корпусом, а не руками... Раз!.. Дальше заноси, дальше! Места на реке хватает... Два!.. Я еще не сказал: три, так куда же ты, ангел, гребешь? Кто тебя просил?

Это продолжалось два часа с небольшими перерывами. Вернувшись в экипаж, допризывники щупали свои мускулы и морщились, а мы, командиры, говорили шепотом, потому что голоса у нас не осталось.

На следующее учение вышли с недобрыми предчувствиями, но вскоре заметили, что дело идет легче. Команды стали привычными, и движения приобрели необходимый ритм. «Разделения» были отменены. Началась настоящая гребля.

Неутомимый Гаврилов ораторствовал по-новому:

— Держитесь, дорогие товарищи, в дальнее плавание идем. До самого проспекта 25 Октября.[47] Курице туда целых двадцать минут ходу пешком. Страшное дело! — и под дружный смех всей катерной команды сокрушенно качал головой.

Но уже через несколько дней дальние походы из шуточных превратились в настоящие. Выходили вверх в Фонтанку и Неву, вниз в Неву и Торговый порт и, наконец, мимо Крестовского острова в самое море. Иногда ходили всем гребным флотом и шли, строго соблюдая строй и расстояние между судами. Зрелище было историческое.

Шлюпки берегли и холили. У каждой был хозяин — допризывник, ответственный за ее чистоту и исправность. Весла драли стеклом и шкуркой, шлюпки мыли с мылом и протирали ветошью, а потом снова шли в походы.

Любили отдыхать под мостами на Мойке, курить и петь песни. Песни здорово орали и смущали пешеходов наверху.

Любили вечерами, в свободное время, на катере ходить в прибрежные сады отдыха, там в складчину стрелять и пить лимонад, а потом не спеша возвращаться домой.

Но пуще всего любили гоняться.

Здесь уместно рассказать о вельботной гребле и допризывнике Шонине.

Вельбот — шлюпка легкая и быстроходная, но грести на нем надо умеючи. Гребцы сидят по одному на банке — шесть человек друг к другу в затылок. Каждый гребет одним веслом, но весло это, чтобы дать наибольшую силу при гребле, сделано очень длинным. Размахов тела при гребле недостаточно, а потому гребцам все время приходится ездить по банкам. С непривычки это очень неприятно.

Допризывник Шонин, комсомолец и здоровый парень, несмотря на все свои отличные качества, со службой не поладил. Ему не понравилось то, что он называл «показной» дисциплиной. Он не был против выполнения приказаний, но отказывался понимать, почему, разговаривая с командиром, нужно вынимать руки из карманов, а идя в строю на обед, нельзя своего соседа бить ложкой по голове. Разве от этого страдает боеспособность части?

Рассуждал он с полным сознанием своей правоты, а на замечания командира отвечал довольно решительно и едко.

Я вызвал его перед строем и доказал, что могу быть более едким, чем он. Потом его вызвала комсомольская ячейка и убедила его в том, что она решительнее его и ни в коем случае не позволит ему продолжать свою линию. Потом я говорил с ним частным образом, и частным образом его обрабатывали его товарищи. Говорили о необходимости воинской четкости, разъяснили, что дисциплина в строю имеет воспитательное значение, что боеспособность действительно страдает от личной расхлябанности.

Все это подействовало, но лишь наполовину. Шонин внешне дисциплинировался, но учился и работал без увлечения. Отбывал номер и ходил мрачный. Тогда мне пришло в голову назначить его во вторую вельботную команду на предстоящие гонки между взводами. Назначить не просто гребцом, а на ответственное место загребного.

Возвращаюсь к вельботам. Весла у них не только длинные, но и гибкие. При неправильной гребле такое весло можно рывком сломать в уключине. Если грести верно, но с большой силой, может не выдержать и сломаться лопасть. Первое — позор и в старинные времена каралось соответственным арестом. Второе — высокая честь, потому что сломать весло в лопасти может только очень сильный человек и отличный гребец. Когда-то за такую поломку во время гонки выдавали три рубля денег и, конечно, чарку водки.

Шонин на вельботе греб всего два раза и по азартности своего характера каждый раз «ловил щук». Ловля щук — дело нехорошее и происходит от неумелого разворота весла. Весло зарывается в воду, как живое выскакивает из рук и может сбить гребца с банки и даже вышибить ему зубы.

Состязание вельботов предстояло нешуточное. Они должны были пройти по всему кольцу Мойка — Фонтанка — Нева, а это — девять с лишним километров. Из всех трех вельботов наш был самым тяжелым.

Получив назначение, Шонин взглянул мне в глаза и сказал:

— Есть, товарищ командир.

В первый раз его голос зазвучал по-настоящему. Он почувствовал, что ему доверяют.

Чтобы не мешать друг другу, вельботы выходили по очереди с пятиминутным промежутком. Время для каждого брали отдельно.

Мы шли третьими и последними. Отвалили, разобрали весла и легли на середине канала.

Пока ждали сигнала с берега, я занялся разъяснениями. О необходимости по команде: на воду! — рвать сразу и как следует, чтобы сразу забрать ход. О том, как дальше будем беречь силы. О «щучьей опасности», о том, как ее избежать, — и о многом другом.

Сигнальщик на берегу махнул красным флажком.

— На воду!

Весла согнулись дугой, вспенили воду, лязгнули в уключинах и вылетели вперед. Вельбот забрал ход, но на третьем гребке весло левого загребного пополам разлетелось в лопасти.

Левым загребным был Шонин. Он ничего не слыхал о почетности такой поломки, а потому громко застонал, но не растерялся. Выбросил сломанное весло за борт и, раскачиваясь в такт, чтобы не мешать остальным, ухитрился с середины шлюпки вытащить запасное весло. Ухитрился сразу же вложить его в уключину и сразу же попасть в такт.

Мы шли молча, не слишком наваливаясь, но все же хорошим ходом. Нам непременно нужно было увидеть впереди идущих, иначе мы рисковали безнадежно отстать.

Но река впереди был пустой. Даже на поворотах, когда открывался кое-какой вид вдаль, ничего не было заметно. Такое положение стало опасным.

— Шонин, — возмутился я, — разве это гребля? Так пенки с варенья снимают. Гребут иначе!

Это была явная несправедливость. Шонин старался больше всех. Но он был загребным, и по нему равнялась вся шлюпка. Значит, подхлестывать нужно было именно его. Он понял и улыбнулся. Гребки его стали резче и сильнее.

Впереди все еще было пусто, но у первого же поворота я солгал:

— По носу вельбот! А ну, нажать!

Гребцы обернуться не могли и в простоте сердечной поверили. Результат моей лжи не замедлил сказаться. Выскочив напрямую у площади Жертв революции,[48] мы почти вплотную увидели вельбот второго взвода.

— Нажимают, — закричал его командир. — А ну, поддай!

Он хотел подбодрить своих гребцов, но перестарался и крикнул слишком громко. Наши тоже услышали и поддали. Шонин постепенно начал ускорять темп, но для порядка я его все-таки обругал. Он улыбнулся одними глазами. Губы у него были стиснуты. Красный и блестящий от пота, он раскачивался, как маятник.

— Раз! Раз! Раз! Сорви! Наддай! Навались! — кричал командир впереди идущего. Чтобы он не сбил темп моим гребцам, я тоже заволновался. Выкрикивал всякие подходящие глаголы, подбодрял, что нагоняем, возмущался, что отстаем, все сразу и все полным голосом.

