Сергей Сафронов

Министерство науки и высшего образования Российской Федерации Сибирский федеральный университет

Рецензенты:

М.Д. Северьянов, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории России, мировых и региональных цивилизаций Сибирского федерального университета;

А.И. Бакшеев, кандидат исторических наук, заведующий кафедрой философии и социально-гуманитарных наук Красноярского государственного медицинского университета;

А.А. Нихочина, кандидат исторических наук, доцент, заместитель руководителя – начальник отдела формирования архивных фондов и организации информационных услуг Архивного агентства Красноярского края

Электронный вариант издания см.: http://catalog.sfu-kras.ru

© Сибирский федеральный университет, 2022

Введение

«Сухой закон» в России, введенный царем Николаем II, был самым масштабным антиалкогольным проектом в истории нашей страны. В предлагаемой работе исследуется проведение данного курса в финансовой сфере в рамках борьбы с «пьяным» государственным бюджетом (в значительной степени основанном на доходах от продажи водки). Затрагиваются и такие сферы, как алкоголь в армии в условиях Первой мировой войны. При этом автор хотел бы проследить как положительные моменты введения «сухого закона», так и отрицательные последствия данного шага. Методологической основой исследования является принцип объективности. Используются цивилизационный и формационный подходы. Временные рамки охватывают период с начала 1914 г. до весны 1918 г.

В процессе исследования автор использовал большое количество работ и публикаций, посвященных данной проблеме. Особый интерес вызывают мемуары и воспоминания современников: военных, политических и общественных деятелей (российских и иностранных), дипломатов того периода, в которых затрагивается тема «сухого закона» в России.

Сохранилось и немало документальных свидетельств, повествующих о трудностях, с которым сталкивалось проведение «сухого закона» в жизнь, а также различных публицистических произведений.

В качестве источников используются некоторые газеты и журналы того периода: «Биржевые ведомости»; «Ведомости Петроградского градоначальства»; «Вестник Временного правительства»; «Вечернее время»; «Вечерние известия»; «Воронежские губернские ведомости»; «День»; «Домовладелец»; «Известия Петроградской городской думы»; «Московские новости»; «Новое время»; «Общественный врач»; «Петроградские ведомости»; «Правительственный вестник»; «Ресторанное дело»; «Русский воин»; «Русский инвалид»; «Санкт-Петербургские ведомости»; «Церковные ведомости».

В целом тема «сухого закона» в России не слишком исследована в отечественной историографии, однако существует ряд монографий и статей, где этот период получил определенное освещение (в основном в региональном аспекте).

Значительного интереса в этой связи заслуживает кандидатская диссертация Н.В. Савиновой, посвященная антинемецким погромам в России в период Первой мировой войны (Савинова Н.В. Российский национализм и немецкие погромы в России в годы Первой мировой войны: 1914–1917: дис… канд. истории, наук. СПб., 2008).

Анализируя источники по истории «сухого закона» в России, следует отметить, что сведения в них носят в основном отрывочный характер (за исключением некоторых публицистических работ начала XX в.), тема запрета продажи алкогольных напитков упоминается лишь вскользь в общей массе свидетельств того периода. В связи с этим, чтобы получить более или менее целостную картину происходивших событий, требуется использовать максимальное количество свидетельств. Периодическая печать данного времени (кроме журнала «Ресторанное дело») также в основном уделяла не слишком большое внимание политике «сухого закона», ограничиваясь, как правило, фельетонами по алкогольной проблематике. Историография советского периода вообще фактически умалчивала эту историческую проблему, что видимо было связано с тем, что советская питейная политика мало отличалась от царского периода. Более или менее стойкий интерес к истории «сухого закона» в России возник постсоветский период, однако в связи с тем, что данная тема считается не слишком академической, интерес к ней носит не постоянный, а периодический характер. Данная работа должна хотя бы частично восполнить существующий пробел с целью уменьшения неизученных и малоизученных «белых пятен» в истории «сухого закона» в России.

1. Установление «сухого закона» – путь к финансовому краху Российской империи

1.1. «Неожиданный министр финансов» П.Л. Барк и его курс на «сухой закон»

Борьба с пьянством в России носит периодический характер – она то вспыхивает, то затухает. Некоторые правители России одной рукой насаждали пьянство, а другой – боролись с ним. Например, Иван III сначала ввел впервые в истории нашей страны казенную винную монополию, а потом стал бороться с последствиями этого шага. Вторая крупная веха борьбы с пьянством в России относится ко времени правления царя Алексея Михайловича (1645–1676). В этот период был создан «Кружок ревнителей древнего благочестия», который объединял сторонников церковных реформ и выступил против повального спаивания населения, начавшегося со строительства кабаков во времена Ивана IV Грозного. Участники данного «Кружка» полагали, что пьянство является питательной средой для «бесовских игр». По этому поводу в 1636 г. протопопы подали царю челобитную, в которой утверждалось, что священники предаются лени и пьянству, служат, не считаясь с канонами. Разные жулики с шумом ходили по церквям, по шесть и более, ругались, бранились, дрались; часто их встречали вместе с разными пьяницами.

В 1648 г. начались кабацкие бунты. Причиной явилось то, что городские жители не могли платить по кабацким долгам. Кроме того, из-за массового пасхального пьянства в течение нескольких лет страдала посевная у крестьян. Данное движение возглавили церковники, которым незадолго до этого запретили изготовление и торговлю водкой. Для подавления пьяных бунтов пришлось использовать войска. В августе 1652 г. состоялся знаменитый «Собор о кабаках» Боярской думы, который постановил ограничить время торговли вином. Запрещалась его продажа во время постов, по воскресеньям, средам и пятницам; разрешалась в понедельник, вторник, четверг и субботу после обедни, т. е. после 14 часов, и прекращалась летом – за час «до вечера» (17 часов 30 минут), а зимой – «в отдачу часов денных» (17 часов). Категорически не разрешалось торговать водкой ночью. Количество спиртного, продаваемого одному лицу, было ограничено одной чаркой.

С 1702 г. на заводах российских промышленников Демидовых, владевших горнодобывающими предприятиями на Урале, придумали оригинальное наказание за пьянство – вешать на шею пьяницам чугунный орден в форме восьмиконечной звезды весом около 4 кг. В центре ордена красовалась надпись «За пьянство». Снять такое украшение рабочие не могли, так как оно крепилось на ошейник и запиралось на замок. Петр I позже позаимствовал идею и придал ей государственный масштаб. Значительно увеличив вес данной медали и добавив свой вензель, с 1714 г. он ввел эту «награду» в оборот. Медаль в форме звезды с такой же надписью «За пьянство» отливалась из чугуна и весила 6,8 кг, не считая цепей и ошейника. Полный вес медали достигал 16 кг (1 пуд). Медаль была в виде восьмиконечной звезды и похожа на высшую награду Российской империи – «Орден святого Андрея Первозванного». Пьяницу «награждали» в полицейском участке, и он целую неделю должен был носить ее на своей шее. Если провинившийся попадался повторно за пьянство, то срок ношения «награды» увеличивался двукратно. По сути, это было пыточное приспособление – с такой медалью нельзя было ходить прямо, постоянно болела шея и грудь. К тому же она выполняла роль позорного клейма, которое было невозможно спрятать от окружающих. Аристократы и зажиточные купцы медалью «За пьянство» не «награждались». Чаше всего медаль присуждалась матросам, которые любили выпить. Медаль «За пьянство» считается самой тяжелой медалью в мировой истории.

В 1765 г. при Екатерине II для увеличения сборов в казну от торговли водкой российское правительство ее продажу отдало на откуп частным лицам. Откупщик обязывался платить в казну определенную сумму денег за каждое выкупленное у государства ведро водки, а взамен получал монопольное право ее продажи на какой-либо территории. Александр I в указе о привилегиях купеческому сословию официально разрешал купцам запои по две недели (малые) и по месяцу (большие), трактуя их как душевную болезнь. В XIX в. вообще существовала практика, согласно которой каждый государственный крестьянин приписывался к определенному кабаку и должен был потратить на выпивку назначенную сумму в год. Если он не выпивал на необходимую сумму, тогда хозяева кабаков собирали с него же недостающие деньги.

В России к середине XIX в. винными откупами занималось 146 человек. Ежегодно они платили в казну налогов на сумму более 100 млн руб., но их личный доход был выше в пять раз. В 1858 г. российское правительство, стремясь компенсировать финансовые потери от Крымской войны (1853–1856), подняло цены на спиртные напитки. Ведро водки вместо трех рублей стало стоить десять. Крестьяне были возмущены такой политикой и стали бойкотировать кабаки. Они выставляли у входа в них охрану, которая не пропускала внутрь стремящихся выпить. Если кто-то данный запрет нарушал, того секли розгами. Через непродолжительное время к крестьянам присоединились рабочие, солдаты, мелкие чиновники и даже некоторые представители дворянского сословия из польских и прибалтийских губерний. Когда отказ от покупки спиртного стал приобретать массовый характер, виноторговцы-откупщики стали писать жалобы российскому правительству. Министерство финансов издало приказ на запрет трезвости. Простолюдинам запретили принимать участие в собраниях, где обсуждались вопросы отказа от употребления спиртного. Тогда начались крестьянские бунты и стали устраиваться погромы кабаков и других питейных заведений. Всего движение за дешевую водку охватили 32 губернии Российской империи. В общей сложности на каторгу за участие в беспорядках отправили 11 тыс. человек. В результате погромов было разгромлено более 3 тыс. питейных заведений. Важным итогом данных волнений была отмена откупной системы продажи водки.

Акцизная система продажи спиртных напитков была введена в России при императоре Александре II (1855–1881). Правительство рассчитывало, что введение акцизной системы в этой сфере позволит не только значительно увеличить ежегодные государственные доходы, но и унифицировать получение дохода от алкоголя по всей России. Введение акцизной системы на продажу водки должно было изменить принцип поступления доходов в государственную казну от производства и продажи спиртных напитков. Взамен единоличного права государства на производство и торговлю спиртными напитками, сдаваемого на откуп, предполагалось разрешить свободное производство и неограниченную торговлю алкогольной продукцией. Число мест продажи, цена и крепость спиртных напитков не регламентировались. Настоящим бедствием стало появления в этот период в России недорогой водки – «дешевки», что привело к спаиванию огромного количества населения.

После отмены акцизной системы продажи водки в 1894 г. начала вводиться казенная винная монополия, которую проводил министр финансов С.Ю. Витте (1892–1903). Разделение функций между предпринимателями и государством было сложным. Так, спирт мог производиться и частными заводами. От спиртовых заводчиков не требовалось выпускать очищенный 96-градусный спирт. Его сдавали на казенные спиртоочистительные заводы, где догоняли до 96 градусов, прогоняли через ректификатор. Казна закупала очищенный спирт у производителей. После этого на казенных заводах и складах из него изготавливались казенное хлебное вино (стандартный сорт водки) и столовое казенное вино (улучшенный сорт водки). Расфасовка была различной – от 60 мл до 3,1 л. Далее государство продавало водку в казенных винных лавках, также в них торговали и 95 %-ным спиртом. Частные спиртные напитки сдавались на казенный винный склад, где на них наклеивалась особая бандероль с обозначением минимальной государственной цены. После этого напитки можно было продавать, в том числе и в частных магазинах, заведениях общественного питания, имевших лицензию на продажу алкоголя. Иногда частные напитки даже принимали на комиссию в казенные лавки. Пиво и виноградное вино были льготными напитками. На пиво был установлен такой акциз, при котором грамм спирта в пиве стоил примерно в два раза дешевле, чем в водке. А российские виноградные вина вообще освобождались от акциза. Государственная казна получала доход тремя способами: через акциз, коммерческую прибыль и продажу лицензий. Производители спирта и пива платили акциз по содержанию чистого спирта в выпускаемом продукте. Введение казенной винной монополии в России способствовало дальнейшей алкоголизации населения.

К началу 1914 г. вопрос об ограничении или запрете продажи водки обсуждался на различных уровнях. 18 июля 1914 г. императорским указом местным органам самоуправления было предоставлено право по их усмотрению и под их ответственность закрывать алкогольную торговлю. 16 августа 1914 г. «сухой закон» продлили до конца войны. Установление «сухого закона» в России тесно связано с личностью министра финансов Петра Львовича (Людвиговича) Барка (6 мая 1914 г. – 28 февраля 1917 г.), именно ему пришлось проводить в жизнь данную политику, инициатором которой был царь Николай II. П.Л. Барк родился 6 апреля 1869 г. в селе Новотроицкое Александровского уезда Екатеринославской губернии, его отец Л.Г. Барк был выходцем из Лифляндской губернии. Неспокойная служба занесла Л.Г. Барка в Екатеринославскую губернию, где с 1867 г. он управлял Велико-Анадольским казенным лесничеством и обрел супругу – ею стала 16-летняя Ю.П. Тимченко-Ерещенко, дочь местного помещика. В соответствии с тогдашними вероисповедными законами Российской империи дети лютеранина Л.Г. Барка – Петр и его сестра Елена – по вероисповеданию матери были уже православными.

После награждения Л.Г. Барка орденом Святого Владимира IV степени Правительствующий Сенат в 1878 г. утвердил его с женой и детьми (11-летняя дочь и 9-летний сын) в потомственном дворянстве с правом на внесение в третью часть дворянской родословной книги Екатеринославской губернии. Следовательно, П.Л. Барк происходил не из потомственных дворян, а из разночинцев, чем не представлял исключения по сравнению с другими государственными деятелями Российской империи.

В 1879 г. Л.Г. Барк получил повышение по службе и переехал с семьей в Санкт-Петербург, где Петр поступил в Анненшуле – гимназию при Лютеранской церкви Святой Анны, причем уже тогда он совершенно свободно говорил на немецком и французском языках, что свидетельствовало о качественном домашнем образовании. Неудивительно, что в гимназии Петр обнаружил большие способности и всегда был первым учеником. Однако в 1882 г. семейство Барков постигла невосполнимая утрата – скончался отец, имевший уже чин статского советника и хорошие служебные перспективы – благодаря покровительству товарища (заместителя) министра государственных имуществ А.Н. Куломзина.

П.Л. Барк должен был навсегда забыть о беззаботном детстве и для пополнения семейного бюджета заняться репетиторством, в чем ему помогали директора Анненшуле (Ю.Г. Кирхнер – до 1884 г., затем – И.И. Кениг), подбиравшие юному репетитору учеников. Многолетний опыт репетиторства научил П.Л. Барка умению общаться с разными людьми и с каждым говорить на его языке, что будущему министру финансов пригодилось позднее. В 1887 г. П.Л. Барк окончил Анненшуле, получив по всем предметам «очень хорошие» (т. е. отличные) отметки за исключением математики и естествознания, по которым имел просто «хорошие» отметки.

Первоначально, в июле 1887 г., П.Л. Барк подал прошение о зачислении его на математическое отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, однако уже в сентябре того же года просил о переводе на юридический факультет. «Барка, – вспоминал В.Б. Лопухин, – я еще помню по университету студентом. Он был курса на два, на три старше меня. Репетиторствовал у кого-то из власть имущих. Приобрел протекцию. По окончании университета был по протекции определен в Государственный банк и ускоренно в нем продвигаем»[1].

После обучения на юридическом факультете со степенью кандидата прав, т. е. формально, как обладатель первой ученой степени, войдя в научное сообщество, П.Л. Барк 19 мая 1892 г. поступил в Особенную канцелярию по кредитной части Министерства финансов на должность младшего помощника столоначальника с чином коллежского секретаря. Именно в этот период П.Л. Барк сменил отчество «Людвигович» на «Львович».

Кредитная канцелярия входила в четверку наиболее элитарных учреждений Российской империи конца XIX – начала XX в. «В Санкт-Петербурге, – вспоминал М.В. Шахматов, – существовало убеждение, что блестящим молодым людям следует начинать свою службу в одном из следующих четырех учреждений: Министерстве иностранных дел, Кредитной канцелярии Министерства финансов, Канцелярии Совета министров или Государственной канцелярии»[2].

Кредитная канцелярия не только вбирала в себя молодых чиновников особого рода, но и обеспечивала им быструю карьеру по банковской линии. «Это было, – писал о Кредитной канцелярии А.В. Ивановский, – почетное учреждение для детей высшей буржуазии, как Государственная канцелярия – для детей высшего чиновничества. Из деятелей Кредитной канцелярии выходили директора частных банков и провинциальных отделений Государственного банка». Здесь «густо пахло торгово-промышленной психологией»[3].

К моменту поступления П.Л. Барка в Кредитную канцелярию ее директором был Э.Д. Плеске, а вице-директором – С.И. Тимашев. Именно этот тандем определил карьеру П.Л. Барка на ближайшие полтора десятка лет, хотя великосветские сплетники и по данному поводу имели свое мнение, полагая, что он «начал службу при Плеске и что-то натворил при нем, сватался»[4]. Между тем ко времени появления П.Л. Барка в Кредитной канцелярии старшей дочери Э.Д. Плеске (Нине) было 10 лет, а младшей (Анне) – только 2 года, а потому при всем своем желании П.Л. Барк свататься к ним не мог ни тогда, ни позднее. Более того, он находился на хорошем счету у Э.Д. Плеске, поскольку уже в августе 1894 г. получил повышение – должность младшего столоначальника Кредитной канцелярии.

28 августа 1892 г., за два дня до назначения С.Ю. Витте, И.А. Вышнеградский командировал П.Л. Барка в Берлин, Лондон и Амстердам «по делам службы». Впоследствии, уже при С.Ю. Витте, в 1893 и 1895–1898 гг. П.Л. Барка неоднократно командировали под тем же предлогом в Амстердам, Берлин, Лондон и Париж. Очевидно, к этому времени он в совершенстве владел не только немецким и французским, но и английским языком. В июне 1895 г. П.Л. Барк был командирован на шесть месяцев в Берлин «для изучения банковского дела». Полугодовую стажировку он проходил в банкирском доме «Мендельсон и Кº» и в Германском имперском банке, а также в Берлинском университете, где слушал лекции профессоров политэкономии А. Вагнера и Г. фон Шмоллера. С.Ю. Витте называл П.Л. Барка «моим сотрудником». «Когда он был еще совсем молодым человеком, только что окончившим учебное заведение, я, – вспоминал С.Ю. Витте, – его послал за границу, в Берлин, к Мендельсону, учиться банковскому делу»[5].

Один из соратников П.А. Столыпина, И.И. Тхоржевский, привел другую характеристику, которую С.Ю. Витте дал П.Л. Барку: «Витте как министр финансов оказался удачливым. Он не только довел до конца начатое Вышнеградским (уже при Николае II) укрепление твердого курса русского рубля – введением у нас золотой валюты, но проявил и редкую изобретательность вообще в доставлении для казны денег. При самодержавно-бюрократическом строе, да еще при политике, неблагоприятной евреям, финансовым воротилам Запада, он умудрялся широко привлекать в Россию иностранные капиталы – сама Россия была тогда еще слишком бедна, чтобы разворачивать промышленность так широко, как этого добивался Витте. Русские финансы, налаженные Витте, отлично проявили себя и в дальнейшем, несмотря ни на какие испытания. Его преемнику, В.Н. Коковцову, досталось наследство уже благоустроенное, и поддерживать его на высоте было не так уж трудно. И Витте насмешливо любил назвать Коковцова, конечно за глаза, не иначе как „кухаркой за повара“. Барка, следующего затем министра, Витте расценивал выше. Когда-то он, будучи министром, посылал Барка, еще совсем молодого чиновника, в Германию доучиваться финансовой технике в банке Мендельсона и считал, что эта школа пошла Барку впрок. Помню сказанную при мне фразу Витте (у себя дома), кажется, по поводу назначения Барка только еще управляющим Петербургской конторой Государственного совета (место, влиятельное на бирже). Когда кто-то сказал: „Как – выдвигают Барка? Разве он так умен?“. Реплика Витте была: „Деньги-то платят разве за ум? Платят за нюх только“»[6].

В.Б. Лопухин подозревал П.Л. Барка в каких-то темных делишках: «Потом, созрев, попал на баснословно высокий оклад в правление Волжско-Камского банка. Там он совершил какие-то художества, говорили, не совсем похвального свойства. Из банка был назначен товарищем министра торговли. С увольнением Коковцова от должности министра финансов товарищи его Н.Н. Покровский и С.Ф. Вебер были назначены в Государственный совет. Но им было предложено ввести Барка в курс управления финансовым ведомством, а до того повременить фактическим уходом из Министерства финансов»[7].

На карьеру П.Л. Барка влиял тандем «Плеске – Тимашев». В июне 1893 г. С.И. Тимашев был назначен товарищем (заместителем) управляющего Государственным банком, в июле 1894 г. Э.Д. Плеске – его управляющим. И уже в январе 1895 г. П.Л. Барк оказывается на должности секретаря при управляющем Государственным банком, т. е. при том же Э.Д. Плеске. В мае 1896 г., очевидно – в связи с коронацией Николая II, П.Л. Барк получил свою первую награду – «высочайшую благодарность». В 1897–1905 гг. П.Л. Барк был директором Отделения заграничных операций Петербургской конторы Государственного банка. Параллельно в 1898–1911 гг. он состоял председателем правления Учетно-ссудного банка Персии, фактически являвшегося филиалом Государственого банка, а в 1902–1911 гг. – директором правлений Персидского страхового и транспортного общества и Энзели-Тегеранской и Тавризской железных дорог.

В марте 1900 и январе 1903 г. П.Л. Барка командировали «по делам службы» в Персию, в июле 1900 г. – в Париж, для переговоров с Мирзой Али Асгарханом (имевшим титул Атабек-е-Азам, т. е. «Высший правитель»), первым министром персидского шаха Мозафереддина. Первыми иностранными орденами, полученными П.Л. Барком, были персидские – Льва и Солнца 2-й (октябрь 1900 г.) и 1-й (январь 1903 г.) степени. В дополнение к уже упомянутым должностям в 1899–1905 гг. П.Л. Барк являлся членом правления Русско-Китайского банка, в котором контрольный пакет акций принадлежал Государственному банку. В связи с этим в декабре 1902 г. его наградили китайским орденом Двойного дракона 2-й степени 2-го класса.

В апреле 1899 г. П.Л. Барк получил свой первый русский орден – Святого Станислава 2-й степени, а в декабре 1901 г. стал кавалером Креста французского ордена Почетного легиона. Очевидно, что Э.Д. Плеске, а именно от непосредственного начальника зависело представление чиновника к награде, продолжал ценить своего молодого сотрудника[8].

В 1900 г. П.Л. Барк женился на дочери барона Л.Ф. Берга – Софье Леопольдовне. В семье Барка росли двое детей – дочь Нина, в замужестве – Семенова-Тянь-Шанская (1900–1975) и сын Георгий (1904–1936), умерший молодым.

В 1900 г. С.Ю. Витте начал реформу Петербургской биржи. При ней планировалось создание фондового отдела. Разработкой положения о новом отделе от Госбанка занимался П.Л. Барк. Положение было призвано уберечь биржу от спекуляций со стороны сомнительных элементов, зависимости от банков и усилить влияние на ее деятельность финансового ведомства. В 1901 г. П.Л. Барк был избран товарищем председателя фондового отдела Петербургской биржи. Через год он стал директором правления Энзели-Тегеранской железной дороги и Персидского страхового и транспортного обществ.

Когда в России заполыхала первая революция 1905 г., отголоски которой проникли и в Министерство финансов, П.Л. Барк возглавил Санкт-Петербургскую контору Государственного банка, вынужденно оставив некоторые предыдущие должности. В 1906 г. он стал товарищем (заместителем) управляющего Государственным банком С.И. Тимашева. Революция явилась серьезным испытанием для финансов страны в условиях остановки фабрик и заводов, закрытия магазинов, вывода из строя водопровода и прекращения подачи электроэнергии. Однако руководство Государственного банка позаботилось о том, чтобы разместить на территории учреждения собственную электростанцию, началась разработка и новой системы сигнализации. Специальная комиссия охраняла Государственный банк, Казначейство, сберегательные кассы и Ссудную казну. Был установлен новый порядок перевозки ценностей, названный инкассацией.

В 1906 г. П.Л. Барк совместно с В.Н. Коковцовым, А.И. Вышнеградским и Я.И. Утиным участвовал в переговорах о получении займа в Париже. В ходе поездки стало известно, что на место С.И. Тимашева прочат престарелого управляющего киевской конторой Государственного банка Г.Е. Афанасьева. Рассмотрение новой кандидатуры на должность управляющего Государственным банком заставило П.Л. Барка уйти в отставку, так как он опасался, что вся тяжесть работы и ответственности обрушится на него. Такой поворот событий не входил в его планы на данном этапе и не очень соответствовал его характеру и темпераменту. Он предпочел службу в Министерстве внутренних дел и занятие коммерцией. П.Л. Барк входил в правления ряда транспортных и промышленных компаний, а в 1907 г. стал директором-распорядителем и членом правления Волжско-Камского коммерческого банка, который был в числе немногих депозитных банков России с широкой сетью отделений по всей стране. Министерство финансов через отделения данного банка неоднократно размещало внутренние займы.

В 1911 г. по представлению председателя Совета министров П.А. Столыпина П.Л. Барк был назначен товарищем (заместителем) министра торговли и промышленности С.И. Тимашева с производством в чин действительного статского советника. В соответствии с новой должностью он участвовал в разработке законодательных актов по промышленности, заседал в комиссиях по пересмотру торговых договоров и таможенных тарифов, делал представления в Совет министров о состоянии акционерных обществ и их уставах. Современники отзывались о нем неоднозначно. Русский посол в Лондоне А.К. Бенкендорф характеризовал П.Л. Барка как первоклассного финансиста, человека рассудительного, твердого, уравновешенного и без слепого упрямства. По отзыву коллег, не желавших его повышения по службе, П.Л. Барк отличался заносчивостью, нетерпимостью и недружелюбным отношением к людям. Большого доверия и благосклонности не испытывал к нему и министр С.И. Тимашев. Ходили слухи, что Барка прочили на пост министра финансов, но убийство П.А. Столыпина в сентябре 1911 г. в Киеве несколько отодвинуло это назначение.

Между тем постепенно наступало новое время – эпоха политики «сухого закона». Ее предвестниками являлись закрытия питейных заведений во время призыва новобранцев в вооруженные силы, мобилизаций периода русско-японской войны, войсковых маневров, крестных ходов, крупных общегосударственных праздников. Возможность таких мер была установлена циркулярами Главного управления неокладных сборов и казенной продажи питей управляющим акцизными сборами от 8 июля 1898 г., изданными министром внутренних дел 6 августа 1903 г. и предназначенными губернаторам. В соответствующих случаях и на необходимое время в населенных пунктах, через которые следовали команды мобилизуемых, в местах, где проводились маневры и проходили крестные ходы, казенные винные лавки должны были закрываться по распоряжению управляющего акцизными сборами губернии по соглашению с губернатором, а частные питейные заведения распоряжением последнего при согласовании с начальником акцизного ведомства. В дни общегосударственных юбилеев, например пятидесятилетия освобождения крестьян, трехсотлетия Романовых, закрывались питейные заведения на территории всей страны по соглашению министров финансов и внутренних дел.

Факторами, подтолкнувшими верховную власть отказаться от питейного дохода, являлись законопроекты, письма, речи части депутатов Государственной думы, отчеты некоторых губернаторов, постановления органов местного самоуправления, статьи в печати и записки частных лиц. Октябрист Н.В. Савич в своих мемуарах откровенно написал, почему это делалось: «Самым крупным источником доходов казны была винная монополия. Детище Витте, усовершенствованная и прекрасно организованная при Коковцове казенная продажа вина являлась мишенью нападок со стороны русского общества. Стало ходячим мнением утверждение, что казенная продажа вина есть безобразное явление, эксплуатация правительством народного порока, сознательное разорение широких масс ради возможности набить казенный сундук для содержания административного аппарата и непроизводительных расходов на армию и флот. Обычно при этом повторяли фразу, будто бы сказанную каким-то министром при Николае I: „Что ни кабак – то батальон“. Особенно обострилось отношение к винной монополии после событий 1906 г., когда был дан лозунг: „Выбирайте вклады из сберегательных касс, притом непременно в золоте“. Тогда действительно начался известный отлив из сберегательных касс, но опасения финансового ведомства были непродолжительны: очень скоро значительная часть выбранных денег стала поступать в кассы винной монополии. С этого момента агитация против казенной продажи вина чрезвычайно усилилась, в ней видели не только эксплуатацию порока населения, но и серьезную опору самодержавного режима. Вместе с тем эта шумиха давала возможность дискредитировать власть, обвинять ее в отсутствии действительной заботливости о благе народа. Словом, к моменту созыва Третьей Государственной думы в обществе и в прессе идея упразднения винной монополии была достаточно распространена»[9].

Одним из самых ярких борцов за трезвость в Третьей Государственной думе был октябрист и купец-миллионер Михаил Дмитриевич Челышев. Он родился 27 сентября 1866 г. в крестьянской старообрядческой семье в селе Ворынино Владимирской губернии. 24 июня 1892 г. М.Д. Челышев был избран гласным Самарской городской думы и занимал этот пост вплоть до своей смерти в 1915 г. Как общественный деятель он полностью посвятил себя борьбе с пьянством. Прежде всего, М.Д. Челышев предложил полностью ограничить в черте города продажу спиртных напитков. Но вместе с тем продажа алкоголя приносила и без того дефицитному бюджету города основную массу налогов. Его предложение признавалось многими гласными городской думы «гуманным, но совершенно неоправданным, так как, помимо потери основных поступлений в городскую кассу, в Самаре с еще большей силой начнет процветать шинкарство». «Челышев происходил из той части России, где славянское племя в течение веков перемешивалось с монголо-татарскими выходцами, где создался и выкристаллизовался особый тип русских людей, – вспоминал о нем Н.В. Савич. – В его лице определенно сохранялись следы этого сложного происхождения его предков, в его характере ярко сказывались черты азиатского родича… Челышев крепко усвоил лишь одну идею, одну мысль: надо уничтожить народный порок – пьянство, – а для этого нет другого средства, как полная принудительная трезвость, запрещение государственною властью выделки и продажи в России спиртных напитков. Эта идея стала целью его жизни, во всяком случае, руководила всей его политической деятельностью, ради нее он пришел в Государственную думу, с помощью коей он надеялся убедить правительство, а в случае крайности и принудить его отказаться от казенной винной монополии, ввести в России сухой режим»[10].

В своих умозаключениях М.Д. Челышев был слишком примитивен: «Сущность его рассуждений по этому сложному вопросу была до крайности проста. Он говорил: пьянство – порок, разоряющий множество русских людей, пить будут, пока есть водка, пока можно будет найти вино. Следовательно, чтобы искоренить пьянство, надо запретить выделку и продажу вина, притом всех напитков, содержащих алкоголь. Когда ему осторожно указывали, что нельзя бороться мерами запрещения с вековыми привычками нации, что это вызовет лишь пассивное сопротивление большинства населения, борьбу всех против закона и его исполнителей, приведет к умалению престижа закона, законности и правительственной власти, а в результате начнется процветание контрабанды, тайной выделки и продажи вина или его суррогатов, он выходил из себя… Когда возражали против его любимой мечты, он сразу зверел, говорил, что тех, кто будет противиться принудительной трезвости, начнет тайную продажу вина или выделку последнего, надлежит жестоко карать как убийц, ссылать на каторгу и т. д. Тут воочию сказывалась его психология, его понимание сущности и пределов прав государственной власти. Для него русский царь был то же, что хан, который все может, который не считается с нравами и волей народа… Сдвиг в общественном мнении в сторону идей Челышева, несомненно, наблюдался. В этом была в известной мере и наша вина, мы решительно ничего не сделали, чтобы противодействовать его пропаганде… Конечно, история никогда никого и ничему не учит, но этот урок следовало бы помнить. Ни Челышев, ни его левые союзники, ни мы, противники, об этом не думали»[11].

М.Д. Челышев писал в одной из своих брошюр: «Враги русского народа… выдвинули при дворе государя императора неизвестного до того человека (вероятно, С.Ю. Витте. – Прим. автора), который, достигнув доверия государя, обманул как самого государя, так и народ. Обманул изданием указа, что якобы для уменьшения пьянства и для равномерного употребления населением вина, необходимо продажу его взять в руки казны. И вот оказался на деле результат: там, где десятки лет не было кабака, посадили насильно винную лавку. Из отчета ясно видно, что с открытием монополии народ стал пить страшно много; со времени уничтожения крепостного права употребление вина и пива на душу крестьянского населения стало больше, чем в 10 раз… Лучшее здание в селе, да иногда и в городе – это питейное заведение, казенный винный завод или склад, а лучшая служба в последнее время – это по винному делу, потому что крупно оплачивается и в будущем обеспечена пенсией, да и знаний-то она никаких не требует, а наши народные учителя довольствуются грошами, живут впроголодь в курных избах, так что многие из них отказались от служения народу и ушли в кабачки… одним только образованием и им одним эту болезнь не вылечить… для этого нужно совсем почти прекратить приготовление и продажу алкоголя во всех его видах»[12].

Для борьбы с пьянством он предлагал следующие методы: «И в других странах уже осознали, что с отравой народа, каким бы то ни было наркотическим ядом, нужно бороться – и бороться решительными средствами: в Америке во многих штатах в настоящее время совсем нет алкоголя; в Японии недавно изданным законом курильщики опиума караются 5-летним тюремным заключением; в Китае – недавно обнародованным императорским указом приказано всем должностным лицам отрешиться от курения опиума, и если не исполнят – уволиться, а простому народу приказано не предаваться этому пороку; посев же мака совсем запрещен, а соседним государствам предложено прекратить, то есть свести на нет ввоз этого продукта в течение 6 лет. В Абиссинии совсем нет алкоголя, там запрещены ввоз и изготовление всякого рода спиртных напитков под страхом смертной казни. В соседней нам Финляндии, то есть в русском великом княжестве, находящемся на самом Крайнем Севере, население живет во много раз лучше нашего от того, что там с этим злом борятся, а с дарованием нашим государем императором им конституции, в Сейм внесен законопроект о совершенном прекращении как изготовления, так ввоза и продажи алкоголя во всех его видах. Финский народ пришел к тому твердому заключению, что никакой прогресс в стране не будет иметь должного успеха, пока народное пьянство не будет радикальным образом изъято законом. Но многие, сознавая это зло, говорят, что оно терпится по необходимости, так как доставляет средства государству, средства, безусловно, необходимые. Но, господа, ведь такой доход равен тому доходу, когда, мать живет от разврата своей родной дочери. Ведь подумайте, казна от этого берет только 400 млн, а народ затрачивает только материально на это 4 млрд, то есть чтобы 1 руб. поступил в казначейство, народ должен потратить 10 руб. Разве такой налог разумный?»[13].

16 ноября 1907 г. М.Д. Челышев выступил в Государственной думе с речью против казенной винной монополии, в которой предложил конкретные меры борьбы с пьянством: «1) полное уничтожение выделки и продажи, а также ввоза заграничных спиртных напитков; 2) до полного уничтожения воспретить в тех уездах, где будет производиться продовольственная помощь, продажу всех спиртных напитков во все время оказания продовольственной помощи; 3) с начала 1909 г. систему взимания налогов с населения через спиртные напитки более не применять; 4) причислить алкоголь к ядам и продавать его только в аптеках по рецепту докторов; 5) предоставить всем крестьянским обществам право закрывать казенные кабаки; 6) в запретительных приговорах с правом голоса должны участвовать жены и матери домохозяев; 7) запретительный приговор должен обнимать собой и запрещение перевозки и хранения крепких напитков; 8) право запрещения продажи крепких напитков во всех местностях предоставляется учреждениям, от коих зависело разрешение открытия заведений; 9) усилить наказания: а) за беспатентную торговлю и за покупку крепких напитков у лиц, не имеющих права торговли ими, отдачей в арестантские роты от 1 года до 3 лет; б) за продажу крепких напитков лицам моложе 17 лет – от 1 до 3 месяцев тюремного заключения и в) за появление в пьяном виде на улицах, в общественных собраниях и присутственных местах – арест от 7 до 30 дней; 10) установить за обнаружение тайной продажи и покупки крепких напитков вознаграждение из имущества виновных от 25 до 300 руб. каждому открывателю»[14].

11 декабря 1907 г. была создана Комиссия о мерах борьбы с пьянством Государственной думы. В нее входило 22 человека, председателем был избран епископ Гомельский Митрофан (Краснопольский). Его заместителем стал М.Д. Челышев. 4 апреля 1908 г. внепартийная думская группа в составе 192 депутатов внесла в Думу законопроект о закрытии питейных заведений в сельской местности, так как пьянство «поражает главным образом сельское население». В эту комиссию было передано законодательное предположение 31 члена Государственной думы «Об изменении и дополнении некоторых статей относительно продажи спиртных напитков». Комиссия о мерах борьбы с пьянством признала законодательное предположение 31 члена Государственной думы желательным. Тогда же представитель Министерства финансов заявил от имени ведомства о готовности правительства П.А. Столыпина также принять на себя составление соответствующего законопроекта. Думский законопроект 2 июля 1908 г. поступил к министру финансов В.Н. Коковцову. 11 октября 1908 г. в Государственную думу внесен выработанный Министерством финансов законопроект, который постановлением Думы от 20 октября 1908 г. был передан на рассмотрение Комиссии о мерах борьбы с пьянством. Ознакомившись с ним, Комиссия нашла меры правительства недостаточными и решила дополнить их некоторыми статьями из правительственного законопроекта. 29 ноября 1908 г. соответствующий доклад Комиссии о мерах борьбы с пьянством был передан на заключение Финансовой комиссии, а затем 18 марта 1909 г. – на заключение Судебной комиссии. Финансовая комиссия дала свое заключение лишь 17 декабря 1909 г., а судебная – 2 марта 1910 г. Комиссия о мерах борьбы с пьянством убедилась из переданных заключений, что большинство выработанных ею статей были или совершенно отклонены, или подверглись такому изменению, что ожидать достижения практических результатов в деле борьбы с пьянством при помощи предлагаемых этими Комиссиями мероприятий было едва ли возможно. Руководствуясь этим, Комиссия о мерах борьбы с пьянством признала выработанные ей первоначально статьи вполне целесообразными и внесла 14 июня 1910 г. в Государственную думу доклад, избрав докладчиками барона А.Ф. Мейендорфа и М.Д. Челышева. Докладчики выступили 21–22 января 1911 г. От Министерства финансов высказал его точку зрения товарищ министра В.И. Новицкий. В прения записалось 65 человек.

В своей речи М.Д. Челышев сказал: «Спиртные напитки, которые вызвали доклад Финансовой комиссии и вследствие которых внесен закон Министерством финансов, есть не напитки, а раствор яда, яда, ужасного по своим последствиям. Он ужасен не только для тех, кто пьет его неумеренно, он ужасен и для тех, кто пьет понемногу, умеренно. Он ужасен и отравляет не только живущих, а он содействует вырождению… Правительство на это не обращает внимания, оно сознательно это делает, оно ни перед чем не останавливалось, чтобы развить как можно больше винокуренную промышленность и распространить эту отраву среди населения. Правительство преследовало две цели: во-первых, иметь еще способ, иметь средство, аппарат, посредством которого можно было бы брать налоги и в то же время служить хорошим посредником для винокуренных заводчиков сбывать ими свою водку… у нас страшно растет преступность; преступность настолько велика, что за последние пять лет тюрьмы наполнены чуть ли не в пять раз больше, чем были. Судьи завалены делами, и дела не могут поступать на очередь по несколько месяцев. Не хватает рук. Преступность исходит из кабака и приходит в кабак, другими словами, все преступления, и если не все, то 99 %, совершаются через кабак. Спросите судей, адвокатов, присяжных заседателей, пред их глазами проходят сотни тысяч преступных людей; спросите их: какая причина, откуда пришел, куда пошел? Все это – кабак и все для кабака»[15].

Министр финансов В.Н. Коковцов написал свое заключение на данный законопроект, в котором не согласился как с основным посылом, так и с предлагаемой мерой. По мнению министра финансов, «наблюдение над сельской и городской жизнью, казалось бы, вовсе не может привести к убеждению, что в селах пьянство развито больше, чем в городах… городской рабочий элемент, по большей части живущий на месячном жаловании, не задумывается над интересами хозяев и, запьянствовав в праздник, продолжает пить и в следующий, а то и в два следующие за праздником дня… С этой точки зрения более последовательным представляется даже утопический проект полного запрета выделки, продажи и ввоза крепких напитков вообще в пределах всего государства»[16].

Между тем на сторону реформаторов финансовой системы перешел и сам Николай II. По воспоминаниям П.Л. Барка, «в конце 1913 г. государь решил окончательно приступить к реформам наших финансов и не пользоваться доходами от алкоголя как главной базой бюджета. Общественное мнение тоже сильно способствовало этому решению». Причиной послужили следующие события. Накануне по России прокатились четыре юбилея важных исторических событий: «Первое празднование было отмечено в 1909 г. – это двухсотлетие Полтавской битвы, 27 июля 1709 г. Петр Великий одержал решительную победу над Карлом XII. Начав войну со шведами в 1700 г., после девятилетней упорной войны, в которой победы и поражения чередовались, московский царь оказался окончательным победителем над шведской армией, под Полтавой. Вражда еще продолжалась до 1721 г., когда был заключен Ништадтский мир, но превосходство России было уже закреплено в Полтаве в 1709 г. Вторая дата отмечала двухсотлетие завоевания Балтийских провинций – тоже в царствование великого императора, оно было отпраздновано в Ревеле в 1910 г. Третий юбилей отмечал столетие Бородинского боя и праздновался в 1912 г. В следующем 1913 г. праздновалось трехсотлетие Дома Романовых»[17].

Первые три события отметили достаточно стандартно: «Двухсотлетие Полтавы праздновалось без большой помпы. Государь приехал один, без своей семьи, и был встречен полками – Преображенским, Семеновским и Ингерманландским – они были в полном составе. Эти полки были сформированы Петром Великим и принимали участие в Полтавской битве. Государь возложил венок на могилу А.С. Келина (Келинга), который был комендантом Полтавы, посетил кустарную выставку земства и был затем принят дворянством… В 1910 г. государь с семьей пришел в Ригу на императорской яхте „Штандарт“. После приема представителями города царская семья посетила в первую очередь православный собор, потом протестантский храм. После этого… государь посетил Дворянское собрание, где представители балтийских провинций угощали чаем царскую семью… Официальное празднование 200-летия присоединения к России Прибалтийских губерний имело место 3–5 июля 1910 г. в Риге и ее окрестностях… При своем отъезде государь получил восторженные овации толпы. Вся Рига была действительно очарована своим государем… Столетие Бородина было отпраздновано с большим торжеством. 26 августа торжественная панихида была отслужена в память павших в этом бою. После чего государь принимал парад войскам: многие великие князья проходили мимо его величества во главе своих полков. Блестящие празднества были организованы в Москве»[18].

Однако четвертый юбилей произвел на Николая II тягостное впечатление: «Четвертое событие, которое праздновали и которое я упоминал, было еще более значительно. Триста лет прошло со дня избрания на царство первого Романова – царя Михаила Феодоровича… Государь искал более глубокого духовного удовлетворения: с этой целью он предпринял паломничество в исторические места, которые были колыбелью Дома Романовых… государь во время своего путешествия по Волге принимал многочисленные крестьянские депутации. Он долго беседовал с ними. Он расспрашивал и об их нуждах, об их пожеланиях, и когда он сходил на берег, он мог видеть близко условия, в которых они жили. Он видел крестьян зажиточных и довольных условиями своей жизни, но он также мог наблюдать и большую нищету, и несчастные семьи. Эта бедность была часто следствием пьянства отца семейства. Понемногу государь пришел к твердому убеждению, что необходимо во что бы то ни стало приступить к коренной реформе нашей финансовой системы, которая была построена на винной монополии – последнее давало одну треть дохода в нашем государственном бюджете. Министры финансов, конечно, старались увеличивать доходность, т. е. увеличивать употребление алкоголя. Наибольшие потребители его были как раз крестьяне, пьянство которых имело гибельные последствия, о которых мы знали. Таким образом, создавался порочный круг: Министерство финансов поощряло пьянство и этим наносило ущерб благосостоянию народа, который должен был бы быть базой бюджетного равновесия и процветания нашей Родины. Проблема алкоголя тревожила государя уже давно. Ему казалось безнравственным, что государство увеличивает свои ресурсы, эксплуатируя порок, так как наибольшая статья доходов была построена на народном пьянстве. Государь неоднократно выражал своим министрам финансов свое желание крупной реформы в этой области. Увы, война с Японией и внутренние беспорядки, произошедшие после войны, нарушили равновесие наших финансов, и нужны были годы экономного ведения хозяйства, чтобы навести в этом отношении порядок»[19].

Для проведения реформы нужно было устранить с поста министра финансов и председателя Совета министров В.Н. Коковцова, который стал министром финансов в феврале 1904 г. благодаря поддержке со стороны председателя Государственного совета графа Д.М. Сольского и министра внутренних дел В.К. Плеве. И хотя из-за сложных отношений с графом С.Ю. Витте он вынужден был в октябре 1905 г. покинуть правительство, уже в апреле 1906 г. император вернул ему министерский портфель. При П.Л. Горемыкине и П.А. Столыпине положение В.Н. Коковцова только усиливалось, и в сентябре 1911 г. именно он был назначен председателем Совета министров, оставшись при этом во главе финансового ведомства.

Заместитель министра внутренних дел В.Н. Гурко полагал, что В.Н. Коковцов много сделал для стабилизации финансового положения России после бурных событий начала XX в.: «В сравнительно тяжелый… период государственной жизни страны, только что пережившей серьезное поражение в своем боевом столкновении с Японией, и хотя по условию заключенного мира никакой контрибуции как таковой не уплатила, но тем не менее значительные суммы за причиненные Японии побочные убытки вынуждена была ей возместить. Словом, в общем, Японская война, по исчислению, произведенному нашим финансовым агентом в Париже Артуром Рафаловичем, обошлась Государственному казначейству в 2 300 млн руб. Смута 1905–1906 гг. тоже в значительной степени расстроила положение наших финансов, так что к 1 января 1906 г. Государственное казначейство не только не имело никакой свободной наличности, а еще состояло должным Государственному банку за выпущенные им шестипроцентные свидетельства Государственного казначейства 158 млн руб. Ежегодный наш бюджет также балансировался довольно крупным дефицитом, покрывавшимся путем иностранных займов, совершение коих было, впрочем, необходимо главным образом для поддержания на нормальном уровне курса нашей денежной единицы. Не прошло, однако, и двух лет, как, несмотря на значительное увеличение государственных расходов, бюджеты наши заключались в порядке их исполнения весьма значительным превышением доходов над расходами, отчего и получилась огромная свободная наличность Государственного казначейства. Составив на 1 января 1910 г. 107 млн руб., она достигла к 1911 г. 333 млн руб., к 1912 г. – 477 млн руб., а к 1913 г. – свыше 600 млн. Если наше государственное хозяйство развивалось и крепло, причем даже накапливало в свое распоряжение такие огромные суммы, которые ему совершенно не были нужны, то, конечно, лишь благодаря тому, что не по годам, а, можно сказать, по дням и по часам развивалось хозяйство народное. Решительно не было той отрасли производства, которая бы бурно не развивалась»[20].

К середине 1913 г. позиции премьера серьезно пошатнулись. К этому времени его покровители были уже мертвы, а искать опору в новых кружках и партиях В.Н. Коковцов не желал. Между тем с 1912 г. заметно усилилось влияние князя В.П. Мещерского и «притчей во языцех» являлся Г.Е. Распутин. Главным врагом В.Н. Коковцова был князь В.П. Мещерский, издававший журнал «Гражданин», который читал император. Первое заочное столкновение между ними произошло в 1909 г., когда В.П. Мещерский собирался отметить 50-летие своей публицистической деятельности и обратился к П.А. Столыпину с просьбой выдать ему на празднование юбилея 200 тыс. руб. П.А. Столыпин готов был оказать князю такую услугу, однако В.Н. Коковцов отговорил его, и князь получил лишь негласную пенсию в размере 6 тыс. руб. в год. Тем не менее до весны 1913 г. на страницах «Гражданина» в адрес В.Н. Коковцова часто звучали хвалебные эпитеты, отмечались его «ум и большой служебный опыт», а также блестящее красноречие, позволявшие влиять на Государственную думу. Более того, когда на главу правительства обрушилась критика националистов, В.П. Мещерский занял сторону В.Н. Коковцова.

Однако князь поддерживал только тех, кто был ему полезен и до тех пор, пока считал это выгодным. В правительстве наиболее «полезен» ему был его протеже, министр внутренних дел Н.А. Маклаков. Узнав о намерении Николая II заменить Н.А. Маклаковым уволенного А.А. Макарова, рекомендованного в 1911 г. самим В.Н. Коковцовым, премьер попытался отговорить императора. Когда же он понял, что вопрос о назначении Н.А. Маклакова предрешен, то не придумал ничего лучше, как вызвать будущего министра к себе на дачу и откровенно выразить свое недовольство его близостью к кружку князя Н.А. Мещерского. Со своей стороны, Н.А. Мещерский воспользовался произошедшим в Думе столкновением между премьером и Н.Е. Марковым (одним из лидеров русских националистов). В.Н. Коковцов обвинялся князем и «в потворстве евреям в ущерб государству», в частности, в финансовой поддержке оказавшегося на грани банкротства Л.С. Полякова (еврейского банкира). Оставляли желать лучшего и отношения главы Совета министров с Г.Е. Распутиным. В феврале 1912 г., когда в прессе и в Думе разгорался скандал относительно близости этой фигуры к царской семье, В.Н. Коковцов вызвал его к себе и предложил покинуть Санкт-Петербург. Вскоре во время аудиенции император неожиданно спросил у министра финансов о том, какое мнение сложилось у него о Г.Е. Распутине. В.Н. Коковцов признался, что тот оставил «самое неприятное впечатление», и охарактеризовал его как «типичного представителя сибирского бродяжничества», встречающегося «в пересыльных тюрьмах, на этапах и среди так называемых не помнящих родства». Николай II никак не отреагировал на эту характеристику, однако с тех пор Александра Федоровна при встречах демонстративно перестала замечать главу правительства[21].

Помимо Н.А. Маклакова, оппонентами В.Н. Коковцова являлись министр земледелия и землеустройства А.В. Кривошеин, министр юстиции И.Г. Щегловитов, военный министр В.А. Сухомлинов. В Думе против В.Н. Коковцова выступали не только либеральная оппозиция, но и представители правых партий, недовольные тем, что новый премьер-министр, в отличие от П.А. Столыпина, считал их финансовую поддержку со стороны казны «нецелесообразной». В результате противникам В.Н. Коковцова не хватало лишь удобного повода, чтобы ускорить его отставку. И этот повод представился. В конце 1913 г. в Думе был разработан очередной проект борьбы с пьянством, предусматривавший расширение полномочий земств и городских дум относительно открытия трактирных заведений. В 1913 г. князь В.П. Мещерский, издатель влиятельного «Гражданина», на его страницах обвинял государственную монополию на водку в том, что она порождает в России «больше ужасов и опасностей», чем «любая война». В.П. Мещерский хотел «свалить» Коковцова, в котором видел узурпатора законных прав царя, а монополия на водку была «ахиллесовой пятой» позиции В.Н. Коковцова. В статье «Питейные успехи» газеты «Биржевые ведомости» за август 1913 г. сообщалось об огромных финансовых достижениях винной монополии: «На затраченный капитал казна получает более 50 % прибыли… В Государственную думу внесена смета на 1914 г. В этой же смете доходы питейного дела исчислены в 1300 млн руб. при расходах в 260 млн. Не только миллиард, но и миллиард с лишним имеет быть пропит страной по предвидениям ведомства, поставляющего материал для нашего бюджетного благополучия», после этого автор статьи сделал очень важное замечание: «Но не захватывает ли алкогольное отравление той части населения, в которой дисциплина поведения является важнейшим моментом ее нормальной жизни. Мы имеем в виду армию». Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей направило в редакцию газеты опровержение цифровых данных, приводимых в статье, так как журналист принял общую сумму доходов указанного ведомства за доход от казенной продажи питей. Схожее опровержение было написано на статью столичной газеты «Свет» от июля 1913 г. Однако гораздо интереснее следующие слова данной статьи: «Мы только что слышали из уст одного из министров о необходимости взаимного доверия между обществом и властью. Пусть же это доверие скажется в привлечении земств, городов и общественных организаций к борьбе за народную трезвость. Пусть наш бюджет получит не „пьяную“, а другую здоровую основу, зиждущуюся на производительном народном труде, на народном просвещении, благосостоянии и здоровье»[22].

Октябрист Н.В. Савич впоследствии вспоминал: «Поползли странные слухи. Говорили, что окружение государя всецело разделяет идеи Челышева о необходимости раз и навсегда запретить продажу спиртных напитков, что временная мера должна превратиться в постоянное мероприятие, установленное в законодательном порядке. В связь с этими растущими при дворе настроениями ставили происшедшее несколько месяцев до начала войны увольнение в отставку Коковцова. Против последнего уже давно шла глухая борьба, вели подкоп приближенные императрицы. Но убедить государя расстаться с этим верным слугой трона, опытным министром финансов и председателем Совета министров, было трудно. Чтобы сломить это сопротивление, воспользовались „пьяным вопросом“. Прежде всего подготовили государя к мысли, что запрещение продажи вина есть священная задача его царствования, завещанная ему от господа. Его убедили, что он спасет свой народ от величайшего несчастия – пьянства, – сделает его богатым и счастливым, если раз навсегда запретит продажу вина на Руси. В то время государь уже начал впадать в некоторый мистицизм, эта идея ему понравилась. Было ясно, что Коковцов никогда не согласится на упразднение винной монополии. Поэтому первым подготовительным шагом к осуществлению этой идеи должно было быть увольнение этого министра. Это и было осуществлено»[23].

В принципе мнение Н.В. Савича было недалеко от истины; по свидетельству министра финансов П.Л. Барка, Николай II встречался с М.Д. Челышевым и действительно разделял его взгляды: «Это был тип настоящего русского самородка: косая сажень в плечах, густая шевелюра, открытый взгляд; ходил он всегда в поддевке и высоких сапогах. Он был избран в Государственную думу от города Самары и с самого начала сессии занялся энергичной пропагандой решительных мер, направленных на борьбу с пьянством. Он выступал не только с кафедры Государственной думы в общих собраниях, но работал много в думских комиссиях по этому вопросу и прилагал все усилия к распространению своих идей в обществе и печати. Челышев заинтересовал государя своей пламенной проповедью трезвости, удостоился высочайшей аудиенции в Ливадийском дворце в Крыму и произвел очень благоприятное впечатление своей убежденностью и искренностью. Государь подробно мне рассказывал о приеме им Челышева и с улыбкой говорил, что ничего не нашел в нем ненормального. На мой вопрос, почему в Челышеве можно было ожидать ненормального мышления, государь мне ответил, что мой предшественник, граф В.Н. Коковцов, неоднократно отзывался о нем, как о полупомешанном человеке, преследуемом навязчивыми идеями»[24].

В.Н. Гурко полагал, что к началу Первой мировой войны финансовое положение России настолько упрочилось, что можно было подумать и об отказе от «пьяного бюджета»: «Естественно, что при таких условиях силою вещей восстала и другая великая задача – освобождение населения от его главного врага – зелена вина – пьянства. Наш бюджет, как всем известно, покоился преимущественно на доходе от винной монополии. Понятно, что заведующие русскими финансами относились с величайшей опаской ко всем мерам, могущим сколько-нибудь решительно сократить этот источник государственных доходов. На этой же точке зрения стоял, разумеется, и председатель Совета министров и министр финансов В.Н. Коковцов»[25].

И в этом вопросе В.Н. Коковцов столкнулся с интересами А.В. Кривошеина: «Иначе смотрел на это А.В. Кривошеин, непосредственно в качестве главноуправляющего земледелия и землеустройства не ответственный за состояние русских государственных финансов, с другой стороны, вполне постигающий, какой огромный источник доходов составит русский трезвый крестьянин. Смелый и решительный в своих государственных начинаниях, Кривошеин, в то время пользовавшийся особым доверием не только государя, но и императрицы, решил взять быка за рога и, так или иначе, провести решительные меры против распространения пьянства. Государь, всегда увлекавшийся широкими планами, направленными к благоденствию широких народных масс, не только легко воспринял мысли Кривошеина, но тотчас сам сделался их горячим инициатором. Коковцову государь предложил немедленно внести в законодательные учреждения проект мер, направленных на уменьшение сбыта казенного вина, иначе говоря, водки. Едва ли с большой охотой, но подчиняясь царскому велению, Коковцов исполнил данное ему поручение. В Государственную думу был внесен законопроект под скромным наименованием «Некоторых изменений в положении о казенной продаже питий». Законопроект этот, в общем заключавший лишь незначительный паллиатив, вызвал в Государственной думе обширные дебаты. Говорил чуть ли не четырехчасовую речь член Думы от Самарской губернии Челышев, уже раньше занявший место проповедника трезвости, в которой он отстаивал мысль о полном воспрещении производства и продажи водки. Предлагались и другими членами Думы решительные меры к сокращению потребления вина, но в конечном результате законопроект был принят Думой лишь с незначительными дополнениями в смысле усиления мер, направленных против пьянства»[26].

Интересную позицию по вопросу борьбы с пьянством занял С.Ю. Витте: «Иная судьба постигла его первоначально в Государственном совете. Здесь решительным инициатором целого ряда радикальных мер против пьянства выступил ни кто иной как сам творец винной монополии С.Ю. Витте. Мотивы, которые им руководили, были при этом, несомненно, разнообразны; именно на винной монополии укрепивший положение Государственного казначейства Витте, пока он был во главе финансового ведомства, несомненно, принимал все меры к увеличению сбыта казенного вина. Так, именно по его настоянию агенты фиска всемерно старались об отмене подлежащею властью, вследствие несоблюдения ими тех или иных формальностей, приговоров сельских обществ о закрытии в их пределах продажи питий. Иное отношение к этому вопросу проявил Витте в декабре 1913 г., когда он обсуждался в Государственном совете. В пространной речи он доказывал, что его мысль, при создании по указанию императора Александра III винной монополии, была именно урегулировать потребление водки, но что эта мысль была его заместителями совершенно извращена, до такой степени, что ныне главное управление казенных питий превратилось в растлителя народной нравственности. В постоянных поисках способа возвращения к власти, Витте, надо полагать, в ту минуту мыслил, что лучшим средством вернуть себе царское благоволение было именно всемерно распинаться за распространение трезвости. Из его речей было ясно, что он лично берется сократить до крайности доход от винной монополии без нарушения государственного бюджета. Ему, как, впрочем, и всем близким к правительственным кругам лицам, было в то время хорошо известно, что мысль эта всецело овладела государем. Попутно потопить Коковцова, которого он до чрезвычайности не любил, ему тем более улыбалось, что тем самым открывалась вакансия министра финансов, вновь стать которым он не переставал надеяться»[27].

Однако А.В. Кривошеину так и не удалось стать министром финансов. Помешала этому случайность: «Чрезвычайную стойкость выказал при этом Коковцов. Он не мог, конечно, не понимать, что, продолжая упорствовать в отстаивании винной монополии как главного источника государственных доходов и отвечая на всякую радикальную меру решительным „поп possumus“ ("не можем"), он одновременно рисковал своим положением. Однако на все предложения, исходившие из среды Государственного совета об усилении мер, направленных к сокращению потребления водки, он отвечал решительным „non possumus“. Тем не менее в дуэли между двумя последовательными министрами финансов – Коковцовым и Витте – одолел бы, конечно, не последний: слишком глубоко запало в душу государя недоверие к вдохновителю Манифеста 17 октября, если бы в этот бой не вступило третье лицо, открыто, впрочем, не выступавшее, а именно тот же А.В. Кривошеин. С Коковцовым его отношения уже давно испортились. Постоянное сопротивление финансового ведомства увеличению ассигнований на землеустройство и агрономию и вообще всяких расходов Главного управления земледелия, конечно, раздражало Кривошеина, и хотя он неизменно оставался победителем, тем не менее, борьба с Коковцовым его утомляла и раздражала. Люди совершенно разных темпераментов, они вообще трудно уживались друг с другом. Преисполненный инициативы, мечтавший о грандиозных реформах Кривошеин не мог переваривать Коковцова – этого типичного представителя постепеновщины, равновесия, умеренности и аккуратности. Одновременно он, разумеется, стремился закрепить свое положение, превращаясь из фактического руководителя всей государственной политики, каким он, несомненно, был в то время, в ее официального главу. Эта мечта его была в то время необычайно близка к осуществлению. Вопрос этот был даже в принципе решен. Коковцов должен был быть уволен от должности председателя Совета министров, равно как министра финансов, а на пост председателя должен был быть назначен Кривошеин. Но тут судьба сыграла с ним злую шутку. Он внезапно заболел, причем весьма опасно. У него объявилась грудная жаба, жестокие приступы которой ежеминутно угрожали ему мгновенным концом. Заболел он, если не ошибаюсь, в начале ноября 1913 г., и в половине декабря его положение было весьма тяжелое. Ни о каком новом назначении его и речи не могло быть. Однако во второй половине декабря он настолько поправился, что всякая немедленная опасность исчезла, но приступить к работе он еще не мог: доктора прописали ему продолжительный отдых и поездку в теплые края. Как было выйти из этого положения? Министром финансов был назначен П.Л. Барк»[28].

И.И. Колышко, один из приближенных князя В.П. Мещерского, считал, что именно последний сделал П.Л. Барка министром финансов, как, впрочем, до этого помогал делать карьеру В.Н. Коковцову: «Мещерский, понятно, сделал все, чтобы акт 17-го октября стал „потерянным документом“. Победа Дурново над Витте в дни второго пришествия Витте к власти – в 1905–1906 гг. – дело рук Мещерского. А когда Коковцов объявил в Государственной думе: „У нас, слава богу, нет парламентаризма“, Мещерский перед ним склонился, хотя этот государственный деятель никогда не был его фаворитом. На его назначении премьером, после убийства Столыпина, настоял Мещерский. Но через несколько лет тот же Мещерский сломил Коковцову шею, чтобы посадить на его место своего фаворита Барка… Покуда жил граф Д. Толстой и орудовал Победоносцев, влияние Мещерского сказывалось лишь косвенно – он лишь подпевал этим слонам. Но вот настали дни „милейшего“ Дурново, и Мещерский стал хозяином положения. Назначение Витте, Тертия Филиппова, Кривошеина (первого), Плеве, Зенгера, Маклакова, Хвостова, Барка, Штюрмера и многих других сановников той эпохи – дело его рук. Его „литературные среды“, собиравшие прежде литературный Петербург, превратились теперь в политические. И к нему еще более, чем к генералу Богдановичу, ездили на поклон. И возле него курилась лесть, подхалимство, авантюризм. И борьба с либерализмом выродилась в травлю неугодных лиц. А священный огонь трибуна был задушен пеплом сплетни, доноса, лицеприятии»[29].

По свидетельству И.И. Колышко, с П.Л. Барком В.П. Мещерский общался свысока, а перед С.Ю. Витте робел: «Сам воспитанный, культурный и образованный, Мещерский пасовал перед невоспитанностью, малокультурностью и малообразованностью своего протеже. С Вышнеградским, Филипповым, Плеве, Дурново, не говоря уже о Штюрмере, Маклакове, Зенгере, Ванновском, Барке и десятке других, им вылепленных сановников, Мещерский не терял своего менторского тона и морально похлопывал их по плечу. Перед Витте он как-то робел. Играла в этом роль частью деловая зависимость его от министра финансов, хотя свои субсидии (грошовые) он получал лично от царей. Большую, однако, роль играла деловая зависимость от Витте друзей Мещерского, за которых он вечно хлопотал»[30].

В.Б. Лопухин выдвинул очень интересную версию, о том, что отставка В.Н. Коковцова была результатом интриги со стороны германского императора Вильгельма II: «Официально причиною увольнения Коковцова была его казначейская узость. Царя убедили в том, что цели общей политики и внешней политики Коковцов приносил в жертву интересам фиска. И гипертрофическое развитие придал представлявшейся весьма будто бы непопулярным источником государственных доходов казенной винной монополии. Петру Львовичу Барку, составлявшему, как настойчиво о том говорили, подкопные записки против Коковцова и посаженному в результате этих записок на место Коковцова по должности министра финансов, прямо ставилась задача изыскать такие источники, которые могли бы заменить собою монополию в государственном бюджете. Таковы были официальные поводы к освобождению Коковцова от лежавшего на нем бремени власти. Но были и другие поводы, едва ли не более решающего значения. Повредил Коковцову, едва ли преднамеренно, император Вильгельм. Возвращаясь из Парижа после совершения очередной кредитной операции, Коковцов проездом через Берлин был принят Вильгельмом и приглашен на обед. За обедом словоохотливый император не преминул произнести речь, в которой перечислял достоинства Коковцова. Закончил же он эту речь заверением, что пока „Россиею правит“ такой государственный деятель, как Коковцов, об устойчивости добрососедских русско-германских отношений беспокоиться не приходится»[31].

Видимо эта фраза была последней каплей, которая переполнила чашу терпения: «И, конечно, это неловкое слово „Россиею правит Коковцов“ стало известно царю. А царь не выносил, когда говорили, что Россиею правит кто-то другой, а не он. Наслышался он этого за время пребывания у власти С.Ю. Витте, а потом П.А. Столыпина. И, как известно, крепко невзлюбил обоих. Быть затемняемым Коковцовым – совершенно незначительным и бледным по сравнению с Витте и Столыпиным – было еще обиднее. Отсюда досада на Коковцова. Если добавить к тому, что и этот малокалиберный по его личным свойствам министр осмелился докладывать царю о недопустимости оставления Распутина в его близости к царской семье, то станет понятным, что Коковцова стало царю достаточно. Пришло время его убрать. Подвернулся интриговавший против Коковцова Барк, бывший в ту пору товарищем министра торговли. Можно попробовать Барка. А председателем Совета министров можно вернуть, после выполненной Столыпиным миссии успокоения и при таком надежном министре внутренних дел, как Маклаков, верного старого Горемыкина, что и было сделано, нельзя сказать, чтобы очень умно. Убранную в сундук старую шубу снова встряхнули и опять надели, того не замечая, что от ветхости она уже расползлась по швам… Коковцов при увольнении с отчислением в Государственный совет получил в благодарность за службу титул графа. Он добивался назначения послом в Париж (о чем мечтал в свое время и граф Витте). Но Сазонов сумел настоять на оставлении на этом посту Извольского»[32].

Председатель Российского общества винокуренных заводчиков А.Д. Голицын предполагал, что смещение В.Н. Коковцова было связано с тем, что тот конфликтовал с Г.Е. Распутиным: «По злой иронии судьбы в момент возникновения этой злополучной войны во главе правительства оказалась старая, хорошо нам знакомая личность, про которую еще в конце предыдущего столетия сложилась песенка, начинающаяся припевом: „Горе мыкали мы прежде, горе мыкаем теперь“. В феврале 1914 г. В.Н. Коковцев был уволен с занимаемой им со дня смерти Столыпина должности председателя Совета министров и министра финансов с рескриптом о производстве в графское достоинство, а на его место назначен во второй раз Иван Логгинович Горемыкин, а министром финансов стал П.Л. Барк. Мне Владимир Николаевич лично рассказывал, сколь неожиданно произошло это его увольнение. Накануне он был у государя с очередным докладом, и государь ни словом не обмолвился о своем решении расстаться с ним. На следующий день Коковцов получил с курьером рескрипт с пожалованием графского титула и личное письмо от государя, где он благодарит его за верную и беспорочную службу, но ввиду явного переутомления предоставляет ему возможность хорошенько отдохнуть от столь длительной и беспрерывной службы. Коковцов прибавил: для него увольнение было таким неожиданным, что он заплакал, когда вскрыл пакет и прочел его содержание. Он не высказал никаких соображений о причинах своего увольнения, и мне не удалось этого узнать. Думаю, что это произошло вследствие того, что Коковцов был открытым противником Распутина, записок его не принимал, ни одного из его ходатайств и рекомендаций не удовлетворял, а к тому времени уже государыня все больше и больше подпадала под его влияние, верила в его чудодейственную силу и старалась внушить те же чувства государю, указывая ему, что все, что старец просит, надо исполнять, ибо это предопределено свыше»[33].

По мнению В.И. Гурко, не совсем понятно, кто же сыграл решающую роль в продвижении П.Л. Барка на должность министра финансов: «Кто провел этого, впоследствии не стеснявшегося сношениями с Распутиным, смелого финансиста в министры? Кривошеин говорил, что это был его выбор. Витте утверждал, что Барк выбран по его рекомендации, в чем я, однако, весьма сомневаюсь. Витте всегда стремился сохранить видимость государственного деятеля, имеющего влияние на ход государственных дел, а приписывать себе инициативу в том или другом правительственном акте, не служившем предметом его нападок, было приемом, им издавна усвоенным. Витте хорошо понимал, что в Петербурге, для того чтобы играть известную роль, нужно не столько обладать действительным влиянием, сколько казаться, что им обладаешь. Таким путем достиг известного положения такой проходимец, как Андронников. Как бы то ни было, тотчас после совершившейся смены председателя Совета министров и министра финансов законопроект о пьянстве, еще не пропущенный Государственным советом и продолжающий возбуждать при его обсуждении горячие прения, тотчас утратил всякий интерес. Утратил к нему всякий интерес и Витте. Продолжение его обсуждения происходило уже в совершенно иной атмосфере. Проникшее в публику, а тем более в среду Государственного совета известие, что Барк получил портфель министра финансов, обязавшись перестроить весь государственный бюджет и принять действительные меры к сокращению потребления, а следовательно, и сбора с вина, отняло и смысл бороться с яростью на почве обсуждаемого проекта с новой главой финансового ведомства. Тем не менее Государственный совет внес в этот проект ряд новых мер, направленных к сокращению продажи водки, и именно в таком виде превратился он в действующий закон. Трудно сказать, в какой мере проведенные мероприятия оказались бы действительными. Возникшая шесть месяцев спустя мировая война и последовавшее с объявлением войны полное прекращение продажи водки, сопряженное с полным воспрещением ее сбыта, не дали возможности на практике испытать действительность упомянутого закона»[34].

Сам П.Л. Барк был высокого мнения о В.Н. Кововцове: «Министр финансов Коковцов, получивший титул графа после его отставки, заслуживал всякой похвалы. За исключением небольшого перерыва в несколько месяцев, он сохранял портфель министра финансов с 1904 г. В течение этого периода он сумел поддержать золотой баланс, который был установлен его предшественником графом Витте в 1897 г., хотя количество золота в Государственном банке очень уменьшилось из-за расходов на войну, а также из-за революционных беспорядков. Он сумел увеличить доходы, и, благодаря упорству Коковцова, расходы оставались нормальными. Он, наконец, добился равновесия в бюджете и создал понемногу даже излишек. Улучшение политического положения тоже способствовало стабилизации финансового положения; несмотря на то, что домогательства крайних либералов не были удовлетворены, председатель Совета министров Столыпин, который обладал редким политическим чутьем, добился сравнительно добродушных отношений между палатами и кабинетом»[35].

За время работы В.Н. Коковцова на посту министра финансов и председателя Совета министров Россия добилась больших экономических успехов: «Нельзя не отметить громадный прогресс в области экономической и финансовой. Иностранцы, посещавшие Россию, поражались. Я помню, как весной 1914 г. мой старый друг, Эдгар де Синсей, французский инженер, который имел громадные интересы в угольной промышленности на юге России и регулярно посещал нашу родину, зашел ко мне. Он мне заявил, что Россия развивается необычайно быстро и что ее преуспеяние стало в особенности внушительным со времени аграрной реформы Столыпина. Министр земледелия Кривошеин тоже мне говорил, что эта реформа привлекла внимание иностранцев. Германское правительство послало в Россию многочисленную делегацию, составленную из выдающихся экспертов, чтобы сделать анкету о результатах этой реформы. Делегация представила в Берлине докладную записку, в которой, во-первых, расхваливались практические меры, принятые в России для улучшения крестьянского благосостояния, и затем она высказала опасения, что, если Россия будет продолжать развиваться так быстро, не будучи обеспокоена войной, она сделается опасным соседом для Германии. Было легко прочесть между строк предупреждение Берлина относительно возможных последствий этой реформы для обновленной России»[36].

Однако это положение было достигнуто в том числе и путем чрезмерной эксплуатации «винного вопроса»: «Монополия, которая заменила акцизный сбор, должна была препятствовать невероятной наживе откупщиков и вместе с тем улучшить качество водки. Но Министерство финансов было очень радо возможности с легкостью увеличивать доходы бюджета, пользуясь тем, что монополия была под его абсолютным контролем; оно работало над тем, чтобы расширять продажу винных напитков. Пьянство увеличивалось с невероятной быстротой. Государство, которое заменило откупщиков, эксплуатировало еще больше, чем они, слабость земледельческого населения. Алкоголизм как национальное зло горячо обсуждался в прессе, и меры борьбы с пьянством требовались все с большей и большей настойчивостью»[37].

В.Н. Коковцов, по мнению П.Л. Барка, был рупором этой политики: «К несчастью, председатель Совета министров и министр финансов Коковцов занял непримиримую позицию. Он убеждал палаты, что система Министерства финансов была прекрасная. Он не допускал мысли, что он виноват в увеличении алкоголизма среди народа, и думал, что невозможно изменить исконные привычки нации законами и административными мерами. Но некоторые члены кабинета были совершенно иного мнения; Рухлов – министр путей сообщения и Кривошеин – министр земледелия были убежденными сторонниками перемен в нашей финансовой системе. Даже в то время, когда его большой друг, Столыпин, был председателем Совета министров, Кривошеин имел с ним частые беседы о практиковавшейся у нас финансовой системе. Это в сотрудничестве с Кривошеиным Столыпин провел свою аграрную реформу 1906–1909 гг., которая имела целью создать в России класс мелких земельных независимых собственников. Они оба считали, что финансовая реформа должна была быть проведена одновременно с аграрной. Они хотели добиться, чтобы наш бюджет не имел бы потребление алкоголя главной своей базой. Зная, что Коковцов – министр финансов – был страшным противником этой реформы и что они не могли добиться никакой помощи с его стороны, Столыпин и Кривошеин были убеждены, что необходимо приготовить для портфеля министра финансов кандидата, который бы разделял их точку зрения и мог бы заменить Коковцова. Это было в 1911 г., я тогда был администратором одного из наших наиболее крупных коммерческих банков – Волжско-Камского, и я часто встречал Кривошеина, с которым был очень дружен, с ним познакомился в трудное время первой революции 1905 г., когда мы оба принимали участие в многочисленных правительственных конференциях. Кривошеин был тогда товарищем министра земледелия и управляющим Санкт-Петербургской конторой Государственного банка. С тех пор мы с ним часто виделись и часто обсуждали экономические и финансовые проблемы. Мы с ним сходились по многим вопросам, и в частности по вопросу о срочной необходимости финансовой реформы»[38].

На свою беду В.Н. Коковцов собирался придерживаться прежней финансовой политики: «В это время палаты обсуждали проекты законов, предложенных Коковцовым, которые должны были ввести некоторые поправки в винную монополию. Предшественник Коковцова, граф Витте, нападал на этот проект с особой ожесточенностью. Он заявил, что этот проект скомпрометирует акцизную реформу, которую он в свое время провел с целью уменьшить злоупотребление алкоголем»[39].

В.Н. Коковцов написал в своих мемуарах, что его отставка началась с интриги С.Ю. Витте: «Еще перед роспуском Думы на рождественский вакант (свободное время. – Прим. автора) в Государственный совет поступил разработанный по инициативе Думы, но сильно исправленный Министерством финансов законопроект о мерах борьбы с пьянством. Довольно невинный, сам по себе, не вызвавший с моей стороны особых возражений, этот проект таил в себе пререкания с правительством лишь в одной области, а именно в предположении значительно расширить полномочия земств и городов в разрешении открытия заведений (трактиров) с продажею крепких напитков. Значительная часть Думы и сама сознавала, что такое расширение не целесообразно, так как оно могло давать место для больших злоупотреблений в смысле влияния частных интересов на разрешение открытия трактиров и развитие тайной торговли там, где усердие трезвенников не дало бы достаточного удовлетворения потребностям населения, но, по соображениям так называемой парламентской тактики, эта часть Думы не хотела проявлять как бы недоверия благоразумию местных органов самоуправления и предпочитала достигнуть примирения с правительством путем соглашения с Государственным советом, после рассмотрения им законопроекта. Не придавал особого значения этим спорным пунктам и я. Незадолго до роспуска Думы ко мне заезжали и Родзянко, и Алексеенко, и оба, точно сговорившись между собою, старались разъяснить, что на этом вопросе Дума должна уступить правительству, так как иначе, – говорили они, – все взятничество при разрешении трактиров падет на голову Думы, и правительство будет только справедливо торжествовать свою правоту. Нападение появилось оттуда, откуда я всего менее его ожидал. Как-то еще весною этого (1913) года ко мне позвонил граф Витте и спросил, застанет ли он меня дома, так как ему хочется повидать меня „по одному небольшому вопросу“, я предложил ему заехать к нему по дороге из министерства на острова. Я застал его за чтением думского проекта о мерах против пьянства, и он начал объяснять в очень туманной форме, что предполагает посвятить свой летний отдых на разработку своего проекта по тому же вопросу, так как считает думский проект „совершенно бесцельным“ или, как он выразился, „ублюдочным“»[40].

Реакция С.Ю. Витте удивила В.Н. Коковцова: «На вопрос мой, в чем заключаются его мысли по этому поводу, я не получил от графа Витте никакого определенного ответа. Он ограничился тем, что сказал что рассчитывает на то, что мы сойдемся в его основных положениях, но прибавил, что, советует мне дружески быть очень „широким в деле борьбы с пьянством и что такая широта взглядов нужна столько же для пользы народной, ибо народ гибнет от алкоголизма, сколько для моего личного положения, которое может сильно пострадать, если я буду отстаивать нынешний порядок вещей“. Меня такое обращение очень удивило, и я просил графа Витте сказать мне, в чем же дело, так как я повинен разве только в том, что соблюдал в точности законы, проведенные по его же инициативе, и не только не мешал действительным мерам борьбы против пьянства, если они применялись где-либо, но поощрял их всеми доступными мне средствами. На это я опять же не получил никакого ответа, и только Витте показал мне думскую справку о росте потребления вина, на что я ему заметил, что в самой Думе эта справка вызвала критику, так как она содержит в себе, одни абсолютные цифры и не считается с ростом населения, а если внести эту поправку, то окажется, что душевое потребление не растет, а падает и что Россия занимает чуть ли не последнее место среди всех государств по потреблению алкоголя всех видов. Мое объяснение не встретило никаких возражений, граф Витте сказал мне только на прощанье, что по возвращении из-за границы он познакомит меня с его проектом и заранее обещает, что не предпримет ничего, не войдя со мною в соглашение обо всем. „Вы знаете, как люблю и уважаю я вас, и не от меня же встретите вы какие-либо затруднения в несении вашего тяжелого креста. Подумайте только, что могло бы быть у нас, если бы на вашем месте не сидел такой благоразумный человек, как вы. Я всегда и всем твержу эту истину, в особенности, когда слышу, что вас критикуют за то, что вы скупы и слишком бережете казенные деньги“. На этом мы расстались и больше не возвращались к этому вопросу до самого начала прений в Государственном совете»[41].

Но на заседании Государственного совета произошел форменный скандал и устроил его С.Ю. Витте: «По возвращении моем и графа Витте в Петербург мы не виделись с ним ни разу до дня заседания. Я дважды звонил по телефону, спрашивая его, когда он ознакомит меня, как он обещал, с своим проектом, но получил в ответ только, что он отказался от составления своего контрпроекта и предпочитает просто критиковать „думскую белиберду“, так как этим путем легче достигнуть чего-либо положительного. В самом конце ноября или в начале декабря начались прения в Государственном совете по думскому проекту. В первом же заседании Витте произнес чисто истерическую речь. Он вовсе не критиковал проекта Думы и даже не коснулся ни одного из его положений. Он начал с прямого и неприкрашенного обвинения Министерства финансов „в коренном извращении благодетельной реформы императора Александра III, который лично“, сказал он, „начертал все основные положения винной монополии и был единственным автором этого величайшего законодательного акта его славного царствования“. Он, Витте, был только простым исполнителем его воли и „вложил в осуществление этого предначертания всю силу своего разумения и всю горячую любовь к народу, который должен был быть спасен от кабака“. „За время моего управления, – говорил Витте, – в деле осуществления винной монополии не было иной мысли, кроме спасения народа от пьянства, и не было иной заботы, кроме стремления ограничить потребление водки всеми человечески доступными способами, не гоняясь ни за выгодою для казны, ни за тем, чтобы казна пухла, а народ нищал и развращался“. „После меня, – продолжал оратор, – все пошло прахом. Забыты заветы основателя реформы, широко раскрылись двери нового кабака, какими стали покровительствуемые министерством трактиры, акцизный надзор стал получать невероятные наставления, направленные к одному – во что бы то ни стало увеличивать доходы казны, расширять потребление, стали поощрять тех управляющих акцизными сборами, у которых головокружительно растет продажа этого яда, и те самые чиновники, которые при мне слышали только указание бороться с пьянством во что бы то ни стало, стали отличаться за то, что у них растет потребление, а отчеты самого министерства гордятся тем, как увеличивается потребление и как растут эти позорные доходы. Никому не приходит в голову даже на минуту остановиться на том, что водка дает у нас миллиард валового дохода или целую треть всего русского бюджета. Я говорю, я кричу об этом направо и налево, но все глухи кругом, и мне остается теперь только закричать на всю Россию и на весь мир: „Караул…"[42].

Выступление С.Ю. Витте произвело странное впечатление на слушателей: «Это слово „Караул“ было произнесено таким неистовым, визгливым голосом, что весь Государственный совет буквально пришел в нескрываемое недоумение не от произведенного впечатления, а от неожиданности выходки, от беззастенчивости всей произнесенной речи, от ее несправедливых, искусственных сопоставлений и от ясной для всей залы цели – сводить какие-то счеты со мною и притом в форме, возмутившей всех до последней степени. Председатель объявил перерыв, ко мне стали подходить члены Совета самых разнообразных партий и группировок, и не было буквально никого, не исключая и явного противника винной монополии А.Ф. Кони, – кто бы не сказал мне сочувственного слова и ни осудил наперерыв возмутительной митинговой речи. Я выступил тотчас после перерыва и внес в мои возражения всю доступную мне сдержанность. Она стоила мне величайших усилий и напряжения нервов… по совести… общее сочувствие было на моей стороне, Витте не отвечал мне и ушел из заседания, не обменявшись ни с кем ни одним словом, а проходя мимо меня, демонстративно отвернулся. После этого, в декабре, до рождественского перерыва было еще всего одно или два заседания. Государственный совет перешел к постатейному рассмотрению, а после нового года по частным возражениям того же графа Витте дважды останавливал рассмотрение, передавая спорные вопросы на новое обсуждение двух своих комиссий – финансовой и законодательных предположений. В этих заседаниях опять были невероятные по резкости тона выступления Витте, и в двух наиболее существенных спорных вопросах он снова остался в ничтожном меньшинстве – настолько искусственность и предвзятость его мнений была очевидна для всех. Он буквально выходил из себя, говорил дерзости направо и налево, и члены комиссии кончили тем, что перестали ему отвечать и требовали простого голосования, так беззастенчивы и даже возмутительны были его реплики. Голосование было решительно против него, и дело возвращалось в Общее собрание в том виде, в каком оно вышло из него по его же требованию»[43].

Далее на политическую сцену вышел сам Николай II: «Государь вернулся из Ливадии около 16 декабря. На первом же моем докладе, протекавшем в обычной приветливой форме, он просил меня рассказать ему, что происходило в Государственном совете, и когда я точно, с дословными подробностями передал всю возмутительную сцену первого заседания, он обратился ко мне с обычной ласковой улыбкой и сказал: „Я надеюсь, что такая выходка не слишком волнует вас. Я и сам был бы рад, если бы оказалось возможным сократить пьянство, но разве кто-либо имеет меньше права, чем Витте, говорить то, что он, сказал. Разве не он 10 лет применял винную монополию, и почему же ни разу после своего ухода из министров он не сказал ни одного слова против того, что говорит теперь, а напротив того, каждый раз защищает вас от тех нападок, которые появляются против вас в Думе. Я не понимаю, что же теперь случилось нового?“. На этот вопрос я ответил в шутливой форме, что изменилось то, что министр финансов слишком засиделся, и что теперь стало модным спортом охотиться на него. „Пожалуй, что вы и правы“, – сказал государь… С окончанием короткого рождественского ваканта заседания Государственного совета возобновились в той же разгоряченной атмосфере, которую создало выступление Витте, нашедшего себе ревностного пособника в лице только А.Ф. Кони и В.И. Гурко. В половине января ко мне заехал председатель Совета Акимов посоветоваться, что делать с создавшимся невыносимым положением, которое поддерживается распускаемыми слухами о том, что государь поддерживает взгляды Витте, что это известно последнему, и он строит на этом такие несбыточные планы, как тот, что, сваливши меня, ему удастся снова занять пост министра финансов, на этот раз в роли поборника народной трезвости. Акимов прибавил, что на этой почве нет ничего удивительного, что в Общем собрании получится неожиданное голосование или, во всяком случае, разыграется какой-либо неожиданный скандал»[44].