Мимо нас летели берега, и по берегам визжа бегали восторженные ребятишки. Какие-то девушки махали платками, а с моста у Лебяжьей канавки неизвестный гражданин бросил в наш вельбот пачку папирос, но, увы, промахнулся.

Под этот мост обе шлюпки влетели рядом.

Одну минуту казалось, что в тесноте мы неизбежно сцепимся веслами. Голоса отдавались звонким гулом, наверху грохотал трамвай, было темно и страшно. Но на свету сразу же выяснилось, что мы выходим вперед.

Командир второго взвода улыбнулся. Он, видимо, был уверен, что мы выдохнемся, но я считал, что он ошибается, а потому послал ему воздушный поцелуй и помахал рукой.

На Фонтанку мы выскочили на полтора корпуса вперед. Я хотел чуть сбавить ход, но не смог. У самого выхода в Неву открылся вышедший первым вельбот третьего взвода. Пока мы разворачивались, Шонин его увидел.

— Ух!  сказал он, и вся шлюпка его поняла. Весла круто согнулись, и вельбот прыгнул как пришпоренный.

Это была тяжелая гребля. Уключины лязгали часто и коротко. Вода, блестя, летела навстречу, а каменные берега с обеих сторон почти не двигались. Мы шли против сильного течения.

Так близко был передний вельбот и вместе с тем так далеко. Ведь ему осталось всего несколько гребков до Невы, а там свободная вода, попутное течение и не гребля, а земной рай. Вот он вошел под узкий мостовой свод, мелькнул черным пятном и расплылся в синеве.

— Раз! Раз! Раз! — подсчитывал я.

На берегу стоял пьяный. Он размахивал руками и что-то орал. Галопом обгонял нас резвый ломовик[49], а затем с испорченным настроением еле плелась шлюпка второго взвода.

Наконец крутая арка моста все-таки начала расти.

— Двадцать сильных гребков, — крикнул я. — Выходим!.. Раз! Два! Три! Четыре! — и случайно оказался прав. Ровно на двадцатом гребке мы вырвались в широкую и солнечную Неву.

— Легче грести!

Человек все-таки не машина, и отдых ему необходим, особенно на длинном гребном перегоне.

— Легче!..

Шонин послушался, но неохотно.

Теперь мы шли быстро и легко. Течение работало исправно.

На том же течении, засушив весла, покачивался вельбот третьего взвода.

Он отдыхал, но, увидев нас, сразу дал ход.

— Шонин! — крикнул я.

И Шонин кивнул головой.

То, что было дальше, я помню смутно. Была сплошная, летящая, сверкающая вода, короткин лязг уключин, быстрые взмахи весел, дикие рывки, полное напряжение всех сил. Было понятно только одно: передний вельбот приближается.

С густым гудком прошел навстречу буксир. С размаху обрушилась на нас волна, подняла шлюпку, разорвалась пополам и захлестнула весла. Весло Шонина изогнулось и ударило его в подбородок.

— Щука!

Но Шонин весла не выпустил, вывернул его и освободил из воды. Я кричал несуразные вещи, но он, видимо, ничего не слышал. Отваливаясь, он закрывал глаза. С его подбородка капала кровь.

Я сорвал с головы фуражку, зачерпнул воды и хлестнул ему в лицо. Потом, не переставая кричать, стал окачивать остальных.

Передний вельбот приближался.

Мы обогнали его у входа в Мойку. Его командир захотел круто срезать угол, чуть не налетел на какую-то пристань, отвернул, не успев переложить руля, проскочил дальше, чем надо.

В Мойке он снова стал нас догонять. Теперь уже никто не кричал, только громко шипела вода и всем корпусом вздрагивал вельбот.

Как мы вскочили в свой родной Крюков канал, я не помню, во всяком случае, вскочили первыми.

Нам долго и оглушительно кричали «ура» и на стенку нас вытащили на руках. Потом с ревом таскали по всему двору и, кажется, качали.

— Как дела? — спросил я Шонина, когда наконец нас поставили на ноги и мы понемногу начали приходить в себя. Он облизал губы и улыбнулся.

— Лучше всех дела, товарищ командир.

Мы крепко пожали друг другу руки, и он добавил:

— Мозоли на брюках натер ездивши... Хорошо!

Из экипажной лавочки нам принесли лимонаду, а с пристани — выловленное из воды сломанное весло Шонина. На обломке лопасти я чернильным карандашом написал:

«Сломано допризывником первого взвода первой роты Ленинградского морского допризывного пункта Шониным Василием».

Поставив год, число, подписался и, следуя древней традиции, идущей еще со времен парусных флотов, подарил обломок в собственность сломавшему. По новой, безалкогольной традиции торжество было запито лимонадом.

За отличную греблю допризывнику Шонину была объявлена благодарность в приказе и было дано внеочередное увольнение в отпуск. Вторую благодарность он получил за превосходно сданный экзамен по морскому делу и второе внеочередное увольнение за блестящие результаты стрельбы из винтовки.

Окончив обучение на пункте, он свой обломок весла унес с собой.

2548 миль на эсминце

(Записки командира РККФ)[50]

Я знаю, что такое заглавие отдает романтикой, но я не виноват. Эсминец — это эскадренный миноносец, честный боевой корабль, а миля, морская миля — примерно 1,85 километра. Заглавие просто констатирует факт прохождения одним из кораблей Краснознаменного Балтфлота определенного пути, на котором совершенствовался его личный состав.

Что же касается романтики, то она — вредное явление. Как раз о ней мы говорили с нашим штурманом в ночь перед выходом в море. Съемка с якоря была назначена на пять утра, разумные люди ушли спать в кают-компанию, и мы остались одни. Штурман, хороший командир и отличный товарищ, комсомолец первого призыва на флот, по прозвищу Копченый, недовольно качал головой.

— Ты понимаешь, — говорил он, — некоторые молодые люди читают занимательные морские книжки, а потом идут во флот добровольцами. А тут их вместо приключений встречают работа да мы. Ну, они и психуют. Хорошего мало.

Психуют — значит устраивают истерики, а в этом хорошего действительно мало.

Добровольцы Рабоче-Крестьянскому Красному Флоту, конечно, нужны, но только не такие.

— Давай запретим романтику, — предложил я.

— И сгоняем одну в триктрак,[51] — дополнил мое предложение штурман.

Триктрак — старая морская игра, переменчивая, как погода в Финском заливе, и располагающая к философскому восприятию вещей. Я понимаю, почему штурману она показалась подходящим завершением наших разговоров о самом главном — о кадрах, и о самом трудном — о выработке классово-сознательного бойца-специалиста.

___ Десять лет ___

Десять лет тому назад страна лежала растрепанная только что закончившимися непрерывными войнами. Кронштадт был кладбищем кораблей, и в центре решался вопрос — нужен или не нужен Республике Советов морской флот.

Решили: нужен, и определили: создать его будет трудно. Тогда комсомол принял над флотом шефство, и с этого началась новая история РККФ.

Началась она, конечно, с кадров — с прибытия на старые корабли нескольких тысяч молодых комсомольцев, продолжалась непрерывной многолетней работой и учебой. Сейчас уже можно подвести ее итоги. Иные из комсомольцев, десять лет тому назад призванные простыми краснофлотцами, уже командуют кораблями, иные занимают руководящие посты на политработе. Новые люди целиком вросли во флот, и старые корабли в их руках тоже стали новыми.