Был выработан определенный план совместных действий: «Мы условились, что я напишу государю письмо от имени нас обоих и буду просить, чтобы он принял нас вместе и дал нам возможность доложить о тех демагогических приемах, к которым прибегают поборники трезвости, целясь на самом деле не в достижение трезвости, а в разрушение финансового положения России, которое положительно не дает покоя Витте… Доклад мой и председателя Государственного совета состоялся 21 января, в 4 часа дня… Мне пришлось говорить недолго. Зная, что государь не раз высказывал уже мысль о том, что наши меры борьбы против развития пьянства очень слабы и мало действительны, я старался устранить аргументацию Витте, что я не только не помогаю той борьбе, но напротив того торможу всякие почины в этом отношении и делаю это исключительно из боязни ослабления средств казны… Вы знаете, что я не граф Витте, я не могу заставить государя следовать моей воле, а могу только разъяснить откровенно перед ним тот вред, который испытывает государство от нашей административной неурядицы… Государь отпустил нас, сказавши, что он благодарен за все разъяснения, что настроение Витте ему давно известно и что он просит меня не обращать на его дерзости никакого внимания, так как все оценят его неожиданную склонность к народному отрезвлению после того, что он сам 10 лет только и делал, что поощрял увеличение потребления водки. На этом мы расстались, и, возвращаясь вместе с Акимовым в вагоне, я впервые услышал от него крайне поразившее меня замечание: „А вы не слышали, что будто бы вся эта кампания трезвости ведется Мещерским, главным образом, потому, что ему известно, что на эту тему постоянно твердит в Царском Селе Распутин и на этом строит свои расчеты и Витте, у которого имеются свои отношения к этому человеку“… Государь верно предполагал лично говорить со мною о моем увольнении и колебался сделать это, переживая, вероятно, нелегкое раздумье. Что решение его расстаться со мною уже в это время созрело… Утро 29 января после бессонной и тягостной от неотвязчивого раздумья ночи началось в обычной обстановке. Жена пошла на свою обычную прогулку, а я засел в моем кабинете за работу. Ровно в 11 часов курьер подал мне небольшого формата письмо от государя в конверте „Председателю Совета министров“… Не распечатывая его, я знал, что оно несет мне мое увольнение. Вот что в нем было изложено: „Владимир Николаевич! Не чувство неприязни, а давно и глубоко сознанная мною государственная необходимость заставляет меня высказать вам, что мне нужно с вами расстаться. Делаю это в письменной форме потому, что, не волнуясь, как при разговоре, легче подыскать правильные выражения»[45].

Таким образом, объединившись, князь В.П. Мещерский, министр внутренних дел Н.А. Маклаков, финансист Н.П. Манус и Г.Е. Распутин смогли снять с поста председателя Совета министров и министра финансов B. Н. Коковцова. Наиболее действенным инструментом они считали критику винной монополии. Для этого заговорщики заручились поддержкой C. Ю. Витте, отца государственной монополии на продажу спиртного. Тот открыто раскритиковал действия В.Н. Коковцова по увеличению стоимости водки. Официально его увольнение состоялось в пятницу 30 января 1914 г. при его последнем докладе государю. После отставки В.Н. Коковцов узнал, что, по мнению Николая II, он позволил Думе слишком много говорить, вмешиваться в дела правительства, великих князей и трона, словом, из трусости или по умыслу проявил себя противником «суверенного самодержавия». А еще он возражал против курса на войну с Австрией и Германией. «В порядке догадок» В.Н. Коковцов сообщил: «Я считаю, что я был уволен в результате, как я выразился, целой цепи охотников… Целая совокупность людей и ряд условий сделали это, рано или поздно это должно было быть. Во главе этой охотничьей цепи… стоял князь Мещерский. Мещерский меня не любил с моих молодых лет»[46].

П.Л. Барк утверждал, что А.В. Кривошеин сам не хотел быть министром финансов: «Прошло два года моей деятельности в Министерстве торговли и промышленности, когда министр земледелия Кривошеин опять заговорил со мной о портфеле министра финансов. Он пользовался большим доверием государя, и, вернувшись осенью 1913 г. из Крыма, побыл с докладом у государя, который в это время находился с семьей в Ливадии, он мне сказал, что имел продолжительную беседу с его величеством о необходимости реформы нашей финансовой системы. Государь хотел предложить ему портфель министра финансов, однако Кривошеин ответил, что он очень желал бы продолжать работу в своем министерстве, которое ведает крупнейшими земельными интересами в России. Он пояснил государю, что еще покойный Столыпин имел в виду меня взамен Коковцова и что, по его Кривошеина мнению, я наилучший кандидат для этой должности. Кривошеин и советовал мне не уезжать в отпуск, как я предполагал, и иметь в виду, что государь может меня вызвать и ближе познакомиться с моими взглядами. То свое намерение государь осуществил 26 января 1914 г. Я получил приказ прибыть в Царское Село к трем часам дня. Поезд из Санкт-Петербурга, которым я мог воспользоваться, приходил в Царское в два часа дня, меня отвезли в Большой дворец, где находились комнаты, которые предоставлялись в распоряжение министров. Впоследствии я обыкновенно завтракал там после моих докладов у государя»[47].

У П.Л. Барка оставался час времени, чтобы продумать еще раз предстоящую беседу с царем. К трем часам дня он прибыл в Александровский дворец, резиденцию Николая II, где его встретил дежурный флигель-адъютант. Царь, со свойственной ему аккуратностью, принял П.Л. Барка ровно в назначенное время. Поздоровавшись, Николай II сел за письменный стол и предложил П.Л. Барку занять кресло с правой стороны, где он впоследствии сидел каждую пятницу, приезжая с очередным докладом в Царское Село. Николай II пояснил, что он вызвал П.Л. Барка, чтобы узнать его взгляды по вопросам финансовой политики, и прибавил, что, насколько ему известно, П.Л. Барк начал службу в Министерстве финансов в бытность П.А. Вышнеградского министром финансов. Ответив утвердительно, П.Л. Барк вкратце изложил свои взгляды, упомянув, что, по его мнению, настала пора изменить российскую финансовую систему. Он сказал, что нельзя строить благополучие казны на продаже водки, которая подрывает народное благосостояние, необходимо как можно скорее ввести подоходный налог и принять все меры для сокращения ее потребления. Относительно подоходного налога П.Л. Барк пояснил, что мысль о его введении принадлежала предшественнику В.Н. Коковцова министру финансов И.П. Шилову (25.10.1905-25.04.1906), который зимой 1906 г. подготовил соответствующий законопроект, для внесения его в Первую Государственную думу, после ее открытии. Этот законопроект был передан в одну из думских комиссий и за истекшие восемь лет «не получил никакого движения». Между тем, по мнению П.Л. Барка, подоходный налог являлся самым справедливым обложением и служил краеугольным камнем благоустроенной финансовой системы в более передовых странах.

Николай II внимательно слушал объяснения П.Л. Барка, зачастую прерывая его вопросами, относившимися к разным областям финансового ведомства и государственного хозяйства. Затронуты были темы о вооружении, железнодорожном строительстве, торговле, промышленности, постройке портов, торговом мореплавании. Постепенно доклад П.Л. Барка превратился в оживленный диалог и беседа продолжалась пятьдесят минут. Между прочим Николай II сказал, что впервые запомнил фамилию П.Л. Барка, когда министр финансов С.Ю. Витте ему докладывал о его служебной поездке в Персию, которая имела место в 1903 г., то есть 11 лет тому назад. Николай II добавил, что на него произвело впечатление его решение покинуть Волжско-Камский банк и вернуться в ряды бюрократии. «Вы получали большое содержание в банке, вероятно, тысяч шестьдесят». Царь был поражен, когда П.Л. Барк ответил, что получал в банке больше чем вдвое названной цифры. Удивление Николая II еще более увеличилось, когда П.Л. Барк на заданный вопрос упомянул, что содержание товарища министра составляет 13 000 руб. «Что же побудило вас вернуться на государственную службу?». На это П.Л. Барк ответил: «Хотя тринадцати лет потерял своего отца и мне с юных лет пришлось зарабатывать свой хлеб, я никогда не придавал особенной ценности деньгам, предпочитая более широкую государственную деятельность, на пользу родины, служению частным интересам. Переход мой в Волжско-Камский банк был вызван стечением обстоятельств, и я смотрел на службу в этом банке как на временный этап в моей жизни»[48].

Царь во время разговора смотрел на П.Л. Барка «своими лучистыми, проницательными, бесконечно добрыми глазами». Когда беседа кончилась, он немного помолчал и потом обратился к П.Л. Барку со следующими словами: «Я решил предложить вам портфель министра финансов с тем, чтобы вы изменили нашу финансовую систему по моим указаниям и соответственно высказанным вами взглядам. Я знаю, что это задача не легкая, но я убежден, что благодаря вашему опыту и знаниям вы с нею справитесь. Я уверен, что вы примете на себя это бремя на пользу России и для меня». П.Л. Барк ответил, что бесконечно благодарен за оказанное доверие и приложит все старания, чтобы оправдать это доверие и справиться с возлагаемым на него трудным делом. Николай II встал, крепко пожал ему руку и на прощанье сказал, чтобы он никому не говорил пока о дарованной ему аудиенции. Царь сам решит, когда должно было последовать его назначение и уведомит об этом.

Вызов императором одного из товарищей министра в Царское Село не так легко было скрыть, и на следующий день в правительственных кругах стало известно об аудиенции П.Л. Барка. Министру торговли С.И. Тимашеву также сообщили об этом, и, позвонив П.Л. Барку по телефону, он предупредил его, что зайдет к нему домой для конфиденциальной беседы. Приехав к П.Л. Барку, он задал прямой вопрос, о том правда ли, что, наконец, он был у Николая II и подал ему записку о преобразовании финансовой системы. Положение оказалось чрезвычайно щекотливым и деликатным. С С.И. Тимашевым его связывали долголетние служебные и дружеские отношения, которые за время пребывания П.Л. Барка в должности товарища министра торговли стали особенно близкими. Между тем царь повелел П.Л. Барку никому не говорить об аудиенции. Скрепя сердце, П.Л. Барк ответил, что никакой записки не подавал, что соответствовало истине, и что Николая II не видел, что противоречило истине. С.И. Тимашев удовлетворился ответом, но выразил удивление, почему же с такой настойчивостью распространился слух о докладе П.Л. Барка у царя. Он прибавил, что на заседании Совета министров министр юстиции И.Г. Щегловитов ему категорически заявил, что в ближайшем будущем должно состояться назначение П.Л. Барка министром финансов.

Прошло четыре дня со времени поездки П.Л. Барка в Царское Село, и поздно вечером 30 января 1914 г. фельдъегерь привез ему рескрипт Николая II о назначении его на пост министра финансов: «Высочайший рескрипт, данный на имя управляющего Министерством финансов действительного статского советника Барка Петра Львовича. С божьей помощью совершенное мною в минувшем году путешествие по нескольким великорусским губерниям дало мне возможность непосредственно ознакомиться с жизненными нуждами окружавшего меня народа. С отрадою в душе я видел светлые проявления даровитого творчества и трудовой мощи моего народа, но рядом с этим с глубокою скорбью мне приходилось видеть печальную картину народной немощи, семейной нищеты и заброшенных хозяйств – неизбежные последствия нетрезвой жизни и подчас народного труда, лишенного в тяжкую минуту нужды денежной поддержки путем правильно поставленного и доступного кредита. С тех пор, постоянно обдумывая и проверяя полученные на местах народной жизни впечатления и сведения, я пришел к твердому убеждению, что на мне лежит перед богом и Россией обязанность ввести безотлагательно в заведывание государственными финансами и экономическими задачами страны коренные преобразования во благо моего возлюбленного народа. Нельзя ставить в зависимость благосостояние казны от разорения духовных и хозяйственных сил множества моих верноподданных, а посему необходимо направить финансовую политику к изысканию государственных доходов, добываемых из неисчерпаемых источников государственного богатства и от народного производительного труда, и, при соблюдении разумной бережливости, постоянно соединять заботы об увеличении производительных сил государства с заботою об удовлетворении нужд народа. Таковы должны быть цели желательных преобразований. В успехе их осуществления и в безотлагательной необходимости их для блага моего народа я тем более убежден, что и Государственная дума, и Государственный совет, по поводу пересмотра законов о казенной продаже питей, горячо откликнулись на эти нужды народной и государственной жизни. Призывая вас к управлению Министерством финансов, где вы начали при покойном П.А. Вышнеградском в царствование моего в „бозе почившего“ родителя вашу службу и возлагая на вас осуществление таких коренных преобразований, для которых подробные указания мною будут вам даны, я надеюсь, что с божьей помощью, с вашим опытом и вашими познаниями вы оправдаете мое к вам доверие и исполните на пользу России и народа, и мне в отраду, трудное дело, на вас мною возлагаемое. На подлинном собственною его императорского величества рукою подписано „Николай“. В Царском Селе, 30 января 1914 г.»[49].

Несмотря на то, что В.Н. Коковцов был отстранен от должности, он оставался в курсе всех событий, касающихся не только его прошлой деятельности, но и положения в стране. М. Палеолог, приехав к нему в гости в августе 1916 г., нашел его «настроенным более пессимистически, чем когда-либо. Отставка С.Д. Сазонова и генерала Беляева беспокоят его в высшей степени. „Императрица, – говорит он мне, – будет теперь всемогущей… Эгоистически я поздравляю себя, что я больше не министр, что на мне не лежит никакой ответственности за готовящуюся катастрофу! Но как гражданин я плачу о своей стране!“»[50]. Из России В.Н. Коковцов эмигрировал в ноябре 1917 г. Лишь с большими предосторожностями, после допроса, он с женой смог бежать за границу через Финляндию. Они остановились в Париже. Здесь сыграли свою роль его прошлые связи с представителями французской элиты. В эмиграции стал председателем правления Коммерческого банка. Работал над мемуарами, которые вышли в Париже в 1933 г. В 1943 г. В.Н. Кововцов умер в оккупированной фашистами столице Франции, забытый в России.

Министр иностранных дел Н.Н. Покровский считал, что в деле защиты казенной винной монополии С.Ю. Витте и В.Н. Коковцов как бы поменялись ролями: «В податном деле теория в особенности ему (С.Ю. Витте. – Прим. автора) претила: вопреки ей он, опять-таки по соображениям целесообразности, отдавал решительное предпочтение косвенному обложению перед прямым: в большую уравнительность последнего он не верил, а большая простота и доходность первого казалась ему очевидной. В этой области осуществлена им громаднейшая реформа – введение казенной продажи питей. На нее нападали очень много, упрекали Сергея Юльевича за наш „пьяный бюджет“; мало того, он сам оказался неожиданным противником ее, когда задумал свергнуть В.Н. Коковцова, который с усердием, достойным лучшей участи, стал без всяких уступок отстаивать его же творение. В конце 1914 г. винная монополия, под влиянием увлечения идеею трезвости, была уничтожена, к великому восторгу нашей интеллигенции»[51].

Один из сотрудников Министерства иностранных дел, В.Б. Лопухин, писал о том, что С.Ю. Витте, будучи министром финансов, поддерживал казенную винную монополию, и в качестве примера он привел случай из работы Государственного совета в 1906 г.: «Выступал С.Ю. Витте. Это был последний раз, что мне довелось его слушать. Выступал он по вопросу, касавшемуся одного из его творений – казенной винной монополии. Не помню, по какому поводу, но ему пришлось ее защищать. Доказывал он, по порядку прений, важное бюджетное значение этой меры, как будто предвидя запрет вина во время империалистической войны и появление такого неожиданного министра финансов, как Барк, взявшегося ликвидировать монополию, не продумав, чем ее реально заменить в бюджете. С.Ю. говорил, что всякий министр финансов, хоть сколько-нибудь сознающий свою ответственность за бюджет, очень и очень призадумается перед тем, как начнет ломать монополию»[52].

П.Л. Барк воспоминал, что «наибольшее впечатление в правительственных, придворных, общественных кругах, также во всей стране произвел рескрипт на мое имя. Рескрипты давались заслуженным сановникам при пожаловании им высших наград (например, ордена Святого Андрея Первозванного), а также при увольнении высоких должностных лиц. Рескрипт же на имя сравнительного молодого бюрократа и при назначении его на должность был явлением совершенно необычным. В данном же случае возвещалось коренное преобразование нашей финансовой системы, причем новому министру финансов вменялось в обязанность принять меры к утверждению в народе трезвости. Возвещалась совершенно новая эра»[53].

Военный министр в 1905–1909 гг. А.Ф. Редигер саркастически заметил по этому поводу: «В начале 1914 г. Коковцов был уволен от должностей председателя Совета министров и министра финансов. Как произошло это увольнение, я не знаю; но увольнение его было нужно уже потому, что он был в разладе с большинством прочих министров. В Государственном совете в начале 1914 г. подробно обсуждался вопрос, поднятый по инициативе Совета, об ограничении у нас пьянства, вопрос крайне неприятный для Коковцова, так как представляемые им благоприятные бюджеты имели своим основанием усиленное потребление у нас водки. При увольнении Коковцова (совпавшем с десятилетием бытности его министром финансов) произошел курьез: ему был дан весьма милостивый рескрипт, в котором восхвалялась его деятельность и ему жаловалось графское достоинство. Но одновременно его преемнику, Барку, тоже был дан рескрипт с указанием на необходимые финансовые реформы, в том числе на необходимость бороться с народным пьянством, так что этот второй рескрипт являлся критикой деятельности Коковцова! Коковцов вернулся в Государственный Совет, где примкнул к группе, принявшей странное название „Внепартийные“. Под его руководством эта группа фактически стала близкой к левой группе Совета, сохраняя свое прежнее анонимное название, в ту же группу вскоре перешел и Поливанов»[54].

В целом новый министр финансов П.Л. Барк считал ситуацию с пьянством в России довольно мрачной: «Рескрипт государя при назначении меня управляющим министерством финансов вызвал большой интерес по всей России. Он показывал намерение государя провести новую финансовую систему, уже не основанную на громадном доходе от продажи алкоголя. Императорская декларация открывала новую эру и заключала в себе надежду на национальное возрождение. Некоторые наблюдатели наивно думали, что чудодейственное средство оздоровить Россию найдено и что финансовая система может быть изменена в один день. Даже председатель Совета министров спросил меня, готов ли уже новый закон и могу ли я выступить по этому поводу в Государственной думе и Государственном совете. Я ответил, что только что вступил в исполнение моих обязанностей, что в своем рескрипте его величество указал только направление реформы, и сказал, что детальные инструкции, которые помогли бы мне осуществить его пожелания, мне будут даны позже. Скептики с улыбкой высказывали свое недоверие. Они были убеждены, что пристрастие к алкоголю так вкоренилось в народе, что никакие меры, даже самые суровые, не удержат его от пьянства и всякие попытки регулировать продажу водки будут напрасны. Потребление алкоголя было всегда проблемой в России. С самых первых времен нашей национальной истории русский народ имел привычку пить. У нас было много пословиц, которые выражали общее мнение, что вино и алкоголь необходимы для счастья народа»[55].

Он считал, что водка глубоко въелась в российскую общественную жизнь: «Даже наши законы отражали эту психологию и суд, рассматривая нетрезвое состояние, как смягчающее вину обстоятельство для совершившего преступление. Государство было заинтересовано в продаже напитков с тех пор, как вина и спиртные напитки были обложены налогом. И когда казна желала увеличить свои доходы, она обращалась к наиболее доходным источникам. С другой стороны, правительство беспокоилось, когда видело слишком большое потребление алкоголя в народе. Разные методы обложения были испробованы. В течение долгого периода откупщики были собирателями дохода с алкоголя, но этот метод доказал на практике свою полную несостоятельность – были большие злоупотребления. Витте, будучи министром финансов, еще в царствование императора Александра III решил ввести государственную „питейную монополию“. Он обладал крупным талантом организатора для проведения в жизнь значительных реформ… Желая увеличить доход, естественно имел тенденцию умножать число казенных винных лавок, которые были под его контролем, и был глух к поступающим протестам со стороны губернаторов, а также представителей земств и городов, видевших воочию вред, приносимый на местах пьянством, и знавших, что увеличение числа преступлений, разрушение семейных очагов среди крестьянства и бедность рабочего класса были последствием сильного потребления водки… Противники этой системы вели пропаганду в прессе и разными другими способами. Создавались общества трезвости – они хлопотали о денежной поддержке для постройки театров, открытия спортивных площадок, публичных библиотек и читален»[56].

Чтобы исправить положение П.Л. Барк выдвинул свою программу: «Когда я представлял составленный мною бюджет Государственной думе в апреле 1914 г., я сказал, что две категории мероприятий необходимы для борьбы со злом пьянства. Первая должна быть направлена к уменьшению пунктов, торгующих спиртными напитками, а вторая должна преследовать цель – поднять моральный и интеллектуальный уровень народа. Но я добавил, что это очень трудная задача и потребуется много лет, чтобы ее осуществить. В нашей стране к пьяному человеку относятся снисходительно, и он даже пользуется некоторой безответственностью перед законом, так как считают, что он уже не может отвечать за свои действия, – необходимо коренным образом изменить наш национальный взгляд по этому вопросу. Необходимы суровые меры и новые законы, но надо помнить, что потребуются многие годы для достижения удовлетворительных результатов. Поэтому я опасаюсь, что, несмотря на энергичные меры со стороны министерства финансов, доход, поступающий с продажей спиртных напитков, не будет значительно уменьшаться в ближайшем будущем, но останется неизменным. Если же это опасение окажется неверным, то я нисколько не буду смущен тем, что бюджет не будет сбалансирован. Если будет уменьшение в потреблении народом алкоголя, то благосостояние населения, на котором зиждется все обложение, несомненно, возрастет. Тогда нетрудно будет выработать и взимать новые налоги. Я убежден, что подоходный налог станет постепенно основной базой нашей финансовой системы. Уже несколько лет тому назад закон о подоходном налоге был представлен на рассмотрение Думы, но ему не дали хода. Он может быть снова обсужден и пересмотрен и в подходящий момент поставлен на голосование. Другие предполагаемые налоги, с некоторыми из которых Дума уже была ознакомлена, могут быть снова обсуждены, новые уже подготовляются в министерстве финансов. Я закончил мои объяснения, сказав, что министерство финансов имеет под своим контролем 8 500 сберегательных касс и 25 000 винных лавок для продажи спиртных напитков, – по подсчету к 1 января 1914 г. Министерство будет стараться закрывать питейные учреждения и открывать вместо них сберегательные кассы. Когда эти цифры будут перевернуты и Россия будет иметь 8 500 винных лавок – и 25 000 сберегательных касс, которые показывали бы такой же оживленный оборот, какой имелся в казенных заведениях продажи питей, тогда наша цель будет достигнута»[57].

24 февраля 1914 г. Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей направило управляющим акцизными сборами предписание с просьбой донести, сколько за 1912 и 1913 гг. сельскими обществами было составлено приговоров о закрытии мест продажи крепких напитков и сколько из них удовлетворено. За эти два года в Тверской губернии был составлен 51 приговор, из них было удовлетворено 40; Минской в 1912 г. – соответственно 4 и 3 и в 1913 г. – 5 и 3; Орловской – 3 и 3, из них 1 удовлетворен в 1913 г. и 2 в начале 1914 г.; Калужской в 1912 г. – 8 и 1, в 1913 г. – 8 и 4; Виленской в 1912 г. – 7 и 2, в 1913 г. – 6 и 3; Курской в 1912 г. – 3 и 2, в 1913 г. – 2 и 2; Санкт-Петербургской в 1912 и 1913 гг. – 39 и 24; Архангельской в 1912 г. – 7 и 6, в 1913 г. – 3 и 3; Полтавской в 1912 г. – 18 и 15, в 1913 г. – 35 и 27; Тобольской и Акмолинской областях в 1912 г. – 25 и 19, в 1913 г.-46 и 37.

В «разъяснение вопросов, возникших в некоторых акцизных управлениях при исполнении циркулярного предложения» министра финансов от 11 марта 1914 г., П.Л. Барк 8 июля 1914 г. сообщил управляющим акцизными сборами, «что удовлетворению подлежат все законно состоявшиеся приговоры сельских обществ по ходатайствам как об общем воспрещении всякой торговли крепкими напитками, так и о частичном недопущении продажи или только казенных спирта, вина и водочных изделий, или кроме указанных еще других напитков, особо означенных в приговоpax. По удовлетворении… этих ходатайств казенные винные лавки должны быть закрываемы в ближайшее время, не считаясь с договорами о найме помещений, частные же места продажи подлежат… закрытию по окончании срока выданных разрешений, если в разрешительных свидетельствах не оговорена возможность немедленного прекращения их силы в случае составления запретительного приговора». В феврале – июле 1914 г. правительство утвердило 800 просьб сельских обществ запретить продажу алкоголя на их территории. Это было на 200 обращений больше, чем за весь период с 1895 по 1906 г.

Желая оправдать доверие царя, П.Л. Барк 11 марта 1914 г. выпустил циркуляр местным акцизным управляющим, где просил выработать конкретные предложения для выполнения воли государя (пока что в пределах действовавшего законодательства): «Надлежит направить все усилия к пресечению… тайной торговли водкой и винокурения… Каждые три месяца вами должны быть представляемы… списки продавцов казенных винных лавок, отличившихся в открытии корчемства с указанием числа случаев открытия для оказания им поощрения денежными наградами». Теперь уже работа закипела на местах. В губернских акцизных управлениях проводились заседания хозяйственных комитетов, где обсуждались конкретные меры. Управляющие издавали свои циркуляры с конкретными мерами, отправляли копии всем другим управлениям и просили их сделать то же самое, что обеспечило координацию действий в масштабах всей страны. Вначале, вплоть до августа, на местах не проявили особого рвения в деле отрезвления народа, называя главной причиной высокого уровня пьянства не государственную продажу водки, а ее незаконный оборот, прежде всего нелегальную перепродажу, именуемую шинкарством или корчемством. В основном все меры были направлены на борьбу именно с этим злом. От продавцов винных лавок требовали выдавать шинкарей и поощрять то же самое от населения. Но со стороны народа особой поддержки этому не нашлось, люди покрывали шинкарей, а лавки продавцов-доносчиков сжигали.

В апреле 1914 г. в Санкт-Петербурге при Главном управлении неокладных сборов и казенной продажи питей собралось совещание с участием управляющих акцизными сборами семи губерний под председательством начальника указанного ведомства. Была подытожена работа местных управлений, а также приняты новые меры, уже обязательные для всей страны, так как «в настоящее время военные власти озабочены упрочением в войсках трезвости, идя навстречу этому, следует, с соблюдением установленных правил, прекратить всякую торговлю крепкими напитками… вблизи мест постоянного или периодического расположения войсковых частей. Предположение это подлежит осуществлению по почину самого акцизного надзора, независимо от ходатайства о том военных властей». Решено было сократить время торговли крепкими напитками. Продавать разрешалось до 18 часов. Запретили продажу навынос в городах, а на селе ввели полный запрет в праздничные дни: 1 и 5 января, 9 мая, 29 июня, 20 июля, 29 и 30 августа, 26 сентября, 1 и 2 октября, 6, 24, 26 и 27 декабря, в день рождения императора, наследника и т. д. Запретили продажу 57 %-ного спирта, так как его смешивали с водкой, чтобы увеличить крепость. Ограничили крепость разрешаемых к продаже казенных питий на 37 %. В итоге увеличилось потребление денатурированного спирта, тем более что он не облагался акцизом и был дешевле. На его покупку требовалось специальное разрешение акцизного ведомства, которое народ легко получал. Главному управлению поручено было ужесточить выдачу разрешений[58].

П.Л. Барк сделал доклад на Совете министров по вопросу введения в России «сухого закона», но полной поддержки не получил. «Когда мы вернулись в Петроград, я на ближайшем заседании Совета министров высказал свои соображения о том, что необходимо воспользоваться исключительно сложившимися обстоятельствами военного времени для немедленного проведения в жизнь питейной реформы, предуказанной государем в рескрипте 30 января 1914 г. Я не скрывал от Совета министров, что, за исключением повышенных железнодорожных тарифов, другие намеченные министром финансов налоговые мероприятия не дадут немедленных результатов, и что по устранении из бюджета питейного дохода придется считаться с крупным дефицитом. Однако нет сомнения, что военные расходы будут исчисляться миллиардами, их можно будет покрывать только займами, и, таким образом, с огромным бюджетным дефицитом нам все равно предстоит иметь дело как с неизбежным последствием военных событий. При этих условиях увеличение такого дефицита, исчисляемого миллиардами, на несколько сот миллионов в год будет, конечно, менее ощутительно, чем если бы реформа была отложена на послевоенное время, когда необходимо будет соблюдать экономию во всех областях, и потребуются огромные усилия для восстановления нарушенного народного и государственного хозяйства. Практические мероприятия должны заключаться в том, чтобы, прежде всего, продлить срок, в течение коего казенные винные лавки и питейные заведения имеют оставаться закрытыми, и безотлагательно разработать подробный проект питейной реформы. Я придерживался данного в высочайшем повелении указания о закрытии питейных лавок лишь на непродолжительный срок, и, полагая, что простое закрытие винных лавок и питейных заведений еще не разрешает наболевшего вопроса о народном пьянстве, я находил, что правительство должно без замедления разработать целый комплекс мероприятий не только запретительного, но также творческого, положительного характера, направленных к утверждению в народе трезвости. Большинство моих коллег согласились со мной, другие же полагали, что сроком нужно поставить окончание военных действий и саму реформу приурочить лишь к восстановлению мирного течения жизни, когда, вероятно, придется сделать значительные послабления в вопросе потребления крепких напитков»[59].

Однако Николай II продолжал настаивать на введении «сухого закона»: «Через два дня я подробно доложил государю о происходивших в Совете министров суждениях и представил на его одобрение решение большинства Совета министров о том, чтобы в правительственном распоряжении был указан краткий срок, на который должно быть продлено закрытие винных лавок и питейных заведений; если не ошибаюсь, таким сроком был намечен ноябрь месяц. Государь посмотрел на дело с другой точки зрения и не согласился с этим решением. Он мне сказал, что ходатайства крестьян о запрещении продажи водки навсегда произвели на него такое глубокое впечатление и благодетельные последствия закрытия питейных лавок сказались так ярко в короткий промежуток времени, что он твердо решил не возобновлять казенной продажи питей, депутатам же от крестьян обещал, что продажа водки не будет производиться во время войны, а посему в правительственном объявлении, во всяком случае, должен быть указан этот последний срок. Указание же короткого срока может лишь породить сомнения в народе относительно искренности намерения правительства покончить навсегда с народным пьянством. На это я ответил, что слово, данное царем своему народу, решает все дело; не может быть, конечно, никакой речи о том, чтобы существовал в народе хоть малейший повод для сомнения в искреннем желании правительства выполнить царскую волю, ясно выраженную еще 30 января 1914 г., когда государем был дан знаменательный рескрипт на мое имя, и подтвержденную ныне в Москве при приеме депутаций от крестьян. Совету министров остается только строго придерживаться высочайших предначертаний. Таким образом, последовало высочайшее повеление о продлении срока закрытия казенных винных лавок и питейных заведений до окончания военных действий, коим, в сущности, был решен вопрос о коренном изменении нашего бюджета с устранением из него питейного дохода. Вместе с тем был одобрен государем план о безотлагательной разработке всей питейной реформы, обнимающей собой не только запретительные нормы, но также целый комплекс мероприятий положительного характера, направленных на постепенное утверждение трезвости»[60].

* * *

Таким образом, решение о введении «сухого закона» в России Николай II принял во многом спонтанно, без каких-либо предварительных расчетов последствий. Скорее всего, на принятие данного решения повлияло повальное пьянство во время празднования в 1913 г. 300-летия правления династии Романовых. Ужаснувшись масштабам данного явления, царь решил начать борьбу с пьянством, которое процветало в низших классах российского общества. При этом Николай II понимал, что тогдашний министр финансов В.Н. Коковцов ни при каких условиях не поддержит столь резкого разворота в финансовой политике, который грозил огромными потерями государственных доходов. Поэтому его пришлось устранить с поста главы Министерства финансов. Новый министр финансов П.Л. Барк поддержал политику «сухого закона» и оставался на своем посту три года, практически до Февральской революции 1917 г. (в ситуации, когда в данный период многие министерства лишались своих руководителей по нескольку раз), что говорит о важности для царя этого курса. Новый этап в политике отрезвления России наступил с началом Первой мировой войны.

1.2. Начало Первой мировой войны. Нападение на германское посольство в Санкт-Петербурге

Первая мировая война послужила толчком, решающим аргументом в деле провозглашения «сухого закона» в России. Причиной Первой мировой войны стала борьба за передел мира. На рубеже XIX–XX вв. начали складываться две враждебные группировки – Антанта и Тройственный союз. Так, еще в 80-х гг. XIX в. сложился военный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии (Тройственный союз). В 1890-х гг. образовался военный союз России и Франции, к которому в 1904–1907 гг. присоединилась Англия (Антанта). К 1871 г., когда сложилась Германская империя, мир был уже поделен между великими державами. Германия стала претендовать на значительную часть английских и французских колоний, строить планы укрепления на Балканах и Ближнем Востоке, а также захвата и отторжения от России Польши, Украины, Белоруссии, Прибалтики. В свою очередь, Россия также рассчитывала усилить свои позиции на Балканах и Ближнем Востоке, захватить черноморские проливы Босфор и Дарданеллы. Этому активно противодействовали Турция, Германия и Австро-Венгрия. Англия же стремилась сохранить свое господство на мировом рынке и устранить опасного конкурента в лице Германии. Франция надеялась вернуть себе, отторгнув у Германии, провинции Эльзас и Лотарингию, Саарский угольный бассейн.

Противоборствующие стороны предполагали ведение краткосрочной войны. Германия вынашивала планы молниеносной войны (блицкриг) на два фронта: сначала разгромить быстрыми и мощными ударами Францию (через две недели после начала войны немцы рассчитывали войти в Париж), а затем – Россию. Австро-Венгрия также планировала воевать на два фронта – против Сербии и России. Франция занимала пассивно-выжидательную, противоречивую позицию, четкого плана действий у нее не было. Англия отводила себе второстепенную роль, всю тяжесть войны она предполагала перенести на плечи Франции и России. Россия основной удар хотела нанести против Австро-Венгрии, а остальные силы направить против Германии. В целом же страны Антанты предполагали разгромить страны Тройственного союза, зажав их в тиски двух фронтов – с запада и востока.

Накануне Первой мировой войны 7 июля 1914 г. в два часа дня на броненосце «Ла Франс» в Кронштадт с официальным визитом на четыре дня в Россию прибыл французский президент Раймонд Пуанкаре. Его сопровождали броненосец «Жан Барт» и два эсминца. Николай II вышел навстречу французской эскадре на яхте «Александрия». Появилось бесконечное количество пароходов и яхт, переполненных пришедшими в восторг жителями города, которые своими криками старались заглушить производившиеся под звуки «Марсельезы» салюты. Морской министр И.К. Григорович доставил французского президента на царскую яхту; после взаимного представления свит пошли в Петергоф, где Пуанкаре последовал в комнаты, приготовленные для него в Большом дворце.

Французский посол в России М. Палеолог отметил, что встреча прошла в дружеской атмосфере при некотором доминировании Р. Пуанкаре: «В половине двенадцатого мы останавливаемся в маленькой гавани Петергофа, где нас ждет „Александрия“, любимая яхта императора. Николай II, в адмиральской форме, почти тотчас же подъезжает к пристани. Мы пересаживаемся на „Александрию“. Завтрак немедленно подан… Едва подан кофе, как дают сигналы о прибытии французской эскадры. Император заставляет меня подняться с ним на мостик. Зрелище величественное. В дрожащем серебристом свете на бирюзовых и изумрудных волнах „Франция“ медленно продвигается вперед, оставляя длинный след за кормой, затем величественно останавливается. Грозный броненосец, который привозит главу французского государства, красноречиво оправдывает свое название – это действительно Франция идет к России. Я чувствую, как бьется мое сердце. В продолжение нескольких минут рейд оглашается громким шумом: выстрелы из пушек эскадры и сухопутных батарей, „ура“ судовых команд, „Марсельеза“ в ответ на русский гимн, восклицания тысяч зрителей, приплывших из Петербурга на яхтах и прочих прогулочных судах. Президент республики подплывает наконец к „Александрии“, император встречает его у трапа. Как только представления окончены, императорская яхта поворачивает носом к Петергофу. Сидя на корме, император и президент тотчас же вступают в беседу, я сказал бы скорее – в переговоры, так как видно, что они взаимно друг друга спрашивают, о чем-то спорят. По-видимому, Пуанкаре направляет разговор. Вскоре говорит он один. Император только соглашается, но все его лицо свидетельствует о том, что он искренно одобряет, что он чувствует себя в атмосфере доверия и симпатии»[61].

В 7 часов 30 минут вечера в Большом Петергофском дворце был дан парадный обед, во время которого Николаем II и Р. Пуанкаре были произнесены речи, подчеркивающие политическое единомыслие России и Франции: «Вскоре мы приплываем в Петергоф. Наверху длинной террасы, с которой величественно ниспадает пенящийся водопад, сквозь великолепный парк и бьющие фонтаны воды показывается любимое жилище Екатерины II. Наши экипажи скорой рысью поднимаются по аллее, которая ведет к главному подъезду дворца. При всяком повороте открываются далекие виды, украшенные статуями, фонтанами и балюстрадами. Несмотря на всю искусственность обстановки, здесь, при ласкающем дневном свете, вдыхаешь живой и очаровательный аромат Версаля. В половине восьмого начинается торжественный обед в Елизаветинском зале. По пышности мундиров, по роскоши туалетов, по богатству ливрей, по пышности убранства, общему выражению блеска и могущества зрелище так великолепно, что ни один двор в мире не мог бы с ним сравниться. Я надолго сохраню в глазах ослепительную лучистость драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах. Это фантастический поток алмазов, жемчуга, рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов, бериллов – поток света и огня. В этом волшебном окружении черная одежда Пуанкаре производит неважное впечатление. Но широкая голубая лента ордена Святого Андрея, которая пересекает его грудь, поднимает в глазах русских его престиж. Наконец, все вскоре замечают, что император слушает его с серьезным и покорным вниманием»[62].

М. Палеолог также обратил внимание на странное поведение Александры Федоровны – жены Николая II: «Во время обеда я наблюдал за Александрой Федоровной, против которой сидел. Хотя длинные церемонии являются для нее очень тяжелым испытанием, она захотела быть здесь в этот вечер, чтобы оказать честь президенту союзной республики. Ее голова, сияющая бриллиантами, ее фигура в декольтированном платье из белой парчи выглядят довольно красиво. Несмотря на свои сорок два года, она еще приятна лицом и очертаниями. С первой перемены блюд она старается завязать разговор с Пуанкаре, который сидит справа от нее. Но вскоре ее улыбка становится судорожной, ее щеки покрываются пятнами. Каждую минуту она кусает себе губы. И ее лихорадочное дыхание заставляет переливаться огнями бриллиантовую сетку, покрывающую ее грудь. До конца обеда, который продолжается долго, бедная женщина, видимо, борется с истерическим припадком. Ее черты внезапно разглаживаются, когда император встает, чтобы произнести тост. Августейшее слово выслушано с благоговением, но особенно хочется всем услышать ответ. Вместо того чтобы прочесть свою речь, как сделал император, Пуанкаре говорит без бумажки. Никогда его голос не был более ясным, более определенным, более внушительным. То, что он говорит, не более как пошлое дипломатическое пустословие, но слова в его устах приобретают замечательную силу, значение и властность. Присутствующие, воспитанные в деспотических традициях и в дисциплине двора, заметно заинтересованы. Я убежден, что среди всех этих обшитых галунами сановников многие думают: „Вот как должен был бы говорить самодержец“. После обеда император собирает около себя кружок. Поспешность, с которой представляются Пуанкаре, свидетельствует о его успехе. Даже немецкая партия, даже ультрареакционное крыло домогаются чести приблизиться к Пуанкаре. В одиннадцать часов начинается разъезд. Император провожает президента до его покоев»[63].

Р. Пуанкаре провел день в Санкт-Петербурге, проезжая по улицам столицы в открытом экипаже, сопровождаемом почетным конвоем уральских казаков, его приветствовала бурными овациями ожидавшая его появления публика. Сначала Р. Пуанкаре направился в Петропавловский собор и возложил венок на могилу императора Александра III – творца русско-французского союза. В три часа дня во французском посольстве президент принял делегатов французских колоний Санкт-Петербурга и всей России. В четыре часа в Зимнем дворце Пуанкаре принял послов и посланников, аккредитованных в Петербурге. Первым подошел германский посол в России граф Ф. фон Пурталес. Затем французский посол М. Палеолог подвел к президенту английского посла Джорджа Бьюкенена. Это был спортивного вида старик с надушенными усами и свастикой в брошке черного галстука. Наконец Р. Пуанкаре представили австрийского посла графа Ф. Сапари. Французский президент выразил сочувствие по случаю убийства сербами герцога Франца Фердинанда. В восемь часов вечера французское посольство давало обед русской знати. Стол был накрыт на 86 кувертов (куверт (от французского слова couvert, т. е. покрытый) – термин, обозначающий полный набор предметов для одного человека на накрытом столе; выражение «стол на 86 кувертов» означает стол, накрытый на 86 персон; в куверт входят столовые приборы (ножи, ложки, вилки), тарелки, бокалы, салфетка), все посольство было украшено розами и орхидеями. В 11 часов вечера президент удалился из французского посольства и с послом М. Палеологом отправился в городскую думу, где угощали офицеров французской эскадры.

9 июля в 11 часов утра Николай II принял депутацию от румынского 5-го Рошиорского полка, шефом которого он недавно стал. Депутация привезла ему форму полка и несколько альбомов с фотографиями от румынского короля. В 11 часов 30 минут утра к государю прибыл президент Пуанкаре, который привез подарки для императрицы и царских детей. Затем Николай II и Р. Пуанкаре отправились в Большой Петергофский дворец, где для президента, старших офицеров французской эскадры и румынской депутации был дан парадный завтрак. После завтрака в три часа дня все отправились царским поездом в Красное Село. Здесь состоялся объезд войск красносельского лагеря, выстроившихся на большом поле. Николай II объезжал войска верхом. За ним в коляске ехала императрица с президентом и двумя дочерьми – Марией и Анастасией. Царь с удовлетворением отметит в дневнике: «Войска выглядели замечательно бодрыми». По окончании церемонии объезда войск главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великий князь Николай Николаевич (младший) и его супруга пригласили царскую семью и французского президента на праздничный обед, который состоялся в большом шатре. Весь Красносельский лагерь был расцвечен русскими и французскими флагами. В 9 часов 30 минут вечера гости великого князя Николая Николаевича отправились на спектакль в Красносельский театр.

10 июля Николай II начал с парада войскам лагерного сбора на Военном поле Красного Села, на котором пехота проходила перед российским императором и французским президентом под звуки французских маршей. Войска были в лагерной форме. В смотре принимало участие около 60 тысяч человек. Военное поле в последний раз увидело русскую армию, проходящую перед царем. После прохождения войск, закончившегося в 12 часов 15 минут дня, в Красносельской палатке состоялся завтрак. После завтрака Николай II с Р. Пуанкаре в три часа дня вернулись в Петергоф по железной дороге. В 7 часов 30 минут вечера на французском броненосце «Ла Франс», стоявшем на Кронштадтском рейде, французы дали своим гостеприимным хозяевам прощальный обед на 104 человека. Парадный стол был с большим вкусом украшен чудными цветами. Его поставили в раскинутой на палубе палатке, причем приглашенные оказались сидящими под четырьмя громадными орудиями французской морской артиллерии. Гостившие французы были царем награждены орденами и подарками; тем же ответил и президент, наградив русских, принимавших какое-нибудь участие в приеме французских гостей. В 10 часов вечера государь и сопровождавшие его лица простились с французским президентом и пошли на яхте в Петергоф. Французская эскадра снялась с якоря, покинула Кронштадтский рейд и направилась в Стокгольм.

М. Палеолог вспоминал, как Р. Пуанкаре покинул Россию: «Одиннадцать часов. Наступает время отъезда. Стража берет на караул, раздаются короткие приказания, шлюпка „Александрии“ подходит к „Франции“. При звуках русского гимна и „Марсельезы“ происходит обмен прощальными приветствиями. Император выказывает по отношению к президенту республики большую сердечность. Я прощаюсь с Пуанкаре, который любезно назначает мне свидание в Париже через две недели»[64].

Накануне объявления войны было неспокойно, по всему Санкт-Петербургу бастовали десятки тысяч рабочих. Полиция беспощадно разгоняла демонстрации, ответом стали баррикады. Первая из них появилась на Выборгской стороне 6 июля. Ее построили из восьми вагонов конно-железной дороги, направлявшихся в парк. И в других пролетарских районах рабочие строили баррикады, нападали на трамвайные вагоны, бросали в полицейских и городовых булыжники. Те отвечали холостыми залпами (так утверждалось в официальной печати). По ночам вспыхивали перестрелки между рабочими и полицией. Больницы города переполнились ранеными, многие из которых были просто случайными прохожими или зеваками. В районы, где было особенно неспокойно, власти стягивали казачьи сотни, конных жандармов и эскадроны гвардейских кавалеристов. Трамвайная связь центра города с окраинами прервалась. В тот же день демонстранты пытались поджечь деревянный Сампсониевский мост. Кроме того, толпа забастовщиков перерезала движение по Сестрорецкой железной дороге. Под угрозой расправы машинистам пришлось увести поезда обратно – в Санкт-Петербург и Лахту. Очагами бесчинств стали Выборгская сторона и Невская застава. В других рабочих районах было не лучше.

Газета «Вечернее время» сообщала: «Почти вся Московская застава как бы на военном положении. Повсюду совместно с городовыми дежурят и солдаты. Усиленные разъезды конно-полицейской стражи, подкрепленные кавалерийскими отрядами, разъезжают по всем улицам. Никому из рабочих выходить на улицу не разрешается. Исключения делаются лишь для женщин. Почти все магазины в этом районе закрыты. Та же картина наблюдается и за Нарвской заставой»[65].

8 июля 1914 г. полиция произвела аресты среди рабочих. Была закрыта газета «Правда», которая только в 1914 г. несколько раз меняла свое название: «Пролетарская правда», «Путь правды», «Рабочий», «Трудовая правда». Сотрудники газеты были арестованы. На Васильевском острове дело дошло до вооруженных схваток с полицией. На Большом проспекте были воздвигнуты баррикады из бочек. Исполнявший обязанности градоначальника И.О. Вендорф прислал отряд казаков, расквартированных в манеже 1-го Кадетского корпуса, и усиленный наряд полиции, появление которых было встречено камнями[66].

13 июля во многих рабочих районах стало спокойнее. Войска ушли, только на Выборгской стороне еще виделись патрули. З.Н. Гиппиус записала в своем дневнике: «Меня, в предпоследние дни, поражали петербургские беспорядки. Я не была в городе, но к нам на дачу приезжали самые разнообразные люди и рассказывали, очень подробно, сочувственно… Однако я ровно ничего не понимала, и чувствовалось, что рассказывающий тоже ничего не понимает. И даже было ясно, сами волнующиеся рабочие ничего не понимают, хотя разбивают вагоны трамвая, останавливают движение, идет стрельба, скачут казаки. Выступление без повода, без предлогов, без лозунгов, без смысла… Что за чепуха? Против французских гостей они что ли? Ничуть. Ни один не мог объяснить, в чем дело. И чего он хочет. Точно они по чьему-то формальному приказу били эти вагоны. Интеллигенция только рот раскрывала – на нее это как июльский снег на голову. Да и для всех подпольных революционных организаций, очевидно. М. приезжал взволнованный, говорил, что это органическое начало революции, а что лозунгов нет – виновата интеллигенция, их не дающая. А я не знала, что думать. И не нравилось мне все это – сама не знаю почему. Вероятно, решилась, бессознательно понялась близость неотвратимого несчастья»[67].

Поводом к войне стало убийство австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда 19-летним студентом, членом сербской националистической организации «Народна обрана» Гаврилой Принципом. 10 июля по старому стилю (23 июля – по новому) 1914 г. сербскому правительству в г. Белграде был вручен австрийский ультиматум, который Сербия в целом приняла, не согласившись лишь пустить на свою территорию австрийскую полицию. Тем не менее 15 июля (28 июля) 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Россия с 11 июля (24 июля) начала мобилизацию. Германия ультиматумом потребовала ее отмены, но Россия отказалась.

Председатель Российского общества винокуренных заводчиков А.Д. Голицын полагал, что Первую мировую войну спровоцировала уступчивость Сербии Австро-Венгрии: «Австрия, по-видимому имевшая намерение поглотить при этом удобном случае почти все Балканы присоединением и Сербии к своей империи, повела деятельные, но пока скрытые переговоры с канцлером Германии Батвен-Гольвегом. Получив заверения Германии о поддержании всех своих требований, Австрия 5 августа предъявила Сербии ультиматум. По своей форме и размерам требований он оказался настолько оскорбительным для государства, хотя и маленького по своим размерам, но все же суверенного, что вызвал повсюду, кроме Германии, ошеломляющее впечатление своим возмутительным содержанием. Австрия требовала в сорокавосьмичасовой срок удовлетворить все девять пунктов ультиматума. Сербия, совершенно не подготовленная к войне, имевшая свою столицу у самой границы с Австрией, отделенную от нее лишь Дунаем при впадении Саввы, вынуждена была принять с небольшими оговорками восемь пунктов предъявленного ей ультиматума, отказавшись лишь от шестого пункта, по которому от нее требовалось допущение австрийских чиновников к производству следствия на сербской территории. Уступчивость, которую проявила Сербия в принятии почти полностью всего ультиматума, кроме пункта, затрагивающего ее суверенность, несмотря на явную унизительность для нее такого факта, снова произвела большое впечатление во всей Европе, но, к сожалению, ободрила Австрию, уверенную в помощи со стороны Германии в выполнении ранее ею намеченного плана. По истечении сорока восьми часов Австро-Венгерская миссия покинула Белград, что означало несомненный разрыв»[68].

В субботу 1 августа (19 июля по старому стилю) 1914 г. в полдень срок ультиматума России, на который она так и не дала ответа, истек. Через час германскому послу в Санк-Петербурге была направлена телеграмма, в которой содержались инструкции об объявлении России войны в тот же день в 5 час. вечера. В 5 час. кайзер издал декрет о всеобщей мобилизации. Некоторые предварительные мероприятия были уже проведены накануне, после объявления «угрожающего положения». В пять тридцать канцлер Т. фон Бетман-Хольвег, читая на ходу какой-то документ, в сопровождении министра иностранных дел Г. фон Ягова поспешно спустился по ступеням Министерства иностранных дел, взял обыкновенное такси и умчался во дворец. Вскоре после этого генерала Х.К.Б. фон Мольтке, мрачного начальника Генерального штаба, ехавшего с приказом о мобилизации, подписанным кайзером, догнал на автомобиле курьер и передал срочную просьбу вернуться во дворец. Там Х.К.Б. фон Мольтке услышал последнее, отчаянное, вызвавшее слезы у Х.К.Б. фон Мольтке предложение кайзера, которое могло бы изменить историю XX в.[69]

Теперь, когда наступил решающий момент, кайзера обуял страх потерять Восточную Пруссию, несмотря на шестинедельный запас времени, остававшийся у него, по мнению Генерального штаба, до полной мобилизации русских. «Я ненавижу славян, – признался он одному австрийскому офицеру. – Я знаю, что это грешно. Но я не могу не ненавидеть их». Престарелый посол граф Ф. фон Пурталес, который провел семь лет в России, пришел к выводу и постоянно заверял свое правительство в том, что эта страна не вступит в войну из-за страха революции. Капитан И.А. фон Эгеллинг, немецкий военный атташе, после объявления Россией мобилизации сообщал, что она «планирует не решительное наступление, а постепенное отступление, как в 1812 г.». Эти мнения явились своеобразным рекордом ошибок германской дипломатии. Они утешили кайзера, составившего тридцать первого июля послание для «ориентировки» своего штаба, в котором он с радостью извещал о том, что, по свидетельствам его дипломатов, в русской армии и при дворе царило «настроение больного кота».

А.Д. Голицын считал, что царь долго колебался: объявлять мобилизацию или нет: «Европа всполошилась. Пуанкаре, после блестящего смотра всех войск, расположенных в Красном Селе, поспешил отплыть во Францию и прибыл к себе чуть ли не накануне вспыхнувшей войны. Россия пыталась склонить Австрию возобновить переговоры с Сербией. Франция и Италия ее поддержали, но Грей начал по обыкновению английской дипломатии увиливать. Тогда королевич Александр от имени своего отца обратился к государю, взывая о помощи и вручая в его руки судьбу своей страны, государь ответил 9 августа, что он сделает все, чтобы спасти Сербию. Военный министр Сухомлинов настаивал на немедленной мобилизации, но государь колебался. Имеющийся план мобилизации касался всей западной границы России. Поэтому нельзя было провести мобилизацию только против Австрии, не угрожая одновременно и Германии. Когда фактически под давлением Сухомлинова государь отдал приказ о мобилизации ввиду того, что Австрия 10 августа объявила войну Сербии, Германия, несмотря на личное обращение государя к Вильгельму II, разъяснявшее, что мобилизация идет исключительно против Австро-Венгрии, не приняла это во внимание и со своей стороны объявила войну России, доказывая потом, что виновником возникновения Первой мировой войны была не Германия, а Россия. Все попытки уладить конфликт и предотвратить войну оказались тщетны. 13 августа последовал приказ о дополнительной мобилизации Австро-Венгрии против России, а 14 августа, или 1 августа по нашему тогдашнему стилю, Россия вступила в войну на всем своем западном фронте от Черного моря до Балтийского»[70].

Также председатель Российского общества винокуренных заводчиков полагал, что на распутье было и российское правительство: «В эти трагические моменты, переживаемые Россией, оказавшиеся для нее фатальными, я по делам оказался в Петербурге. Проживая один на своей квартире без прислуги, ибо моя семья, как обычно, перекочевывала на лето в деревню, я столоваться дома не мог. Будучи членом Нового клуба, на углу Дворцовой набережной и Машкова переулка, я завтракал и часто обедал в этом клубе, где летом все депутаты, принужденные оставаться в столице по служебным обстоятельствам, так же, как и я, собирались в часы завтрака. Одним из таких ежедневных посетителей клуба оказался А.В. Кривошеин, входивший в состав Совета министров в качестве министра земледелия и землеустройства. Все беседы, естественно, велись на жгучие темы разворачивающихся событий, причем от него мы узнавали и были осведомлены о той борьбе, которая шла в составе Совета министров: быть или не быть войне. Голоса в составе Совета „за“ и „против“ поделились почти поровну. Ярым сторонником войны был военный министр Сухомлинов, он уверял государя, что вполне подготовлен к войне и что Франция горит желанием взять реванш, а потому пророчил, что война будет закончена в три месяца в результате полной победы союзников. Ему вторил тогдашний министр иностранных дел Сазонов. Кривошеин же, не доверяя хвастливым заверениям Сухомлинова о полной готовности, всеми мерами старался предотвратить войну, имея горячего сторонника в лице только что назначенного министра финансов Барка. Я слушал все эти разговоры и, не имея определенного мнения, склонялся скорее интуитивно в сторону Кривошеина. Не знаю почему, но не лежало у меня сердце к сторонникам войны. Перебирая теперь в памяти и сравнивая те чувства, которыми я был охвачен в моменты объявления войны с Японией и десять лет спустя с Австро-Венгрией и Германией, мне приходится констатировать, что в русско-японскую войну, когда мне было тридцать лет, я горел желанием тем или иным способом включиться в нее и, бросив все, шесть месяцев своей жизни отдал служению в Красном Кресте в первый период этой войны на далекой окраине нашего Отечества. Однако десять лет спустя, в тот же короткий промежуток времени, когда решался вопрос, быть войне или удастся уладить конфликт дипломатическим путем, я не ощущал абсолютно никакого энтузиазма. Словно предчувствовал, что результатом этой войны будет катастрофа»[71].

1 августа 1914 г. в Берлине тысячи людей, заполнившие улицы, толпами стекавшиеся на площадь перед дворцом, были охвачены чувством напряженности и беспокойства. Хотя кайзер, выступивший накануне вечером с речью по поводу введения военного положения, и заявил, «что нас заставили взять в руки меч», люди все еще смутно надеялись, что русские ответят. Срок ультиматума истек. Один журналист, находившийся в толпе, чувствовал, «что воздух был наэлектризован слухами». Говорили, что Россия попросила отсрочки. Биржу охватила паника. Конец дня прошел почти в «невыносимом мучительном ожидании». Т. фон Бетман-Хольвег опубликовал заявление, кончавшееся словами: «Если нам выпадет участь сражаться, да поможет нам бог». В пять часов у ворот дворца появился полицейский и объявил народу о мобилизации. Толпа послушно подхватила национальный гимн «Возблагодарим все господа нашего». По Унтер-ден-Линден мчались автомобили, офицеры стоя размахивали платками и кричали: «Мобилизация!» Люди в угаре шовинизма бросались избивать мнимых русских шпионов, некоторых до смерти, давая выход своим патриотическим чувствам[72].

Вечером 19 июля (1 августа) 1914 г. германский посол Ф. фон Пурталес вручил министру иностранных дел С.Д. Сазонову ноту об объявлении войны России. Произошло это так: в 5 часов вечера граф Ф. фон Пурталес сообщил по телефону начальнику канцелярии министра иностранных дел барону М.Ф. Шиллингу, что ему необходимо безотлагательно видеть министра иностранных дел. Предупрежденный о желании Ф. фон Пурталеса приехать в министерство С.Д. Сазонов не обольщал себя никакими надеждами и, идя навстречу послу, бросил мимоходом барону М.Ф. Шиллингу, что Ф. фон Пурталес, вероятно, привез объявление войны. Министр иностранных дел С.Д. Сазонов писал: «В 7 часов вечера ко мне явился граф Пурталес и с первых же слов спросил меня, готово ли русское правительство дать благоприятный ответ на предъявленный им накануне ультиматум. Я ответил отрицательно и заметил, что хотя общая мобилизация не могла быть отменена, Россия, тем не менее, была по-прежнему расположена продолжать переговоры для разрешения спора мирным путем. Граф Пурталес был в большом волнении. Он повторил свой вопрос и подчеркнул те тяжелые последствия, которые повлечет за собою наш отказ считаться с германским требованием отмены мобилизации. Я повторил уже данный ему раньше ответ. Посол, вынув из кармана сложенный лист бумаги, дрожащим голосом повторил в третий раз тот же вопрос. Я сказал ему, что не могу дать ему другого ответа. Посол, с видимым усилием и глубоко взволнованный, сказал мне: „В таком случае мне поручено моим правительством передать вам следующую ноту“. Дрожащая рука Пурталеса вручила мне ноту, содержащую объявление нам войны. В ней заключалось два варианта, попавшие по недосмотру германского посольства в один текст. Эта оплошность обратила на себя внимание лишь позже, так как содержание ноты было совершенно ясно. К тому же я не имел времени в ту пору подвергнуть ее дословному разбору. После вручения ноты посол, которому, видимо, стоило большого усилия исполнить возложенное на него поручение, потерял всякое самообладание и, прислонившись к окну, заплакал, подняв руки и повторяя: „Кто мог бы предвидеть, что мне придется покинуть Петроград при таких условиях!“. Несмотря на собственное мое волнение, которым мне, однако, удалось овладеть, я почувствовал к нему искреннюю жалость, и мы обнялись перед тем, как он вышел нетвердыми шагами из моего кабинета»[73].

Объявление войны послужило усилению антинемецких настроений среди русского населения. В тот вечер в Санкт-Петербургское телеграфное агентство со всех концов России поступали многочисленные телеграммы о происходивших патриотических манифестациях, подъем народного духа везде был необычайный. В различных частях крупных городских центров в патриотических манифестациях участвовали многие тысячи людей разных общественных слоев и групп. Такие же манифестации происходили во многих средних, малых и совсем ничтожных по количеству населения местечках. В газетах можно было прочесть о манифестациях в Харькове, Киеве, Одессе, Варшаве, Риге, Саратове, Тифлисе, Твери, Кишиневе, Рязани, Азове, Ялте, Тихвине, Новой Ладоге и т. п.

Распространившееся по Санкт-Петербургу известие об объявлении Германией войны России было встречено грандиозными манифестациями.

19 июля в ресторане «Вена» состоялся очередной славянский обед, где присутствовали представители всех славянских обществ и организаций. На собрании было определено время и место грандиозного митинга, устраиваемого

20 июля. Так, в два часа дня предполагалось отслужить молебен в Казанском соборе о даровании победы русскому оружию, затем отправиться по Невскому проспекту к посольствам Сербии, Франции, Англии и Болгарии, а оттуда – на Марсово поле, где, соорудив четыре трибуны для произнесения речей, устроить митинг под открытым небом. Комиссия, избранная советом Общества славянской взаимности для организации митинга на Марсовом поле, провела переговоры с исполняющим обязанности петербургского градоначальника генерал-лейтенантом И.О. Вендорфом. Он заявил, что, «в принципе, ничего не имеет против такого митинга, но опасается разрешить его, так как в Петербурге ощущается недостаток нижних чинов полиции, а потому трудно будет предотвратить возможные беспорядки»[74].

Ходатайство комиссии было передано на рассмотрение министру внутренних дел Н.А. Маклакову, который также не решился дать согласие на это мероприятие. Кроме того, в этот же день в петербургских газетах было напечатано официальное обращение правительства к населению, в котором звучал призыв соблюдать спокойствие и сдержанность. Несмотря на это, ночью по Невскому проспекту проехала процессия из нескольких автомобилей, стоявшие в них мужчины и женщины кричали: «Долой немцев из русских предприятий!», «Долой германские товары!»[75].

20 июля грандиозная демонстрация по случаю объявления Германией войны была устроена перед Зимним дворцом, в котором состоялся торжественный молебен о ниспослании русскому оружию победы над вражеским игом. На молебне присутствовали Николай II, императорская фамилия, высшие военные и гражданские чины, офицеры и дипломатический корпус (в том числе французский посол М. Палеолог и сербский посланник М. Спалайкович). Манифестанты расположились около ворот дворца, заняв чуть ли не всю Дворцовую площадь. Было поднято несколько флагов, в том числе русский национальный, сербский и французский, под сенью которых толпа несла портрет императора.

По окончании богослужения Николай II произнес речь, благословляя армию на труд ратный, после чего все военные во главе с великим князем Николаем Николаевичем опустились на колени, и оглушительное «Ура!», а затем «Боже, царя храни» прозвучали под дворцовыми сводами. После манифестации Николай II отбыл в Новый Петергоф, а народная волна от дворца переместилась к зданию военного ведомства. При появлении манифестантов на балконе министерства показалось несколько высших чинов. Манифестанты пели «Спаси, господи, люди твоя», а затем гимн, который завершили восторженные «Ура!», «Да здравствует государь император!», «Да здравствует русская армия!».

Несмотря на отсутствие официального разрешения на проведение грандиозного митинга, задуманного 19 июля на собрании славянских обществ, 20 июля прошли стихийные манифестации на Невском проспекте, на Марсовом поле, у французского и английского посольств и сербской миссии. Участники шествий держали транспаранты «Долой Австрию!», «Война Германии!». В патриотически настроенных манифестациях прошел еще один день – 21 июля, и вновь Санкт-Петербург гудел и волновался. Во время шествий по улицам города рождались следующие лозунги: «Долой немцев!», «Бей их!», а также решались вопросы дальнейшей судьбы немецкого населения.

По сведениям рапорта петербургскому градоначальнику пристава I участка Казанской части, толпа манифестантов в количестве от 3 до 4 тыс. человек с национальными флагами подошла к Казанскому собору и пропела несколько раз гимн, после чего кем-то из толпы было предложено обратиться к градоначальнику с ходатайством об удалении всех немцев и немок с телеграфных учреждений. По отношению к немцам было решено держать себя спокойно, но ходатайствовать перед правительством об удалении их из Санкт-Петербурга. При этом указывалось, что если правительство не примет соответствующих мер, манифестанты будут расправляться с немцами своими силами. Этим же днем у подъезда германского посольства со стены была снята медная доска, на которой значилось, что в этом доме помещалась канцелярия германской миссии.

Предложения объявления бойкота всем немцам, оставшимся в России, а также аналогичные требования немедленного их выселения можно было услышать и во время патриотической манифестации рабочих Петербургской стороны, проходившей около шести часов вечера 22 июля. Тем не менее ждать действий со стороны правительства у населения Петербурга терпения не хватило, и события приняли другой оборот.

День 22 июля во всех районах столицы и на окраинах прошел с удивительным подъемом. В разных частях города, за заставами были организованы грандиозные патриотические манифестации. К вечеру по городу распространились слухи о крайне некорректном отношении немецких правительственных органов к покидавшим Германию российским подданным, в том числе и к чинам российского дипломатического представительства; о задержании поезда, в котором следовала вдовствующая императрица Мария Федоровна; о том, что немцы не отнеслись с должным уважением к великому князю Константину Константиновичу, который был вынужден пешком перейти границу; о враждебной демонстрации перед русским посольством в Берлине и даже о его разгроме. Кроме того, в этот вечер Англия предъявила ультиматум Германии с требованием безоговорочного нейтралитета.

Известие об этом событии быстро распространилось в Санкт-Петербурге, что также вдохновило манифестантов. На Невском проспекте стали собираться толпы народа, над ними появились портреты Николая II и цесаревича Алексея, национальные русские флаги и стяги с различными плакатами. Манифестанты направились к английскому посольству, по пути остановились у Казанского собора, затем направились на Дворцовую площадь. У Александровской колонны выступивший оратор объявил, что России суждено начать вторую отечественную войну, и с пением «Славься ты, славься, русский царь!» манифестанты двинулись на Миллионную улицу[76].

Возглавляли шествие офицер и два нижних чина, которые несли большой национальный флаг. Вскоре толпа вышла на Суворовскую площадь, где около памятника А.В. Суворову состоялся патриотический митинг. Преклонив колени, манифестанты спели «Вечную память» и двинулись к зданию английского посольства. Так как посол отсутствовал, манифестанты постепенно стали расходиться. Часть из них отправилась к французскому посольству, а часть, исполнив гимн, спокойно рассеялась по набережной. В это же время состоялась манифестация у памятника Александру III на Знаменской площади (ныне площадь Восстания).

Этот день мог бы показаться таким же, как и предшествующие, если бы не антигерманские и антиавстрийские погромы, эпицентром совершения которых стал район Невского проспекта – Исаакиевской площади, мест сосредоточения манифестирующих. Около половины десятого вечера на Невском проспекте собралась огромная толпа, занявшая пространство от Фонтанки до Садовой улицы. Здесь слились манифестанты, собравшиеся на Невском проспекте, вернувшиеся из Александро-Невской лавры, подошедшие к Аничкову дворцу от Троицкого моста и Марсова поля, а также с Фурштатской улицы. В толпе было много национальных флагов и плакатов с надписью «Долой немцев!». Толпа в несколько тысяч человек направилась по Невскому проспекту.

Вскоре ее внимание привлекло кафе «Рейтер», находившееся на углу Садовой улицы и Невского проспекта, напротив места, где обыкновенно собирались патриотические манифестации. Кем-то из участников шествия было выдвинуто предположение, что из окон этой немецкой кофейни немецкие шпионы наблюдали за русскими и доносили своему правительству. Кто-то предложил разбить надпись с фамилией Рейтер на витринах, и все витрины огромного помещения кафе, выходящего на две центральные улицы, были разбиты палками. Одновременно манифестанты очистили тротуар на Садовой улице и, разобрав мостовую, начали камнями бомбардировать окна кафе. Городовые тщетно пытались оттеснить толпу, запрудившую весь Невский проспект. Между тем владелицей упомянутого кафе оказалась Варвара Николаевна Рейтер, жена почетного гражданина чеха Филиппа Робертовича Рейтера, в девичестве дворянка Васильева. После разгрома кафе по требованию полиции было закрыто.

В этом же доме (Невский проспект, 50) находился модный магазин «Венский шик», владельцем которого был И.Л. Фридлендер. В нем были разбиты окна. Жертвами манифестантов стали также витрина и крыльцо книжного магазина «А. Излер», владельцем которого был швейцарский подданный Бруно Андреевич Излер, и редакция немецкой газеты St. Petersburger Zeitung (оба помещения – Невский проспект, 20).

В предшествующие дни манифестанты, проходящие мимо редакции, не раз выражали свое недовольство вывеской на немецком языке. 22 июля 1914 г. они решили самостоятельно исправить положение. По описанию очевидца событий, главного редактора немецкой газеты Карла Павловича Кюгельгена, идущие впереди толпы мальчишки по знаку вожаков выстроились цепью перед зданием редакции, перегородив Невский проспект, и, обращаясь к многотысячной толпе, стали требовать снятия немецких вывесок.

Нападению подверглись витрины книжного магазина Излера. С криками «Ура!» толпа разбила стекла, выбросила на улицу книги, которые тут же были изорваны так, что повсюду в воздухе летали листки бумаги. При этом многие прохожие осуждали подобный «вандализм». Затем в толпе появилась лестница, один из вожаков взобрался по ней и прикрепил веревку на вывеску книжного магазина. Первая попытка стащить вывеску вниз не удалась, так как веревка не выдержала и порвалась. Но манифестанты не отступали. Была разбита и вывеска немецкой газеты. Несколько человек выбили стекла в двери редакции, несмотря на уговоры офицера, пытавшегося оградить редакцию от разгрома. Не остановила толпу и пространная речь военно-морского офицера, в которой он призывал задуматься о том, как будет огорчен император, когда узнает, что его народ под звуки национального гимна выбивает стекла и срывает вывески. Его выступление выслушала лишь небольшая группа манифестантов. Находящийся на месте погрома помощник пристава сказал членам редакции, что сделать ничего нельзя и нужно ждать подкрепления. Редакция была предупреждена о готовящейся враждебной манифестации и обратилась в градоначальство, но жандармы не успели приехать до начала разгрома. И вот, наконец, когда подкрепление прибыло и оттеснило толпу, манифестанты, вполне удовлетворенные содеянным, двинулись дальше.

Пройдя через Невский проспект, толпа, состоявшая, по сведениям пристава столичной полиции подполковника А.Н. Перепелицына, преимущественно из рабочих низшего класса и подростков, с прилегающих улиц (главным образом, по улице Гоголя (Малая Морская) и Вознесенскому проспекту) направилась к германскому посольству на Исаакиевской площади, 43. Здание охраняли восемь конных городовых, наряд из 20 пеших городовых при двух офицерах и взвод жандармов. При появлении манифестантов они вышли им навстречу, но были смяты толпою и, потеряв между собою связь, быстро прошли ближе к зданию посольства, где соединились у тротуара[77].

Число манифестантов было столь велико, что оттеснить их от посольства не было возможности. Несмотря на усилия конной полиции, манифестантам удалось выбить стекла в нижнем этаже здания. Через 5-10 минут бегом, с флагами в руках, толпа бросилась к железным воротам здания, которые после нескольких атак были открыты. Двум-трем десяткам манифестантов удалось проникнуть во двор здания. Однако дальнейший доступ во двор энергичными действиями полиции был прекращен. Пока погромщики вели переговоры с полицией о допущении их внутрь, несколько человек показалось на крыше посольства. В толпе раздались крики: «Ура!», «Браво!», «Вон коней и фигуры!», «Долой немецкий штандарт!». Германское знамя и штандарт вскоре были сброшены с крыши на землю, где в миг превращены в жалкие остатки. Вместо германского герба, утопленного затем в реке Мойке, появился русский флаг. С прибытием к посольству дополнительных нарядов и петербургского градоначальника толпу удалось несколько отодвинуть от здания. Постепенно были удалены и проникшие в помещения посольства «дебоширы».

В этой ситуации манифестанты решили идти к австрийскому посольству на Сергиевской улице. Узнав об этом, градоначальник и дополнительный полицейский отряд направились им наперерез. Встретив сильное сопротивление полиции, не пропущенная к австрийскому посольству толпа по Кирочной улице, через Знаменскую площадь, по Невскому проспекту вернулась на Исаакиевскую площадь. Здесь оставшимся без поддержки полицейским чинам не удалось предотвратить проникновение группы манифестантов через разбитые окна посольства со стороны Исаакиевского сквера внутрь здания. В посольстве оказалось около 1 тыс. человек. Энтузиазм толпы продолжал расти. Двери со стороны Морской улицы вновь были открыты, и толпа хлынула внутрь. Прижатые к дверям, полицейские чины требований удалиться манифестантам уже не предъявляли и вынуждены были просить их хотя бы проходить, в здание по одному.

Чтобы понять ненависть русского населения Санкт-Петербурга к внешнему виду германского посольства нужно вспомнить то, что 27 января 1913 г., в день рождения императора Вильгельма II, состоялось торжественное открытие нового здания германского посольства. Над зданием был поднят флаг Германии, и когда полотно, закрывающее конструкцию на крыше, сползло вниз, публика застыла, пораженная увиденным. На крыше посольства стояли мощные страшные тевтонские Диоскуры (диоскуры – в греческой мифологии Кастор и Полидевк, близнецы, сыновья Зевса, братья Елены и Клитеместры; по одной из версий мифа, Полидевк и Елена – дети Леды от Зевса, Кастор и Клитеместра – ее дети от спартанского царя – ее супруга Тиндарея (поэтому Полидевк считался бессмертным, а Кастор – смертным)). Угроза, выраженная в камне и бронзе, была очевидна для всех. Критик описывал: «Две фигуры изображающие бритых молодых людей жирного телосложения и весьма безучастного вида». «Грозят ли они… стерегут? А кто эти люди – боги или конюхи?…Сила животная рядом с силой человеческой, откормленной, покрытой чудовищной мускулатурой»[78]. Выставив гигантские скульптуры на крыше, немцы обошли указ Николая I 1844 г., ограничивающий высоту гражданских зданий на одну сажень ниже карниза Зимнего дворца. Высотность по карнизу была соблюдена, а ограничения по высоте на скульптуру не распространялись.

Здание, благодаря семиметровым Диоскурам откровенно доминировало на площади. Грубая, безжалостная мощь архитектуры Беренса ассоциировалась у петербуржцев с германским милитаризмом.

Скандал разгорелся сразу же. Если сам корпус здания вызывал только ехидную критику («фантазии на темы тюрьмы, фабрики и казармы»), то скульптурная группа на крыше пробуждала откровенный гнев. Общественность требовала убрать этих чудовищ. Первыми свою позицию обозначили градоохранители. Они заявили, что в таком виде здание не согласовывалось с городскими властями. С протестами выступили и православные активисты, посчитавшие, что публичный эксбиционизм двух германских язычников рядом с кафедральным собором есть неуважение к чувствам верующих христиан и самому Исаакию Далматскому (германские парнокопытные напротив Исаакиевского собора). Сказали свое слово и русские националисты: «Угрожающе нависшие над русскими прохожими германские половые органы есть жест демонстративный. Это неприкрытая демонстрация немецкого национального превосходства. Вот оно отношение немцев к русским! И то, что русское Министерство иностранных дел не заявляет по этому поводу ноту протеста, говорит о всевластии немецкой партии при дворе. Как долго будет продолжаться это издевательство?»[79].

Развернувшаяся дискуссия о здании германского посольства была прервана Первой мировой войной. И теперь местному населению предоставилась возможность расквитаться. Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридович оставил воспоминания о разгроме немецкого посольства в Санкт-Петербурге. Причиной, по его мнению, было оскорбление немцами членов императорской фамилии: «22-го в газетах появились сведения, что немцы задержали на границе поезд с императрицей Марией Феодоровной и ее величеству пришлось вернуться в Данию. Негодование было общее. Появилось известие, как великий князь Константин Константинович должен был пешком перейти границу. Все бранили немцев. К вечеру я был послан в Петербург за всевозможными справками. Погода дивная, летняя. Невский полон народу. Было уже темно, когда я вошел в один из ресторанов, и едва успел сесть, как кто-то вбежал с криком – громят немецкое посольство. Я поспешил туда. По Морской бежал народ, скакали извозчики, неслись автомобили. Громадная толпа, с царским портретом впереди, шла к посольству. Слышались ругательства, угрозы по адресу Германии, императора Вильгельма. Странное зрелище увидел я, подъехав к площади, где, на углу Морской, возвышалось суровое здание немецкого посольства. Толпы народа вперемежку с извозчиками и автомобилями запрудили всю площадь и тротуары около посольства. Эскадрон конных жандармов удалял публику с тротуара посольства. Против здания, к стороне Исакия, горел громадный костер. Там копошились пожарные. „Это жгут Вильгельмовские портреты“, – сказал подбежавший ко мне юркий молодой человек и, прибавив, что скоро будет еще лучше, убежал. Громадное здание посольства было освещено только внизу. Там бегали какие-то люди и выбрасывали в окна какие-то предметы»[80].

Ситуация все больше и больше накалялась: «Скоро появился свет во втором этаже, затем и выше. Бегающие фигуры появились во всех этажах. Особенно суетилась там какая-то барышня в шляпке. Кипы бумаг полетели из окон верхнего этажа и, как снег, посыпались листами на толпу. Летели столы, стулья, комоды кресла… Все с грохотом падало на тротуары и разбивалось вдребезги. Публика улюлюкала и кричала «Ура». А на крыше здания какая-то группа, стуча и звеня молотками, старалась сбить две колоссальные конные статуи. Голые тевтоны, что держали лошадей, уже были сбиты. Их сбросили, с крыши и, под восторженное „Ура“, стащили волоком к Мойке и сбросили в воду. Около, на тротуаре, стал городовой. Кругом меня все галдело. Галдела интеллигенция. А из посольства все летели, летели разные предметы. Раздававшийся от падения треск и грохот вызывал „Ура“. Чем сильней был треск от разбитого, тем громче было „Ура“ и улюлюканье. Полиция только просила не ходить на тротуар посольства. Эскадрон стоял наготове. На площади был сам министр внутренних дел Маклаков, был и только что назначенный новый градоначальник князь Оболенский. Вдруг пронеслось, что на чердаке громилы нашли труп убитого человека. То был русский, долго служивший в посольстве. В группе начальства заволновались. У эскадрона жандармов послышалась команда. Публику стали просить расходиться. Никто не слушался. Появилась пожарная машина, в толпу направили струю воды, с хохотом стали разбегаться. Я сел в экипаж и поехал телефонировать моему начальнику. По дороге обогнал большую толпу. Шли громить австрийское посольство, но полиция не допустила разгрома. Я доложил обо всем генералу Воейкову. Он просил меня остаться в городе до утра. Утром, едучи на вокзал, я проехал посмотреть на посольство. Жуткая картина. Колоссальное здание зияет разбитыми окнами. На крыше покосившиеся лошади. Их не сумели сбить. Тротуары завалены грудами обломков и осколков. Полиция не позволяет приближаться. Публика смотрит молча. Ходят на Мойку смотреть, где сброшены статуи»[81].

По другим сведениям толпу рассеивали усиленные наряды конной полиции, были вызваны войска. По данным, которыми располагал К.Д. Кафафов, при задержании нескольких студентов старший городовой обратился к ним с советом выбросить из карманов какие-либо немецкие вещи, если таковые туда «случайно попали», чтобы их потом не обвинили в грабеже. Но в карманах у задержанных и правда ничего не оказалось.

Труп, найденный в немецком посольстве, был обнаружен в уединенном месте чердака, куда, судя по уцелевшей обстановке, толпа не заходила, и только случайно находившийся на крыше участник погрома проник на чердак и, увидев тело, сообщил о нем полиции. На место немедленно были вызваны чины сыскной полиции и судебно-следственные власти. Был составлен протокол, и толпа разошлась, обнажив головы. Из опросов сторожей посольства и некоторых лиц, живших рядом со зданием, в убитом опознали по приметам и по буквам «А.К.» на рубашке драгомана (драгоман – официальная должность переводчика и посредника между ближневосточными и азиатскими державами, и европейскими дипломатическими и торговыми представительствами; должность предполагала как переводческие, так и дипломатические функции) посольства, служащего российского происхождения шестидесятилетнего Альфреда Маврикиевича Кетнера, который служил при посольстве нештатным переводчиком и корреспондентом, а также исполнял обязанности смотрителя здания. Он жил в доме № 7 по 12-й линии Васильевского острова и по домовым книгам значился выбывшим за границу 20 июля, в день отъезда германского посла из Санкт-Петербурга. В день объявления войны А.М. Катнер ушел из дома и не вернулся. Лицо, близко знавшее покойного, поведало, что Ф. фон Пурталес относился к Катнеру свысока и что Альфред Маврикиевич ни раз на него жаловался.

Дело о загадочном трупе было передано судебному следователю 28 участка, а здание затем неоднократно посещали министр внутренних дел Н.А. Маклаков, петербургский градоначальник А.Н. Оболенский, начальник Сыскной полиции В.Г. Филиппов и высшие судебные власти.

По воспоминаниям дворцового коменданта В.Н. Воейкова разгром немецкого посольства был спровоцирован германским послом Ф. фон Пурталесом, который угрожал России революцией в случае ее вступления в войну с Германией: «Накануне объявления нам войны германский посол граф Пурталес при посещении в Петергофе министра двора графа Фредерикса выставлял одним из мотивов необходимости для России подчиниться указаниям Берлина то обстоятельство, что в момент выступления мобилизованных войск в России может вспыхнуть революция, признаками которой, по словам посла, служили забастовки, в те дни происходившие на многих крупных фабриках и заводах Петербурга. Упорно циркулировали слухи, будто бы деньги на забастовочное движение широко лились из „Дойчебанк“. Этим обстоятельством многие объясняли осведомленность графа Пурталеса в деле настроения рабочих масс. Но в этот раз, несмотря на революционное настроение наших прогрессивных кругов общества, прилив немецкого золота не дал ожидаемых результатов. Можно было думать, что патриотизм в народе еще был силен: все немецкое усердно изгонялось, даже произошло казавшееся необходимым переименование Санкт-Петербурга в Петроград благодаря настоянию перед его величеством статс-секретаря А.В. Кривошеина. В действительности же, так как всякая война ложится тяжелым бременем главным образом на народ, это обстоятельство было и на этот раз учтено сеятелями смуты, которым было на руку возбуждение военного патриотизма. Мирные жители, ограничившиеся первые два дня после объявления войны ношением по улицам столицы портрета государя и пением народного гимна, решили на третий день принять более активное участие в начавшейся войне и разгромили здание германского посольства на углу Большой Морской и Исаакиевской площади. Не избегли уничтожения и бронзовые кони, украшавшие это весьма неудачное в архитектурном отношении здание. Снятые с крыши, они не без большого труда были потоплены в Мойке якобы патриотически настроенной толпою. От внутреннего убранства помещений посольства остались одни лишь воспоминания»[82].

Французский посол М. Палеолог также оставил описание разгрома германского посольства, хотя и не столь детальное: «около десяти часов… мне докладывают, что народная толпа бросилась на германское посольство и разграбила его до основания. Расположенное на самой главной площади города, между Исаакиевским собором и Мариинским дворцом, германское посольство представляет собою колоссальное здание. Массивный фасад из финляндского гранита; тяжелые архитравы; циклопическая каменная кладка. Два громадных бронзовых коня на крыше, которых держат в поводьях гиганты, окончательно подавляют здание. Отвратительное как произведение искусства строение это очень символично; оно утверждает с грубой и шумной выразительностью желание Германии преобладать над Россией. Чернь наводнила особняк, била стекла, срывала обои, протыкала картины, выбросила в окно всю мебель, в том числе мрамор и бронзу эпохи Возрождения, которые составляли прелестную частную коллекцию Пурталеса. И, чтобы кончить, нападавшие сбросили на тротуар конную группу, которая возвышалась над фасадом. Разграбление продолжалось более часу, под снисходительными взорами полиции. Этот акт вандализма, будет ли он иметь также символическое значение? Предвещает ли он падение германского влияния в России?»[83].

Пыл погромщиков усилился после того, как в погребе нашли большое количество шампанского. Полиции с трудом удалось выдворить «патриотов» из здания. Всего задержали и арестовали 101 человека. Арестованные – рабочие, подмастерья, официанты и прочий питерский люд. Отсутствие в здании сотрудников немецкого посольства объяснили наличием тайного подземного хода между зданием посольства и зданием гостиницы «Астория», строившихся почти одновременно.

После разгона манифестантов у посольства была оставлена сильная охрана. До утра 23 июля на месте разгрома находились пожарные, которые убирали остатки мебели, камни и стекла. Поломанную мебель вносили в здание посольства, где складывали в кучу в одной комнате. Лежавшую на краю крыши поваленную статую пожарные в целях безопасности передвинули на середину. Утром же пожарная команда Казанской части с помощью канатов извлекла из Мойки сброшенную туда статую, бывшую на крыше германского посольства.

Несмотря на ранний час, обе стороны набережной были усеяны народом, с большим интересом наблюдавшим за работой пожарных. Вынутую из воды статую перетащили двор посольства. К первому часу дня 24 июля были завершены срочные работы по зашивке окон германского посольства, выходящих на Исаакиевскую площадь и Морскую улицу. Также по приказу градоначальника с крыши были сняты медные конные статуи. Фирма, пославшая опытных слесарей для работ по снятию лошадей, от денежного вознаграждения отказалась. Проведенный рабочими осмотр конных статуй показал, что крепления их с металлической фермой, служащей основанием, были погромщиками сильно расшатаны. Оставление статуй в таком состоянии на крыше посольства было признано опасным, так как вес каждого коня в отдельности составлял около 80–90 пудов.

Впоследствии эти события обрастали все новыми подробностями. Стали говорить, что на землю были сброшены и фигуры коней, причем из брюха одного из них будто бы выпала искровая радиостанция. Там же якобы виднелись остатки небольшой металлической лестницы, ведущей внутрь коня с чердака посольства, а проводимое тогда расследование будто показало, что эта радиостанция была связана с находящейся напротив посольства «Асторией», где обосновался один из шпионских центров германской разведки.

Российская пресса так осветила разгром германского посольства: около ста человек с топорами и кольями взобрались на крышу и стали сбивать гигантские бронзовые фигуры тевтонов и лошадей. «Каждый удар вызывал дружное одобрение и восторженные крики толпы», – отмечали репортеры, падение же одной из скульптур было встречено неописуемым ликованием. Одновременно часть толпы ворвалась внутрь посольства и устроила погром, не пощадив ни винный погреб с солидным запасом шампанского, ни хрустальную посуду, ни старинные картины, ни коллекцию бронзы эпохи Возрождения. Но при этом погромщики забрали из зала для приемов портреты Николая II и императрицы Александры Федоровны и затем с пением гимна пронесли их по городу. В какой-то момент в спальне посла Пурталеса начался пожар, и вскоре огонь охватил все здание. «Небывалое зрелище представляет собой бурное море десятков тысяч публики, через которое с большим трудом пробирались пожарные, освещая своими факелами толпу и придавая площади какой-то фантастический вид, – описывал происходившее журналист «Биржевых ведомостей». – Публика кричала „Ура“ и восторженно встречала пожарных, которых, однако, старалась не допустить до места пожара. „Пусть горит, пусть погибнут немцы“, – кричала толпа»[84].

Встречались и такие объяснения произошедшего: несмотря на запрещение продажи спиртных напитков сначала на время мобилизации, а 22 июля 1914 г. и на все время войны, существовало мнение, что погромы были вызваны обыкновенным опьянением народа. «К сожалению, опьянение непривычным угаром выразилось в весьма печальном явлении разразившихся погромов… Привычка опьяняться взяла свое», – писал автор статьи «Перекаты и буруны» в газете «Санкт-Петербургские ведомости»[85].

Одновременно с начавшимся погромом здания посольства, вечером 22 июля, часть толпы прошла в Кирпичный переулок и забросала камнями окна венской булочной (угол Кирпичного переулка, 3 и Морской улицы, 13), владельцем которой был австриец Генрих Робертович Сартори.

В двигавшейся от посольства по улице Гоголя толпе раздавались голоса, предлагавшие разгромить ресторан «Вена» (улица Гоголя, 13/8). Однако предложение не встретило сочувствия, так как в этом ресторане регулярно собирались славянские обеды и «Вена» пользовалась большой популярностью среди русских поэтов, писателей и художников. К тому же владельцем этого ресторана с 1903 г. был человек с отнюдь не австрийской фамилией – Иван Сергеевич Соколов. Из патриотических соображений «Вену» в августе – сентябре 1914 г. переименовали сначала в «Ресторан Ивана Сергеевича Соколова», затем в «Белград», а затем снова в «Ресторан» теперь уже «И.С. Соколова».

Значительно пострадал от настроений погромщиков находившийся неподалеку магазин венской гнутой мебели фирмы «Братьев Тонет», имевшей свои филиалы на улице Гоголя, 9 и Невском проспекте, 16. Основателем этой фирмы был Михаэль Францевич Тонет, а в начале XX в. ею владел австрийский подданный, немец по происхождению Карл Августович Тонет. Управляющим торговым домом в Петербурге был его представитель Александр Федорович Беккер.

Манифестантами был разгромлен и магазин инструментов для обработки металла и дерева «Шухардта и Шютте» (Невский проспект, 11). На момент разгрома владельцем торгового дома значился Бернгард Шухардт, а главным уполномоченным – Оскар Генрихович Бургхардт. Скорее всего, именно отсюда погромщики позаимствовали инструменты для демонтажа скульптурной группы «Диоскуры» на крыше германского посольства, что дало полиции повод назвать стремительное нападение на посольство заранее составленным планом, ведь многие в толпе имели топорики, молотки, ломики, рашпили и другие орудия.

В.Ф. Романов вспоминал начало Первой мировой войны как трагедию, как крушение старого, довоенного миропорядка: «В Петербург мы приехали ночью; хотелось очень есть; вещи мы отправили домой с прислугой, а сами, я и жена, прямо пошли ужинать к „Контану“; мы были в такой грязи и пыли, что еще три дня тому назад нам и в голову не могло прийти отправиться в фешенебельный ресторан в таком виде; теперь была война и рушились старые привычки; швейцар нисколько не удивился, так как таких, как мы, очевидно, перебывало в ресторане уже много. Мы ужинали в кабинете с окнами в общий зал; в последнем было уже не то, что было обычно ранее; группа подвыпивших офицеров разгуливала по длинной зале ресторана, а не сидела за столиками; кто-то приставал к румыну-капельмейстеру, за Германию он или нет, и угрожал убить его, если Румыния не выступит на нашей стороне. Уходя от „Контана“, мне и в голову не приходило, что в этом любимейшем моем ресторане, где столько в моей жизни было хороших дружеских встреч и бесед, я больше никогда в своей жизни не буду; я чувствовал только, что сейчас, в данный момент, в настоящей его обстановке, это было какой-то уже не хорошо знакомое мне, а совершенно чужое учреждение. Когда мы вышли из ресторана на Мариинскую площадь, там толпился народ, кричал „Ура“; мы посмотрели по направлению общих любопытных взглядов толпы, мы увидели, что конные статуи на мрачном здании германского посольства освещены; в лучах света были видны фигуры людей, копошившихся возле статуй; их связывали веревками, чтобы опустить на панель; когда это удалось, статуи были потоплены в Мойке, под дикие крики толпы. Я читал в первоапрельском номере какой-то газеты помещенную, в виде шутки, заметку о том, что В.М. Пуришкевич и компания, злясь на дом германского посольства, кстати сказать, действительно, не гармонировавший с красивейшей по ее окрестности площадью Мариинского дворца (Государственного совета) и Министерства земледелия, похитили ночью конные статуи с немецкой постройки; к заметке была, кажется, для большей ее убедительности, приложена даже фотография дома без статуй. Почти все мои знакомые догадались, что это известие – шутка на первое апреля. То, что казалось смешной шуткой в апреле, приходилось видеть собственными глазами в июле; была война, когда всякая нелепая шутка претворилась в действительность. На улице Гоголя мы прошли мимо приюта нашего литературно-артистического мира – знаменитого богемного ресторана „Вена“, излюбленного некоторыми моими друзьями; с него была сорвана вывеска и он был закрыт. Вблизи мы заметили разбитые витрины кондитерской „Berrin”, название которой толпа приняла за Берлин. Далее по Невскому темно было и в уютном итальянском ресторане „Альберт“, и в популярном немецком ресторане „Лейнер“. Над всеми улицами стоял неумолкавший гул толпы, уже разнузданной, несдерживаемой полицией, охмелевшей от ожидаемого пролития крови. Встречались громадные процессии с национальными знаменами, с портретами царя, певшие гимн»[86].

23 июля манифестанты ополчились против немецких колбасных. На углу Свечного переулка и Ямской улицы 20 человек из простонародья приставили лестницу к одной из колбасных лавок и белой краской стали закрашивать слово «немецкая», оставив «колбасная». После этого инцидента по распоряжению полиции со всех магазинов германских подданных были сняты или заклеены вывески, чтобы более не провоцировать враждебные действия народных масс.

Через день в газете «Ведомости Петроградского градоначальства» появилось объявление Санкт-Петербургского градоначальника А.Н. Оболенского: «13 июля обязательным постановлением воспрещены в столице всякие демонстрации и манифестации; однако проходившие в городе грандиозные патриотические шествия были допускаемы ввиду совершенно мирного их характера и высокой цели, а между тем в последние дни эти манифестации были омрачены появлением насилия, выразившегося в срывании вывесок, битье стекол и т. д. некоторых предприятий и завершившегося разгромом бывшего германского посольства. Ввиду этого считаю себя вынужденным напомнить населению столицы об указанном обязательном постановлении воспретить всякие шествия по улицам города. Обращаюсь ко всем жителям города с просьбой не допускать проявления каких-либо враждебных действий по отношению к иностранным подданным»[87].

Мера пресечения для обвиняемых выражалась в форме ареста на один месяц, однако уже 2 августа 1914 г. петербургский градоначальник генерал-майор А.Н. Оболенский направил приставу 2-го участка Адмиралтейской части А.Н. Перепелицыну секретную телеграмму, в которой велел немедленно освободить из-под ареста всех задержанных за бесчинство и озорство в отношении здания германского посольства.

К арестованным участникам погрома здания бывшего германского посольства были применены довольно мягкие меры наказания, которые вскоре сменились освобождением из-под ареста. Не сыграло здесь роли и то обстоятельство, что погром был произведен в здании дипломатической миссии. Более того, анализ материалов допросов арестованных и разбирательства по вопросу о возмещении убытков служащим посольства продемонстрировал отсутствие разработанного законодательства, которое бы могло послужить основой для разрешения связанных с немецкими погромами вопросов. Даже в определениях властями характера действий погромщиков наблюдались существенные расхождения – то их называли преступными, то – хулиганством и озорством. Несмотря на то, что немецкие погромы вызвали осуждение, и всюду высказывались сожаления по поводу случившегося, со стороны общественности и дипломатических кругов действия погромщиков находили не только объяснения, но и оправдания. Характерным было признание их естественной реакцией населения в условиях войны.

10 октября 1914 г. начались немецкие погромы в Москве. Первой жертвой разгрома стало товарищество паровой фабрики шоколада, конфет и чайного печенья «Эйнем», директорами правления которого были германские подданные братья Оскар и Юлий Гейс. Эта фирма долгое время подвергалась нападкам со стороны газет, призывающих к ее бойкоту. Кроме этого, в течение нескольких дней в разных магазинах товарищества или у их подъездов появлялись «бойкотисты-партизаны», которые стыдили покупателей за недостаток патриотизма и иногда поднимали большой шум, развязывая горячие дебаты.

Утром 10 октября в Верхние торговые ряды явилось несколько неизвестных, которые посоветовали управляющему закрыть на день магазин товарищества, что и было сделано. Днем несколько лиц, очень юных на вид, из простого класса, воспользовавшись скоплением народа на Красной площади по случаю молебствия, в том числе присутствием учащейся молодежи с флагами, стали агитировать за разгром «Эйнема». По сообщению «Голоса Москвы», у студентов агитация успеха не имела, и по окончании молебствия они отправились с манифестациями по улицам. Вслед за этим у Верхних торговых рядов сформировалось три группы с флагами в руках, среди которых не было учащихся и интеллигенции». Послышались крики «Долой немцев!», «Не смеют торговать в России». В зеркальные стекла кондитерского магазина полетели камни. Ворвавшись внутрь, толпа разгромила весь товар: конфеты, печенье, банки с вареньем были сброшены на пол и растоптаны; была сорвана электрическая арматура, испорчены украшения, разбита мраморная доска прилавка. Снаружи толпа сняла с вывески российский герб и сбила золотые буквы. При этом весь погром занял около 10 мин. Прибывшие на место большие наряды полиции разогнали толпу и произвели несколько арестов. Но немецкие погромы на этом не прекратились[88].

Главный магазин товарищества «Эйнем» на Петровке был также заперт, у него уже дежурила полиция. Одной из групп манифестантов удалось снять с вывески малого двуглавого орла, большого же, крепко прикрепленного, пришлось оставить. Вечером все же удалось разбить и это помещение. От погромных настроений пострадал и магазин товарищества в Лубянских торговых помещениях, у Ильинских ворот. Внутри него ничего не уцелело: все было смято, побито, поломано. В магазинах фирмы по производству готового платья «М. и И. Мандль», принадлежащей австрийскому подданному Людвигу Мандлю, на Петровке, Неглинном проезде и на Сретенке были разбиты зеркальные стекла. Магазин на Тверской улице пострадал сильнее: повредили даже вещи на выставке. По сообщению газет, у этого магазина толпа шумела и, несмотря на требование полиции, не хотела расходиться. Для водворения порядка сюда пришлось вызвать конные наряды. Полностью разгромлен был магазин фирмы «Мандль» на углу Софийской и Рождественской улиц, дважды подвергавшийся нападению толпы. Здесь разбили прилавки, зеркала, сломали мебель, товар частично «растаскали». Погромщики были вооружены ломами, палками. Из-за огромного количества осколков на улице приостановилось трамвайное движение.

На Театральном проезде пострадал еще один магазин готового платья – «Боген», к которому толпа подходила около 10 и 12 часов ночи. Погромщиками была разобрана даже асфальтовая мостовая около магазина, куски которой использовались в качестве орудий. Между тем Боген оказался словаком, управляющий – поляком, а все служащие были русские. На Никольской улице подвергся разгрому галантерейный магазин Рифферта, где были разбиты окна, витрины, разбросан товар. На Кузнецком мосту пострадали магазины музыкальных инструментов Юлия Генриха Циммермана, металлических изделий австрийского подданного Артура Круппа, экипажный магазин Фермана.

В мебельном магазине АО «Яков и Иосиф Кон» были разбиты витрины и испорчена мебель. Погром магазина чешской посуды графа Отто Гарраха нанес владельцу «громадный» ущерб, так как булыжниками были разбиты не только зеркальные стекла, но и хрусталь. 11 октября на досках, которыми были заколочены витрины, был вывешен плакат с надписью: «Владелец магазина – чех, славянин». 22 октября «Голос Москвы» опубликовал заметку о графе Гаррахе представителей московской чешской колонии, пораженных разгромом чешского магазина, где доказывалось не немецкое происхождение фирмы. Погромы охватили и Мясницкую улицу, где были разбиты витрины магазинов и окна технических контор. Так, пострадали контора ревельского машиностроительного завода «Виганд», изготавливающего двигатели «Русь», техническая контора и магазин локомобилей «Р. Вольф», техническая контора фирмы по изготовлению двигателей «Отто Дейц», контора Русского общества всеобщей компании электричества, магазины «Братьев Линдеман», Эмиля Гамрина, Густава Вюстера, Генриха Ланца, «Клар», «Грингауз».

Сильно пострадали контора и магазин австрийского акционерного товарищества сталелитейных заводов «Братья Беллер». Рядом оказался разгромленным старинный магазин белья «Ю. Тегелер». В находящейся напротив большой конторе московского товарищества Сущевских заводов машин, орудий и двигателей «Г. Кеппен» были разбиты все окна. Между тем сын основателя товарищества русского подданного Кеппена был незадолго до 10 октября убит в Восточной Пруссии в бою с германцами. Также были разбиты стекла в цветочном магазине «Райбле» и гастрономическом «Дрезден»[89].

Сначала «бушевавшие» правильно определяли, какой магазин немецкий, а какой нет. «В немецком все разнесут, а соседний шведский обойдут». Но скоро разбирать перестали: «Иностранная фамилия на вывеске – и звенят стекла, разбиваемые булыжником, то вынутым тут же из мостовой, то запасливо принесенными с собой». Не обращая внимания на надпись на окнах конторы «Э. Вейде и Э. Шульц», что фирма русская, погромщики разгромили и ее. Пострадали принадлежащие русским владельцам и российским подданным магазины «К. Лоренц и Кº», гласного думы Густава Листа. На Мясницкой улице погромщики дошли до аптеки Келлера, где успели разбить одно из окон, но были рассеяны полицией. Проехавший по улице после погромов очевидец так передавал свои впечатления: «Точно неприятель побывал в одной из главных деловых артерий города. Было жутко и стыдно глядеть. Зияли дыры на месте окон, поблескивало на электрическом свете битое стекло, белели доски, которыми наскоро зашиты злополучные магазины».

До поздней ночи полиция пыталась прекратить беспорядки. По первому требованию к месту погромов выезжали конные наряды. Но погромные настроения подавить не удалось. 11 октября все фирмы подданных враждебных России государств тщательно охранялись полицией. Магазины фирмы «Эйнем» были закрыты и спешно заколачивались досками. Оставшиеся после погрома орлы, на которых фирма имела право как поставщик императорского двора, были сняты, вывески затянуты полотном. Такой же вид имели магазины фирмы «Мандль», причем на дверях висела записка: «Служащие и рабочие – русские подданные». Всюду на улицах, где были погромы, попадались заколоченные окна, опущенные железные шторы, и масса публики перебывала там, осматривая разгромленные помещения. С утра по городу снова распространился слух, что по улицам ходят толпы подростков и разного люда и громят немецкие магазины, но до поздней ночи попытки небольших групп продолжить начатое успешно предотвращались полицией.

Враждебно настроенные манифестанты снова пытались совершить нападения на магазины «Эйнем» и «Мандль», пройти к магазинам на Мясницкой улице, однако везде их встречали сильные наряды полиции, и погромщики поворачивали обратно. И только около полуночи собравшейся на Арбате большой толпе удалось закидать камнями окна в ряде магазинов, причем пострадали в большинстве не немецкие фирмы, а принадлежащие французам и англичанам. Так, были разбиты стекла в красильной «Кутюрье», в магазине красок «Сий и Лок». Здесь же пострадали цветочный магазин Матцского и колбасная «Брош». По распоряжению московской администрации в целях недопущения беспорядков было установлено дежурство конной полиции в городских участках. Главноначальствующий над Москвой градоначальник генерал-майор А.А. Адрианов обратился к населению с воззванием, в котором указывал, что «на страже интересов Родины стоят законные власти и не случайному праздному человеку подобает решать вопрос о том, что полезно и что вредно для государства, а тем более приводить свое решение тут же в исполнение насильственными противозаконными мерами». Отметив, что «народный гимн – это молитва, а сопровождать молитву безобразием – кощунство», градоначальник предупредил, что к участникам «бесчинствующих толпищ» им будут строго применяться обязательные постановления, если виновный не подлежит более строгому наказанию по суду. А.А. Адрианов просил население помочь администрации в неуклонном поддержании порядка и спокойствия в дни, когда все силы государства должны быть направлены на отражение внешнего врага. Заканчивая свое обращение, он сообщил, что всем торговым предприятиям, которым могла бы угрожать опасность, предоставлялась возможность временно прекратить торговлю. Таким образом, в 1914 г. генерал-майору А.А. Адрианову удалось прекратить беспорядки одними увещаниями, без применения силы. Заметим, что под «силой» здесь следует понимать применение огнестрельного оружия. В остальном, как видно из содержащих описания погромов источников, для их прекращения градоначальником предпринимались далеко не одни увещательные меры.

На момент начала войны несколько тысяч российских подданных по тем или иным причинам находилось на территории Германии и Австро-Венгрии. Часть из них являлась курортниками и туристами, ибо в России были очень популярны курорты Австрии и Германии, особенно Мариенбад, Карлсбад, Баден-Баден и др. Многие россияне учились в престижных учебных заведениях Австро-Венгрии и Германии. Были и те, кто оказался на территории противника по делам бизнеса. Но самым обидным было попасть в руки врага, проезжая транзитом через территорию Германии и Австро-Венгрии.

Все мужчины – российские подданные от 18 до 50 лет, – попадавшие в категорию военнообязанных, подлежали аресту, и на них распространялся статус военнопленных. Причем им не разрешили проститься со своими родными, передать близким деньги и другие необходимые предметы. Кстати, в России с подданными Германии и Австро-Венгрии мужского пола поступили примерно таким же образом. Что касается женщин, детей и стариков, то они подвергались временному аресту с последующей депортацией на родину в основном через нейтральные страны[90].

В первые дни войны россияне естественно стремились найти убежище, получить помощь и необходимые консультации в посольстве России в Берлине. Оно рассматривалось как единственное безопасное место в условиях полной беспомощности российских консульств в различных немецких землях и городах. Однако эти иллюзии быстро улетучились, в посольстве царили паника и полная неопределенность. Сотрудники посольства рекомендовали всем срочно, любыми способами покинуть территорию Германии и желательно через нейтральные страны. Кроме нескольких «добрых советов» посольство не могло реально ничем помочь, тем более, что и судьба самого посольства в первые дни войны была неясной. В некоторых случаях оно выдавало небольшие суммы денег и бесплатные билеты россиянам, которые по тем или иным причинам оказались без средств к существованию. Этих денег, как правило, хватало только на приобретение билета на выезд из Германии. Следовательно, российские подданные оказались слабо защищенными от произвола германских властей.

Князь Ф.Ф. Юсупов накануне войны находился в Германии и был свидетелем ожесточенного отношения местного населения к русским: «В июле мы приехали в Киссинген. Атмосфера в Германии показалась нам крайне неприятной. Немцы упивались нелепыми газетными статейками о Распутине, бесчестившими нашего государя. Отец верил, что все обойдется, но вести приходили одна другой тревожней. Вскоре после приезда получили мы телеграмму от великой княгини Анастасии Николаевны, супруги нашего будущего главнокомандующего. Великая княгиня умоляла вернуться как можно скорее, пока выезд из Германии свободен. Австро-Венгрия напала на Сербию. В ответ Россия 30 июля объявила всеобщую мобилизацию. На другой день рано утром о том сообщили официально. Весь Кис-синген пришел в броженье. Толпы шли по городу с бранью и угрозами в адрес России. Пришлось вмешаться полиции, чтобы навести порядок. Уезжать надо было немедля. Матушку, больную, перевезли на носилках на вокзал, где сели мы в берлинский поезд. В Берлине царил хаос. Суматоха была в отеле „Континенталь“, где мы остановились. На другой день в восемь часов утра нас разбудила полиция. Пришли арестовать меня, нашего врача, отцова секретаря и всю мужскую прислугу. Отец тотчас позвонил в посольство, но ему отвечали, что все очень заняты и приехать к нам никто не может. Тем временем арестованных поместили в гостиничный номер, рассчитанный от силы человек на пятнадцать. Набралось нас, однако, с полсотни. Час за часом стояли мы, не имея возможности двигаться. Наконец нас отвели в комиссариат. Посмотрели наши бумаги, назвали нас „русскими свиньями“ и объявили, что упекут в тюрьму всякого, кто через шесть часов не покинет Берлина. Только к пяти смог я вернуться в гостиницу и успокоить отца с матерью. Думали они, что меня им уже не видать»[91].

Оказалось, что выбраться из Германии практически невозможно: «Надо было решать немедленно. Ирина позвонила по телефону кузине, кронпринцессе Цецилии. Та обещала переговорить с кайзером и тут же дать ответ. Отец в свой черед пошел посоветоваться с русским послом Свербеевым. „Увы, моя миссия тут закончена, – сказал посол, – и не знаю теперь, чем вам помочь. Все же приходите вечером“. Времени не оставалось. Арестовать нас могли с минуту на минуту. Отец бросился к испанскому посланнику. Тот объявил, что не даст в обиду русских в Германии, и обещал прислать к нам своего секретаря. Тем временем позвонила кронпринцесса и сказала, что ей очень жаль, но помочь она не в силах. Собиралась заехать к нам, но предупредила, что кайзер отныне считает нас военнопленными и через адъютанта пришлет нам на подпись бумагу о нашем местопребывании: гарантирован нам выбор из трех вариантов и корректное обращение. Подоспел испанский секретарь. Не успели мы объяснить ему всего дела, как явился кайзеров адъютант. Он торжественно вынул из портфеля лист бумаги с красною восковою печатью и протянул нам. Текст бумаги гласил, что мы обещаем „не вмешиваться в политику и остаться в Германии навсегда“. Мы оторопели! С матушкой случился нервный припадок.

Она сказала, что сама пойдет к императору. Я показал нелепую бумагу испанцу. „Как можно требовать подписать подобную чушь? – вскричал он, прочитав. – Нет, тут явно какая-то ошибка. Наверно, не „навсегда”, а „на время военных действий“. Наскоро посовещавшись, мы вернули бумагу немцу, просив подтвердить правильность текста и привезти документ завтра в одиннадцать»[92].

Решено было пойти на хитрость. «Отец снова поехал к Свербееву в сопровождении испанского дипломата. Наконец условились, что испанец потребует у министра иностранных дел фон Ягова предоставить в распоряжение русского посла специальный поезд для членов посольства и прочих русских граждан, желающих выехать из Германии. Список предполагаемых пассажиров министру сообщат немедленно. В списке, обещал Свербеев, будем и мы. Потом он рассказал отцу, что в тот день вдовствующая императрица Мария Федоровна и великая княгиня Ксения ехали поездом через Берлин. Узнав, что мы в „Отель-Континенталь“, они хотели было заехать к нам и увезти нас с собой в Россию. Но было поздно. Судьба их самих висела на волоске. Злобная толпа била стекла и срывала шторки в окнах вагона государыни. Императорский поезд спешно покинул берлинский вокзал. На другой день рано утром мы поехали в русское посольство, а оттуда на вокзал к копенгагенскому поезду. Никакого сопровождения, как полагалось бы иностранной миссии. Мы отданы были на милость разъяренным толпам. Всю дорогу они швыряли в нас камни. Уцелели мы чудом. Среди нас были женщины и дети, семьи дипломатов. Кому-то из русских палкой разбили голову, кого-то избили до крови. С людей срывали шляпы, иным в клочья изорвали одежду. Наш автомобиль был последним. Нас приняли за прислугу и не тронули. За минуту до отхода поезда прибежали наши слуги, перепутав вокзал. В панике они растеряли по дороге наши чемоданы. Мой камердинер, англичанин Артур, остался в гостинице с большей частью вещей, делая вид, что отлучились мы ненадолго. Артура арестовали и насильно удерживали в Германии все время войны. Только когда поезд тронулся, мы вздохнули с облегчением. Впоследствии выяснилось, что вскоре после нашего отъезда кайзеров адъютант явился в гостиницу. Когда императору Вильгельму доложили о нашем бегстве, он приказал арестовать нас на границе. Приказ опоздал. Мы проехали беспрепятственно. Несчастного адъютанта послали в наказанье на фронт»[93].

Из Германии удалось перебраться в Данию. «В Копенгаген мы приехали даже без зубной щетки. Отправились в гостиницу „Англетер“, и тут же начались визиты: посетили нас король и королева Дании со всеми родственниками, императрица Мария Федоровна с дочерью, тещей моей, и многие прочие, оказавшиеся проездом в датской столице. Все были потрясены случившимся. Императрица просила и добилась нескольких поездов для многочисленных русских, не имевших возможности вернуться на родину своим ходом. Назавтра мы покинули Данию. С парохода, плывшего в Швецию, императрица с явным волненьем смотрела, как удаляется берег родины ее. Но долг звал в Россию. В Финляндии нас ждал императорский поезд. Финны радостно приветствовали ее величество во все время пути. В Дании до нас дошли слухи о якобы финском восстании. Теперь эта встреча слух опровергла. А Петербург выглядел по-прежнему. Казалось, нет никакой воины»[94].

Большой интерес вызывают дневниковые записки врача Верхнеудинской больницы Забайкальской области Михаила Владимировича Танского, который со своей женой Екатериной Александровной был в августе 1914 г. в туристической поездке в Германии. 23 июля 1914 г. Танские прибыли в Берлин. Нахождение в городе омрачалось тревогой, а «самым насущным вопросом… являлся вопрос о… выезде из Берлина…Для этого необходимо было направиться в испанское посольство, под покровительство которого были отданы русские». На самом деле оказалось, что «посольство только визирует паспорт (ставит на нем свой штемпель и этим как бы берет официально под свою защиту)». «Физиономия города, – писал М.В. Танский, – резко изменилась: куда девалось прежнее спокойствие, беспечность?… Вокзальные платформы загромождены багажом, места в вагонах берутся с боя, и билеты продаются только до швейцарской границы», курс рубля резко упал, затем прекратились обменные операции, золото и серебро исчезло из обихода. Единственным удобным и быстрым путем возвращения домой был путь через Берлин. В последующем «заботы о русских подданных были возложены по договоренности на датское посольство в Берлине», оно решало вопросы о возвращении их на родину, но для этого требовалось время[95].

Жизнь русских в Берлине осложнялась тем, что «немцы в первые дни войны буквально все болели шпиономанией», поскольку «само правительство внушило народу, что Берлин полон шпионов, и призывало толпу следить за всеми иностранными подданными. Кайзер чуть ли не ежедневно обращался к народу со своими воззваниями, которые в форме афиш большого формата с неизменною надписью „К моему дорогому народу“ с государственным одноглавым с распростертыми крыльями орлом, с подписью „Вильгельм“ расклеивались на всех перекрестках. В результате такого патриотического сыска немцы тащили в участок не только чужих, но и своих… Даже самые элегантные дамы сыском не стеснялись; в то же время все проявляли крайне грубое отношение». Когда шпиономания достигла угрожающих размеров, кайзер обратился к подданным с новым воззванием, напоминая, что «большинство русских в Берлине – больные с курортов, что немцы ведут войну не с мирными гражданами, а на полях сражений… После таких воззваний, а главным образом и потому, что миновали первые, особенно острые, дни войны, отношение немцев стало ровнее, покойнее, можно уже было более свободно ходить по улицам, ездить в трамваях, по железной дороге – никто не трогал, нужно было только избегать говорить по-русски»[96].

Постепенно Танские привыкли к сложившемуся положению, поселились на Auguststrasse, расположенной вдалеке от центра Берлина, и вернулись к традиционному, выработанному годами ритму повседневной жизни в Верхнеудинске (утренний кофе, обед «в час дня, а затем в большинстве случаев я оставался один и предавался чтению всяких случайных книжонок… Часов в 5–6 вечера пили чай, затем довольно часто засаживались играть в тетку… В 10–11 часов ужинали, и день заканчивался. Одним из постоянных развлечений, в особенности во время усиливавшейся тоски, было раскладывание какого-нибудь немудреного пасьянса»). Ни мебель («комната наша окнами выходила на улицу, уютная, просторная, с хорошей мебелью, такой работы и отделки, какой в России можно найти только у лучших мастеров, – диван, письменный стол, шкафчик, умывальный столик, гардероб, две кровати»), ни продуктовый набор («мясо для супа или две котлетки, бутылка молока, картофель, квашеная капуста, хлеб, коренья, крупа, масло, фрукты для компота, селедка, яйца») не отличались от домашних. Жизнь «в немецком плену» была скромной («жили экономно на две марки (обмен вышел марка 1 руб. 30 коп.) – не знали, сколько времени придется здесь пробыть») и «протекала в большом однообразии, с раннего утра до поздней ночи, окрашенная гнетом пленения и тоскою по родине». Можно с уверенностью говорить о том, что так протекало пребывание в Берлине первых месяцев войны многих средней руки путешественников[97].

Несмотря на тяжесть и неопределенность ситуации, М.В. Танский не потерял чуткого взгляда, остроты восприятия, фиксируя особенности жизни Берлина с первых дней войны. Традиционный уклад с началом войны не изменился: «Жизнь на нашей улице начиналась рано… Появлялся фургон с молоком, хлебом, углем… затем хозяйки… ученики с сумочками, направлявшиеся в школы… торговцы зеленью, овощами, фруктами… С часу дня на улице появлялись ребятишки всех возрастов и улица наполнялась шумом и гамом… Самая любимая забава у детей бегать на роликах… так же как и у нас играют в классы, чертя по мостовым мелом, в пятнашки и проч. Вечером улица хорошо освещалась… появлялись взрослые спортсмены на роликах, которые проделывали сложные фигуры. Затем движение понемногу ослабевало и улица затихала»[98].

Отдаленность улицы, на которой жили Танские, способствовала тому, что здесь образовалась «маленькая русская колония», с течением времени изменилось отношение к русским: «Обращались с нами вежливо, были дружелюбны». «В общем-то, хозяева наши относились к нам хорошо… Нередко проглядывалось даже сочувствие к нашему тяжелому положению, и мы за доброе отношение были признательны и благодарны». Наблюдая за «хозяевами», М.В. Танский подмечает глубокую привязанность их друг к другу и наивные знаки внимания, проявлявшиеся «с какой-то трогательной детскою наивностью и простоватостью». Такой же наивной простоватостью было пронизано и отношение к императорской чете: мужчины «боготворили» кайзера, женщины преклонялись перед императрицей, ездили к дворцу, чтобы «увидеть проезд императрицы и думать потом, что именно ей императрица махнула платочком и подарила улыбку»[99].

М.В. Танский сумел подметить различные проявления жизни Берлина, который «с началом войны оказался в трагикомическом положении. Пришлось сразу из патриотических побуждений перекрашивать, замазывать… массу вывесок, так как Германия оказалась в войне с пятью государствами. Не переделывать же было нельзя хотя бы из чувства самосохранения: так гостиницу „Харьков“ толпа разрушила». Неприятно поразил вид здания английского посольства: «в окнах не было ни одного целого стекла… посольство толпа разгромила», как только немцы узнали об объявлении Англией войны Германии. Удивление путешественника вызвал факт того, что «для большинства немцев объявление войны Англией было большой неожиданностью». Здание русского посольства погрому не подвергалось, но от него «тоскою веяло… как от покойника, среди живых… оно выглядело мертвецом»[100].

Посол Франции в Германии Ж. Камбон вспоминал, как было разгромлено английское посольство в Берлине: «Утром 3 августа 1914 г. статс-секретарь господин фон Ягов пришел во французское посольство в Берлине сообщить мне, что Германия разорвала с нами дипломатические отношения и что после полудня мне будут вручены паспорта. Мы находились у меня в кабинете. Окна его, выходившие на Парижскую площадь, были открыты. Распевая патриотические песни, по площади непрерывно проходили толпы молодых людей и рабочих; то и дело раздавались враждебные возгласы в адрес Франции. Я указал статс-секретарю на возбужденную толпу и спросил, когда положат конец этому шуму и сможет ли полиция защитить посольства, заверил меня, что сможет. Но не прошло и нескольких часов, как толпа двинулась к английскому посольству и камнями разбила там окна. Император послал одного из своих приближенных к моему коллеге сэру Эдуарду Гошену, чтобы выразить ему сожаление, и я никогда не сомневался, что господин фон Ягов был глубоко потрясен этим инцидентом. Германское правительство, которому повиновались как нигде и никогда, оказалось не в состоянии сдержать народные страсти. Народ словно опьянел»[101].

Английский посол во Франции Ф.Б. Тейм оставил свидетельство о нападении на германское посольство в Лондоне: «7 августа 1914 г. Говорят, что толпа разбила окна в немецком посольстве в Лондоне; меня огорчает, что подобное событие произошло в Англии. Единственное утешение – в Берлине поведение толпы по отношению к сотрудникам русского посольства, включая женщин, было возмутительным»[102]. Подверглось нападению и германское посольство в Париже.

В условиях информационного голода, по мнению М.В. Танского, россияне жили «самыми разнообразными слухами… которые фабриковались по разным пансионам и отелям», и историями, которые порой превращались в своеобразные мифологические рассказы о страданиях, испытанных по пути в Берлин. Эпицентром слухов было посольство, здесь же завязывались знакомства, с некоторыми соотечественниками Танские будут долго переписываться, вспоминая эти дни. Нужно отдать должное здравому смыслу автора воспоминаний, критическому восприятию подобных сообщений: «Если даже верить на половину всем рассказам, то и тогда немцы проявили много грубости… Почти никто без неприятностей не доехал до Берлина, счастливое исключение, по видимому, представляли только мы одни»[103].

Вместе с тем бывали и другие истории. Например, сенатор С.В. Иванов опубликовал свою историю о том, как он оказался шпионом. Состав, направлявшийся в Россию, в котором находилось примерно 600 россиян, был остановлен на самой границе. В последний момент всех пассажиров выгрузили и повели пешим порядком в сторону Кёнигсберга. Конвоиры постоянно издевались над интернированными, симулируя сцены расстрела. По пути немецкие военнослужащие и гражданское население постоянно выкрикивали обвинения в шпионаже в адрес колонны, призывая к расправе над ними[104]. По свидетельству члена Государственного совета С.В. Качалова, перед тем как группе россиян, снятой с железнодорожного состава и пешим ходом направленной в Кенигсберг, суждено было войти в город, кто-то распространил по столице Восточной Пруссии слухи о том, что русские были замечены в отравлении колодцев, шпионаже и прочих диверсиях: жители Кёнигсберга встретили колонну россиян с большой враждебностью[105]. Любые, даже самые невинные действия русских были способны вызвать взрыв ненависти со стороны немцев и обвинения в шпионской деятельности. Так, попытка княгини Трубецкой встретиться с германским полковником тут же была расценена как попытка шпионажа. Также был воспринят и переход графини Воронцовой-Дашковой из одного вагона в другой. Когда один из подданных России, измученный долгими пешими переходами, выбросил свою ручную кладь, немецкие охранники сразу натравили на него собак, приняв его действия за метание самодельной бомбы[106].

Система психологического давления зачастую приобретала своеобразные формы. Россиян перевозили в грязных вагонах или в вагонах с только что покрашенными лавками, в которых было трудно не испачкать свою одежду. Часто германские солдаты загоняли людей в вагоны, используя грубую силу против детей, стариков и женщин. Кроме того, подданных России не кормили во время перевозки и запрещали посещать вагоны-рестораны, если таковые имелись. При этом германские офицеры и солдаты довольно часто устраивали публичные попойки в вагонах-ресторанах с обильным употреблением пищи на глазах у измученных россиян. По сведениям очевидцев, некоторые группы россиян не получали питание по два-три дня. По словам екатеринославского купца М.И. Эля, интернированные, с которыми он ехал, не получали продовольствия в течение двух суток, вода выдавалась только после долгих уговоров. Были случаи, когда воду приобретали на вокзалах по «бешеной» цене в 20 марок за стакан. Люди, имевшие при себе продукты, стремились поделиться ими с остальными россиянами. По сложившейся практике продукты распределялись среди женщин и детей, мужчины получали пищу в последнюю очередь, либо вообще оставались без нее. Правда, такие факты являлись скорее исключением, большинство подданных России имело возможность получить скромное питание. Наибольшее возмущение вызвал факт, изложенный известным российским театральным деятелем В.П. Немировичем-Данченко. По его свидетельству, одна из русских дам из-за нервного срыва не могла кормить ребенка грудью, она умоляла немецких охранников дать ей стакан молока. Охранники принесли молоко, но женщине его не передали, дразня ее, в результате чего несчастная женщина сошла с ума. Такого рода события приобретали большой резонанс, все ведущие издания страны и даже некоторые провинциальные перепечатывали эту информацию на своих страницах[107].

Большое оскорбление россиянам наносила процедура раздевания догола и тотальной проверки одежды, о чем с наибольшим возмущением вспоминал А.В. Бельгради. Особенно чувствительно данный произвол воспринимался применительно к женщинам и девушкам. По свидетельству россиян, немцы довольно часто устраивали обыски, заставляя девушек и женщин раздеваться догола на виду у немецких солдат и офицеров. В ряде случаев колонна делилась на две части мужскую и женскую, причем мужская половина не подвергалась таким процедурам. Встречались примеры издевательского обыска, проводимого германскими офицерами (в основном в обвинительных воспоминаниях фигурируют молодые лейтенанты германской армии), когда женщин и девушек не заставляли раздеваться, но это компенсировалось особой «тщательностью» обыска, выходившего за все моральные нормы. В Кёнигсберге после такого обыска госпожа Лагус была помещена в тюрьму вместе с проститутками, где россиянку заставили постоянно убирать камеру.

Особые переживания были связаны с утомительными процедурами построений и перекличек. Эта процедура превращалась в своеобразный ритуал, организованный немецкими властями. Людей выводили из эшелонов на плац, привокзальные площади или на любую территорию, находившуюся недалеко от вокзала, и выстраивали в шеренги. Вокруг россиян вставали германские солдаты, к ружьям в ряде случаев присоединялись штыки, что производило угрожающее впечатление. Очень часто общение конвоя и россиян сопровождалось периодическими переводами затвора ружей в боевое положение, что имитировало подготовку расстрела интернированных. Н.Л. Марков-Первый отмечал случай, когда ему и еще нескольким российским подданным в тюрьме Шпандау была устроена имитация расстрела из двух пулеметов. Построение могло продолжаться 5–6 часов, многие не выдерживали данной процедуры, теряли сознание и т. д.

Монологи подвыпивших германских солдат и офицеров стали особой темой в воспоминаниях россиян. Немцы выставляли русского царя в самом неприглядном виде, зачастую демонстрируя пленным карикатуры из германских газет и листовок, на которых правительство России рисовалось как сборище кровожадных и абсолютно неграмотных варваров и т. д. По свидетельству россиян, любимым ругательством немцев в их адрес была фраза «русские свиньи». Ругательство звучало как на русском, так и немецком языках без учета социальной принадлежности и могло быть направлено как в адрес инженера, так и аристократа.

Наибольший резонанс в России вызвала история жены директора канцелярии Министерства путей сообщения Н.А. Туган-Барановской. Женщина, страдая от заболевания кожи лица, проходила лечение в Германии. Как только началась война, ее сразу заставили покинуть германскую клинику и срочно выехать за пределы Германии. В то время как она нуждалась в постоянных перевязках и тщательном медицинском уходе, ее арестовали на железнодорожном вокзале Берлина и на три дня заключили в тюрьму, где с нее сорвали бинты и избили. В камере она не имела даже кровати, в течение трех дней Н.А. Туган-Барановскую практически не кормили. После этого ее погрузили в товарный состав, шедший к границам России. На границе интернированных выгнали из вагонов. Разъезд русской кавалерии подобрал женщину, но на пути в Петроград она умерла. Трагическая история Н.А. Туган-Барановской приобрела широкую известность в России и за ее пределами, она стала в этом плане хрестоматийной, войдя практически во все сборники, посвященные описанию германских зверств. Избиению подвергались как представительницы аристократии (например, графиня Воронцова-Дашкова, графиня Потоцкая и др.), так и представительницы других социальных групп российского общества[108].

Созданию мифа о войне способствовала пресса: «газетчики… выкрикивали название газет с сенсационными новостями с театра военных действий, сводившимися всегда к одной версии – «большая победа», иногда вызывая раздражение немцев против русских, «газетные листки приносили… тенденциозные вести о зверствах казаков и проч…Писали, что русские совершенно разбиты на Мазурских озерах, что взяты в плен 10 000, потом 40 000 и кончили цифрой 90 000». Когда немцы «широкою волною влились во Францию и война эта почти докатилась до Парижа», каждый «газетный выпуск в Берлине нес извещение в таком виде: 20 часов до Парижа, 18 часов, 12 часов и, кажется, последние вести были – 5 часов до Парижа»[109].

Из немецких газет Танские получали «вести с родины еще менее радостные, еще более печальные. В Петрограде революция, в Варшаве поляки восстали, уничтожили русские войска, русские власти свергнуты. В Одессе тоже революция, флот Черноморский разгромлен». И если они «к таким сообщениям… относились подозрительно, но, тем не менее, они оставляли большой осадок в душе», то немцы верили им безоговорочно. Более всего «душевный гнет… увеличивался от ликования немцев с самых первых дней войны. Сначала шумные овации, восторженные проводы войск на войну, затем вскоре же празднование победы», «сплошные манифестации, собирались тысячные толпы, показывались трофеи побед». Берлин принял праздничный вид, «разукрасился флагами» и в таком виде остался до конца пребывания Танских.

Наконец, к концу августа 1914 г. «слухи о вывозе русских из Берлина начали принимать более реальную форму»: «Утро 25 августа 1914 г. навсегда останется памятным: после пятинедельного немецкого пленения мы покидали Берлин». Сколь описание жизни в Берлине бессобытийно, столь стремительно разворачивается действие после: «В положенный час и минуты дверцы вагона быстро захлопнулись, поезд сорвался и полетел над улицами Берлина, унося нас на родину… Радостное чувство охватило всех…. А поезд уже бешено мчался… навстречу нам бежали поля, усадьбы, маленькие городки. Войны нигде не замечалось, воинских поездов не встречали; путь был свободный и, так как поезд был скорый, то мы безостановочно мчались к Штральзунду»[110].

Это была не просто стремительность передвижения в пространстве, переданная вербально, это ощущение вновь приобретенной свободы – слово, которое часто употребляется на первых страницах этой записной книжки. Это и свободный путь, и свободное или открытое море. Дальше была паромная переправа на остров Рюген, затем небольшой приморский городок Засниц, где «пароход, окрашенный в темный цвет, на корме которого развевался шведский флаг, дымил всеми своими трубами», «вскоре впереди во мраке ночи заблистали… огни Треллеборга» и, наконец, «Гефле… где надлежало пересесть на пароход, чтобы переплыть в Финляндию и высадиться в Раумо».

М.В. Танский вспоминал: «Встретили нас шведы радушно… Наступивший день и то сердечное отношение и даже больше – овации, которые мы встречали на своем пути со стороны шведов, стряхнули угнетенное настроение и оживили. Не только в городах, в местечках, на станциях поезд наш встречали и провожали толпы народа, но и на полях, на дорогах, всюду, всюду посылали нам приветствия, махая платками, шляпами. Шведы в этом отношении исключительный и, вероятно, единственный народ в мире. Еще в прежний путь, когда мы плыли от Стокгольма к Гетеборгу по Гетеканалу, они изумляли нас своей приветливостью». Здесь в Евле пути супругов разошлись: мужчинам из-за опасностей военного времени был предложен путь через Торнио, а дамы могли безбоязненно плыть морем. Если на юге страны русских встречали восторженно, то «на севере страны – уже никто не махал платками и шляпами. Бросалось в глаза то обстоятельство, что чем ближе мы подъезжали к России, тем больше встречали войск… на небольших станциях всюду солдаты и офицеры… Швеция значительную часть… войск двинула на границы России, хотя казалось странным и невероятным, чтобы в… болотах могла проходить война. Но шведы издавна были запуганы немцами, что Россия стремится к свободному морю и может отхватить для этого север Швеции, и эта идея глубоко запала в народ и долгое время поддерживала недружественное отношение шведов к русским»[111].

И вот, наконец, супруги прибыли в столицу. Санкт-Петербург, который в «прежний путь… казался нам очень красивым городом, и мы… несколько раз любовались Невским и делились своими впечатлениями», теперь «поразил… своею мертвенностью…и главное, темнотою. Когда выехали на Невский… особенно удивительной показалась его мрачность. После залитых светом берлинских улиц даже таких, как… захолустная Augustrasse, после блестящих асфальтовых мостовых, в которых как в зеркале отражаются фонари, люди, дома, после того большого движения толпы, экипажей и, особенно, автомобилей, что было в Берлине, освещение в Петрограде и весь вид улиц являлись почти жалкими». Это разительное отличие внешнего вида столиц воюющих держав отражало «громадную разницу» в переживании войны двумя народами, которую нельзя было не заметить: «Там сплошной праздник, флаги, иллюминация, шумные манифестации, торжество побед, пьянство, иное здесь сдержанное, сосредоточенное настроение, сознание серьезности переживаемого момента, отсутствие всякой шумихи, полная трезвость вследствие запрета торговли спиртными напитками». Выдержанное отношение к происходящему рождало надежду, «что эта серьезность восторжествует над немецким легкомыслием»[112].

Оставшийся путь до Верхнеудинска прошел без осложнений. Навстречу им «буквально неудержимо лился поток людей… на запад, на театр военных действий, где смерть косила нещадно тысячи людей, поджидала и требовала новых жертв. А жертвы эти шли беспечно: поезда воинские мелькали мимо нас с песнями, часто под гармошку, лица солдат веселые, жизнерадостные, слышны смех, остроты, оживленный говор… Мы постоянно беседовали с солдатами и уныния в них никакого не замечали… Каждый верил в судьбу свою, думая, что он-то уж непременно вернется домой и, конечно, судьба многих жестоко обманула. Сибирские войска не успели даже отдохнуть от долгой дороги, из вагонов прямо пошли в бой под Варшавою и своим геройством и самоотверженностью спасли Варшаву»[113].

Вступление России в Первую мировую войну произошло бурно, эмоции перехлестывали через край. Разгром германского посольства в Санкт-Петербурге стал одним из эпизодов в череде проявлений антинемецких настроений не только в нашей стране, но и в странах-союзницах России. Не без эксцессов произошло объявление войны Германии в Англии и Франции. Да и в самой Германии антирусские, антианглийские и антифранцузские настроения перехлестывали через край, что выливалось в нападения на иностранных туристов (в том числе и русских). Алкоголь при этом существенно повлиял на усиление негативных чувств русских к немцам и Германии в целом, а также немцев к русским и их союзникам, что выливалось в издевательства над военнопленными и интернированными гражданскими лицами.

1.3. Борьба с «пьяным бюджетом» как шаг в «финансовую пропасть»

Российские власти опасались вводить «сухой закон» единовременно, поэтому этот процесс осуществлялся постепенно. Так, 28 июля 1914 г. по представлению Министерства финансов Совет министров принял постановление «О повышении продажных цен казенных вина и спирт и размеров акциза со спирта, пивоварения и табачных изделий», которое гласило: 1) устанавливать во всех местностях, где введена казенная продажа питей, цены на вино в размерах, не превышающих следующих высших предельных цен: а) для очищенного вина крепостью в 40° – в 12 руб. 80 коп. за ведро; б) для ректификованного спирта – в 32 коп. за градус; в) для вина высшей очистки (столового) и водочных изделий – в 16 руб. 80 коп. за ведро; 2) акциз с вина и спирта, выкуриваемого из всякого рода припасов, кроме выкуриваемого на фруктово– и виноградно-водочных заводах из виноградных материалов и сырых фруктов и ягод всякого рода, взимать в размере не свыше 20 коп. с градуса (1/100 ведра) по металлическому спиртомеру, или не свыше 20 руб. с ведра безводного спирта; 3) акциз с выкуриваемого на фруктово-и виноградно-водочных заводах спирта из виноградных материалов и сырых фруктов и ягод всякого рода взимать в размере не свыше 14 коп. с градуса (1/100 ведра) по металлическому спиртомеру, или не свыше 14 руб. с ведра безводного спирта; 4) акциз с пивоварения взимать в размере не свыше 3 руб. с пуда поступающего в затор солода; 5) с пивоваренных заводов, производящих затирание солода с применением ручного способа или тяги животных и перерабатывающих в течение отчетного года не более 2 000 пудов солода, взимать акциз в размере не свыше 2 руб. 30 коп. с пуда учтенного солода; 6) с выпускаемых с табачных фабрик изделий, кроме облагаемых пониженной бандеролью, взимать независимо от акциза, уплачиваемого за бандероли, дополнительный акциз в размере не свыше 8 руб. с пуда, или не свыше 20 коп. с фунта заключающегося в этих изделиях табака; 7) акциз с табака-махорки взимать в размере не свыше 20 коп. с фунта[114].

На заседании 1 августа 1914 г. Совет министров пришел к заключению о необходимости продлить срок существовавшего запрещения продажи навынос крепких напитков, а также действовавшего в отношении распивочной торговли ограничительных постановлений, по крайней мере, до 15 августа 1914 г. и предложил предоставить министру финансов «озаботиться надлежащими по данному предмету распоряжениями». Также на заседании 1 августа Совет министров одобрил предложение министра внутренних дел об издании следующего обязательного постановления: «1) воспрещается распитие крепких напитков на улицах, дорогах, площадях и в других открытых местах в черте усадебной оседлости селений и в помещениях крестьянского общественного управления; 2) воспрещается появление в общественных местах в черте усадебной оседлости селений и на проездных дорогах в состоянии явного опьянения; 3) воспрещается хранение в селениях крепких напитков в помещениях частных лиц, населяющих эти помещения; 4) владельцам домов в черте усадебной оседлости селений вменяется в обязанность не допускать в принадлежащих им помещениях неразрешенной продажи крепких напитков и о производстве такой продажи немедленно извещать полицию или сельские общественные власти и 5) чайные, а равно столовые, закусочные и всякие иные заведения трактирного промысла без права продажи крепких напитков не должны иметь внутренние сообщения с этими помещениями как содержателя заведения, так и его служащих и проживающих у него лиц»[115].

Вместе с тем Совет министров признал необходимым поручить финансовому ведомству вместе с прочими заинтересованными ведомствами «войти в соображение финансовых для казны последствий» дальнейшего продления запрещения торговли спиртными напитками и выяснить следующее: 1) с какого срока представлялось бы нужным восстановить свободную торговлю спиртными напитками; 2) какие меры переходного характера являлись бы наиболее «целесоответственными», чтобы избегнуть слишком резкого перехода от полного запрещения торговли навынос к свободной продаже питей. При этом министр финансов П.Л. Барк заявил, что, по его мнению, с 16 августа 1914 г. возможно было бы разрешить продажу виноградных вин, не подлежавших акцизу. Что же касается всех прочих крепких напитков, то необходимо было продлить существовавшее запрещение торговли ими до 1 сентября 1914 г., не предрешая вопроса о дальнейших в этом направлении мерах. Наконец, в отношении продажи денатурированного спирта министр финансов полагал бы желательным разрешить ее в городах с 16 августа, в тех местах торговли, откуда отпуск данного спирта производился и ранее, но при непременном условии совершенного удаления из этих мест казенного вина и не подвергшегося денатурации спирта, а также всех не разрешенных к свободной продаже крепких напитков. Обсудив предложения П.Л. Барка, Совет министров заметил, что в местностях, объявленных на осадном или военном положениях, намеченные меры подлежат применению не иначе как с согласия на то военных властей. Также Совет министров не увидел необходимости запрещать в отдельных местностях продажу виноградного вина и денатурированного спирта[116].

На заседании Совета министров 9 августа 1914 г. было решено продлить до 1 сентября продажу навынос всех, кроме виноградного вина, крепких напитков, а также действовавшие в отношении распивочной торговли ограничительные постановления, «не предрешая этим вопроса о дальнейших, в том же направлении, мерах». При подписании журнала заседания министр внутренних дел Н.А. Маклаков заявил особое мнение. «Полагаю необходимым, – написал он, – закрыть винные лавки на все время военных действий, ясно и решительно объявив об этом решении во всеобщее сведение; думаю, нельзя делать этого периодическими возобновлениями отсрочки открытия лавок»[117].

22 августа 1914 г. последовало высочайшее повеление. Оно называлось «О продлении воспрещения продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи до окончания военного времени». Текст его был следующим: «Председатель Совета министров уведомил министра юстиции, что государь император, 22 августа 1914 г., высочайше повелеть соизволил: существующее воспрещение продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи продолжить впредь до окончания военного времени»[118].

П.Л. Барк рассказал о визите к нему М.Д. Челышева, который он совершил после высочайшего повеления 22 августа 1914 г.: «Среди многочисленных людей и депутаций, которых мне приходилось принимать в связи с винной реформой… произвело на меня особенно глубокое впечатление… посещение члена Государственной думы Челышева, убежденного поборника трезвости… В беседе со мной Челышев высказал очень много здравых мыслей по интересовавшему нас обоих вопросу и как истинный представитель народа, близко соприкасавшийся с его нуждами и познавший, насколько гибельно отражается пьяный соблазн на всей народной жизни, проникновенно говорил мне о той радости, которую он испытал при чтении рескрипта государя на мое имя 30 января 1914 г. Этим «матфе-супом», как он называл рескрипт, пьянство осуждено с высоты престола, даны твердые указания министру финансов, и на Руси должно наступить отрезвление. Мечта всей его жизни осуществилась. Челышев, подробно рассказывая мне о тех затруднениях, которые он встречал постоянно, с разных сторон, когда прилагал все усилия к широкому распространению своей проповеди о вреде пьянства, говорил об успехах этой проповеди с тех пор как голос его раздался в стенах Государственной думы, и не мог равнодушно вспомнить о графе Коковцове, который всюду чинил ему препятствия, стараясь доказать, что его стремление к насаждению трезвости – пустые бредни, неосуществимые у нас на Руси, и смотрел на него, как на маниака… Не попав в Четвертую думу, Челышев очень опасался, что начатая им пропаганда не найдет должных последователей, что враги трезвенного движения возьмут верх и вопрос пьянства нельзя будет сринуть с мертвой точки»[119].

Однако ситуация коренным образом изменилась: «Рескрипт государя 30 января 1914 г. воскресил все его надежды; он внимательно следил за деятельностью Министерства финансов, которое еще до начала войны успело уменьшить потребление водки, теперь же, когда кабаки закрыты и, ввиду ясно выраженной царской воли и решимости правительства, останутся, по-видимому, навсегда закрытыми, он может с облегченной душой сказать себе: „Ныне отпущаеши раба твоего, владыко“. Я возразил Челышеву, что практическая борьба с пьянством теперь только начинается; до настоящего времени существовала проповедь, зачастую горячая, но все же это были только слова, ныне слова претворяются в дело, в этот момент главные поборники трезвости не только не могут считать свою задачу оконченной, а должны удвоить свою энергию, чтобы идеи свои провести в жизнь. Я добавил, что общая наша цель будет достигнута только в том случае, если правительство сможет опереться на местах на таких апостолов трезвости, как он, и я не сомневаюсь, что нам еще часто придется встречаться за дружной совместной работой в области трезвенности. К сожалению, моему пожеланию не суждено было сбыться, так как в следующем году преждевременная смерть унесла в могилу Челышева – этого искреннего, убежденного проводника трезвости… Через несколько дней после посещения Челышева министр земледелия А.В. Кривошеин, здороваясь со мною в Мариинском дворце перед заседанием Совета министров, обратился ко мне со словами: „Правда ли, что у вас был Челышев и встав на колени, сделал вам земной поклон за вашу решимость покончить с „пьяным бюджетом”?“. Я был очень озадачен этим вопросом, так как даже никому из близких не рассказал о том, как меня поразил Челышев, когда вошел в кабинет, и прежде чем поздороваться, опустился передо мной на колени и сделал земной поклон. Я взял его за обе руки, помог ему подняться, обнял его и сразу не мог сказать ни слова, настолько велико было мое смущение. Только когда Челышев первый заговорил, я овладел собой и мог ответить на его приветствие. На выраженное мною удивление, откуда Кривошеину стало известно о посещении меня Челышевым, Александр Васильевич Кривошеин ответил мне, что во многих газетах, со слов самого Челышева, напечатана беседа его со мной, причем особо отмечено, как этот поборник трезвости меня приветствовал»[120].

Так, журнал «Ресторанное дело» писал о том, что М.Д. Челышева, прежде всего, волновал вопрос о том, на какой срок будет введен «сухой закон»: «Известный по Государственной думе М.Д. Челышев приехал в Петербург хлопотать перед высшими властями о продолжении воспрещения торговли крепкими напитками, если не навсегда, то хотя бы на все время войны. На днях он был принят по этому поводу министром финансов П.Л. Барком, с которым имел весьма продолжительную беседу. „Биржевые ведомости“, со слов Челышева, передают следующее о свидании Челышева с руководителем наших финансов. Гигантскаго роста, чисто русский человек, в высоких сапогах и своей обычной русской поддевке, М.Д. Челышев чисто по-русски поблагодарил министра финансов за закрытие винных лавок; войдя в кабинет министра, М.Д. Челышев в буквальном смысле этого слова поклонился П.Л. Барку в ноги. „Что вы, что вы, Михаил Дмитриевич,“ – смутился министр. „Не за себя благодарю, – ответил М.Д. Челышев, – а за всех тех измученных, исстрадавшихся и несчастных, кто воскреснет теперь к новой жизни. От имени всех земств Самарской губернии, целого ряда городских дум и биржевых комитетов, общественных учреждений и организаций“. М.Д. Челышев обратился к министру финансов с просьбой распорядиться о дальнейшем запрещении всех спиртных напитков на все время войны, а затем и навсегда. Министр финансов поспешил успокоить М.Д. Челышева. „В обычное время, – ответил П.Л. Барк, – я, быть может, и не решился бы применить эту меру. Ведь, мой предшественник всякий раз, как заходила речь о запрещении продажи спиртных напитков, неизменно говорил о том, что благодаря этому разовьются тайное винокурение и шинкарство. Прошло около месяца с тех пор, как запрещена продажа спиртных напитков, и мы видим, что ни того, ни другого, слава богу, нет. И я заявляю вам, что до конца войны продажа крепких спиртных напитков не будет разрешена нигде, а там, где этого потребует население, и вообще спиртных напитков. Путем составления сельских приговоров и постановлений городских дум, население должно заявить, что оно не желает продажи спиртных напитков в такой-то местности. Дайте мне эти приговоры, чтобы я мог на них опереться, и я заявляю вам, что воля государя императора об укреплении трезвости в народе будет осуществлена. Непродолжительный результат этой новой меры уже сказался во всех проявлениях народной жизни»[121].

Также бывший депутат Государственной думы выразил опасения насчет разрешения продажи вина и работы ресторанов: «М.Д. Челышев обратил внимание министра финансов на то, что уже сейчас делается некоторое послабление в смысле разрешения с 16-го августа продажи виноградного вина. „Между тем, – заявил М.Д. Челышев, – под видом виноградного вина может продаваться бог знает что, вплоть до подкрашенного спирта. Статистика, например, показывает, что в Москву ввозится одно количество виноградного вина, а вывозится чуть ли не вдвое больше“. Министр финансов, по словам М.Д. Челышева, заявил, что, если население потребует прекращения продажи спиртных напитков в определенной местности, то запрещение это будет касаться не только крепких напитков, но и виноградного вина, причем продажа всех без исключения спиртных напитков не будет допущена даже в ресторанах»[122].

В связи с вопросом о возмещении убытков казны от закрытия казенных винных лавок министр финансов П.Л. Барк отметил: «В обычное время недобор 70 млн в месяц, быть может, явился бы и ощутительным, но сейчас, когда война все равно потребует от нас высшего напряжения духовных и материальных сил, когда мы вынуждены будем затратить 1–3 млрд руб., то, конечно, недобор в 70 млн руб. не может явиться значительным».

Конечно же, возник вопрос и о том, чем же заменить доходы от продажи спиртного: «М.Д. Челышев обратил внимание министра финансов на незначительность исчисленных по смете текущего года налогов: государственного, поземельного, с недвижимых имуществ, промыслового и сборов с доходов с капиталов. Министр финансов согласился, что эти налоги должны быть увеличены, быть может, даже вдвое против нынешних ставок. „Но я глубоко убежден, – продолжал П.Л. Барк, – что и в мирное время мы сумеем обойтись без доходов от крепких напитков. Трезвое население даст государству хорошие и большие доходы, а главное, оставшиеся у населения сотни миллионов придут в казну другим, более здоровым путем, отчего и населению станет легче, и государству будет лучше. Можете быть уверены, что желание государя императора будет выполнено в точности“. Министр финансов добавил, что он не закрывает глаза на те препятствия со стороны определенных кругов, которые ему придется преодолеть на пути осуществления борьбы с народным пьянством и, между прочим, заметил, что, несмотря на все его усилия, законопроект о мерах борьбы с пьянством 123 до сих пор не стал законом»[123].

Последней была проблема алкоголя в армии: «М.Д. Челышев выразил опасение, не будут ли допущены в армию спиртные напитки, и заявил, что исключительно для этой цели он имел в виду даже исходатайствовать особое разрешение лично просить об этом верховного августейшего главнокомандующего. П.Л. Барк ответил, что в такой поездке решительно нет нужды. Спиртные напитки ни в коем случае не будут допущены в армию. „Даже больше того, – добавил министр финансов, – при занятии нами тех или иных неприятельских местностей немедленно отдается приказ опечатать все спиртные напитки и закрыть все винные лавки“»[124].

После встречи с министром финансов «М.Д. Челышев посетил Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей и осведомился, что здесь в данный момент идет серьезная работа по пути дальнейшей борьбы с пьянством. Прежде всего, принципиально решено вообще закрыть казенные винные лавки, трактиры и пивные на больших дорогах, где обыкновенно происходит большое движение крестьян. Возвращаясь с базаров, крестьяне обыкновенно соблазняются и пропивают здесь все свои достатки. Этот соблазн будет уничтожен»[125].

Невыясненным оставался лишь вопрос о запрещении торговли пивом и портером. Министр финансов, основываясь на отзывах должностных лиц на местах, а также на заключениях представителей органов местного общественного самоуправления о нежелательности восстановления свободной торговли указанными выше напитками, вошел в Совет министров с представлением о дальнейшем продлении существовавшего запрещения их продажи навынос до 1 октября 1914 г. Совет министров заслушал объяснения министра торговли и промышленности С.И. Тимашева, указавшего, что установленное со времени объявления мобилизации запрещение продажи пива и портера поставило многочисленные в России пивоваренные заводы в затруднительное положение. Предприятия эти терпели столь крупные убытки, что по имевшимся в торгово-промышленном ведомстве сведениям в случае дальнейшего, после 1 октября, продления установленных в отношении торговли пивом ограничений большинство из них вынуждено было бы ликвидировать свою деятельность. Прекращение деятельности целой группы заводов, являвшихся крупными потребителями продукции отечественного сельского хозяйства, дававших заработок значительному числу рабочих и уплачивавших немалые суммы в доход Государственного Казначейства, признано было нежелательным. Поэтому С.И. Тимашев полагал необходимым безотлагательно озаботиться изысканием возможных способов к ограждению интересов пивоваренной промышленности при непременном условии «ненанесения» этим ущерба делу охранения народной трезвости.

Совет министров посчитал, что разрешение свободной торговли пивом в значительной степени подорвало бы «благодетельные» последствия от запрещения торговли хлебным вином и водочными изделиями. Выделываемое в России пиво при высокой, сравнительно, крепости (до 9 % алкоголя) и общедоступности его цены легко в таком случае могло бы получить чрезмерное распространение, до известной степени заменив собою неразрешенные к продаже водочные изделия. Поэтому Совет министров не мог не присоединиться к заключению министра финансов о необходимости продления до 1 октября 1914 г. запрещения продажи навынос пива и портера, а также действовавших в отношении их распивочной торговли ограничений. Вместе с тем, однако, Совет министров полагал, что затруднительное положение пивоваренных заводов, несомненно, заслуживало самого внимательного к себе отношения. Поэтому он признал желательным, чтобы до 1 октября были изысканы способы для ослабления вредных сторон потребления пива, прежде всего путем понижения крепости его примерно до 3–4 % и выработки действенных мер контроля за выносной и распивочной пивной торговлей. Для этих целей Совет министров образовал при Главном Управлении неокладных сборов и казенной продажи питей Комиссию из представителей всех заинтересованных ведомств. Также Совет министров обратил внимание на «значительное разнообразие» в местных законах. Так, несмотря на общее запрещение торговли пивом, в Риге, по заявлению министра путей сообщения, «таковая имела место»; торговля виноградным вином, разрешенная в Москве, не разрешена была в Петрограде; правила, регулировавшие распивочную торговлю в заведениях трактирного промысла и в буфетах при железнодорожных станциях, даже в одних и тех же местностях были различными. Вместе с тем и целесообразность предоставления права торговли всеми без исключения крепкими напитками ресторанам I разряда представлялась сомнительной. В результате этого Совет министров признал необходимым, помимо упомянутой выше Комиссии по рассмотрению связанных с торговлей продуктами пивоварения мероприятий, образовать при Министерстве финансов Особое междуведомственное совещание из министров финансов, внутренних дел, путей сообщения, торговли и промышленности, а также государственного контролера и главноуправляющего землеустройством и земледелием для обсуждения и согласования действовавших в области продажи всех крепких напитков постановлений. На это совещание постановлением Совета министров от 2 сентября 1914 г. было возложено также обсуждение вопроса о целесообразности установления предельной крепости виноградного вина, а также принятия мер фискального характера, направленных против излишней доступности более крепких сортов виноградных вин и предотвращения замены ими водочных изделии[126].

Это совещание выработало следующие рекомендации: 1) предоставить министру финансов разрешать, на определяемых им условиях, продажу с 1 ноября 1914 г. пива и портера, с тем чтобы данная продажа производилась в строго ограниченном числе заведений и только в городах, и не иначе как навынос; в местностях, состоящих на военном или осадном положениях, продажа пива и портера может быть разрешаема лишь с согласия на то военных властей; 2) приостановить дальнейшим производством возникшее предположение о повышении акциза с пуда употребляемого при пивоварении солода, поручив министру финансов разработку вопроса о наиболее целесообразных способах повышенного обложения пива и портера акцизом в связи с ограничением предельной крепости обыкновенного пива тремя градусами и, в частности, о возможности такового обложения путем «обандероливания», с тем чтобы выработанные по настоящему предмету предположения были внесены на утверждение Совета министров до 1 ноября 1914 г.; 3) установить впредь до окончания войны, что, по ходатайствам заинтересованных общественных учреждений о полном прекращении торговли крепкими напитками, «таковая прекращается в подлежащих местностях во всех, без всякого изъятия, местах продажи питей: по ходатайствам сельских и волостных обществ, земских собраний и городских дум – распоряжениями губернаторов и городских начальников, по ходатайствам же прочих заинтересованных учреждений, в случаях признания таковых ходатайств уважительными, – распоряжениями министра внутренних дел»; 4) отпускать из казенных винных складов, по разрешениям управляющих акцизными сборами или Министерства финансов, спирт и вино для химических, технических, ученых, учебных, фармацевтических, косметических и тому подобных надобностей; 5) допустить отпуск для тех же надобностей прочих запрещенных к свободной продаже крепких напитков из частных заведений по разрешениям местной полиции, с тем чтобы из аптек пригодные для питья алкогольные вещества отпускались лишь по рецептам врачей или удостоверениям врачебных управлений; 6) сохранить продажу денатурированного спирта и других содержащих алкоголь продуктов, не предназначенных для внутреннего употребления[127].

Однако Совет министров не мог прийти к единогласному заключению по вопросу о возможности разрешения с 1 ноября 1914 г. продажи пива. Два члена правительства (обер-прокурор Святейшего Синода В.К. Саблер и министр внутренних дел Н.А. Маклаков) считали, что нет решительно никаких оснований «колебать столь благоприятно сложившееся положение вещей и вновь подвергать народные массы тому соблазну, против которого устоять они не могут. Таким именно соблазном, несомненно, и послужит разрешение продажи пива». Дешевое по цене, привычное для населения, оно в связи с запрещением продажи прочих крепких напитков, безусловно, сразу же получит весьма широкое распространение. Между тем опьяняющие свойства пива настолько значительны, что потребление его может свести на нет все принятые к утверждению трезвости меры. Как было отмечено в журнале образованной при Министерстве финансов Особой комиссии, бутылка пива с содержанием по объему в 4 % алкоголя соответствует по количеству содержимого спирта, 1/200 ведра сорокаградусного казенного вина, а пять бутылок такого пива – 1/40 ведра водки. Но указанное выше количество алкоголя (4 %) содержат лишь некоторые сорта пива, другие же, как, например, так называемые мюнхенское, пильзенское, мартовское, достигают 5,5 %, а портер и эль по своей крепости значительно превышают и эту норму. К тому же, как было выяснено образованной при Министерстве финансов специальной комиссией, потребление пива в связи с существовавшими способами его изготовления оказывало вредное влияние на человеческий организм, притом в мере, далеко превышавшей степень вреда от содержавшихся в нем чистого алкоголя; особенно губительно действовало пиво на сердце, почки и сосудистую систему. Вместе с тем, по заключению той же комиссии, пиво, обладая свойством возбуждать жажду, развивало неумеренность в его потреблении, что при дешевой продажной его цене являлось весьма опасным для народной трезвости. Также пиво глубоко проникло в рабочую среду и в сельские местности, совершенно вытеснив безвредные напитки домашнего изготовления.

Между тем предполагалось не только разрешить продажу продуктов пивоварения, но и повысить крепость пива по сравнению с принятой Междуведомственными совещанием и Комиссией нормой (2,5 %) до 3,5 % и даже 3,75 % чистого алкоголя с сохранением намеченной комиссией еще большей предельной крепости портера и эля (7 %). Мало того, предлагалось выпустить на рынок без всякой переработки огромные, в сумме свыше 20 млн руб., запасы пива прежней варки, неограниченной и этими пределами крепости. Предвидя от такой меры самые неблагоприятные в отношении упрочения начал трезвости последствия, В.К. Саблер и Н.А. Маклаков считали своим долгом самым решительным образом высказаться за продление всех существовавших ограничительных в отношении торговли пивом постановлений до окончания военных действий, «не предрешая дальнейших в этой области после заключения мира мероприятий». Они осознавали всю тяжесть материальных потерь, ложившихся на пивоваренную промышленность, но, со своей стороны, полагали, что, где затронут общий интерес, приходится жертвовать интересами частными. Бесспорно, пивоваренная промышленность являлась крупным потребителем продукции отечественного сельского хозяйства и давала заработок значительному числу рабочих, приносила немалые суммы в доход Государственного казначейства. Но все эти соображения были применимы и к винокуренной промышленности[128].

Председатель Совета министров П.Л. Горемыкин и десять его членов (морской министр И.К. Григорович, государственный контролер П.А. Харитонов, министр путей сообщения С.В. Рухлов, главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин, министр иностранных дел С.Д. Сазонов, председатель Государственного совета И.Г. Щегловитов, министр торговли и промышленности С.И. Тимашев, министр народного просвещения Л.А. Кассо, министр финансов П.Л. Барк и помощник военного министра В.А. Сухомлинова А.П. Вернандер) полагали, что прочное утверждение трезвости в населении не может быть достигнуто путем одних только запретительных в области потребления каких бы то ни было крепких напитков, постановлений. Напротив, нельзя было не опасаться, что слишком решительные меры могут привести к совершенно обратным последствиям. Так, с одной стороны, огульное запрещение всех без исключения содержащих в себе алкоголь привычных для населения продуктов потребления легко может вызвать недовольство в широких кругах населения и тем самым нарушить столь необходимое между правительственной властью и общественным самосознанием «взаимодействие, при отсутствии коего сколько-нибудь прочное укрепление начал трезвости недостижимо». С другой стороны, нельзя не считаться и с тем обстоятельством, что слишком резкий переход от свободной торговли – как хлебным вином, так и прочими крепкими напитками – к совершенному запрещению продажи каких бы то ни было питей, заключающих в себе хотя бы минимальное содержание алкоголя, повлечет за собой опасное развитие тайного винокурения со всеми отрицательными его последствиями, не говоря уже о возможности усиленного распространения потребления всевозможных суррогатов спиртных напитков: денатурированного спирта, эфира и т. д.

Некоторая постепенность в деле насаждения трезвости сулила более верный успех, чем коренная ломка вековых привычек широких кругов населения. Поэтому, запрещая продажу хлебного вина, необходимо не было запрещать потребления хотя и спиртных, но менее вредных напитков, способных до некоторой степени заменить в обиходе водочные изделия и тем предотвратить неизбежные в противоположном случае поиски суррогатов хлебного вина.

При таких условиях не было достаточных оснований к запрещению продажи пива, являющегося по своей относительной слабости – в сравнении не только с хлебным, но даже и с разрешенным к продаже виноградным вином – почти «безвредным». Тем не менее в целях «вящего предотвращения неблагоприятного для народной трезвости влияния пива» Министерством финансов были намечены некоторые меры, направленные на понижение крепости допускавшихся в продажу пивоваренных изделий, повышение их продажной стоимости, строжайший контроль за пивной промышленностью и торговлей и установление для потребления пива условий, препятствовавших возникновению пьянства. При этом П.Л. Горемыкин и те, кто его поддерживал, полагали возможным несколько облегчить предполагаемые в отношении пивоварения крайние, по своей строгости, ограничительные постановления. Так, образованная при Министерстве финансов Междуведомственная комиссия хотела понизить крепость выпускавшегося в продажу пива до 2,5 % содержания алкоголя.

По мнению «пивного» лобби в правительстве, по техническим условиям производства, перевозки и хранения, а также в силу вкусовых требований – приготовление пива такой крепости являлось для тогдашней пивоваренной промышленности, по единодушным отзывам ее представителей, неосуществимым. Поэтому председатель правительства считал необходимым установить нормальную крепость для пива в 3,5–3,75 % содержания алкоголя.

Также И.Л. Горемыкин не мог не принять во внимание, что на пивоваренных заводах и на складах скопились весьма значительные запасы пива, оплаченные акцизом. Крепость этого пива большей частью не превышала 3–4 % и лишь незначительное количество напитков было с несколько повышенным содержанием спирта. «Надлежащее контролирование степени крепости означенных запасов, разлитых уже и вполне готовых к продаже, представляется, однако же, невозможным. Вместе с тем и переработка их, в видах понижения крепости до ныне устанавливаемой нормы, является по техническим условиям недостижимой». Поэтому И.Л. Горемыкин полагал возможным уполномочить Министра финансов разрешить выпуск на рынок наличных на заводах и складах запасов пива прежних варок вне зависимости от процентного содержания в них алкоголя. По мнению председателя правительства, это являлось жизненным вопросом для российской пивоваренной промышленности, переживавшей тяжелое положение, так как убыток одних только пивоваренных заводов достигал 80 млн руб.[129]

Учитывая огромное значение винокуренной промышленности для сельского хозяйства и неминуемость ее ликвидации в случае отказа в приеме подлежащего выкурке спирта, Министерство финансов решило полностью принять от заводчиков все договоренное на 1914 г. и разверстанное на 1915 г. количество спирта, не делая разницы между поставками, основанными на окончательных договорах или на предварительных соглашениях. В соответствии с этим Главному управлению неокладных сборов и казенной продажи питей, при почти полном отсутствии сбыта, предстояло принять, сверх имевшихся в наличии запасов в 43 млн ведер 30 млн ведер спирта поставки 1914 г. и 94 млн ведер разверстки 1915 г.; между тем емкость имевшихся в распоряжении данного Управления помещений допускала возможность принять не свыше 11 млн ведер. В связи с этим министр финансов П.Л. Барк представил свои предположения: 1) владельцам и арендаторам винокуренных и дрожжево-винокуренных заводов предоставлялось право отказаться, полностью или частично, от поставки спирта, при этом в пользу отказавшихся от поставки отчислялось из полученных ими от казны задатков по 15 коп. за ведро сорокаградусного спирта – при выкурке из хлебных припасов и по 25 коп. за ведро такого же спирта – при выкурке из картофеля или кукурузы; 2) льготы не распространялись на заводы, не производившие винокурения в период 1913–1914 гг.; 3) спирт, подлежавший поставке в 1914 г. владельцами и арендаторами заводов, не пожелавшими отказаться от таковой поставки, принимался не позднее 1 января 1915 г.; 4) цены варьировались следующим образом: а) от заводов, которым была разрешена поставка не свыше 50 000 ведер (в Сибири – не менее 12 500 ведер) – 35 % с поставки, но не менее половины предоставлявшейся им без разверстки, по назначенным министром финансов ценам, поставки, б) от 50 001 до 100 000 ведер – 30 % с предоставлявшейся разверстки и не менее 17 500 ведер от каждого завода, в) от 100 001 до 200 000 ведер – 25 % поставки и не менее 30 000 ведер от каждого завода, г) от заводов с поставкой свыше 200 000 ведер – 20 % поставки и не менее 50 000 ведер по каждому заводу; 5) в случаях, когда подлежащий приемке спирт был, по соглашению с поставщиками, оставлен у них на хранение, под спирт этот выдавался аванс в размере 90 % установленной цены; при этом на покрытие трат по оставленному на хранение спирту отчислялось от его стоимости 0,4 % в год; 6) выдача вновь возникающим винокуренным заводам разрешений на поставку спирта в казну, по назначаемым министром финансов ценам временно повсеместно прекращалась, за исключением лишь тех случаев, когда строительство заводов было начато еще до соответствующего постановления.

Совет министров согласился с мнением П.Л. Барка о том, что «Впредь до окончательного выяснения в связи с упрочением трезвости в населении, будущего нашей винокуренной промышленности надлежит избегать таких мер, которые могли бы неблагоприятно на ней отразиться и тем подорвать эту первостепенной важности для нашего сельского хозяйства отрасль производства». Министр финансов объяснил, что «Вверенное ему ведомство имеет в виду употребить все зависящие меры к принятию в течение наступающего года возможно большего количества разверстанного спирта». П.Л. Барк считал, что западные государства, потреблявшие значительное количество спирта для технических целей и сократившие во время войны свое производство, «Заявят крупный спрос на русский спирт». Таким образом, этот продукт хотя бы на первое время найдет сбыт даже в том случае, если существовавшее запрещение продажи хлебного вина полностью сохранит свою силу. Далее будут изысканы способы для развития потребления спирта в технических целях. Совет министров предписал министру финансов принимать спирт 1915 г. производства до 1 января 1916 г., с тем чтобы не менее 1/3 было принято не позднее 1 сентября 1915 г., а остальные 2/3 – в течение последних четырех месяцев[130].

Один из активистов трезвеннического движения, Д.Н. Бородин, разразился по этому поводу гневной тирадой: «Грозные попытки со стороны пивоваров и виноделов добиться разрешения продажи пива и виноградного вина угрожают позиции, отвоеванной нами у народного пьянства. Запрещение казенной продажи спиртных напитков должно быть закреплено и по отношению к пиву и виноградным винам и тем более прочно, чем грознее и опаснее они представляются в руках врагов народного отрезвления… Пивовары и виноделы, распространяя в широком масштабе Записку Совета Съезда промышленников с изложением мнения Медицинского совета о безвредности 3 % пива основанного на заключении академика Данилевского, добиваются вселить в населении научную неправду о безвредности пива и виноградного вина и тем достигнуть своих плохо скрытых алчных целей – разрешения продажи этих якобы безвредных напитков для спаивания русского народа. Попытка эта зловещая, враг трезвости вооружился, а потому все, кому дорого отрезвление русского народа должны мобилизовать все силы, чтобы раздавить врага и доказать всю фальшь и лицемерие мнимых радетелей русского народа… Запрещение должно быть абсолютно и всякое шатание в сторону, всякие вылазки для возврата к пьяному прошлому – нарушение жизненных интересов русского народа. Совершенно непонятны нам колебания в сторону представителей наибольшего стремления вернуть нас к пьяному разгулу и хулиганству. В Петрограде, например, некоторое время ни водка, ни вино, ни пиво не продавались нигде, кроме первоклассных ресторанов. Затем нашли это почему-то неудобным и пошли на компромисс: из ресторанной продажи изъяли водку, водочные изделия, коньяк, ликеры и крепкие вина и разрешили погребам продавать легкое виноградное вино, а некоторым ресторанам и многоградусное пиво. Спустя короткое время и этот новый порядок подвергся изменению: признали возможным на ряду с легким вином допустить и крепкое, до 16 градусов. С нижних ступеней лестницы (легкое виноградное вино), поднялись на средние (крепкие, по большей части фальсифицированные вина), а там, смотрим, из-за хересов, мадер и портвейнов выплывет знакомый призрак водочных изделий, которые также могут быть крепостью не свыше 16 градусов. Ко всему этому, если удовлетворить домогательство пивоваров и допустить продажу их безвредного 3,7 % пива, то знакомая картина пьяного разгула будет блестяще восстановлена»[131].

Таким образом, полного повсеместного запрета реализации алкогольной продукции не было. Распоряжения о полном запрете оборота алкоголя принимались в отдельных регионах России местными властями. В частности, в высочайше утвержденном Положении Совета министров от 10 октября 1914 г. «О сроках прекращения торговли крепкими напитками по ходатайствам о том сельских и городских общественных управлений» говорилось: «Волостным, тминным, станичным, сельским, селенным, хуторским, аульным и другим заменяющим их сходам и сборам, а в городах и посадах – городским думам и заменяющим их учреждениям предоставляется возбуждать, установленным порядком, выраженные в законносос-тоявшихся постановлениях и приговорах ходатайства о воспрещении в состоящих в их ведении местностях, а также на расстоянии ста саженей от границ означенных местностей продажи крепких напитков»[132].