Я хорошо помню начало.

Однажды я вместе с одним приятелем ночью шел через пароходный завод. Дикие и страшные предметы вырастали со всех сторон, цеплялись за ноги и не давали пройти. Это были трубы, шлюпбалки и мачты уже давно пошедших на слом кораблей, неизвестно чьи якорные канаты, якоря, оставшиеся еще со времен парусного флота, высокие горбатые скелеты катеров и баржей — дохлых чудовищ железных джунглей.

Сперва мы смеялись, но смех не помог. Налетев на очередную железину, начинали ругаться, но ругань звучала неубедительно. Двести метров пути шли больше получаса, и эти полчаса казались месяцем сплошной темноты и сплошного одичавшего железа. Наконец добрались до стенки, но даже и от этого не полегчало. Вся гавань была забита «коробками» — мертвыми полуразвалинами кораблей, и казалось невероятным, чтобы этот железный лом когда-нибудь снова стал боевым флотом. Нам было очень тяжело, и мы попрощались молча.

Люди были немногим лучше кораблей. Тысячи моряков легли на полях Гражданской, другие тысячи вконец были изломаны боями и холодом. Тогда на помощь пришел комсомол, и тогда же учебное судно «Океан» переименовали в «Комсомолец».

Железным ломом, плавучим и валявшимся на стенках, не без пользы для себя занялся Рудметаллторг. Изо всех сил помогал помолодевший флот — не терпелось скорее закончить свою генеральную уборку.

Были яростные субботники и была плановая работа. В ней участвовали не только люди, но и корабли. Был такой случай: на стенке валялась целая баржа, и снятие ее обычными средствами должно было стоить много тысяч рублей и много трудовых дней; тогда одна из канонерских лодок завела на баржу стальной буксир и дала ходу. Риск был велик. Канонерская лодка — не катер, а корабль порядочных размеров — разворачивается не просто. Даешь малый ход — не стянешь, дашь полный — можешь порвать буксир, намотать его на винты и раньше, чем распутаешься, разбить свой или еще какой-нибудь другой корабль. Все-таки сняли баржу в полчаса.

Кораблями, годными к восстановлению, занялись заводы. Опять помогали краснофлотцы. Машинные команды работали за слесарей, прочие — кто чем мог. Нужно было как можно скорее создать боевую силу.

Постепенно началось плавание. Корабли один за другими выходили или вытаскивались на буксирах из гавани через ворота и рейд. Шли сперва осторожно и почти ощупью, потом смелее и дальше. От самых простых упражнений переходили к сложным двусторонним маневрам — репетициям будущих боев. Работа в порту и в заводе сменилась работой в море, ремонт механизмов — учебой по овладению этими механизмами, тем, что на языке приказов называлось «БП» и расшифровывается: боевая подготовка.

___ Служба ___

В четыре без четверти меня подняли на вахту. Просыпаться в таких случаях получается не сразу, а чтобы сразу проснуться, лучше всего немедленно спустить ноги с койки.

В иллюминаторе было серое утро, и для бодрости я зажег свет. С рекордной быстротой оделся, натянул ботинки, попробовал встать и к ужасу своему заметил, что понять не могу. Первая мысль была нелепая: за ночь распухли ноги; вторая — более правильная: надел ботинки соседа по каюте, маленького вахтенного начальника Посохова. Переобувался лихорадочно, но по-настоящему еще не проснулся и в полусне сочинил инструкцию о расцветке командирских сапог разноцветными полосами, подобными маркам на трубах миноносцев. На вахту все же вышел без двух минут.

— На левом клюзе сорок пять, — быстро говорил сдававший вахту командир. — Котлы — один и четыре, турбо — два; съемка — в пять; на воде — катер и шестерка; турбины прогреваются. — И, не зная, что еще сообщить, закончил: — Все в порядке.

Его речь, зашифрованную желанием поскорее добраться до койки, я понял вполне.

Он сказал, что миноносец стоит на левом якоре, имея сорок пять сажень якорного каната на клюзе, сообщил номера котлов под парами и работавшей турбодинамо и не забыл прочих существенных подробностей.

— Есть в порядке, — ответил я. — Давайте пистолет.

И мы сменились.

Вахтенный начальник отвечает за всю повседневную жизнь корабля и за его состояние. Я начал готовить миноносец к походу, поднимать шлюпки, заваливать выстрела и трап, словом — служить.

Служба — дело, в сущности, простое, но требующее внимательности. Даже на якоре, даже в порту нужно видеть каждую мелочь, потому что мелочей на флоте нет.

С моря пришел миноносец и ошвартовался рядом у стенки. Не отдал ли он якоря через наш канат? Если отдал — будет большая путаница при съемке.

Флагманский миноносец выключил огни и затемнился. У него боевая тревога. Сейчас от видит воображаемого врага, но в войну этот враг будет вполне реальным.

Всем кораблям соединения надлежит немедленно следовать примеру флагмана: ни одного открытого иллюминатора, ни одного огня, ни одного отсвета — боевая тревога.

Сейчас возмездием за неисправность будет выговор, а может некоторое количество суток ареста вахтенному начальнику.

Следовательно, нужно видеть все, что происходит не только у себя, но и на всем рейде. Но даже этого недостаточно. Нужно не только видеть, что происходит, но точно следить за тем, как тот или иной факт произошел.

В одну из ночей большинство сигнальщиков забеспокоилось.

— Товарищ вахтенный начальник, затемнение на флагмане!

На это вахтенные начальники, естественно, реагировали таким же затемнением и даже боевой тревогой, по кораблям залились звонки, люди срывались с коек, сшибались друг с другом и бежали наверх. Наверху в срочном порядке готовилось к бою артиллерийское и торпедное вооружение. Наконец наступила положенная тишина.

На одном из кораблей артиллерист дал наводку по мигалке на берегу, на другом — по мачте стоявшего на якоре линкора, на третьем — еще по какой-то точке. Орудия повернулись, защелкали приборы управления, и судовые артиллеристы открыли условный огонь. Судовые минеры в свою очередь начали проделывать различные комбинации с торпедными аппаратами, а аварийные партии бросились ликвидировать условные пробоины и воображаемые пожары. Но в самый разгар всеобщей боевой деятельности на флагманском миноносце вспыхнули огни.

Оказалось, что никакого боевого затемнения флагман не производил. Просто у него вышла из строя динамо, и на несколько минут потух свет.

По боевой тревоге ток, конечно, не выключают. Ток нужен радиостанции, прожекторам, освещению машин, погребов и палуб — всему кораблю. Поэтому боевое затемнение происходит не сразу, а постепенно. Сперва гаснут отличительные огни, потом один за одним пропадают светлые кружки закрываемых боевыми крышками иллюминаторов.

Отличить такое затемнение от внезапной темноты, наступающей при порче динамо, ничего не стоит. Для этого нужно только одно качество — сугубая внимательность. В ту самую ночь иные корабли таковую проявили и поняли, в чем дело, а иные ошиблись.

В утешение тем, кто ошибся, можно сказать, что лишняя боевая тревога им вреда не принесла, и даже наоборот — скорее пошла на пользу. Но все же их вахтенным начальникам это было плохим утешением.