Первыми на эту инициативу откликнулись Петроградская и Московская городские думы, добившись полного прекращения продажи всяких спиртных напитков. Но в целом полный запрет спиртного коснулся только 22 % губернских городов и половины уездных – в остальных была разрешена реализация вина крепостью до 16 градусов и пива. Продажа водки была разрешена в прифронтовой зоне – ею снабжались солдаты и офицеры.

Постепенно отрицательные последствия «сухого закона» увеличивались. Так, на заседании Совета министров 19 декабря 1914 г. министр торговли и промышленности С.И. Тимашев указал на то, что за трехлетие 1910–1912 гг. при производстве спирта в 117 млн ведер ежегодно 77 % расходовалось на питьевое потребление, вследствие чего, несмотря на ряд принятых мер к поддержанию винокуренных заводчиков, не может не возникать опасение неизбежного сокращения производства спирта, имевшего столь существенное значение для сельского хозяйства. В еще худшем положении оказалась пивоваренная промышленность. В связи с совершенным запрещением торговли пивом в сельских местностях и почти повсеместным прекращением продажи его в городах пивоваренные заводы, оставшись с 20 млн ведер запаса готового и не находящего себе сбыта товара, по всей вероятности, вынуждены ликвидировать свою деятельность, тем более что предоставление общественным учреждениям права произвольно устанавливать запрещение торговли всеми крепкими, не исключая пива, напитками лишает эту отрасль производства должной устойчивости и обеспеченности.

Между тем число пивоваренных заводов уже в 1912 г. достигало 1017, причем общее количество вложенных в них капиталов достигло 200 млн руб., при годовом производстве на 150 млн руб. Если прибавить к этому, что данные заводы ежегодно перерабатывали свыше 14 млн пудов ячменя и 155 тыс. пудов хмеля, уплачивали акциз в сумме около 23 млн руб. и обеспечивали заработок до 24 000 человек рабочих, не считая владельцев и служащих, в 53 000 существовавших пивных лавках, всего, по подсчетам промышленников, до 325 000 человек, то следует признать за ними право отказаться от заключенных различного рода договоров и контрактов и возмещения им уплаченных казенных налогов, а также земских и городских сборов.

Отмечая ущерб, нанесенный запрещением продажи крепких напитков винодельческой промышленности, министр торговли и промышленности указал, что стекольными заводами в 1912 г. было изготовлено бутылочных изделий на сумму свыше 13 млн руб., причем в 1913 г. потребность в стеклянной посуде для нужд одной только казенной продажи питей выразилась в сумме свыше 535 0000 руб. При этом существовавший на рынке спрос на оконное, зеркальное и другие сорта стекла вполне обеспечивался приспособленными для этих разновидностей производства заводами, вследствие чего специализировавшиеся на выделке бутылочного стекла предприятия должны были неизбежно ликвидировать свою деятельность. По сведениям промышленников, насчитывалось уже до 15 закрывшихся стекольных предприятий сверх ряда заводов, сокративших свое производство, из которых только на одном было уволено свыше 1 000 рабочих. В не лучшем положении находилось 21 предприятие по выделке пробочных изделий с годовой суммой производства в 8,5 млн руб. и с числом рабочих в 4 500 человек.

Огромные убытки терпели предприятия трактирного промысла, доходность которых основывалась преимущественно на продаже напитков. Число этих заведений, по большей части вынужденных закрыться, достигало 21 000, к ним нужно было прибавить еще до 3 200 ренсковых погребов и других, специализировавшихся на выносной торговле питиями, предприятий. Большинство этих заведений было расположено в наемных помещениях, нередко по заключенным на продолжительные сроки контрактам, следствием чего являлась необходимость облегчить владельцам данных предприятий возможность освободиться от принятых на себя непосильных обязательств. Возник и вопрос о возмещении всем этим торговцам уплаченных ими государственных, земских и городских сборов. Ссылаясь на огромное количество всех оставшихся в связи с запрещением торговли спиртными напитками без определенного заработка мелких торговцев, служащих и рабочих, С.И. Тимашев пришел к заключению о желательности образовать Междуведомственное совещание с привлечением представителей торгово-промышленных организаций для всестороннего обсуждения условий, которые могли способствовать облегчению ликвидации вышеперечисленных промышленных и торговых предприятий.

Главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин заявил, что предоставленное органам общественного самоуправления право запрещения продажи крепких напитков на практике было истолковано многими городскими учреждениями с чрезмерной широтой и в целом ряде местностей установленные запретительные меры коснулись не только действительно вредных с точки зрения охранения народной трезвости продуктов, но и напитков безвредных, а в некоторых отношениях даже полезных. Следствием отмеченного явления оказывается, что разрешенное на основании высочайше утвержденного 13 октября 1914 г. положения Совета министров пиво, крепостью не свыше 3,7°, а также легкое виноградное, не свыше 16°, вино, допущенное к продаже согласно положению Совета министров от 9 августа 1914 г., во многих местностях изъято из употребления. Это обстоятельство, по мнению главноуправляющего землеустройством и земледелием, не могло «не возбуждать весьма серьезных сомнений». Будучи давним и решительным противником усиленного извлечения доходов посредством казенной продажи водки, А.В. Кривошеин полагал, что именно в целях прочного укоренения трезвости разрешение торговли легким виноградным вином и пивом – «при должном надзоре за правильностью таковой торговли, при ограничении ее исключительно городскими местностями и при полном и безусловном воспрещении торговли водкой и водочными изделиями» – является одним из наиболее верных способов борьбы с развитием тайного винокурения, а также с заметно усиливающимся распространением всяких суррогатов (эфира, одеколона, политуры и денатурированного спирта). Поэтому все внимание должно быть сосредоточено лишь на упорядочении торговли виноградными винами и на мерах настойчивой и беспощадной борьбы с их фальсификацией и подмешиванием алкоголя свыше установленной нормы. Потребление же натуральных виноградных вин, а также легкого пива едва ли может и должно быть запрещаемо. Нельзя упускать из вида и того обстоятельства, что полное запрещение продажи вина и пива грозит разорением двух немаловажных отраслей народного хозяйства, какими являются пивоваренная промышленность и в особенности виноделие. В южных губерниях, в Крыму, на Кавказе и в Туркестане, виноградарством и виноделием жила значительная часть населения; под виноградниками находилось свыше 230 тыс. дес., представлявших ценность в полмиллиарда рублей и дававших ежегодно до 75 млн пудов винограда, две трети которого перерабатывается на вино. Во всяком случае, вопрос о полном запрещении продажи пива и виноградных вин настолько сложен и важен, что разрешить его, в том или ином смысле, может только правительство. Нельзя допускать, чтобы вопросы столь крупного общегосударственного значения решались в зависимости от изменчивых и случайных настроений тех или иных местных общественных групп, вне общего соображения с интересами обширных районов нашего отечества, еще менее допустимо, чтобы один и тот же вопрос о продаже легкого вина и пива разрешался различно для соседних местностей, ибо при современной быстроте сообщений, такая бессистемность мер борьбы с нетрезвостью ведет лишь к бесчисленным обходам и лишает это важное дело всякого значения и устойчивости[133].

14 апреля 1915 г. было принято постановление Совета министров «О некоторых льготах владельцам винокуренных, водочных и спиртоочистительных заводов и оптовых складов, находящихся вне района казенной продажи питей», которое гласило: 1) предоставить министру финансов в местностях, находящихся вне района казенной продажи питей: а) освобождать винокуренные, водочные, фруктово-водочные, виноградо-водочные и спиртоочистительные заводы, а также оптовые склады вина и спирта от уплаты акциза за траты спирта, не превышающие 0,4 % в год на все количество находящегося на хранении заводчика или владельца склада продукта, с соответственным уменьшением отчисления на траты в зависимости от числа дней хранения этого спирта и с тем, чтобы применение данной меры допускалось лишь в отношении к опечатанным акцизным надзором запасам спирта; б) освобождать представленные в обеспечение рассроченного акциза спиртоочистительными заводами и оптовыми складами залоги; в) возвращать винокуренным и спиртоочистительным заводам и оптовым складам акциз, уплаченный за спирт, состоящий в наличности в заводских подвалах и оптовых складах, с тем, чтобы суммы возвращаемого акциза определялись местным акцизным управлением; 2) отпустить из средств Государственного Казначейства, на расходы по возврату акциза, не свыше 2 млн 200 тыс. руб.[134]

В отчете государственного контролера, предоставленном Николаю II, за 1915 г. указывалось на сокращение продажи алкогольных напитков: «Со времени воспрещения, согласно предуказаниям вашего императорского величества, проникновения спиртных напитков в широкие массы населения непосредственное потребление казенных спирта и вина подверглось крайнему сокращенно и в 1915 г. составило всего лишь около 82 тыс. ведер, между тем как в 1913 г., когда казенная продажа питей производилась при прежних условиях, оно превысило 100 млн ведер. Вместе с тем значительно повысился расход спирта на различные специальные надобности, в зависимости от усиления спроса на него со стороны пороховых заводов, аптек, лазаретов, больниц, а также для приготовления косметических и парфюмерных изделий и фармацевтических препаратов, до войны получавшихся из-за границы»[135].

Весь же доход от казенной винной операции составил в 1915 г. лишь около 30 млн руб., тогда как раньше он достигал 900 млн руб. Запрещение казенной продажи питей сопровождалось закрытием большей части винных лавок и увольнением от службы состоявших в этих лавках продавцов. Из винных же складов «оказалось возможным» закрыть лишь немногие, так как все цистерны, имевшиеся в складах хранилища, были заполнены скопившимися громадными запасами спирта, большая же часть помещений складов была отдана либо под лазареты для раненых, либо для различных учреждений военного времени и воинских частей. Ликвидация казенной винной операции потребовала значительных казненных расходов, с одной стороны, на выдачу заштатных пособий уволенным от службы продавцам и другим служащим в количестве до 50 000 человек, а с другой – на выдачу вознаграждения винокуренным заводчикам за неприем от них в казну спирта по заключенным договорам, на уплату договорных неустоек за не-предоставление казной спирта для ректификации, на платежи владельцам помещений лавок за досрочное прекращение договоров с ними и на некоторые другие надобности.

При запрещении потребления спирта в качестве напитка возник вопрос об изыскании новых областей применения спирта. Решить данную проблему, по мнению государственного контролера, можно было путем «расширения продажи спирта в денатурованном виде для технических целей и вывоза его за границу. Широкое использование денатурованного спирта встречает пока серьезные затруднения вследствие несовершенства существующей денатурации, не исключающей возможности употребления такого спирта в качестве напитка, что приводит к необходимости принятия мер для стеснения и ограничения торговли денатуратом… Общее количество проданного в 1915 г. денатурованного спирта составило около 6,6 млн ведер, т. е. лишь весьма незначительную часть того, что расходовалось ранее в виде напитка… Что касается заграничного вывоза, который в будущем должен получить значительное развитие ввиду сокращения во время войны производства спирта западными государствами, то в целях, возможно, более широкой постановки этого дела предприняты уже меры, причем в минувшем году некоторое количество спирта продано французскому правительству, а также запродано для вывоза за границу через Владивосток. Однако более успешному развитию вывоза спирта в 1915 г. в союзные и дружественные страны воспрепятствовала возникшая в конце 1914 г. война с Турцией. В текущем году предполагается, тем не менее, возможность вывоза за границу до 15 млн ведер. Следует иметь в виду, что наша винокуренная промышленность, оказавшаяся ныне, в связи с изменившимися обстоятельствами, в крайне тяжелом положении, за малыми исключениями, тесно связана с интересами сельского хозяйства, причем большая часть винокуренных заводов являются чисто сельскохозяйственными, перерабатывая собственные и местные продукты. Обстоятельства эти заставляют с особым вниманием отнестись к изысканию новых областей применения спирта и расширенного вывоза его за границу. Однако меры эти могут получить широкое развитие не сразу, а лишь в более или менее близком будущем, ввиду чего, наряду с ними, необходимо обсуждение вопроса о возможности использования винокуренных и спиртоочистительных заводов для других производств»[136].

В октябре 1916 г. Совет министров решил запретить свободную продажу денатурата. П.Л. Барк в преамбуле данного постановления указал: «Воспоследовашее с объявлением мобилизации повсеместное воспрещение продажи вина, спирта и водочных изделий, благотворно отразившись на всей хозяйственной жизни страны, в то же время, однако, повлекло за собой довольно значительное развитие, в некоторых слоях населения, потребления всякого рода суррогатов спиртных напитков и в том числе, между прочим, приготовляемых из спирта и отбросов спиртоочистительного производства лака и политуры. Озабочиваясь возможным пресечением указанного явления, министр финансов приходит к заключению о необходимости положить предел свободной продаже означенных изделий, поставив таковую под ближайший контроль чинов акцизного надзора». Наряду с этим П.Л. Барк предложил: «В видах действительного соблюдения проектируемых правил отпуска спиртосодержащих лака и политуры, равно как и воспрещенного уже к свободному обращению денатурированного спирта, установить надлежащую денежную, за нарушение соответствующих постановлений, ответственность».

Данное постановление гласило: 1) продажа лака и политуры, приготовленных из спирта или отбросов спиртоочистительного производства, допускается по предварительному в том заявлению местному управляющему акцизными сборами: а) из лавок, открываемых для продажи только этих изделий, б) аптекарских магазинов, в) москательных лавок. Министром финансов, по ближайшему с министром торговли и промышленности соглашению, может быть разрешаема, в отдельных местностях, продажа означенных изделий, с соблюдением требования предварительного заявления управляющему акцизными сборами, а также из других, кроме перечисленных торговых заведений; 2) министру финансов предоставляется: а) издавать правила о порядке учета и хранения на лаково-политурных заводах и в торговых заведениях лака и политуры, изготовляемых из спирта или отбросов спиртоочистительного производства, а также о передвижении этих изделий из данных заводов в торговые заведения и из одних заведений в другие, б) определять условия отпуска лака и политуры с допущением свободной их продажи, отпуска по особым личным разрешениям либо на иных основаниях; 3) должностным лицам акцизного надзора предоставляется право свободного доступа во все торговые заведения и склады, в которых производятся продажа или хранение лака и политуры; 4) владельцы или арендаторы заводов и заведений, виновные в нарушении изданных министром финансов правил учета, хранения, передвижения и отпуска напитков, изготовленных из спирта или отбросов спиртоочистительного производства лака и политуры, а также денатурированного спирта, подвергаются: в первый и второй разы – денежному взысканию в размере не свыше ста рублей, в третий раз – денежному взысканию в размере не свыше ста рублей и, сверх того, лишению права на получение спирта и отбросов спиртоочистительного производства для изготовления лака и политуры, а также денатурированного спирта, и на торговлю данными изделиями[137].

Огромной проблемой стал поиск замены почти четверти бюджета, который давала продажа спиртных напитков. П.Л. Барк считал, что этого добиться так и не удалось. «В результате решения государя закрыть питейные заведения министру финансов пришлось взяться немедленно за работу для замены доходов от продажи алкоголя другими налогами… Проекты же налогов я намеревался подвергнуть предварительному рассмотрению в небольшой комиссии под председательством государственнаго контролера П.А. Харитонова… П.А. Харитонов согласился быть председателем комиссии, в которую, кроме графа С.Ю. Витте, были приглашены министры: земледелия А.В. Кривошеин, путей сообщения С.А. Рухлов, торговли и промышленности С.И. Тимашев, член Совета министра финансов П.П. Мигулин и бывший товарищ министра финансов, специалист по налоговым вопросам, член Государственного совета Н.П. Покровский. В виду спешности дела, заседания происходили несколько раз в неделю, по вечерам, на квартире П.А., и вследствие привычки всех участников к продуктивной работе Совещание быстро рассмотрело и одобрило предположения Министерства финансов о новых налогах, которые вносились много, отдельными записками, изготовлявшимися к каждому заседанию… Питейный доход был так велик потому, что налог на крепкие напитки захватывал огромное большинство населения, а так как это большинство с закрытием кабаков освободилось от падавшего на него обложения, то представлялось вполне целесообразным привлечь именно это большинство к уплате какого-либо другого налога, более равномерно распределяемого и более справедливого, но захватывающего всю толщу населения. Вследствие сего надлежало обложить такие предметы, которые насущно необходимы в каждом, даже самом скромном обиходе. Граф Витте указывал на то, что каждый человек должен непременно питаться и одеваться, и в поисках за крупными бюджетными поступлениями государство должно изобрести такие налоги, которые захватывали бы продукты питания и одежду. Из продуктов питания граф Витте предложил обложить хлеб, одежду же предполагал обложить при продаже тканей… После весьма обстоятельных прений выяснилось, что большинство нашей коллегии против обложения хлеба каким бы то ни было способом… Что же касается другой его мысли – об обложении одежды, то она встретила, наоборот, всеобщее сочувствие… По моему же мнению, подоходный налог должен был стать краеугольным камнем при перестройке нашей податной системы, и к проведению этого налога были направлены все мои помыслы… Другой мой проект – относительно обложения военных прибылей акционерных и других предприятий, коему в Государственном совете была подготовлена очень недружелюбная встреча… Интересно отметить, что Государственная дума, за все время войны, не удосужилась рассмотреть ни одного из моих налоговых мероприятий… Даже к рассмотрению законопроекта о подоходном налоге, на срочном обсуждении коего я энергично настаивал в своем выступлении летом 1915 г., как только возобновилась сессия, Государственная дума приступила крайне неохотно и так тянула с этим делом, которое лежало в Думе с 1907 г., было рассмотрено в бесконечном количестве комиссий и могло быть проведено в несколько дней, что законопроект не был своевременно передан в Государственный совет и был рассмотрен им только весной 1916 г. Вследствие такой потери времени Министерство финансов лишилось этого дохода в 1916 г. и могло внести свои первые исчисления подоходного налога лишь в бюджет 1917 г.»[138].

Недополученные многомиллионные доходы от казенной винной монополии начали интенсивно компенсировать повышением налогового бремени на спички, соль, дрова, лекарства и пр. Например, табачный доход в 1914 г. достиг 92,8 млн руб., а в 1917 г. наметился к 252,8 млн. За тот же период времени сахарный доход возрос от 139,5 млн до 231,5 млн руб. Придумали чайный налог с бюджетным поступлением в 23 млн руб. Увеличились пошлины с пассажиров и грузов – от 31,4 млн до 201,7 млн руб. возросли цены и на продукты питания. Например, в августе 1914 г. в Архангельской губернии за один русский фунт (490,51241 грамм) цена говядины 1-го сорта определилась в 20 коп., в Петрограде – 27 коп., в Новгороде – 20 коп., в Череповецком уезде Вологодской губернии – 13 коп. Яйца куриные за десяток стоили 22 коп., масло сливочное – 45 коп., сахарный песок – 13 коп., треска – 8 коп. В целях восполнения утраченной винной доходности министром финансов в 1915–1916 гг. последовательно четырежды увеличивался объем бумажных денег (эмиссия), что привело к падению покупательной способности рубля к 1917 г. на одну треть в сравнении с 1914 г. Финансовый эксперт от партии кадетов А.Н. Шингарев подсчитал, что к середине 1917 г. «сухой закон» лишил казну 2,5 млрд руб. дохода, что составляло около 10 % затрат на войну.

В 1914–1917 гг. при Министерстве финансов под председательством П.Л. Барка функционировало Межведомственное совещание при участии членов законодательных учреждений и торгово-промышленных организаций для рассмотрения выработанных министерством предположений о повышении в связи с чрезвычайными обстоятельствами военного времени ставок существующих видов обложения и о введении некоторых новых налогов.

С июля 1914 по октябрь 1916 г. по инициативе П.Л. Барка правительство, принимая во внимание мнение Межведомственного совещания, в чрезвычайно-указном порядке, согласно статье 87 Основных государственных законов, осуществило в области прямого налогообложения: введение временного налога на прирост прибыли лиц и предприятий, сбора с денежных капиталов, обеспеченных в качестве долгов, лежащих на недвижимых имуществах, и военного налога, повышение поземельного, промыслового и квартирного налогов и налога на городскую недвижимость, а также сбора со специальных текущих счетов и оброчной, и кибиточной податей.

В области косвенного налогообложения по инициативе П.Л. Барка правительство в том же порядке установило акцизы на виноградные вина и чай, налог на русский хлопок, перевозимый по железным дорогам, повысило акцизы на фруктово-виноградный спирт и прессованные дрожжи, налог на пиво– и медоварение и таможенные пошлины, дважды повысило налог на табак и акцизы на сахар, на спички и нефтяные продукты.

В сфере пошлин и сборов были введены новая оценка земли для исчисления пошлин с наследств, временные налоги на увеселения и зрелища и на тотализатор, повышены страховые и судебные пошлины, гербовые и портовые сборы. В сферах почтово-телеграфных и телефонных сообщений установлен государственный налог на телефоны и повышены почтовый и телеграфный тарифы, в сфере железнодорожных сообщений введен временный налог на перевозку пассажиров и грузов и повышен грузовой тариф. Законопроекты, соответствующие всем перечисленным мерам, П.Л. Барк неизменно вносил в Государственную думу, которая не рассмотрела их вплоть до Февральской революции 1917 г.

Заполнению пустоты, образовавшейся в доходной части бюджета после введения «сухого закона», призвано было и предусмотренное рескриптом 30 января 1914 г. реформирование налоговой системы в целом, в смысле перенесения центра тяжести с косвенных налогов на прямые, прежде всего путем введения прогрессивного подоходного налога. В связи с этим в 1914–1917 гг. при Министерстве финансов под председательством П.Л. Барка заседало другое Межведомственное совещание, с участием представителей законодательных палат, торговли и промышленности и науки, – для обсуждения предположений министерства о преобразовании действующей налоговой системы.

При этом совещании работали две комиссии: по прямым налогам – под председательством назначенного члена Государственного совета Н.Н. Покровского и по косвенным налогам и монополиям – под председательством товарища министра финансов А.И. Николаенко. На заседании Государственной думы 19 июля 1915 г. П.Л. Барк назвал подоходный налог «краеугольным камнем податной реформы, тем прочным фундаментом, на коем должно быть построено более совершенное здание». Закон о введении прогрессивного подоходного налога в августе 1915 г. был одобрен Думой, в феврале 1916 г. – Государственным советом и 6 апреля того же года утвержден Николаем II, с тем чтобы вступить в силу с 1 января 1917 г.

Главной причиной столь быстрой финансовой реформы стали обстоятельства персонального порядка, заключавшиеся в сознательном стремлении Николая II, провозглашенном в рескрипте 30 января 1914 г., заменить питейный доход подоходным налогом, законопроект о котором царское правительство внесло в Государственную думу еще в феврале 1907 г., и принципиальной готовности П.Л. Барка пойти на подобную замену даже в условиях военного времени.

Когда думский финансист А.И. Шингарев, беседуя 14 мая 1916 г. с тогдашним канцлером английского казначейства Р. Мак-Кенной, попытался парировать его упреки в недостаточном использовании русским правительством налогового пресса указанием на то, что в России уже введен подоходный налог, облагавший от 0,6 до 12 % доходов, канцлер казначейства заявил: «Но вы приняли его только теперь, и вступит он у вас в действие через два года после начала войны, и вы облагаетесь максимум в 12 %, а мы с начала войны, с первого дня, удвоили наше обложение доходов, и они у нас обложены 25 %, а если вы прибавите обложение военной прибыли и всех тех излишков, которые теперь получаются некоторыми, то наше обложение доходит до 48 %. Мы берем в пользу государства почти половину доходов, и когда вы дойдете до такого обложения, тогда вы можете говорить, что средства у вас исчерпаны, а пока вы облагаете себя несравненно легче»[139]. В отличие от Англии в России доля государственных расходов, покрываемых за счет налогообложения, понизилась с 59 % в 1914 г. до 28,9 %, в 1915-м и до 22,2 % – в 1916-м, т. е. почти в три раза.

Если пополнение обыкновенного бюджета П.Л. Барк осуществлял за счет повышения старых и введения новых налогов, то пополнение Военного фонда происходило путем увеличения денежной эмиссии и заключения внутренних и внешних займов. Во всех воевавших странах бумажные деньги и займы стали главным средством финансирования войны, и Россия в этом смысле не представляла собой исключения из правил. К 19 июля 1914 г. финансовая наличность, находившаяся в распоряжении царского правительства, составляла 512 млн руб., однако этой суммы не хватило даже на первые две недели войны, когда в ее топку попали сразу 800 млн. Возникший дефицит можно было покрыть исключительно путем хотя бы временного прекращения обмена кредитных билетов на звонкую монету и усиленного выпуска бумажных денег. Соответствующие законы, пропущенные через одобрение обеих палат 26 июля 1914 г., Николай II утвердил 27 июля, повысив эмиссионное право Государственного банка на 1 200 млн руб. После этого по представлениям П.Л. Барка правительство повышало это право 17 марта (на 1 млрд) и 22 августа (на 1 млрд) 1915 г., 29 августа (на 2 млрд) и 27 декабря (на 1 млрд) 1916 г., всего – на 2 200 млн, доведя его до 6 500 млн руб. Усиление эмиссионного права привело к увеличению количества кредитных билетов, находившихся в обращении: к июлю 1914 г. их было на 1 633 млн руб., к марту 1917 – на 9 949 млн. С июля 1914 г. по март 1917 г. правительство выпустило в обращение бумажных денег на 8 317 млн руб. (в среднем по 264 млн руб. в месяц), и за указанный период они покрыли почти 30 % всех военных расходов. В результате этого в России с июля 1914 по март 1917 г. наличная денежная масса увеличилась почти в 3,4 раза, а товарные цены – в 4 раза.

Для покрытия военных расходов, помимо увеличения денежной эмиссии, П.Л. Барк обращался и к государственному кредиту, как российскому, так и зарубежному, к внутренним и внешним займам. В годы Первой мировой войны в России было шесть внутренних облигационных займов царского правительства на общую сумму в 8 млрд руб., с помощью которых было покрыто около 30 % военных расходов Российской империи в 1914–1916 гг. Еще 26 июля 1914 г. в ходе чрезвычайного заседания Государственной думы П.Л. Барк указывал на неизбежность внутренних займов, отметив, что их выпуск «зависит от условий денежного рынка». В конце лета – начале осени, когда истинные масштабы войны и объемы ее финансирования проявились в полной мере, в печати высказывались мнения о целесообразности незамедлительного проведения крупного внутреннего займа. Министерство финансов изучало вопрос о выпуске большого выигрышного займа, но нашло момент неподходящим, опасаясь провала подобной операции вследствие вызванных началом войны потрясений в финансовой и кредитно-денежной сфере, неясности перспектив войны и условий государственного кредита, а также вследствие преимущественной ориентации правящих кругов на эмиссионное покрытие военных затрат. Вместо этого в качестве «пробного шара» в конце августа состоялся выпуск билетов казначейства («серий») на 250 млн руб. Полученные неплохие результаты, видимо, подтолкнули к выпуску большого внутреннего займа[140].

Уже в начале осени, как казалось многим наблюдателям, хозяйственная жизнь страны стала приспосабливаться к обстоятельствам военного времени. В конце августа Министерство финансов даже обратилось к представителям биржевых, банковских и торгово-промышленных кругов с предложением рассмотреть вопрос о возобновлении деятельности Петроградской биржи, правда, при условии введения ряда мер, ограничивающих спекуляцию фондовыми ценностями. Признаки относительной стабилизации проявлялись и в сфере денежного обращения, несмотря на почти 60 %-ное увеличение количества кредитных билетов (с 1 633 млн руб. в канун войны до 2 613 млн в середине сентября). Благоприятным условием для выпуска займа представлялся также рост курса российской валюты за рубежом, снизившегося в первые недели войны. Если в августе стоимость рубля на заграничных валютных рынках составляла в среднем лишь 73 % от довоенной, то в сентябре – октябре она повысилась до 85 %. Наконец, влиял и социально-психологический фактор. Еще не угасший патриотический подъем, вызванный объявлением войны, давал основания ожидать, что различные слои общества, и в первую очередь крупная буржуазия, примут активное участие в займе. Рассчитывая именно на патриотические настроения населения, в октябре 1914 г. бывший министр финансов и премьер В.Н. Коковцов советовал председателю Совета министров П.Л. Горемыкину не ограничиваться полумиллиардным займом и довести его сумму до 2,5 млрд руб. Однако это предложение вызвало отрицательную реакцию председателя Комитета финансов С.Ю. Витте, который не замедлил обвинить своего давнего оппонента в намерении «утопить саму идею военного займа».

Вплоть до последнего момента идея о выпуске крупного внутреннего займа вызывала разногласия. Особенно много противников имела она в Комитете финансов, состав которого заметно обновился в начале 1914 г. Уповая на бумажно-денежную эмиссию и финансовую помощь союзников, многие члены Комитета считали выпуск крупного займа, по меньшей мере, несвоевременным. Позже П.Л. Барк утверждал, что лишь его личная настойчивость позволила преодолеть в октябре 1914 г. «сомнения» комитета и выпустить первый военный заем. Однако немаловажную роль, по всей видимости, здесь сыграла и позиция С.Ю. Витте, поддерживавшего инициативу П.Л. Барка.

Первый облигационный военный заем в 500 млн руб. был выпущен в России в начале октября 1914 г. Хотя в его официальном названии отсутствовало слово «военный», все средства от его реализации предназначались для покрытия расходов по чрезвычайному бюджету, т. е. для финансирования войны. Правовым основанием для проведения этой операции служил царский указ на имя министра финансов. Заем был рассчитан на погашение тиражами в течение 49 лет, начиная с 1916 г., имел фиксированный доход в 5 % годовых и выпускался по курсу 94 руб. за 100 номинальных.

Подобные кредитные операции проводились в тесном взаимодействии с частными банковскими учреждениями. В короткие сроки 24 ведущих акционерных банка и пять банкирских контор образовали специальный синдикат, который совместно с Государственным банком гарантировал обеспечение подпиской всей суммы займа. В свою очередь, оплачивая эти услуги, Министерство финансов отдавало заем входившим в синдикат коммерческим банкам по цене на 2 % ниже выпускной. Еще не сложившаяся военная конъюнктура, известный спад деловой активности, вызванный началом войны, относительная насыщенность денежного рынка невостребованными капиталами и сохранявшаяся зависимость частных банков от кредитов Государственного банка во многом обеспечили «успешную реализацию займа», как указывалось на заседании Комитета финансов 12 января 1915 г. В результате казна получила свыше 466 млн руб. Однако из-за продолжительной рассрочки при внесении платежей, а также крупных ссуд, которые предоставлялись Государственным банком под реализацию займа, не удалось решить одну из главных задач – существенно снизить количество находившихся в обращении кредитных билетов. Некоторое снижение (на 32 млн руб.) Государственный банк отметил лишь в середине января 1915 г. – сразу после срока уплаты последнего взноса. Однако уже через две недели количество бумажных денег возросло на 61 млн, превысив тем самым на 29 млн показатель предшествующего месяца и почти на 300 млн руб. – объем кредитных билетов накануне подписной кампании[141].

Рост военных расходов (в конце 1914 г. более 18 млн руб. ежедневно) заставил правительство уже в самом начале 1915 г. вновь обратиться к внутреннему кредиту. 12 января Комитет финансов рассматривал проект нового облигационного займа на сумму в 500 млн руб. и схему его реализации. Большую часть, 300 млн, должны были разместить частные банки, с которыми уже была достигнута соответствующая договоренность. В фонд сберегательных касс намечалось зачислить 100 млн, делая им скидку в 1 % от выпускной цены. Оставшуюся часть займа планировалось реализовать через Государственный банк, пенсионные и эмеритальные кассы, а также за счет свободных средств различных ведомств. Предложенную схему Комитет одобрил, и в начале февраля последовал указ Николая II о проведении на внутреннем рынке нового займа.

Датой его официального выпуска объявлялось 2 марта 1915 г. Своими эмиссионными условиями, т. е. процентной ставкой дохода, выпускным курсом, сроком погашения, наконец, номиналами облигаций (свидетельств), новый заем был аналогичен предшествующему. Несколько изменялась лишь техника реализации. В целях ускорения размещения займа и повышения размеров публичной подписки к ее проведению были впервые привлечены постоянные казначейства. Фактически до девяти дней был увеличен период подписки и значительно сокращен срок рассрочки платежей. При подписке на крупные суммы рассрочка составлял 61 день – на три недели меньше по сравнению с прошлым.

По всей видимости, этот шаг был продиктован предыдущей неудачей с попыткой хотя бы на время стабилизировать объем бумажно-денежной массы в обращении. Реализация второго военного займа прошла менее успешно, чем первого. Об этом, в частности, свидетельствовал тот факт, что, несмотря на свои обязательства, синдикат акционерных коммерческих банков смог разместить лишь 72 % от взятой суммы, или 217 млн руб. Государственный банк и его агенты также испытывали немалые трудности. В итоге пришлось на счета сберегательных касс поместить вместо предполагавшихся 100 млн руб. почти 161 млн. В период проведения второго военного займа только с 1 по 8 марта 1915 г. долги частных банковских учреждений главному банку империи увеличились с 310 млн руб. до 462, т. е. более чем на 150 миллионов.

Несмотря на истечение срока поступления платежей по второму военному займу лишь в начале мая 1915 г., уже 20 апреля на заседании Комитета финансов был практически решен вопрос о выпуске на внутреннем рынке очередного займа в 1 млрд руб. Выбор такой суммы третьего займа не был случайным, размер его был «привязан» к тому миллиарду, на который, по решению Совета министров от 17 марта 1915 г., расширялось эмиссионное право Государственного банка. Поэтому одна из главных задач данной операции состояла в аккумуляции той массы кредитных билетов, которая должна была попасть в обращение в последующие несколько месяцев.

Таким образом, если два первых военных займа выступали во многом как средство сокращения наличной бумажно-денежной массы, пусть и малоэффективное, то третий – как инструмент последующего ограничения эмиссии за счет «вторичного» использования казной большей части того количества кредитных билетов, выпуск которых предусматривался указанным актом Совета министров. В период подписки реализовать заем полностью не удалось. Не помогло даже то, что банки перевыполнили свои обязательства и смогли разместить бумаг на 683 млн руб. Характерным являлось и отсутствие интереса к займу на периферии: в 15 наиболее крупных городах России он был размещен лишь на сумму в 32 млн рублей. Естественно, что при таком положении роль публичной подписки была незначительной.

Если первые три военных займа стали своего рода экспериментами, отражением поиска оптимальных для периода войны эмиссионно-технических характеристик кредитных операций государства и стратегии их размещения, то выпущенный в октябре 1915 г. четвертый заем был, по сути, результатом этих изысканий. Его главная особенность заключалась в том, что, в отличие от всех предыдущих правительственных займов, он был ориентирован не только на банки и крупных держателей, но и на массовую, широкую по своей социальной базе публичную подписку. Стремление привлечь к займу «мелкие капиталы» и существенно поднять размеры публичной подписки наложило отпечаток на его эмиссионные характеристики, условия реализации и даже на официальное название – впервые в нем фигурировало слово «военный». Последнее, как подчеркивалось в официальной печати, должно было придать участию в подписке смысл «патриотического шага», «исполнения долга перед Родиной»[142].

С целью популяризации займа массовыми тиражами были выпущены афиша «Что нужно знать о военном займе 1915 г.», агитационная брошюра «Военный заем 1915 г.», а также отпечатан специальный плакат. Он содержал выразительное, подчиненное единой политической идее изображение молодого рабочего, вытачивающего на станке снаряды, и призыв: «Патриотично и выгодно! Покупайте военный 5 */2 % заем». Исключительно важное значение в деле «демократизации» займа придавало Министерство финансов участию 3 тыс. учреждений мелкого кредита, впервые привлекаемых к подписке.

Несмотря на рост объема публичной подписки, достигшей 340 млн руб., правительству так и не удалось привлечь к ней широкие слои населения и, главное, крестьянство. По признанию самого П.Л. Барка, удалось реально разместить лишь около 800 млн руб., так как к окончанию подписной кампании у коммерческих банков, входивших в синдикат и взявших на себя 600 млн руб., оставалось на руках более 200 миллионов. В дальнейшем вся эта сумма была отчасти отдана банкам по более низкому курсу, отчасти списана на счета государственных кредитно-финансовых учреждений.

Таким образом, большая часть облигаций четвертого военного займа, как, впрочем, и всех остальных, оказалась сосредоточенной в руках крупной буржуазии. Участие ее капиталов по-прежнему оставалось решающим условием успеха внутренних кредитных операций царского правительства.

1916 г. был ознаменован выпуском в феврале и октябре очередных двух военных займов на 2 и 3 млрд руб. соответственно. Официально подписка на пятый военный заем начиналась 15 марта и должна была закончиться 22 апреля. На деле же из-за огромного размера реализуемой суммы и недостаточной подписной активности кампания продолжалась вплоть до середины июня. Аналогичная картина наблюдалась и при проведении следующего займа. Открытая 1 ноября сроком на два месяца, подписка фактически продлилась вплоть до Февральской революции. Задолго до опубликования указа Николая II о выпуске пятого военного займа, получившего несколько позже полуофициальное название «Заем Победы», Министерство финансов развернуло массированную пропагандистскую кампанию в печати. По примеру союзников к популяризации займов был привлечен и кинематограф. В марте 1916 г. фирмой «Русская лента В.С. Глаголин и К°» по заказу Министерства финансов были отсняты две «кинематографические пьесы» пропагандистского характера – «Заветная кубышка» и «Все для войны». Рекомендуя губернаторам и градоначальникам лично содействовать организации широкого показа этих кинолент, директор Департамента полиции генерал-майор Е.К. Климович сообщал, что ввиду «исключительных целей» Синод дал разрешение на их «повсеместное демонстрирование» даже в последнюю неделю великого поста. Позже, к концу года, число подобных кинолент существенно возросло, причем их создание было налажено даже на периферии[143].

Пропаганда займов 1916 г. велась также с помощью воззваний и обращений, авторами которых были видные политики, общественные деятели, военачальники, руководители различных ведомств и учреждений, губернаторы и т. д. В конце февраля с воззванием, обращенным к многонациональному населению Кавказа, выступил наместник, великий князь Николай Николаевич. По сообщениям прессы, отпечатанное на русском и «туземных языках», это воззвание якобы немало способствовало успеху подписки на Кавказе. Почти сразу после вступления в конце марта 1916 г. в должность командующего Юго-Западным фронтом с пространным обращением на эту же тему выступил А.А. Брусилов. Широкое распространение в тылу и на фронте имело и обращение к «русским людям» начальника штаба Верховного главнокомандующего М.В. Алексеева. По рекомендации Министерства внутренних дел накануне выпуска шестого займа со специальным воззванием к мусульманскому населению обратилось руководство магометанского духовенства. С соответствующим обращением выступил и лидер ламаистов Доше Доржиев.

Важное значение в ходе пропаганды займов придавалось плакатам. По данным отчета Государственного банка, в 1916 г. было выпущено более двух миллионов красочных плакатов и свыше 10 млн экземпляров популярных брошюр, в том числе на «местных языках» империи. Кроме того, по сюжетам плакатов в конце года Главное управление почт и телеграфов отпечатало 1 млн почтовых карточек и значительное количество марок-виньеток.

Немало усилий прилагалось для привлечения к подписке на займы крестьянских масс. «С прекращением продажи питей, с выгодной реализацией урожаев последних лет и вообще с притоком в деревню крупных сумм по реквизициям, по военным поставкам и по выдаче пайков, можно с уверенностью сказать, – подчеркивалось в одном из подписанных П.Л. Барком циркуляров, – что сумма сбережений, а вместе с тем и непроизводительно лежащих бумажных денежных знаков, возросла в сельской России до очень крупных размеров, исчисляемых не десятками, не сотнями миллионов, а миллиардами рублей»[144].

С января 1916 г. Министерство финансов привлекало к проведению пропагандистских акций сельских учителей, обещая им «особое вознаграждение». То же делал и Синод. Согласно его предписанию, духовенству, особенно сельскому, а также учителям церковно-приходских школ ставилось в обязанность «всемерно способствовать ознакомлению народа с целями, важностью и выгодностью» подписки на военные займы. Вести пропаганду среди жителей деревни должны были и земские начальники, служащие казенных палат, уездных раскладочных присутствий, почтово-телеграфного ведомства. Наибольшую активность проявляло Управление по делам мелкого кредита и подведомственные ему структуры на местах. Объяснялось это тем, что по распоряжению министра финансов на них была возложена основная работа по популяризации займов и проведению подписки в сельской местности.

Именно при губернских (областных) комитетах по делам мелкого кредита, подчинявшихся непосредственно губернаторам (начальникам областей), в сентябре – октябре 1916 г. во многих регионах империи (Киев, Ростов, Симферополь, Рязань, Тамбов, Воронеж, Саратов, Самара, Казань, Вятка, Красноярск, Иркутск, Чита и т. д.), согласно указаниям министра внутренних дел А.А. Хвостова и его преемника А.Д. Протопопова, были образованы специальные Совещания (особые заседания), занимавшиеся объединением усилий государственных учреждений, должностных лиц и «местных деятелей» по популяризации и размещению военного займа. Совещания должны были придать этой совместной деятельности «надлежащее направление». «Особенно важно» было, как подчеркивалось в одном из министерских циркуляров, «привлечение к подписке на предстоящий заем сельского населения». В целях «демократизации» подписки Управление по делам мелкого кредита в последние месяцы 1916 г. выпустило для бесплатной раздачи сборник под названием «В годину Великой войны. Календарь на 1917 г.». Изданный миллионным тиражом, он был адресован «широким слоям населения, преимущественно сельского».

И все же в масштабе всей страны пропаганде военных займов в 1916 г. среди крестьянства так и не удалось придать широкий и систематический характер. Более того, в ряде губерний, особенно удаленных от центра, она почти не проводилась. Несмотря на содержавшиеся в правительственных циркулярах предложения и рекомендации, которые осенью 1916 г. принимали тон категоричных требований, должностные лица на местах зачастую их просто игнорировали. Как писал после февраля 1917 г. министр финансов Временного правительства первого состава М.И. Терещенко, «успешность пропаганды займа в провинции зависела в значительной степени от отношения к этому вопросу губернаторов, причем, как показал опыт, многими из них не было проявлено достаточного интереса к делу популяризации военных займов»[145].

Драматизм ситуации заключался еще и в том, что с началом войны Россия крайне остро нуждалась в иностранных займах как таком источнике доходов, который, по сравнению с остальными их источниками, мог быть получен быстрее всего, причем не у Франции, традиционного кредитора царского правительства, а у Англии, чей кредит находился на более прочной основе, поскольку она, в отличие от союзников, сохранила золотое обращение. В то же время к началу 1915 г. золотые запасы Франции, России и Англии равнялись, по нисходящей, 168, 150 и 90 млн фунтов стерлингов соотвественно, а потому в связи с необходимостью поддержания британского кредита неизбежно вставал вопрос о пополнении золотого запаса Английского банка за счет его должников.

К 1914 г. Российская империя накопила свыше 1 533 тонн золотого запаса, из которых треть находилась в обращении монетами у населения. Уже в июле 1914 г. посол России в Англии граф А.К. Бенкендорф и агент Министерства торговли и промышленности в Лондоне М.В. Рутковский выступили за высылку русского золота в целях получения первого займа, получив поддержку министра иностранных дел С.Д.Сазонова и военного министра В.А. Сухомлинова. Через А.К. Бенкендорфа английское правительство предложило гарантировать размещение в Англии краткосрочных обязательств Государственного казначейства в сумме, не превышающей 15 млн фунтов стерлингов, при условии доставки в Лондон золота, которое служило бы гарантией исправности платежей, в количестве 50 % учетных обязательств. Одновременно английское правительство желало, чтобы половина суммы займа была бы предназначена для урегулирования в Англии обязательств российской торговли и промышленности по прежним и новым закупкам. П.Л. Барк признал предложение англичан совершенно неприемлемым, тем более что по этому предложению реальный кредит составил бы не 15, а 7,5 млн фунтов стерлингов, и настаивал на улучшении условий займа.

Согласно новому предложению Лондона, сумма учитываемых обязательств равнялась бы 12 млн фунтов стерлингов при условии доставления золота на 8 млн, причем последнее осталось бы в распоряжении русского правительства для производства необходимых ему закупок, и оно располагало бы в Англии суммой не в 7,5, а в 20 млн. Кроме того, британское правительство согласилось уменьшить отчисления на нужды промышленности и торговли до 40 %, реализовать обязательства из того же процента, что и для себя самого, и без комиссии и куртажа (куртаж – вознаграждение, получаемое биржевым брокером, маклером за посредничество в биржевых сделках) для посредника – банкирской конторы «Братья Бэринг и Кº», а также, в случае необходимости, произвести дополнительные краткосрочные кредитные операции на тех же основаниях.

Несмотря на то что П.Л. Барк являлся сторонником сохранения золота в России, под давлением Министерства иностранных дел, а главное – Военного ведомства и, косвенно, Ставки Верховного главнокомандующего, он был вынужден 27 сентября 1914 г. распорядиться о высылке в Англию через Архангельск золота на 8 млн фунтов стерлингов в монетах и слитках. Первое англо-русское финансовое соглашение подписали 17 октября 1914 г. в Лондоне А.К. Бенкендорф и лорд Д. Ревельсток, директор банкирской конторы «Братья Бэринг и Кº». В конце декабря 1914 г. (начале января 1915 г.) английское правительство предоставило России кредит в 20 млн. На время первоначальный валютный голод был утолен, и П.Л. Барк 1 января 1915 г. получил заслуженную награду – чин тайного советника.

Предстояло, однако, бороться за более выгодные условия внешних займов, и полем битвы стала первая финансовая конференция министров финансов трех союзных держав – Великобритании, России и Франции – Д. Ллойд Джорджа, П.Л. Барка и Л. Рибо, которая происходила в Париже 20–23 января (2–5 февраля) 1915 г. В начале конференции П.Л. Барк 20 января встретился с президентом Франции Р. Пуанкаре, который описал его так: «Это толстый, улыбающийся человек, еще молодой, очень хорошо говорящий по-французски и, видимо, большой специалист в области финансов. Я спрашиваю его, как обстоит дело с ружьями и снаряжением. Он ничего об этом не знает. Русский военный министр ни разу не сообщал своим коллегам детали относительно состояния вооружения, характер которых мог бы внушить им беспокойство. Ни разу он не говорил им, что великий князь Николай Николаевич и генеральный штаб обращались к нам с настоятельными и спешными просьбами о посылке оружия. Барк имеет лишь поручение просить у англичан и у нас финансовой помощи. Я напоминаю ему, что ни текст союзного договора, ни дух его не позволяли нам предвидеть, что Россия в один прекрасный день обратится к нам с просьбой поставить наш кредит на место ее кредита или же будет заклинать нас предоставить в ее распоряжение наш военный материал. Мы хотели сделать все, что в нашей власти. Но надо, чтобы нам дали сведения о состоянии русского снаряжения и производства, сведения, которых мы тщетно требовали. Вполне соглашаясь с правильностью моих замечаний, Барк ограничился тем, что обещал довести их до сведения царского правительства»[146].

Хотя переговоры велись между главными союзниками по Антанте, они осложнялись казавшимися непримиримыми позициями английского канцлера казначейства и французского министра финансов: Д. Ллойд Джордж обусловил довольно жестко предоставление Англией займов России и Франции высылкой ими в Английский банк золота, против чего решительно выступил А. Рибо. Помощник агента Министерства финансов во Франции П.Н. Апостол не видел, и вполне резонно, никаких оснований ставить под вопрос справедливость требования, чтобы Россия доставляла свое золото для операций, предпринятых британским правительством на американском рынке в интересах союзников, включая Россию. В позиции Д. Ллойда Джорджа была железная логика, выраженная позднее, в 1916 г., в Палате общин Д. Брайсом, который заявил: «Франция и Россия имеют по 200 млн фунтов золота. Зачем оно им? Они говорят: для поддержания своего кредита после войны, но в настоящее время их кредит поддерживается не ими самими, а нами, потому что платим мы. Почему же им не дать нам часть этого золота в беде? Я нахожу чудовищным такое положение, когда мы финансируем страны, две из которых накопляют золото, не оказывая нам никакой помощи при нашей крайней нужде в золоте. Я хочу, чтобы канцлер казначейства внушил этим странам необходимость сделать это»[147].

В данной ситуации П.Л. Барк предложил поистине соломоново решение – надо согласиться с необходимостью высылки золота в Англию, но в виде не оплаты займов, а временной ссуды, возвращаемой по окончании войны, оговорив это в договоре между тремя странами. В начале 1915 г., как и на двух последующих финансовых конференциях, П.Л. Барк, отмечал П.Н. Апостол, упорно отстаивал ту точку зрения, чтобы Россия оказывала Английскому банку поддержку золотом «на следующих двух условиях: во-первых, она должна носить характер займа, подлежащего возвращению в определенный срок; во-вторых, она должна быть совершенно независима от кредитов, которые Англия предоставит России, другими словами, эти кредиты не должны определяться суммами золота, данного Россией». П.Л. Барку удалось добиться уступок и от А. Рибо, т. е. его согласия на выдачу России максимальной суммы займа в 625 млн франков.

Комментируя это обстоятельство и подразумевая провозглашенную конференцией, по инициативе канцлера казначейства, финансовую и экономическую солидарность союзников, Р. Пуанкаре рассерженно записал 21 января 1915 г.: «Рибо докладывает мне о беседе по финансовым вопросам, которую он вел с Барком и Ллойд Джорджем… Канцлер казначейства не желает и слышать о коллективном займе в пользу трех союзных наций. Зато он желает, чтобы металлическая наличность Французского банка могла быть предоставляема к услугам Англии в случае сокращения золотого запаса Английского банка. Рибо совершенно правильно выступил решительным противником этой комбинации, которая могла обесценить нашу валюту. Самое большее, он соглашался на то, что в случае непосредственной опасности мы ссужаем Англии определенную сумму, например сто пятьдесят миллионов. Взамен этого он требовал, чтобы Англия открыла свой рынок для наших фондов и, во всяком случае, не запрещала своим банкам принимать наши боны национальной обороны. Кроме того, Рибо высказался в том смысле, что Антанта должна сообща выпустить или, по крайней мере, гарантировать займы, необходимые Бельгии, Сербии, Греции, Румынии. По этим последним пунктам еще ничего не решено. Однако установлены некоторые положения и приняты некоторые меры. По инициативе Ллойд Джорджа конференция провозгласила финансовую и экономическую солидарность союзников. В силу этого и в ожидании того, что обстоятельства позволят России разместить свои займы на рынках Франции и Англии, каждое из обоих правительств, английское и французское, выдают русскому правительству ссуды размером до двадцати пяти миллионов фунтов стерлингов. Таким образом, первый кредит, открытый в 1915 г. Францией для России, был установлен в максимальную сумму – в шестьсот двадцать пять миллионов франков. Та солидарность, которую придумал Ллойд Джордж, обращается пока только против нас»[148].

В развитие финансового соглашения от 23 января 1915 г. П.Л. Барк адресовал А. Рибо два письма (ноты) – от 24 января и 31 января. Письма зафиксировали условия получения Россией французской части займа, оказавшиеся весьма выгодными для нее. После окончания парижской конференции П.Л. Барк находился два дня в Лондоне, где 27 января 1915 г. подписал контракт с банкирским домом «Братья Бэринг». По этому контракту Россия получила еще 20 млн фунтов стерлингов. Займы, полученные царским правительством во второй половине 1914 г. – первой половине 1915 г. от Англии и Франции, составляли 120 млн фунтов стерлингов и 625 млн франков. Огромные заслуги П.Л. Барка в области финансового обеспечения ведения войны были бесспорны и для Николая II, который 22 марта 1915 г. наградил его орденом Святой Анны I степени.

Причем никакого золота в дальнейшем за них высылать не пришлось. Но заслуга в этом была не П.Л. Барка, а министра торговли и промышленности в 1915–1917 гг. В.Н. Шаховского, который впоследствии вспоминал, как союзники России начали требовать вывоза российского золота за границу: «С объявлением войны Государственный банк естественно приостановил золотое обращение. Последовавшие громадные расходы на войну и снаряжение потребовали сильнейшего напряжения государственных средств. Для производства этих расходов правительству пришлось неоднократно увеличивать эмиссионное право Государственного банка, что, естественно, вызывало падение покупной способности рубля, так как он все менее и менее имел обеспечение золотым запасом. В конце июля 1915 г. в секретной части заседания Совета министров на Елагином острове, летней резиденции председателя, министр финансов П.Л. Барк сделал Совету министров сообщение о полученной им от агента Министерства торговли и промышленности в Лондоне секретной телеграмме… Он сообщал, что министры финансов Англии и Франции решили сделать заем в Америке с привлечением к нему в равной доле и России, причем Россия должна, для гарантии платежей, перевести в Англию 250 млн золотых руб. Рутковский просил телеграммой ответа Барка о согласии русского правительства на предложенную комбинацию. Барк уже заготовил и прочитал проект своего ответа с принципиальным согласием… При этом Барк просил Совет министров одобрить его ответ. Как ни странно, но члены Совета отнеслись к этому делу крайне равнодушно и были готовы одобрить. Тогда я выступил решительно против этого предложения… Мне горячо возражали Барк и Сазонов… П.Л. Горемыкин приступил к голосованию. Напротив меня сидел А.В. Кривошеин, который очень хорошо понял серьезность моих доводов, но поддерживал всегда Барка, он и на этот раз не пожелал идти против него. Присоединиться прямо к мнению Барка было неловко: слишком мои доводы были ясны. Он вышел из этого положения тем, что заявил: „Я не финансист, я, право, в этих вопросах не разбираюсь“. Когда баллотировка оказалась небольшим числом голосов в пользу предложения Барка о посылке согласительной телеграммы, то я решил употребить последний довод, который произвел эффект разорвавшейся бомбы. Я заявил следующее: „Прошу Совет министров иметь в виду, что я в сегодняшнем постановлении не участвую, а кроме того, что на такого рода меру Совет может еще пойти только три раза“. Фраза эта не сразу была понята, но когда я разъяснил, что предполагаемое к высылке золото составляет почти 1/4 часть нашего золотого запаса, то старик Горемыкин понял первый серьезность только что вынесенного постановления и предложил сам Совету: „А правда, господа, не подождать ли поездки Петра Львовича заграницу?“. Возражений не последовало, и, таким образом, этот первый порыв союзников начать транспортировку нашего золота в свои кладовые был отпарирован». Впрочем, они скоро его возобновили с успехом для них»[149].

19 августа 1915 г. состоялось новое заседание Совета министров, где также рассматривался и вопрос внешних займов. После одобрения представленного А.В. Кривошеиным проекта высочайшего обращения при открытии особого совещания по обороне весь конец заседания был посвящен беседе о требовании союзников отправить в Америку русское золото для обеспечения платежей по заказам и для кредитных операций. Беседа эта в значительной степени носила технический характер. Но отдельные выступления касались общего вопроса об отношениях к нам со стороны союзников.

По свидетельству помощника управляющего делами Совета министров А.Н. Яхонтова, первым слово взял государственный контролер П.А. Харитонов: «Значит, с ножом к горлу прижимают нас добрые союзники – или золото давай, или ни гроша не получишь. Дай бог им здоровья, но так приличные люди не поступают». Ему ответил главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин: «Надо откровенно сознаться, что в отношении финансовом союзники к нам некорректны. Это мнение становится все более распространенным, особенно с той поры, как Государственной думе правительством были конфиденциально сообщены разъяснения по этому вопросу. Даже сам Шингарев не одобряет поведение Лондона и Парижа. Они восхищаются нашими подвигами для спасения союзных фронтов ценою наших собственных поражений, а в деньгах прижимают не хуже любого ростовщика. Миллионы жертв, которые несет Россия, отвлекая на себя немецкие удары, которые могли бы оказаться фатальными для союзников, заслуживают с их стороны более благожелательного отношения в смысле облегчения финансовых тягот. Неужели нельзя воздействовать на них дипломатическим путем». П.Л. Барк сказал что-то невнятное: «Трудно добиться от них реальных результатов, тем более, что сейчас вопрос идет о платежах в Америке, а не у союзников, которые сами вывозят для этого золото». А.В. Кривошеин ответил ему: «Хорошо, не буду спорить в данном случае, раз дело касается Америки, в войне не участвующей и пользующейся удобною обстановкою нажиться на несчастии Европы. Но ведь этой операцией не исчерпывается вопрос о деньгах на продолжение войны. Пусть господа союзники заранее подумают и позаботятся об оказании финансовой нам поддержки, раз они переносят на нас все бремя военных невзгод, а сами ведут себя на фронте за наш счет чрезмерно благоразумно»[150].

Министр иностранных дел С.Д. Сазонов посочувствовал союзникам: «Ну и мы тоже благоразумно отступаем, когда наши неисчерпаемые резервы допускают риск сражения, даже не одного, а нескольких. У французов же все в окопах, резервов у них нет, и риск для них равносилен гибели». Министр торговли В.Н. Шаховской поставил вопрос прямо: «Насколько могу судить, мы, говоря просто, находимся под ультиматумом наших союзников». П.Л. Барку пришлось признать: «Если хотите применить это слово, то я отвечу – да. Если мы откажемся вывезти золото, то мы ни гроша не получим в Америке и с нас за каждое ружье американцы будут требовать платы золотом». А.В. Кривошеин поддержал П.Л. Барка: «Раз вопрос зашел так далеко, то приходится подчиниться, но я сказал бы – в последний раз. Впредь надо твердо заявить союзникам: вы богаты золотом и бедны людьми, а мы бедны золотом и богаты людьми; если вы хотите пользоваться нашею силою, то дайте нам пользоваться вашею, иначе не будет соблюдено равновесие. Не следует забывать, что Отечественная война и вообще вся борьба с Наполеоном велась в значительной степени на английские деньги. Графу Бенкендорфу следовало бы напомнить об этом в Лондоне». П.А. Харитонов косвенно также подхватил мысль министра финансов: «Конечно, и нам нужно поприжать хорошенько союзников. Должен только по чувству справедливости отметить, что едва ли возможно отрицать заслуги Англии в отношении к нам – без ее флота Петроград давно бы не существовал»[151].

Председатель Совета министров П.Л. Горемыкин высказался примирительно-обтекаемо: «Лучше не затрагивать щекотливый вопрос об отношениях с союзниками. Практически это нас ни к чему не приведет. Надо окончательно выяснить, насколько вывоз золота неизбежен и насколько этот вывоз отразится на нашем рубле». В.Н. Шаховской парировал: «Я считаю вывоз золота недопустимым, ибо это должно самым тяжелым образом отразиться на нашем денежном обращении». П.Л. Барк возразил: «Стоимость рубля находится в зависимости не от обеспечивающего его золота, а от перегруженности страны бумажными знаками и, больше всего, от удачливости военных действий. Охрана золотого запаса при запрете свободного размена – фетишизм. Нельзя ради отвлеченного принципа тормозить покупку шрапнелей и ружей. Если Совет министров откажет в согласии на вывоз золота, то я слагаю с себя ответственность за платежи в сентябре. Предвижу неизбежность катастрофы». П.А. Харитонов опять поддержал П.Л. Барка: «Несостоятельность России по американским платежам повлечет за собою такое падение курса, что рубль наш и 10 коп. не будет стоить. Как ни печально, но в данном вопросе приходится идти в хвосте у англичан и французов». А.В. Кривошеин вдруг обеспокоился реакцией общества на вывоз золотого запаса России за границу: «Я думаю, что вопрос этот полезно провести через Комитет финансов при участии финансовых и общественных деятелей. Надо застраховаться таким путем против законодательных учреждений, которые могут поднять скандал и встревожить общественное мнение. Опасен скандал и с точки зрения наших отношений с союзниками». П.А. Харитонов тоже высказался по этому вопросу: «В число сведущих лиц попадет, несомненно, и Шингарев с его, по меньшей мере, своеобразною оценкою финансово-экономических вопросов». А.В. Кривошеин посетовал: «Приходится мириться и с присутствием Шингарева. Человечество требует, прежде всего, не знаний, а вывески»[152]. Складывалось впечатление, что их пугал не сам факт вывоза российского золота за рубеж, а негативная реакция на это событие внутри страны.

В сентябре 1915 г. П.Л. Барк вел переговоры уже не с Д. Ллойд Джорджем, с его преемником на посту канцлера казначейства Р. Мак-Кенной, оказавшимся менее сговорчивым, тем более что в центре дискуссии снова находился вопрос о золоте. На этот раз его актуальность объяснялась Булонским финансовым соглашением, заключенным А. Рибо и Р. Мак-Кенной 9 августа 1915 г., согласно которому для обеспечения запланированного Лондоном займа в США в 120 млн фунтов стерлингов союзники должны были предоставить Англии, для последующей высылки в Америку, золота на 40 млн каждый. П.Л. Барк добился получения займа в 300 млн и согласия Р. Мак-Кенны на высылку золота не сразу и полностью, а в рассрочку и по частям. Подписанное ими 17 сентября 1915 г. англо-русское финансовое соглашение свидетельствовало о переходе роли главного кредитора России от Франции к Англии. В результате золото высылалось через Владивосток в канадский Ванкувер, по распоряжениям П.Л. Барка от 25 ноября 1915 г. (10 млн фунтов стерлингов), 19 мая (10 млн) и 7 декабря (20 млн) 1916 г., т. е. по окончании действия соглашения 17 сентября 1915 г.

Общение П.Л. Барка с А. Рибо осложняло только одно обстоятельство – стремление последнего к обеспечению займов, даваемых России Францией, если не золотом, то зерном и спиртом. Согласно русско-французскому финансовому соглашению, подписанному П.Л. Барком и А. Рибо 21 сентября 1915 г., Франция приняла на себя обязательство продолжать, как и ранее, давать России ежемесячные беспроцентные авансы по 125 млн франков. Французы, однако, не получили ни хлеба, ни спирта. Всего по сентябрьским финансовым соглашениям 1915 г. Россия получила 300 млн фунтов стерлингов в Англии и 1 500 млн франков во Франции.

Помочь П.Л. Барку пыталась Русская заграничная парламентская делегация, находившаяся в Англии с 22 апреля по 7 мая 1916 г. После отъезда делегации ее член А.И. Шингарев 14 мая 1916 г. имел беседу с Р. Мак-Кенной, которому сказал: «Разрешите мне мой недоуменный вопрос, почему вы так настойчиво и так упорно и в соглашениях и дальше просите высылки нашего золота?». В ответ канцлер казначейства заявил: «Золото мы требуем потому, что от нас его требуют. Каждую неделю я должен вывозить от 2–3 млн фунтов золота в Оттаву и Канадский банк для расчетов с Северо-Американскими Штатами… Как мы ни богаты, но тем не менее это продолжается второй год, и вы сами понимаете, что наши ресурсы весьма ограниченны. Если мы не будем получать поддержки с вашей стороны, со стороны Франции и Италии, то что же получится? В настоящее время все союзные державы имеют нашу помощь. Франция у нас берет деньги, вы берете у нас деньги. Италия берет деньги, Бельгия и Сербия берут деньги. В конце концов, мы ведь одни, что же вы хотите, чтобы мы прекратили платежи золотом в Америке? Ведь тогда не только мы, но и все вы начнете страдать. Получится общее финансовое расстройство, и ответственности за это я брать на себя не могу». Сообщив далее, что он «скупил все бумаги американские, какие есть в Америке», Р. Мак-Кенна заявил: «Я плачу постоянно этими бумагами. Если бы я не платил этими бумагами, мы бы давно все наше золото отдали, но я все время покупаю процентные бумаги американские железнодорожные, промышленных предприятий, банков, которые обращаются в Англии, и этими бумагами оплачиваю наши долги в Америке. Но их становится на рынке все меньше и меньше. Как ни богаты мы этими бумагами, но за два года войны мы значительную часть вычерпали. Наконец, мы обложили специально американские бумаги, с тем чтобы их было выгоднее нам отдавать. Мы покупаем их по высокой цене, но бывает время, когда я не могу купить на рынке бумаг: их нет, тогда нужно везти золото, и так как приток золота в данный момент очень слаб, так как все страны, которые нам его платят, до известной степени задерживают или не присылают его вовсе, тогда наступает острая необходимость оплаты золотом. На этот случай я держу обязательство ваше, французское, итальянское, чтоб иметь это золото для расплаты. Но вы еще не заплатили и половины, мы не получили по соглашению с вами и половины того, что вы обязаны дать»[153]. Действительно, из 40 млн фунтов стерлингов золотом, которые по англо-русскому соглашению 17 сентября 1915 г. Россия обязалась передать Англии, к 14 мая 1916 г., когда происходила беседа между А.И. Шингаревым и Р. Мак-Кенной, в Канаду были переправлены лишь 10 млн.

В июле 1916 г. состоялась Лондонская конференция четырех министров финансов главных стран Антанты: Англии – Р. Мак-Кенны, Италии – П. Каркано, России – П.Л. Барка и Франции – А. Рибо. Официальное открытие конференции последовало 1 июля в столице Великобритании. П.Л. Барк приехал в Лондон 13 июня 1916 г., на следующий день к нему присоединились начальник Главного управления Генерального штаба генерал М.А. Беляев и председатель Комиссии по распределению валюты генерал А.А. Михельсон. В Лондоне П.Л. Барк провел предварительные переговоры с Р. Мак-Кенной и Д. Ллойд Джорджем, являвшимся теперь министром снабжения армии, а затем – военным министром. Передавая свои впечатления от общения с ними, П.Л. Барк говорил на заседании Совета министров 26 июля 1916 г.: «Два течения в Англии: одно во главе с Ллойд Джорджем – за всемерную поддержку России, ибо признает особое значение нашей армии в войне и заинтересовано в обеспеченности наступления. Другое – Мак-Кенна – на словах готов все дать, но при обращении к делу ставит массу препон»[154].

Поскольку первоначально проведение конференции было запланировано в Париже, П.Л. Барк и генералы 16 июня переехали в столицу Франции. Между тем на заседании 17 июня 1916 г. Государственная дума приняла формулу перехода к очередным делам, в которой неприкосновенный золотой запас Государственного банка «в монете, слитках и ассигновках» определялся в 1 400 млн руб., причем эта сумма не подлежала бы вывозу за пределы Российской империи. Замещавший П.Л. Барка товарищ министра финансов А.И. Николаенко на том же заседании заявил о согласии правительства с пожеланиями Думы.

П.Л. Барк, имея в виду погашение обязательств коммерческих банков и торгово-промышленных фирм Российской империи, поднял вопрос об увеличении ежемесячного французского кредита со 125 до 150 млн франков. А. Рибо сообщил, что французское правительство готово пойти на увеличение кредита, но с тем чтобы половина всей задолженности России, которая окажется ко времени заключения мира, подлежала оплате русскими товарами (хлебом, лесом, спиртом), заготовленными заранее. «Я, – сообщил П.Л. Барк на заседании Совета министров 12 августа 1916 г.,-признал это неприемлемым – до сих пор по долгам была достаточна подпись императорского правительства, а эти товары – дополнительная гарантия. К тому же товары равны золоту, при вывозе возобновившемся, и нельзя их связывать особым назначением, без получения контрвалюты. В итоге Франция отказалась от открытия кредита на нужды торговли и промышленности и частной задолженности»[155].

Конференция закончилась подписанием краткого протокола, содержавшего постановление об образовании в Лондоне особой комиссии из представителей четырех союзных держав для взаимного осведомления о наиболее крупных заказах и покупках в США и прочих нейтральных странах. По окончании конференции 12 и 13 июля происходили переговоры П.Л. Барка и Р. Мак-Кенны при участии М.А. Беляева и А.А. Михельсона. Переговоры с канцлером казначейства грозили закончиться провалом, поскольку его требование об обеспечении русским золотом нового полугодового займа в 150 млн фунтов стерлингов натолкнулось на жесткое сопротивление со стороны П.Л. Барка, ссылавшегося, помимо прочего, и на формулу перехода, принятую Думой 17 июня 1916 г. «Требование высылки золота из России в 40 млн фунтов стерлингов, передавал А.Н. Яхонтов сообщение П.Л. Барка, сделанное им на заседании Совета министров 26 июля 1916 г., непреклонное требование англичан. Министр финансов Барк считает это недопустимым явлением. Если же согласиться, то в виде ссуды и одновременно с французами для поддержки Банка Англии, а не в качестве условия выдачи кредита нам, ибо последние нужны для достижения общей задачи – победы над врагом. В общем, министр финансов Барк согласился выслать 20 млн фунтов стерлингов, если: 1) будет действительная опасность Английскому банку (понижение его золотой наличности ниже 70 млн, 2) в виде ссуды в обмен на обязательства Лондонского казначейства и с процентами. Кроме того – тяжелая артиллерия должна поставляться Англией вне общего кредита»[156]. П.Л. Барк решил пойти ва-банк и покинул Лондон, так и не подписав нового соглашения с англичанами, причем его демарш являлся не эмоциональным срывом или блефом, а хладнокровно рассчитанным обходным маневром.

П.Л. Барк понимал, что Англия заинтересована в победах русской армии не менее, чем Россия, а победы эти были возможны только после получения очередного английского займа. Хотя в отсутствие П.Л. Барка Б.В. Штюрмер запланировал заменить его своим ставленником – бывшим выборным членом Государственного совета В.Н. Охотниковым, результаты июньско-июльских переговоров оказались таковы, что позиция «непотопляемого Барка» стала «сильной, как никогда». По возвращении в Петроград на заседании Совета министров 26 июля 1916 г. он доложил об итогах заграничных переговоров, и правительство пришло к выводу, что требование Р. Мак-Кенны «неприемлемо». На следующий день вопрос о золоте обсуждался в соединенном присутствии Совета министров и Комитета финансов, и последний также поддержал П.Л. Барка. Наконец, он получил «высочайшую» поддержку – со стороны Николая II, который 6 августа написал на всеподданнейшем докладе П.Л. Барка «О переговорах министра финансов в Париже и Лондоне в июне и июле 1916 г.»: «Благодарю министра финансов за проявленные знание дела и стойкость».

Проявленная П.Л. Барком стойкость принесла свои плоды – не прошло и трех месяцев после возвращения П.Л. Барка в Петроград, как 14 октября 1916 г. в Лондоне А.К. Бенкендорф и министр иностранных дел Англии Э. Грей подписали новое англо-русское финансовое соглашение в дополнение к соглашению 30 сентября 1915 г. Ежемесячные английские кредиты в 25 млн фунтов были предоставлены на новый срок в 6 месяцев (с 1 октября 1916 г. по 1 апреля 1917 г.). Со своей стороны, русское правительство обязалось отправить 20 млн фунтов стерлингов золотом, но только в случае, если золотой запас Английского банка падет ниже 85 млн, хотя П.Л. Барк настаивал на пределе в 70 млн.

И.И. Колышко считал, что П.Л. Барк фактически поставил российские финансы под контроль Англии: «На шведских поставках я должен был заработать более миллиона крон. Но случилось то, чего уж я никак не мог предвидеть: у России не оказалось на расплату денег. В ту пору Россия сделала заем у Англии, – наша, мол, кровь, ваши деньги. Но этот шейлоковский торг (Шейлок – вымышленный персонаж пьесы Уильяма Шекспира «Венецианский купец» (около 1600 г.), Шейлок, венецианский еврейский ростовщик, является главным антагонистом пьесы, его поражение и обращение в христианство составляют кульминацию истории. – Прим. автора) англичан не удовлетворил. Кроме крови, они потребовали еще залог. Через Стокгольм проезжал мой тогдашний шеф и прежний коллега, – министр финансов Барк. При свидании со мной он жаловался: „Вот до чего дошло: наши союзники нам не верят. Министр финансов везет с собой в Лондон русское золото…“. Но факт займа под залог нашего золота неискореним. Тогда это меня только покоробило. Но вскоре и по карману ударило. Дело в том, что англичане не ограничились залогом, они потребовали, чтобы занятые деньги остались у них и чтобы за наши заграничные заказы расплачивался Лондон. Барк и на это согласился. И в один прекрасный день для деловых людей исчезла Россия и на месте ее оказалась Англия. А в Англии была черная доска. И на ней вписаны были страны, неугодные Англии. На первом среди них месте была Швеция. За ней шли Испания, Голландия. Всем русским заграничным заказам был сделан учет, и они были распределены по степени английских симпатий и антипатий. Получилось следующее. Мои первые две партии стали для Путилова проскочили. Третья партия для Сормова была погружена на пароход и мне представили коносаменты. Платите! Телеграфирую. Ответ: „Платежи производит Лондон. Снеситесь!“. Сношусь. Лондон молчит. Посылаю туда нарочного. Привозит ответ: „Заказы в Швеции стоят на последнем месте. Англичанам дела нет до контрактов. Надо было заказывать в других странах“. Контракт был порван. Мою сталь купили втридорога французы. Если бы я был более деловит и не так занят пирами, я бы сделал то, что на моем месте сделал бы всякий: заложил бы мою сталь в банк и уплатил заводу (цена на сталь тогда уже утроилась). Примеров моей неделовитости я бы мог привести немало. Ни один миллион в ту пору проплыл мимо моего носа – проплыли и „немецкие миллионы“»[157].

Происходило это потому, что страны Антанты сомневались друг в друге: «Как это ни странно, но между союзниками в Великую войну доверия не было. В своей книге о союзниках шведский социалист Стефане между прочим пишет: „Один из видных английских политических деятелей (фамилия названа) сказал мне: „Дайте лишь окончить эту войну, и мы посадим Россию на ее место – место дикаря”…“. Стефане может немного и преувеличивать, но, в общем, он был прав. Самым ярким свидетельством недоверия Англии к России был тот унизительный для России факт, что, дав России заем для военных надобностей, Англия не только потребовала от России эквивалентного количества золота (которое отвез в Лондон лично русский министр финансов Барк), но и не выдало союзнику этого займа на руки, производя по своему усмотрению уплаты за счет России по русским заказам. Такого отношения, вероятно, не вынесла бы Австрия со стороны Германии. Об отношении к России союзников свидетельствует поведение Ллойд Джорджа и Клемансо на Версальском конгрессе. В годы Великой войны у союзников России было учреждение, напоминающее теперешнее ГПУ у большевиков. За поведением русского посольства в Стокгольме зорко следили из Копенгагена; а за Копенгагеном – из Стокгольма. Боязнь сепаратного мира России с Германией не оставляла Англию и Францию. Может быть, это и помешало усилиям Германии и Швеции, направленным к этой цели»[158].

21 октября 1916 г. министр финансов П.Л. Барк подал Николаю II всеподданнейший доклад «О росписи доходов и расходов на 1917 г.», в котором утверждалось о значительном приросте доходов, несмотря на введение «сухого закона», на отказ от казенной винной монополии: «По означенному проекту предвидится доходов обыкновенных 3 998,6 млн руб. и чрезвычайных 6 млн руб., а всего 4 004,6 млн руб.; расходов по обыкновенному отделу росписи назначено 3 734,6 млн руб. и по чрезвычайному 343,2 млн руб., а всего 4 077,8 млн руб. Таким образом, обыкновенные доходы исчислены на 1917 г. с превышением над обыкновенными расходами в сумме 264 млн руб., чрезвычайных же ассигнований предусмотрено более ожидаемых чрезвычайных поступлений на 337,2 млн руб., вследствие чего общий итог расходных назначений по проекту росписи превосходит сумму доходов, ожидаемых как по обыкновенному, так и по чрезвычайному ее отделам на 73,2 млн руб. С присоединением же предвидимого расхода в 165 млн руб. на оплату процентов по предположенному к выпуску в текущем году новому военному займу означенное превышение составляет около 238 млн руб. Приведенные итоги проекта росписи на 1917 г., несмотря на проявленную при разработке сметных предположений необходимую при настоящих исключительных условиях осторожность в исчислении ожидаемых доходов и возможную сдержанность в определении расходных назначений, не только значительно превышают соответствующие итоги росписи текущего 1916 г., но достигают небывало крупных у нас и в обстановке мирного времени размеров. Ожидаемый, согласно предположениям проекта росписи на наступающий год, по отделу обыкновенных доходов излишек над соответствующими исчислениями росписи 1916 г. составляет 966,5 млн руб. В наибольшей своей части прирост государственных доходов приходится на долю поступлений из налоговых источников, исчисленных в сумме 2 107,4 млн руб., более против сметных предположений 1916 г. на 490,4 млн руб. По отделу прямых налогов ожидается поступлений 566,1 млн руб., более против росписи 1916 г. на 206,4 млн руб., каковое увеличение находится в зависимости от предстоящего в 1917 г. введения подоходного налога, доход от коего вместе с обложением прироста военной прибыли торгово-промышленных предприятий предположен в сумме около 185 млн руб. Доход от косвенных налогов предвидится в сумме 1 099,1 млн руб., тогда как по росписи 1916 г. он исчислялся в размере 813,7 млн руб., что объясняется осуществленным в 1916 г. повышением ставок ряда акцизов и введением некоторых новых видов косвенного обложения»[159].

Если судить по докладу П.Л. Барка, повышение доходов бюджета было связано в основном с увеличением налогового бремени. «Со значительным, по сравнению с ожиданиями росписи на 1916 г., превышением, подобно доходам из налоговых источников, включены в проект росписи на 1917 г. также и предположения о поступлении доходов от казенных имуществ и капиталов, определяемых в сумме 1445,5 млн руб., или более чем в текущем году на 414,7 млн руб. При этом особенно заметное возрастание – с 728,7 млн руб. до 1028,8 млн руб., или на 300,1 млн руб., – поступлений ожидается по доходу от казенных железных дорог, каковое увеличение обусловлено как общим развитием железнодорожного движения, в составе коего предвидится перевозок казенных воинских грузов, оплачиваемых из средств Военного фонда, на сумму 200 млн руб., так и предстоящим в 1917 г. введением новых тарифов, которые должны поднять доходность казенных железнодорожных линий приблизительно на 92 млн руб. Значащийся по тому же отделу казенных имуществ и капиталов лесной доход, в связи с усиленною разработкою казенных лесных угодий, внесен в проект росписи также в несколько увеличенной сумме 111,2 млн руб., более против росписи 1916 г. на 15,4 млн руб., а поступления прибылей от принадлежащих казне капиталов и банковых операций, в состав коих входят отчисления в казну из получаемых Государственным банком прибылей, ожидаются в размере 208,8 млн руб. Из других отделов проекта росписи с превышением, по сравнению с данными росписи текущего года, исчислены также поступления в возмещение расходов Государственного казначейства, составляющиеся из обязательных платежей железнодорожных обществ, возврата казне ссудных капиталов и некоторых других поступлений, определяемые в сумме 142,2 млн руб., или более на 29,7 млн руб., а также доход от правительственных регалий, исчисленный в 279,5 млн руб., более против предусмотренной сметою текущего года суммы на 27,8 млн руб. Такое увеличение доходности правительственных регалий находится в зависимости от возрастания почтового, телеграфного и телефонного доходов, внесенных в проект росписи в сумме 199,7 млн руб., т. е. с превышением против 1916 г. на 34,4 млн руб., тогда как монетный доход сокращен на 4,8 млн руб., а доход от казенной винной операции, занимавший столь видное место среди обыкновенных государственных доходов и давший в 1913 г. почти 900 млн руб. валового дохода, совершенно утратил прежнее значение и включен в проект росписи всего в размере 49,6 млн руб., менее против росписи 1916 г. на 1,8 млн руб.»[160].

Министр финансов также посетовал на то, что в начале Первой мировой войны потеря доходов от казенной винной монополии сильно подрывала государственные финансы, однако повышение налогов смогло исправить ситуацию. «Неизбежное неблагоприятное влияние условий военного времени на платежеспособность населения, временное занятие части государственной территории неприятелем и, наконец, осуществленные в начале войны меры по водворению в населении трезвости вызвали в 1914 г. крупное сокращение обыкновенных доходных поступлений казны, составившее по сравнению с предыдущим годом свыше 500 млн руб. В следующем 1915 г. государственные доходы претерпели дальнейшее, хотя и не очень значительное, уменьшение. Однако уже в текущем году обнаружился заметный прирост доходных поступлений, давший за первые 8 месяцев года превышение около 750 млн руб. над суммою доходов за соответствующий промежуток времени 1915 г. Сообразно с этим и поступления по обыкновенному отделу доходной части росписи могли быть повышены до огромной цифры, близкой к 4 млрд руб., превосходящей на 581 млн руб. наиболее крупную доселе в истории русского финансового хозяйства сумму обыкновенных поступлений в казну за 1913 г. Итоги эти… знаменуют собою крупный успех на пути к разрешению вставшей перед финансовым управлением с самого начала войны задачи по замене огромного питейного дохода, служившего ранее одним из главных устоев русского бюджета, иными, более здоровыми источниками государственных доходов, а также по восполнению того ущерба, который претерпели государственные финансы вследствие неблагоприятного влияния переживаемой военной страды. Главным орудием, содействовавшим усиленному притоку средств в Государственное казначейство, явились последовательно, с самого возникновения военных событий, осуществлявшиеся у нас меры по усилению ставок действовавших ранее налогов и введению некоторых новых видов обложения. Финансовые результаты этих мер, исчислявшиеся по росписи на 1915 г. в сумме несколько более 500 млн руб., в текущем году должны предположительно составить 725 млн руб., а согласно проекту росписи на 1917 г. они ожидаются в сумме 1 075 млн руб., значительно превышая, таким образом, поступления по казенной винной операции в годы наибольшего ее развития. Являясь новым мощным источником питания средствами государственной казны, означенные меры служили также способом возможного усовершенствования нашего податного строя на началах уравнительности и справедливости в распределении налогового бремени»[161].

Наиболее главным налогом, который должен был исправить финансовую ситуацию, П.Л. Барк считал: «введение государственного подоходного налога, согласно высочайше утвержденному… в 6-й день апреля 1916 г. закону установление общеподоходного налога, положенного ныне в основу налоговой системы большинства государств, в некоторых из коих оно является приобретением лишь не давнего времени, составит одно из знаменательных событий царствования вашего императорского величества в области устроения русского государственного хозяйства и явится прочною и надежною основою дальнейших преобразований нашего податного дела. Однако и осуществленное доселе податное преобразование, в связи с полным почти отказом от питейного дохода, повело уже к существенному изменению всего строя нашего доходного бюджета. Тогда как до войны налоговые источники занимали сравнительно второстепенное место в составе государственных доходов, дав в 1913 г. около 35 % обыкновенных доходных поступлений, ныне, согласно проекту росписи на 1917 г., от них ожидается более половины (52,7 %) общего итога государственных доходов. При этом в наибольшей мере возросло значение прямых налогов, поступления коих в отношении к общему итогу обыкновенных доходов поднялись с 7,9 % в 1913 г. до 14,2 % по проекту росписи, в то время как общая сумма косвенных налогов повысилась с 20,7 % до 27,5 %»[162].

В конце доклада П.Л. Барк несколько подпортил картину, заявив о необходимости и после войны расплачиваться по внешним долгам: «Необходимо, однако, отметить, что возрастающие военные расходы, составившие на 1 октября около 20 миллиардов руб., требуют для их покрытия особого напряжения финансовых средств путем постоянной реализации займов различного типа, из коих краткосрочные обязательства Государственного казначейства выпускаются в виде векселей и проценты по ним, уплачиваемые вперед при учете, относятся на выручку при реализации, не требуя особых ассигнований по росписи. Между тем при консолидации в будущем этих краткосрочных долгов, составляющих ныне 8,4 миллиарда руб., придется соответственно увеличить ассигнования по росписи на уплату по ним процентов и погашения, и посему приходится предвидеть дефицит по росписи в течение ряда лет после войны. Но я непоколебимо убежден, что затруднения Государственного казначейства будут только временными и что, при правильном ведении финансово-экономической политики в неиссякаемых источниках естественных богатств России и производительного труда русского народа найдены будут верные и прочные способы для закрепления и вящего развития новых начал, положенных ныне, во исполнение высочайших вашего императорского величества предуказаний, в основу управления русскими государственными финансами»[163]. Доклад царю понравился, так как на нем рукой Николая II было написано: «Отрадная картина». Ниже – надпись П.Л. Барка: «Собственною его императорского величества рукою начертано: „Отрадная картина“. В Царском Селе. 21 октября 1916 г. П. Барк». Хотя П.Л. Барк фактически признался Николаю II, что у правительства ушло целых два тяжелейших военных года на компенсацию потерь от запрета продажи спиртного.