___ Техника ___

Согласно переданному по вахте приказанию, за двадцать минут до назначенной съемки с якоря я послал рассыльного будить командира корабля, старшего помощника и штурмана. За четверть часа провернули турбины, опробовали носовой шпиль и стали подбирать якорный канат до двадцати сажен, чтобы ускорить последующую съемку.

Тогда же дежурный кочегар по своей беспечности чуть не обварил меня и вахтенного старшину. Кочегар, получив распоряжение продуть сирену и гудок, полез на мостик. Он позабыл, что в сирене набирается вода, и, не предупредив стоявших внизу, потянул за рычаг. В таких случаях сирены сперва выплевывают ведро кипятку и только потом хрипло вскрикивают.

К счастью, мы со старшиной вовремя взглянули наверх, одновременно решили спасать друг друга, схватились за руки и прыгнули под полубак. Только когда кашель и горячий дождь сменились низким, густым ревом, я вылез наружу, взбежал наверх по трапу и объяснился с кочегаром. Кочегар чувствовал себя неловко.

Сирена, конечно, мелочь, но мелочей, как уже было сказано, на службе нет. Точной и бесперебойной работы механизмов можно добиться только самым внимательным обращением с ними.

Итак, мелочей нет. Нечеткая работа рулевого может привести на камни. Ничтожная ошибка в машине дает изменение хода, и корабль не сможет держаться в строю, будет неверно стрелять, не сможет правильно поставить минное заграждение.

Больше хода — нужно больше пара. Кочегары должны мгновенно поспевать за требованиями машины, но так поспевать, чтобы ни на минуту не давать дыму из труб. Дым — вещь опасная: противник увидит его даже за горизонтом; а бездымная топка котлов — почти искусство.

Неисправная работа одной из частей корабля сразу же отражается на работе всех остальных. Мелочь в несколько минут может развернуться в потерю боеспособности и катастрофу. Вся техника корабля переплетена в один сплошной узел, а техники этой хватает. Колы с чудовищной паропроизводительностью турбины на десятки тысяч сил — чуть не на пол-Волховстроя, многочисленные вспомогательные механизмы и бесчисленные приборы. Все это связано сложными системами ползущих по всему кораблю труб, цепных передач и густых пучков электропроводки. Все это управляется штурвалами и ручками, проверяется стрелками, бегущими по циферблатам. Но в конечном итоге все зависит от людей.

Артиллерийский электрик Гурьянов пишет повесть о своей краснофлотской жизни и начинает ее так:

«День, как известно, начинается с утра и кончается вечером, но за это время может произойти много всяких происшествий, особенно на военном корабле, где живут люди и механизмы и где жизнь людей — в том, чтобы поддерживать жизнь механизмов».

Он прав, хотя и не совсем. Люди должны не только поддерживать жизнь механизмов, но и заставлять эти механизмы делать все, что полагается — в полном смысле слова владеть своей техникой. Что же касается происшествий, то, по-моему, это зависит от точки зрения. Привычному человеку кажется, что ничего не случается, а гостю на корабле каждый час приносит сколько угодно новостей и неожиданностей.

А в сущности, все происходит вполне просто. В пять часов мы снялись с якоря и, прихватив с собой «Воровского» и «Лассаля», вышли в море, где встретили довольно сильную зыбь.

Штурмана, вообще говоря, заведуют метеорологической службой, и в порядке товарищеской насмешки на них возлагают ответственность за погоду. На упрек по случаю волны штурман Копченый пожал плечами.

— Не я развел. Она от вчерашнего ветра осталась.

Но от этого было не легче. Около шести на мостик пришел кают-компанейский вестовой Назаренко и с грустными глазами доложил командиру корабля, что чай не выйдет, потому что страшно ставить стаканы на стол. Назаренко служил первый год и от качки скучал.

В начале седьмого нагнали буксир, тащивший щит, по которому должны были стрелять. Буксир сильно заливало, за что он обижался почему-то на нас. Приняли от него щит и пошли дальше. В семь двадцать пять отделились от остальных миноносцев, выпустили щит как можно дальше и приготовились наблюдать, как его будут расстреливать.

Ждали долго. Наконец «Воровский» пришел с самого горизонта, на положенной дистанции развернулся бортом и вдруг заблестел желтым огнем. Высокие водяные столбы выросли невесть где вынесенным в сторону недолетом. Наш артиллерист закачал головой. Однако следующий залп лег ближе, а на третьем всплески перехлестнули щит.

— Хорош, — одобрил артиллерист, но в голосе его была тревога: удастся ли ему так же чисто накрыть или нет?

— Сполз, — оживился он, отмечая четвертый неудачный залп, — как ему помогло?

Вторым стрелял «Лассаль», и стрельба его была даже лучше стрельбы «Воровского». Артиллерист не выдержал и развеселился:

— Гвоздь парень. Там совсем мальчишка артиллеристом, а как кроет, душа из него вон!

Отстреляв, «Лассаль» подошел к нам брать щит. На волне это не слишком простая затея. Миноносцы болтаются друг около друга, каждую минуту нос одного может сесть на винты другого. Чтобы этого не случилось, командиры ежеминутно дают самые разнообразные ходы. Запарившиеся машинисты не отрываются от машинного телеграфа и почти непрерывно вертят свои штурвалы управления. Бросательные концы лопаются или пролетают мимо. Волна, ударив в высоко поднятый полубак «Лассаля» стеной пены, падает нам на корму, словом — происходит длительная неприятность.

Однако всякая неприятность когда-нибудь кончается, и, передав «Лассалю» щит, мы пошли отдыхать в кают-компанию. Все-таки напились чаю, который сами вскипятили в электрическом чайнике. Назаренко куда-то исчез. Потом делили вату, необходимую, чтобы на стрельбе затыкать уши, потом по боевой тревоге бежали наверх.

Миноносец глухо ревел вентиляторами и тяжело раскачивался. Люди с кормы в нос бежали вроде трамваев, держась за скользящую по протянутому тросу петлю.

— Красота, кто понимает, — улыбался штурман, но артиллерист был серьезен.

Стрельба, конечно, праздник на его улице, только погода никак не праздничная. Как будут работать на волне наводчики? Как пойдет подача патронов? Не подгадит ли какая пушка и если подгадит, то какая именно? Наконец повернулся, оправил на шее ремешок бинокля и скомандовал в переговорную трубу:

— Орудия на правый борт! Наводка по щиту!

Стрельба — это экзамен не только артиллеристу, но и всему кораблю. В несколько минут под гром тяжелых залпов определяется качество многомесячной подготовки всех и каждого. Хорошо сработался корабль — хорошо стреляет, но стоит хотя бы одному звену по всей цепи сдать — и из стрельбы получается печальное недоразумение.

Надо отметить, что экзамен мы выдержали вполне успешно. По приходе на рейд артиллерист на катере прошел к щиту и о некоторых дырах в грубых парусиновых полотнищах с удовлетворением сказал:

— Это — мои.

___ БП ___

Рабочий берется за выполнение своего промфинплана[52], колхозник — за обработку своей посевной площади, Красная армия и флот — за свою БП (боевую подготовку).

БП — это больше чем боевой промфинплан и больше чем овладение техникой, хотя она — и то и другое.

Политработа во всех ее формах — это та же БП, потому что вырабатывает дисциплинированного и классово стойкого бойца, способного победить в предстоящей последней и решительной борьбе. Физкультура — опять БП, потому что закаляет физические силы, готовит к труду и бою.