С 19 января по 7 февраля 1917 г. проходила Петроградская конференция союзников. Последний министр иностранных дел Российской империи Н.Н. Покровский отметил, что она прошла вполне успешно: «Цель ее была, главным образом, военная: предстояло установить подробный план военных действий в 1917 г. на Западном и Восточном фронтах, определить количество недостающего нам военного снабжения и средств его доставки в Россию, выяснить одновременно вопрос о финансовой поддержке, которая нам необходима, и, наконец, попутно, разрешить некоторые дипломатические подробности, связанные с общим планом военных действий. Председательство предполагалось возложить на председателя Совета министров Трепова, но после его отставки князь Голицын отказался от председательствования, ссылаясь на недостаточное знание иностранных языков, и, по докладу генерала Гурко, оно было возложено на меня… Главные вопросы – стратегические и военного снабжения – подлежали обсуждению в тесном военном кругу. О стратегических даже не доводилось до общего сведения конференции, такой был признан необходимым секрет. О вопросах снабжения сообщались конечные цифры, вопрос финансовый рассмотрен был также в отдельном заседании под председательством П.Л. Барка, который нарочно для этого вернулся из своего финляндского отпуска»[164].

Мероприятие было довольно значительным. «Съезд был огромный. От французов прибыли бывший министр колоний и бывший председатель Совета министров Думерг и генерал Кастельно, от итальянцев – сенатор Шалойя и генерал граф Руджиери, бывший раньше военным агентом в России, Англия прислала известного лорда Мильнера и финансиста лорда Ревельстока, а по военным делам – генерала Вильсона, наконец, с нашей стороны в конференции по военной части принимали участие генерал Гурко, военный министр Беляев, великий князь Сергей Михайлович, по финансовой – Барк, по дипломатической – Сазонов и Нератов. Я не перечисляю здесь многочисленных второстепенных делегатов и атташе. Прибыли они через Мурман и благополучно проследовали по железной Мурманской дороге. В трескучий мороз пришлось встречать делегатов на Николаевской дороге. Первое заседание конференции происходило в Мариинском дворце, в зале бывших соединенных департаментов. Мною произнесена была заранее написанная речь на французском языке и предложен порядок занятий по секциям: военной, финансовой и политической. Военная секция заседала в разных местах, даже в „Европейской гостинице“, по вопросам особо секретным, а также в помещении Генерального штаба. Финансовая секция имела одно заседание в Большом зале Совета министра финансов. Секция политическая и заключительное общее заседание имели место в Министерстве иностранных дел. Я… участвовал и председательствовал в этой последней секции и был также в финансовой. Здесь речь П.Л. Барка произвела очень хорошее впечатление чрезвычайно ясным и откровенным изложением трудностей нашего финансового положения. Иностранцы потом говорили, что никогда не слышали такого определенного изображения наших нужд и потребностей»[165].

После начала конференции, уже при участии министра финансов, 24 января произошло торжественное открытие Петроградской фондовой биржи, закрытой в связи с началом войны. К моменту открытия биржи курсы ценных бумаг, прежде всего акций, значительно превышали их максимальную стоимость 1913 г., а после открытия – продолжали расти. П.Л. Барк являлся председателем финансовой комиссии Петроградской конференции, а лорд Д. Ревельсток – ее единственным постоянным членом, и вся подготовительная работа комиссии была проведена в ходе переговоров между ними. В более представительном составе финансовая комиссия собиралась только один раз – 25 января 1917 г.

Генерал В.И. Гурко вспоминал: «В конце работы конференции под председательством министра Барка было созвано совещание для консультаций по финансовым делам. По большинству вопросов Барк уже достиг согласия с лордом Ревельстоком. Оставалось обсудить только несколько принципиально важных моментов. Я лично считал, что было бы полезно привлечь общее внимание к тому, что курс русской валюты во время войны непрерывно снижался. Если не будут приняты меры, призванные остановить или хотя бы, сколько возможно, замедлить этот процесс, то мы можем оказаться в ситуации, когда курс рубля упадет очень значительно по сравнению с валютами союзников, оставаясь при этом неизменным по отношению к германской марке. В результате в будущем нам окажется существенно легче поддерживать торговые отношения с сегодняшними противниками, нежели с государствами Согласия»[166].

Речь П.Л. Барка оказалась поистине его «лебединой песней» как последнего министра финансов Российской империи. Одним из важнейших итогов Петроградской конференции стал подписанный 7 февраля 1917 г. П.Л. Барком, Д. Ревельстоком и главой английской делегации лордом А. Мильнером Меморандум об англо-русских финансовых переговорах.

Всего с октября 1914 по февраль 1917 г. царское правительство передало Великобритании золота на 68 млн фунтов Стерлигов, или на 643,2 млн руб., причем 8 млн фунтов (74,7 млн руб.) считались проданными, а 60 млн фунтов (568,5 млн руб.), или 3/8 довоенного золотого запаса России, – переданными в виде временной ссуды на условии возврата Государственному банку после войны. Если же судить в тоннах, то к 1917 г. в Банк Англии наша страна перевела 498 тонн драгоценного металла. Из них 58 тонн были проданы, а 440 тонн «лежали в сейфах Банка Англии в качестве обеспечения» полученных кредитов. Вдобавок население России перестало пускать в обращение золотую монету, что лишило казну еще свыше 300 тонн[167].

Для сравнения: в первые полтора года войны Франция вывезла в Нью-Йорк, Лондон и Мадрид золота на сумму 977 611 000 франков. К 18 января 1917 г. Франция поставила английскому казначейству золота на 2 706 млн франков. Сама Англия в мае 1916 г. для расчетов с США каждую неделю вывозила в Канадский банк, находившийся в Оттаве, золота на 2–3 млн фунтов стерлингов (20–30 млн руб.).

Пытаясь исправить тяжелую финансовую ситуацию, П.Л. Барк впервые поставил на реальную почву общий вопрос о планомерном развитии российской экономики. На заседании правительства 26 декабря 1915 г. министры обсуждали представленную П.Л. Барком обширную и обстоятельную записку. По воспоминаниям преемника А.В. Кривошеина – А.Н. Наумова, «Барк пытался разрешить вопросы большой государственной важности, непосредственно связанные с упорядочением финансового положения, от которого зависела дальнейшая судьба не только боевых действий, но и всей государственной жизни нашей родины. Задолженность России к тому времени равнялась 28 млрд золотых рублей. В бюджете предвиделись миллиардные дефициты… Министр финансов в своей обстоятельной записке, вызвавшей со стороны всех министров необычайно острый интерес, совершенно правильно указывал, что для ограждения российского государства от обременительных последствий такой высокой задолженности необходимо выработать и установить не один только финансовый план, но и общеэкономический, чтобы выявить к жизни неисчислимые естественные богатства страны. Я поддержал докладчика и со своей стороны предложил для использования наших природных богатств, наряду с правительственными начинаниями, привлечь к сотрудничеству частных лиц и предоставить большую свободу предприимчивости и помещения капиталов»[168].

Результатом обсуждения записки П.Л. Барка стало создание 17 января 1916 г. при главе кабинета Совещания министров по финансово-экономическим вопросам, а 22 марта того же года – нового высшего совещательного учреждения, Особой финансово-экономической комиссии, в которую входили не только бюрократические, но образовывавшие в ней большинство общественные деятели, прежде всего – депутаты Государственной думы и члены Государственного совета. Тем самым экономическое планирование получило не только принципиальное признание, но и специальную институционализацию. После Февральской революции 1917 г. комиссия была преобразована в Экономический совет, с Главным экономическим комитетом, при Временном правительстве, а после Октябрьской революции преемником комиссии стал Высший совет народного хозяйства (ВСНХ).

Сложности с продовольствием в Петрограде произошли в начале Первой мировой войны. Дело в том, что через Петроград шло обеспечение продовольствием Финляндии, Олонецкой и Новгородской губерний, поэтому всего требовалось: для Петрограда – мяса и живности – 100 вагонов в сутки, пшеничной муки – 60, ржаной – 90, сахара – 15 вагонов и т. д., всего же 400 вагонов; для пригородов столицы – 20 вагонов в сутки, для Финляндии – 100 вагонов[169]. Однако Министерство путей сообщения зачастую было не в состоянии предоставить такое количество вагонов (не стоит забывать, что через столицу шло и снабжение частей действующей армии). В летний период была возможность доставлять припасы водным транспортом, но после закрытия навигации оставался только железнодорожный путь. С проблемами в вопросах снабжения столкнулось уже в марте 1915 г. Один из членов продовольственной комиссии привел любопытные примеры: «Месяца два – два с половиной тому назад стали выходить запрещения губернаторов на вывоз ржаной муки и многих других продуктов из их района. Ясно, что губернаторы хотели обеспечить свое население продуктами в достаточном количестве, но они не всегда знали о точном количестве, которое у них есть. Когда один губернатор издавал предписание – запретить вывоз таких-то продуктов, другой губернатор по аналогии то же самое запретил. Мы имеем случай, что в одном городе был запрещен вывоз соли, когда по подсчету оказалось, что этой соли для снабжения этой губернии хватило бы на 26 лет. Это было потом разъяснено, но в Петрограде соли не было, и мы не знали, что делать, пока, наконец, не было разрешено… С овсом еще хуже. В декабре месяце говорили, что овса не будет. Мы говорили, что нужно принять экстренные меры, может быть, поручить городскому голове закупить через агентов овес в Сибири. Это разрешение на покупку было дано. Городской голова командировал лицо для закупки овса, но дело в том, что из всей Сибири был запрещен вывоз овса. Нам разрешение было дано, в начале января поехал туда наш представитель, 26 января городской голова просил разрешение вывезти овес, довезти его до Камышловки, разрешение было дано, наш представитель поехал, 24-го центральным комитетом было разрешено перевезти 30 вагонов овса со станции Камышловка, но 26 марта поступило запрещение о том, что вывозить этот самый овес оттуда нельзя, и, несмотря на то, что мы затратили деньги, купили там овес, пришлось с ним развязаться. Через некоторое время разрешили опять купить, он купил 38 вагонов овса, но опять было запрещено, овес не был вывезен, и, как мы слышали, его там же реквизировали. Нам было сказано, что овса ни овсинки не будет послано в Петроград, потому что требования на него большие». И уже в тот момент в городской думе отмечали, что «Сибирь прямо ломится от излишка продуктов, а Петроград чуть ли не голодает»[170].

С середины 1915 г. во многих городах России как продолжение мер по регулированию снабжения населения были введены продовольственные карточки, служившие разрешением купить определенное количество продукта по твердой цене. Карточная система, действовавшая в странах Западной Европы, была до того момента для многих общественных деятелей лишь «немецкой выдумкой, непригодной для урегулирования продовольственного кризиса в русских условиях, чуждых выдержки и дисциплины». Однако острая необходимость равномерного распределения продуктов, закупленных городскими управлениями, среди населения заставила ввести ее. В Самаре Дума признала своевременным введение в мае 1916 г. только карточек на сахар. Большинство остальных городов при введении карточной системы также ограничились лишь этим продуктом. Некоторые, как например Ставрополь, посчитали распределение по карточкам нецелесообразным ввиду наличия отлаженной системы кооперативных лавок. Введение началось с переписи населения и тщательного подсчета норм выдачи продуктов. В Самаре все население города было переписано в июне за четыре дня силами 15 инструкторов, вставших во главе районов, на которые был разбит город, с подчиненными им 150 регистраторами. В уездных городах перепись была произведена за один день. Везде она была произведена городскими управлениями, лишь в Балаково эту работу произвел местный контрольный комитет как отделение Николаевского уездного продовольственного совещания. Нормы выдачи сахара были установлены в 1 фунт на человека в месяц, карточка выписывалась на главу семьи и в ней учитывались все ее члены, соответственно числу которых и продавалось определенное количество сахара. Кроме сахара по карточкам могли распределяться и другие продукты. Так, в Балаково с ноября 1916 г. по ним выдавалась мука и масло. Использовать карточки горожане могли в городских, частных и кооперативных лавках. А в первых месяцах 1917 г. в Самаре и других городах губернии были введены продовольственные книжки, учитывавшие уже не только приобретение определенного количества сахара, но также и муки.

По данным, полученным по ответам уполномоченных на запрос Управления делами Особого совещания по продовольствию от 13 июля 1916 г., существование карточной системы можно было констатировать в 99 случаях – в районах, из которых восемь относились к целым… губерниям (!), 59 – к отдельным городам и 32 – к уездным городам вместе с уездами или просто к уездам. На вопрос о том, на какие продукты существовала карточная система, имелось 87 ответов. Из них все отмечали существование карточной системы на сахар и 12 – на пшеничную муку и крупу. Вот отдельные «сообщения» с мест: «В 1916 г. в Оренбурге, Орске, Челябинске, Троицке и рабочих поселках были введены карточки на сахар, соль, муку и другие продукты питания…». «В 1916 г. во всех городах Уфимской губернии были введены карточки на сахар, соль, муку и другие продукты». Приметами военного времени в Ярославской губернии «становились нехватка продуктов и товаров, рост цен, спекуляция». Не решило проблемы введение в 1916 г. «продовольственных билетов, т. е. карточек на муку, сахар и масло. Они отоваривались нерегулярно, и население вынуждено было пользоваться услугами «черного рынка». В 1916 г. резко сократился подвоз хлеба, а губерния никогда не производила его в достаточном количестве. Отчаявшиеся местные жители останавливали баржи с хлебом, идущие по Волге, и забирали хлеб себе.

В 1915 и 1916 гг. основные усилия Петроградской продовольственной комиссии приходилось тратить не столько на закупку, сколько на доставку продовольствия. И если осенью 1916 г. поставка продовольствия в Петроград находилась в пределах 50 % городских потребностей, то в январе 1917 г. – уже менее 20 %[171]. На том же заседании впервые прозвучала мысль о необходимости учреждения, «всероссийского комитета, как для урегулирования продуктов по всей России, так и для доставки их в Петроград», фактически – государственного плана. Такой орган до революции так и не появился, а те проблемы со снабжением, о которых шла речь выше, проявились и в следующие зимы. Проблемы нарастали постепенно. В марте 1916 г. выяснилось, что на складах не хватает мяса. Гласные городской думы в этой ситуации выдвинули предложение ограничить продажу мяса, запретив это делать по средам и пятницам. Именно тогда впервые был поднят вопрос и о необходимости ведения карточной системы (пока только на мясо). Сложности были и с мукой. Вообще спекуляция стала настоящим бичом в те годы, и на это обращали внимание и в газетах, и на заседаниях городской думы, но ничего поделать с этим не смогли вплоть до революции (да и позже). Городская дума еще в 1914 г. ввела «таксы» (фиксированные цены на продукты первой необходимости), однако их постоянно обходили. Спекуляция била наиболее сильно по «малоимущей» части населения, и именно эти люди в феврале 1917 г. вышли на улицы. Помимо хлеба все то время ощущался недостаток и других необходимых продуктов – рыбы (ее городское общественное управление пыталось закупать в Астрахани), молока, яиц. В августе 1916 г. гласный Д.А. Крыжановский внес предложение о введении карточной системы на сахар (карточки на сахар в то время уже были введены в Москве). В этой связи был затронут и вопрос о том, не следует ли установить вообще карточную систему на продукты, но быстро стало ясно, что без централизованного органа снабжения это невозможно.

В первую очередь, требовалось провести перепись населения. Поскольку миграция в те годы была очень значительной (призыв в действующую армию, а также выселение немецких и австрийских подданных летом – осенью 1914 г., с одной стороны, и приток беженцев из западных областей – с другой), городские власти просто не владели информацией о реальной численности населения в тот момент. Эта задача была не самой простой, но решаемой. Сделать это предлагалось следующим образом: «город, предварительно выдачи карточек, разбивается на участки, во главе которых становятся уполномоченные; ими приглашаются переписчики для учета населения в каждом участке, для чего переписчики снабжаются опросными листами и карточками, выдаваемыми уполномоченным переписным бюро; порядковые номера опросных листов и карточек одинаковы. По получении нужных сведений, заносимых на листок, переписчик немедленно выдает карточку под расписку, вписывая прописью в карточку число порций. Опросный лист заключает всего четыре вопроса: 1) общее число взрослых членов семьи обоего пола и детей старше 5 лет, постоянно проживающих при главе семьи; 2) число детей моложе 5 лет; 3) число домашней прислуги и рабочих, кормящихся в семье; 4) число таких же нахлебников»[172].

Механизм выдачи продуктов предлагался на основе изучения опыта других городов, которые уже вводили карточки в годы Первой мировой войны: «Практика городов Самары, Новгорода, Иваново-Вознесенска, а равно Дрездена, Кельна, Будапешта и других показала, что наиболее целесообразна месячная раздача в определенные дни определенному количеству карточковладельцев. Сахар должен отпускаться только для личного потребления. Заведения, производство которых требует сахара, группируется в отдельные категории: 1) булочные, кондитерские, заведения минеральных вод и аптеки и 2) чайные, рестораны, буфеты, кофейные, молочные и столовые. Выдача этим заведениям производится еженедельно по карточкам особого цвета. Количество для них учитывается соответственно производству и числу посетителей». При этом снова подчеркивалось, что определять размер порций на каждый месяц нецелесообразно, так как не известно заранее, будет ли возможность выдавать установленные порции, а их уменьшение может вызвать недовольство. Поэтому городская управа, рассмотрев доклад, пришла к заключению, что «введение карточной системы на получение сахара обывателями столицы является желательным, но при условии сосредоточения всего сахара в распоряжении петроградского городского общественного управления, для чего придется возбудить соответствующее ходатайство».

Таким образом, карточная система не была введена не потому, что продуктов не хватало (недостаток хлеба и иных продуктов первой необходимости ощущался уже в 1915 г., и в городской думе эти вопросы периодически затрагивалось), а по причине того, что это было невозможно сделать, так как городские власти просто не владели информацией, сколько продуктов будет в наличии на складах. И действительно при рыночной стихии (хотя снабжение продуктами пытались все-таки регулировать) знать это было невозможно. Поэтому они ограничились лишь «возбуждением ходатайства» перед верховной властью о мерах по централизации распределения продуктов, но рассмотреть его император не успел. Поэтому проекты карточной системы оставались на бумаге. В продовольственном вопросе три года царила обыкновенная анархия, вызванная, в первую очередь, отсутствием централизованного планирования в сфере снабжения, достигшая в январе и феврале 1917 г. апогея (заметим, что после свержения монархии она никуда не делась, наоборот, а еще более усилилась), и это, в конце концов, привело к социальному взрыву, о котором много говорили, но которого никто в это время не ожидал. Отметим, что произошел он в тот момент, когда недостаток хлеба испытывали не только «низшие слои населения», но и так называемый «средний класс», т. е. более обеспеченные обыватели.

Ситуация, которая сложилась накануне Февральской революции 1917 г., очень хорошо характеризуется в «Докладе начальника Петроградского Охранного отделения К.И. Глобачева директору Департамента полиции», поданном в начале февраля 1917 г.: «Картина дороговизны в настоящее время прямо-таки ужасна: молоко достигло 40 коп. (нестерилизованное), мясо 80–85 коп., грибы 6–7 и 8 руб. за фунт, леденцы 2 руб. (вместо 25 коп. в 1914 г.) и т. д., причем в сравнении с декабрем 1916 г. изменение цен рисуется в таком виде: цены повысились на: картофель – на 25 % морковь, брюква, репа – 35 %, капуста – 25 %, мясо – 20 %, колбаса – 50 %, ветчина – 60 %, масло (русское) – 15 %, сыр – 25 %, яйца – 20 %, молоко -40 %, хлеб – 15 %, шоколад – 100 %, леденцы – 75 %, печенье и сладкая булка – 100 %, яблоки – 70 %, груши, апельсины – 150 %, материи – 50–60 %, обувь – 30 %, белье – 25 % и т. д. Конечно, рядовому обывателю этот новый прилив дороговизны совершенно не по карману: многие продукты совершенно исчезли из обихода даже не низшего класса населения; и обыватель с тоской спрашивает: „Что же будет дальше? Не настанет ли день, когда обывателю придется действительно голодать?“. Все признаки предвещают, что подобный день может наступить в весьма недалеком будущем. И обыватель с отборной руганью набрасывается на всех действительных и мнимых виновников дороговизны. Вновь распространились слухи о различных злоупотреблениях по распределению и доставке в столицу продуктов. Наиболее подробно рассказывают историю, не лишенную правдоподобности: вафельные и пирожные продолжают печь пирожки и вафли, подавать чай и кофе с сахаром, а между тем карточек эти учреждения из градоначальства не получают; как же они обходятся, если в средней вафельной в день выходит не менее 15 фунтов сахару. Оказывается, что хозяева пирожных и вафельных занимаются скупкой карточек на сахар, причем за карточку платят от 1 до 2 рублей; оказывается, что есть скупщики карточек, добывающие каким-то образом по несколько сот карточек на „мертвые души“, по общему и до сего времени никем не опровергнутому убеждению в сахаре и др. предметах первой необходимости совершенно не нуждающиеся. К счастью, сахара хватает, и пока эта история может служить больше в виде иллюстрации к современному недостатку продуктов, чем поводом к острому возбуждению недовольства»[173].

Ощущалась нехватка и других продуктов: «Большое недовольство вызывает распределение муки, про которое рассказывают прямо чудеса, ничем не объяснимые: уверяют, будто бы для получения муки булочники должны платить по 2 и 3 руб. с мешка „за хлопоты“; иначе будто бы мука „исчезает“ и попадает в булочные Филиппова, Кривоносова и др. крупных булочников, откуда продается лишь „по знакомству“. Ввиду того, что названные булочные действительно продают муку „из-под полы“, публика охотно верит рассказу, в истинности которого клянутся многие булочники, якобы из-за этого оставшиеся на Рождество без муки. Ввиду того что недостаток хорошей муки сильно чувствуется всеми, подобные слухи очень нервируют население, видящее косвенное их подтверждение в продаже чудных булок во всевозможных ресторанах, тогда как булочные закрыты „за недостатком муки“. Не меньшее возмущение вызывает продажа мяса: городские мясные превратились в притоны мародеров, где за полтинник „на чай“ приказчику можно всегда купить сколько угодно хорошего мяса без очереди (в пятницу) и где по очереди поступают в продажу лишь кости и неудобные для варки части. Со всех сторон раздаются жалобы на то, что лучшие куски припрятываются приказчиками, что по знакомству с заведующими отпускаются в рестораны целые туши, что публику не только обвешивают, но избивают и проч… Не меньше слухов в столице о злоупотреблениях с перевозкой продуктов: в то время, как по газетным сведениям, исходящим из официального источника, злоупотреблений по перевозке очень немного, петроградские слухи рисуют совершенно иную картину. Прежде всего, по уверениям купечества, нелегальные способы доставки продуктов продолжают существовать, но пользование ими благодаря деятельности комиссии Савича по раскрытию железнодорожных злоупотреблений стало гораздо дороже: по-прежнему кондуктора привозят в столицу масло, спирт, рыбу, мясо, колбасу и пр. из Сибири, но цена за доставку очень возвысилась благодаря риску операций подобного рода: в то время как до раскрытия злоупотреблений кондуктор брал „за рейс“ 200–300 руб., теперь он не хочет и слышать менее 500, уверяя, что ему нужно делиться с „ревизорами“: сливочное масло, получаемое из Сибири, стоило в ноябре „пакет“ в 2 пуда – 96 руб., теперь то же масло при той же цене на месте обходится в 212 руб. О железнодорожных злоупотреблениях ходят по городу целые легенды; особенно популярна история о том, как накрыли в поезде 200 ведер спирта из Маньчжурии: ревизор якобы конфисковал весь этот спирт, но, получив 1000 руб., вдруг увидел свою „ошибку“ – конфискованный спирт превратился в „молоко“, которое и посейчас продается в одном из ресторанов около Николаевского вокзала по „хорошей“ цене 25 руб. за бутылку… Публика верит в возможность железнодорожных злоупотреблений: провозимая ежедневно контрабанда (коньяк с Кавказа, масло из Сибири, фрукты из Крыма, спирт из Маньчжурии и пр.) является показателем того, что в вере публики есть известная доля правды»[174].

5 февраля 1916 г. военный цензор в Ставке верховного главнокомандующего штабс-капитан М.К. Лемке оставил в своем дневнике запись: «Затруднения, испытываемые Россией». Под этим заглавием появилась статья Диллона в февральской книжке «Contemporary Review». Она заслуживает быть приведенной здесь в выдержках как исторический документ, по которому можно оценивать внимательность изучения Англией своего союзника. Статья являлась анализом последствий введения в России «сухого закона»: «Воодушевленный героическим порывом (!) царь помог осуществлению смутного желания русского народа избавиться от пьянства и перейти к лучшей жизни. Одним росчерком пера он покончил с „пьяным бюджетом“, приносившим 900 млн руб. в год. Нигде в мире подобное решение вопроса было бы немыслимым. Русский народ охотно примирился с этим и во многих случаях радостно приветствовал данное решение. Тем не менее, финансовые нужды правительства гнетущи, а меры по их удовлетворению приходится импровизировать. Трудно найти меру, способную остановить обесценение рубля. Некоторые русские публицисты предлагают международную финансовую конвенцию, но теории бесполезны. Причины обесценения рубля многочисленны, и некоторые из этих причин почти не поддаются исследованию. Одна из них – неполучение Россией золота в обмен за вывозимый хлеб; другая – отмена закона, установленного покойным графом Витте, о пропорциональном обеспечении бумажных денег золотым резервом. Витте часто говорил, что отмена этого закона вызовет даже большее обесценение рубля, чем предполагают финансисты. Хотя золотой резерв России до сих пор значителен, но произвольный выпуск бумажных денег слишком велик. России пришлось взяться за меч рукой, парализованной проникновением в нее чужеземных микробов. Царю и его министрам пришлось импровизировать. Прежде всего надо был решить финансовые задачи, между тем Барк был новичком даже в вопросах общей финансовой политики. К счастью, его предшественник, что бы ни утверждали критики, был один из самых рачительных хозяев в России и скопил в Государственном банке золотой резерв, превышавший 1 603 млн руб., не считая золотого запаса за границей в 140 720 руб…Россия извлекала крупные доходы из казенных железных дорог и водочной монополии. Война чрезвычайно сократила перевозку грузов по железным дорогам, заняв большинство вагонов под военные перевозки. Почувствовался недостаток во всем: топливо вздорожало в Петрограде на 300 %; в некоторых городах не было соли, сахара; мяса до сих пор мало в Петрограде; во многих местах мука и зерно продаются по чрезвычайно высоким ценам. Население испытывает жестокие лишения, вызванные отсутствием предусмотрительности и предприимчивости, при наличии чрезвычайной жадности торговцев. В Сибири зерно так дешево, что продается почти за предложенную цену, и земледельцы переживают там сильный кризис. С другой стороны, в Петрограде зерно продается почти по ценам, возможным только во время голода»[175].

Нехватка товаров в России была настолько сильной, что для решения этой проблемы пришлось вести торговлю с Германией даже во время войны: «России пришлось импровизировать и вести войну на фронте в 2 000 верст с тем, что имелось под рукой. Япония, которая, вероятно, после окончания войны получит крупные территориальные и денежные выгоды, постаралась доставить снаряжение своему новому другу и союзнику. За заказы за границей приходилось платить золотом, что повлекло за собой падение курса рубля. Англии и Франции также приходилось многое покупать вне своих пределов, но эти страны могут еще вывозить товары, поддерживая тем свою платежеспособность золотом. В течение первых трех месяцев прошлого года русский экспорт через финляндскую границу и Кавказское побережье равнялся всего 23 млн руб., т. е. уменьшился на 93 %. Любопытно, что часть даже этой сильно сократившейся торговли продолжала вестись с Германией еще несколько месяцев после начала войны. Русское население вознегодовало, узнав, что его хлеб идет через Финляндию и Швецию в Германию. Следует опасаться, что эта торговля до сих пор не вполне прекратилась. Согласно официальным русским статистическим данным, за 10 месяцев (с августа 1914 г. по май 1915 г.) Россия купила в Германии изделий на 36 млн руб. Это почти неизбежное следствие импровизации. Русское правительство взимало стопроцентный налог со всех товаров, идущих из Германии, Австро-Венгрии и Турции. Но даже это не могло остановить ввоза из „фатерланда“. Объяснение подобной аномалии кроется в непредвиденном и громадном вздорожании товаров на русском рынке. Некоторых металлических изделий (всякого рода инструменты, проволочные изделия) нельзя было достать ни за какие деньги. Тяжелый налог оплачивался потребителем, а потому вовсе не был запретительным по отношению к германским изделиям. Иностранцам трудно даже понять бедствие России, вызванное прекращением ее вывоза. Хороший урожай, вывоз зерна поддерживают платежеспособность России. Вывоз земледельческих продуктов – источник не только русского благосостояния, но и ее культурного развития»[176].

Э.Д. Диллон также считал значительным просчетом России отсутствие у нее до войны военного фонда: «Хотя Россия – одна из самых богатых стран в Европе, но русские богатства еще под спудом, а потому являются вопросом будущего. У России были крупные долги и не было специального военного фонда, который имелся у Германии… Пришлось делать крупные заказы за границей, платя за них золотом. В то же самое время русский экспорт почти вполне прекратился. Благоприятный для России торговый баланс, достигавший 442 млн руб., сократился до 85 % млн. У Германии был Военный фонд; кроме того, она перед тем взыскала налог в миллиард марок, извлекла громадное количество золота из обращения и вообще планомерно мобилизовала свои финансы»[177].

С июля 1914 г. до марта 1917 г. от всех кредитных операций царское правительство получило 26 404 млн руб., из которых иностранные рынки (Англии, Франции, США, Японии и Италии) дали 6 593 млн, или 25 %, российский рынок дал 19 811 млн, или 75 %. За два с половиной года войны П.Л. Барк выпустил шесть внутренних займов на номинальную сумму 8 млрд руб., что принесло казне около 7 500 млн чистой выручки. Доля государственных расходов, покрываемых за счет внутренних займов, возросла с 11,9 % в 1914 г. до 25,7 % в 1915 и до 33,3 % в 1916, почти в три раза, составив самый главный источник покрытия расходов. Общая сумма государственного долга Российской империи, с учетом ее довоенного долга, к марту 1917 г. составила около 35 млрд руб., т. е. выросла почти в четыре раза, причем с июля 1914 по март 1917 г. царское правительство задолжало союзникам 5 189 млн, или 15 % от общей суммы государственного долга.

Однако Российская империя, по сравнению со странами Антанты, не составляла исключения: за годы войны государственный долг Англии вырос с 706 млн до 7 481 млн фунтов стергингов (более чем в 11 раз), Франции – с 34 200 млн до 214 100 млн франков (более чем в 6 раз), США – с 1 200 млн до 25 500 млн долларов (более чем в 21 раз). К февралю 1917 г. бремя английского долга составляло свыше 3 млрд фунтов стерлингов, из которых более 800 млн были израсходованы на нужды союзников, прежде всего – России и Франции. До войны внешний долг у Англии и Франции отсутствовал вовсе, но к 1919 г. равнялся 1 365 млн фунтов стерлингов и 36 200 млн франков соответственно, т. е. 18,3 и 17 % от общей суммы государственного долга, который в США образовался исключительно в результате внутренних займов. За период войны государственный долг Италии повысился с 15 281 млн до 40 млрд лир (почти в три раза), из них иностранные займы составили 13 851 млн, или 34,6 %.

Таким образом, введение «сухого закона» в России в период Первой мировой войны легло тяжелым бременем на финансовую систему нашей страны. Положение усугублялось войной, которая требовала увеличения расходов на армию, а также производство и закупку оружия. В отличие от Крымской войны 1853–1956 гг. российское государство в период Первой мировой войны не могло бесконечно повышать цены на водку (доходы от продажи спиртного во время Крымской войны достигали 46 %), так как водка была им же запрещена. Никакие внутренние и внешние займы не могли компенсировать потери четверти государственного бюджета, поэтому пришлось прибегать к услугам печатного станка, а также к повышению цен на продовольствие и товары широкого потребление. Это, в свою очередь, вызвало недовольство у населения, что, в конечном итоге, способствовало осуществлению в России Февральской революции 1917 г. Николай II, безусловно, выбрал совершенно неудачный момент для отрезвления населения, так как даже в условиях мирного времени потеря четверти государственного бюджета привела бы к существенным трудностям, а в период войны это вызвало финансовую катастрофу.

1.4. «Заем свободы» 1917 г. Попытка «заткнуть» финансовую «дыру» в государственном бюджете

Финансовые проблемы России, возникшие из-за проведения политики «сухого закона», продолжались и после свержения самодержавия, так как политики, захватившие бразды правления, не торопились от нее отказваться. 2 марта 1917 г. в стенах Таврического дворца Петрограда возник новый орган власти – Временное правительство, который после отречения Николая II взял на себя управление Российской империей до выборов в Учредительное собрание. Левое крыло здания, нарочно или по иронии судьбы, заняли левые политические силы – Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, или Петросовет. Правая часть дворца осталась за правыми, за Государственной думой, точнее, после февральских событий за ее Временным комитетом. В первый состав Временного правительства вошли одиннадцать человек. Все они, за исключением крупного предпринимателя, миллиардера М.И. Терещенко, взявшего портфель министра финансов, были членами Государственной Думы или Государственного совета и состояли в разных политических партиях. Кресло председателя занял князь Г.Е. Львов, в то время известный и популярный политик либерального направления. Он же стал министром внутренних дел.

3 марта 1917 г. была обнародована декларация Временного правительства о его составе и задачах. Согласно этому документу, полиция подлежала замене на народную милицию, которая должна была подчиняться даже не Временному правительству напрямую, а органам местного самоуправления. Доступ в новую милицию полицейским чинам был запрещен. Милицию полагали сделать как народное ополчение правопорядка, правда, на штатных должностях. Жалованье было небольшим, и желающих стать милиционерами имелось немного. 4 марта князь Г.Е. Львов лично отправил циркуляр на имя губернаторов о том, что их должности тоже упраздняются, а обязанности перекладываются на председателей земских управ. Реформу органов правопорядка он как министр внутренних дел также контролировал лично.

Министром иностранных дел стал П.Н. Милюков, основатель Конституционно-демократической партии. Он, неформальный лидер прогрессивного блока, т. е. думского большинства, считался однозначным кандидатом на этот пост. Адвокат А.Ф. Керенский вошел во Временное правительство как министр юстиции. Сделал он это по собственной инициативе, его никто не выдвигал. Первое, с чего начал А.Ф. Керенский на новом посту, – раскрыл тюрьмы и освободил узников царского режима. Должность военного и временно морского министра занял А.И. Гучков, до этого возглавлявший Центральный военно-промышленный комитет. На новом месте А.И. Гучкову пришлось непросто. Первым решением, которое принял Петросовет, был так называемый приказ № 1. По сути, этот документ полностью отменял в армии субординацию и дисциплину, и министр Временного правительства тоже был обязан этому следовать.

Временное правительство И марта 1917 г. сделало заявление о признании им обязательств царского правительства и о характере своей финансовой политики: «После отречения императора Николая II и великого князя Михаила Александровича полнота власти перешла к Временному правительству. Решительно отбросив приемы управления прежней власти, угнетавшей народ, Временное правительство видит свой долг в безостановочном осуществлении всех задач государственного управления. Проникаясь при этом всецело духом правового государства, где права каждого твердо охранены и где каждый неуклонно исполняет свои обязанности, и памятуя, что колебание основ государственного хозяйства во время войны грозило бы отечеству неисправимыми бедствиями, Временное правительство заявляет, что оно приняло к непременному исполнению все возложенные на государственную казну при прежнем правительстве денежные обязательства, как то: платеж процентов и погашения по государственным займам, платежи по договорам, содержание служащим, пенсии и всякого рода иные платежи, следующие кому-либо из казны, по закону, по договору или на другом законном основании. Вместе с тем и все платежи, следующие в казну, – налоги, пошлины и иные всякого рода поступления – должны вноситься по-прежнему, впредь до изменения их новым законом. Временное правительство вменяет в непременную обязанность всем государственным установлениям соблюдать крайнюю бережливость в расходовании народных денег и для обеспечения этого примет необходимые меры действительного надзора и контроля. При громадности текущих военных расходов и при вызванном войною увеличении государственного долга повышение некоторых налогов окажется неизбежным. Министерство финансов безотлагательно составит план податной реформы для покрытия из обычных налоговых источников как текущих расходов государственного управления, так и платежей по займам, внешним и внутренним, а равно для удовлетворения некоторых потребностей населения, давно уже ставших неотложными. Власть, сообразуясь с платежными силами отдельных классов населения, будет стремиться к облегчению бремени налогов более справедливым распределением их. Временное правительство твердо уверено, что в тягостное время грозной внешней опасности все граждане отныне свободной России с готовностью будут нести возложенные на них законом обязанности перед Родиною»[178]. Подписал это заявление и первый министр финансов Временного правительства М.И. Терещенко (2 марта – 5 мая 1917 г.).

Временное правительство также отметило свое пребывание у власти выпуском новых денег. Из всех задуманных Временным правительством видов бумажных денежных знаков успели войти в обращение государственные кредитные билеты с датой «1917», достоинством в 250 и 1 000 руб., и казначейские знаки в 20 и 40 руб., получившие народное название «керенки». 16 марта 1917 г. Комиссия по делам искусств при Исполнительном комитете Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов обратилась в Министерство финансов Временного правительства с предложением о составлении новых рисунков кредитных билетов. Министр финансов М.И. Терещенко в ответном письме, одобряя предложение комиссии, вместе с тем высказал следующие соображения: «Рисунки кредитных билетов должны быть скомпонованы, прежде всего, так, чтобы гравирование и затем воспроизведение их на кредитных билетах представлялось вполне удобным. Далее необходимо, чтобы рисунки по своей выписанности и подробной отделке деталей могли создавать полную гарантию в смысле защиты билетов от подделок, иной раз весьма искусных и тонких»[179].

Подготовка к выпуску новых денежных знаков началась с апреля 1917 г. Было принято решение выпускать кредитные билеты номиналом в 1 000 руб. Они были выпущены в соответствии с постановлением Временного правительства от 26 апреля, подписанным премьер-министром Временного правительства князем Г.Е. Львовым. Основной причиной выпуска называли необходимость увеличения массы денег без дополнительной загрузки и так перегруженных печатных станков. Указывалось также, что выпуск более крупной купюры был вызван расширением сделок за наличные деньги, заменивших прежние кредитные сделки и учет векселей. Оформление выпущенных билетов было выполнено на высоком художественно-полиграфическом уровне, практически не уступавшем прежним деньгам. На обеих сторонах билета имелись виньетки сложной структуры и филигранной работы. Они вместе с защитной сеткой и водяными знаками на бумаге обеспечивали высокую степень защиты от подделок[180].

Ко времени выпуска тысячерублевого кредитного билета правительство князя Г.Е. Львова не имело государственного герба. В качестве нового символа в центре оборотной стороны билета в многоцветной виньетке было помещено изображение Таврического дворца в лучах солнца, обрамленного гирляндой лавровых листьев, и с надписью «Государственная дума» в память о деятельности Думы в этом дворце[181]. Эти тысячерублевые кредитные билеты из-за приведенного на них рисунка и уточняющей надписи стали называться «думскими билетами», или «думками». В первое время выпуск тысячерублевых билетов производился из Петроградской конторы Государственного банка и подотчетных ей казначейств. Затем выпуск распространился и на другие местные учреждения Государственного банка и казначейства по мере снабжения их достаточным запасом этих билетов.

Через четыре месяца после выпуска тысячерублевых кредитных билетов Временное правительство, уже возглавляемое А.Ф. Керенским, решило выпустить кредитные билеты достоинством в 250 руб. Постановлением Временного правительства от 22 августа 1917 г. были выпущены кредитные билеты номиналом 250 руб. В газете «Вестник Временного правительства» от 16 сентября было опубликовано это постановление, в котором отмечалось, что выпуск таких кредитных билетов «носит характер технического мероприятия» и связывается он не с увеличением массы денег, а с введением денежного знака ранее отсутствующего номинала[182]. Выпуск кредитного билета 250 руб. осуществлялся еще по всем правилам полиграфии, отработанным многолетней отечественной и зарубежной практикой эмиссии государственных кредитных билетов. Правда, усугублявшийся кризис денежного обращения все же не мог не сказаться на оформлении этого билета: отдельные орнаментальные его элементы, по сравнению с ранее выпущенной серией, выполнялись более упрощенными. Да и в целом этот билет выглядит не столь ярко и эффектно[183].

Ко времени выпуска 250-рублевого кредитного билета уже существовал новый государственный герб России в виде двуглавого орла с опущенными крыльями (по рисунку И.Я. Билибина), который был рекомендован к использованию в качестве государственного герба Юридическим совещанием при Временном правительстве. Этот герб и был изображен на оборотной стороне билета. Из-за отсутствия на нем многочисленных монархических регалий он в народе получил меткое прозвище «голого» или «общипанного». Кроме того, согласно постановлению Временного правительства от 9 мая 1917 г., был выпущен государственный кредитный билет 5 руб. образца 1909 г. с упрощенной нумерацией, а билеты старого типа с порядковым номером перестали изготавливаться.

Расходы Российской республики беспрерывно увеличивались. Требовалось все большее количество денежных знаков. Экспедиция заготовления государственных бумаг не имела возможности своевременно печатать в громадном числе кредитные билеты установленного образца. Поэтому было принято решение изготовить деньги нового образца, новой формы, более легкой и удобной по техническим условиям для скорейшего изготовления и в то же время достаточно защищенной от подделок. По постановлению Временного правительства от 22 августа 1917 г. были выпущены казначейские знаки номиналами 20 и 40 руб. (так называемые «керенки»). Знаки поступили в обращение в октябре 1917 г., когда министром финансов стал В.М. Бернацкий. Изображение на знаках повторяло рисунок российской марки консульской почты.

Отдел кредитных билетов Государственного банка 6 октября 1917 г. разослал всем управляющим конторами и отделениями циркуляр № 168 «О мерах ознакомления населения с выпуском в обращение казначейских знаков 20 и 40 руб. достоинства». Необходимость этого документа была вызвана случаями недоразумений, имевших место при выдаче вновь выпущенных казначейских знаков 20– и 40-рублевого достоинства. В ряде мест новые деньги не принимались. Циркуляр устанавливал, что все управляющие конторами и отделениями Государственного банка должны были сделать немедленные распоряжения о напечатании в достаточном количестве специального объявления от Министерства финансов и о рассылке его для выставления на видных местах в своих помещениях и снаружи зданий, во всех снабжаемых разменным капиталом казначействах, в правительственных и общественных учреждениях, городских общественных банках, учреждениях мелкого и взаимного кредита.

«Керенки» печатались и выпускались только неразрезанными, большими листами. Тем самым в денежное обращение попадала купюра, форма выпуска которой одновременно удовлетворяла две насущные потребности в денежном обращении. С одной стороны, в обращении появлялись крупные купюры в 800 руб. (20 руб. по 40 шт.) и 1 600 руб. (40 руб. по 40 шт.), которые были необходимы для оплаты военных поставок, хлебозаготовок и других крупных платежей. С другой стороны, «керенки» в 20 и 40 руб. прекрасно дополняли ряд средне-номинальных купюр в 25, 50 и 100 руб. Помимо вышеперечисленных денежных знаков в обращение выпускались «марки-деньги» номиналами 1, 2 и 3 коп., повторяющие выпуск 1915 г., но без изображения орла (малого государственного герба) на оборотной стороне.

Отношение населения к царским деньгам и купюрам Временного правительства оказалось различным. Несмотря на инфляцию 1914–1916 гг., народ считал царские купюры «крепкими» деньгами и использовал их для сбережений. Подобно тому, как в 1914 г. исчезли из обращения золотая и серебряная монеты, в 1917 г. из оборота стали исчезать царские бумажные деньги. Все виды денег, выпущенных при Временном правительстве, довольно быстро вошли в обращение в городской среде, так как рабочим и служащим выдавали ими заработную плату.

Между тем финансовое положение России продолжало ухудшаться. Прежде всего, с июля 1914 до июля 1917 г. расходы по военному фонду выросли с 2 546 млн до 37 841 млн руб., в 15 раз, с июля 1914 по декабрь 1916 г. они составили 27 188 млн руб. (72 %), а только за шесть месяцев 1917 г. – 10 653 млн руб., иными словами – выросли в 2,5 раза. Ежедневные военные расходы в 1916 г. составили 42 млн руб., повысившись на 16 млн руб., за шесть месяцев 1917 г. – 59 млн, повысившись на 17,2 млн, больше, чем за весь предыдущий год. Что касается обыкновенного (ординарного) бюджета, то только его сверхсметные расходы с марта по октябрь 1917 г. составили 974,5 млн руб., увеличившись более чем в три раза по сравнению со всем предыдущим 1916 г.

Второй министр финансов Временного правительства А.И. Шингарев (5 мая – 2 июля 1917 г.) был сторонником продолжения политики «сухого закона». «Всего больше собиралось доходов у нас косвенными налогами, т. е. такими налогами, которые не прямо требуются с плательщиков, не налагаются на их земли, дома, доходы, капиталы, а накладываются в виде акциза, добавочной платы, на некоторые товары, потребляемые людьми… До войны косвенными налогами (акцизами) у нас в России были обложены сахар, спички, табак, керосин, вино, пиво и все привозимые из-за границы товары (чай, кофе, резина, рис, хлопок, ткани, машины, готовые изделия и проч.)… До 1894 г. был акциз на хлебный спирт и водку, но затем само государство взяло в свои руки торговлю водкой, введя винную монополию и косвенный высокий налог на водку вошел в продажную цену монопольной водки. С этого года водочная монополия стала давать государству большие доходы, увеличивавшиеся непрерывно. В последний год перед войной всякими косвенными налогами было собрано 1 607,3 млн руб., т. е. почти половина всех государственных доходов и в шесть раз больше, чем прямыми налогами. Косвенные налоги считаются несправедливыми налогами. Они удорожают цену необходимых людям товаров и всего тяжелее падают на бедные классы населения, составляя почти незаметную долю в расходах богатых людей… главный из них – доход с винной монополии – был самым вредным. Торговля водкой давала государству громадные доходы. В 1913 г. от винной монополии поступило 899,3 млн руб., а за вычетом всех расходов на покупку спирта, посуды, выделку водки, укупорку, перевозку, помещения и служащих, казне оставалось чистого дохода 665,3 млн руб. На 1914 г. ожидалось около 800 млн руб. чистой прибыли. Этот ужасный барыш, составлявший самый крупный доход государства, был налогом на народный порок, на народное несчастье. Пьянство разоряло население, губило его здоровье, отравляя и тела, и душу, вызывала преступления, пороки, сумасшествия и другие бесчисленные болезни. Наполнялись тюрьмы, больницы и дома для душевнобольных пьяницами и их слабосильным потомством. В семьях бедняков царила вечная нужда, болезни, ссоры и драки. Государство, само торгуя водкой, заинтересованное в больших доходах, не могло бороться с пьянством и русский государственный бюджет, т. е. свод годовых доходов и расходов государства, справедливо называли „пьяным бюджетом“. Благополучие казны было связано с пьянством и несчастием народа. Царская власть не желала улучшить и сделать более справедливыми доходы государства. Она не хотела сильнее облагать богатых и всего больше собирала налогов с малоимущих классов населения, эксплуатируя его слабость к водке»[184].

Вместе с тем А.И. Шингарев считал, что «сухой закон» нанес российским финансам существенный урон. «Старая государственная власть, прежде всего, закрыла на время мобилизации винную монополию. Было ли это внушено свыше или боязнью волнений пьяных солдат, но мера эта была встречена громадным сочувствием всего населения. Все сочли ее великим благом для государства, и прекращение продажи водки осталось на все время. Благо народа явилось однако крупным ущербом для казны. Только за вторую половину 1914 г. недобор доходов, ожидавшихся от винной монополии, составил 432 млн руб… На 1915 г. ожидалось недобора доходов уже свыше 1 млрд руб. Крупный недобор доходов заставил министерство финансов увеличить налоги… В 1916 г. налоги по-прежнему повышались… Общий недостаток средств за время войны к 1 января 1917 г. выразился, таким образом в размере 26,7 млрд руб., а за 1917 г. грозил почти удвоиться… Уже с первого полугодия доходы уменьшились, их стало не хватать даже на расходы по бюджету мирного времени… Чем же государство покрывало эти чудовищные, эти невероятные расходы на войну? Откуда Россия взяла за три года 37,5 млрд руб. денег, когда до войны ее годовые доходы не превышали 3,5–4 млрд руб.?…Все воющие государства прибегают для покрытия своих военных расходов к… трем источникам: они увеличивают налоги, они заключают займы и они выпускают бумажные деньги… К началу современной войны весь государственный долг России… равнялся 8,1 млрд руб. К 1 июля он уже превысил 43,9 млрд руб. и грозил вырасти к концу года до 60 млрд руб.»[185].

С началом Февральской революции финансовое положение России еще больше осложнилось. «Притязания к казне быстро росли. Уже в марте новые требования стали принимать массовый характер, в апреле и мае они сделались постоянным и все более и более грозным явлением, достигая иногда крайних степеней преувеличения. На фабриках и заводах рост заработной платы, под давлением революционных рабочих масс, достиг невиданной высоты и поставил многие предприятия в очень затруднительное положения. Нуждаясь в деньгах, они стали предъявлять усиленные требования на кредит со стороны частных и государственных банков; органы самоуправления, земства и города вследствие плохого поступления платежей их сборов и страшного роста расходов на оплату труда служащих оказались почти без средств и также стали обращаться за помощью к Государственному казначейству. Государственные расходы по обыкновенному бюджету с марта стали быстро увеличиваться на устроение нового порядка на местах, расходы на новую милицию, на содержание местного суда, на добавки к пенсиям, на покрытие расходов по смете почты, телеграфов, на увеличение издержек по эксплуатации железных дорог и проч, потребовались десятки миллионов рублей. Повышение оплаты труда народных учителей и прибавило свыше 40 млн руб. расходов, дважды увеличение содержания почтово-телеграфным служащим и единовременная выдача им пособий обойдется в 150 млн руб., повышение платы служащим, мастеровым и рабочим железных дорог потребует в год не менее 540 млн руб. добавочных расходов, установление нового жалованья солдатам (5 руб. в месяц в тылу и 7 руб. 50 коп. на фронте) обойдется не менее 500 млн руб. в год, повышение содержания чиновникам и единовременное пособие им будет стоить несколько десятков миллионов и т. д. В результате предположенный на 1917 г. бюджет обыкновенных государственных расходов будет не 4 077,8 млн руб., а не менее 5 400 млн руб., если еще не больше»[186].

Положение усложнялось тем, что «старые учреждения, собиравшие налоги, были уничтожены; само население просто не желало платить и поступление доходов за первые 3–4 месяца было слабое… Прежде доходные предприятия казны, почта, телеграф и железные дороги стали резко убыточными. Предложения же о бюджете на будущий 1918 г. дают при подсчете громадную сумму не менее 7,8 млрд руб… Революционному правительству пришлось прибегнуть прежде всего к выпуску бумажных денег в очень усиленной степени… с 1 марта по 1 июля 1917 г. – 788 млн руб… Революция увеличила больше чем в два с половиною раза месячный выпуск бумажных денег… до революции право Государственного банка на выпуск кредитных билетов было увеличено на 8 млрд руб. Только за первые 5 месяцев революции это право вновь было расширено на 6 млрд руб… Работа экспедиции заготовления государственных бумаг, этой фабрики бумажных денег, дошла до крайней степени напряжения. В начале войны в ней имелось 700 человек рабочих, теперь же работает здесь свыше 8 000 человек. До войны каждый день печаталось 200–300 тыс. руб. бумажных денег, к началу революции ежедневный выпуск их достиг 18 млн руб., к маю месяцу 1917 г. экспедиция выпускала уже 30 млн руб. в день, а к июлю свыше 50 млн. Почти 200 пудов бумаги идет каждый день на печатание этих кредитных билетов, все машины, все рабочие руки без отдыха заняты ими и все же денег едва хватает. Государственный банк не успевает удовлетворять требований, во многих его отделениях, в провинции уже начинают чувствоваться затруднения вследствие недостатка бумажных денег. Куда же идти дальше?»[187].

А.И. Шингарев обратился к бывшему царскому министру финансов П.Л. Барку с вопросом: «Что делать?». Тот ответил, что «пока будут заниматься спасением революции вместо того, чтобы спасать Россию, никакие меры не приведут к ограждению нашего рубля от падения»[188]. Впрочем, Временное правительство не слишком ценило П.Л. Барка, который, как и другие назначенные члены Государственного совета, 5 мая 1917 г. был оставлен за штатом. Летом 1917 г. П.Л. Барк выехал с семьей в Крым, в Керчь, где его застала Октябрьская революция, окончательно поставившая крест на бюрократической карьере экс-министра – 14 декабря 1917 г. он был уволен со службы вместе с остальными назначенными членами Государственного совета. А.Н. Наумов, общавшийся с П.Л. Барком во второй половине 1918 г. в Ялте, вспоминал: «Несмотря на все ужасы пережитого, Петр Львович казался по-прежнему ровно-спокойным человеком, не терявшим, видимо, надежды на лучшее будущее и на собственные свои силы. Меж тем положение его было тогда не из легких – Барк лишился всего и сильно бедствовал»[189].

Очевидно, не от хорошей жизни с ноября 1918 по апрель 1919 г. он являлся финансовым консультантом Крымского краевого правительства, возглавлявшегося С.С. Крымом (Соломон Самойлович Крым – премьер-министр Крымского краевого правительства в 1919 г.). Летом 1919 г. П.Л. Барк выезжал в Париж, где просил французское правительство оказать моральную и финансовую поддержку «белым» правительствам России. В апреле 1920 г. главой Правительства Юга России при генерале бароне П.Н. Врангеле стал А.В. Кривошеин, который пригласил П.Л. Барка в Финансово-экономическое совещание при генерале и намеревался провести давнего соратника в министры финансов. Пока же, в октябре 1920 г., П.Н. Врангель командировал П.Л. Барка в Париж и Лондон для ведения переговоров о финансовой помощи, но в ноябре в связи с приближением «красных» его семья приехала к нему в Париж, откуда Барки перебрались в Лондон.

В Англии П.Л. Барк сделал карьеру не хуже, чем в России, благодаря начавшейся еще во время его поездок за границу в 1915–1916 гг. дружбе с Монтегю Норманом (1871–1950), который как раз в 1920 г. стал управлять Английским банком. М. Норман назначил П.Л. Барка своим советником по восточно-европейским делам и в административные советы зависимых от него банков – Англо-Австрийского, Англо-Чехословацкого, Хорватского, Британского и Венгерского банков и Банка стран Центральной Европы. П.Л. Барк являлся директором-распорядителем Английского международного банка, располагавшегося на фешенебельной Ломбард-стрит. П.Л. Барк характеризовался А.Н. Наумовым, относившим его и категории «счастливых беженцев», как «человек, сумевший восстановить почти полностью условия своей былой профессиональной деятельности, материальную обеспеченность и видное положение в обществе».

В мае 1921 г. П.Л. Барк выступил на Общем съезде представителей русской промышленности и торговли в Париже с докладом «Привлечение иностранного капитала для хозяйственного восстановления России». В июне 1921 г. на Рейхенгальском монархическом съезде его избрали в состав Центрального комитета Комиссии промышленного восстановления России. В январе 1922 г. П.Л. Барк вошел в Совет созданного в Париже по инициативе В.Н. Коковцова Объединения деятелей русского финансового ведомства и позднее руководил Лондонским отделением этой организации. В 1920-е гг. П.Л. Барк был близок к политическому окружению «национального вождя» эмиграции – великого князя Николая Николаевича и 2 июня 1927 г. в Шуаньи участвовал в совещании под его председательством. В первой половине 1930-х гг. П.Л. Барк носил звание члена Государева совещания при императоре в изгнании Кирилле Владимировиче, хотя это звание имело только почетный характер.

В самой Англии П.Л. Барк был поверенным короля Георга V по части ведения финансовых и имущественных дел вдовствующей императрицы Марии Федоровны, являвшейся родной тетей короля, и ее дочерей – великих княгинь Ксении Александровны и Ольги Александровны. В 1929 г. за заслуги перед его родственниками, а значит – и перед ним, Георг V наградил П.Л. Барка Большим крестом ордена Виктории и хотел дать ему титул баронета, однако для этого требовалось принять английское подданство, чего П.Л. Барк избегал до марта 1935 г., когда король и возвел его в баронеты, причем новоявленный рыцарь сохранил православную веру. Именно в середине 1930-х гг. П.Л. Барк надиктовывал по-английски свои воспоминания, хотя первый подступ к ним он сделал еще в 1922 г., после прочтения тогда еще не опубликованных «Тяжелых дней» А.Н. Яхонтова.

По свидетельству третьего министра финансов Временного правительства А.Г. Хрущова (И июля – 24 июля 1917 г.), 25 июля А.И. Шингарев выступил на Съезде парти Народной свободы и дал мрачную характеристику финансовому положению революционной России: «"Неладно скроенный, но прочно сшитый“, как хвалился В.Н. Коковцов, бюджет довоенного времени не выдержал войны, революции и хозяйственной разрухи. С небольшим бюджетом в 3,5 млрд руб. в год и с государственным долгом в 8 млрд вступила Россия в небывалую войну, потребовавшую колоссальных расходов, достигавших в 1917 г. 50 млн в день, и стоившую нам до конца 1917 г. свыше 50 млрд руб… Отмена винной монополии лишила государство дохода свыше 800 млн руб. в год. Покрыть его было нечем, дефицит в стране оказался с очевидной ясностью… Если не было дефицита в бюджете, составляемом В.Н. Коковцовым, был дефицит в стране… Из трех способов покрытия военных расходов – налоги, собираемые с населения, займы, т. е. „капитализированные налоги будущего времени“, выпуск бумажных денег, смешанная форма самого скверного налога и самого скверного займа, мы вынуждены были прибегнуть к последнему, самому тяжелому и нерациональному, ибо налогов нам не платили и денег взаймы в достаточном количестве не давали… Оставался один безнадежный исход – выпуск бумажных денег, который вел к падению стоимости их, к небывалой дороговизне… Революция нанесла финансам государства огромный удар с двух сторон. Она, с одной стороны, обострила чувство права индивидуальной личности, поставивши в фокусе его „я“, его право на заработок, на свободу и пр., совершенно еще пока слабо затронула и мало воспитала гражданское чувство обязанности. Все потребовали себе увеличения оплаты, потребовали с чудовищной быстротой и поразительной настойчивостью, при чем никто не вспомнил об обязанностях перед государством. Платежи налогов стали приостанавливаться, по местному самоуправлению местные налоги почти не поступали. Все требовали себе прибавок чуть не каждую неделю, почти каждый час прибавки росли с поразительной быстротой, а поступление в государство замедлилось, падало и еле-еле повышалось. Получилась картина, ни с чем не сообразная. Демократические массы, получившие некоторую возможность влиять на власть и сами претендуя быть властью, в первую очередь нанесли огромный удар финансам государства… Повышение заработной платы мастеровым, служащим и рабочим фабрик поглощает целые миллиарды. Откуда государство могло бы покрыть этот чудовищный, невероятный рост расходов, происшедший на протяжении нескольких месяцев? Исключительно бумажным станком. Тот самый яд, который с такою суровостью осуждался представителями демократии в Государственной думе, тот самый яд, которому они отказывали не только в доверии, но даже в возможности, этот самый яд полными пригоршнями и чашами стали они пить в тот момент, когда они сами являлись хозяевами своей судьбы… Новые требования увеличения платы растут, претензии обостряются, настроение повышается, в среде иногда совершенно безумных людей слышатся крики: „Какое нам дело до вас, все равно давайте!“. Вот этот лозунг – „давайте!“ – разрушает хозяйственную жизнь без всякого сообразования с возможностями государства»[190].

На этом же Съезде партии кадетов А.И. Шингарев предложил свой финансовый план: «Налоговое обложение, как прямое, так и косвенное, реформа наследственных пошлин, поимущественный налог взамен единовременного сбора, обложение прироста имущества. Повышение акциза или введение монополии на сахар, на чай, на керосин, на спички и проч., увеличение гербовых пошлин. Приведение почты, телеграфа и железных дорог в состояние равновесия по отношению к доходам и расходам. Усиленная эксплуатация лесов и оброчных статей с установлением вывозных пошлин на лес и лен. Займы внутренние и внешние. Энергичная постановка аппарата взыскания налогов. Суровые меры к сокращению расходов: пересмотр всех военно-строительных и прочих работ, пересмотр всех военных заказов, особенно заграничных, возможное сокращение состава армии… громадный рост задолженности государства, при долге почти в 60 млрд руб., заграничного долга придется около 16 млрд, долга с необходимой уплатой процентов за границу свыше 1 млрд. Пассивность торгового баланса, создавшаяся за время войны, не сразу изменится в лучшую сторону. Первое время привозить из-за границы… придется на большую сумму, чем вывозить. Необходимость демобилизации почти… всей военной промышленности. Глубокое потрясение всей денежной системы государства. Опасность отечественному хозяйству от дешевых продуктов иностранной промышленности. Предстоящая аграрная реформа… широко поставить реформу Государственного банка в смысле отделения эмиссионного банка от банка промышленного и торгового кредита. Усиленный выпуск бумажных денег – это налог, который сам себя поглощает, это змея, которая ест себя с хвоста, пожирает сама себя… Призадуматься о так называемой „девальвации“, т. е. нового расчета неполным рублем… Какое же заключение, какое лекарство, какое лечение при таком положении? В первую очередь, господа, оздоровление налоговой системы. Это первое обязательное условие. Я понимаю, что те суровые налоговый меры в области прямого обложения, которые я имел честь провести, они вызовут очень горькие сетования, большие нападки, раздражение, часто непонимание, но они необходимы, они неизбежны, ибо война, господа, это не шутка… В первую очередь они должны понять, что жертва государству – их первейший долг… Я считаю, что для Министерства финансов нужно иметь гражданское мужество вопреки всем демократическим программам, вопреки нашей собственной программе развивать косвенное обложение… И затем, господа, если мы не будем проповедовать и сами не следовать самой суровой бережливости в нашей личной, частной, общественной жизни, если мы будем производить, например, безумные расходы, которые поставили Петроград накануне банкротства… то к чему же мы придем?…Итак, суровая бережливость и в личной и в частной жизни, если вы сбережете рубль, сотню рублей, отдайте государству в заем»[191].

Между тем 12 августа 1917 г. на заседании Государственного совещания следующий министр финансов (четвертый по счету) Временного правительства Н.В. Некрасов (25 июля – 31 августа 1917 г.) признал, что финансовое положение революционной России катастрофическое: «Эта картина была вам вполне ясна. Она очень проста и определенна. Она, в сущности, сводится к одной только цифре: 15 млрд руб., не покрытых на срок по 1 января 1918 г… Ни один период российской истории, ни одно царское правительство не было столь расточительно, – я не касаюсь мотивов этой расточительности, – ни одно не было столь щедро в своих расходах, как правительство революционной России… Как дошли мы до этого положения? В 1914 г. за последние его военные месяцы в среднем ежемесячно выпускалось 219 млн руб., в 1915 г. – 223 млн, в 1916 г. – 290 млн, в первые два месяца 1917 г. в среднем – 423 млн и с 1 марта по 16 июля в среднем – 832 млн… За все четыре года – 1914, 1915, 1916 и 1917 – этот бюджет сводится с превышением доходов в 1 779 млн руб., т. е. по этому нормальному бюджету мы как будто живем даже ниже своих средств. И только обратившись к бюджету военному, вы видите действительную картину. За четыре года вы видите 49 млрд расхода и 35 млрд дохода. Вот где источник этого нашего колоссального дефицита: это – необходимость покрыть громадный расход, перед которым мы стоим сейчас. Временное правительство не могло остаться равнодушным к тому, с чем оно встретилось при расходовании этих средств из военного фонда. Здесь больше, чем где-либо, было это расходование средств не по карману. Здесь больше, чем где-либо, мы встретились с преступным легкомыслием, которое доходило до грани всего допустимого… Специальная комиссия, работавшая при Министерстве внутренних дел по вопросу о так называемых солдатских запасных пайках… предъявила Министерству финансов требование, исчисляемое в сумме 11 млрд руб. в год. Мне нечего говорить вам, что не только у российского Министерства финансов, но и у Министерства финансов всякой иной, гораздо более сильной экономически страны не оказалось бы возможности произвести расход, хотя сколько-нибудь подобный тому, что испрашивается в данном случае… По предварительным расчетам, расходы продовольственных комитетов на их организацию могут достигнуть 500 млн руб. в год. Расходы земельных комитетов исчислены по предварительным соображениям Министерства финансов в 140 млн руб. в год. Мне нечего говорить вам, что такого рода расходов Государственное казначейство выдержать не может и что им должен быть положен предел»[192].

Также, по сведениям Н.В. Некрасова, в обвальном темпе снижалась собираемость налогов: «За первые три месяца поступления государственного поземельного налога упали на 32 % по сравнению с 1916 г., с городских недвижимых имуществ – на 41 %, квартирных – на 43 %, военного – на 29 %, промыслового – на 19 %, закладных – на 11 %, с наследственных пошлин – на 16 %, страховых пошлин – на 27 %, выкупных платежей – на 65 %. Граждане, эти цифры не могут не заставить министра финансов очень и очень задуматься, особенно если посмотреть на апрельские цифры, где эти недопоступления продолжаются и растут, где государственный поземельный налог дал уже 31 % недобора, недвижимые имущества – 24 %, военный налог – 39 % и выкупные платежи – 69 %. И только повышение податного пресса, усиление налогового давления даст возможность до некоторой степени скрадывать эту разницу в поступлении доходов»[193].

На плохое финансовое положение страны влияло и массовое требование рабочих повысить им заработную плату: «В первые моменты революции требования повышения заработной платы особенно легко были удовлетворены в тех предприятиях, которые работали на оборону, и особенно легко в некоторых частных предприятиях, и казалось, что это дело домашнее, так сказать, что это промышленники и рабочие между собой урегулировали этот вопрос. Это глубокая ошибка. Все эти требования в конечном счете появляются в памятном листе министра финансов, ибо и частная промышленность, не выдерживая тех расходов, которые ей приходится производить, в той или иной форме появляется либо у министра финансов, либо в Государственном банке с требованием чрезвычайных кредитов, с требованием внеуставных ссуд, на которые Министерство финансов идти не может. И характерно, что при этом поддерживать эти требования являются прежде всего представители рабочей демократии»[194].

По сравнению с 1916 г. в 1917 г. доля налоговых поступлений понизилась с 22,2 до 12,1 %, приблизительно в два раза, хотя в марте – октябре 1917 г. Временное правительство получило от повышения только прямых и косвенных налогов на 295 млн руб. больше, чем царское – за тот же период предыдущего года. Отмеченное понижение произошло, прежде всего, потому, что в 1917 г., сравнительно с 1916 г., доля доходов от выпуска бумажных денег выросла с 19,7 до 42,9 %, в два раза. Временное правительство увеличивало эмиссионное право Государственного банка 4 марта 1917 г. – на 2 млрд руб., 15 мая – на 2 млрд и 11 июля – на 2 млрд, всего – на 6 млрд. Если царскому правительству для увеличения упомянутого права на 6,2 млрд понадобились два с половиной года войны, то Временному правительству, для увеличения на меньшую сумму в 6 млрд, – лишь пять месяцев. С марта по октябрь 1917 г. было выпущено бумажных денег почти столько же (7 340 млн руб.), сколько их выпустили за все предыдущее время войны (8 317 млн). После победы Февральской революции каждый месяц в обращение поступала сумма, приблизительно в четыре раза большая, чем за месяц войны до революции (1 048 млн руб. против 264 млн руб.). Если с июля 1914 до марта 1917 г. бумажные деньги покрывали приблизительно 30 % всех военных расходов, то с марта по сентябрь 1917 г. – почти 80 %. Таким образом, усиленная денежная эмиссия стала для Временного правительства, в отличие от царского, главным источником покрытия расходов.

После Февральской революции 1917 г. была введена хлебная монополия и государство вступило на путь регулирования потребления. Циркуляром от 7 марта 1917 г. министр предложил местным органам обсудить вопрос о запрещении выпечки для продажи сдобных булок, куличей, пряников, пирогов, тортов, пирожных и всякого рода печенья из сдобного теста и в случае положительного решения вопроса провести это решение в жизнь. Наряду с этим проводится ряд мер по организации потребления в количественном отношении. Положением от 25 марта 1917 г. устанавливались нормы отчуждения хлеба у его владельцев, имеющих излишки хлеба. Причем нормы отчуждения имели в виду обеспечить посевные, кормовые и продовольственные потребности хозяйств. Продовольственные нормы равнялись 50 фунтам на душу вообще и 60 фунтам на одиноких рабочих в месяц. Закон от 25 марта 1917 г. устанавливал предельные нормы потребления сельского населения и других владельцев хлеба. Приказом министра земледелия от 29 апреля 1917 г. вопрос о нормировке потребления получил дальнейшее развитие. В городах и поселениях городского типа основные нормы душевого потребления устанавливаются в 30 фунтов муки и 3 фунтов крупы на месяц. Для лиц, занятых тяжелым физическим трудом (по определению местных комитетов), устанавливается дополнительный паек в 50 %. Все указанные нормы являются предельными, но население не получает права требовать фактического снабжения и в размере их. Род и сорт выдаваемых продуктов определяется по совокупности условий местными продовольственными комитетами. Для губерний и областей, на которые не простирается действие закона от 25 марта 1917 г., про довольственным комитетом с утверждения министра предоставляется право делать отступления от изложенных правил[195].

В дальнейшем нормы потребления подвергаются различным изменениям. Так, приказом министра продовольствия от 26 июня 1917 г. нормы потребления сельского населения оставляются в прежнем размере, а нормы потребления городов и селений городского типа определяются в 25 фунтов муки и 3 фунта крупы. Лицам же, занятым тяжелым физическим трудом, предлагается обязательно выдавать увеличенный хлебный паек, но не свыше 37,5 фунта муки. Далее правила 6 сентября 1917 г. понижают предельную норму потребления для сельских местностей и вообще для владельцев хлебов, подпадающих под учет хлебных запасов, до 40 фунтов зерна на душу на месяц и 10 золотников крупы в день (3 фунта в месяц). Для взрослых рабочих-одиночек зерна полагается 50 фунтов (в Сибири и Степном крае нормы потребления выше: 50 фунтов на душу и 60 фунтов на взрослого рабочего-одиночку). Наконец, приказом от 20 сентября 1917 г. нормы потребления сельского населения оставляются прежние, а нормы потребления для населения городов и селений городского типа устанавливаются на месяц в 25 фунтов муки и 3 фунта крупы, а для лиц, занятых тяжелым физическим трудом, – увеличенный паек, но не свыше 36 фунтов муки на месяц[196].

Приказ от 29 апреля 1917 г. предлагает производить выдачу продуктов исключительно по карточной системе во всех городах и поселениях городского типа. Определить форму распределения в сельских местностях предоставляется местным продовольственным комитетам, причем равномерность распределения и здесь должна быть гарантирована тем или иным документальным способом. Что касается самой карточной системы, то она распространяется на все население городского типа, исключая воинские части. Карточки устанавливаются: а) индивидуальные, б) коллективные, в) добавочные для лиц, занятых тяжелым физическим трудом, г) «для приезжающих» – с ограниченным числом талонов, д) для выдачи хлеба посетителям ресторанов, трактиров и т. п., такие карточки могут изготовляться с дробными талонами. Талоны или содержат указание на размер нормы потребления, или не содержат такого указания, и в этом случае нормы определяются продовольственными органами каждый раз на известный период. В соответствии с тем, что установлены лишь предельные нормы потребления, продовольственные карточки носят только ограничительно-распределительный характер в пределах этих норм и не дают права требовать выдачи хлеба обязательно в размерах нормы. При введении карточной системы берутся на учет те пекарни, булочные, рестораны, буфеты и места отпуска хлеба, которым будет выдаваться хлеб для переработки или отпуска населению. С введением карточной системы хлеб отпускается только по карточкам и только из тех торговых предприятий кооперативных и других общественных учреждений, которые взяты на учет. Для ускорения отпуска продуктов потребители приписываются к определенным местам продажи. Устанавливается контроль за выполнением карточной системы. С.Г. Струмилин (заведующий отделом статистики Народного комиссариата труда и ВЦПС и профессор МГУ) писал: «В Москве начали распределять по карточкам сахар – с 16 августа 1916 г., но лишь с момента революции, с марта 1917 г. начались выдачи хлеба по карточной системе. С июня 1917 г. карточки распространились на крупы, в июле – на мясо, в августе – на коровье масло, в сентябре – для яиц, в октябре – на растительные масла, в ноябре и декабре 1917 г. – на кондитерские изделия и на чай. Аналогичную картину наблюдаем мы в Петрограде и в других городах»[197].

Цены с начала революции начали существенно расти. Московский агент пароходства «Самолет» Н.П. Окунев в своем дневнике среди прочего упоминал и социально-экономическую ситуацию в России. Так, 3 января 1917 г. он записал: «Обывательские стенания: грибы – 5 руб. 20 коп. фунт, масло подсолнечное – 10 руб. пуд, сахар – 28 коп. фунт, масло русское -2 руб. 80 коп. фунт, сливочное – 3 руб. 40 коп. фунт, сметана – 1 руб. фунт, молоко – 30 коп. бутылка, говядина русская – 75 коп. фунт, колбаса -2-3 руб. фунт, уголь – 11 руб. куль, дрова – по 45 руб. за сажень. А с другой стороны, вот что делалось в Москве на Новый год: в ресторанах нарасхват требовали вина и водок, платя за них от 50 до 100 руб. за бутылку. Один популярный „веселый уголок“ торговал в новогоднюю ночь на 38 000 руб. Платили в ресторанах за кусок мяса филея на пять персон 80 руб., за стерлядь на 8 человек – 180 руб. Извозчикам лихачам платили за поездку „за город“, то есть в „Яр“ или в „Стрельну“, одиночным – от 50 до 75 руб., парным – от 100 до 150 руб. В общем, газеты считают, что на встречу Нового года москвичи истратили по ресторанам не менее 1 млн руб.!»[198].

18 июля 1917 г. появилась другая запись: «Как-то на днях нужно было пойти в ресторан, по делам, так мы втроем заплатили 93 рубля и были не в „Метрополе“ или в „Эрмитаже”, а у „Мартьяныча“. Съели там по куску белуги, по полтарелки супа с курицей, выпили по стакану кофе (бурда какая-то), еще одну бутылку портвейна и полбутылки коньяку… Я об вине упомянул для того, чтобы засвидетельствовать, что и с пришествием революции, и с устранением полиции пить еще на Руси можно, и взятки кто-то берет по-прежнему, только все это день ото дня дорожает. (За полбутылки коньяку, кажется, посчитали 43 руб.). Спирт через ловких людей можно достать рублей 40 за бутылку… 22 августа 1917 г. – Кстати, наш курс упал до 227 руб. за 10 фунтов стерлингов, а курица уже дошла до 7 руб. 50 коп. Табаку дешевле 25 руб. за фунт не найдешь, ресторанный обед стоит не менее 10 руб., сахар продают (тайно) по 2–2,5 руб. за фунт, телятина -3 руб. 50 коп. за фунт, яйца – 40 коп. штука и т. д. и т. д.»[199].

Сильная инфляция привела к резкому обесценению рубля и обвальному падению его заграничного курса: за семь месяцев нахождения у власти Временного правительства курс рубля в Лондоне и Париже, равнявшийся к марту 1917 г. 68 и 75 % от довоенного уровня, понизился соответственно на 45 и 43 % – до 23 и 32 % – и продолжал понижаться, свидетельствуя если не о наступлении финансового краха, то о его близости. Компенсировать последствия инфляции могли бы внутренние займы, но в 1917 г., по сравнению с 1916, доля расходов, покрываемых ими, упала с 33,3 до 13,7 %, что говорило о неудачной в целом политике Временного правительства в области государственных ценных бумаг.

В 1917 г. сравнительно с 1916 доля расходов, покрываемых внешними займами, возросла с 24,8 до 31,3 %. Казалось бы, что хотя бы в этой сфере Временное правительство превзошло царское. Действительно, к ноябрю 1917 г. военные долги России союзникам составляли 7 223 млн руб. (по довоенному курсу), из них 5 189 млн задолжало царское правительство и 2 034 млн – Временное. С июля 1914 по октябрь 1917 г. от Англии Россия получила 70,6 % займов, от Франции – 18,5 %, от США – 6,4 %, от Японии 3,2 % и от Италии – 1,3 %. Однако английское правительство не только отказалось от подписания финансового соглашения с Временным правительством на основании Меморандума 25 января 1917 г., но с 1 апреля вообще прекратило предоставление ему ежемесячных кредитов. Поведение англичан объяснялось тем, что Временное правительство потеряло их доверие менее чем через месяц после своего образования. В декларации Временного правительства от 27 марта 1917 г., содержавшей указание на то, что целью России в войне не является «насильственный захват чужих территорий», Лондон увидел готовность партнера заключить «мир без аннексий».

Из-за прекращения кредитования Англией Временного правительства вся русская наличность английской валюты к началу июля была полностью исчерпана. Те 187 млн долл., которые предоставили Временному правительству США, не могли компенсировать образовавшейся бреши. В результате по линии внешних займов, с марта по октябрь 1917 г. Временное правительство получило на 1 млрд руб. меньше, чем царское правительство за тот же период 1916 г., так что и здесь новые правители России доказали свою несостоятельность. Последствием роста внутренних и внешних займов Временного правительства явился рост государственного долга: если к 1 января 1917 г. он составлял 33 581 млн руб., то к 1 июля 1917-43 906 млн, а к 1 января 1918 (по расчетам специалистов) должен был составить 60 млрд, почти в два раза больше, чем 1 января 1917 г.

Финансовый кризис, охвативший экономику России в годы Первой мировой войны, достался новому Временному правительству по наследству от рухнувшего самодержавия. Стремясь преодолеть этот кризис, новая власть пошла по старому пути – взять взаймы денег у своего народа. Вопрос о проведении «большого» займа революционный министр финансов М.И. Терещенко поставил на вечернем заседании правительства 5 марта 1917 г. Этому предшествовало на вечернем заседании Временного правительства 4 марта рассмотрение вопроса о передаче «Кабинета его величества» в ведение Министерства финансов, причем Терещенко получил поручение выяснить возможность обращения «свободных средств Кабинета в облигации внутреннего военного займа». В данном случае имелся в виду последний, шестой с начала войны, внутренний заем царского правительства, значительная часть облигаций которого осталась неразмещенной[200].

Уже 6 марта 1917 г. М.И. Терещенко, принимая у себя представителей российских банков, поставил вопрос об их помощи Временному правительству в выпуске первого займа. Представители банков обязались в течение ближайших дней выработать проект нового займа, который будет назван «Заем свободы» и выразили уверенность, что заем пройдет с колоссальным успехом, и со своей стороны отказались от общественной комиссии. Уже через три дня вопрос о займе был рассмотрен на совещании представителей акционерных коммерческих банков, в результате этого совещания были выработаны «Общие основания выпуска нового государственного военного займа». Первоначально этот заем решено было назвать «Займом победы» и лишь позже, по-видимому, под влиянием эсероменьшевистских лидеров, ему было дано более помпезное название – «Займа свободы»[201].

Постановление о выпуске «Займа свободы» было принято Временным правительством 26 марта, а подписка на него открылась с 6 апреля. Таким образом, 28 марта 1917 г. между министром финансов М.И. Терещенко и синдикатом, состоявшим из следующих банков: Государственного, Волжско-Камского коммерческого, Петроградского международного коммерческого, Русского для внешней торговли, Петроградского учетного и ссудного, Русско-Азиатского, Азовско-Донского коммерческого, Русского торгово-промышленного, Сибирского торгового, Петроградского частного коммерческого, Русско-Французского коммерческого, Петроградского торгового, Русско-Английского, Союзного, Петроградского, Восточного, Русско-Голландского, Русского коммерческого, Рижского коммерческого, Коммерческого банка в Варшаве, Золотопромышленного, Нидерландского для русской торговли, Кавказского, Московского купеческого, Московского промышленного (бывшего «И.В. Юнкер и К°»), Московского, Соединенного, Московского торгового, Московского частного коммерческого, Московского учетного и Московского народного, было подписано соглашение «О реализации „Займа свободы“»[202]. В отличие от предшествующих военных займов царского правительства новый заем выпускался как долгосрочный – он был рассчитан на 54 года с погашением в течение 49 лет, начиная с 1922 г. Подписная цена была установлена в 85 % от номинальной цены облигации, т. е. за 100-рублевую облигацию необходимо было заплатить лишь 85 руб. Кроме того, при покупке облигации требовалось наличных денег не более 10 %, а остальная сумма могла быть получена в банке в виде ссуды под залог самих облигаций. Столь низкий подписной курс, долгосрочный характер займа, льготные условия подписки, возможность сдачи облигаций в казенные залоги – все это предназначалось для того, чтобы сделать «Заем свободы» максимально выгодным и привлекательным для буржуазии и доступным не только для средних слоев, но и для трудящихся.

В конце марта в Таврическом дворце Петрограда под председательством Н.В. Родзянко состоялось совещание членов Думы, на этом совещании министр финансов М.И. Терещенко сделал сообщение о предстоящем выпуске нового внутреннего займа – «Займа свободы». По словам министра, срок подписки на заем предполагается определить в два месяца. Газеты сообщали, что «выступление министра финансов произвело весьма благоприятное впечатление на членов Думы. Его предложение относительно займа встретило полное доверие». Интерес к первому займу нового правительства в российском обществе явно нарастал, и власти, стремясь поддержать этот интерес, помещают все новые и новые статьи в периодической печати с целью убедить население приобретать облигации этого займа. Так, в новониколаевской газете Сибирского союза независимых социалистов-федералистов сообщалось, что «сумма займа планируется в 3 000 000 000 руб., и половину этой суммы частные банки берутся реализовать своими силами… и за 49 лет облигации займа дадут рост помещенного капитала в 6,288 %»[203]. И действительно, этот заем, по признанию буржуазной печати, был весьма выгодным объектом помещения капиталов. Казалось бы, эта затея Временного правительства увенчается успехом, тем более что еще 8 марта правительство обещало «крайнюю бережливость в расходовании народных денег».

Во многом благодаря настойчивости М.И. Терещенко в течение первой половины апреля в десятках губерний были образованы возглавляемые комиссарами Временного правительства комитеты (комиссии) по популяризации «Займа свободы». 7 апреля такой комитет был создан в Баку, 1 апреля – в Курске, 12 – в Риге, 17 – в Самаре. Приблизительно тогда же подобные комитеты возникли в Кутаиси, Киеве, Казани, Полтаве, Чернигове, Харькове, Воронеже, Тамбове, Рязани, Вятке, Оренбурге, Иркутске и ряде других губернских центров. Однако приступить к широкому распространению займа большинство из них смогло лишь в мае[204].

Впечатляющими по своему размаху и результатам были «Дни „Займа свободы“», проведенные в столицах. Впервые такой «день» прошел в Петрограде 25 мая по инициативе Союза деятелей искусства, образованного, в конце марта 1917 г. Состоялся ряд шествий, концертов, были устроены открытые сцены, где выступали поэты и ораторы. От Зимнего дворца через арку Генерального штаба, а затем по Невскому проспекту и другим улицам двигались колонны украшенных транспарантами и призывами грузовиков, на которых находились представители различных организаций и объединений художественной интеллигенции: Союза деятелей искусства, «Мира искусства», кубистов, футуристов и т. д. По инициативе Союза деятелей искусства была выпущена однодневная газета «Во имя свободы», где были напечатаны патриотические стихотворения Анны Ахматовой, Сергея Есенина, Игоря Северянина, Велимира Хлебникова и других поэтов. Стихотворение Саши Черного (А.М. Гликберга) «Заем свободы», пронизанное болью за судьбу Родины, затем неоднократно перепечатывалось в агитационных изданиях, выходивших в провинции.

«Оживленные и колоритные процессии», энтузиазм толпы описывала газета «День»: «Тянулись тысячи рук с кредитками, с драгоценностями, с обручальными кольцами. Военные снимали с себя знаки отличия, простые женщины, возвращаясь из „хвостов“, отдавали хлеб, сахар и прочее, добытое с таким трудом. Многое сейчас же продавалось с аукциона за неслыханные цены»[205]. Закончился «День „Займа свободы“» проведением в Мариинском театре большого митинга-концерта с участием известных представителей творческой интеллигенции, членов Государственной думы, других видных общественных деятелей. В этот день подписка на заем в Петрограде достигла 75 млн руб. (по стране во второй декаде мая подписка на заем составляла в среднем около 20 млн руб. в день).

Немалая роль в продвижении «Займа свободы» в народные массы отводилась Русской православной церкви. В ответ на письмо М.И. Терещенко об оказании духовенством «содействия к успешному распространению» займа Святейший Синод 29 марта принял специальное определение. Оно предписывало духовенству и учителям церковно-приходских школ «принять самое деятельное участие в разъяснении значения займа как дела великой государственной и отечественной важности», а также всемерно способствовать в «осведомлении» населения об условиях подписки. Всем «установлениям» духовного ведомства предписывалось «могущие быть свободные деньги» обратить в «приобретение облигаций выпускаемого – ныне займа»[206].