БП — это не программа, а вся жизнь. Разве чрезмерное увлечение прогулками под ручку с девицами призывного возраста не отрывает от корабля? Разве стоянка на берегу не разваливает дисциплины?

Даже такая мелочь, как «козел», по виду вовсе невинная игра в домино, и то может навредить. Под громкое шлепанье костей начинается подначка, проигравшего водят на шкертике и кормят сырой капустой, развлекаются, но выходит обидно, и это часто подрывает товарищескую спайку. Кроме того, «козел» заразительнее насморка и, если привяжется, не отстанет. То же звонкое шлепанье отвлекает от деловых бесед, общественной жизни и даже службы. Бывали орлы, ухитрявшиеся по боевой тревоге залезать под какой-нибудь подходящий чехол и там драть своего бессмертного серого козлика.

БП  это вся жизнь, и этой жизнью живет огромное большинство краснофлотской массы. Учатся, добиваются лучших показателей работы, снижают количество дисциплинированных проступков и опять учатся.

Люди приходят на флот от станка и плуга, не имеют ни малейшего представления о многосложной судовой технике, о нелегкой морской службе, о трудном быте. Они попадают в новый мир, где даже вещи называются по-другому: лестница — трапом, кухня — камбузом и кровать — койкой, где многим береговым понятиям не может быть места.

К краснофлотцу предъявляются большие требования. Мало держать в идеальном состоянии свое заведование, надо самого себя держать в еще лучшем виде. Мало дисциплины производственной, нужна дисциплина воинская, строгое отношение к самому себе, к своей личной жизни и даже к своему внешнему виду.

В недоброе старое время методика выработки бойца была проста и примитивна: сперва — свирепая муштра экипажа, потом — механическая зубрежка специальности, короткий линек в руках боцмана — тот самый линек, о котором говорилось, что он — самая длинная снасть на корабле, потому что достает куда угодно. В виде официального подкрепления действовал дисциплинарный террор, а в виде неофициального — зуботычины.

Однако недоброе старое время закончилось в прорубях Гельсингфорса и Кронштадта.[53] Переменилась страна, переменилась целевая установка флота, переменилась методика.

Флот — дело самих краснофлотцев, так же как промышленность — дело рабочих. Промфинплан завода доводится до каждого станка, и так же до каждого бойца доводится БП.

Вечером в кают-компании было собрание всего среднего и младшего состава, всех партийных и комсомольских работников.

— Товарищи! — сказал командир корабля. — Завтра мы идем на минную постановку, а сейчас проведем подготовительную военно-политическую игру.

Игра была серьезная, куда серьезнее «козла», и требовала от игравших значительно большей квалификации. Минная постановка должна была происходить в осложненной обстановке, командир детально до последней мелочи доложил операцию и сразу повернулся к вахтенному начальнику Посохову.

— Что вы делаете, обнаружив неприятельский перископ?

Вахтенный начальник встал и распорядился.

— Хорошо... Ночью мы можем встретить разные суда. На сколько миль светят бортовые отличительные огни? Товарищ старшина-сигнальщик Красицкий!

— На пять миль, товарищ командир.

— На три. А что обозначают два белых топовых[54] и под ними один зеленый? — Обвел глазами присутствующих, видимо доискиваясь, кто может не знать такого пустяка, и остановился на стажирующимся курсанте Кузнецове. — Вы, товарищ курсант.

— Быстроходное паровое судно идет правым бортом к нам, товарищ командир.

Охваченный внезапным легкомыслием, я пишу вахтенному начальнику Порохову: «Что означают два красных и под ними один белый?» — «Трамвай номер пять идет на нас — правильно?» — отвечает он. Лицо его при этом не теряет подобающей случаю серьезности.

— Товарищ Бельцев, — продолжал командир, — как будете готовить мины к постановке?

Бельцев, главный старшина-торпедист, рассказывает, смакуя каждую подробность. Он человек обстоятельный, и ему нравится разъяснять. Поочередно выступают остальные командиры и специалисты. Иные утверждения кажутся спорными и обсуждаются до полной ясности. Наконец встает комиссар. Его дело — политическое обеспечение операции:

— Как развернете работу, товарищ Никифоров?

Артстаршина, он же отсекр Никифоров, говорит о собраниях и стенгазете.

— Перед операцией выпустили номер, а в ходу походный бюллетень, — добавляет старшина-сигнальщик и редактор стенгазеты Красицкий. — Особое внимание на отстающих. Всех по фамилиям переберем, кого за что.

Бельцев, в дополнение к своим торпедным обязанностям работающий за политрука, предлагает вызвать «Лассаля» на соцсоревнование по всем специальностям.

— Правильно, — соглашается старший механик, — только надо и у себя между секторами заключить договоры, — и с внезапной яростью начинает говорить о бездымности, экономии топлива и прочих механических делах.

Постепенно все становится очевидным и промеренным, постепенно материал обсуждения исчерпывается.

На следующий день «Лассаль» был побит по ряду пунктов, но победил по другим. Остальные миноносцы тоже показали, на что они способны. Выхватывая друг у друга секунды в приемке мин, состязаясь показателями работы машинных команд на скорость, выполняя сигналы, корабли чисто и четко провели сложную операцию.

Эти самые корабли в 192 году были извлечены из железного лома, а подавляющее большинство плававших на них людей всего несколько лет тому назад даже не видали моря.

Как оказалось возможным этого достичь? Только так, как это было достигнуто — советским методом и большевистской работой. Другого способа не было и нет.

СТИХОТВОРНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Стихотворения

Эпиграф

Для того чтобы стать человеком,

Нужен внезапный ветер,

Выгнутый белый парус,

Шипенье холодной пены

И бешеный блеск воды.

Светят прожекторами

— Светят прожекторами

И, кажется, крейсера.

От них не уйдешь, пожалуй,

А уходить пора.

Что ж, держим на север,

Если нет другого пути.

Минные загражденья? —

Попробуем пройти.

Командир замолк, отвернулся,

И стало слышно тогда,

Как под высоким носом

Громко шипит вода.

И мы в ответ промолчали,

Мы понимали все:

Надо, чтоб враг не слышал

Про наш поход по косе.

Спереди, справа, слева

Выставлены полосой

Круглые, черные мины,

На шесть фут под водой.

А наша осадка — десять,

Но только не думай. Считай

Тупые удары сердца,

Тупые удары винта.

Если заденем — клочьями

Ляжем в песчаный грунт,

Если проскочим мимо —

Восемьдесят секунд.

Нет! О часах не думай,

Страшнее удара счет.

Следи, следи за компасом —

Тридцать секунд еще.

И когда треугольный бакан[55]

Проскользнул и исчез вдали,

Голосом командира

Ветер сказал: — Прошли.

А потом во всю мою вахту,

Обернувшись лицом в корму,

Командир не сказал ни слова,

И мы не мешали ему.

До утра я стоял с ним рядом,

И взглянул, когда рассвело

На прозрачные, серые пальцы,

Охватившие леер узлов.

Я взялся за них, но оставил:

Он стоя войдет в свой порт,

Он командир миноносца,

Хотя бы и был мертв.

Берег

Н. Тихонову

Пляшет свет фонаря,

Спустились на пристань двое:

Мичман с «Богатыря»

И командир «Громобоя».

— Чертовы катера,

Ушли, собачья порода!

Жди до семи утра, —

И плюнул в черную воду.

— Значит, назад  в «Звезду»?

— Следуй один, сынишка.

Лягу и не уйду,

Затем, что качает слишком.

Мичман тоже устал.

Оба легли и уснули.

Исправно ведут журнал

В береговом карауле:

— Четвертое сентября.

Арестованных разных двое:

Мичман с «Богатыря»,

И командир «Громобоя».

IX. 1921

Штиль

Мелкой рябью всплывает воздух.

Ветер за горизонт ушел.

Ярко-синий огромный купол,

Полированный синий пол.

Оба солнца сверху и снизу —

Одинаковые кружки.

И жужжат золотые искры,

Залетевшие мне в зрачки.

А железо стало прозрачным

Синим воздухом или водой.

Вот теперь мы плывем по небу,

А море над головой.

Служба

Орудий тяжелые дула

Над спинами переползающих волн...

Уйдешь в каюту — броня стянула

С железной койкой железный стол.

По вечерам собираются вместе

Двадцать семь несносных людей:

Табак отсырел, и пахнет жестью

Какао, сваренное на воде.

Только успеет — такое бывает:

Дробью заголосит звонок.

— Стань по местам! Боевая! —

И трапы дрожат от топота ног.

Стой вахты на ветру и стуже

И в кочегарной красной жаре,

Чтобы сполна выстоять службу

В своем железном монастыре.

II.1922

«Волк»

Над развернутой картой плечо с плечом

Штурман и командир.

— Сперва Восточным каналом. Потом

Берегом проведи.

Неприятель дозор несет

У Золотой косы.

Атакуем с рассветом. Все —

И посмотрел на часы.

— Вернемся завтра к вечеру. Здесь

Будем часов в шесть. —

Трос пополз по скользкой воде

И по борту шлепнул: — Есть!

Уходит пристань, стелется дым,

Мол загибается серой дугой,

И клокочет тугой столб воды

За срезанною кормой.

Адмирал знает в судах толк,

Знает, кого послать.

Быстрым ходом бежит «Волк»,

Быстрая волчья стать.

Шесть вентиляторов — по два в ряд —

Густо, по-волчьи рычат,

И глаза людей, глаза волчат

Смотрят вперед и молчат.

Стекло бинокля протер, смотри:

Впереди, на самом краю воды,

Пятном в золотой полосе зари

Плавает черный дым.

А за дымом тонкая мачта встает.

— Правильно, — командир сказал.

— Боевая тревога! Полный вперед!

И через минуту: — Залп!

Эй! Волчьи упругие прыжки,

Только вода кругом свистит,

Стальными зубами стучат замки,

Залп за залпом летит.

А противник медленно повернул,

Блеснул коротким огнем,

И горячий град по лицу хлестнул,

А в сердце рванул гром.

Тишина. Только руки еще дрожат.

Светится золотая мгла.

В воздухе неподвижно висят

Деревья из тонкого стекла.

Застыли длинные спины волн,

Вдали голоса протяжно поют.

Эскадренный миноносец «Волк»

Отдал якорь в раю.

VII.1922

«Пляшущая лиса»

Черный флаг, серебряный череп.

Через лагуны и острова

Самый веселый охотник Джерри,

Сумасшедшая голова.

Ветер кричит над морем,

Над полосатым морем,

Гнутся сильные мачты,

Хлопают паруса.

Великолепная шхуна

«Пляшущая лиса».

Братья на баке золото делят.

Все круче кренит и веселей.

Слишком хорошая неделя —

Одиннадцать кораблей.

Стоит у штурвала Джерри,

Веселый охотник Джерри,

А море свистит и крутит,

А шхуна бежит вперед.

Ребята, не забывайте

Про королевский флот.

Стой! Шлепнула толстая слива.

Уже не повернуть назад.

Пробкой воткнут в горло пролива

Тридцатипушечный фрегат.

Заседает на палубе суд.

Британский коронный суд.

А добрый король Иаков

Любит своих детей:

Каждому перед виселицей

По восемьсот плетей.

Открытое море

Поэма

I

Быстро бегут облака. Ветер

Дует четвертый день от залива,

Скользкие, черные доски заборов

За пеленой косого дождя.

Мало на набережной прохожих,

Ноги скользят на мокром граните,

Эй Хорошо бежать по ветру,

Кутаясь в непромокаемый плащ.

Вытянулся чугунный мост,

Низко осел в воде полосатой,

Вздрагивает и гудит.

Все беспорядочней и веселее

Пляшут и лопаются волны,

Покрыта хрустящей угольной грязью

Железная палуба корабля.

Только на самом горизонте

Тянется серый, плоский берег

(После длительного похода

Будет приятно отдохнуть).

Раскачивает и трясет.

Сжимаю стынущими руками

В потускневшем поле бинокля

Белое маленькое пятно.

(Кажется, это входной маяк).

— Лево руля. — И на повороте

Резко ударились об воду,

И зашипела белая пена,

И капли щекочут подбородок,

Еле удержишься на ногах.

— Штурман, когда пройдем за остров,

Пошлешь доложить, пойду погреюсь. —

В кают-компании чай и водка,

И заглушенный стук машин.

Помню соленый привкус

Крепких командных слов,

Дробный грохот якорного каната,

А вечером все по ресторанам

Вплоть до завтрашнего утра.

Трудно идти сквозь липкий ветер,

Наискось, через пустую площадь.

Темно-коричневые лужи —

Окна на выпуклой мостовой.

Трудно смотреть на серые лица,

На потемневшие дома.

Ветер четвертый день от залива,

Наверно, уже затопило гавань.

Значит, пора собираться в море,

Если оно идет навстречу,

На каменных улицах Петербурга

Отыскивая меня.

II

— Ноль часов четырнадцать минут.

Снялись с якоря и вышли в море.

Закачала голубые звезды

Длинная и скользкая волна.

Если все у нас благополучно,

Капитан спускается в каюту,

Чтобы до рассвета отдохнуть.

А сегодня, черный и сутулый,

С выгоревшей трубкою во рту,

Замолчал и пристально смотрит

В проплывающую темноту.

Нелегко командовать судами,

Крейсерующими в океане:

Угольщик, задержанный вчера,

Видел пять дымков на горизонте,

И с утра по радио мы слышим

Чей-то непонятный разговор.

Ловят. — В трубке вспыхивает уголь,

А над слабо освещенной картой

Рыжий штурман бороду кусает:

— Выберемся за ночь из залива,

Только б не поймали до утра

Эти остроносые собаки,

Неприятельские крейсера. —

Рвется голос боевого горна,

И захлебываются звонки.

Впереди неладное творится...

Вытянулся из воды прожектор

И облизывает горизонт.

Твердые, короткие слова,

Обожженные сухие губы...

Звонко лязгнули звонки орудий,

И еще чернее темноты

Строгие внимательные люди.

— Их четыре против одного,

Дело мертвое, — бормочет штурман.

Господи, если б теперь проснуться

В сводчатой и полутемной спальне.

Только что горнист сыграл побудку,

А дежурит нынче Борода,

Ходит и расталкивает спящих:

— Живо, господа гардемарины!

И опять: — Вставайте, господа. —

Я поэмы этой капитан,

Но и мне не повернуть обратно

Корабля, идущего на гибель.

Нет, еще не время просыпаться,

Я командую и не позволю.

Крейсер через полчаса потонет,

Крейсеру не разорвать кольца,

Я останусь, капитан обязан

Довести поэму до конца.

III

Страшный свет — прямо в глаза,

Сразу шатнуло назад.