Временное правительство проявляло особое усердие, стремясь добиться от населения страны поддержки своего первого займа, в ход шли самые различные аргументы: «Граждане! Помните, успех „Займа свободы“ будет иметь прямым последствием уменьшение количества бумажных денег в стране, а это, в свою очередь, должно поднять стоимость кредитного рубля и, соответственно, уменьшить дороговизну жизни», – писал «Вестник Временного правительства»[207]; «Во имя спасения завоеваний революции мы сегодня настойчиво взываем: граждане, поддержите заем!»[208]; «Стойте на страже свободы и чести Родины! Помогите ей не только словом, но и делом и докажите, что вы благодарный сын вскормившей вас матери. Подпишись на „Заем свободы“»[209]. После того как русской армией было организовано наступление на фронте, которое вскоре закончилось полным крахом, в газетах появляется новый призыв: «Армия исполнила свой долг перед Родиной – перешла в наступление. Исполните же свой долг перед Родиной и вы – поддержите армию – подпишитесь на „Заем свободы“»[210].

Общая сумма «Займа свободы» не была заранее установлена, хотя многие финансовые авторитеты того времени считали отсутствие фиксированной суммы этого займа непозволительной роскошью. Облигации «Займа свободы» выпускались достоинством в 50, 100, 500, 1 000, 10 000 и 25 000 руб. Экспедиция заготовления государственных бумаг в июне 1917 г. сообщала, что больше всего отпечатано 100-рублевых облигаций, так как другие пользуются сравнительно меньшим спросом.

В расчете на широкий охват всех слоев общества был установлен весьма продолжительный срок подписки – с 6 апреля по 31 мая 1917 г. Затем срок подписки на этот заем еще несколько раз продлевался, последний раз Временное правительство продлило его до созыва Учредительного собрания. Поэтому лишь новая революция, начавшаяся в России, – Октябрьская – смогла поставить в этих меняющихся сроках жирную точку. Печатание же облигаций «Займа свободы» закончилось лишь к середине сентября.

Внешний вид облигаций «Займа свободы» выглядел достаточно интересно. В верхней части светло-коричневой облигации стоимостью в 100 руб. было изображено здание Государственной думы, освещенное лучами восходящего солнца. Над этим овальным рисунком была помещена надпись «Заем свободы», а под самим рисунком, чтобы не было никаких сомнений в том, какое здание изображено, была надпись: «Государственная дума». В верхнем правом и левом углах облигации указаны ее номер и серия. В нижней части облигации помещен лаконичный, но берущий за душу текст обращения, над которым, как можно предположить, бились самые светлые умы. На наш взгляд, есть смысл привести текст этого небольшого обращения полностью: «К вам, граждане великой, свободной России, к тем из вас, кому дорого будущее нашей Родины, обращаем мы наш горячий призыв. Сильный враг глубоко вторгся в наши пределы, грозит сломить нас и вернуть страну к старому, ныне мертвому строю. Только напряжение всех наших сил может дать нам желанную победу. Нужна затрата многих миллиардов, чтобы спасти страну и завершить строение свободной России на началах равенства и правды. Не жертвы требует от нас Родина, а исполнение долга. Одолжим деньги государству, поместив их в новый заем, и спасем этим от гибели нашу свободу и достояние». Текст этого обращения был подписан членами Временного правительства первого состава. Первой шла подпись министра-председателя князя Г.Е. Львова, затем министра финансов М.И. Терещенко, обер-прокурора Синода В.Н. Львова, министра иностранных дел П.Н. Милюкова, министра земледелия А.И Шингарева, министра путей сообщения Н.В. Некрасова, министра торговли и промышленности А.И. Коновалова, военного и морского министра А.И. Гучкова, министра народного просвещения А.А. Мануйлова. Венчает этот список временных правителей России быстрый росчерк министра юстиции А.Ф. Керенского. После подписей министров в левом нижнем углу облигации помещен текст: «Петроград, 27 марта 1917 г.».

На обратной стороне облигации помещены основные условия займа. Указано, что заем внесен в Государственную долговую книгу под наименованием «Заем свободы, 1917». Далее идет следующий текст: «Облигации сего займа освобождаются от сбора с доходов от денежных капиталов. Доход по облигациям уплачивается два раза в год, 16 марта и 16 сентября по предъявлению купонов… Облигации сего займа погашаются по нарицательной цене, в течение 49 лет тиражами, производимыми один раз в год в декабре, начиная с декабря 1922 г… Облигации сего займа сохраняют платежную силу в течение 30 лет со сроком, назначенным для их оплаты, а купоны сих облигаций – в течение 10 лет со сроков, назначенных для их оплаты. Каждая облигация этого займа снабжена купонами для получения процентов в течение пяти лет, по истечении каковых облигации подлежат обмену на новые по достоинству с купонами на десять лет…Облигации сего займа выпускаются именные и на предъявителя». Внизу текста условий займа стоит подпись управляющего Государственной комиссией погашения долгов.

Несмотря на широкую агитацию в поддержку «Займа свободы», подписка на него «шла со скрипом». Февральская революция 1917 г. расшатала устои как государственного, так и частного кредита. Буржуазные слои общества, напуганные Февральской революцией, не желали вкладывать свои капиталы без твердой уверенности в том, что они не только смогут вернуть вложенные капиталы, но и получить прибыль. Временное правительство, по их представлению, было плохим гарантом денежных средств. Так, 12 мая на частном совещании членов Государственной думы один из присутствующих заявил, «что нельзя мечтать об успехе займа в периоды, когда публика капитальная, публика, способная подписаться на заем, находится, несомненно, в положении паники». В буржуазных газетах тех дней писали, что российское купечество безразлично отнеслось к «Займу свободы» и дало лишь «жалкие гроши». В новониколаевской газете «Свободная Сибирь» так объясняли слабый успех «Займа свободы» в Западной Сибири: «причина в том, что к состоятельным классам или просто гражданам, имеющим некоторые сбережения, с начала переворота установилось враждебное отношение со стороны малоимущих, их отстранили от участия в строительстве новой России, под влиянием крайних митинговых речей состоятельные классы испугались анархии, а прогрессисты просто отошли в сторону, ущемленные в своем самолюбии»[211].

Общественное мнение, взбудораженное воззваниями, уговорами и заявлениями о значении «Займа свободы», получило дополнительный импульс в июне, когда газета «Русские ведомости» сообщила своим читателям, что бывший император и его семья изъявили желание приобрести облигации «Займа свободы», при этом сумма, на которую будут приобретены облигации, зависит от того, будет ли казна в дальнейшем выделять деньги на содержание царской семьи. Однако Николай II передал на заем через известную революционерку В.Н. Фигнер… 25 руб.

Неустойчивое политическое и экономическое положение Временного правительства порождало различные разговоры, слухи, что заметно отражалось на динамике сбыта облигаций займа. «Вестник Временного правительства» в начале сентября писал о ситуации, складывающейся вокруг этого займа: «за последние дни Петроградская контора Государственного банка приобретала у публики любые партии облигаций „Займа свободы“. Тем самым были рассеяны слухи о том, что якобы эти облигации трудно продать».

Агитация левых сил против финансовой политики буржуазного правительства, неустойчивое положение Временного правительства и частая смена его состава, огромные военные расходы и быстрорастущая инфляция – все эти факторы отрицательно сказывались на распространении облигаций займа. Временное правительство вынуждено было с сожалением признать, что к началу лета общее количество подписавшихся на «Заем свободы» достигло лишь 500 000 человек, в то время как население России составляло 180 млн человек, т. е. процент подписчиков был весьма незначительным. Мало помогали и газетные сообщения о том, что в начале сентября герцог И.Н. Лейхтенбергский в Петроградской конторе Государственного банка подписался на «Заем свободы» на 300 000 руб. Великий русский певец Ф.И. Шаляпин приобрел облигаций на 100 тыс. руб.

В середине сентября 1917 г. истекал срок первого купона по облигациям «Займа свободы», и Министерство финансов приняло все меры, чтобы оплата купонов этого займа была произведена всем держателям облигаций займа без лишней задержки. Даже те, кто еще не успел получить облигации, но уже подписался на них, должны были получить свои проценты по временным свидетельствам.

Наступил октябрь 1917 г. – последний месяц существования Временного правительства, а подписка на «Заем свободы» по-прежнему продолжалась. Управляющий Уральским отделением Государственного банка сообщал министру финансов М.В. Бернацкому, что в Уральской области казаки подписались на заем на сумму в 5 млн руб. Правительство, судя по всему, все еще не теряло надежды всучить этот заем населению свободной России.

18 октября, практически за неделю до вооруженного восстания в Петрограде, газета «Вестник Временного правительства» сообщила своим читателям: «Демократические организации энергично готовятся к предстоящим неделям «Займа свободы». Устроены специальные курсы для подготовки агитаторов займа… Прослушав курс, эти агитаторы разъедутся по всем уголкам России для пропаганды займа. Специальной комиссией уже выработана и утверждена инструкция для агитаторов»[212].

23 декабря 1917 г. Советское правительство опубликовало Декрет о прекращении платежей по купонам и дивиденда. Согласно этому декрету было прекращено, а точнее указывалось, что «временно приостановлена всякая оплата купонов». Нарушителям этого революционного закона грозило «предание суду и конфискация всего их имущества». Декрет был подписан Председателем Совета народных комиссаров В.Н. Лениным и управляющим делами В.Д. Бонч-Бруевичем. В январе 1918 г. Советское правительство вернулось к вопросу о «Займе свободы». Так, 20 января на заседании Совета народных комиссаров обсуждался вопрос о выпуске разменных денежных знаков нового образца и было признано принципиально возможным выпускать мелкие купюры «Займа свободы» как денежные знаки. А 30 января был издан Декрет о выпуске в обращение облигаций «Займа свободы» в качестве денежных знаков. Согласно декрету облигации этого займа достоинством не свыше 100 руб. допускались к обращению на территории РСФСР наравне с кредитными билетами. Новые купонные листы при выпуске облигаций этого займа в обращение не выпускались, а те купоны, которые были выпущены ранее, оплате не подлежали. Этим же декретом Советское правительство строго предупреждало, что лица, «отказывающиеся принимать облигации „Займа свободы“ как денежные знаки по номинальной стоимости, подлежат преданию суду и караются по всей строгости революционных законов». Тем самым обращение некоторых облигаций этого займа, столь многообещающего при его выпуске Временным правительством, но с очень короткой и незавидной судьбой, было явлением, на наш взгляд, весьма характерным для тех революционных дней, когда события, политические и общественные деятели появлялись и исчезали с горизонта с калейдоскопической быстротой. Купоны и облигации «Займа свободы» еще некоторое время находились в обращении наравне с другими мелкими денежными знаками, но вскоре и они заняли свое место в коллекциях бонистов и нумизматов[213]. Неудача инициированных Временным правительством внутренних займов, прежде всего «Займа свободы», объясняется его непопулярностью ни в правых, ни в левых кругах российского общества.

Придя к власти после Февральской революции и отречения Николая II, Временное правительство приняло на себя в полном объеме обязательства своих предшественников. Миссия сенатора Э. Рута, направленная американским правительством в Россию, чтобы разобраться в обстановке на месте, пришла к заключению: данная миссия была полна духа оптимизма, доверия Временному правительству, веры в решимость и способность России энергично вести войну против центральных держав. 8 августа 1917 г. эта миссия была вызвана в Белый дом и доложила свои выводы президенту Вильсону. Оптимизм был единодушным, подчеркивалась необходимость американской помощи. Декларации и вдохновенные речи, однако, медленно конвертировались в финансовую и материальную помощь. Что было неудивительно, учитывая крайне нестабильную ситуацию в России. Июньское наступление 1917 г. русской армии провалилось. Произошел тарнопольский прорыв немцев, паническое отступление русской армии, ознаменованное, ко всему прочему, еврейскими погромами. Если к этому добавить июльский путч большевиков и очередной кризис Временного правительства, то осторожность кредиторов была вполне объяснимой.

Кроме открытых до середины июля кредитов на 175 млн долларов Россия нуждалась в дополнительных кредитах на 733,9 млн. Кредиты испрашивались преимущественно не на вооружение и боеприпасы, а на средства транспортировки. Российская инфраструктура не выдерживала напряжения затяжной войны, а проблема доставки грузов, пришедших из-за рубежа, внутрь страны была не менее острой, нежели получение кредитов для закупки этих грузов и транспортировки их из-за океана. К заказам «чрезвычайной срочности» на сумму 154,46 млн долларов были отнесены, прежде всего, заказы Министерства путей сообщения – 30 000 вагонов, 1500 локомотивов, владивостокские мастерские и строения для Сибирской железной дороги – всего на 145 млн. Оставшаяся часть приходилась на долю морского министерства и министерства земледелия.

К ноябрю 1917 г. американское правительство согласилось предоставить России в общей сложности 450 млн долларов в виде займов и кредитов, но в действительности переведено на счета Временного правительства было почти в 3 раза меньше. Динамика выделения кредитов (а сроки здесь очень важны) такова: 16 мая 1917 г. – 100 млн; 17 июля 1917 г. – 75 млн; 23 августа 1917 г. – 100 млн; 12 октября 1917 г. – 50 млн. Также 1 ноября был открыт кредит на 125 млн, аннулированный в декабре 1917 г. Таким образом, общая сумма американских кредитов составила 325 млн руб., однако фактически авансировать успели 187 729 750, а отправить в Петроград и вовсе только 125 млн. По отношению к совокупной сумме американских кредитов, предоставленных союзникам на 1 ноября 1917 г., доля России составила около 5 %[214].

В итоге заграничное финансирование России при Временном правительстве резко сократилось по сравнению с царскими временами. Англия, главный кредитор, отпустила в период с 1 марта по 1 ноября 1917 г. около 408 млн руб., что приблизительно в 5 раз меньше прежних размеров английских кредитов за сопоставимый период. Надежды на американские кредиты не оправдались, и полученные от США суммы ни в коей мере не компенсировали сокращения английских.

В первое время после свержения правительства А.Ф. Керенского в Вашингтоне еще были надежды на скорое окончание политического кризиса в России. Однако кризис принял затяжной характер, поэтому пришлось начать переговоры о расторжении контракта. Последняя партия сертификатов облигаций была напечатана в начале апреля 1918 г., далее состоялась отправка всех 10 млн штук пароходом «Санта-Крус» во Владивосток. Однако к адресату облигации так и не попали и долгое время находились в подвешенном состоянии, поскольку правительства стран Антанты не могли договориться о судьбе этого займа. Лишь 12 сентября 1919 г. облигации были доставлены во Владивосток после проведения дополнительных переговоров с американским правительством[215].

В итоге правительство А.В. Колчака выпустило в обращение I–III разряды выигрышных билетов как наличные деньги по нарицательной стоимости. С установлением в Сибири Советской власти были аннулированы и колчаковские деньги, но «денежный голод» заставил Иркутский губернский финансовый отдел в 1920 г. выпустить в обращение облигации IV–V разрядов со специальными надпечатками. Так, 4,5 %-ный выигрышный заем в определенном смысле стал рекордным – планировался одним правительством, получен был другим правительством, а использован, пусть и частично, третьим.

Долгосрочных внешних займов за годы Первой мировой войны ни царское, ни Временное правительство не получали. Миллиардные займы, предоставленные Англией, Францией и другими союзниками, были оформлены как краткосрочные кредиты с обеспечением краткосрочными обязательствами Государственного казначейства России. За годы войны прирост внешнего долга по некоторым данным составил 8,956 млрд руб., что означало увеличение в 3,2 раза. Объем государственного долга к октябрю 1917 г. был 41,604 млрд руб., из них 14,86 млрд составляли зарубежные заимствования, т. е. доля внешнего долга превышала 35 %. Однако эти 15 млрд руб. в экономическом смысле весили больше, чем 27 млрд, руб., приходящиеся на внутреннюю задолженность, поскольку к моменту октябрьской революции по сравнению с довоенным золотым рублем бумажный рубль упал в цене почти в 15 раз, а большая часть зарубежных займов заключалась либо в золотых рублях, либо в иностранной валюте. За годы войны объем государственной задолженности России приблизительно сравнялся с размером государственного долга стран, лидировавших в мире по этому показателю (в 1914 г. Франция, в 1917 г. – Англия). По некоторым оценкам, размер внешней государственной задолженности России составлял 66 % от суммы внешнего государственного долга остальных стран мира.

В целом политика «сухого закона», которая начала проводиться в России в 1914 г., была во многом спонтанной и непродуманной, к тому же время ее начала было выбрано крайне неудачно. Первая мировая война требовала повышенных расходов на армию, а один из главных источников пополнения государственного бюджета – доходы от продажи алкоголя – был практически уничтожен. В результате этого в стране начался финансовый кризис, пришлось прибегать к политике внешних и внутренних займов, повышению цен на различные товары, а также к выпуску ничем не обеспеченных денежных знаков. Финансовая ситуация в России после Февральской революции 1917 г. еще больше ухудшилась, так как Временное правительство отказалось отменять «сухой закон» и при этом решило продолжать войну до победного конца. Оно решило не поступаться моральными принципами и остаться верным своим союзникам на международной арене. Политика «сухого закона» также входила в систему нравственных координат новой власти, которая пыталась доказать, что существенно лучше царского самодержавия в этическом плане. Мало того, что приходилось печатать деньги для продолжения войны, но к этому еще прибавились требования различных слоев населения существенно увеличить им заработную плату, пособия или содержание. Все это вело к чудовищной инфляции, которая моментально «съедала» данные прибавки, приходилось снова их печатать, что еще больше увеличивало денежную массу. Все это способствовало еще большему недовольству населения, назревала новая революция.

2. Российская армия и алкоголь

2.1. История винной порции в русской армии

Винная порция, или чарка, являлась одним из основных видов довольствия царской армии. Даже накануне введения «сухого закона» в армии продолжали выдавать казенные винные порции. В военное время солдатам царской армии отпускалась чарка (0,16 литра) водки: строевым – три раза в неделю, нестроевым – два. В мирное время казенных «солдатских чарок» в сухопутных войсках было не менее 15 в год. Кроме казенной чарки, допускалась выдача водки, когда это «необходимо для поддержания здоровья нижних чинов», например во время ненастной погоды, военных походов и т. д. Начальники частей могли также на свои средства или на средства части выдавать солдатам водку после учений, в ротные и эскадронные праздники и т. д. В лагерное время и на маневрах число таких чарок было значительным. Казенная чарка выдавалась на параде, в торжественной обстановке, выпивалась обычно натощак, залпом, без закуски, что обеспечивало максимальное воздействие алкоголя на организм. Кроме того, торжественность винопития, санкционированная примером начальника, исключала возможность появления мысли об отрицательном отношении к спиртному: если начальство выдает по праздникам водку, значит, водка не зло и пить ее можно не только по праздникам и по чарке. Официально считалось, что алкоголь придает солдату храбрость и подкрепляет силы в трудной походной жизни. Поэтому военные врачи слабым и больным солдатам в качестве основного лекарства прописывали употребление водки. Непьющий солдат мог отказаться от чарки и получить за это вознаграждение в 6 коп. Как правило, отказов было мало, потому что выдача денег производилась на месте выдачи чарки и задерживала раздачу водки, за что «трезвенники» получали от товарищей много насмешек. Солдат, не пробовавший до службы спиртного, не рисковал отказываться от водки, постепенно приобретал привычку пить спиртные напитки, затем и злоупотреблять ими. Не менее благоприятной была почва для пьянства на флоте. Еще по Морскому уставу Петра I матросу отпускалось четыре чарки водки в неделю, с 1761 г. – по чарке водки ежедневно. Нормы, правда, поменьше существовали и в пехоте, и в артиллерии, и в кавалерии. Ритуал был таков: солдат созывали на построение, перед строем сначала подавал пример начальник, потом, крякнув и вытерев усы рукавом мундира, он давал разрешение наливать подчиненным. Пили залпом, пили натощак, чтобы лучше пробирало. В Программе о сбережении здоровья, принятой в 1875 г., которую изучали новобранцы, имелся пункт: «Водка. Польза от умеренного ее потребления и вред от излишнего. Какими последствиями отражается пьянство на здоровье человека?». В руководстве по этому пункту было сказано: «При неблагоприятной погоде и при невозможности иметь надлежащее пищевое довольствие выдача водки бывает уместна и своевременна. Во всяком случае, более двух чарок в день не следует пить, и то не сразу, а в два приема и не натощак. Пива можно без вреда выпить до двух бутылок в день»[216].

Не обязательная по закону для солдата праздничная чарка по обычаю, которого в армии придерживались неукоснительно, была обязательна для офицера. Как отмечалось в «Трудах Комиссии по вопросу об алкоголизме», алкоголизм среди офицеров почти в 30 раз превышал процент алкогольных заболеваний у солдат. Атмосфера, царившая среди офицеров, очень точно передана в докладе доктора П.В. Путилова «О спиртном отравлении армии. Бытовые причины этого»: «Когда я при разговоре обратил внимание командира на то, что некоторые офицеры не могут без вреда для здоровья пить эту торжественную чарку… и что поэтому они пить ее не должны, то я услыхал в ответ следующее: „Таким офицерам, которые не в состоянии поздравить своей роты с праздником, выпив высочайше жалованную на такие случаи чарку водки, и служить не следует, что офицеры не солдаты, для которых служба подневольная, которых поэтому и можно освободить от обязательности пить чарку, выдавая взамен нее деньги, офицеры же всегда могут оставить службу в войсках, раз они не в состоянии по болезни нести всех ее обязанностей“»[217]. Винная порция была не единственным источником алкоголя в армии. В полковых буфетах и лавках разрешалась свободная продажа водки. Полк из 2 500 человек тратил в среднем ежегодно на спиртные напитки в своей лавочке около 20 500 руб.

Генерал А.М. Зайончковский считал, что винные порции в русской армии в середине XIX в. выдавались часто: «Винные порции нижним чинам отпускались вообще в значительном размере, причем не только в каких-либо исключительных случаях или во время усиленных лагерных занятий, но некоторым частям и всегда. Так, например, войска, расположенные в губерниях Царства Польского и в некоторых других, получали в год по 156 чарок водки»[218].

В 1899 г. на Пироговском съезде в секции военной медицины все врачи, кроме одного, высказались за отмену чарки. Вопрос об отмене казенной винной порции был поднят по инициативе Комиссии по вопросу об алкоголизме и в Военном министерстве. Однако в 1900 г. Главный штаб, с одобрения военного министра, высказался, что отмена казенной винной порции в праздники, которая «не может рассматриваться как злоупотребление спиртными напитками, так как является незначительной», не соответствует быту войск. Он признал невозможным запретить проносить спиртные напитки в казармы и прекратить продажу их в солдатских лавках и буфетах.

В январе 1903 г. в дополнение к ст. 246 Устава внутренней службы специальным циркуляром Главного штаба за № 27 до сведения войск были доведены распоряжения по Главному управлению неокладных сборов и казенной продажи питей, в которых устанавливались новые правила отпуска «нижним чинам вина и спирта». В частности, управляющим акцизными сборами предписывалось: «нижние чины, покупающие вино и спирт в казенных винных лавках, должны иметь разрешение для этого в виде записки от своего командира роты (эскадры, батареи) с приложением казенной печати»[219].

Поскольку данный циркуляр вызвал разноречивую трактовку, по приказанию военного министра Главный штаб в ноябре 1903 г. дал следующее разъяснение: «Разрешительные записки на покупку нижним чинам водки и спирта устанавливаются двух видов: а) для казенной прислуги господ офицеров, военных врачей, чиновников и священников – бессрочная (форма № 1); для всех прочих нижних чинов – для одного раза (форма № 2), отбираемые продавцами водки» [220]. Правом выдачи этих записок в штабах, управлениях и учреждениях военного ведомства пользовались старшие адъютанты по хозяйственной части.

В декабре 1908 г. приказом по Военному ведомству была отменена выдача чарки, запрещена продажа водки и крепких спиртных напитков в солдатских лавках и буфетах, внесены соответствующие изменения в устав внутренней службы[221]. Ограничение продажи алкоголя в период мобилизации было предусмотрено приказами Военного министерства. Согласно «Руководству для призыва нижних чинов запаса армии и флота на действительную военную службу» (1908 г.), должны были закрываться питейные заведения: 1) в дни и в пунктах прохождения маршевых команд нижних чинов запаса и ратников ополчения при следовании таковых из уездных городов в части войск или в пункты формирования отдельных частей; 2) в дни и в пунктах выступления мобилизованных частей в поход или посадки их в вагоны; 3) во время прибытия и стоянок на станциях железных дорог воинских поездов, причем в этом последнем случае закрытию подлежат места продажи крепких напитков, расположенные от железнодорожных станций на расстоянии до 250 сажен.

Вплоть до января 1909 г. применялась практика раздачи казенных винных порций нижним чинам в полевых условиях. Для этих целей даже была разработана новая чарка. Прежде она изготавливалась из меди, потом (с целью облегчения веса солдатской ноши) решили использовать алюминий, но, в конце концов, пришли «к заключению, что чарка должна быть по-прежнему медная и по-прежнему… она должна быть носима каждым солдатом в походе»[222].

Пристрастие молодых военнослужащих к горячительным напиткам весьма волновало военное руководство. Мнения старших войсковых начальников, командиров отдельных частей свелись к решению войти с ходатайством перед Военным советом об изъятии водки из солдатского обихода. Этой теме была посвящена отдельная встреча, участники которой значительным большинством высказались за отмену выдачи водки нижним чинам и продажи ее в солдатских буфетах и лавках. Альманах «Русский воин» отмечал, «что признает эту меру весьма желательной. Из 966 начальников 782, или 81 %, высказались за необходимость отменить выдачу казенных винных порций, кроме случаев усиленных занятий, заменив ее в праздничные дни улучшенной пищей, чаем, пивом и т. д… 19 % (начальников) не признали необходимым отменять выдачу винных порций. Вместе с тем 808 начальников, или 85 %, высказались за воспрещение продавать водку в солдатских лавках»[223].

В 1909 г. Военно-медицинский ученый комитет и главный военномедицинский инспектор признали необходимым отменить в мирное время «всякую выдачу водки нижним чинам, заменив последнюю легким виноградным вином или пивом в зависимости от местных условий»[224]. Кроме того, было высказано пожелание об изъятии водки из солдатских лавок и о воспрещении начальникам всех степеней выдавать ее нижним чинам. Это мнение активно поддержали и руководители Комитета по образованию войск. Они ссылались на армейскую практику, где имелось много примеров, когда молодой солдат начинал пить водку лишь из боязни «уронить» себя в глазах товарищей, уже привыкших к ней. Ходатайство это было рассмотрено Военным советом на заседании 18 декабря и удостоилось 19 декабря высочайшего утверждения. В это же время вышла в свет «Памятка русского солдата», на 10-й странице которой значилось: «Полная трезвость для солдата – одна из великих целей, к которой он должен стремиться»[225].

Генерал А.И. Деникин вспоминал, что винная порция глубоко укоренилась в русской армии. «В дни войсковых праздников, на Пасху и на Рождество полагалось улучшенное довольствие – колбасы, бочок, куличи, белый хлеб, пиво. В прежнее время выдавалась еще историческая „чарка“, или на официальном языке – „винная порция“. В армии, как и в стране вообще, взгляд на употребление спиртных напитков менялся, но до 1914 г. серьезных мер против народного пьянства не принималось. Хотя Россия по количеству душевого потребления спирта занимала пятое место (после Австрии, Германии, Франции и Америки), но и ее потребление было не малое. В 1910 г. на душу приходилось 11 % бутылок водки и 10 Vi бутылок пива; рабочий пропивал 12 % своего заработка, а вся страна истратила на спиртные напитки 1 078 млн руб… Пил, конечно, и народ в шинелях, хотя, мне кажется, меньше, чем „вольный“. В программе преподавания гигиены в учебных командах, по инструкции, действовавшей с 1875 г., был даже пункт, поучающий „о пользе умеренного употребления водки“… В солдатских лавках, где была разрешена продажа спиртных напитков, доход от нее составлял не менее четверти всей прибыли. В маленьком масштабе полковое хозяйство чинило свои прорехи доходами от лавочки, в том числе и пьяными, подобно тому, как в государственном масштабе выручал „пьяный бюджет“. До 1886 г. выдавалась постоянная казенная „чарка“ в некоторых местностях Казанского, Сибирского и Кавказского округов. В прочих – и до того, и позже – лишь в ознаменование табельных дней и войсковых праздников, как награда за удачный смотр или маневр, или просто – как знак расположения тороватого начальника. Бывало, фельдфебель самолично, словно священнодействуя, разводит в деревянной кадке спирт или польскую „оковиту“ (оковита – водка высшего сорта. – Прим. автора), и потом солдаты, выстроенные в затылок, подходят прикладываться, без закуски, вытирая рот рукавом. Пьяницы старались обмануть фельдфебельскую бдительность и „вздвоить“, а непьющие, в особенности молодые, проглатывали иногда чарку с отвращением, боясь насмешек. Между тем, в конце девяностых годов в особенности, отчеты и печать стали обращать внимание на пьяную статистику. Отмечали рост острого отравления спиртом в войсках, причем процент заболевших офицеров бывал выше, чем нижних чинов… Указывали, что число преступлений, совершаемых на службе под влиянием алкоголя, составляет более 40 % общей преступности… Пироговский съезд (1899), считая „чарку“ одной из причин народного пьянства, поднял также голос за отмену ее. Постепенно и как бы неуверенно шло навстречу этому течению военное ведомство. В 1899 г. частным распоряжением командующих Петербургского и Сибирского округов воспрещена была торговля водкой в солдатских лавках; затем в 1902 г. последовал ряд общих ограничительных мер в порядке Устава внутренней службы. Наконец, после широкой анкеты, в результате которой 81 % начальников высказались против казенной винной порции, Высочайшим приказом 1908 г. историческая „чарка“ была отменена; воспрещена была также продажа водки в солдатских лавках. Все эти мероприятия трезвости не насадили, но, несомненно, очистили казарму от многих соблазнов»[226].

Раздача водки и спирта в русской армии в качестве составной части продовольственного довольствия практически была прекращена еще до введения политики «сухого закона». При этом предпринимались попытки заменить их более легкими спиртными напитками, а в частности вином. Отмена чарки сильно ударила по престижу Николая II и спровоцировала еще один серьезный аспект. Церемония выдачи вина была не только дорога солдатам как традиция, она лишний раз напоминала об основе основ – понятии о старшинстве. Упразднение чарки лишало возможности наградить солдата так, как это делалось столетия. Чарка была упразднена, но чарочные деньги сохранили, хотя их прежнего значения уже не было. При этом полностью избавиться от пьянства в армии не удалось, хотя при этом оно существенно снизилось, так как солдаты лишились возможности выпивать регулярно и за государственный счет, т. е. бесплатно.

2.2. Офицерские собрания и пьянство

Пьянство в армии не ограничивалось только солдатской средой, оно часто процветало и среди офицеров. Центром общественной жизни офицеров любого полка было офицерское собрание. Мысль об идейном объединении офицеров зародилась в европейских армиях после Наполеоновских войн и вылилась в форму повсюду возникших военно-ученых обществ. Общества эти возникали из небольших частных кружков интеллигентных офицеров, собиравшихся для обсуждения военных вопросов в товарищеской беседе, преобразовавшихся в постоянные официальные учреждения, признанные правительством, для поддержания их дававшим казенное помещение или субсидию. Первыми общества офицеров возникли за границей. Одним из старейших обществ является военный клуб под названием The Junior United Service Club, основанный в 1831 г. в Лондоне. В 1831 г. был открыт второй военный клуб в Лондоне Army and Navy Club. Затем в 1842 г. Общее офицерское собрание в Бельгии, в 1881 г. в Буэнос-Айресе – Club Naval и Militar, в 1885 г. в Риме – Центральный военный клуб и в 1886 г. – Cercle national des armees de terre et de тег в Париже.

В Германии при каждом полку имелись полковые казино, организация которых весьма схожа с российскими полковыми собраниями, с тем лишь отличием, что в них требуется, чтобы каждый офицер полка ежегодно прочел не менее одной лекции. В больших городах и крепостях были собрания для офицеров всего гарнизона, причем в Страсбурге, Меце и Торне эти собрания содержались на казенный счет, в прочих же местах содержались на счет офицеров, на взносы пропорционально получаемому содержанию (около 2 %). Наиболее роскошными военными собраниями в Германии являлись: военное казино в Мюнхене и офицерская столовая лейб-гвардии гусарского полка в Берлине Offizier Speise-Anstalt. Казино в Мюнхене было построено в средневековом германском стиле, с роскошною внутреннею отделкой общего зала, библиотеки и музея, где хранилось одеяние и вооружение баварских королей и серебро стоимостью свыше 80 тыс. марок. Кроме офицерских собраний, во всех частях германской армии имелись унтер-офицерские собрания; в них были столовые, бильярды, библиотеки и залы для игр, устраивались карточные и танцевальные вечера, спектакли, сообщения.

Заведовал собранием один из капитанов, который являлся его президентом и по делам собрания непосредственно был подчинен командиру полка. Потом в Берлине на средства женского патриотического общества было открыто солдатское собрание Soldatenheim, с целью давать нижним чинам гарнизона, не имеющим родных в Берлине, возможность проводить свободное время в обстановке, предоставляющей некоторый комфорт и удерживающей от посещения пивных и увеселительных заведений низшего разряда (борделей). В этом собрании нижние чины могли читать газеты, выписываемые из местностей, комплектующих гарнизон Берлина, писать письма, устраивать игры, кроме карточных, и получать горячие блюда, кофе, пиво. В собрании устраивались интересные для нижних чинов сообщения.

Никаких взносов за помещение не существовало, совершенно отсутствовало наблюдение со стороны начальства; за порядком наблюдали сами нижние чины, которые строго следили за приличным поведением посетителей.

В Австро-Венгрии не было отдельных полковых собраний, а в каждом гарнизоне имелось военное казино, общее для всех офицеров гарнизона; управлялось оно выборным комитетом из офицеров всех частей гарнизона. Особенностью являлось существующее во всех австрийских казино однообразное нормальное распределение занятий и развлечений, так: понедельник – для частных бесед, вторник – для докладов по специальным военным вопросам, в среду играла военная музыка, в четверг велась военная игра, в пятницу собирались офицеры для частных собеседований, в субботу – концерт или бал, в воскресенье утром заседали различные военные общества (скаковое, стрелковое, охотничье и т. д.), а вечером играла военная музыка. Казино существовало на взносы офицеров, а помещение отводилось безвозмездно Военным министерством. В них имелись столовые, библиотеки, бильярды и тиры для стрельбы[227].

В Вене имелось общее офицерское собрание под названием Militarwissenshaftlicher und Casino-Verein. Собрание имело роскошные приемные залы, библиотеку, читальни, помещения для военных игр и ресторан. Офицеры армии и флота могли посещать собрание при условии уплаты годовых членских взноса. С 1 ноября по 1 мая в собрании читались лекции по военному делу и быту; устраивались блестящие балы, которые посещало высшее венское общество; иностранные офицеры допускались в качестве гостей и встречали самый радушный прием.

Во Франции имелись общее офицерское собрание (в Париже) под названием Cercle national des armees de terre et de тег, гарнизонные собрания и собрания частей действующей, резервной и территориальной армий. Парижское офицерское собрание было основано в 1836 г. по инициативе военного министра генерала Ж. Буланже. Оно предназначалось для удовлетворения нужд и пользования всех офицеров армии и флота, причем предполагалось сплотить и объединить крайне разнородные (по образованию, политическим убеждениям и социальному положению) элементы офицерского сословия, а также непосредственно влиять на эту разнохарактерную среду. Слишком широкие замыслы и крайняя поспешность невыгодно отразились на собрании. Необходимость на первых же порах привлечь возможно больше членов и членских взносов повлияла на неразборчивость в выборе лиц, допущенных в собрание, вследствие чего оказался большой наплыв гражданского элемента (чиновников военного ведомства и офицеров территориальной армии – офицеров лишь по названию, в действительности же коммерсантов и представителей разнообразных профессий), офицеров действующих войск оказалось меньшинство.

Помимо задач обыкновенных офицерских собраний, парижское офицерское собрание служило дешевой гостиницей для приезжающих офицеров, посредником между офицерами и торговыми фирмами не только Парижа, но и других городов Франции. В начале XX в. парижское собрание насчитывало до 15 тыс. членов. При основании его военным министерством было отпущено на первое обзаведение 450 тыс. франков, в 1887 г. – еще 280 тыс. Собрание занимало два помещения: одно в казарме на улице Бельшасс, в заречной части города, другое – на Avenue de l'Opera, 49. В первом находилась богатая старинная библиотека и фехтовальный зал; собственно же собрание с гостиницей помещалось на площади Оперы, где располагалось несколько гостиных, столовые, медицинский пункт, телефоны, читальня, ресторан и гостиница. Как на особенность следует указать, что одна гостиная и один столовый кабинет предназначен был исключительно для генералов. В собрании периодически читались лекции и устраивались беседы, бесплатно проводились для желающих курсы иностранных языков: немецкого, английского, русского, итальянского, испанского и арабского, а также курс стенографии; собрание издавало Revue de Cercle milita're. Библиотека собрания состояла из книг военно-научного содержания и для легкого чтения; в читальню выписывалось 246 французских изданий и 80 иностранных, из них шесть русских военных изданий. Собрание состояло под почетным покровительством военного и морского министров[228].

В Англии организация военных собраний покоилась на иных началах. Офицеры английской службы были преимущественно людьми богатыми, поэтому клубы, или собрания, отличались чрезвычайной роскошью и комфортом. Старейший и самый богатый клуб The Senior United Service Club (1831 г.) имел до 4 тыс. членов. Следующий по старшинству Army and Navy Club (1838 г.) находился под покровительство герцога А.У. Веллингтона и открыл свои двери для сухопутных и морских офицеров, состоявших на службе и отставных, кроме офицеров колониальных войск. Вступление в клуб сопровождалось предварительной записью в книгу кандидатов за месяц до баллотировки и рекомендацией двух членов. Избранный членом клуба был обязан сделать единовременный взнос в 40 фунтов стерлингов и годовой 10,5. Распорядителями клуба избирались три члена; они являлись исполнительным органом администрации клуба – комитета, состоящего из 24 членов. Азартные игры были запрещены, в воскресенье никакие игры не дозволялись. Ни под каким предлогом нельзя было давать вознаграждение прислуге. Клуб имел обширную библиотеку. Кроме этих двух клубов были еще The Naval and Military Club и The Guard's Club (самый блестящий), членами которых состояли исключительно офицеры гвардии. Существовали еще следующие общие военные собрания в Лондоне: United Service Club; Junior United Service Club; Royal Navy Club; Royal United Service Institution.

Кроме этих клубов, в 1887 г. было открыто военное собрание в Альдершотском постоянном лагере (Alderschot Military Society), членами которого могли быть только офицеры Генерального штаба и учебного ведомства. В собрании делались сообщения на военные темы и издавался журнал. В то же время английское военное ведомство было озабочено вопросом организации военных собраний на более экономичных основаниях, и при военном министерстве была учреждена особая должность инспектора офицерских собраний (Inspector of officers Messes), обязанного следить за тем, чтобы офицеры не обременялись чрезмерными обязательными расходами.

Прочие государства также заботились об организации военных собраний в отдельных частях войск, а также общих офицерских собраний. Так, в Италии в 1885 г. был открыт (в Риме) центральный военный клуб, содержащийся на членские взносы. В 1889 г. открылось роскошное Миланское военное собрание, находящееся под покровительством короля. В Испании существовало военное и морское собрание в Мадриде Centro del ejercito у de la armada, организованное на подобие парижского. В Португалии, в Лиссабоне, функционировало Club Militar Naval, где был задуман и разработан республиканский переворот в 1910 г. Клуб был организован по образцу парижского, и издавал свой журнал Annaes do Club Militar Naval. В 1888 г. в Лиссабоне был открыт клуб гардемаринов Club das aspirantes de marinha. Клубы для унтер-офицеров существовали только в указанных выше армиях и, кроме Германии, нигде не получили широкого развития, а солдатский клуб имелся лишь в Берлине.

Постепенно офицерские собрания начали появляться и в России. Так, с 1718 г. в Санкт-Петербурге стали организовываться ассамблеи – дворянские собрания, которые устраивались не только для забавы, танцев и пиршества, но и для дела, где «можно было не только друг друга увидеть, но и о всякой нужде переговорить». Непременными их участниками были обер-офицеры. С этого, видимо, и повели свое начало офицерские собрания, которые обеспечивали общение и воспитание офицеров и их семей не только в столичных, но и в отдаленных воинских гарнизонах Российской империи.

Собственно военные собрания (клубы) в России появились в армии во времена правления Екатерины II; сохранились известия о клубе штабс-и обер-офицеров Новгородского пехотного полка в г. Тихвине (1779 г.) и о военном клубе в Санкт-Петербурге в 1782 г., который в то время объединял около 70 человек и содержался на взносы своих членов, имел специальное помещение в «Перкиновом доме под № 83»[229], где можно было собираться с 17 до 24 часов. В клубе имелись газеты, журналы и другая, как специальная, так и художественная, литература. Члены собрания играли в шахматы, шашки, бильярд и, конечно, обсуждали служебные вопросы. Два раза в неделю в клубе устраивались товарищеские ужины, раз в месяц проводились танцевальные вечера, на которые приглашались гости и члены семей офицеров.

Затем в 1824 г., по инициативе графа А.А. Аракчеева, в военных поселениях было приказано устраивать библиотеки и «офицерские ресторации». Устав аракчеевских военных собраний запрещал иметь в ресторанах «горячие напитки», «употреблять шампанское вино», брать что-либо «на запиши», т. е. в долг. В то же время офицерам предоставлялся дешевый «стол», разрешалось устраивать вечера с музыкой, играть в шахматы, шашки, карты. Приезжим офицерам предоставлялись «покои с удобствами». После расформирования военных поселений прекратили существование и эти собрания.

В начале 1860-х гг. в Санкт-Петербурге возник кружок инженерных офицеров, который регулярно собирался в Петропавловской крепости, в особом отведенном для него помещении, для занятий военно-техническими вопросами. В 1864 г. по образцу этого кружка возник в селе Медведь Новгородской губернии саперный офицерский клуб, который служил уже не только для научных занятий, но и был местом, где офицеры 1-й саперной бригады в свободное время собирались для отдыха, развлечений и пользовались столом. В начале 1870-х гг. в газете «Русский инвалид» появилась статья об этом офицерском клубе. «Под покров этого благодетельного общественного учреждения почти ежедневно сходятся по нескольку офицеров из всех четырех батальонов, чтобы почитать газеты и журналы, побеседовать о новостях, переговорить о делах служебных, убить время за бильярдом или за преферансом, потом сытно пообедать или поужинать»[230].

В клубе проводились семейные вечера с танцами, устраивались балы. Попечителем клуба, согласно его уставу, назначался старший из командиров саперных батальонов. На него возлагалась полная ответственность за точное соблюдение принятых правил. Командиры остальных батальонов, квартировавших в селе, избирались почетными членами офицерского клуба без баллотировки. Клуб располагался в казенном здании, на его обзаведение из сумм Главного инженерного управления было отпущено 800 руб. Там помещались общий зал и зал для спектаклей, гостиная, дамская уборная, буфет, столовая, карточная, бильярдная, читальня, библиотека, комнаты для прислуги, кухня. Мебель, рояль, бильярд, посуда и прочие принадлежности были заведены клубом за свой счет. Буфет и общий стол содержались буфетчиком на условиях, заключенных между ним и старейшинами клуба. Буфетчик был обязан всегда иметь для членов клуба «обед, ужин, закуски, водку, вина, пиво, чай, кофе, сельтерскую воду и лимонад, а во время танцевальных вечеров и маскарадов, кроме того, фрукты, пирожное и мороженое». Причем меню ужина ежедневно должно было включать мучные и мясные блюда и как можно чаще рыбу и дичь. В библиотеку по подписке поступали следующие газеты и журналы: «Вестник Европы», «Русский вестник», «Дело», «Отечественные записки», «Военный сборник», «Голос», «Санкт-Петербургские ведомости», «Всемирные иллюстрации», «Русский инвалид», «Петербургский листок», «Искра с маляром».

Выбор газет и журналов определялся клубными старшинами путем голосования в соответствии с выделяемой на эти цели суммой. Беллетристических и специальных сочинений клуб не выписывал, поскольку подобная литература поступала в батальонные библиотеки. Бывали здесь и маскарады, любительские спектакли, концерты, на которые допускались лучшие из нижних чинов. На Рождество устраивалась елка для детей. Не получая никакого пособия от казны, клуб содержался за счет ежегодных взносов своих членов (по 5 руб. с человека), а также денег, получаемых за игру на бильярде и в карты, за штрафы, и отчасти на средства, выручаемые за спектакли и концерты.

К середине XIX в. офицерские собрания функционировали на основании уставов, не имевших общей нормативной базы, разрабатывавшихся для каждого собрания отдельно и во многом отличных друг от друга. В 1869 г. идея об устройстве военных собраний в частях войск стала появляться у военного ведомства и по высочайшему повелению была учреждена Комиссия по образованию в войсках подобных собраний и военных библиотек. В ходе работы комиссия выработала основные положения по организации военных собраний, которые в 1871 г. были опубликованы на страницах журнала «Военный сборник» в виде проекта «Устава военных собраний»[231]. Этот проект и его обсуждение стали основой для разработки приказа по военному ведомству № 289 от 4 ноября 1874 года, который в официальном порядке в соответствии с решением Военного совета ввел к руководству «Устав военных собраний»[232]. В нем говорилось, что данный устав следует «принять к руководству как нормальный для всех военных собраний, как теперь существующих, так и имеющих вновь учредиться».

Оговаривалось, что в случае надобности каждое военное собрание может дополнять статьи этого «нормального устава» «изданием разных более определительных и подробных правил, утверждение которых возложить на начальников дивизий и лиц, равных им по власти», с последующим докладом в Военное министерство.

Устав определил цели военных собраний: дать офицерскому обществу средства для взаимного сближения между всеми членами его и развлечения в свободное от службы время, содействовать развитию в его среде военного образования и по возможности удешевить жизнь офицеров. При этом устав определял возможность организации собраний как для отдельной части, так и для нескольких частей, «совместно расположенных». В первом случае собрание получало название «полкового собрания» такого-то полка или «бригадного собрания» такой-то артиллерийской бригады, во втором оно именовалось по месту учреждения. Собственно, во втором случае подразумевались офицерские собрания в войсках гарнизонов, в центрах дислокации дивизий и других войск. Устав предусматривал: «В помещении собрания находятся: библиотека, бильярд, фехтовальные и гимнастические принадлежности, игра в шахматы и другие, специально разрешенные в военном собрании. В определенные дни читаются лекции, устраиваются беседы, военная игра; иногда же устраиваются танцевальные, музыкальные и т. п. вечера». В уставе определялись состав собрания, действительные и почетные члены, постоянные и временные посетители и гости, средства собрания и плата за участие, права членов и их обязанности, выбор старшин и их обязанности, порядок ревизии и отчетности, организация баллотировок (голосований), устройство хозяйственной части собрания (включая буфет) и внутренний порядок, время открытия собраний и общий порядок, правила для игр, допускавшихся в военных собраниях, порядок подачи заявлений и жалоб, устройство библиотеки[233].

Вслед за учреждением военных собраний в отдельных войсковых частях, в печати появилась мысль об идейном объединении офицеров всех родов оружия для дружной работы, направленной к одной общей цели, что не достигалось собраниями отдельных частей, и о необходимости основания в Санкт-Петербурге и в других больших городах, по примеру лондонских и парижских, общих офицерских собраний.

В 1875 г. на Кавказе была учреждена комиссия для выработки устава общего военного собрания в г. Тифлисе, но недостаток средств помешал реализации этих планов. В следующем году идея общего военного собрания в Санкт-Петербурге встретила полное сочувствие военного министра Д.А. Милютина, но Русско-турецкая война 1877–1878 гг. помешала ее осуществлению; тем не менее мысль о военном собрании, которое, по выражению главнокомандующего войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великого князя Николая Николаевича (старшего), должно было «служить делу единения членов великой семьи русской армии, давая возможность собираться для общих научных собеседований и обмена взглядов по военным вопросам», не потухла, ив 1891 г. было открыто Виленское военное собрание.

«Положение об офицерских собраниях в отдельных частях» 1881 г. было введено приказом командующего войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великим князем Владимиром Александровичем. В нем понятие «военные собрания» было заменено на «офицерские собрания». Основные цели собраний были дополнены пунктом: поддерживать между офицерами правильные товарищеские отношения, со ответствующие духу и требованиям военной службы. Более детально изложены статьи Положения, освещающие состав собрания, права и обязанности его членов, а также лиц, заведующих «отделами хозяйства» (столовой, буфетом, кухней, библиотекой). В отличие от Устава 1874 г. положение содержало важный пункт о том, что офицерское собрание «находится в прямом ведении начальника части, который вместе с тем состоит председателем офицерского собрания». Все штаб– и обер-офицеры обязательно были членами офицерского собрания, почетными членами являлись состоявшие на службе бывшие начальники частей, которым был пожалован мундир части. Временными членами собрания могли быть врачи и чиновники военного ведомства, занимавшие штатные должности в части, офицеры соседних частей, в которых не было офицерских собраний, а также состоявшие в запасе офицеры.

Вслед за «Положением об офицерских собраниях в отдельных частях войск» 1881 г. для гвардии и Санкт-Петербургского военного округа одноименное единое Положение 1884 г. вводило такую форму, как общее собрание членов офицерского собрания, которое назначалось приказом начальника части и присутствие на котором было обязательно для всех действительных членов. Положение 1884 г. предназначалось для организации офицерских собраний именно в полках и других частях, т. е. для низового, первичного и наиболее массового звена вооруженных сил. Относительно же гарнизонных и других офицерских собраний для войск, квартировавших в одном месте, Положение указывало, что им следовало продолжать руководствоваться правилами Устава 1874 г. – «впредь до выработки для них новых положений или уставов». Забота об их разработке «на точном основании настоящего Положения» возлагалась на начальников дивизий и лиц, равных им по власти, а утверждались они командующим войсками округа.

По Положению 1884 г. офицерские собрания имели своей целью дать возможность офицерскому обществу средства для взаимного сближения его членов и поддержать между офицерами правильные товарищеские отношения, соответственные духу и требованиям военной службы; содействовать развитию в среде офицеров военного образования; доставить офицерам развлечение в свободное от службы время и удешевить жизнь офицеров. Для достижения этих целей, в зависимости от имеющихся средств и помещения, в частях утверждались офицерские собрания с библиотекой, столовой, фехтовальными и гимнастическими залами, бильярдом, стрельбищем и т. п.

Офицерское собрание находилось в прямом ведении начальника части, который и являлся председателем офицерского собрания. Все штаб-и обер-офицеры, служившие в части, в том числе прикомандированные офицеры, обязательно были членами офицерского собрания. Бывшие начальники части, состоявшие на действительной военной службе и которым высочайше был пожалован мундир части, считались почетными членами собрания. Врачи и чиновники военного ведомства, занимавшие штатные места в части, не являлись его членами, могли посещать собрание на правах временных членов. Подпрапорщики, эстандарт-юнкера и подхорунжие допускались в столовую, пользовались библиотекой и участвовали в тактических занятиях, но им запрещались в собрании всякого рода игры. Вольноопределяющиеся в собрание не допускались. Действительные члены офицерского собрания могли пользоваться всем, что будет устроено в собрании для занятия и развлечения; заносить в установленную книгу свои заявления относительно хозяйственных распоряжений и излагать мнения по благоустройству собрания; вводить в собрание свое семейство и знакомых, руководствуясь соответствующими статьями настоящего положения[234].

В офицерских собраниях, кроме обыкновенных правил приличия, присущих каждому благоустроенному обществу, должны были точно соблюдаться все требования дисциплины. Члены офицерского собрания, с полным сознанием его высокой цели, обязаны были стремиться к поддержанию его достоинства. Старший в чине из членов, находившихся в офицерском собрании, был обязан наблюдать за исполнением всеми присутствовавшими правил собрания. При несоблюдении кем-либо правил собрания каждый член, если напоминание окажется недейственным, был обязан доложить об этом старшему в чине из находящихся в собрании членов, распоряжения которого имели силу приказания.

Временные члены пользовались столом, библиотекой и всем, что было устроено в собрании, наравне с действительными членами. Временные члены не участвовали в общих собраниях и не могли быть избираемы ни в члены распорядительного комитета, ни для заведывания хозяйственными отделами собрания. Временные члены участвовали во взносах на содержание офицерских собраний наравне с действительными членами, но только за время состояния их временными членами собрания. Гостями офицерского собрания могли быть знакомые членов, как военнослужащие, так и гражданские лица. Гости вводились в собрание не иначе как по рекомендации его членов, которые не должны были оставлять собрания, пока там находились введенные ими лица. Члены собрания отвечали во всех отношениях за введенных ими гостей. Семейства членов собрания и их знакомых допускались в собрание только в особо назначенные для того дни и часы. Офицеры, пригласившие в собрание своих родных или знакомых, представляли их начальнику части или старшему из присутствующих членов. Все правила офицерского собрания в той же мере обязательны были и для приглашенных.

Хозяйственной частью офицерского собрания заведовал распорядительный комитет, состоявший из трех членов. Кроме того, на случай временного отсутствия или отбытия кого-либо из членов распорядительного комитета должен был существовать постоянно один кандидат. Никто из действительных членов офицерского собрания не мог отказываться от избрания его в члены распорядительного комитета. От заведывания же хозяйством и библиотекой собрания могли отказаться только штаб-офицеры, ротные командиры и должностные лица. Младшие же офицеры могли отказаться от принятия на себя обязанностей хозяина или библиотекаря только в случае вторичного избрания на одну из этих должностей. Срок исполнения обязанностей члена и кандидата распорядительного комитета был годичный: но одни и те же лица, если они изъявляли согласие, могли избираться вновь.

Общие собрания проходили не иначе как с разрешения начальника части, о чем объявлялось в приказе с указанием дня, часа и вопросов, подлежащих обсуждению. Командир части назначал каждый раз председателя общего собрания из старших штаб-офицеров. Никто из членов не имел право оставить собрание до его закрытия, а также уклониться от участия в общем голосовании или передать свое право голоса другому. В общем собрании вопросы решались открыто баллотировкой большинством голосов присутствовавших членов, кроме выборов на разные должности, которые производились закрытой баллотировкой; о результатах выборов объявлялось в приказе по части. Кроме выборов, в общем собрании обсуждались и решались вопросы, касавшиеся установления общих денежных взносов на расходы. Для решения вопроса требовалось большинство голосов, решение, постановленное 2/3 голосов и утвержденное начальником части, получало обязательную силу[235].

Средства офицерского собрания составлялись из суммы, отпускаемой из казны на улучшение общественного быта офицеров; б) из взносов членов; в) из денег, поступавших за игры, и других источников. Размер членских взносов определялся общим собранием и утверждался начальником части. Эти взносы обусловлавливались крайним минимумом, необходимым для поддержания собрания, должны были быть одинаковыми для всех. Кроме того, начальник части мог ежегодно ходатайствовать о назначении офицерскому собранию денежного пособия из остатков по хозяйству. Начальники дивизий и лица, пользовавшиеся одинаковыми с ними правами, соображаясь с состоянием экономического капитала и хозяйства части, определяли в этом случае размер пособия. О разрешениях в данном случае начальники дивизий обязаны были сообщать начальнику окружного штаба для доклада командующему войсками. Такие пособия могли быть назначаемы только тем частям, экономические капиталы которых были доведены до определенной нормы. Денежные штрафы в офицерских собраниях не допускались, за исключением штрафов по библиотеке, которые устанавливались частными правилами, а также за порчу вещей, мебели, битье посуды и пр. Передача в наем помещений офицерских собраний, за плату или безвозмездно, для каких бы то ни было целей, не исключая благотворительных, запрещались.

Наличные суммы офицерского собрания, билеты и документы хранились в денежном ящике части, в особых конвертах, и значились по книге разных капиталов. О всех выдачах из ящика сумм собрания и вкладах на хранение объявлялось в приказе по части. Для текущих расходов с разрешения начальника части, председателю распорядительного комитета казначеем выдавались деньги из сумм офицерского собрания. При недостатке наличных денег для покрытия текущих расходов по собранию председатель распорядительного комитета докладывал начальнику части, который, в случае возможности, приказом разрешал взаимообразную выдачу из сумм части и определял, в какой срок долговой документ должен быть погашен[236].

Библиотека офицерского собрания составлялась из отдельных сочинений и периодических изданий, на приобретение которых распорядительный комитет запрашивал разрешение через начальника части начальника дивизии. В библиотеке должны были находиться: алфавитный и систематический каталоги, а также особая книга, в которую члены вносили свои пожелания относительно приобретения тех или других сочинений, журналов, газет и пр. Книгами, журналами и всеми предметами библиотеки, служащими для чтения и других занятий, члены пользовались на основании частных правил, которыми определялись порядок выдачи книг, сдачи их, продолжительность времени, в течение которого офицер мог пользоваться взятой из библиотеки книгой, внутренний порядок в библиотеке и пр. Приглашенные могли пользоваться библиотекой только в помещении собрания.

Чтобы дать возможность офицерам иметь хороший и дешевый стол, при собрании могли быть открыты столовые и буфеты в течение всего года, во время лагерного сбора или на какой-либо другой период времени, что зависело от места квартирования части, условий жизни и обстановки, в которой находилась данная часть. Столовая в офицерском собрании или могла находиться в непосредственном заведывании хозяина собрания, который лично распоряжался столом и буфетом (такие буфеты не подлежали акцизу в пользу городов), или сдавалась на известных условиях частному лицу, которое вел хозяйство под ближайшим надзором хозяина собрания, наблюдавшего за точным исполнением заключенных условий. Тот или другой порядок ведения хозяйства устанавливался по усмотрению распорядительного комитета с разрешения начальника части. Постоянное участие в общем столе не было обязательным для всех членов, но ввиду сближения офицеров начальник части, соображаясь с образом их жизни и семейным положением, обязан был стремиться, чтобы, по крайней мере, во время лагерного сбора привлечь по возможности всех офицеров к участию в общем столе. Удешевление офицерского стола до крайней возможности должно было составлять главнейшую заботу начальника части и распорядительного комитета. Частными правилами собрания устанавливались цены на кушанья и напитки, порядок уплаты денег за обеды, порции, напитки, способ содержания столовой, часы завтрака, обеда, ужина и пр. Кредит допускался только относительно еды. Размер этого кредита определялся теми же частными правилами собрания.

Если при офицерском собрании, кроме библиотеки и столовой, были учреждены гимнастический и фехтовальный зал, бильярд, стрельбище и пр., то для заведывания ими избиралось особое лицо из членов распорядительного комитета или же эти учреждения поручались непосредственному ведению библиотекаря и заведующего столовой, что определялось начальником части. Этими учреждениями члены собрания пользовались на основании выработанных для этого случая частных правил.

Помещение офицерского собрания служило сборным местом для решения и разбора тактических задач, чтения лекций, бесед, сообщений, военной игры и т. п. В офицерских собраниях разрешались следующие игры: шахматная, бильярдная, домино, кегли и пр., дозволенные законом. Из карточных игр допускались только коммерческие и притом на наличные деньги; азартные игры строго воспрещались. Частными правилами определялся порядок пользования играми, время дня, в течение которого разрешались игры, плата за них и пр. Время открытия помещения и закрытия его определял командир части, о чем объявлялось в приказе по части. Чтобы дать возможность офицерам проводить время в кругу семейств своих товарищей, особенно в таких местах квартирования, где не было общественных развлечений, в собраниях разрешалось устраивать танцевальные и музыкальные вечера и домашние спектакли. Маскарады в офицерских собраниях запрещались.

Заявления офицеров относительно устройства вечеров и спектаклей обсуждались на общем собрании. Денежное участие становилось обязательным для всех членов, если предложение было принято 2/3 голосов собрания и утверждено начальником части; в противном случае предложение считалось несостоявшимся. На устройство домашних спектаклей каждый раз запрашивалось разрешение начальника дивизии, которому начальник части представлял подробную программу спектакля. Если на эти спектакли или музыкальные вечера предполагалось допустить публику за плату, то, кроме вышеупомянутого разрешения начальника дивизии, должно было быть еще разрешение местного гражданского начальства.

Форма одежды на увеселительных вечерах определялась для офицеров на балах – парадная, на семейных и музыкальных вечерах – сюртук с погонами, на танцевальных вечерах – сюртук с эполетами. Правила пользования бильярдом оговаривали, что играющий на бильярде имеет право на три партии, по окончании которых уступает место другим играющим. Класть зажженные папиросы или сигары на бильярд не дозволялось. Карточные игры допускались только «коммерческие», на наличные деньги, но запрещались азартные (стуколка, баккара и т. п.). Карты для игры подавались только один раз, игра своими картами не допускалась. Потребовавший новые карты должен был внести за них деньги и расписаться в имевшейся для этого книжке[237].

Правила различных полковых собраний могли включать дополнительные статьи. Так, «Частные правила офицерского собрания лейб-гвардии Измайловского полка, в дополнение к общему Положению» несколько расширяли состав действительных и временных членов собрания, включали новые, дополнительные пункты ко многим другим разделам общего Положения. Частными дополнениями стали подразделы «Товарищеские обеды» (22 сентября каждого месяца в память основания полка 22 сентября 1730 г.), «Чествования» (о торжественных проводах оставляющих полк офицеров), «Запасной капитал», «Измайловский досуг» и др. В Измайловском полку и во многих других частях оговаривалось прощание с офицерами и бывшими сослуживцами в случае их смерти. При этом собиралось экстренное общее собрание для решения вопросов о панихидах, возложении венков и участии в похоронах. В случае смерти офицера давалось объявление от полка в газетах о смерти и панихиде в полку, производилось возложение венков депутацией на похоронах. Если похороны проходили на значительном расстоянии, то давалось сообщение в газете и посылалась телеграмма с выражением соболезнования родственникам[238].

В правилах офицерских собраний мог оговариваться также порядок представления вновь прибывших офицеров и их жен командиру части и действительным членам, после чего офицер с супругой наносил визит полковым дамам. Если офицер венчался в другом городе, то помимо личных телеграмм посылалось поздравление от общества офицеров. Вопрос о подарке уходившему из полка офицеру решали на общем собрании. Если решение было положительным, то деньги из казны собрания не использовались, а проводилась подписка по сбору денег. Оповещались все, кто служил с ним раньше и мог бы участвовать, остальные члены полка участвовали в проводах в обязательном порядке. В некоторых офицерских собраниях долг убывших из части офицеров с учетом тех или иных обстоятельств делился на всех членов собрания в равных долях. В офицерских собраниях организовывались взаимные поздравления по случаю Нового года и Пасхи, к определенному часу готовились чай, кофе, шоколад, фрукты, конфеты и пр. Такие мероприятия были обязательны для офицеров полка и их семей, о чем вывешивались объявления.

Члены собрания имели право получать в собрании обеды, завтраки, ужины, закуски, напитки, как за наличные деньги, так и в кредит, погашавшийся ежемесячными вычетами из содержания. Если долг члена собрания достигал установленной нормы, то отпуск в долг прекращался, о чем председатель распорядительного комитета сообщал офицеру, который после этого имел право получить в долг только чай, завтраки и обеды. В офицерских собраниях вели долговые книги, которые учитывали долг членов собрания в течение месяца, среди основных пунктов были: буфет, кухня, вино, бильярд, карты, лото, парикмахер, различные сборы по решению общего собрания, при этом общий долг членов собрания мог достигать суммы в несколько тысяч рублей. В «Положение об офицерских собраниях в отдельных частях войск» 1884 г. со временем вносились частные изменения. Так, одно из них позволяло собраниям приобретать в собственность недвижимое имущество на общих коммерческих основаниях.

В 1893 г. бывший начальник штаба Гвардейского корпуса генерал А.П. Скугаревский, взял на себя инициативу устройства в Санкт-Петербурге общего военного собрания. Во всеподданнейшем отчете за 1893 г. он высказал мысль о необходимости учреждения офицерского собрания в Санкт-Петербурге, где, кроме 25 генералов и до 1 100 штаб– и обер-офицеров войск гвардии, находилось до 160 генералов и 1 300 штаб– и обер-офицеров главного и окружного управления и военных учреждений и куда ежегодно приезжало более 3 500 генералов и офицеров. Изучив постановку дела в Англии, Франции и Германии, А.П. Скугаревский составил план Санкт-Петербургского офицерского собрания по образцу парижского Cercle militaire. Первоначально общее военное собрание в Санкт-Петербурге предложено было назвать Петербургским военным кругом, причем за основание при составлении устава предполагалось принять Устав военного собрания 1874 г., предназначенный преимущественно для собрания гарнизонного, а не отдельных частей, но затем, еще до открытия, «военный круг» были переименован в Санкт-Петербургское военное собрание.

В 1895 г. была назначена комиссия по подготовке документов к началу строительства на углу Литейного проспекта и Кирочной улицы здания общего офицерского собрания и Экономического общества офицеров гвардейского корпуса. Председателем комиссии стал великий князь Владимир Александрович. Члены комиссии: санкт-петербургский комендант генерал-лейтенант Н.О. Адельсон, состоящий для особых поручений при его императорском высочестве; главнокомандующий войсками генерал-лейтенант Н.И. Бобриков; генерал-контролер военной и морской отчетности тайный советник Н.Г. Тычино; представитель Военного министерства в Военно-окружном совете тайный советник А.П. Веретенников; начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор В.Г. Глазов; адъютант его императорского высочества, главнокомандующий войсками полковник Д.П. Ивков; начальник 1-й Санкт-Петербургской инженерной дистанции инженер-полковник В.К. Гаугер; председатель правления Экономического общества офицеров гвардейского корпуса полковник Акоренко; фактический контролер, старший ревизор Санкт-Петербургской контрольной палаты, статский советник Дмуховский; профессора архитектуры Императорской академии художеств надворные советники Бенуа и Томишко; академик архитектуры титулярный советник Иванов; делопроизводители: по хозяйственной части – помощник старшего адъютанта окружного штаба капитан князь Мышецкий, по технической части – инженер-капитан Донченко.

Николай II 1 августа 1895 г. приказал ассигновать на постройку здания для собрания 1 200 тыс. руб., на оборудование и меблировку – 110 тыс. руб. и на эксплуатацию в первый год 35 тыс. руб., итого – 1 345 000 руб. Учитывая грандиозность сооружения и огромное значение, которое оно будет иметь для русской армии и флота, и, желая, насколько возможно, обеспечить успех предстоящих тогда работ, а вместе с тем и уменьшить необходимые для того расходы, председатель комиссии решил, по докладу комиссии, сдать работы с торгов по вызову. Торги были произведены при Военно-окружном совете. По единогласному решению подряд достался отставному инженер-полковнику Смирнову за 1 088 000 руб., т. е. за сумму, менее ассигнованной на 112 000 руб. Этот экономический остаток был распределен следующим образом: на необходимые строительные и хозяйственные улучшения – 95 000 руб., на удовлетворение всех прочих хозяйственных потребностей – 17 000 руб.

Уже 19 сентября 1895 г. начались работы по возведению здания, до наступления холодов строили очень интенсивно – до 10 часов вечера, при искусственном освещении. В подтверждение серьезности строительства 4 ноября того же года в приказе № 275 по военному ведомству было объявлено: «Государь император, в отеческой заботливости своей об улучшении офицерского быта и о поддержании умственного и морального единения в среде офицеров разных родов оружия и частей войск, высочайше повелеть соизволил ассигновать из суммы государственного казначейства необходимые денежные средства на постройку нового здания в Петербурге и для устройства в нем общего офицерского собрания с гостиницей для офицеров, временно прибывающих в столицу. Все распоряжения по осуществлению сего дела по высочайшей воле возложены на особую комиссию под председательством его императорского высочества, главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа. О таком знаке монаршей милости и заботливости о нуждах и удобствах господ офицеров русской армии почитаю себя счастливым объявить по военному ведомству»[239].

К 15 февраля 1898 г. были закончены работы по внутреннему благоустройству помещений. Все заказы по оборудованию собрания исполняли исключительно отечественные фабрики и мастерские. Настал день торжественного открытия, по этому поводу был издан приказ по военному ведомству № 75 от 22 марта 1898 г. Существенную часть нового собрания составляли помещения для приезжающих. Они были расположены на втором, третьем и пятом этажах и по размерам, убранству и ценам разделялись на пять разрядов: 1 – одиночные, 2 – двойные, 3 – с помещениями для прислуги, 4 – парадные, 5 – апартаменты. Парадные помещения и апартаменты были предназначенные для приезжающих сановников и иностранных гостей, располагались на втором этаже. Номера третьего этажа имели сообщение со столовыми собрания. Вход в них был с особой парадной лестницы Кирочной улицы. Номера пятого этажа располагались группами, парадный вход в них тоже с Кирочной улицы. Наименьшая цена за номер была 40 коп. в сутки, лучший номер-апартамент – 7 руб.[240]

Посетители могли получать в собрании за особую плату чай, кофе и другие напитки, которые в обыкновенные дни подавали во всех помещениях, за исключением гостиных и зала. Блюда сервировались только в столовых: для завтрака – от десяти часов утра до двух часов пополудни, для обеда – с двух до семи часов и для ужина – с десяти часов вечера до закрытия собрания. При гостинице имелись контора, почтовое отделение, буфет, баня, прачечная, помещения для прислуги, тут же находились приемный покой и аптека. Главные магазины имели особый парадный вход с угла под башней. Под магазинами располагались подвалы и склады для хранения продуктов, мастерская, укупорочная, погреб для вин и пр. Во дворе находились три флигеля для административного дома, разных служб, а также электрическая станция, конюшня, сараи, ледник и садик. В собрании были установлены телефоны. Освещение всего здания рассчитывалось на 2 000 ламп накаливания. Отопление – водяное из двух отдельных пунктов, причем главная часть здания отапливалась из трех котлов, а надворные флигеля – из одного котла. Вентиляция здания была рассчитана на 6 400 куб. саженей в час с увлажнением по производству до 70 %. Подогревание производилось с помощью водяных печей, а побудительная тяга в вентиляционных трубах – электрических двигателей.

Офицерское собрание было открыто в период с 15 сентября с десяти часов, а с 15 апреля – с девяти часов утра до двух часов ночи, кроме дней назначения вечеров, спектаклей или проч., когда собрание могло закрываться и позже. При входе в помещение собрания члены и посетители должны были по требованию представлять свои билеты. За полчаса до закрытия собрания присутствующие предупреждались звонком. Оставаться в собрании долее определенного срока ни под каким предлогом не дозволялось. Присутствие в собрании для офицеров было возможно только в военной форме.

В офицерском собрании устраивались военные беседы, сообщения, демонстрация разных приборов и принадлежностей военной техники, торжественные съезды, совещания, рауты и балы, лекции по различной тематике. Офицерское собрание помимо своих непосредственных целей служило и интересам столичного общества, привлекая иногда под свой гостеприимный кров также частных лиц и их семейства и доставляя всем возможность быть в приличном общественном собрании, в котором столица так нуждалась[241].

В здании офицерского собрания работала библиотека, к услугам которой прибегали многие члены собрания. Библиотека имела преимущественно военно-научный характер. Основой ее послужила библиотека бывшего главного редактора «Военного сборника» и «Русского инвалида» Генерального штаба генерал-лейтенанта Мелькова, завещавшего ее будущему офицерскому собранию. Книги из помещения собрания выносить не разрешалось. В декабре 1898 г. был утвержден устав «Общества ревнителей военных знаний», которое размещалось в здании офицерского собрания армии и флота. Основными целями были увеличение военных и общих знаний членов общества, а также разработка военной науки. Большинство членов общества были офицеры. В первый год работы действительными членами собрания стали 317 генералов, отставных генералов и адмиралов -92, штаб-офицеров – 785, обер-офицеров – 2 685, врачей – 43, посетителей -35. Доход офицерского собрания в 1898 г. составил 149 251 руб. 29 коп., расход – 139 733 руб. 93 коп.[242]

К 1914 г. только в Санкт-Петербурге существовали более 25 офицерских собраний, самыми значительными из которых были собрания лейб-гвардии Измайловского, Преображенского, Семеновского, Московского и Финляндского полков, Императорской Николаевской военной академии, Железнодорожного полка.

Наряду с офицерскими собраниями, в полках и других частях – базового звена военных собраний в вооруженных силах – получили распространение офицерские собрания в гарнизонах, для нескольких частей, войск той или иной дивизии. В сравнении с полковыми собраниями они представляли собой по преимуществу культурно-досуговые центры в городах и других населенных пунктах для общества офицеров. В этом случае председателями офицерских собраний назначались соответствующие начальники войск и гарнизонов. Такие собрания существовали в Архангельске, Ессентуках, Казани, Кронштадте, Нижнем Новгороде, Одессе, Саратове, Ревеле (Таллине), Риге и многих других городах. В гарнизонных и других местных офицерских собраниях офицеры непринужденно проводили время, отдыхали, отмечали те или иные юбилейные даты. Здесь нечастыми были общие собрания, тем более с личным присутствием начальника (командира) – председателя.

В Казани, центре войск Казанского военного округа, офицерское собрание возглавлял начальник 19-й местной бригады, а командующий войсками округа являлся почетным членом собрания. В Саратове, входившем в территорию Казанского военного округа, председателем офицерского собрания являлся начальник 20-й местной бригады. «Положением о Казанском и Саратовском офицерских собраниях» предусматривался такой руководящий общественный орган, как совет (комитет) старшин. В Казанском собрании в совет старшин включались командиры частей, помощник начальника окружного штаба и по одному офицеру из числа военных судей и помощников окружного военного прокурора. В Саратовском офицерском собрании комитет старшин составляли командиры дислоцировавшихся в Саратовской губернии резервных батальонов и батарей 6-й резервной артиллерийской бригады.

В качестве примера гарнизонных офицерских собраний можно привести и Одесское военное собрание, которое появилось еще в конце 70-х годов XIX в. В 1879 г. в нем состояли 476 действительных и 3 почетных члена. Работа Одесского собрания, достигшая своего расцвета к 1912 г., имела много направлений: устройство отдыха в собрании в виде танцевальных вечеров, любительских и профессиональных спектаклей, концертов, а также увеселений для детей; организация лекций и сообщений по общеобразовательным, военно-научным и военно-практическим вопросам; устройство еженедельных семейных вечеров с участием хора и музыкантов; проведение вечеров познавательного досуга в библиотеке собрания; организация для членов собрания изучения иностранных языков на особо льготных в материальном отношении условиях и др. Одесское военное собрание было открыто для посещений ежедневно, за исключением последних трех дней Страстной недели, первого дня Пасхи и Сочельников перед Рождеством и Крещением. В эти дни допускались посетители только в столовую и буфет. Пребывание в собрании разрешалось в обыкновенные дни – до 2 часов ночи, в дни танцевальных и карточных вечеров – до 4 часов, в дни балов – до 5 часов утра. Средства Одесского военного собрания усиливались его распорядительным комитетом – сдачей залов собрания в наем частным лицам и учреждениям под проведение вечеров и концертов, сбором средств по подписке на благотворительные цели и социальные нужды. За период с октября 1910 г. по май 1912 г. доход Одесского собрания составил 48 704 руб. 22 коп., а расход – 44 784 руб.

Стоит отметить, что во всех уставах, положениях и правилах офицерских собраний различных уровней большое внимание уделялось работе библиотек, при этом во многих собраниях вводился отдельный членский взнос в фонд библиотеки. Как показывают каталоги и описи фондов библиотек и читален, комплектация их литературой велась по таким направлениям, как военное и морское дело, история, география и путешествия, научно-справочный раздел, естествознание, философия, правоведение, русская и иностранная беллетристика. Популярность и польза офицерских собраний в армии были неоспоримы.

Штабс-капитан Ю.В. Макаров оставил подробное описание офицерского собрания Семеновского полка в Царском селе образца 1905–1906 гг.: «Прямо из передней двери вели в небольшой белый зал, окна которого выходили на двор, официально называвшийся „двор полковой канцелярии“. Посередине в простенке между окнами, на круглой колонке красного дерева стояла бронзовая модель памятника, поставленного на Кульмском поле в память сражения под Кульмом в 1813 г… В противоположной стене от входа, ближе к окнам, висела средней величины картина, изображавшая известную сцену, как солдат Семеновского полка 17-летний Суворов отказывается принять рубль от императрицы Елизаветы Петровны на том основании, что военный регламент запрещает солдату принимать деньги, когда он стоит на часах… На стене слева от входа были прибиты мраморные доски со словами государя Николая II, обращенными к полку. Мебель в этом зале были легкие диванчики и стулья красного дерева, обитые зеленым сафьяном. Этот маленький зал (маленький и единственный) служил для официальных представлений или для встречи всеми офицерами in corpore очень высоких особ, не ниже „большого“ великого князя. Остальных особ, ниже рангом, кому по уставу полагалось рапортовать, в этом же зале встречал один дежурный по полку. Из этого зала вели две двери, от входа прямо и налево. Дверь прямо вела в маленькую гостиную, где стояла мягкая мебель и где иногда, на моей памяти довольно редко, играли в карты, в винт или в бридж. Как общее правило, никакие азартные игры в собрании не допускались. Два окна этой гостиной выходили также на двор»[243].

Офицерское собрание Семеновского полка имело хорошую библиотеку. «Из этой гостиной вела одна дверь прямо в дежурную комнату, где стояло несколько стульев, письменный стол, боком к окнам, телефонная будка, стол посередине, а по стенам до потолка библиотечные шкафы. В полку была очень приличная библиотека, частью приобретенная, частью подаренная офицерами, и настоящими, и ушедшими, доходившая до 3 000 томов. В ней хорошо были представлены отделы: литературный, военный и иностранный. Номинально заведовал библиотекой один из офицеров, но выдавал и принимал книги „библиотекарь“, назначавшийся обыкновенно из старших воспитанников школы солдатских детей. От собрания он получал какое-то небольшое жалованье и стол, а в то время, когда не занимался библиотекой, состоял в постоянных ординарцах у дежурного по полку. Исполнял он и другие поручения по письменной и счетной части. Помню, последним библиотекарем был Ваня Медов, 18-летний юноша, удивительно способный и толковый. Кроме этой библиотеки полк располагал еще другой в 4 000 томов, подаренной бывшим офицером полка генерал-адъютантом Семекой. За неимением места шкафы с книгами этой библиотеки стояли наверху в коридоре полковой канцелярии. Из дежурной комнаты вели две двери, налево в буфет и прямо в маленькую комнату с одним окном и с двумя диванами по стенам, где дежурный по полку и его помощник могли ночью „отдыхать“ не раздеваясь. Эта комната сообщалась с парикмахерской и с умывальной… Из маленького белого зала дверь налево вела в длинную, но довольно узкую комнату, проходом разделенную пополам. Ближе к окнам, выходившим в Автомобильный переулок, была читальня, а в правой, темной половине стоял бильярд, а по стенам, над высокими бильярдными диванами, висели в несколько рядов в резных деревянных рамах портреты всех командиров полка, начиная с основания»[244].

В читальном зале находилось самое востребованное помещение: «В каждом доме, сколько бы в нем удобных комнат ни было, всегда имеется одна любимая, где члены семьи преимущественно и сидят. В Собраньи публика сидела больше всего в читальной, куда могли подаваться и чай и кофе, а иногда и вино. Комната эта была, действительно, уютно устроена и весьма располагала к тому, чтобы в ней посидеть. По обеим сторонам у стен стояли широкие и длинные, сажени в две, диваны, крытые ковром, на которых улечься или усесться с ногами было одно удовольствие. У окон стояли ковровые же широкие и низкие кресла, также весьма и весьма уютные. Между ними у окон стоял шахматный столик. За ним иногда играли в шахматы, но чаще в трик-трак и кости. Между диванами вдоль всей комнаты стоял длинный, крытый коричневым сукном дубовый стол. В читальне все было коричневого цвета. На столе были разложены русские газеты и журналы: „Новое время“, „Русский инвалид“, „Разведчик“, „Нива“, „Огонек“, «Синий журнал“ и „Сатирикон“. Из толстых журналов были там: „Вестник иностранной литературы“, „Исторический вестник“ и „Русская старина“. С этим последним журналом полк был близко связан, т. к. одним из его владельцев был генерал Зыков, а одним из его главных редакторов его сын, А.С. Зыков, наш офицер, кончивший в свое время две академии, Военную и Юридическую, и при моем поступлении командовавший 12-ой ротой, а на войне 3-м батальоном. Кроме русских, имелись и иностранные журналы: французский „L Illustration“, немецкий „Die. Woche“ и английские „The Tattler“ и „The Graphic“. Из офицеров почти все свободно читали по-французски, очень многие хорошо знали немецкий язык и человек 5–6 знали английский. По стенам над диванами в читальной висели под стеклом акварельные рисунки полковых форм солдат и офицеров, начиная со времен Петра и до последнего царствования. Если не ошибаюсь, это был подарок императрицы Марии Федоровны. В читальню офицеры обыкновенно заглядывали перед тем, чтобы идти завтракать или обедать. Туда же собирались и после завтрака, перед тем как идти на послеобеденные занятия в роты. Там была „главная квартира“ дежурного по полку и помощника, особенно, но вечерам. В читальне за большим столом устраивались офицерские занятия и „военная игра“. Там же, убрав стол и поставив между диванами стулья, а у окон конторки лектора, устраивались домашнего характера „сообщения“, на военные и другие темы. „Домашнего характера“, т. е. такие, присутствие на которых было необязательно»[245].

У Семеновского полка был даже свой музей: «Из маленького зала через бильярдно-читальную проходили прямо в зеленую гостиную, откуда налево был музей, а направо маленькая проходная комната, где иногда играл оркестр, и дальше большая столовая. Все окна по этому фасу, т. е. музея, зеленой гостиной, проходной и столовой, выходили на Загородный проспект. В зеленой гостиной стояла зеленая мебель, рояль, а на стенах висели большие масляной краской портреты Екатерины II, копия с известного портрета Лампи, и императоров Александра I, Николая I и Александра III. В этой комнате происходили обыкновенно „общие собрания“ офицеров, высший орган по управлению офицерской жизнью, вне строя и службы. В этой же зеленой гостиной иногда после сиденья в столовой собирались около рояля пианисты и певцы и устраивались импровизированные концерты, с номерами сольными и хоровыми. О нашем полковом музее можно или сказать несколько слов, или написать о нем книгу. Он был сравнительно очень богат и имелись в нем такие бесценные исторические реликвии, как остатки полковых знамен времен Петра, собственноручные его указы, мундир офицера полка Талызина, в который оделась Екатерина II, когда во главе гвардии выступила из Петербурга в Ораниенбаум свергать своего мужа Петра III, и многое другое. Собирался музей тщательно и с большой любовью целым рядом заведующих, и был он доступен не только для офицеров. Все ученики „Учебной команды“, будущие полковые унтер-офицеры, попутно с прохождением в команде курса русской истории и, в частности, полковой истории, со своими офицерами ходили в музей, где все им показывалось и объяснялось. Водили их туда обыкновенно маленькими группами, человек в 10–15, причем попутно им показывалось и собрание, т. е. все то, что имело в нем историческую ценность. Водить в музей всех солдат полка не имело смысла. Для посещения музея с пользой нужна все-таки некоторая подготовка и некоторый культурный уровень, которым в массе своей наши солдаты, увы, не обладали»[246].

Столовая офицерского собрания была самым посещаемым заведением: «Из зеленой гостиной, в противоположную сторону от музея, двери вели в маленькую проходную комнату, где на стенах висели группы и фотографии из полковой жизни, и дальше в столовую. Эта столовая, самая большая комната в собранья, была настолько велика, что могла вместить и вмещала до 130–150 обедавших. На противоположной от входа стене, прямо посередине, висел большой поясной портрет державного основателя полка императора, Петра Великого, в темной дубовой четырехугольной раме. На нем император был изображен в зеленом кафтане, с синим семеновским воротником. По бокам его висели небольшие в овальных золотых рамах портреты императора Николая II в нашем мундире и императрицы Александры Федоровны. С левой стороны от входа, в простенках между окнами, в золотых рамах, между прочими висели масляные портреты великого князя Николая Николаевича старшего, при жизни числившегося в полку, и двух бывших командиров: князя Святополк-Мирского и графа П.А. Шувалова. На стене справа от входа, в глубине, лицом к окнам, висела очень большая картина, изображавшая бой под Лесной. Большой обеденный стол стоял покоем, так, что середина узкой части буквы „П“ приходилась под портретом Петра, а два длинных конца шли один параллельно к окнам… В другом конце столовой, ближе к проходной комнате, посередине, стоял узкий и очень высокий закусочный стол. Высоким он был сделан нарочно, чтобы никому не пришло в голову поставить около него стул. Пить водку и закусывать полагалось стоя. Вправо от закусочного стола был ход в буфет, а около него стояла конторка буфетчика. В простенке (из проходной комнаты) налево от входа, между дверью и окнами, был вделан большой резной дубовый шкаф, где за стеклом хранились серебряные и хрустальные жбаны, братины, блюда и кубки, в свое время подаренные полку. Были подарки великих князей, бывших командиров, других полков и даже одна огромная поволоченная овальная чаша, подаренная Бухарским эмиром»[247].