Плоские бледные лица,

А из разорванной синевы

Белой вспышкой метнулась ввысь

Острокрылая птица.

И стеклянным столбом плеснул снаряд,

И второй, и третий, и два подряд.

Зеленый огонь, короткий гром,

Это мы стреляем, и мы попадем.

Бинокль не выскользнет из руки,

Отрывисто лязгают замки,

И снова огонь, толчок и гром,

И осколки визжат кругом.

Трое раненых, штурман убит.

Треск, дым, краска горит.

Дернул судно тупой удар,

Летит зазубренная вода,

А сквозь пробоины рвется пар,

Светится и клубится.

Что-то выкрикивают голоса,

Мелькают руки и лица.

— Пиши в журнал; четыре часа,

Крен на правую, пожар...

IV

...Гладкая вода бежит навстречу,

И, беззвучно рассекая воду,

Сквозь густой туман меня проносит

Полуобгоревший серый крейсер.

Почему мне кажется, что ночью,

Этой ночью, все мы утонули,

Что-то я забыл и не припомню,

Что-то потерял и не найду.

И стоит рыжебородый штурман

Над забрызганною кровью картой,

Только спрашивать его не стоит,

Вероятно, тоже позабыл.

Серый занавес зашевелился,

Тонким голосом кричит сирена,

И, качаясь, из тумана выполз

Маленький и грязный пароход.

Равномерно сплевывает воду

Через круглую дыру в борту,

И подрагивает, и скользит.

Мы стоим... И он остановился...

А на палубу взбежал по трапу

Невысокий, юркий человек.

Никакого парохода нет,

Только гость шафранный и раскосый

Встал на мостике со мною рядом,

Изогнулся и заговорил:

— Шибко плавает военный крейсер

И не слушается капитана,

Потому что белый христианин.

Но пришел китаец и поможет,

Он испытанный и старый лоцман

И, куда тебе угодно будет,

Крейсер непослушный приведет. —

Выгнать бы его, да нету силы,

Ни пошевельнуться и ни крикнуть.

Пусть останется и управляет,

Пусть немедленно ведет обратно.

Только и китаец не поможет:

Петербург далеко и едва ли

Он его сумеет отыскать.

Я хочу заговорить, но сразу

Крейсер круто повернул на север,

И опять скользит волна навстречу,

И распластывается туман.

А на палубе вода и кровь,

По обугленным, разбитым доскам

Вахтенный шагает через трупы.

Может, он и умер прошлой ночью,

Только почему-то не упал.

V

Пухнет и трескается вода,

Падает мокрый, тяжелый ветер

И заворачивается пеной,

Кидаясь на вздрагивающие дома.

Недолго удержатся, поползут

Полураздавленные стены.

Уже захлебываются окна

Белоколонного Адмиралтейства

И красного Зимнего дворца.

Рухнул тяжелый медный ангел

Прямо в жерло водоворота,

И кружит кружево рваной пены,

А люди, рассыпанные по крышам,

Словно черные муравьи.

Пальцы расплющились о железо,

Мне никуда не уйти отсюда.

Господи, неужели снова

Сорок дней и сорок ночей.

— Эй! Смотрите туда — на юге

Серое облако режет воду.

Полным ходом трехтрубный крейсер

Идет через Петербург.

И, огибая дома, скользит

Строгий, прямой и неторопливый,

Белым змеем шипит вдогонку

Закипающая вода.

А над простреленными бортами

На мостике черный капитан.

Это мои, мои глаза,

Прямо в упор на меня взглянули,

Только руки дрожат и смотрит

Из-под знакомой старой фуражки

Темное, не мое лицо.

И завертелся плотный воздух,

И разорвалась, звеня, волна,

Железным клином забилась в горло,

Свистит в ушах и глаза вдавила,

А за плечи тянут скользкие руки,

И расплывается зеленый дым.

Трудно идти сквозь липкий ветер

Наискось, через пустую площадь,

Темно-коричневые лужи —

Окна на выпуклой мостовой.

Еле держусь на ногах, а снизу

Из-за распластанных, тусклых стекол

Смотрит внимательно на меня

Темное, не мое лицо.

Ноябрь 1921 — январь 1922

Примечания

1

Скула — боковая часть носовой части корпуса судна (корабля).

2

Лаг — здесь: прибор для определения пройденного судном расстояния.

3

Ростры — решетчатый настил на полубимсах, опирающихся одним концом на рубку, а другим — на стойку у борта судна (на парусных кораблях ростры — это средняя решетчатая часть спардека). На рострах обычно размещают шлюпки, а на парусниках также хранят запасные части рангоута и т. п.

4

Чумичка — название поварешки на флоте.

5

Эжекция — от слова эжектор: струйный аппарат, в котором для отсасывания газов и жидкостей используется кинетическая энергия другого газа или жидкости.

Применяется, например, в струйных насосах.

6

Полубак — надстройка в носовой оконечности судна, начинающаяся от форштевня. Служит для защиты верхней палубы от заливания на встречной волне, а также для повышения непотопляемости и размещения служебных помещений.

7

Макс Гельц (1889-1933) — германский революционер. Участвовал в революционной борьбе в Германии в 1919-1920 годах, в 20-х годах боролся с нацистами, был осужден и освобожден в 1928 году. С приходом к власти нацистов проживал в СССР, где осенью 1933 года утонул, попав на лодке в водоворот. Был похоронен с воинскими почестями.

8

Выстрел (мн.ч. выстрела) — здесь: рангоутное дерево (или металлическая балка), прикрепленная к борту корабля шарнирным соединением. В «вываленном» (отведенном от борта) положении служит для постановки и крепления шлюпок и катеров во время якорной стоянки судна, а также для посадки людей в шлюпку. На ходу корабля выстрел заваливается (убирается к борту).

9

Прибор Обри (уст.) — прибор, служащий для удержания торпеды на заданном курсе. Принцип действия основан на свойстве гироскопа сохранять неизменное в пространстве направление оси вращения.

10

Шкерт (штерт) — тонкий (окружностью менее 12 миллиметров) конец троса (линя).

11

Тали — судовое грузоподъемное устройство, состоящее из системы блоков.

12

Лекпом — принятое в послереволюционные годы лексическое сокращение: лекарский помощник.

13

Эволюция корабля — совокупность различных маневров корабля при одиночном и совместном плавании. В настоящее время этот термин заменен понятием «маневрирование корабля».

14

Отсекр — ответственный секретарь (судовой парторганизации).

15

Э/м — эскадренный миноносец.

16

Обрез — большой таз из оцинкованного железа (чаще эллипсоидной формы); применяется для стирки белья, мытья окрашенных поверхностей и орудий, ставится в местах курения личного состава и т. п.

17

Рандеву (фр.rendez-vous) — в военно-морском флоте: назначенная встреча отдельных кораблей или соединений.

18

Панер — вертикальное положение якорной цепи при выбирании якоря, когда судно подтянулось к нему, но якорь еще не отделился от грунта.

19

Фредерик Марриет (1792-1842) — английский писатель, в творчестве которого значительное место занимала морская тематика. В 1806-1830 годах служил в военно-морском флоте. Романы «Питер Симпл» (1834), «Мичман Изи» (1836) изобилуют описаниями морских сражений, корабельного быта.