Как же накапливалась такая дорогая посуда: «В мое время установился обычай, что каждый офицер, уходящий из полка с жетоном, т. е. остававшийся членом собранья и после ухода, – дарил на память о себе в собранье какую-нибудь хрустальную или серебряную вещь. Таким образом, дубовый шкаф быстро наполнялся. Кроме этого серебра, в собранье имелось богатейшее, чуть ли не на полтораста человек, столовое серебро, ножи, вилки, ложки и стаканы. Большая часть этого серебра была именная. Образовалось оно таким образом. Еще за много лет до моего выхода, общим собранием было постановлено с каждого выходящего в полк офицера удерживать по 60 руб. и на эти деньги приобретать столовые и десертные нож, вилку и ложку, и кроме того стакан в виде кубка, всего семь предметов. На всех этих предметах гравировалось имя офицера и год его выхода в полк. Если офицер уходил из полка не по-хорошему, т. е. не оставаясь членом собранья, фамилия его с серебра стиралась. Когда на больших обедах вынималось это именное серебро, то разложить его так, чтобы каждый получил свое, было, конечно, немыслимо. Раскладывали, как попало. И вот любимой игрой офицеров было рассылать ложки, ножи и вилки по адресу. В последние годы этого именного серебра накопилось столько, что полного комплекта из семи вещей уже не заказывали, а делали или столовый прибор, или десертный, или стакан. На остальные деньги держался в порядке собранский инвентарь: столовый хрусталь, который был очень хорош, и который „собранские“ безжалостно кокали, и столовое белье, скатерти и салфетки, которое было также отличного качества, с вытканным полковым вензелем, но которое безжалостно прожигалось папиросами и изнашивалось от частой стирки. Также немалую часть крупных собранских расходов составляло поддерживание в порядке собранской посуды. Вся она заказывалась на фарфоровом заводе Кузнецова и на всех предметах, начиная от кофейных чашек и до самых больших тарелок, была синяя каемка полкового цвета и синий полковой вензель, два перекрещенных латинских „Р“, т. е. Petrus Primus»[248].

Посуда для столовой формировалась в основном за счет пожертвований: «Миски, супники, блюда и подносы были или серебряные, или посеребренные. На всем этом также был выгравирован полковой Петровский вензель. Буфет был довольно большая комната, где, помню, было несколько белых столов, шкафы для посуды и плита для согревания чая и кофе. Из буфета вниз в кухню была проведена разговорная труба, через которую во время завтрака собранские то и дело кричали: „Алло, алло, два бифштекса, алло, три антрекота и два омлета“ и т. д. Я долго думал, что „ало“ есть ни что иное, как обыкновенный телефонный вызов „алло“, но затем мне разъяснили, что „Алло“ есть фамилия повара. Через четверть века, проживая в эмиграции в Буэнос-Айресе, я узнал, что в одном из местных ресторанов дают отличную русскую еду и что поваром там состоит господин Алло, бывший повар „великого князя“. Нужно заметить, что те русские повара заграницей, которые имели скромность не претендовать, что до революции они работали у самого царя, ниже „великого князя“ обыкновенно все же не опускались. Как-то отправились мы с женой в этот ресторан, и я получил огромное удовольствие, съев обыкновенный собранский 90-копеечный обед из борща, куска гуся с капустой и шариков из легкого теста в шоколадном соусе, которые у нас на меню носили громкое название „профитроль“. Хотя я никогда в полку Алло не встречал, я все-таки пошел после обеда в кухню и мы долго жали друг другу руки. В качестве эстонца он и раньше-то по-русски был, наверное, не горазд, а теперь и совершенно разучился. И зачем он вообще эмигрировал из России – уму непостижимо. С описанием буфета, описание нашего полкового собрания, собственно, заканчивается. Остаются парикмахерская, умывальная и уборная, но эти учреждения, когда они содержатся чисто, всюду одинаковы. Остается еще кухня в подвальном этаже. Но нужно признаться, что за девять лет службы в полку, постоянно бывая на солдатских кухнях, попасть на офицерскую я ни разу не удосужился»[249].

Посещали офицерское собрание довольно часто: «Зимой все женатые и все те, которые жили с родителями, обедали дома, но завтракали в собрании три четверти всего состава. От 12–14 часов в собрании можно было увидеть почти всех. Это было время служебных и неслужебных разговоров. В это время можно было сбегать в канцелярию, поменяться нарядом и узнать полковые новости. В эти два часа жизнь в собрании кипела ключом. В лагерях круглый день все были вместе и под конец успевали даже поднадоесть друг другу. Зимой такие ежедневные встречи были настоятельно необходимы. Нужно оговориться, что зимой собрание держалось петербургского распорядка жизни. Завтракали от 12 до 14 и обедали от 18 до 20 часов. Зимой в собрании завтрак из двух блюд – обыкновенно мясо и рыба, или мясо и зелень, или мясо и какой-нибудь омлет – стоил 70 коп. Обед из трех блюд – 90 коп. Перед завтраком или обедом можно было подойти к высокому закусочному столу и выпить рюмку водки. Во время этой операции вольнонаемный буфетчик за конторкой, на глаз на листе в твою графу проставлял стоимость потребленного. В зависимости от привычек офицера это было или 20, или 30, или, наконец, 40 коп., была предельная цифра. Ты мог стоять у стола хоть полчаса, перепробовать все закуски и все водки и больше 40 коп. все равно не запишут. В качестве столового питья некоторые пили пиво, некоторые минеральные воды, а некоторые легкое красное вино, которое собрание выписывало из Франции бочками, так называемое „собственного разлива“. Полбутылки такого вина стоила 45 коп. Нужно, однако, сказать, что днем, в обыкновенные рабочие дни, огромное большинство офицеров ни водки, ни вина не пили. Опять-таки в обыкновенные дни, в зимнем собрании относительно прихода и ухода никаких правил не существовало. Пришел, поздоровался, сел за стол, съел свой дежурный завтрак и можешь уходить, ни с кем не прощаясь. Но когда завтраки бывали парадные, по случаю приезда высокого начальства, или гостей, нередко депутаций иностранных офицеров, это бывал уже „общий завтрак“, церемония, требовавшая самого строгого этикета. Появлялся командир полка. Ставилась общая закуска, более или менее богатая. Все садились по чинам. Посередине под портретом Петра командир, напротив старший полковник, а дальше полковники, капитаны и т. д. Если на такой завтрак, не дай бог, опоздаешь и придешь, когда все уже сели, то проскользнуть на свое место никак нельзя. Нужно подойти к командиру полка и доложить причину опоздания. И только получив для пожатия командирскую руку, можешь идти садиться. Большие блюда разносили собранские вестовые и тоже, разумеется, по чинам. Из-за такого стола вставать не полагалось до тех пор, пока командир полка для вида не привстанет, а потом опять не сядет. Этим командирским привставанием господам офицерам давалось понять, что желающие могут уходить. Если до командирского привставания тебе нужно встать и уйти, следовало опять-таки подойти к командиру и попросить разрешения»[250].

Ротмистр армейской кавалерии В.С. Литтауэр также оставил интересные воспоминания об офицерском клубе Сумского гусарского полка в Москве в 1912 г.: «Офицерская столовая-клуб, или, как она называлась в русской армии, „офицерское собрание“, была закрытым клубом, членами которого могли быть только офицеры полка. Полковые врачи, ветеринары, писари, счетоводы и т. д. не могли быть членами офицерского собрания и могли заходить в клуб только по приглашению или по делу. Они не входили в офицерский корпус, у них была своя гражданская Табель о рангах, и они носили специальную форму, одинаковую для всех родов войск. Обычно армия строила здание офицерского собрания одновременно со строительством казарм… В мое время наше офицерское собрание занимало часть здания, куда входили вестибюль, большая гостиная, служившая одновременно банкетным залом, малая гостиная, столовая и занимавший одну небольшую комнату полковой музей, в котором было отведено место для дежурного офицера. Обставлены комнаты были весьма неважно, зато мы могли гордиться нашим столовым серебром. На протяжении многих лет каждому вновь прибывшему в полк офицеру заказывался серебряный набор: вилка и нож, на которых было выгравировано имя владельца. Кроме того, подарки из серебра. На 250-летие полка город Сумы, в котором был сформирован наш полк, подарил серебряную чашу для пунша, украшенную медальонами, покрытыми эмалью, с изображениями солдат в форме полка в разные исторические периоды. Серебряный поднос с кубками, на которых были изображены гусарские кивера. Серебряный канделябр, высотой около метра, на семь свечей, с гравировкой „Сиять в прославленном полку“, был подарен двумя братьями, служившими в нашем полку. Еще одна чаша для пунша – приз одного из офицеров нашего полка в соревнованиях по стипль-чезу (стипль-чез (англ, steeple) – первоначально скачка по пересечённой местности до заранее условленного пункта, например, видной издалека колокольни. – Прим. автора); эту чашу офицер передал в дар нашему офицерскому собранию. Множество трофеев и подарков заполняли застекленные шкафы, стоявшие вдоль стен банкетного зала. На стенах висели картины, гравюры и фотографии. Самая большая картина, два на три метра, изображала наступление полка во время войны с Наполеоном… Группа наших офицеров в отставке подарила эту картину офицерскому собранию»[251].

Особого внимания удостоилось место для приема пищи и кухня: «Столовая была довольно большая; за длинным столом могли свободно разместиться двадцать человек. Вдоль стены, на приличном расстоянии от стола, тянулась стойка, на которой стояли разнообразные закуски, ветчины, колбасы, пирожки, копченая рыба, горячие мясные блюда и т. д. и т. п. В общем, все то, что идет под водку. По русской традиции у стойки выпивали и закусывали стоя. Хозяйственно-распорядительные функции осуществлялись по выбору офицеров. Существовала должность „хозяин офицерского собрания“, которая отнимала много времени у офицера, выбранного на эту должность. Повар и два официанта работали по найму. Один из официантов, некто Львов, обслуживал наших офицеров с Турецкой кампании 1877 г. Когда у нас были гости, официантам помогали несколько солдат. Кухня офицерского собрания в значительной степени зависела от гастрономических пристрастий хозяина. За несколько лет до моего прихода в полк кухня и напитки оставляли желать лучшего. Стремясь изменить неблагоприятную ситуацию, офицеры выбрали хозяином собрания Старенкевича, bon vivant (bon vivant – по-французски – человек, любящий пожить в свое удовольствие, кутила, весельчак. – Прим. автора) и довольно бесполезного во всех отношениях человека в эскадроне. Внезапно все изменилось. На стойке появились разнообразные закуски, на столе отборное вино. Офицеры пришли в восторг. Каждый человек талантлив, но ему не всегда удается выявить свой талант. Но когда в конце месяца офицеры получили счет, у Нилова, командира полка, который любил хорошо поесть и выпить, когда он просматривал свой счет, с носа упали очки. Старенкевича сняли с должности хозяина собрания, и таким образом офицеры полка спаслись от банкротства. А вот судьба Старенкевича сложилась иначе. Вскоре, в связи с бедственным финансовым положением, он был вынужден уйти из полка. Я познакомился с ним, когда он был уже штатским и приходил в клуб в гости, когда у него не было денег, чтобы пообедать в другом месте. Это был высокий, красивый мужчина, носивший бакенбарды и одетый по моде середины XIX в., в цилиндре и черном плаще. Полагаю, что дважды в год он получал доход от поместья и тогда приезжал в полк в экипаже, небрежным движением сбрасывал плащ на руки официанту и приказывал хорошо поставленным, глубоким голосом: „Водки и закуски извозчику“. Он всех угощал вином и приглашал на скачки. Там, серьезно изучив программу, он подзывал одного из мальчиков, делавших ставки, и громко объявлял: „Вот, двести рублей на номер семь“. Его представительный вид и уверенные манеры производили такое впечатление на окружающих, что люди сломя голову бежали ставить на номер семь. Он следил за забегом в бинокль, и если его номер начинал отставать, то лишь спокойно, все тем же авторитетным тоном отмечал: „Странно“. Через несколько дней деньги заканчивались, и он опять приезжал в полк на трамвае. Он никогда уже не служил в нашем полку, но во время войны служил в русской армии в Персии. Там он и погиб. Ходили слухи, что он был замучен курдами»[252].

Генерал-майор Б.В. Геруа, служивший в лейб-гвардии Егерском полку, в своих воспоминаниях обрисовал столовую офицерского собрания данного подразделения: «Типичными были общие трапезы в офицерском собрании. Обед накрывался в длинной столовой с темными обоями и галереей командирских портретов. Из последних только два или три были хорошего письма, в особенности портрет Виллебранта работы Константина Маковского и портрет знаменитого командира времени Отечественной войны Карла Ивановича Бистрома (кажется, это была хорошая копия). Большинство же портретов „состряпали“ наскоро и дешево к юбилею, вставили в однообразные овальные рамы и развесили вдоль стен. У одной стены стоял большой шкаф, за стеклом которого блестело столовое серебро. В мое время его было еще немного, и больше всего бросалась в глаза масса чарок, заводившихся на каждого офицера. Чарки эти имели простую форму серебряных стаканов, на которых помещался кульмский крест – полковая эмблема – и имя офицера с датами его вступления в полк и выхода из него. Впоследствии, когда этих чарок стало слишком много, от дальнейшего их изготовления отказались, и выходившие в полк офицеры обязывались завести в складчину какую-нибудь другую вещь на память о себе и для украшения стола – братину, канделябр, фруктовую вазу и т. п. Столы, в случае общих обедов, ставились покоем, то есть в форме буквы „П“. Скатерти, салфетки имели в своем узоре тоже кульмские кресты; поместили их и на стулья, строгие, с кожаной обивкой, которые заказали к юбилею; здесь эти кресты, выжженные по коже, были соединены с веткой полкового шитья. На всех этих кожаных стульев не хватало, и недостающее число дополнялось простыми стульями гнутого дерева, носившими в России название „венских“»[253].

Цены за офицерские обеды иногда действительно были астрономическими: «Каптенармусом (каптенармус – от фр. capitaine d'armes – должностное лицо в эскадроне, отвечающее за учет и хранение оружия и имущества. – Прим. автора) у нас был ротмистр Борис Говоров, обаятельный, с тонким чувством юмора, типичным примером которого служит незначительный эпизод во время одного из регулярных отчетов „хозяина“ офицерского собрания. „300 руб. 63 коп. были потрачены на закуску, 1200 руб. 45 коп. на вино…“, – уныло перечислял хозяин. Неожиданно Говоров поднялся с места. „Прошу прощения, сколько вы сказали копеек?“ – поинтересовался он. Человек крайне уравновешенный, душевный, Говоров постоянно исполнял роль посредника между старшими и младшими офицерами. Все корнеты шли к нему со своими проблемами. Он предлагал корнету сесть и за стаканом вина спокойно выслушивал его жалобы. Когда корнет высказывал все, что у него накипело в душе против Гротена или Трубецкого, и успокаивался, Говоров говорил: „Забудь об этом. Нас окружают хорошие люди. Давай-ка я подолью тебе еще вина“»[254].

Б.В. Геру а подтверждает, что участие в жизни офицерского собрания стоило недешево: «Собранская жизнь отнимала много времени и денег, особенно у молодежи, и еще больше у тех офицеров, холостых и беззаботных, которые жили под боком у собрания, в казенных квартирах на Рузовской улице. На Звенигородской, отделенной от собрания огромным пустырем Семеновского плаца (где был знаменитый беговой круг), жили – по соседству с канцелярией полка, нестроевой ротой и командиром – полковники и солидные члены полкового управления и хозяйства. Соблазн собрания заключался в том, что в нем в течение всего дня и даже ночью можно было поесть и выпить в кредит. Дешевое, однако, выходило на дорогое, ибо из копеек, тщательно заносившихся буфетчиком в личную графу офицера, быстро складывались рубли, а из рублей – десятки. Помню этот ужасный лист, по величине напоминавший скатерть, на котором в вертикальной графе стояли фамилии всех офицеров, а в длинных горизонтальных отмечались бесстрастно каждый съеденный кусочек селедки, пирожок, выпитая рюмка водки. График этот верно изображал степень преданности офицеров собранию. Раз в месяц он представлялся казначею, а тот „удерживал“ долги за съеденное и выпитое из содержания офицеров. Младший офицер в гвардии получал 70 руб. в месяц (в армии 60), ротный командир – около 100, батальонный – около 150. Цифры эти сравнительно с тем, что получали офицеры в армиях других великих держав Европы, казались ничтожными, но, теоретически говоря, на это содержание жить было возможно. Жизнь в России, главным образом еда, – стоила гораздо дешевле; для бессемейного офицера могло быть достаточным, при разумной осторожности, получать, скажем, на английские деньги – эти 7 фунтов в месяц. Однако в Петербурге и в гвардии, помимо соблазна офицерского собрания, были налицо и другие соблазны, а также и разные обязательства, запускавшие руку в карман офицера. Если карман оказывался тощим, напора всех этих расходов он не выдерживал. Даже в скромных гвардейских полках, к каковым принадлежал и лейб-гвардии Егерский, нельзя было служить, не имея никаких собственных средств или помощи из дому. В некоторых же полках, ведших важный и широкий образ жизни, необходимый добавок к жалованью должен был превышать последнее в 3–4 раза и больше. В лейб-гвардии Егерском можно было обойтись 50 руб., и даже меньше. По части получения жалованья или, вернее, неполучения его всего туже приходилось обыкновенно в месяцы, следовавшие за лагерным временем, то есть между августом и, примерно, концом декабря. Совместная барачная, собранская и маневренная жизнь офицеров в Красном Селе в течение трех с лишним летних месяцев вела к интенсивному заполнению графика буфетчика. Это неумолимо отражалось в неумолимых книгах казначея, и каждого 20-го числа (во всей России жалованье выдавалось 20-го) офицер получал конверт, в котором нельзя было прощупать никаких денег и который заключал в себе только аккуратно сложенный счет: причитается столько-то, вычтено за то, другое, третье столько-то, подлежит выдаче – 0. И если, наконец, 20-го января, после осторожной жизни на зимних квартирах, в конверте вдруг оказывалась, кроме счета, кое-какая мелочь, – это был приятный сюрприз! По мере того как офицер становился старше и степеннее, попутно повышаясь в чинах и окладах, он находил в заветном конверте 20-го числа более осязательную начинку[255].

Несмотря на траты, офицерское собрание было определенной альтернативой еще более дорогим ресторанам. «Для удешевления стола при батальонах состояло отделение полкового офицерского собрания; таким образом офицерам не было нужды питаться в ресторанах; но Москва в этом смысле представляла такие соблазны, известные всей России, что трудно было не поддаться им. Мы группами совершали экспедиции, чтобы отведать ухи с растегаями у Тестова, стерлядей или осетра в Большом Московском трактире, заливного поросенка в Эрмитаже. И, разумеется, всевозможных закусок, в особенности рыбных, возглавляемых свежей зернистой икрой, присыпанной зеленым лучком, продолжаемых семгой, таявшей во рту, горячей солянкой в сковородке и т. п., запиваемых ледяной водкой – знаменитой Смирновкой № 1. Немосквичи имели возможность познакомиться с типичными чертами московского трактирного быта: с „половыми“, парнями, одетыми в белоснежные рубахи, с малиновым пояском, и в белые длинные брюки; с их прической в „скобку“ по-крестьянски; с огромными порциями, которые были слишком обильны для одного человека и которых хватало с лихвой на двоих. Это предупредительно объяснялось и в меню, где указывались цены полной порции и полупорции. Побывали мы также и в общественных банях, считавшихся роскошными сравнительно с петербургскими»[256].

В.С. Литтауэр не забыл оставить описание процедуры застолий в офицерском клубе. «Почти все офицеры завтракали в собрании. Во главе стола сидел командир полка; справа и слева от него три полковника; затем командиры эскадронов, и дальше по убывающей. В торце стола сидели самые молодые корнеты. В первый год службы я был очень доволен тем, что сижу далеко от командования полка. Там велись серьезные разговоры, а на нашем конце стола весело обсуждались девушки и лошади. В то время редко кто курил за столом, но даже те, кто имел такую привычку, закуривали только после того, как командир полка говорил: „Господа, прошу курить“. Обычно пили водку и шампанское. Старшие офицеры заказывали красное и белое вино, а корнеты не были столь разборчивы и уже с утра начинали пить шампанское. Мы жили в Москве, поэтому мало кто из офицеров обедал в собрании. Я это делал в тех случаях, когда не получал приглашений на обед или не имел денег. Иногда вечерами мы собирались небольшой группой, заказывали ужин, приглашали трубачей или певцов и кутили всю ночь. Музыканты с удовольствием отзывались на наше приглашение, поскольку мы хорошо оплачивали их услуги. За каждую музыкальную заявку они получали три рубля. Под воздействием винных паров мы все чаще заказывали любимые мелодии или песни, и все чаще наши трешки исчезали в их карманах»[257].

Б.В. Геруа также уделил внимание тому, как протекали офицерские застолья. «Самый обед, или „еда“, как упрощенно называлось это в записках офицеров, тайно голосовавших „за“ или „против“ чествования уходящего товарища обедом, был шаблонного содержания. Но центр кулинарного искусства во время егерских обедов лежал не в их меню и в исполнении, а в закусках перед обедом. Закусочный стол накрывался посередине соседнего со столовой зала собрания. Под белой скатертью скрывалось не менее двух длинных, вместе составленных столов, и вся эта большая площадь была тесно заставлена самыми разнообразными закусками, бутылками и графинами с водкой, настойками, мадерой, белым портвейном. Закуски холодные и горячие – разных сортов сыры (с которых, в противоположность Европе, начинали обед), маринованные грибки и белые грибы в сметане, гречневая каша „по-драгомировски“, ветчина обыкновенная и вестфальская, колбасы горячие, сосиски в соусе из помидоров, баклажаны с перцем, маленькие биточки в разных соусах… „Выпить рюмку водки и закусить“ обозначало повторить рюмку несколько раз и приложиться, по крайней мере, к полудюжине разных закусок, один вид которых возбуждал аппетит. В результате все шли к обеду насытившись, и неудивительно, что отношение к нему было поверхностным. Пока обедали в столовой, из зала убирали закусочные столы, накрывали другие вдоль стен для послеобеденного кофе, а посредине зала устраивался полковой духовой оркестр. После тостов, если это были проводы, а не рядовой ежемесячный „товарищеский“ обед, играли колено полкового марша и офицеры кричали „ура“. Потом толпой высыпали в зал, расходились по другим комнатам собрания, садились играть в карты, пить кофе и ликеры. За обедом пили то вино, которое стояло на столе и – в случае проводов – то шампанское, которое подавали. Но после обеда можно уже было требовать напитки по своему выбору – и, конечно, сверх той платы, которая была разверстана на участников заранее. Тут случалось, что какая-нибудь группа офицеров подливала, начинались частые тосты, появлялись все новые и новые бутылки шампанского, пели застольные песни и – в особенности известную „чарочку“. Подносился бокал тому, чье имя-отчество называлось в песне – „выпить чару Ивану Петровичу“, „чару выпивать, другую наливать“ и т. п., и „друг“ должен был осушить бокал до дна… Музыка продолжала играть, какой-нибудь любитель пускался плясать лезгинку, шел беспорядочный шум, раздавались веселые выклики, – как вдруг все мгновенно смолкало, отодвигались стулья, все вставали и становились навытяжку, как по сигналу. Это дежурный офицер подошел с вечерним рапортом к командиру полка, и тот встал, чтобы принять его»[258].

В офицерских клубах бывали и невоенные. «Мы часто принимали гостей в офицерском собрании; кого-то приглашал полк, кто-то приходил по приглашению отдельных офицеров. Самый грандиозный обед давался в ноябре, в годовщину полка. Празднование годовщины начиналось с парада на огромном манеже школы верховой езды, а поскольку в этот день отмечался праздник святого Георгия, когда, по преданию, святым был усмирен змий. Георгий был воином в римской армии, отличился во многих боях и походах, был подвергнут за свою стойкость в христианской вере неслыханным мучениям. За свою веру каждый раз воскресал он по воле божьей и одним из первых был причислен к лику святых… Маршировали в пешем строю, в синих доломанах и киверах с султанами из белых перьев… После парада в казармах с рядовыми оставались только младшие корнеты; остальные офицеры спешили в офицерское собрание, чтобы встречать прибывающих гостей. Столы стояли во всех комнатах собрания. По обычаю, среди приглашенных дам не было. Присутствовали друзья, ушедшие в отставку сумские гусары и представители армии и Москвы. Звучало много скучных тостов. Долго зачитывались поздравительные телеграммы, лишенные индивидуальности, словно составленные по одному образцу. „Такая-то батарея такого корпуса поздравляет Сумской полк с годовщиной и с чувством восхищения вспоминает знаменитые сражения прославленного полка“. Я сидел за столом между двумя гостями, которые, к сожалению, пили как лошади. Я уже достаточно выпил к тому моменту, когда мне пришлось осушить большую пивную кружку шампанского за сумских гусар. После этого я уже ничего не помню, ни кто отвел меня домой, ни кто уложил в кровать. В тот день солдаты получили праздничное угощение и каждый по стакану водки и по бутылке пива. На следующий день не было никаких занятий. Повар офицерского собрания тоже получил передышку, и несколько офицеров, пришедших на завтрак, доедали остатки с праздничного стола»[259].

Не все женщины могли посещать офицерские клубы: «Офицерским женам не позволялось посещать наш клуб, и все вечеринки были исключительно холостяцкими. Правда, жены офицеров приглашали некоторых из нас на обеды и ходили в театры и рестораны вместе с мужьями и их друзьями. Однако женщины совсем другого сорта посещали клуб, правда только тайно, по ночам, если у них было свидание с дежурным офицером. Когда на днях я встретился с полковым товарищем, живущим в Нью-Йорке, то разговор зашел о нашем клубе. „Разве ты не помнишь, что задняя часть дома выходила на пустынную улицу и по ночам мы впускали девушек в окно, чтобы их никто не заметил?“. Не собираясь жениться, но понимая, что являюсь завидным женихом, я сторонился девушек из приличных семей. Большинство моих знакомых женщин были женами офицеров, не только моего полка; законы чести не позволяли нам заводить романы с женами друзей. Мое общение с женщинами ограничивалось так называемыми полковыми дамами нашего круга. Они не были проститутками. Скорее, они были женщинами не слишком строгих правил; некоторые забавные, и все без исключения очаровательные. Понимая, что они одаривают своей благосклонностью всех подряд, можно было тем не менее серьезно влюбиться в одну из этих веселых, хорошеньких девушек»[260].

А вот другой случай, описанный Ю.В. Макаровым, когда почетным гостем также была женщина: «Так как в лагерях обед был всегда общий, то за ним строго соблюдались все порядки общего обеда, т. е. явка командиру опоздавших, свечи – знак разрешения курить, отодвигание командирского стула и т. д. Лагерный обед был гораздо лучше зимнего. Четыре блюда, суп, рыба или зелень, мясо, сладкое и кофе. Все это, плюс закуска, вгоняло цену обеда в 1 руб. 30 коп. – 1 руб. 40 коп. Вообще лагеря было дорогое удовольствие. Часто приезжало высокое начальство на всевозможные смотры, которые всегда сходили прекрасно и которые всегда кончались пьянством, увы, иначе это не назовешь. Сразу же после супа собранские начинали разливать шампанское, которое в течение всего обеда, продолжавшегося несколько часов, лилось рекой. Для вящего увеселения скучавших в лагерях господ офицеров существовали еще так называемые „четверговые обеды“. Одно время каждый четверг, а потом два раза в месяц, уже не в полдень, как всегда, а в 7 часов вечера, устраивались большие обеды с приглашенными. Каждый имел право пригласить гостя, военного или статского. Стол украшали цветами из нашей собственной маленькой оранжереи, сооружалась грандиозная закуска и на хорах гремела музыка. Всегда приезжало из города несколько наших бывших офицеров „старых семеновцев“. Всегда являлся великий князь Борис Владимирович, числившийся, но не служивший у нас в полку. Иногда приезжал его брат Кирилл Владимирович в качестве бывшего преображенца. Братья отличались тем, что пили как лошади, но держали себя вполне корректно. С разрешения командира полка, Кирилл Владимирович на один из четверговых обедов привез свою жену Викторию Федоровну и английскую писательницу Элинор Глин, которая у них тогда гостила. Это было совершенно против правил, т. к. дамы допускались в собрании только в кабинеты, помещавшиеся во 2-м этаже, но отнюдь не в большой общий зал. На этот раз было сделано исключение. В английской литературе место Элинор Глин было невысокое, приблизительно то же, что занимала у нас Лаппо-Данилевская, но романы ее, особенно из иностранной жизни, читались в Англии нарасхват. Обед провели очень сдержанно и пили мало. Рядом с писательницей посадили офицеров, говоривших по-английски. Писательница очень интересовалась жизнью русских гвардейских офицеров. В то время в душе ее уже зрел новый роман. Мы всячески старались ее убедить, что жизнь петербургских офицеров очень похожа на жизнь их лондонских собратьев. Они так же, как и англичане, ходят в казарму и учат своих солдат, завтракают и обедают в своих „месс“, занимаются спортом и бывают в театре и у знакомых. Писательница кивала головой и со всем соглашалась. А через год появился ее новый роман из „русской жизни“, где герой ротмистр „князь Грицко“ в своем „дворце“ на Фонтанке играет со своими собутыльниками офицерами в „кукушку“. Для молодого поколения поясню, что в „кукушку“ в свое время, как рассказывали, играли иногда одуревшие от безделья и пьянства офицеры, со стоянкою в диких местах Азиатской России. Игра состояла в следующем. В комнате, преимущественно обширной, еще лучше в сарае, двери закрывались наглухо и устраивалась полная темнота. Четыре человека расходились по углам. По данному знаку из какого-нибудь угла раздавался крик: „Ку-ку“. Тогда остальные трое в этот угол, целясь по звуку, палили из револьверов»[261].

Офицеры также могли посещать рестораны. В.С. Литтауэр вспоминал, что «Москва славилась своими ресторанами, и в этом она, безусловно, превзошла Санкт-Петербург. По мнению многих, лучшим московским рестораном считался „Яр“. Ресторан открывался днем; в теплую погоду можно было пообедать за столиком в саду. Но самое интересное, конечно, начиналось вечером. В ресторане было два зала: большой зал в стиле русский ампир, с высоченными потолками и позолоченной лепниной на потолке; второй, поменьше, более уютный, в бело-розовых тонах. После спектакля ужинали в большом зале, а в районе двух часов ночи переходили в розовый зал. В обоих залах были сцены. Задние двери залов выходили в широкий коридор, по другую сторону которого располагалась кухня. Стена кухни, выходившая в коридор, была стеклянной, и постоянные посетители ресторана могли наблюдать за процессом приготовления еды. Помещение кухни было не просто большим – оно было огромным. Повара, поварята, посудомойки, все в белоснежной, крахмальной форме, множество медной кухонной утвари создавали веселое, праздничное настроение. „Яр“ славился знаменитым цыганским хором. После выступления на сцене цыган можно было пригласить в кабинеты. Особым шиком считалось снять кабинет на двоих и заказать цыган. Удовольствие, конечно, не из дешевых, но уж гулять так гулять! Цыганский хор был и в ресторане „Стрельна“. В огромном зале под стеклянной крышей среди множества тропических растений стояли небольшие столики. Зимой, когда Москва утопала в снегу, приятно было выпить шампанское в такой экзотической обстановке. Цыгане пели не только в „Яре“ и „Стрельне“, но и в частных домах. Их ночные выступления порой затягивались до утра и всегда заканчивались песней „Спать, спать, нам пора отдохнуть“. Рестораны находились в Петровском парке, туда со временем переселилось и большинство московских цыган. Быт московских хоровых цыган практически ничем не отличался от быта зажиточных русских мещан. Богатые цыгане из хористов имели собственные дома, держали русских кухарок, горничных, дворников, посылали детей в частные гимназии. Их более бедные родственники жили во флигелях этих домов или в наемных домах. В свободные от выступлений вечера цыгане приглашали в гости своих постоянных заказчиков. Я никогда не заказывал цыган и не ходил к ним в гости, в отличие от некоторых моих полковых товарищей, которые во время войны часто вспоминали, как они ходили в гости к цыганам с цветами, коньяком и конфетами. Многих офицеров привлекала непринужденная обстановка, красивые, ярко одетые девушки, эмоциональная, бередящая душу манера исполнения романсов. Один из наших офицеров, корнет Леонтьев, тайком женился на неграмотной шестнадцатилетней цыганке Маше. Леонтьев принадлежал к аристократической московской фамилии; в их доме бывала Екатерина Великая. Брак был признан незаконным, а Леонтьеву пришлось уйти из полка»[262].

К военным в ресторанах относились в целом почтительно: «Не только в „Яре“, но и в других московских ресторанах оркестр встречал нас, гусар, исполнением полкового марша. В этот момент внимание всего зала было сосредоточено на нас. Сегодня я бы, конечно, испытал чувство неловкости, но тогда мне было двадцать с небольшим и это казалось в порядке вещей. В летние месяцы часть нашего полкового оркестра играла в саду ресторана „Яр“. По штатному расписанию в оркестр кавалерийского полка входило шестнадцать трубачей, но наш предприимчивый дирижер, Марквард, организовал большой оркестр, наняв музыкантов, многие из которых были студентами консерватории. Порядка сотни музыкантов входили в большой оркестр, который делился на несколько небольших оркестров, и эти группы музыкантов играли в Большом театре, на операх и балетах, где требовались партии трубы, на балах, катках и т. д. и т. п. Удачное сочетание коммерческой деятельности с общественными связями! Когда мы хотели послушать музыку в офицерском собрании, то приглашали только шестнадцать полковых трубачей. Доход от выступлений оркестра шел на покупку новой формы, на строительство закрытого манежа и прочие нужды»[263].

Однако офицеры могли посещать не все рестораны: «В соответствии с приказом командующего Московским военным округом офицеры могли постоянно посещать только дюжину московских ресторанов, среди которых были „Яр“, „Стрельна“, „Максим“ и „Прага“. Этот приказ в какой-то мере был продиктован враждебным отношением к офицерам со стороны либеральной части населения, резко возросшим после подавления революции 1905 г. То тут, то там в публичных местах происходили неприятные инциденты, в ходе которых офицерам, чтобы защитить свою честь, приходилось браться за оружие. Иногда сами офицеры провоцировали гражданское население. К примеру, в Санкт-Петербурге бывший офицер моего полка убил в ресторане штатского за то, что тот отказался встать во время исполнения государственного гимна. В результате в ресторанах было запрещено исполнять гимн»[264].

Учившимся в военных заведениях рестораны посещать запрещалось: «Юнкерам запрещалось ходить на оперетты и комедии, в гостиницы и рестораны. Единственный раз перед окончанием школы я приехал из лагеря в город, чтобы вместе с матерью немного пройтись по магазинам. „Я устала, – сказала мама, когда мы сделали покупки. – Давай сходим позавтракать в „Медведь“. „Меня не впустят“. „Какая ерунда, – ответила мама, не признававшая никаких ограничений. – Через несколько дней ты станешь офицером, и, кроме того, я твоя мать“. Нас, конечно, не впустили в ресторан, и особое подозрение вызвало желание моей очень молодо выглядевшей матери снять отдельный кабинет»[265].

При этом юнкера не считали пьянство каким-то значительным проступком, хотя борьба с «винным духом», по свидетельству генерала А.И. Деникина, велась серьезная. «Юнкерская психология воспринимала кары за пьянство как нечто суровое, но неизбежное. Но преступности „винного духа“ не признавала. Не говоря уже о расплывчатости форм этого прегрешения, училищный режим и общественная мораль находились в этом вопросе в полной коллизии. Великовозрастные по большей части юнкера (18–23 года; бывали и под 30), бывая в городе, в обществе и встречаясь там иногда со своими начальниками-офицерами, на равных со всеми началах участвовали в беседах, трапезе и возлиянии. Но, переступая порог училища, они лишались общественного иммунитета. К юнкеру X., бывшему студенту, приехал из дальней губернии отец, всего на день. Отпущенный „до поздних“ юнкер провел день с отцом, побывали вместе в театре, потом скромно поужинали. X. вернулся трезвым и столкнулся в приемной с начальником училища, который в эту ночь, как на несчастье, делал обход. Отрапортовал ему. Полковник не сказал ни слова, а на другой день появился приказ о переводе юнкера в 3-й разряд „за винный дух“. X., глубоко обиженный, не желая оставаться в положении штрафованного, бросил училище и вернулся в полк. Потеряв год, поступил заново и окончил блестяще. Другой эпизод еще характернее. Юнкер Н. после весело проведенных именин в знакомом доме возвратился в училище на одном извозчике со своим ротным командиром, капитаном Ж. – оба в хорошем настроении и под хмельком. Ротный пошел в свою квартиру, а Н. – являться дежурному офицеру. И за „винный дух“ юнкер был смещен с должности взводного, арестован на месяц и переведен в 3-й разряд. Н. претерпел и даже к выпуску сумел вернуть себе нашивки и „1-й разряд“… Но впоследствии, не продержавшись и двух лет в офицерском звании, был удален из части и скоро опустился на дно. Училищный режим, за редкими исключениями, подходил с одинаковой мерой и к сильным, и к слабым, к установившимся людям и зеленым юнцам, к нравственным и порочным, соблюдая формальную справедливость и отметая психологию. Эпизоды с Н. и К. возмущали юнкерскую совесть. В них мы видели только произвол и фарисейство, так как в то время в армии существовала казенная „чарка“ и не проводился вовсе „сухой“ режим; да и училищное начальство не было пуританами… А между тем этот утрированный ригоризм имел, по существу, благую цель: ударив по единицам, предохранить сотни от многих злоключений в дальнеишей их жизни»[266].

Благодаря суровым мерам, «пьянства, как широкого явления, в училище не было. Но бывало, что некоторые юнкера возвращались из города под хмельком, и это обстоятельство вызывало большие осложнения: за пьяное состояние грозило отчисление от училища (на юнкерском жаргоне – "вставить перо"), за „винный дух“ – арест и третий разряд по поведению… Если юнкер мог, не особенно запинаясь, отрапортовать – это еще полгоря. Если же нет, то приходилось выручать его другим. Обыкновенно кто-нибудь из пришедших одновременно старался подбросить картон с личным номером подвыпившего в ящик, стоявший в дежурной комнате. Но если дежурный офицер, отдыхавший за перегородкой, бывал исполнителен и выходил к каждому приходящему, оставалась лишь одна героическая мера, требовавшая самопожертвования: вместо выпившего являлся один из его друзей, конечно, в том лишь случае, когда дежурный офицер не знал их в лицо. Не всегда такая подмена удавалась… Однажды подставной юнкер К. рапортовал капитану Левуцкому: „Господин капитан, юнкер Р. является…“. Но под пристальным взглядом Левуцкого голос его дрогнул и глаза забегали. Левуцкий оборвал рапорт: „Приведите ко мне юнкера Р., когда проспится“. Когда утром оба юнкера в волнении и страхе предстали перед Левуцким, капитан обратился к Р.: „Ну-с, батенька, видно, вы не совсем плохой человек, если из-за вас юнкер К. рискнул своей судьбой накануне выпуска. Губить вас не хочу. Ступайте в роту!“. И не доложил по начальству»[267].

Правда бывали и послабления: «Только раз в году – в день училищного праздника – начальство закрывало глаза на все наши прегрешения. За неделю или за две, освобожденные от всех нарядов и учений, несколько юнкеров-любителей разделывали мрачную столовую под танцевальный зал: рисовали плафоны, клеили лампионы, вязали гирлянды, устраивали гостиную, „уголки“ и т. д. Днем бывал парад и торжественный обед – с пирожными и полбутылкой вина. Между юнкерскими столами располагался длинный стол для начальства и приглашенных – однокашников, киевлян. Там вспоминали прошлое, произносили горячие речи, тосты, которые горячо принимались юнкерами. Сам грозный командующий, генерал Драгомиров, был однажды на празднике, в год освящения пожалованного училищу знамени (1898). Рассказывают, как за обедом М. И., к смущению училищного начальства, захватил с центрального стола бутылок – сколько мог – и отнес их первому взводу 1-й роты. „Мне врачи запретили пить. Выпейте за меня…“. А вечером, возвращаясь домой, у самого дворца увидел отпущенного в город, „пообедавшего“ юнкера, мирно спящего на тумбе… М. И. доставил его на своей пролетке в училище и, сдавая дежурному горнисту, сказал: „Ты меня знаешь? Осторожно доведи господина юнкера в роту. Да не говори дежурному офицеру… Понял? Веди!“. Вечером – бал. В этот день, кроме „винного духа“, допускался и лакированный пояс, и диагональные штаны в обтяжку, и „кованые галуны“. Нельзя же было, в самом деле, ударить лицом в грязь перед каким-нибудь залетным юнкером Елисаветградского кавалерийского училища, который своими умопомрачительными рейтузами привлекал внимание дам и возбуждал черную зависть в сердцах пехотных кавалеров… Танцевали до упаду, веселились до рассвета, пропадали без всяких формальностей на всю ночь, привозя и увозя своих белокурых и чернобровых знакомых. И юнкерские казематы могли бы порассказать о многом… Несколько дней потом юнкера жили воспоминаниями о празднике»[268].

По сведениям генерал-майора Б.В. Геруа, школу пьянства будущие офицеры начинали проходить еще до службы в полку. «Перед так называемыми „корпусными маневрами“, незадолго до производства в офицеры, пригонявшегося в мое время к первой половине августа, прикомандировывались к полкам и пехотинцы старшего класса. Было принято, чтобы выпускные пажи в течение лета представились офицерскому обществу своих будущих гвардейских полков. Представление это происходило за ранним лагерным обедом и сопровождалось ритуалом неумеренных винных возлияний. В предвидении этого, таким пажам разрешалось вернуться обратно на другое утро, – проспавшись. Обычай этот был жестоким и являлся пережитком давних времен, когда винный разгул входил обязательным слагаемым в область военного молодечества и крепость офицера к спиртным напиткам составляла одну из статей суждения о нем. Лично я, до представления в полк, в свои тогдашние 19 лет не пил водки, с которой начиналась эта церемония. Но отказываться было нельзя. Первые рюмки глотались не без усилия, как лекарство. Однако привычка появлялась скоро!»[269].

В самой низшей точки престижа находились забегаловки при вокзалах. «Железнодорожные буфеты занимали низшую ступень в списке разрешенных для посещения злачных мест, однако кормили там очень неплохо. Я несколько раз обедал в буфете Николаевского вокзала перед поездкой в Санкт-Петербург; моя семья жила в Петербурге, и на выходные я ездил повидаться с родными. Расстояние в 640 км между Москвой и Санкт-Петербургом ночной курьерский поезд покрывал за десять часов; в то время это казалось невероятно быстро. Однажды официант в станционном буфете, посчитавший, что раз я гусар, то наверняка буду пить водку, спросил, принести мне маленький или большой графин. В то время я не увлекался выпивкой, а в данном случае вообще не собирался выпивать. Я не мог посрамить честь полка. „Большой“, – ответил я, про себя решив, что заказать – не значит пить. Официант мгновенно выполнил заказ, и я не успел оглянуться, как он налил мне из графина целый стакан водки. Я выпил, и официант тут же налил опять. Что оставалось делать? Я пил стакан за стаканом, изображая бывалого гусара. В результате я так напился, что с трудом сел в поезд и мучился всю дорогу до Санкт-Петербурга. А все из-за официанта, который считал, что все гусары любят выпить»[270].

Юные офицеры часто считали пьянство доблестью: «Молодые корнеты, особенно в первые несколько месяцев, ужасно боялись сделать что-то не так и тем самым уронить престиж полка, как они его понимали. Как-то вечером я остался дома и уже собирался лечь спать, когда ко мне буквально ворвался корнет Поляков и, выставив на стол несколько бутылок вина, возбужденно прокричал: „Я только что купил чудесную собаку с выдающейся родословной! Потрясающая удача. Давай отметим покупку. Поедем в „Яр”. Я приглашаю“. Мы отлично поужинали и примерно в час ночи решили возвращаться домой. И тут Поляков, ощупав карманы, заявил: „Знаешь, а я забыл бумажник“. Хорошенькое дело: счет на каких-то тридцать пять рублей, а два гусара не могут его оплатить. Что было делать? Мы пошли в кабинет, пригласили цыган, заказали море шампанского и, когда счет превысил несколько сотен рублей, очень довольные подписали его. С легким сердцем мы отправились домой, считая, что не посрамили честь полка. Выглядеть и поступать как гусары из песен времен войны 1812 г. – вот к чему я стремился в те дни. Эти гусары из песен и стихов днем размахивали саблями, а ночи напролет пили вино, сидя вокруг костров. Такой была романтическая жизнь в моем понимании»[271].

Помимо офицерских собраний в местах постоянной дисклокации военных частей, были и офицерские собраниях и там, куда военные ездили на учения. Так, штабс-капитан Ю.В. Макаров оставил описание офицерского собрания Семеновского полка при военных лагерях в Красном Селе: «Лагерное собрание было выстроено за несколько лет до моего выхода в полк на средства офицеров, причем строил его безвозмездно архитектор Пронин, брат двух офицеров полка А.С. и Б.С. Прониных. И извне, и внутри оно было очень красиво, поместительно и производило отличное впечатление. По общим отзывам, оно было лучшее из всех летних собраний всего гвардейского корпуса. Я затрудняюсь сказать, в каком оно было стиле, но так часто строились большие богатые дачи или загородные клубы. Дом был деревянный на высоком каменном фундаменте, двухэтажный, с вышкой в виде башни, с площадки которой открывался дивный вид на Красное, на лагери и на все окрестности, радиусом верст на тридцать. На шпиле башни, когда полк был в лагерях, постоянно развевался синий полковой флаг с желтым полковым вензелем, латинские перекрещенные „П“, Петрус Примус. Эта площадка была самая высокая точка в Красном, и флаг был виден отовсюду. Широкое и глубокое крыльцо поднималось над землей ступеней на восемь, на десять. Помню это хорошо, потому что когда мы, молодые, случалось, прыгали с верхней ступеньки прямо на землю, то летели по воздуху довольно долго. И крыльцо, и лестница были обнесены широкими и массивными перилами. С крыльца большие двойные двери вели в переднюю. Как во всех зданиях этого типа, все стены внутри собрания были голые, деревянные, все балки, карнизы и доски покрыты светло-желтой краской и лаком, что на солнце было особенно красиво. Из передней слева, сбоку, подымалась широкая, с поворотом и площадкой, лакированная лестница в верхний этаж. Из передней же двойные двери вели: налево в бильярдную, направо в читальню, где стояли соломенные кресла и где на круглом столе посредине лежали, газеты, журналы, и „книга заявлений“, и прямо – в очень большой двухсветный зал, служивший столовою. В этот же зал можно было войти через двойные двери из читальни и через маленькую одностворчатую из бильярдной. Когда кто-нибудь из молодежи по неуважительной причине опаздывал к обеду и приходил тогда, когда все, во главе с командиром полка, уже сидели за столом, рекомендовалось проникать в зал через бильярдную дверь, так как с командирского места эту дверь можно было видеть, только повернувшись на 90 градусов. На ширине бильярдной комнаты небольшая часть зала отделялась от главной части сквозной перегородкой из балок, которая шла поверху, на высоте приблизительно метров 4–5, и спускалась в краям. Этой верхней перегородкой весь зал как бы разделялся вдоль на две неравные части: узкая – односветная и широкая – двухсветная. Стекла окон в узкой части были разноцветные, с рисунками, что при закате солнца давало всему залу необыкновенно красивое освещение»[272].

В полевых условиях удалось создать некоторый уют: «В узкой части зала, вдоль цветных окон, стоял длинный закусочный стол, а параллельно ему, в главной части – большой обеденный стол, загибавшийся углом вдоль противоположной от входа стены. По середине шедшей поверху сквозной переборки из желтых лакированных балок, как раз над серединой обеденного стола, висел большой масляный портрет Петра Великого, родной брат того, который висел в зимнем собрании. Никаких других портретов, а тем более картин, в большом зале не было. Те же портреты царя и царицы висели в читальной. Под портретом Петра, по самой середине стола, лицом к террасе, было место командира полка. Насупротив его, лицом к цветным окнам сидел старший полковник. Направо и налево от них садились по старшинству полковники и капитаны. На конце, загибавшемся под углом, сидела молодежь. В зале в стене против Петра, как раз посередине, двойные стеклянные двери вели на очень большую, почти такой же величины, как зал, крытую полукруглую террасу, выходившую в сад. В хорошую погоду на этой террасе почти всегда ужинали и очень часто обедали. В противоположной от читальной стене двойные двери вели в коридор, откуда налево было большое помещение буфета, а направо – выходившая окнами в сад маленькая столовая для вольноопределяющихся, кладовая, большая умывальная комната и уборная. Коридор выходил на заднее крыльцо, откуда асфальтовая дорожка вела в кухню, помещавшуюся в отдельном домике, немного позади главного здания. Над дверью, ведшей в коридор и в буфет, во втором этаже, помещались полуоткрытые хоры, отделявшиеся от зала массивной деревянной решеткой. В парадных случаях на хорах располагался хор музыки. Посередине хора в зал выступал маленький балкончик, как бы нарочно сделанный для оратора или проповедника. Но если таковые и имелись, то были в полку без надобности; единственное лицо, которое стояло иногда на балкончике, и то спиною к залу, был дирижер, старший музыкант Матвеев»[273].

Впрочем, определенные неудобства все-таки существовали: «В лагерях электричества не полагалось. Освещать солдатские палатки электричеством было бы приблизительно так же неуместно, как провести туда воду. Не было электричества и в собраньях. В первую половину лета по вечерам было настолько светло (белые ночи), что вообще никакого освещения не нужно было. А с половины июля во время ужинов в зале на столе зажигали свечи в бронзовых канделябрах, что в большом, высоком и темном зале было очень красиво. Когда в это время года ужинали на террасе, то на стол ставили свечи с колпаками, что на фоне темного сада было также очень красиво. Во время же больших обедов в зале зажигали керосино-кадильные фонари, которые слегка шипели, давали избыток белого пронзительного света и были достаточно безобразны. Помню, что когда их в первый раз повесили и зажгли, то председатель распорядительного комитета Н.М. Лялин, человек хозяйственный, но вкусом не отличавшийся, был своим нововведением очень горд. Большинство же считало, что с этими фонарями наш прелестный обеденный зал стал весьма походить на цирк или на манеж. Но с Н.М. Лялиным спорить было трудно. Все равно сделает по-своему»[274].

Помимо столовой и читального зала, при полевом офицерском собрании Семеновского полка были и другие места, предназначенные для проведения досуга: «Ход во второй этаж шел из передней. Туда вела отлогая широкая, с площадкой и поворотом лестница, с массивными перилами, как и все в собрании, светло-желтого полированного дерева. В передней части верхнего этажа, над передней и над читальней, было два кабинета с мягкой мебелью, оба с балконами. Балкон кабинета, где стояло пианино, был прямо над подъездом. Балкон другого – выходил в сад. Из кабинета над читальней, открытая галерея вела в две отдельные комнаты, приходившиеся над задней частью Собрания. В первой из них жил хозяин собрания – офицер, а во второй вольнонаемный буфетчик. Собранская терраса выходила в сад, который был довольно велик и подходил вплотную к шоссе, идущее из Царского Села в Красное. У самого шоссе стояла старая беседка, но, насколько помню, никто там никогда не сидел. В глубине сада была теннисная площадка, но содержалась она плохо, и вследствие этого почти никто в теннис не играл, хотя из молодежи были хорошие игроки. Сбоку от тенниса был гимнастический городок, с лестницей, трапецией и кольцами. Тут же стояли параллельные брусья. За теннисной площадкой и гимнастикой был устроен кегельбан. Он был в хорошем состоянии, но, насколько помню, за всю мою лагерную службу офицеры играли в кегли раза два или три»[275].

На учениях были свои особенности: «С выступлением в лагере весь уклад жизни радикально менялся. Никакой еды и питья, кроме чая, в бараках у себя офицеры не держали, а все, что елось и пилось, поглощалось в собрании, которое помещалось сзади, в саду, шагах в 150 от линии офицерских бараков. Применяясь к солдатскому укладу жизни, в лагерях после полудня офицерам давался обед, а вечером ужин. К ужину, который в хорошую погоду подавался обыкновенно на террасе, каждый приходил когда ему было удобно, от 6 до 9 часов вечера. Обед же был трапеза строго официальная. К обеду всегда приходил командир полка, и обязаны были являться все офицеры. За полчаса до срока старший собранский вестовой звонил в маленький колокол, привешенный на террасе, что обозначало 1 – й звонок к обеду. У соседей преображенцев был тот же уклад, и часто оба колокола, преображенский и наш, звонили одновременно. От 1-го до 2-го звонка было двадцать минут, которые надлежало употребить на приведение себя в порядок после утреннего учения, где бывало жарко, пыльно, а иногда и грязно. Хватало времени, чтобы переменить сапоги, надеть чистый китель, вымыться, а в жаркую погоду сбегать в офицерскую баню, взять холодный душ. Бриться рекомендовалось утром, до занятий, но если не поспеешь, то уже к обеду нужно было являться начисто выбритым. Без десяти минут час подавался 2-й звонок „к закуске“. К этому звонку приходил командир полка, и к нему нужно было подходить здороваться, т. е. стать перед ним на вытяжку и ждать, пока он протянет руку. Поклон отнюдь не низкий, а военный, одной головой. Так же рекомендовалось здороваться с полковниками и вообще со всеми старшими хотя бы на один чин. Когда все соберутся, командир первый подходил к закусочному столу и накладывал себе на тарелочку чего-нибудь вкусного. Это был знак, что можно приступать. В обыкновенные дни у закусочного стола стояли недолго, минут десять. Когда старшие отходили, командир усаживался под Петром, а за ним рассаживались все, каждый на свое положенное ему по чину место. Собранские разносили суп, уже налитый, а затем большие блюда, начиная, как полагается, с командира и старших. С блюда каждый брал себе по аппетиту. Кстати сказать, в этот час у всех, особенно у молодежи, аппетит был серьезный»[276].

И на учениях бывали приемы: «В лагерях, кроме приемов начальства и „четверговых обедов“, бывали приемы и случайного характера, главное в силу нашего лагерного расположения. Наше отличное лагерное собрание, лучшее во всем гвардейском корпусе, стояло в саду, около которого проходило шоссе, соединяющее Царское Село с Красным. В двух километрах от нас на этом шоссе, по направлению к Царскому, находилась большая деревня Николаевка, где обыкновенно стоял лагерем лейб-гвардии Атаманский казачий полк. С 1906 г. стали вызывать на лагерный сбор в Красное наиболее заслуженные полки из других городов. Первым приехал из Варшавы лейб-гвардии Уланский полк. На следующее лето в ту же Николаевку поставили Нижегородских драгун, привезя их из Тифлиса. Еще через год туда же поместили 13-й Гренадерский Лейб-Эриванский царя Михаила Федоровича полк, по преданию старейший полк русской армии. Обыкновенная их стоянка была под Тифлисом. Мысль привозить на лагерный сбор в Красное такие полки была неглупая мысль. Этим поддерживалась между полками связь и военное товарищество. Но плохо было то, что, кроме дарового проезда, офицерам на поездку в гости никаких лишних денег не давали, а пребывание в гостях стоило недешево. В уланах и нижегородских драгунах служили люди со средствами, но большинство эриванцев, кроме жалованья, ничего не имели и потому залезли в долги. Всем таким гостям, в качестве ближайших соседей, наше собрание считало своим долгом устраивать парадные обеды, с закусками, с цветами и с музыкой. В грязь лицом, конечно, не ударяли и за таким обедом, не столько выпить, сколько открыть и поставить на стол 150 бутылок шампанского считалось делом обыкновенным. Садились вперемешку наши с гостями, и уложить гостя под стол являлось вопросом самолюбия и полкового престижа. Это, конечно, не всегда удавалось. Долго вспоминали потом обед нижегородцам, когда натренированные на кахетинском грузинские князья оказались непобедимы и в состязании немало из нашей молодежи легло костьми. После таких приемов обыкновенно все свободные диваны в наших офицерских бараках были заняты „отдыхающими“ гостями»[277].

Бывали встречи и с другими военными подразделениями: «Существовал еще обычай, который соблюдался из года в год. В конце мая лейб-гусарский полк походным порядком переходил из Царского Села на свою лагерную стоянку в Красном. По шоссе мимо нашего сада гусары проходили всегда в одно и то же время, около часу дня, и, приближаясь к нему, трубачи начинали играть наш полковой марш. Перед трубачами на сером кровном коне ехал самый великолепный молодой офицер из всего гвардейского корпуса, гусарский полковой адъютант и царский флигель-адъютант граф Воронцов-Дашков. Свои флигель-адъютантские аксельбанты Воронцов получил в поручичьем чине. В день прохода гусар обед у нас задерживался и в нашу садовую беседку ставился махальный. Как только вдалеке показывался красавец Воронцов и раздавались звуки Семеновского марша, все наши офицеры выходили гусарам навстречу, а собранские вестовые выносили подносы, уставленные серебряными стопками с налитым холодным шампанским. Не останавливаясь на ходу, гусарские офицеры брали стопки и весело их опрокидывали. Некоторые умудрялись и повторить. После длинного перехода, да в жаркую погоду, это должно быть было приятно. По поводу этих встреч, помню, на одном из общих собраний был поднят вопрос, что раз мы приветствуем офицеров, можно было бы угостить и солдат, хотя бы холодным пивом. Спросили гусар. Те поблагодарили и ответили, что тогда пришлось бы уже слезать с коней и делать привал, а это, пожалуй, и не стоит, в особенности перед самым приходом. В качестве ответа, в те годы, когда на полковой праздник наш полк приходил в Царское Село, обыкновенно накануне чины останавливались в гусарских казармах и получали там вкусный обед, а офицеры приглашались на парадный обед в гусарское собрание. Собрание у лейб-гусар было роскошное. Особенно хорош был двухсветный зал, весь отделанный белым мрамором. В стороне помещалась портретная галерея, и там можно было любоваться портретами родоначальника русских „западников“ ротмистра Чаадаева и лобастого корнета Михаила Лермонтова. Кумовство с лейб-гусарами повелось в нашем полку, сколько помнится, с турецкой войны. Как это ни дико может показаться, но одним из крупных офицерских расходов в лагерях были… маневры. Назначались так называемые „малые маневры“ обыкновенно в самых последних числах июля и продолжались дня четыре, пять с таким расчетом, чтобы к Преображенскому празднику 6-го августа, к Красносельским скачкам, в которых когда-то принимал участие ротмистр граф Вронский, и к парадному спектаклю в Красносельском театре все было кончено. На маневры наш полк выступал имея, кроме законного обоза, по крайней мере, 30 вольнонаемных крестьянских подвод. На них ехали офицерские собственные палатки и собранье, т. е. огромный шатер-палатка на 100 человек, а затем кухня, повара, столовое белье, серебро, посуда, хрусталь, столы, складные кресла и стулья, а главное – целый погреб вина, причем главное место в этом погребе занимали ящики шампанского. Когда останавливались на ночлег, то первым делом разбивался шатер и накрывались столы. Обед подавался, как всегда, из четырех блюд, тарелки с полковым вензелем менялись после каждого блюда, так же как и ножи, и вилки, и перед каждым прибором, с красиво сложенной белоснежной салфеткой, стояло пять стаканов разной формы и величины и между ними – трогательная подробность – одна зеленая рюмка для рэйнвейна. И все это происходило на маневрах, где по-настоящему офицеры должны были бы спать на земле и питаться из солдатских походных кухонь. Как такой разврат мог допускать вел. кн. Николай Николаевич, который, что про него ни говори, был человек военный, – уму непостижимо. Могу сказать еще, что в армии ничего подобного не было. Там маневры были маневры, а не пикник… Поднять бы с гроба великого однополчанина, отца нашего Суворова… Что бы он на это сказал!»[278].

Деятельность офицерских клубов послужила толчком для появления солдатских собраний, или маркитантских буфетов. Они, конечно, существенно отличались от офицерских уже потому, что устраивались для представителей низших сословий, как правило, вчерашних полуграмотных либо неграмотных крестьян. Одна из главных целей, которая преследовалась при организации солдатских клубов, – это отвлечение нижних чинов от посещения кабаков и прочих неблагоприятных заведений. Один из первых солдатских клубов был открыт в 1869 г. в Новогеоргиевской крепости. В 1873 г., когда заметка о нем появилась на страницах «Русского инвалида», он представлял собой «обширный, светлый, казарменный покой, разделенный перегородкой на две части: в передней помещался собственно буфет, а в задней – полковая читальня»[279].

Там отпускались чай, пиво, водка, закуски и папиросы. На столах буфетной комнаты лежали разнообразные игры: шашки, шахматы, гусек, конек-горбунок, штурм крепости и др. В читальне всегда были «Русский инвалид», «Варшавский дневник», а также солдатские и народные издания. Чай в солдатском собрании употреблялся в больших количествах. Вина, по сравнению с чаем, продавали весьма мало. За стаканом чая, бутылкой пива или рюмкой водки в свободное от служебных занятий время солдаты проводили свой досуг в товарищеских разговорах. Выносить из буфета водку или пиво воспрещалось; строго преследовались игры на деньги. За порядком в буфете следил дежурный унтер-офицер. Устраивались и танцевальные вечера, на которые собирались семьи солдат, их знакомые, женская прислуга офицеров – все, кто имел какое-либо отношение к казармам и их населению.

Право свободного входа имели только фельдфебели и унтер-офицеры, а также чины полковой учебной команды; остальные посетители (нижние чины и гости) допускались по билетам, которые раздавали ротные командиры вполне благонадежным солдатам из числа желающих попасть на вечер. Благодаря этому там никогда не бывало ни ссор, ни тем более драк. Они прекращались в самом начале «вмешательством товарищей и дежурного унтер-офицера». Делопроизводство по заведыванию и устройству офицерских и унтер-офицерских собраний было сосредоточено в 7-м отделении Главного штаба.

Накануне Первой мировой войны в правительственных кругах, в обществе, в Государственной думе активно обсуждался вопрос о введении ограничительных мер на продажу спиртных напитков в случае проведения мобилизации и начала военных действий. А 17 апреля 1914 г. по всем губерниям России Министерство внутренних дел разослало секретный циркуляр, в котором говорилось о том, что в случае начала военных действий необходимо полностью запретить торговлю водкой. В мае в Думе обоснованно опасались, что в случае войны без подобных ограничений мобилизация может быть попросту сорвана, и предлагали ввести существенные ограничения на торговлю спиртным, а то и сухой закон. Одним из убежденных сторонников жестких антиалкогольных мер был П.Л. Барк, министр финансов и шеф Отдельного корпуса пограничной стражи. Военный министр В.А. Сухомлинов к маю 1914 г. подготовил проект плана закрытия всех питейных заведений в стране, кроме ресторанов первого разряда в районах мобилизации. В июне он же просил министра внутренних дел Н.А. Маклакова проследить, чтобы во время мобилизации торговля алкоголем была повсеместно закрыта. Так, 22 мая 1914 г. в соответствии с указом царя был издан приказ по военному ведомству № 309 о мерах против потребления алкоголя в армии. Согласно приказу, офицеры, появившиеся в нетрезвом состоянии где бы то ни было, подвергались строгому дисциплинарному воздействию вплоть до увольнения со службы. Работа начальствующего офицерского состава оценивалась по степени трезвости подчиненных. Полковым врачам и священникам вменялось в обязанность проводить работу по пропаганде трезвости среди солдат и офицеров. Начальникам дивизий следовало в годовых отчетах особое внимание уделять тем вопросам, которые способствуют формированию трезвости среди их подчиненных. Нижним чинам всех категорий, а также запасным и ратникам ополчения во время учебных сборов воспрещалось потреблять любое спиртное где бы то ни было. Нижних чинов, наказанных за употребление алкоголя, запрещалось производить в унтер-офицеры и ефрейторы и повышать в званиях, а также назначать учителями молодых солдат. Унтер-офицеры, подвергшиеся дисциплинарному взысканию за потребление алкоголя, не должны быть терпимы в унтер-офицерских должностях. При увольнении в запас нижним чинам, замеченным в употреблении алкоголя, запрещалось выдавать похвальные свидетельства за службу. Таким образом, уже перед войной армия приводилась в трезвый порядок[280].

21 января 1914 г. был издан приказ по военному ведомству № 42. «За последнее время, – говорилось в приказе, – имели место случаи с нежелательными последствиями, которые показали отсутствие выдержки со стороны офицеров, а вместе с тем обнаружили недостаток надлежащего нравственного воздействия и заботливости… со стороны начальствующих лиц… обязанных своим авторитетом давать надлежащее направление молодым офицерам». Далее указывалось, что «государю императору благоугодно было обратить особо серьезное внимание на это явление… и принять самые решительные меры предотвращения возможного повторения подобного в будущем». «Господам офицерам, – говорилось в заключении, – предлагаю проникнуться сознанием, что высокая честь ношения офицерского мундира возлагает на каждого, носящего этот мундир, особую заботу оберегать его от каких бы то ни было нареканий». В соответствии с этим создаются суды офицерской чести. «Для охранения достоинства военной службы и поддержания доблести офицерского звания», – говорилось в приказе № 167 (1914). На эти суды возлагалось обсуждение следующих вопросов: «Рассмотрение поступков, не совместимых с понятиями о воинской чести, служебном достоинстве, нравственности и благородстве; разбор ссор, случающихся в офицерской среде». В 1914 г. были созданы соответствующие суды для отдельных родов войск: суд офицерской чести Главного артиллерийского управления (приказ № 98); суд чести офицеров корпуса военных топографов (приказ № 136); суд чести офицеров казачьих войск (приказ № 167). Был создан даже суд чести офицеров отдельного корпуса жандармов (приказ № 58)[281].

Несмотря на это, пьянство в армии имело широкое распространение. Об этом неоднократно говорилось в прессе. Так, в московской газете «Вечерние известия» буквально накануне войны в статье «Алкоголизм в армии» писалось: «За последнее время в военной и частной печати не раз указывалось и приводились статистические цифры о все растущем потреблении алкоголя в армии. Было доказано деморализующее значение алкоголя на армию в смысле дисциплины и состояния воинского духа. Голоса об этом в последнее время стали раздаваться настолько часто и настойчиво, связывая вопрос об алкоголизме в армии с тревожными слухами о войне, – что военный министр обратил, наконец, на это внимание и издал приказ против употребления в армии спиртных напитков». Касаясь этого приказа, газета критиковала его за неконкретность: «К сожалению, приказ дальше угроз о строгом наказании за пьянство не идет и не указывает никаких культурных и конкретных мер по борьбе с этим страшным злом армии». «А бороться, – заключает газета, – циркулярами и угрозами бесполезно»[282].

Тем не менее 22 мая 1914 г. был издан приказ по военному ведомству № 309, в котором отмечалось: «Государь император в своих непрестанных заботах о благе армии, дабы оградить ее от признанных опытом и наукою вредных последствий употребления спиртных напитков и охранить в ней вящую силу, здоровье и твердость духа, столь необходимые для боевой готовности как в мирное, так и в военное время, высочайше повелеть соизволил принять к неуклонному исполнению прилагаемые у сего „Меры против потребления спиртных напитков в армии“»[283].

Первая часть данного приказа касалась офицеров: 1) начальствующие лица, начиная с самых высших, обязаны принимать все меры к сокращению во вверенных им частях потребления спиртных напитков, действуя в этом направлении личным примером, нравственным воздействием, присвоенными им служебными правами и всеми имеющимися в их распоряжении целесообразными средствами; 2) появление офицера в нетрезвом виде, где бы то ни было, а особенно перед нижними чинами считается тяжким проступком, не соответствующим высокому званию офицера. За такие проступки офицер обязательно подлежит, в зависимости от обстоятельств и обстановки, или нравственному воздействию начальников и старших товарищей, или дисциплинарным взысканиям, или преданию суду чести, или, наконец, увольнению от службы в дисциплинарном порядке; 3) в аттестацию каждого офицера обязательно должно вноситься вполне определенное указание об отношении его к употреблению спиртных напитков. При этом если замечено дурное влияние на младших товарищей, то оно должно быть указано. Офицеру, ведущему нетрезвый образ жизни, делается в аттестационном порядке предупреждение о неполном служебном соответствии. В аттестациях начальствующих лиц всех степеней указывается об отношении их к сокращению во вверенных им частях употребления спиртных напитков; 4) при исполнении всяких нарядов и служебных обязанностей, как то: на дежурствах, в караулах, на учениях, стрельбах, смотрах, маневрах, подвижных сборах, при выступлении в поход и т. д., а также во всех прочих случаях, при совместном исполнении служебных обязанностей, и когда офицеры находятся в присутствии нижних чинов, употребление спиртных напитков воспрещается; 5) офицерские собрания не должны служить местом для кутежей; в силу сего: а) подача спиртных напитков допускается только во время завтрака, обеда и ужина, в часы, точно установленные командиром части; б) открытых буфетов с выставкой вин и закусок не должно быть; в) спиртные напитки во всех случаях подаются только за наличные деньги и на дом не отпускаются; г) во время общих завтраков, обедов и ужинов, бывающих в праздники и другие торжественные дни, полковые музыканты, песенники и балалаечники из нижних чинов допускаются в офицерское собрание только с разрешения начальника части и на точно определенное время; д) дабы устранить заинтересованность буфетов в торговле спиртными напитками, содержание таковых частными антрепренерами не допускается; 6) обществам офицеров предоставляется право постановлять решение о совершенном закрытии продажи спиртных напитков на собраниях. Решение считается законным при большинстве 2/3 голосов, причем об этом доносится по команде командиру корпуса; 7) офицерские экономические общества не могут отпускать спиртных напитков в кредит. Отделениям этих обществ, отправляемым в действующую армию, торговля спиртными напитками безусловно воспрещается. В полковых же офицерских экономических обществах, где таковые имеются, продажа спиртных напитков совершенно не допускается; 8) командирам частей надлежит всемерно содействовать при помощи полковых священников организации полковых обществ трезвенников, обратив особое внимание на привлечение в них вновь производимых из военно-учебных заведений молодых офицеров. Общество трезвенников следует организовывать на основании правил, кои будут выработаны духовным правлением при протопресвитере военного и морского духовенства; 9) для ознакомления офицеров с гибельным влиянием алкоголя на организм человека и на последствия употребления спиртных напитков полковые врачи обязаны ежегодно, не менее двух раз, делать сообщения в присутствии всех офицеров. Полковым священникам предоставляется делать таковые же сообщения для освещения того же вопроса с точки зрения религии; 10) как на средство для отвлечения офицеров от употребления спиртных напитков начальствующим лицам надлежит обратить внимание на соответствующую организацию офицерских собраний, придавая им характер семейный, учебный и спортивный. Для этого следует, возможно, лучше обставлять библиотеки, читальни и всякого рода сообщения и беседы; устраивать при офицерских собраниях фехтовально-гимнастические залы и тиры, организовывать среди офицеров спортивные игры и всевозможные состязания и интересно обставлять в собраниях семейные вечера, концерты и пр.; оказывать содействие офицерам в изучении иностранных языков и музыки; облегчать, где возможно, посещение городских театров; 11) начальникам дивизий в своих годовых отчетах отмечать, что сделано за год в каждой части для уменьшения потребления спиртных напитков и для улучшения в этом смысле быта офицеров и нижних чинов; 12) в больших городах, где устроены гарнизонные собрания, для содержания таковых не отбирать от частей денег, отпускаемых им на улучшение быта офицеров; 13) в каждом гарнизоне ежегодно составлять список гостиниц, ресторанов и увеселительных заведений, которые разрешается посещать офицерам. Список этот объявлять по гарнизону, вывешивать в офицерских собраниях и выдавать каждому приезжающему в город офицеру; 14) все, что в настоящих правилах говорится об офицерах, касается в равной степени военных врачей и всех вообще военных чиновников и военного духовенства[284].

Во второй части были предписания для нижних чинов: 15) нижним чинам всех категорий в течение состояния их на действительно военной службе, а также запасным и ратниками ополчения во время призыва на учебные сборы воспрещается потребление спиртных напитков, где бы то ни было; 16) не разрешается посылать нижних чинов в трактиры, винные лавки, погреба и пр. за покупкой и приносом спиртных напитков; 17) нижних чинов, подвергшихся дисциплинарным взысканиям за потребление спиртных напитков, воспрещается производить в унтер-офицеры и ефрейторы и повышать в званиях, а также назначать учителями молодых солдат; 18) унтер-офицеры, подвергшиеся дисциплинарным взысканиям за употребление спиртных напитков, не должны быть терпимы на унтер-офицерских должностях; 19) нижние чины, замеченные в нетрезвом поведении, заносятся в каждой роте, эскадроне, батарее, команде в особые списки. Эти нижние чины должны находиться под постоянным наблюдением ближайшего начальства, лишаются права увольнения со двора и призываются к специальным беседам священника и врача; 20) о всех нижних чинах, занесенных за пьянство в особый список, сообщается по месту их родины с просьбой не высылать денег; в случае же получения денег на имя такого нижнего чина, они обязательно вносятся в книжку сберегательной кассы и могут расходоваться не иначе, как под наблюдением командира роты (эскадрона, батареи, команды); 21) при увольнении нижних чинов в запас воспрещается выдавать похвальные свидетельства за службу лицам, замеченным в потреблении спиртных напитков; 22) начальствующие лица и духовенство обязаны содействовать всеми мерами к привлечению нижних чинов в полковые общества трезвенников, применяя проповедь об этом особенно по отношению к поступающим в часть молодым солдатам и вновь прибывающим в нее по разным случаям нижним чинам; 23) для более успешной борьбы с потреблением нижними чинами спиртных напитков должны быть принимаемы всевозможные меры нравственного воздействия на этих чинов, с целью вызвать в них сознательное отношение к этому вопросу. Предоставляя в этой области командирам частей широкий почин, надлежит указать на нижеследующие меры: а) развитие и утверждение религиозности, для чего обратить внимание на благолепие храмов и богослужений, улучшение церковных певчих, служение в двунадесятые праздники обеден для нижних чинов, не бывших в храме, в помещение казарм, служение в тех же помещениях в табельные дни молебнов для всех нижних чинов, служение в походное время обеден перед фронтом полка во все праздники; б) организация систематических бесед священника не менее одного раза в неделю со всеми людьми и, кроме того, не менее одного раза с молодыми солдатами, замеченными в пьянстве; постоянные посещения карцеров для бесед с арестованными и больных в лазаретах; в) беседы врачей о вреде употребления спиртных напитков – не менее одного раза в месяц, поясняя их световыми картинами, таблицами и диаграммами, кроме того, с людьми, замеченными в пьянстве, – еженедельно; г) организация воскресных чтений и школ грамоты для желающих, при участии священника, офицеров, членов их семейств и подготовленных нижних чинов, желающих принести пользу делу; содействие желающим нижним чинам к обучению ремеслам; д) развешивать на стенах казарм картины и таблицы о вреде алкоголя и пополнять библиотеки книжками противоалкогольного характера; 24) с той же целью отвлечения от вина, обратить внимание на развитие спорта, устройство состязаний в виде гимнастических, стрелковых, конных и других праздников; организация для нижних чинов всевозможных игр, преимущественно на воздухе; 25) принять все зависящие меры к улучшению быта и обстановки жизни нижних чинов, для сего: организовывать читальни и чайные, где возможно, отдельные для унтер-офицеров; улучшать и разнообразить пищу; требовать в казармах законную температуру; устраивать прачечные и бани; заботиться о развлечении нижних чинов устройством солдатских спектаклей, танцев, осмотром разных достопримечательностей и пр.; содействовать к посещению ими по удешевленным ценам театров, выставок, музеев, цирков, садов и т. п.[285]

А.И. Деникин считал, что введение «сухого закона» имело много отрицательных последствий в армии: «В начале великой войны, как известно, продажа спиртных напитков была воспрещена по всей России. Но в действующей армии эта мера привела лишь к подчеркиванию бытового неравенства: офицерские чины всеми правдами и неправдами, по свидетельствам командиров и комендантов, по требованию лазаретов или по высокой цене доставали спирт, и пили водку – немногим, вероятно, меньше, чем в японскую войну. Военная иерархия смотрела на этот „уклон“ чрезвычайно благодушно, и поэтому перечень „технических надобностей“, на которые шел спирт в армию, был курьезен и неограничен. Мне, например, попалась на глаза переписка: ходатайство духовного лица о разрешении отпуска ведра спирта „на предмет чистки риз и церковной утвари“, с резолюций коменданта: „Полагаю, для сей цели довольно будет и четверти“… Что касается нижних чинов, то они были лишены почти вовсе такой возможности и крепко завидовали. Одним из источников винного довольствия для них была „военная добыча“ в захваченных городах, пока начальство не успевало распорядиться – вылить содержимое складов или поставить к ним караулы; другим – перегонка денатурата через противогазы… После революции в некоторых частях распущенные солдаты гнали и пили самогон. Вообще насаждение трезвости в русском народе и армии – мерами правительственного и общественного воздействия – имело в основании цель благую, но в исполнении – лицемерие. Так было и у других. В германской армии к 1901 г. из солдатских буфетов изъята была водка, но поощрялось пиво – национальный напиток и доходная статья отечественной промышленности, которым напивались не меньше, чем водкой. Французское министерство одной рукой насаждало трезвость (по отделу воспитания), а другой (по отделу хозяйства) – поощряло солдатские буфеты с „умеренной продажей вина“ – настолько, что в циркуляре объявлена была даже благодарность одному ротмистру „за широкую постановку дела в кавалерийском полку“: ротмистр этот за полгода ухитрился продать 600 пятнадцативедерных бочек вина… (1909). В германской и австрийской армиях во время войны спиртные напитки входили в довольствие, а перед атакой солдат, по-видимому, не раз спаивали: мы захватывали пленных – пьяными, а во взятых окопах – бочонки с дрянным, но крепким ромом»[286].

Генерал А.А. Игнатьев утверждал, что Николай II принял окончательное решение о войне с Германией после алкогольных возлияний в офицерском собрании в Красном Селе: «Много таинственного и необъяснимого, в особенности в русских делах, оставила после себя мировая война, и первые загадочные совпадения обстоятельств начались для меня именно в это памятное утро 24 июля[287]… После мимолетной встречи с Гурко я долго еще должен был упрашивать агента спальных вагонов устроить мне место в норд-экспрессе. Все билеты были уже проданы, и мне в виде особого исключения предоставили купе проводника. В нем я устроил и своего посла, Извольского, который уже никакого себе места в поезде не нашел. Торжествующий от достигнутого успеха, я вернулся к Монкевицу, чтобы сообщить о своем отъезде. Шел уже второй час дня. „Сейчас в Красном Селе закончилось экстренное совещание министров под председательством самого государя, – объявил мне Монкевиц. – Военный министр только что телефонировал и, узнав, что вы собираетесь вернуться в Париж, просил вас немедленно съездить в Красное Село. Ему необходимо видеть вас перед отъездом». „До поезда мне остается около четырех часов времени и, чтобы успеть обернуться, надо как-нибудь получить машину“, – ответил я, взглянув на часы. Военный автомобиль мог предоставить только, как особое личное одолжение, начальник автомобильной роты полковник Секретев. Обделывая в Париже свои дела с фирмой „Рено“, он старался быть особенно со мною любезным. „Господин полковник подойти к аппарату не могут. Они только что вышли с молебствия по случаю ротного праздника и в настоящую минуту в офицерском собрании садятся за стол“, – ответил мне дежурный офицер автомобильной роты. „Тут война, а они справляют молебны и ротные праздники“, – подумал я не без возмущения. Я еще не предвидел, что „мирное житье“ будет продолжаться в русском тылу и на протяжении всей кровавой войны! Открытую машину „Рено“ со слегка выпившим лихим шофером я все же получил и в исходе четвертого часа уже подлетел к царской палатке в Красном Селе. Здесь мне представилось необычайное зрелище: на шоссе и на прилегающей к палатке небольшой площадке были выстроены пажи и юнкера, а в середине каре толпилась царская свита, генералитет и иностранные военные атташе. Первыми бросились в глаза блестящие шишаки касок германских военных представителей. Война, участь России была решена слетевшимися в Красное Село Сазоновым, Сухомлиновым и царем за одно утро (посла союзной страны они даже не нашли нужным об этом уведомить), а после хорошего завтрака этот безвольный царь превратился в настоящего вояку и, как дерзкий вызов Германии, досрочно производил юнкеров в офицеры. Германский военный атташе, конечно, хорошо меня знал в лицо, и мое внезапное появление могло только подчеркнуть, как мне казалось, быстрый темп нарастающей угрозы. К тому же все присутствующие были в походной форме, защитных фуражках, при шашках, а я, не успев переодеться, приехал в городской черной фуражке и при сабле»[288].

После начала Первой мировой войны офицерские собрания продолжали функционировать на фронте. По утверждению полковника Л.В. Ветошникова, они находились недалеко от места соприкосновения с противником: «Первая линия окопов прикрывалась 2–3 полосами проволочных заграждений по 4—15 рядов кольев в каждой и рогатками, связанными между собой. В некоторых местах на проволочные заграждения накидывались мелкие сетки для предохранения их от разрушения ручными гранатами. Проволочные заграждения частично электрифицировались. Иногда перед бруствером устраивался волчий ров с проволочной сетью на заостренных кольях. Впереди препятствий были заложены самовзрываемые чековые фугасы. Вторая линия окопов находилась в 300–400 шагах позади первой линии и соединялась с ней ходами сообщения. Оборудование окопов было значительно слабее первой линии, но все же впереди имелись препятствия, усиливавшие эту позицию. Задача второй линии состояла в том, чтобы задержать распространение противника в случае прорыва первой линии. Третья, а затем и четвертая линии располагались в 600–800 шагах от второй линии, и, как правило, устрашались они лишь на особо важных участках, имея не всюду искусственные препятствия. В расстоянии от 1 до 2 км от первой линии располагались прочные убежища для начальствующих лиц и штабов с блиндированными наблюдательными пунктами. В некоторых местах устраивались комфортабельные городки-штабы, с офицерским собранием и прочими удобствами»[289].

По воспоминаниям русского военного ученого А.А. Свечина, слишком близкая расположенность полкового имущества к фронту приводила к большим экономическим потерям: «Неуклюжесть полка, не имеющего никакой оседлости и таскающего за собой огромное имущество, иногда ненужное ему в данный момент операций, невольно наводило на мысль о том, чтобы нанять в дальнем тылу, в 200–300 км от фронта, хороший домик или амбар и складывать там до поры до времени лишние тяжести. Это делалось некоторыми полками, но не разрешалось. Шестой Финляндский полк такого склада не имел. Все полковое имущество, оставленное им в Фридрихсгаме, до винного склада офицерского собрания включительно, к великому содроганию кадровых офицеров, было реквизировано с составлением соответствующих описей сформированным там запасным батальоном. Если бы полкам было разрешено устройство складов, то нет сомнения, что полковые патриоты исподволь начали бы обращать излишки денежной экономии полка в вещевые запасы, ценные для того периода, который должен следовать за демобилизацией»[290].

Но этому противились многие военные начальники: «Громадные экономические суммы, выброшенные на рынок, совершенно дезорганизовали бы его и отвлекли бы работу промышленности от удовлетворения нужд, вызванных войной. Итак, многие полки завели, например, по третьему комплекту инструментов для духового оркестра. Никогда производство музыкальных инструментов в России не работало так напряженно и не поглощало столько меди, как во время войны. Алексеев только осенью 1916 г. раскачался скостить со счетов всех полков по сотне тысяч рублей – мероприятие необходимое, но запоздалое; все полки ожидали его гораздо раньше и заблаговременно занимали оборонительное положение, переводя экономические суммы в имущество, хотя бы и ненужное на время войны. Полки деморализовывались в экономическом отношении и с той легкостью, с которой удовлетворялись все их претензии на утраченное снаряжение и одежду. Начальники дивизий подписывали, зажмуря глаза, свидетельства на утрату любого количества предметов снаряжения, заявленных полками, а интендантство должно было немедленно отпускать по этим свидетельствам шинели, пояса, патронташи, палатки и пр. Этим путем все крестьянские женщины сшили себе юбки из палаток. Полк мог доносить после каждого сражения, что он раздет до нитки, и это не накладывало никакой ответственности ни на командира полка, ни на офицеров и ни в малейшей степени не отражалось на количестве распределяемых между полками наград»[291].