20

Аландия — очевидно, Аландские острова (около 6,5 тыс. гранитных островов и шхер) у входа в Ботнический залив Балтийского моря. С 1809 по 1917 год принадлежали России, затем — в составе Финляндии.

21

Нактоуз — часть магнитного компаса, выполненная в виде деревянной или металлической (немагнитной) полой тумбы, несущая в себе все узлы магнитной системы компаса.

22

Имеются в виду створные знаки, то есть ориентиры (мачты, щиты), расположенные на одной прямой (в створе) для указания направления движения судна. В темное время суток на створных знаках зажигаются огни.

23

Шпиль — вертикальный палубный механизм лебедочного типа, предназначенный для выбирания якорной цепи.

24

Девиация магнитного компаса — отклонение стрелки магнитного компаса от напрвления магнитного меридиана; обусловлена глвным образом влиянием близко расположенных намагниченных тел (например, стального корпуса судна). Устраняется вспомогательными магнитами.

25

Речь идет о швартовной бочке — плавучем сооружении цилиндрической формы диаметром 1,-3 метра, обеспечивающем надежную стоянку чудов на рейде или в акватории порта.

26

Штуртрос — канат (или цепь), служащий для передачи усилия от штурвала или рулевой машины на румпель и через него к перу руля.

27

Рассказ написан по впечатлениям от прохождения практики на кораблях Черноморского флота летом 1917 года. Впервые напечатан в середине 1922 года в журнале «Красный флот».

28

Флаг-офицер - начальник штаба.

29

Рене Антуан Реомюр (1683-1757) — французский естествоиспытатель, иностранный почетный член Петербургской Академии наук (1737). В 730 году предложил температурную шкалу, один градус которой равен 1/80 разности температур кипения воды и таяния льда при атмосферном давлении, т.е. 1R = 5\4 C. Таким образом, 40R = 50C.

30

Фунт — единица массы в системе русских мер, равен 1/40 пуда = 0,40951241 кг.

31

Комингс — вертикальные стальные листы или деревянные планки высотой до 60 см над палубой, ограждающие отверстия в ней и в переборках (люки, шахты, двери).

32

Фелюга (ит. felucca) — небольшое парусное судно на Средиземном, Черном и Каспийском морях.

33

Феска — мужская шапочка из красного фетра или шерсти в форме усеченного конуса, обычно с кисточкой, в странах Северной Африки и Передней Азии, в некоторых районах Албании и Греции.

34

Ундервуд (по фамилии изобретателя) — пишущая машинка.

35

«Дредноут» («Неустрашимый») — английский броненосец постройки 1906 г. До 1930-х годов дредноутами называли линейные корабли этого типа.

36

Лайба — морское каботажное парусное судно (в Финском заливе), а также речное грузовое беспалубное судно ((в Финско-Ладожском водном районе).

37

Фельдфебель — унтер-офицерское звание и должность в дореволюционной русской армии.

38

Кнехты — парные чугунные, стальные или деревянные тумбы на палубе судна у его бортов, служащие для закрепления швартовых или буксирных канатов.

39

Лисса — остров, во время австро-прусской войны бывший местом морского боя 20 июля 1866 года между австрийским флотом из семи броненосцев и нескольких устаревших деревянных кораблей под флагом адмирала В. Тетенхофа и итальянским флотом, состоявшим из 10 проходов, обшитых броневыми листами, под командованием адмирала Персано. Итальянский флот был разбит и, потеряв три корабля и более 1000 моряков, обратился в бегство.

40

Речь идет об аэростате, имеющем оболочку, наполненную легким газом (водородом, гелием).

41

Машуков Николай Николаевич (1889-1968) — контр-адмирал, окончил Морской корпус (1909). Активный участник Белого движения. По его инициативе 17 октября 1919 года был открыт Севастопольский Морской корпус. 12 октября 1920 года в звании контр-адмирала назначен начальником штаба Черноморского флота. 1 ноября 1920 года покинул Ялту на последнем уходящем из Крыма корабле белых — вооруженном ледоколе «Гайдамак». С 21 ноября 1920 года — начальник штаба Русской эскадры в Бизерте (Тунис).

42

Мирабо, Оноре Габриэль Рикети (1749-1791) — граф, деятель французской революции, был депутатом Генеральных штатов от 3-го сословия, обличал абсолютизм. Со временем стал лидером крупной буржуазии. С 1790 года — тайный агент королевского двора.

43

Обтуратор, обтюратор (от фр. obturare — закупоривать, закрывать выход) — специальное приспособление в огнестрельном оружии, не допускающее прорыва пороховых газов назад через затвор.

44

Тавот (устаревшее название солидола) — антифрикционная пластичная смазка, нерастворимая в воде.

45

Форштевень — массивная часть судна, являющаяся продолжением киля и образующая носовую оконечность судна.

46

Первый Балтийский флотский экипаж размещался в здании, где ныне находится Матросский клуб Ленинградской военно-морской базы (пл. Труда, 5).

47

С октября 1918 года до 13 января 1944 года Невский проспект назывался проспектом 25 Октября.

48

С октября 1918 года до 13 января 1944 года Марсово поле называлось площадью Жертв революции.

49

Ломовик (производное от «ломовый извозчик») — извозчик, доставлявший грузы, а не пассажиров.

50

В июле-сентябре 1931 года в порядке переподготовки Сергей Колбасьев плавал в должности стажера старшего помощника командира эсминца «Калинин». За два месяца эсминец имел двадцать два ходовых дня, в течение которых прошел свыше 2500 миль. Впечатления от этого похода легли в основу очерка.

51

Триктрак — старинная игра, напоминающая шашки; ходы определялись количеством очков, выброшенных на костях.

52

Промфинплан — промышленно-финансовый план.

53

Имеются в виду события Февральской революции 197 года, когда в течение нескольких дней в Кронштадте и Гельсингфорсе были уничтожены десятки офицеров флота.

54

Топовый огонь — белый сигнальный огонь, поднимаемый на топе (вершине мачты или стеньги).

55

Бакан — плавучий предостерегательный знак конической, цилиндрической, сферической или какой-либо иной формы (без надстройки, в отличие от буя), установленный на якоре и предназначенный для ограждения фарватера и навигационной опасности. Может иметь отражатель.

Комментарии книгодела

1

Строевой — здесь: матрос палубной команды.

2

Балансы — здесь: пиленый лес.

3

Стенка — здесь: причал.

4

Собрание — здесь, скорее всего, Морское собрание: создавалось для организации берегового отдыха и общения флотских офицеров, сочетало в себе функции клуба, гостиницы, ресторана.

Content

Сергей Колбасьев
ПРАВИЛА СОВМЕСТНОГО ПЛАВАНИЯ
Рассказы и очерки

ПРАВИЛА СОВМЕСТНОГО ПЛАВАНИЯ Сборник рассказов

Крен

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Торпедное дело

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Правила совместного плавания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Командир корабля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

РАССКАЗЫ И ОЧЕРКИ

Романтика (Из ранних рассказов)

Самсун      (Недавнее)

I

II

III

IV

V

VI

Плавучие чудеса  Очерк

1

2

3

4

5

6

7

«Мирабо»  Очерк

На воду!  Очерк

2548 миль на эсминце  (Записки командира РККФ)

СТИХОТВОРНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Стихотворения

Эпиграф

Светят прожекторами

Берег

Штиль

Служба

«Волк»

«Пляшущая лиса»

Открытое море Поэма

I

II

III

IV

V

Примечания

Комментарии книгодела