Впрочем, офицерские столовые А.А. Свечин предпочитал держать как можно ближе к фронту: «Штаб полка неотлучно сопровождался офицерским собранием. Столовая подчас раскладывалась в двух км от неприятеля. Хозяйственный Колтышев даже протестовал, утверждая, что я не в праве подставлять под расстрел кухню и столовую, купленные на частные средства офицеров. Однажды после обеда в Тарговицах над столом, где только что закончили обедать офицеры, разорвалась шрапнель, перебила тарелки, ранила убиравших стол стрелков. Но я придавал огромное значение тому, чтобы офицеры были всегда хорошо накормлены, по возможности горячей пищей, чтобы я имел возможность оказать известное влияние на пришедших обедать офицеров резерва; наконец, спокойное, уверенное расположение штаба оказывало большое влияние на стойкость полка. Я слышал, как в начале войны капитальный трус генерал Раух привел в полную негодность свою прекрасную 2-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию требованием, чтобы в штабе, при первом вторжении в Восточную Пруссию, на ночь лошади не расседлывались и ни один офицер не снимал сапог. Дивизия смеялась над начальником дивизии, лично поверявшим ночью, все ли офицеры спят в сапогах, чтобы в случае нужды можно было мгновенно испариться. Поэтому я всегда демонстративно раскладывал весь свой скромный багаж и раздевался на ночь, как дома. Роты должны были знать, что я им верю и сплю спокойно вблизи неприятеля под их охраной. Столовой заведовал симпатичный прапорщик Кудрявцев, киевский статистик, конечно, народный социалист чистейшей воды. Ему было под пятьдесят лет, он имел право служить только в ополчении, по ошибке был зачислен в наш полк, кормил нас и был всеми почитаем, хотя за обедом мы любили подшутить, затронув его демократические идеалы, которые он сейчас же с яростью начинал отстаивать. Как только мы захватывали какой-нибудь рубеж у неприятеля, было известно, что командир полка начнет ругаться – почему нет артиллерийского наблюдателя и где копается в тылу прапорщик Кудрявцев. Пусть не подумает читатель, что я, так высоко оценивающий роль Кудрявцева и офицерской столовой, предавался, командуя полком, обжорству. Я совершенно не выносил примеси сала, мясная пища обостряла у меня катаральные явления, и, опасаясь, что я скисну не от неприятельской пули, а от желудочного катара, первые два месяца командования полком я ел только манную кашу, а впоследствии – изредка суп, изредка котлеты; перед ночным маршем, чтобы отбить сон – стакан черного кофе, иногда стакан красного вина»[292].

Несмотря на введение «сухого закона», в офицерских собраниях продолжали употреблять алкоголь. Прапорщик Д.П. Оськин вспоминал о способах его появления в данных учреждениях: «Очистка квартир от ценного имущества производится поголовно всеми. С легкой руки некоторых офицеров солдаты, в свою очередь, набивают вещевые мешки всяким барахлом. „Куда это вам? – спрашиваю я некоторых солдат. – Неужели до конца войны вы будете таскать всю эту дрянь?“. „Ничего, ваше благородие, потаскаем. Австрийца разбили, небось теперя и мир скоро…“. В подвалах солдаты находят водку и вина. Пока об этом неизвестно офицерам, солдаты напиваются сами, но по мере обнаружения вино и водка забираются в офицерское собрание»[293]. Или другой способ: «Переехал в Переросли. Занял отличную хату. В деревне, кроме моей нестроевой роты, других частей нет. Ежедневно после двенадцати часов ездил в Судовичи разузнавать о предстоящих действиях полка. День офицеров в Судовичах тот же, что и в Бело-Кернеце. С утра до ночи преферанс или шмэн-де-фер, а в перерыве между игрой выпивка, добываемая или в Кременце, или через Шарова, который наладил связь с киевскими виноторговцами и систематически получал для нужд офицерского собрания вино и водку. Интересно, что в то время как в тылу, например в Москве, Туле, продажа спиртных напитков запрещена, в ближайшем к фронту столичном городе – Киеве – идет открытая торговля винами»[294].

Штаб-капитан Шидельский вспоминал, что иногда офицерские собрания располагались в зданиях офицерских собраний вражеских армий, захваченных нашими войсками (в данном случае речь идет о Юго-Западном фронте с Австро-Венгрией): «27 марта 1915 г. В моей землянке светло, горят три свечи и „накрыт стол“. Наш хозяин собрания озаботился приобрести все заблаговременно, даже кахетинское вино. На столе пасхальные подарки, принесенные денщиком. Гренадеры, конечно, тоже получили пасхальное улучшенное довольствие и каждый по крашеному яйцу. На позиции тишина. Из немецких окопов доносятся песни. Ракеты взлетают ввысь всю ночь[295]… 10 мая 1915 г. Вчера, уже поздно вечером, прибыли в Любачев. Выгрузились из вагонов и, пройдя по улицам городка, разместились в прекрасных казармах 89-го пехотного австрийского полка. Здесь уже собрался весь наш полк. Сюда же подошли наши обозы I и II разрядов. Офицерское собрание разместилось в собрании австрийского полка. Остальные части нашего корпуса подтягиваются. 77 мая. Там же. Говорят, что прибыла часть грузинского полка. 14 мая. Там же. Сегодня у нас большое событие: в 10 час. утра приехал новый командир полка Генерального штаба полковник Вышинский (Евгений Евгениевич). Знаем его давно с 1908 г. Он отбывал у нас ценз, как офицер Генерального штаба, командуя III батальоном. 75 мая. Присматриваемся к нашему новому командиру. По всему видно, что он осторожно ко всему прислушивается, за всем наблюдает, я бы даже сказал, он подозрительно на все смотрит. В общем же он любезен и близко подходит и интересуется даже мелочами. Обедает и ужинает вместе с офицерами в собрании. Сейчас устраивали ужин и на него пригласили командира бригады генерал-майора Бельгарда. Выбираем тулумбашем нового командира, он отказывается, но все же, в конечном результате, соглашается быть помощником тулумбаша (хозяина стола). Весело провели время. Вспомнили адаты дорогого Кавказа, и „Алла-Верды“ разнеслось по австрийскому городку… Пережитое забыто; спокойно и уверенно смотрим в будущее. Симпатичного же генерала Бельгарда офицеры проводили до штаба дивизии, который также прибыл в Любачев»[296].

Генерал-лейтенант М.Н. Герасимов оставил свидетельство того, что в военное время в офицерских собраниях Западного фронта, как и в мирные дни, несмотря на «сухой закон», продолжали праздновать дни рождения с алкогольными напитками: «Все гости собрались почти одновременно и теперь сидели за праздничным столом, на котором почетное место занимали огромный жирный гусь и пышная, истекавшая маслом и соками кулебяка. Разнообразные закуски стояли между многочисленными бутылками кахетинского и бутылкой коньяку. В ведре со снегом торчали несколько бутылок пива. Стол освещался яркой „молнией“, которую предприимчивый Понедельников позаимствовал для такого случая у хозяина офицерского собрания, которое не было развернуто, кроме кухни, так как полк стоял на позиции. В полку свято соблюдался хороший обычай. В день своих именин каждый офицер получал бесплатно от офицерского собрания как бы в подарок от всех офицеров полка жареного гуся и кулебяку. Для этого хозяин собрания подробно допрашивал каждого вновь прибывающего в полк офицера и необходимые сведения вносил в специальную книгу. После нескольких тостов за здоровье хозяина и солидного внимания, уделенного присутствующими гусю и кулебяке, которые действительно были превосходны, встал Николай Петрович и предложил выпить за здоровье нового разведчика и за успешный поиск. Все сочувственно и внимательно чокались со мной и желали дальнейших успехов»[297].

Генерал-майор Э.А. Верцинский считал, что иногда празднования дней рождения были лишь поводом для выпивки: «Когда полк стоял в резерве – в сборе, то все офицеры полка во главе с командиром столовались вместе за общим столом. В хорошую погоду за обедом играл полковой оркестр. Во время стоянки в д. Депултыче-Русские кто-то справлял свои именины. Хозяин собрания в его честь заказал пирог, а именинник всех угощал красным вином. Обед прошел оживленно и всем понравился. На следующий день именинника не было. Тогда стали вспоминать, кто недавно был именинником и провел их в окопах, а затем стали назначать очередного именинника по выбору командира полка. В честь назначенного именинника выпекали пирог с его инициалами, а он всех скромно угощал вином. Так мы дружно справили несколько именин, в том числе и мои, хотя по календарю они и не приходились»[298].

Кроме дней рождений отмечались и другие праздники: «1915 г. Западный фронт… Так как штаб полка находился в сфере артиллерийского огня, то во избежание поражения одним снарядом значительного числа офицеров был по случаю Пасхи выстроен длинный блиндаж под офицерское собрание, который внутри всячески украсили. На заутреню и разговенье собрались все свободные офицеры полка и были приглашены все наличные офицеры лейб-гвардейского 4-го стрелкового императорской фамилии полка, штаб которого стоял с нами в одной деревне. Таким образом, уютно и весело встретили Пасху на позиции[299]… 1916 г. К Рождественским праздникам наш хозяин офицерского собрания, поручик Круглевский, съездил в Киев, откуда навез всякой снеди. Воспользовавшись этим, решили устроить вечер с дамами. Местный помещик Барон Кноль любезно разрешил воспользоваться своим домом. Пригласили на 30 декабря на елку окрестных дам и под полковой оркестр молодежь много танцевала; затем был сервирован отличный ужин и все приятно провели вечер, который потом еще долго переживали. Несколько елок было также устроено для стрелков в ротах и командах полка с участием и пляской местного населения»[300].

Посещая фронт Николай II бывал и в офицерских собраниях: «27 декабря 1915 г… Западный фронт. Утром, сев в автомобиль, государь посетил расположение полков гренадерских: Самогитского, Киевского и Московского… Через двадцать минут приехали в деревню Новоселки. В боевой амуниции был выстроен 169-й Луцкий полк, а у землянок стоял без оружия 168 Миргородский. Была и артиллерия и разные команды. Приняв рапорт начальника дивизии, государь обошел все части, осмотрел землянки, спрашивал не тесно ли, тепло ли. В землянке 11-й роты перед образом горели восковые свечи. Государь перекрестился. В землянке офицерского собрания государь поинтересовался, не темно ли там. Выйдя из собрания, государь остановился. Офицеры тесным кольцом окружили его. Государь благодарил их за службу и сказал, что не заключит мира, пока не доведет войны до конца в тесном союзе с союзниками»[301].

Правда, некоторые командиры пытались бороться с пьянством на фронте. Тот же А.А. Свечин в своем полку установил жесткий контроль за алкоголем. «Офицерским собранием 7-го полка заведовал прапорщик Александров, владелец известного крупнейшего петербургского ресторана Аквариум… Я поддерживал среди офицеров полка суровый режим. Женщины, хотя бы в облике сестер милосердия, в район полка не допускались. Алкоголь – только в исключительных случаях, в ограниченных дозах. Относительно карт мной было сделано предупреждение, что в моих глазах человек, обыгравший товарища, будет шулером, независимо от того, честно или нечестно соблюдал он правила игры, и я дал честное слово, что назову его шулером перед собранием всех офицеров. Когда в спокойное время я уезжал в отпуск, режим несколько нарушался, и появлялись, по-видимому, в небольших дозах сестры, вино, карты. Свою угрозу мне пришлось выполнить по отношению к прапорщику Городкову, влившемуся в полк с пулеметной командой Кольта, присланной из Ораниенбаума. Начальник команды Пчелин был достойный прапорщик, честно убитый у своих пулеметов в с. Красном. Но его помощник был явно опустившийся человек. Он играл в пьяном виде в орлянку с фельдшером, обыграл его; произошел спор, они подрались. Собрав всех офицеров, я объявил прапорщику Городкову, что он шулер, предложил ему уйти в землянку с предупреждением, что в его распоряжении пять минут, чтобы застрелиться. Все ждали; выстрела не последовало; Городков был немедленно арестован и предан суду по обвинению в обыгрывании подчиненного; суд присудил ему четыре года каторжных работ»[302].

Офицерские собрания действовали и в прифронтовых местностях. Так, прапорщик Ф.А. Степун вспоминал о веселой жизни в Прибалтике в марте 1915 г.: «Мы в глубоком тылу, в лагере под Ригой, чинимся и пополняемся людьми, лошадьми и даже орудиями, которые все почти расстреляны и попорчены. Кругом кипит знакомая со времен учебных сборов лагерная жизнь, с тою только разницей, что не производится никаких занятий и исчезла дистанция между генералом, штаб-офицерами, штабс-капитанами и прапорщиками. После тяжелых недель галицийского отступления бригада окончательно слилась в одну родную семью и, предчувствуя кратковременность своего блаженства, живет легко и весело. К целому ряду офицеров приехали жены (Наташа тоже вот уже неделя как здесь). В офицерском собрании, наскоро задрапированном зеленым коленкором, по вечерам раздаются вальсы, крутятся пары, поет граммофон и подпевают подпоручики, звенят стаканы и хлопают пробки. В аллеях между „линейками“ мелькают платья и в темноте позвякивают шпоры. А на террасах дач и лагерных „бараков“ кипят самовары тренькают гитары, звучат дуэты и звенит смех. Днем в батарейных и полковых колясках, в казначейских бричках мягко катятся в Ригу поужинать и послушать музыку дамы и офицеры, и по всему лагерю на собранных лошадях на тихих аллюрах красуются артиллеристы, и вихрем носятся ротные командиры и полковые врачи»[303].

История становления и работы офицерских собраний России насчитывает нескольких веков. На первом ее этапе – в конце XVIII в. – совместное времяпрепровождение офицеров проходило без определенных правил. В начале XIX в. для деловых встреч стали использоваться небольшие дома или отдельные помещения (дежурные комнаты), где офицеры могли беседовать на различные темы, читать книги и газеты, играть в карты и бильярд, шахматы и шашки, проводить время в организованных «офицерских ресторациях». Такая форма общения в свободное от службы время стала популярной в военной среде. В этот период вырабатывались первые правила работы и организации сборов офицеров, которые позднее получили название «офицерские собрания». Под термином «офицерское собрание» в то время подразумевался род клуба, объединяющего офицеров отдельной воинской части (гарнизона). В русской армии такие собрания были широко распространены. Их деятельность регламентировалась «высочайше» утвержденными (т. е. одобренными царем) уставами и положениями. Она состояла в том, чтобы во внеслужебное время держать офицеров под неослабным контролем соответствующих командиров (начальников), оказывать на них влияние и воспитывать в духе преданности царю. Председателями собраний являлись командиры воинских частей (начальники гарнизонов). Офицерское собрание содействовало также сближению офицеров, поддержанию между ними товарищеских отношений, развитию общего и военного кругозора, облегчению их материального положения и развлечению в свободное время. Деятельность офицерских собраний продолжалась до 1918 г. Еще в 1917 г. офицеры могли как-то находить силы для объединения, но в связи с приходом новой власти подобная работа прекратилась. Возобновлена она была только в 1943 г., когда в Красной армии снова появились новые знаки отличия для офицеров. На протяжении более 200-летней истории офицерские собрания в вооруженных силах были и остаются одной из наиболее важных форм сплочения офицерского коллектива воинской части, воспитания офицеров в духе преданности Отечеству, верности воинскому долгу и традициям, укрепления офицерского товарищества, а также решения социальных и иных проблем.

2.3. «Идеальная» мобилизация как повод для продления «сухого закона»

Любая война начинается с мобилизации населения в армию. Не стала исключением и Первая мировая война, причиной которой была борьба за передел мира. На рубеже XIX–XX вв. стали складываться две враждебные группировки – Антанта и Тройственный союз. Так, еще в 80-х гг. XIX в. сложился военный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии (Тройственный союз). В 90-х гг. XIX в. образовался военный союз России и Франции, к которому в 1904–1907 гг. присоединилась Англия (Антанта). К 1871 г., когда сложилась германская империя, мир был уже поделен между великими державами. Германия стала претендовать на значительную часть английских и французских колоний, строить планы укрепления на Балканах и Ближнем Востоке, а также захвата и отторжения от России Польши, Украины, Белоруссии, Прибалтики. В свою очередь, Россия также рассчитывала усилить свои позиции на Балканах и Ближнем Востоке, захватить черноморские проливы Босфор и Дарданеллы. Этому активно противодействовали Турция, Германия и Австро-Венгрия. Англия же стремилась сохранить свое господство на мировом рынке и устранить опасного конкурента в лице Германии. Франция надеялась вернуть себе, отторгнув у Германии провинции Эльзас и Лотарингию, Саарский угольный бассейн.

По воспоминаниям С.С. Ольденбурга, Европа скатывалась к Первой мировой войне постепенно. «Новые сведения о перемене, происшедшей в германском императоре, дошли до государя после поездки В.Н. Коковцова за границу в ноябре 1913 г. Вильгельм II принял русского премьера весьма приветливо, но в беседе с директором Кредитной канцелярии Л.Ф. Давыдовым он жаловался на тон русской печати и говорил, что это ведет к катастрофе, что он видит „надвигающийся конфликт двух рас: романо-славянской и германской“, что война „может сделаться просто неизбежной“, и тогда „совершенно безразлично, кто начнет ее“. В.Н. Коковцов, вернувшись в Россию, представил государю в Ливадии (в середине ноября) доклад о своей поездке, в том числе о беседах с германским императором. Государь долго молчал. „Он смотрел в окно, – пишет В.Н. Коковцов в своих мемуарах, – в безбрежную морскую даль, и, наконец, точно очнувшись от забытья, сказал: „На все – воля божия!“. Государь знал, что он войны не вызовет, но сознавал в то же время, что не от него одного зависит, удастся ли ее избежать. Следует отметить, что в то же самое время и германское правительство на одном случае проявило готовность считаться с желаниями России. Осенью 1913 г. командующим турецкими войсками в Константинополе был назначен германский генерал Лиман фон Сандерс. Немецкие офицеры и раньше были инструкторами в турецкой армии, но тут речь шла о командной должности, притом в районе проливов. Русская печать стала резко протестовать. В.Н. Коковцов во время своего пребывания в Берлине указал, что назначение Лиман фон Сандерса представляется России неприемлемым. Вильгельм II возмущался, но, в конце концов, уступил. Так как назначение уже состоялось, его отменили своеобразным образом: германский император произвел Лиман фон Сандерса в чин генерала от кавалерии, турецкий султан пожаловал ему звание маршала; после этого он сделался слишком высоким лицом, чтобы занимать должность простого корпусного командира, и уступил место турецкому генералу»[304].

Наконец, наступил 1914 г. «Государь был очень этим доволен. „У меня теперь для Германии только приветливые улыбки“, – сказал он полушутливо германскому послу Пурталесу на одном обеде (14 января 1914 г.). Но германский император на докладе посла по этому поводу сделал сердитую пометку: „Этого уже достаточно! Только это мы от него всегда и видели!“. За зиму 1913–1914 гг., внешне спокойную в международной политике, на политических верхах во всех государствах происходил своеобразный психологический процесс. Только очень немногие открыто и сознательно желали войны; это были главным образом военные, из которых, кажется, только австрийский фельдмаршал Конрад фон Гетцендорф решился это высказать в письменной форме. Но очень многие, если не большинство, ответственных деятелей постепенно переходили от учитывания возможности войны к фаталистическому убеждению в ее неизбежности, и на этом основании начали строить свои дальнейшие предположения и планы. Только сравнительно немногие сохраняли веру в то, что войны можно избежать, если проникнуться твердым желанием ее не допускать. К их числу принадлежал император Николай II. Его точку зрения вполне разделял и председатель Совета министров В.Н. Коковцов. Однако другие члены русского правительства все более проникались фаталистическим взглядом на войну. Военный министр Сухомлинов, отличавшийся оптимизмом, порою несколько легкомысленным, министр земледелия Кривошеин, а со второй половины 1913 г. и министр иностранных дел Сазонов – все они исходили в своих суждениях из того, что войны все равно едва ли избежать. На секретном совещании под председательством В.Н. Коковцова в самом конце 1913 г., при участии Сазонова, Сухомлинова, морского министра адмирала Григоровича и начальника главного штаба генерала Жилинского, обсуждались возможности на случай войны, причем было признано, что Россия может рассчитывать на успех, только если поддержка Англии и Франции будет обеспечена; но из участников совещания один В.Н. Коковцов подчеркнул, что война вообще была бы величайшим бедствием для России»[305].

Противоборствующие стороны предполагали ведение краткосрочной войны. Германия вынашивала планы молниеносной войны (блицкриг) на два фронта: сначала разгромить быстрыми и мощными ударами Францию (через две недели после начала войны немцы рассчитывали войти в Париж), а затем – Россию. Австро-Венгрия также планировала воевать на два фронта – против Сербии и России. Франция занимала пассивно-выжидательную, противоречивую позицию, четкого плана действий у нее не было. Англия отводила себе второстепенную роль, всю тяжесть войны она предполагала перенести на плечи Франции и России. Россия основной удар хотела нанести против Австро-Венгрии, а остальные силы направить против Германии. В целом же страны Антанты предполагали разгромить страны Тройственного союза, зажав их в тиски двух фронтов – с запада и востока. Поводом к войне стало убийство австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда 19-летним студентом, членом сербской националистической организации «Народна обрана» Гаврилой Принципом. 23 июля 1914 г. сербскому правительству в г. Белграде был вручен австрийский ультиматум, который Сербия в целом приняла, не согласившись лишь пустить на свою территорию австрийскую полицию. Тем не менее 28 июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Россия с 24 июля начала мобилизацию. Германия ультиматумом потребовала ее отмены, но Россия отказалась. Тогда 1 августа 1914 г. (дата начала Первой мировой войны) Германия объявила России войну.

И вот уже 3 августа 1914 г. Германия напала на Бельгию и объявила войну Франции. 4 августа из-за Бельгии в войну вступила Англия, а 23 августа Германия объявила войну Японии. Позже, 12 ноября Турция объявила джихад Англии, Франции и России. В свою очередь, Австро-Венгрия объявила войну всем противникам Германии. Несколько позднее, 24 мая 1915 г., на стороне Антанты в войну вступила Италия, 27 августа 1916 г. Антанту поддержала Румыния, а 6 апреля 1917 г. – США. Всего в Первой мировой войне участвовало 38 государств с населением 1,5 млрд человек (3/4 населения Земли того периода). На военную службу во время этой войны было мобилизовано 74 млн человек, из них в России – 15,8 млн, во Франции – 7,9 млн, в Англии – 5,7 млн, в Германии – 13,2 млн, в Австро-Венгрии – 11,9 млн.

Всеобщая мобилизация в Российской империи была объявлена Николаем II в ночь с 17 на 18 июля 1914 гг. Военный министр В.А. Сухомлинов призывал к ограничению продажи алкогольных напитков в период проведения мобилизации[306]. Советом министров 1 августа 1914 г. было рассмотрено предложение министра внутренних дел и издано постановление, согласно которому запрещались распитие алкоголя «на улицах, дорогах, площадях и в других открытых местах в черте усадебной оседлости селений и в помещениях крестьянского общественного управления», появление в состоянии алкогольного опьянения в общественных местах, хранение крепких алкогольных напитков частными лицами с целью их сбыта, а также торговля спиртными напитками в помещениях, не имеющих на это разрешения[307]. Согласно циркуляру Министерства внутренних дел от 2 августа 1914 г. губернаторам предписывалось издать нормативные акты, запрещающие распитие спиртных напитков в общественных местах, появление в состоянии алкогольного опьянения в публичных местах, хранение крепких алкогольных напитков частным лицам для их сбыта[308]. Следует отметить, что указанные нормативные акты подразумевали ограничительные меры по обороту алкогольной продукции лишь на время мобилизации.

Таким образом, с началом мобилизации на афишных тумбах появились объявления «Воспрещается на время с первого дня мобилизации впредь до особого объявления: 1) продажа или отпуск, под каким бы то ни было видом, спиртных напитков лицами, получившими в установленном порядке разрешения на производство торговли питиями; 2) продажа или отпуск спиртных напитков, как распивочно, так и навынос, в частных местах продажа питей всех категорий и наименований, пивных лавках и буфетах, на станциях железных дорог и при театрах и прочих увеселительных местах, за исключением ресторанов 1-го разряда, клубов и общественных собраний, причем, однако, из сих последних мест продажа навынос не допускается; 3) торговля, всякого рода увеселения и игры: а) в ресторанах 1-го разряда, увеселительных садах, театрах и прочих местах публичных представлений, а также клубах и общественных собраниях – позднее 1 часа пополуночи; б) в ресторанах 2-го разряда – позднее 12 часов вечера, и в) в трактирах 3-го разряда и в заведениях трактирного промысла без крепких напитков – позднее 11 часов вечера. Лица, кои окажутся виновными в неисполнении или нарушении сего обязательного постановления, подвергаются в административном порядке заключению в тюрьме или крепости на три месяца, или аресту на тот же срок, или денежному штрафу до 3000 рублей»[309].

Мобилизация характеризовалась большими масштабами: только в июле – августе по всей империи было призвано из запаса 3 млн 115 тыс. нижних чинов. 21 июля 1914 г. последовал указ Николая II «О призыве на действительную службу ратников ополчения I разряда в некоторых местностях империи». Санкт-Петербург внимательно следил за ходом мобилизации. Управление по воинской повинности МВД 22 июля 1914 г. направило в Департамент полиции просьбу информировать ведомство «о случаях нарушения порядка во время приема запасных на сборных пунктах и при следовании их как на эти пункты, так и в части войск по назначению». Уже через три дня министр внутренних дел получил первые тревожные телеграммы из Уфимской губернии, где в небольшом городе Стерлитамаке скопилось более 10 тыс. запасных. Голодные, поскольку кухню разгромили сразу, а кормовых денег (то есть денег на продовольствие) они не получили, мобилизованные разгромили винный склад, несколько магазинов, ранили надзирателя и его помощника, открыли стрельбу по полицейской страже. Весь город, оставшийся фактически без защиты, замер в ожидании грабежей и поджогов. Городской голова Ростовцев просил Санкт-Петербург срочно «заменить воинского начальника, на которого запасные жестоко озлоблены», разрешить выдать им «кормовые на руки», а также «выслать надлежащую охрану», так как вся воинская команда состояла всего из 20 человек, и офицеров в «помощь воинскому начальнику»[310].

Уфимский губернатор П.П. Башилов в телеграмме от 25 июля также бил тревогу и просил о помощи. Вскоре городской голова Ростовцев сообщил подробности разгрома уездного города: уничтожен казенный винный склад в 1 тыс. ведер, несколько магазинов и торговых заведений (убыток составил 100 тыс. рублей), ограблено несколько квартир. Таким образом, из-за нераспорядительности воинского начальника, Стерлитамак и его 25 тыс. жителей оказался во власти 12 тыс. пьяных голодных мобилизованных на войну мужиков, к которым «примкнул весь местный преступный элемент». Полиция ввиду своей малочисленности не могла противостоять многотысячной толпе. Стерлитамак, «отрезанный на 100 верст от железной дороги, оказался в осадном положении». От имени жителей города, «всегда готовых жертвовать своей жизнью лишь в защиту престола и родины», Ростовцев уже не просил, а умолял министра внутренних дел дать распоряжение «немедленно» выдать «запасным кормовые на руки и срочно отправить» их всех из Стерлитамака. На следующий день глава МВД Н.А. Маклаков отдал такое распоряжение.

Следующая телеграмма о беспорядках была от Пермского губернатора И.Ф. Кошко, в которой он, сообщая о разгроме запасными винных лавок в «разных местах губернии», просил высокое начальство разрешения открыть винные лавки хотя бы «на два часа в день». «Иначе беспорядки будут расти», и дело может дойти до «кровавых столкновений», – предупреждал он. Из Симбирска вице-губернатор А.В. Арапов сообщил о том, что вполне благополучный ход мобилизации был нарушен «буйством запасных чинов» в уездном городе Сенгилее. Дело дошло до того, что местный воинский начальник на сборном пункте приказал открыть огонь, в результате чего пять человек было убито и четверо ранены, в других местах города беспорядки были прекращены без применения стрельбы. Зачинщиков бунта арестовали и заключили в тюрьму. На всякий случай А.В. Арапов направил в Сенгилей для охраны порядка роту солдат. Решительные действия воинского начальника имели успех – вскоре все 1,5 тыс. мобилизованных были отправлены в Симбирск.

Поскольку сведения о беспорядках стали поступать регулярно, то в Управлении по воинской повинности решили сформировать «особое секретное дело», причем информацию эту приказано было «никому не сообщать». Только 28 июля 1914 г. Департамент полиции отправил в МВД 21 копию телеграмм, одну тревожнее другой. География сообщений довольно обширна: Могилев, Минск, Новгород, Витебск, Уфа, Пенза, Саратов, Царицын, Вятка, Тобольск, Ставрополь, Новониколаевск… Донесения губернаторов и жандармских офицеров были похожи на сводки с театров военных действий. Буйство мобилизованных из запаса сопровождалось не только разгромом винных лавок, но и пожарами, стрельбой, избиениями служащих, насилиями в отношении мирного населения и человеческими жертвами. Согласно официальной сводке «О числе лиц, пострадавших во время бывших в июльскую мобилизацию 1914 г. беспорядков в некоторых местностях империи», всего «пострадало» 412 человек, в том числе 60 должностных лиц и 352 «прочих лиц (в том числе и запасных)». Из этого числа 225 человек было убито, в том числе 9 «должностных лиц». Больше всего жертв было в Пермской (68 ранено и 47 убито) и Томской губерниях (37 раненых и 140 убитых).

Трагедия случилась на Лысьвенском заводе (Пермская губерния). Многотысячная толпа рабочих и мобилизованных запасных требовала «выдачи на руки 350 тыс. руб.». Когда «управляющий округом Онуфрович отказал», толпа загнала в здание управления его, помощника исправника и еще шесть полицейских. В течение трех часов они отстреливаясь, держали оборону. Тогда толпа «натаскала к зданию дров, бочек, облила» все керосином и подожгла. Когда осажденные начали выбегать из горящего здания, все они, кроме Онуфровича, были убиты и изуродованы. Управляющий округом, избитый, «застрелился сам». Обезумившая толпа, умывшись кровью, «перерезала телеграфные и телефонные провода», подожгла «деревянный мост» и «восемь заводских зданий». Бунт удалось подавить только после того, как губернатор И.Ф. Кошко направил в Лысьву члена губернского присутствия Лихачева с ротой солдат и двумя пулеметами[311].

Наиболее опасная обстановка сложилась в Томской губернии, где принятые на службу нижние чины по пути следования по железной дороге Иркутск – Томск громили винные лавки и станционные буфеты, нападали на пытавшихся утихомирить их жандармских офицеров и стражников. На вокзале Новониколаевска мобилизованных силой вернули в вагоны, при этом было убито девять и ранено двадцать два человека, также случайно был убит кондуктор. Пьяные погромы со стрельбой и человеческими жертвами произошли и в Кузнецке. Губернатор В.Н. Дудинский неоднократно сообщал о разгроме винных лавок в селах Барнаульского уезда, причем в селе Утянском запасные убили ямщика. Всего же в губернии мобилизованные на войну разгромили 52 винные лавки из 600.

О том, что происходило в самом Барнауле, подробно изложил в своем отчете от 31 июля 1914 г. начальник Томского губернского жандармского управления. Как только барнаульское начальство получило телеграммы о начале мобилизации, исправник тут же отдал приказ закрыть в уезде все места «продажи спиртных напитков». Два дня все было спокойно, но 20 июля в сельской местности начались погромы винных лавок. Вечером 21 июля в Барнауле стали появляться пьяные «партии запасных», которые «открыто похвалялись, что то же проделают» и в уездном центре. Местный исправник «просил начальника гарнизона полковника Стажевского вывести из лагеря все четыре роты», чтобы взять под охрану «винный склад, казначейство и тюрьму». Однако полковник категорически отказался присылать войска и отправил лишь взвод из 18 стрелков к винному складу, находящемуся в нескольких верстах от города. Утром 22 июля 1914 г. толпы мобилизованных запасных «направились к винному складу, а за ними потянулись и все подонки города». В этой критической ситуации исправник и начальник расположенного в городе небольшого отряда полковник Плотников вновь обратились к полковнику Стажевскому, прося немедленно дать в помощь полиции три роты. Однако полковник Стажевский в грубой форме отказал обоим. Помощник начальника Томского губернского жандармского управления ротмистр Назаревский вместе с прокурором и исправником отправились к складу, где и пытались уговорить толпу прекратить грабеж, причем им удалось при помощи городовых запереть несколько человек из наиболее рьяных грабителей в контору. Но силы были неравны, тем более что находившийся при складе «военный караул под командой штабс-капитана Петухова совершенно бездействовал», и когда толпа забросала караульных камнями, те бежали, «не сняв даже часовых». Как сообщал начальник Томского губернского жандармского управления, «бегство караула одобрило грабивших; запертые в конторе, выломали двери, бросились к толпе, крича, что их бьет полиция». Разъяренная толпа напала на ротмистра Назаревского, кто-то ударил его бутылкой по голове. Офицер «упал, потеряв сознание». Прокурор и исправник, согласно документу, «увидев десятки занесенных над ротмистром Назаревским рук с кольями и решив, что они уже не могут спасти его, бросились к экипажу исправника» и умчались в город. Видя такое дело, «бежали со своих постов» и часовые. «После этого начался общий разгром склада и запасные, захватив с собой громадное количество водки, толпами стали возвращаться в город». Кто-то «поднял истекающего кровью и бывшего без сознания ротмистра Назаревского, уложил его на телегу и отвез в город в Управление воинского начальника, где ему и была оказана первоначальная медицинская помощь»[312].

В Барнауле вечером «тысячные толпы пьяных стали громить магазины» и около 21 часа «в разных местах города начались пожары». Пожарным не давали тушить огонь, так как «грабители всюду встречали» их «градом камней и заставили удалиться». Мало того, захватив оружейный магазин, грабители завладели ружьями и револьверами и, рассыпавшись по всему городу, стали палить направо и налево. Полиция (всего 70 человек) была бессильна что-либо сделать. Пожары, стрельба, дикие крики, буйство толпы «вызвало панику среди местных жителей и из города началось повальное бегство». В этой ситуации около 12 часов ночи полковник Плотников вывел свой взвод на улицу и отдал приказ открыть огонь по беснующейся толпе. Последовали два залпа и пять минут «стрельбы пачками». Наконец, через час все было кончено. Согласно донесению жандармского офицера, во время этих беспорядков было убито около 100 человек. В сгоревших домах и «в пассаже Смирнова» было обнаружено много обгоревших трупов. Полиции и солдатам удалось арестовать 160 человек. На донесении жандарма директор Департамента полиции оставил лаконичную запись: «Безобразно». Согласно донесению губернатора В.Н. Дудинского, в Барнауле запасные, кроме разгромленного винного склада, сожгли тридцать два богатых дома, маслодельную и сельскохозяйственную конторы, Русский внешней торговли банк, торговый пассаж, два магазина с оружием, мануфактурные магазины, пристанские пакгаузы. Для окончательного наведения порядка в Барнаул направили четыре роты солдат, две сотни казаков, два орудия. Кроме того, томский губернатор приказал управляющим акцизными сборами вывезти вино «из всех лавок близ железнодорожных станций», на главные станции были командированы воинские части и приняты все меры для подавления беспорядков.

С началом всеобщей мобилизации торговля крепкими спиртными напитками была запрещена и на территории Курской губернии, за исключением ресторанов I разряда, клубов и общественных собраний. Так, 14 июля 1914 г. Курское уездное по воинской повинности присутствие секретно сообщило управляющему акцизными сборами губернии «для сведения и соответствующих распоряжений о закрытии казенных винных лавок» о том, что «Курское губернское воинское присутствие отношением от 5 июля 1914 г. уведомило, что при объявлении мобилизации продажа спиртных напитков в районе Московско-Курской железной дороги должна быть прекращена на третий день мобилизации в 3 часа дня»[313].

В соответствии с царским указом воронежский губернатор Г.Б. Петкевич 26 июля 1914 г. также издал обязательное постановление для жителей Воронежской губернии на основании ст. 23 Положения о чрезвычайной охране, которое было введено в губернии 24 июля. Согласно этому документу, в губернии запрещалась повсеместная продажа спиртных напитков распивочно и навынос на весь срок мобилизации до закрытия призывных пунктов. Запрет на распивочную торговлю не касался ресторанов первого разряда, самых дорогих и недоступных для простых граждан. На железнодорожных станциях буфеты обязаны были прекращать торговлю спиртными напитками за 15 минут до прибытия воинских эшелонов и на все время их стоянки. Данное распоряжение предписывалось исполнять и после закрытия призывных пунктов. За нарушение пунктов постановления полагался штраф до 3 тыс. руб. или арест до трех месяцев. Постановление было опубликовано в Воронежских губернских ведомостях[314].

Также 4 августа 1914 г. появились дополнения к вышеназванному постановлению. Запрещалось распитие крепких напитков на улицах, дорогах, площадях и в других открытых местах, в черте усадебной оседлости и в помещениях крестьянского общественного управления. Воспрещалось появление в нетрезвом виде в общественных местах, на проезжих дорогах. В селениях запрещалось хранение спиртных напитков в частных домах в количестве, превышающем потребности проживающих там лиц. Владельцам домов в черте усадебной оседлости вменялось в обязанность не допускать в принадлежащих им помещениях продажу спиртных напитков, а в случае выявления таковой немедленно сообщать об этом местным полицейским чинам или сельским общественным властям. Во всех заведениях, не имевших право на торговлю спиртными напитками (чайные, столовые, закусочные и пр.), не должно было быть внутреннего сообщения с жилыми помещениями как держателя заведения и его прислуги, так и проживающих у него лиц. Ст. 6 данного постановления гласила: «По 15 августа 1914 г. включительно запрещается повсеместно в губернии продажа спиртных напитков распивочно и навынос, торговлю ими с 16 августа разрешается производить только в течение трех часов, которые будут назначены управляющим акцизными сборами Воронежской губернии»[315].

Нужно отметить, что в ряде российских губерний в первые дни мобилизации прошли беспорядки среди призванных и рабочих. В подавляющем количестве случаев причиной конфликтов было нежелание местных властей выдать новобранцам спиртное. Новобранцы по пути к сборным пунктам часто громили винные лавки и магазины. Дело доходило и до применения вооруженной силы со стороны полиции и войсковых частей.

Так, например, наказной атаман Донского казачьего войска генерал от кавалерии В.И. Покотило в телеграмме на имя министра внутренних дел Н.А. Маклакова сообщал, что в Макеевском горном районе на границе с Екатеринославской губернией произошли беспорядки. Рабочие разграбили винные лавки, перепились и убили жандарма. Для подавления беспорядков была вызвана войсковая часть, и после неудачных увещеваний открыт огонь на поражение. В результате было убито 13 и ранено 17 человек[316].

Не обошлось без волнений и в Воронежской губернии. Так, 28 июля 1914 г. в селе Нижний Мамон Павловского уезда призванные ратники ополчения, собиравшиеся выступать в город Павловск, стали требовать у местного станового пристава Сидорского выдать им водки, но получили категоричный отказ. После этого ополченцы дошли до винной лавки № 153, которая располагалась в конце села, где к ним присоединились крестьяне, образовав, таким образом, толпу в 1000 человек. Сначала они просили пристава выдать им водку за деньги, хотя бы по полбутылке на человека, когда же получили отказ, из толпы стали раздаваться угрозы насильно вторгнуться в лавку и забрать спиртное. Ситуация накалялась. Но пристав сумел убедить людей разойтись, и в результате ратники в полном порядке вышли из села и без происшествий прибыли в Павловск. Благодаря выдержке и самообладанию Сидорского, удалось избежать крупных беспорядков и человеческих жертв. Губернатор объявил приставу личную благодарность, приказ об этом был прочитан перед чинами полиции.

Но, как показывала практика, не все полицейские чины оказывались столь же тверды и последовательны в исполнении своих служебных обязанностей. В «Воронежских губернских ведомостях» был опубликован приказ губернатора, в котором говорилось, что, вопреки изданным указаниям о запрете продажи спиртных напитков на время мобилизации, один из становых приставов Воронежской губернии, поддавшись на угрозы запасных, открыл трактир и выдал им 1/40 ведра водки на человека. Пристав обвинялся в недопустимой трусости и совершенной нераспорядительности. Смягчающим обстоятельством губернатор считал то, что данный чин только недавно приступил к исполнению своих обязанностей и потому смог отделаться только семью днями ареста. Губернатор требовал от полицейских чинов строго выполнять его указания, а в случае повторения подобных ситуаций грозил немедленным увольнением со службы[317].

10 августа 1914 г. было издано новое постановление, которое воспрещало продажу спиртных напитков нижним воинским чинам на территории губернии вплоть до особого распоряжения. Запрет касался только водки, но потом распространился и на пиво. Согласно распоряжению губернских властей от 10 декабря, продажа пива разрешалась до 1 января 1915 г. Продажа могла осуществляться только в городах и исключительно в то время, когда в них закрыты сборные пункты при Управлениях воинских начальников и исключительно навынос. Торговать пивом имели право лишь те буфеты и торговые заведения, которые назывались в особом соглашении, заключенным между губернатором и управляющим акцизными сборами. Разрешалось торговать только бутылками (а не бочонками) и не больше 10 бутылок одному лицу в день. Начинаться торговля должна была не раньше 9.00 утра и заканчиваться в будни не позднее 18.00, а накануне праздников – не позже 2 часов дня. Торговля пивом полностью запрещалась во время двунадесятых праздников, по воскресеньям и в царские дни, а также в дни базаров и ярмарок.

С началом всеобщей мобилизации торговля крепкими спиртными напитками на территории Тульской губернии также была запрещена, за исключением ресторанов I разряда. 5 августа 1914 г. губернатор А.Н. Тройницкий обратился с секретным письмом к министру внутренних дел Н.А. Маклакову, в котором с пафосом описывал благотворное влияние «сухого» порядка на мобилизацию. 9 августа тульский губернский предводитель дворянства сообщил начальнику губернии о прошедшем 8 августа заседании чрезвычайного Тульского губернского дворянского собрания, которое постановило просить Правительство отсрочить до 15 ноября открытие винных лавок и продажу вина, разрешив лишь продажу денатурированного спирта, но не из винных лавок.

9 августа 1914 г. министр финансов П.Л. Барк направил губернатору телеграмму, в которой попросил в совещании с представителями местной власти обсудить вопрос о сохранении «сухого» порядка в губернии после 1 сентября. Указанное совещание постановило: «1) признать необходимым возбудить ходатайство… о продлении срока закрытия как казенных винных лавок, так и всех частных заведений с продажей крепких напитков, не исключая ресторанов I разряда и буфетов при клубах и общественных собраниях до окончания демобилизации армии, и 2) высказаться за возможность допущения продажи в отдельных случаях спирта и виноградных вин, но не иначе как с разрешения в каждом случае врачей или лечебных заведений, а церковного вина – по требованию настоятелей церквей»[318].

Опираясь на данное постановление совещания и надеясь на поддержку его правительством, 12 августа 1914 г. губернатор сообщил циркуляром полицейским чинам губернии, «что распоряжение об открытии торговли 16 августа отменяется, – впредь до особых по сему предмету указаний». 13 августа губернатор направил циркуляр тем же полицейским чинам, в котором сообщил, что «согласно постановления Совета министров разрешается допустить с 16 августа торговлю исключительно виноградными винами, причем в первый день, т. е. 16 августа таковая может производиться только от 12 до 3 часов дня, а в остальное за тем время в часы, установленные для сего рода торговли вообще».

17 августа 1914 г. в Туле была принята телеграмма из Белева от начальника Белевского отделения Московско-Камышинского жандармского полицейского управления железных дорог ротмистра Грязнова, адресованная начальнику губернии: «В Белеве и других селениях с 16 августа производится торговля виноградным вином частными лицами. Ввиду постоянного прохождения войск и продолжительных стоянок в Белеве воинских поездов, нижние чины покупают в большом количестве спиртные напитки и возвращаются на вокзал пьяные. Прошу распоряжения о совершенном воспрещении во всех заведениях, торгующих вином, продажи спиртных напитков до окончания прохождения войск». На телеграмме присутствует резолюция: «Распоряжение уже отдано». 19 августа губернатор уведомил управляющего акцизными сборами: «вопрос о разрешении выносной торговли виноградным вином в настоящее время рассмотрению не подлежит, в виду распоряжения моего, сообщенного вам 17 августа»[319].

23 августа 1914 г. одоевский уездный исправник в своем рапорте губернатору представил дознание, «коим установлена незаконная продажа» двумя возчиками «18 июля сего года казенного вина в количестве 8 ведер призванным по мобилизации запасным нижним чинам». 19 августа начальник эшелона, командир 3-го батальона 327-го пехотного Карсунского полка подполковник Тихомиров направил заявление ротмистру Грязнову, в котором сообщил, «что в г. Белеве нижним чинам виноградное вино продавалось и продается без разрешения от их начальства.». В тот же день ротмистр Грязнов направил белевскому, богородицкому и козельскому уездным исправникам тождественные письма с пометой «Срочно»: «Со времени открытия 16-го августа сего года продажи вина частными торговцами наблюдается, что нижние чины проходящих эшелонов направляются массами в прилегающие к железной дороге города и селения, в особенности в г. Белев, где стоянки воинских поездов наиболее продолжительны, раскупают в лавках очень много вина, напиваются пьяными, сквернословят, дерутся и по возвращении на вокзал продолжают также серьезно нарушать порядок. Сегодня я лично видел в Белеве около лавки Федосьева трех совершенно пьяных дерущихся между собой солдат, которые потом уехали на извозчике на вокзал»[320].

Тульский губернатор 21 августа 1914 г. отправил в Москву заведующему передвижением войск и военных грузов по железной дороге Вязьмо-Уральского района полковнику Генерального штаба Карпову телеграмму, в которой сообщил: «16 августа открыл торговлю виноградным вином, 18 вновь закрыл», и попросил «точно сообщить, на каких станциях были пьяные для производства расследования». И 24 августа Карпов «препроводил» губернатору «для сведения копию телеграммы» от 22 августа ротмистра Грязнова, адресованную первому с пометой «Срочно»: «Торговля спиртными напитками существует близ станций: Волово, Белев, Козельск, Сухиничи. Пьяные появлялись из поселка ст. Волово и главным образом в большом количестве из г. Белева, куда нижние чины направлялись с вокзала большими партиями и покупали очень много спиртных напитков с 16 по 20 августа. Вследствие моих настояний в пос. Волово торговля вином прекращена, в Белеве же ввиду крайне слабого надзора, хотя исправник ввиду моих настояний и сообщил мне 20 августа о прекращении торговли вином, тем не менее, в тот же день, как и прежде, в проходящих эшелонах вновь появилось много пьяных нижних чинов. Как мне доносят участковые унтер-офицеры, солдаты доставали в г. Белеве не только вино, но и водку, но где именно, ввиду незнания проходящими воинскими чинами города, установить не удалось. В г. Белеве водкой торгует и теперь буфет общественного собрания». На соответствующем письме Карпова с пометой «Спешно» губернатор наложил следующую резолюцию: «25 августа. Написать срочно исправнику, чтобы в 3-дневный срок разыскал виновных в торговле вином и мне донес. Нельзя так бездействовать, как делает исправник». В письме от 3 сентября исполняющий обязанности исправника губернатор признал его объяснение совершенно неудовлетворительным и в последний раз предложил принять решительные меры к прекращению тайной торговли крепкими напитками, «не стесняясь положением лиц, допускавших эту продажу», пригрозив исполняющему обязанности исправника отставкой.

22 августа 1914 г. 38 жителей г. Каширы направили губернатору покорнейшую просьбу «запретить продажу водки, пива и других спиртных напитков» в Каширском общественном собрании, «так как мы видим то благо, которое нам принесено закрытием всех питейных заведений в г. Кашире». Среди подписантов оказались действительный статский советник, статский советник, три каширских купца, два мещанина, продавец казенной винной лавки, надворный советник, содержатель типографии, коллежский регистратор. И уже 25 августа на данное прошение губернатор наложил следующую резолюцию: «Срочно послать исправнику и спросить, не было ли каких-нибудь безобразий в этом собрании на почве пьянства, и отобрать подписку от старшин собрания, а также спросить лиц, подписавших прошение». 6 сентября Каширский уездный исправник в своем рапорте доложил начальнику губернии, что «опрошенные лица, подписавшие прошение, объяснили, что таковое подано из патриотических побуждений, дабы изъять водку повсеместно из употребления. Были случаи, особенно во время спектаклей в клубе, из числа зрителей напивались в буфете до пьяна, но в настоящее время из винных лавок клубу отпускают лишь 1/4 ведра водки, которую по распоряжению старшин в продажу пускают только в 7 часов вечера; но, так или иначе, с моей стороны имеется негласное, строгое наблюдение за правильной продажей в буфете водки, особенно лицам, не состоящим членами собрания». В своем заявлении губернатору старшины Каширского общественного собрания указали, что «состав членов клуба представляет из себя главным образом интеллигентное общество с культурными жизненными запросами, которые по возможности клуб старается удовлетворить, что это единственное в Кашире для этих целей место, что существование клуба в провинции находится в большой зависимости от буфета как определенной доходной статьи, идущей на содержание самого учреждения, и что главное стремление правительства относится к отрезвлению крестьян и вообще широкой публики, для которой потребление вина разорительно, а не интеллигентного слоя общества, которое сознательно отдает себе отчет в своих действиях и поступках». В заключение совет старшин ходатайствовал перед начальником губернии «об оставлении прошения группы лиц без удовлетворения в интересах существования клуба». 1 сентября губернатор, «выслушав личный доклад Одоевского уездного исправника о допущении чрезмерного пьянства в буфете Одоевского общественного собрания, постановил: буфет закрыть на все время объявленного положения чрезвычайной охраны в Тульской губернии»[321].

В сентябре 1914 г. содержатели ресторанов и трактирных заведений II и III разрядов Тулы обратились к начальнику губернии с прошением, в котором сообщили, что «содержание указанных заведений с правами торговли крепкими напитками до запрещения этой торговли едва оправдывало расходы и давало возможность производить уплату срочных платежей по обязательствам и договорам. В данное же время за прекращением торговли крепкими напитками, производя те же расходы, мы поставлены в совершенно безвыходное положение, грозящее нам полным разорением и неоплатностью по срочным обязательствам и договорам, что повлечет за собой и нищету для массы наших служащих, вынужденных остаться без службы и заработка». Затем содержатели просили губернатора разрешить «производить торговлю виноградными винами». Под прошением было 17 подписей. Начальник губернии просителям отказал.

В Тверской губернии также весьма распространенным стало пьянство мобилизованных на военную службу, усугубленное потреблением суррогатов (так, в деревне Устиново Калязинского уезда распивали лак трое призванных – «дабы напиться допьяна»). Число нижних воинских чинов в 1914 г. увеличилось с 7,7 до 42 тыс. человек, а в 1915 г. в прифронтовой Тверской губернии было размещено уже 120 тыс. солдат. Приток мобилизованных открывал для нерадивых содержателей трактирных и чайных заведений перспективы легкой наживы. Так, крестьянин В.А. Журавлев, хоть и жаловался на то, что «во время мобилизации публики много скапливается в заведении», но охотно этим пользовался. В ржевском трактире крестьянки А. Борисовой было расквартировано 20 нижних чинов, для которых, – жаловался сосед Шишков, – в трактире допускалось запрещенное распитие спиртных напитков. 5 сентября 1914 г. начальник тверского гарнизона просил тверского губернатора все-таки закрыть ренсковые погреба и усилить надзор за продажей виноградных вин. Он обосновал это тем, что со дня открытия ренсковых погребов в гарнизоне значительно увеличилось число пьяных нижних чинов, а карцеры в связи с этим заполнены. Тверской губернатор распорядился о закрытии всех винных лавок и о прекращении питейной торговли в дни работы призывных участков[322].

Иногда спаиванию военных способствовали сердобольные горожане: 13 января 1915 г. два нетрезвых тверских мещанина были задержаны в тот момент, когда, будучи в подпитии, угощали имевшимся у них денатуратом отправлявшихся на фронт солдат. Пьяные бесчинства, которые устраивали офицеры расквартированных в тверских городах полков, не были новостью городской жизни – в Твери пьяные офицеры часто устраивали дебоши в домах терпимости, трактирах и на улицах. Но в условиях «сухого закона» такие выходки становились нарушением закона.

Действительным новшеством в городской жизни стали пьяные военнопленные. Так, 10 января 1915 г. в Твери за нетрезвость был арестован австрийский военнопленный Корежь (в Твери он работал уборщиком снега с трамвайных путей). При дознании выяснилось, что денатуратом его угостил знакомый русский рабочий Буров, а тот пояснил, что встретившийся ему австриец в разговоре высказал пожелание выпить, после чего они вместе пошли искать спирт.

Немало усилий для воплощения в жизнь правительственного запрета продажи алкоголя приложили власти Вятской губернии. Так, 12 ноября 1914 г. вышло обязательное постановление губернатора, по которому запрещалось приобретавшим спирт, вино или другие крепкие напитки для химических, технических, ученых, учебных, фармацевтических или лечебных надобностей употреблять их в качестве напитков или заниматься их перепродажей. Санкции и наказание за нарушение этих норм были суровыми. Сама процедура отпуска алкогольной продукции строго регламентировалась: в Вятской губернии снабжением и распределением спиртосодержащих напитков можно было заниматься только с разрешения вятского полицмейстера.

В полицейских сводках отмечалось, что «население с радостью встретило правительственное распоряжение о прекращении виноторговли… теперь замечается полный достаток и довольство своим положением, и является возможность… труженику делать сбережения на черный день»[323].

В действительности же население не прекратило употреблять спиртное. Так, из отчетов городских управ видно, что после запрета продажи алкогольной продукции распространение получило (в том числе и среди детей!) употребление различных суррогатов («бражки»), которое «расползалось и вширь, и вглубь». Полицейская статистика отметила снижение числа преступлений, совершенных в состоянии алкогольного опьянения. Тем не менее нетрезвые ратники и солдаты нередко встречались на улицах Вятки. В сентябре 1914 г. пристав 2-й части доносил вятскому полицмейстеру Румянцеву: «В дом терпимости ежедневно приходят нижние чины пулеметной команды 333-го Глазовского полка и позволяют себе здесь всевозможные дебоширства, поют песни, ругаются сквернословием, матерной бранью и не обращают никакого внимания на содержательниц домов терпимости и постового городового. В ночь на 22 сентября 1914 г. они изрезали салфетку на столе и изорвали шторы в сенях»[324].

Осенью 1914 г. на имя вятского губернатора пришло письмо от неизвестной женщины: «Сообщаю вам… как власть имеющему, что какой-то виноторговец продает коньяк, хотя это ведь запрещено. Я так счастлива, что муж мой (алкоголик) прекратил свое пьянство, а вместе с тем и буйства в семье… дети стали поправляться от бессонных ночей… и что же – опять началась та же пьянка. Он является безобразно пьян, да еще приносит на дом коньяк, говорит, где покупает, но не говорит, у кого. Выходит – стало еще хуже: коньяк слишком дорог, чтобы пить его как водку. Это разорение! Вас все хвалят за Вашу гуманность и за Вашу деятельность. Вы окажете доброе дело – не одной мне, если сделаете покупку спиртных напитков совершенно невозможной. Прошу Вас от лица всех женщин, имеющих несчастье быть замужем за алкоголиками, принять все зависящие от Вас меры». 20 декабря полицейскому приставу пришло письмо от неизвестной женщины, в котором было указано, что «в домах терпимости пьянствуют и ничего не боятся, потому что полиция… вся задарена взятками. 9 декабря 1914 г. запасные солдаты пьянствовали в домах терпимости и пропили 87 рублей, потом когда же проспались, то смогли просить хозяйки, чтобы она отдала им половину денег пропитых. Она ничего не дала, сказала, идите куда угодно, жалуйтесь. Они пошли… и даже ходили в полицию… И пристав с них допросы взял. А хозяйку дома терпимости, Бакулеву, даже и не вызывали, так все и замяли»[325].

14 марта 1915 г. в Вятке «проходило пьянство и карточная игра. Для проверки этого факта на место выехали городовые и дежурный чиновник. Они столкнулись с тремя чиновниками управления вятского уездного по воинской повинности присутствия и еще тремя незнакомыми мужчинами. Старший чиновник Попов при этом демонстративно приставал к представителю власти, хватал его за рукав и грубо кричал: „Ты какое имеешь право заходить сюда и беспокоить нас, нам и свое начальство разрешает играть в карты на деньги. Ты знаешь, что Вятка находится на военном положении и начальством в ней являемся мы!.. Я до сих пор смотрел на полицию снисходительно, а теперь знаю, что нужно делать, вы теперь мне навстречу не попадайтесь“. А в управлении Попов заявил: „Вашей бумажкой здесь ж… пу подотрем“»[326].

В апреле крестьянка О. Головкова жаловалась вятскому воинскому начальнику полковнику И.Н. Вулиевичу на унтер-офицера Глазовского полка Андрея Хлебникова. Прибыв в Вятку для поправки здоровья, тот, будучи пьяным, ночью сильно избил ее и разбил ей нос, утром разорвал два платья, три наволочки и оторвал кусок сукна от пальто, а когда она пошла к городовому, то догнал ее и начал бить пряжкой от ремня. Через несколько дней он ночью бросил камень в окно и попал ей в нос, разбил лампу. В мае нижние чины и унтер-офицер 106-го запасного пехотного батальона в пьяном виде пели песни и были задержаны городовым. В июне служащие психиатрического отделения, напившись, «учинили буйство» и набрасывались на душевнобольного.

Сами гласные городской думы неоднократно указывали, что все в городе знают, где можно приобрести вино, и что тайных торговых точек в Вятке предостаточно. Вятская городская дума и городской голова Н.А. Пестов, богатый купец, неоднократно возбуждали ходатайства перед губернатором и министром финансов о воспрещении продажи алкоголя не только на время войны, но и на неопределенный срок. Так, в телеграмме на имя императора Николая II и верховного главнокомандующего русской армии великого князя Николая Николаевича от имени жителей говорилось: «Мы, местные люди, единодушно свидетельствуем о благодетельных последствиях для населения дарованной народу… милости воспрещением продажи вина». 23 марта 1915 г. вятская городская дума постановила «повергнуть по телеграфу к стопам его императорского величества государя императора всеподданнейшее ходатайство о воспрещении торговли вином и пивом навсегда». 10 мая вятский губернатор указал вятскому городскому голове о том, что «государь император собственноручно начертать соизволил „прочел с удовольствием“ о постановлении Вятской городской думы по поводу мер против пьянства и за трезвость»[327].

Вятская городская управа, договорившись с Нижегородской управой, совместно выступали за ослабление вреда от пива путем снижения его крепости до 3 %, а также за запрет выносной торговли пивом. Особо ратовали они за полный запрет продажи пива в определенных местностях, круг которых должен был определяться местными властями. А сам спирт должен был отпускаться только для химических, технических, ученых, учебных, фармацевтических, косметических и подобных нужд. В аптеках все спиртосодержащие лекарства можно было бы приобретать только по рецептам врачей или по удостоверениям врачебных управлений. Все это делалось для того, чтобы «обновленная Россия пошла бы по пути славного будущего».

Важную роль в политике ограничения потребления алкоголя накануне войны в Олонецкой и Архангельской губерниях играло руководство армии. Очевидность грядущего крупномасштабного военного конфликта заставила командование заранее продумать все возможные причины, которые могли бы повлиять на сроки мобилизации запасных. Главным из них могло стать пьянство. Дело в том, что традиционно проводы в армию являлись одним из пограничных событий крестьянской жизни, для которых было характерно обрядовое пьянство. Исходя из опыта Русско-японской войны 1904–1905 гг., особое внимание командование армии уделяло мерам по соблюдению трезвости среди мобилизованных. Действенность этих мер апробировалась на местах во время проверок запасных. Так, в январе 1914 г. петрозаводский уездный воинский начальник обратился к губернатору М.И. Зубовскому с просьбой о временном закрытии пивных и винных лавок в селениях, которые были определены центрами сборов. Аналогичные меры предпринимались в населенных пунктах, расположенных на пути следования команд новобранцев.

Начавшаяся в июле 1914 г. мобилизация в армию сопровождалась обнародованием запрета на продажу алкоголя на весь срок этой кампании. Олонецкий губернатор получил от начальника штаба войск приказ обеспечить быструю мобилизацию, для чего необходимо было строго следить за соблюдением запрета на продажу алкоголя и пресекать любые случаи тайной торговли такими напитками. Все выявленные случаи незаконного оборота алкоголя местным властям было предложено расценивать как причинение целенаправленного вреда армии в условиях военного времени.

Отмечается высокий уровень организации проведенной мобилизации как в Олонецкой губернии, так и в Кемском уезде Архангельской губернии. Действительно, по сравнению с «винными» бунтами мобилизованных (абсолютное большинство отправляемых в армию составляли крестьяне) в сибирских и уральских губерниях, которые громили закрытые «казенки» в поисках водки, в Карелии призывная компания прошла спокойно. Тем не менее полной организованности, о которой с воодушевлением рапортовали чиновники, добиться не удалось. В Олонце мобилизованные выразили желание получить водку из казенной лавки, однако все дальнейшие действия в этом направлении были пресечены местным уездным исправником. В то же время были отмечены случаи незаконной продажи алкоголя из городского ренскового погреба К.А. Чертова. Другой зафиксированный случай пьянства мобилизованных запасных произошел на борту парохода по пути в Лодейное Поле (город в Санкт-Петербургской губернии). В ходе последовавшего разбирательства все свидетели указывали на то, что запасные были пьяными и вели себя неподобающим образом. Перед отправкой запасных из Петрозаводска, которая состоялась 1–5 сентября 1914 г., офицеры заранее согласовали с местными властями запрет на продажу алкоголя в городе на это время. Кроме того, по просьбе губернатора М.И. Зубовского, участковый надзиратель 1-го участка Новгородско-Олонецкого акцизного управления распорядился запретить продавать не только водку, но и вина на борту пароходов, на которых отбывали мобилизованные[328].

Ограничения на реализацию алкоголя (постановлением М.И. Зубовского продажа вин не была запрещена) были введены лишь на период основной волны мобилизации. О постоянном «сухом законе» речь не шла. Тем не менее даже временные меры в такой чувствительной сфере общественной жизни вызвали панический ажиотажный спрос на алкоголь. В рапортах уездных исправников и докладных записках врачей отмечался резкий всплеск интереса населения Карелии к виноградным винам в августе 1914 г. на фоне ограничений по продаже водки. В частности, в сообщениях из Олонецкого уезда говорилось, что «за минувший месяц совершенного закрытия питейных заведений население не отвыкло от их потребления». Разрешение продажи вина привело к тому, что и мещане, и крестьяне стали скупать низкокачественные вина ящиками. Олонецкий уездный исправник Ф.И. Озеров рапортовал губернатору, что начавшееся массовое употребление виноградных вин вызвало повальное пьянство, не наблюдавшееся ранее: «пьяные не в состоянии двигаться и валяются на улицах, в канавах, полицейские не в состоянии их вести, а должны носить». Особой популярностью у населения пользовались крепленые вина. Бутылка портвейна «Сова» стоила 40 коп. От употребления всего одной бутылки такого напитка человек терял сознание. Для сравнения, на эти деньги в конце августа 1914 г. в Олонце можно было купить 4,5 кг ржаной обдирной муки.

Нездоровый ажиотаж, который демонстрировало население Олонецкой губернии в отношении крепленого вина в августе 1914 г., беспокоил местные власти по нескольким причинам. Патриотический подъем второй половины июля, когда России была объявлена война, мог раствориться на фоне ухудшающегося морального облика общества. Кроме того, предстояли первые выплаты предусмотренных законом пособий семьям ушедших на войну мужчин. Существовали опасения, что население понесет полученные деньги в ренсковые погреба и это отразится на уровне его благосостояния. Губернатор М.И. Зубовский обратился в Министерство внутренних дел с просьбой экстренно запретить продажу в губернии крепких вин, поскольку «началось жестокое пьянство, причем крестьяне напиваются до потери сознании дешевыми сильно наспиртованными сортами портвейна, хереса, мадеры». 4 сентября 1914 г. было опубликовано обязательное постановление губернатора, запрещавшее торговлю винами крепче 16 градусов под угрозой штрафа в размере 3 000 руб. или ареста до 3 месяцев. Важно отметить, что речь идет о городском поселении, так как на селе торговля виноградными винами любой крепости уже была запрещена.

Обращает на себя внимание обилие регулировавших алкогольный рынок законодательных актов, которые выходили во второй половине лета – осенью 1914 г. из канцелярий как центральных, так и губернских органов власти. Очевидно, что общество не было готово к введению таких радикальных ограничительных мер. Государство пыталось в ручном режиме реагировать на конкретные проблемы, возникавшие в этой области, постоянно лавируя между запросами разных социальных групп: претензиями высшего общества на доступность алкоголя, петициями земцев и активистов трезвенного движения, требованиями армии, жалобами терявших товар торговцев и акционеров пивных заводов. В результате такого явления, как «сухой закон», в Российской империи в период Первой мировой войны не появилось, поскольку в стране сохранялась легальная возможность приобрести алкоголь[329].

Поиск оптимальной формы контроля над спиртным как в стране, так и на уровне Олонецкой губернии продолжался на протяжении всей второй половины 1914 г. и начала 1915 г. 23 августа 1914 г. Николай II объявил о продлении запрета на продажу алкоголя до конца войны, однако в скором времени последовали распоряжения, которые перекладывали на местные органы самоуправления регулирование степени жесткости запрета в конкретной местности. Руководствуясь этим документом, городские думы и уездные земские собрания выработали ходатайства, в которых определили степень ограничения реализации алкоголя в рамках того или иного уезда и города.

Введенные ограничения по реализации алкоголя оказали положительное влияние на ряд аспектов общественно-экономической жизни карельских крестьян. В Олонецкой губернии было отмечено двукратное снижение числа преступлений, значительная часть которых совершалась в состоянии опьянения. Если в августе 1913 г. в Олонецкой губернии у судебных следователей было зафиксировано 96 дел, то в августе 1914 г. их число сократилось до 49. Заметим при этом, что снижение преступности могло быть вызвано не только запретом продажи алкоголя, но и снижением числа лиц, которые могли его употребить и совершить преступление: в результате мобилизации в армию были призваны мужчины молодого и среднего возраста.

Министр финансов П.Л. Барк считал, что запрещение продажи спиртного благоприятно повлияло на ход мобилизации: «С началом войны постепенная и медленная программа должна была претерпеть коренное изменение. 4 августа последовал выезд государя со всей царской семьей в Москву, где должен был состояться торжественный выход в Кремль. Совет министров был также вызван в Москву и после богослужения в Успенском соборе и выхода в Кремлевском дворце состоялось его заседание под председательством государя. В числе разных вопросов, которые были поставлены на обсуждение государь между прочим коснулся закрытия в связи с мобилизацией казенных винных лавок, а также и других мест продажи крепких напитков. Еще задолго до объявления войны между мной и министрами военным и внутренних дел происходила переписка относительно того порядка, который следовало бы установить в случае мобилизации. Опыт японской войны показал, какой страшный вред приносят питейные заведения, открытые по пути следования войск и новобранцев; главная масса эксцессов возникала исключительно на почве злоупотребления крепкими напитками, и посему военное ведомство уже давно поднимало вопрос о том, чтобы в случае мобилизации закрыть все места продажи крепких напитков в местностях, где мобилизация объявлена. Долго тянулась переписка между отдельными ведомствами, и лишь на мою долю выпало довести ее к благополучному концу. По соглашению, состоявшемуся между министрами военным, внутренних дел и финансов, все места продажи крепких напитков и в том числе казенные винные лавки должны были закрываться на все время мобилизации. Таким образом, когда последовал указ о мобилизации, автоматически были закрыты все места продажи крепких напитков, за небольшим лишь исключением клубов и ресторанов первого разряда. Мера эта оказалась необычайно благодетельной, мобилизация протекала в полном порядке, без тех эксцессов, которые наблюдались во время японской войны, и некоторые бесчинства происходили только в тех немногих пунктах, где из-за недостаточной охраны винные лавки и склады были насильственно открыты и буйная толпа после выпитого вина предавалась неистовствам»[330].

П.Л. Барк полагал, что именно «идеальная мобилизация» побудила население просить царя ввести «сухой закон» навсегда: «Безукоризненный порядок, в коем происходила мобилизация, настолько отличался от тех тяжелых сцен, которые наблюдались в японскую войну, что это не могло не поразить всего населения, которое к тому же за короткий двухнедельный период увидело и в своем домашнем быту разительную перемену, происшедшую вследствие воздержания от водки, и бесчисленные ходатайства стали поступать к государю о том, чтобы продажа водки была воспрещена навсегда. Сообщив нам о многочисленных полученных им просьбах, государь добавил, что он еще утром принял депутацию от крестьян, которая умоляла его не открывать вновь винных лавок, и посему он желал бы выслушать мнение Совета министров, насколько такое народное желание осуществимо. Все присутствовавшие министры, в принципе, отнеслись сочувственно к тому, чтобы правительство пошло навстречу народному желанию, Председатель же Совета министров указал, что решающий голос в этом деле принадлежит министру финансов, от мнения коего зависит то или иное направление. На вопрос государя обращенный ко мне, я ответил, что со времени своего назначения исполнял его волю, выраженную в рескрипте на мое имя 30 января 1914 г., и принял все меры к тому, чтобы потребление водки сокращалось, но финансовая реформа, которая имела целью заменить в бюджете иными источниками поступления питейный доход, составлявший третью его часть, рассчитана была на продолжительный срок, и внезапная убыль государственных доходов в размере одного миллиарда рублей отразится очень серьезным образом при сведении бюджета. Я нисколько не сомневаюсь, что в конечном итоге подъем народного благосостояния, который последует в случае воздержания населения от потребления крепких напитков, с лихвой покроет убыль от уменьшения питейного дохода, но для переходного времени необходимо будет принять целый ряд мер налогового характера. При этом я вспомнил о проекте инженера Н.И. Демчинского, который полагал заменить питейный доход повышением железнодорожного тарифа, и доложил государю, что по примерный подсчетам одно это повышение, проведенное в крупных размерах, могло бы дать от 400 до 500 миллионов рублей, то есть половину питейного дохода. Высказав полную готовность пойти навстречу народному желанию относительно совершенного закрытия казенных винных лавок, я просил государя дать мне несколько дней сроку, чтобы, по возвращении в Петроград, представить ему продуманный план для осуществления его воли»[331].

Принц С.С. Ольденбург считал, что именно Первая мировая война спровоцировала Николая II на введение «сухого закона»: «В первые дни войны самые трудные вопросы внутренней жизни казались легко разрешимыми. Государь воспользовался этой минутой для того, чтобы провести смелую реформу, которая была за последние годы особенно близка его сердцу: запрещение продажи спиртных напитков. Сначала запрет был введен как обычная мера, сопровождающая мобилизацию; затем (22 августа) было объявлено, что запрет сохранится на все время войны; он был постепенно распространен не только на водку, но также и на вино, и на пиво. Наконец в начале сентября, принимая великого князя Константина Константиновича в качестве представителя Союзов трезвенников, государь сказал: „Я уже предрешил навсегда воспретить в России казенную продажу водки”. И эти слова монарха соответствовали в то время общему народному мнению, принявшему запрет спиртных напитков как очищение от греха; никому поэтому не приходило в голову, что такая законодательная мера, предрешенная царем, могла бы встретить сопротивление в представительных учреждениях. Только условия военного времени, опрокинувшие всякие нормальные бюджетные соображения, позволили провести меру, которая означала отказ государства от самого крупного из своих доходов. Ни в одной стране до 1914 г. еще не принималось такой радикальной меры борьбы с алкоголизмом. Это был грандиозный, неслыханный опыт. Конечно, через некоторое время развилось тайное винокурение и появились всевозможные суррогаты спиртных напитков; но – особенно при отсутствии ввоза из-за границы – можно сказать, что потребление спирта в России за первые годы войны уменьшилось в несколько раз»[332].

Таким образом, алкоголь в российской армии имеет длительную историю – еще с допетровских времен правители России проводили практику введения спиртных напитков в войсках, но законодательно это было оформлено только при Петре I. Позднее, офицерам могли заменить порцию водки на такое же количество коньяка. Зимой, а также в длительных походах выдача спиртного увеличивалась. В военных походах солдаты пили водку, разбавленную водой, и закусывали сухарями. Чай с ромом полагался только офицерам. Провинившиеся солдаты лишались винного довольствия, а за особые заслуги они могли получить двойную или тройную порцию. Пьянство в офицерской среде также имело место. При этом первоначально оно имело «частный» характер, офицеры собирались друг у друга на квартирах. Постепенно этот процесс принял упорядоченный характер, так как начали создаваться офицерские собрания, имевшие целью контроль над офицерской средой (в этот период офицерство часто было рассадником либеральных идей). Говоря о причинах пьяных бунтов во время всеобщей мобилизации 1914 г., следует выделить несколько ключевых моментов. Во-первых, беспорядки среди мобилизованных были реакцией не на войну как таковую, а на факт массового призыва в армию в сочетании с невозможностью сопроводить его привычным ритуалом, т. е. выпивкой. Проводы в армию без водки противоречили народным представлениям о проводах мужиков на войну. «Сухой закон» спровоцировал протест, который вылился в бунт. Во-вторых, распространению беспорядков способствовала и плохая в ряде мест организация призывов. Не хватало еды, кормовых денег, поездов. Недостаточно хорошо было организовано движение маршевых команд от места призыва до воинской части, как на пеших участках пути, так и на железной дороге. В документах нет и намека на какой-либо политический протест со стороны мобилизованных. Но в то же время в их среде не было заметно и ура-патриотических настроений. Солдат везли на войну, и многие чувствовали, что не вернутся с нее домой. Всего же в период мобилизации в 35 губернских и уездных городах центральной России было разгромлено 230 питейных заведений.

3. Пьянство в действующей армии в период Первой мировой войны

3.1. Ставка Верховного главнокомандующего. «Многие сильно огорчались невозможностью достать водки и вина»

Несмотря на введение в России «сухого закона» 1914 г. употребление спиртных напитков в русской армии продолжалось. Не была исключением из правил даже Ставка Верховного главнокомандующего, которую создали для руководства армией на театрах военных действий. Наряду со Ставкой управление вооруженными силами продолжало осуществлять и Военное министерство, в ведении которого оставались задачи укомплектования и снабжения армии, а также прохождение службы личным составом. Спешно подготовленное и принятое 16 июля 1914 г. Положение о полевом управлении войск в военное время не устанавливало подчинения военного министра Верховному главнокомандующему, что заведомо создавало почву для определенного противостояния и конфликтов между высшим фронтовым и тыловым командованием. В этой ситуации особую остроту приобретал вопрос о персональном подборе и взаимоотношениях лиц, занимающих эти посты. Данное положение сложилось по той причине, что в роли Верховного главнокомандующего первоначально предполагалась фигура самого императора, что даже было установлено высочайшим рескриптом от 4 февраля 1903 г. Такое решение автоматически снимало бы проблему приоритетов и взаимного подчинения во всех управленческих звеньях. Однако, столкнувшись с практически единодушным мнением министров, заключавшемся в том, что государь не должен покидать столицу, Николай II не решился провозгласить себя Верховным главнокомандующим. Таким образом, сам выбор кандидата на этот пост, подразумевавший огромную власть, уже приобретал политическое звучание[333].

Первоначально для этого рассматривалась кандидатура военного министра В.А. Сухомлинова, но, как свидетельствует В.Н. Воейков, Николай II после недолгих раздумий высказался в пользу своего двоюродного дяди – великого князя Николая Николаевича – младшего (1856–1929), который был первым сыном великого князя Николая Николаевича – старшего и великой княгини Александры Петровны (урожденной принцессы Ольденбургской), внук Николая I; Николай Николаевич – младший был генерал-адъютантом и генералом от кавалерии. Его супругой была Анастасия (Стана) Черногорская, в первом браке княгиня Романовская герцогиня Лейхтенбергская.

Данное решение император полагал временным. По версии дворцового коменданта В.Н. Воейкова, Николай II хотел сам быть Верховным главнокомандующим: «Государь собрал на ферме в Петергофе Совет министров для совместного обсуждения в высочайшем присутствии вопроса, кому надлежит быть во главе войск. Отрицательный взгляд на принятие этой ответственности лично государем был высказан всеми присутствовавшими, что склонило его величество к решению временно не вступать в роль Верховного главнокомандующего, а назначить на этот пост генерал-адъютанта В.А. Сухомлинова. Генерал-адъютант Сухомлинов упросил государя не назначать его из-за неприязненных к нему отношений со стороны великого князя Николая Николаевича, который в качестве намеченного главнокомандующего Северной армией оказался бы в прямом подчинении ему. Не один Сухомлинов знал о питаемых к нему враждебных чувствах великого князя; их взаимоотношения бросались в глаза всякому, кто их видел вместе… Вследствие отказа В.А. Сухомлинова от вступления в верховное командование государь решил назначить на пост Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича»[334].

Вот что вспоминает генерал-майор Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридович: «С начала войны и до августа 1915 г. Ставка Верховного главнокомандующего была расположена при железнодорожной станции Барановичи в нескольких верстах от прусской границы в месте расквартирования до войны одной из железнодорожных бригад. Ряды солдатских бараков и офицерских домиков в порядке и просторно раскинулись среди сосновой рощи, соединяемые аккуратными дорожками. Деревянная церковь с колокольней придает поселку уютный вид. За ним тянется довольно густой сосновый лес. Вправо приткнулось полу еврейское местечко Барановичи, со всеми незатейливыми удобствами для солдат, для препровождения свободного времени (до войны). Вглубь военного расположения, от главного пути шла подъездная ветка, на которой и жил сам великий князь Николай Николаевич, его брат Петр Николаевич, начальник штаба генерал-майор Янушкевич, генерал-квартирмейстер Данилов и еще несколько состоящих при великом князе лиц. В поезде был вагон-ресторан, где столовались за счет великого князя все жившие в поезде. Невдалеке от главного поезда стоял второй, в котором помещались прочие чины штаба. В бараках расположились канцелярии, а в красивом домике, где жил в мирное время командир бригады, поместилось Управление генерал-квартирмейстера»[335].

Г.И. Шавельский, священник, занимавший тогда должность протопресвитера военного и морского духовенства, член Святейшего Правительствующего Синода считал, то Барановичи были выбраны для размещения Ставки из-за их выгодного географического положения: «Местом для Ставки Верховного главнокомандующего было избрано местечко Барановичи Минской губернии, как пункт центральный, спокойный и весьма удобный для сообщения и с фронтом, и с тылом. Через Барановичи проходили три дороги: Москва – Брест, Вильно – Сарны и Барановичи – Белосток. О месте пребывания Ставки полагалось говорить по секрету, а писать и совсем запрещалось: оно должно было оставаться неизвестным и для неприятеля, и для своих же. А между тем в местечке Барановичи было 35 тыс. населения, преимущественно еврейского. Кто придумал указанные предосторожности, не знаю. Но они были, по меньшей мере, до крайности наивны. Все это приводило, как увидим дальше, к большим курьезам… Сохранить в тайне от неприятеля местопребывание Ставки в таком бойком месте, конечно, было нельзя. Но свои, действительно, иногда никак не могли узнать эту „тайну“. В Ставке много смеялись по поводу одного случая, когда какой-то генерал, желавший побывать в Ставке, никак не мог узнать в петербургских штабах, где же именно Ставка, и, пустившись разыскивать, исколесил весь юго-запад России, побывав и в Вильне, и в Киеве, пока, наконец, кто-то не направил его в Барановичи. Этот случай не был единственным»[336].

По воспоминаниям Г.И. Шавельского, сотрудники Ставки жили в основном в вагонах: «Чины штаба Верховного главнокомандующего размещались в двух поездах. В первом поезде помещались: сам Верховный главнокомандующий с состоящими при нем генералами и офицерами, начальник штаба, генерал-квартирмейстер, я и военные агенты иностранных держав. Во втором – все прочие. Верховный главнокомандующий, начальник штаба и генерал-квартирмейстер имели особые вагоны; прочие пользовались отдельными купе, исключая генерала Ронжина и Кондзеровского, которые вдвоем занимали вагон во втором поезде, и полковника Балинского, казначея двора великого князя, с инженером Сардаровым, начальником поезда великого князя, которые также вдвоем жили в отдельном вагоне первого поезда. Канцелярии разместились в железнодорожных домиках; генерал-квартирмейстерская часть – в домике против вагона главнокомандующего. Поезд великого князя стоял на западной окраине железнодорожного городка, почти в лесу. Пили чай, завтракали, обедали в вагонах столовых»[337].

Вице-адмирал Д.В. Ненюков также считал жизнь в Ставке Верховного главнокомандующего слишком монотонной: «Жизнь в Ставке шла своим чередом. Изредка начали появляться дамы, но всегда на короткий срок и быстро исчезали. Наступала зима с короткими днями и длинными вечерами. Прогуливаться было почти негде, так как кругом был снег. Прочищались только самые необходимые дорожки для сообщения. Одна из дорожек около дома квартирмейстерской части носила название оперативной, так как по ней совершал ежедневную гигиеническую прогулку генерал-квартирмейстер Данилов. Вскоре мы с ним подружились, и я стал составлять ему компанию. Заботясь, чтобы дать какое-нибудь развлечение личному составу, начальство устроило кинематограф в манеже железнодорожной бригады, и все начали его усиленно посещать. Обыкновенно ставили какую-нибудь кинодраму и затем сцены из боевой жизни или посещение частей высочайшими особами. Надо отдать справедливость, почти все военные фильмы были сняты неумелыми людьми, были скучны и однообразны до тошноты. В особенности это бросалось в глаза, когда мы получали подобные же фильмы из Франции. То же можно сказать и про фильмы с высочайшими особами. Все сводилось к выходу из автомобиля и посадке на автомобиль. Самым большим успехом пользовались американские фильмы с дикими зверями и различными трюками, а также разбойники Фантомас, Черная Рука и тому подобные. У меня в морском вагоне завелись свои приятели. Наиболее частыми посетителями были состоящий при великом князе для поручений генерал Петрово-Соловово и кавалерийский генерал Новиков, состоящий при Ставке в ожидании места. Его называли командующим морской кавалерией, так как он обучал верховой езде всю молодежь морского управления и предпринимал с ними длинные прогулки в окрестностях. Оба генерала рассказывали нам новости, слышанные за обедом у великого князя, и мы их совместно обсуждали».[338]

Д.В. Ненюков оставил описание иностранных военных атташе союзников, которые были прикомандированы к Ставке Верховного главнокомандующего: «Развлекали публику еще и военные агенты (атташе союзных стран), которых в Ставке все прибавлялось и прибавлялось. Вначале были только француз, англичанин и серб, но потом постепенно подъехали бельгиец, черногорец, итальянец, японец, румын, и к каждому из них стали подъезжать помощники, так что, в конце концов, собралось немало. Француз маркиз де ла Гиш был очень корректен. Англичанин, генерал Уильямс, был типичным сыном своей расы; всегда с трубкой в зубах и руками в карманах, он мало говорил, но много ел и еще больше пил и хранил при всех обстоятельствах невозмутимое хладнокровие. Серб, полковник Ланткиевич, был очень проворный и юркий господин, очень умно устраивал свои дела. Бельгиец был добродушный толстяк, очень остроумный и веселый, говоривший необыкновенно скоро и притом густым басом. Полковник Муханов, один из офицеров оперативной части, необычно ловко его представлял и морил всех со смеху. Итальянец, полковник Марченго, больше всех пришелся ко двору. Он хорошо играл на гитаре и недурно пел шансонетки. Без него не обходилась ни одна выпивка, и его для простоты даже переименовали в полковника Марченко. Японец, генерал Оба, очень умный и толковый генерал, единственный из всех агентов с боевым прошлым. Он был моим приятелем, мы много говорили о Японии, и он меня поражал своими глубокими знаниями по всем отраслям наук. Все старшие агенты помещались в великокняжеском поезде и столовались у великого князя. Им ежедневно сообщались бюллетени о положении военных действий, и иногда они все вместе или порознь предпринимали поездки на фронт, в сопровождении кого-либо из офицеров Генерального штаба. Иногда случались и комические эпизоды. Так, однажды генерал де ла Гиш был во Львове арестован патрулем, принявшим его за австрийца. Он вышел погулять по улицам и своей формой возбудил подозрение и, не зная по-русски, ничего не мог объяснить. После этого случая агентам было рекомендовано при поездках надевать русскую форму»[339].

По мнению Д.В. Ненюкова, не хватало в первую очередь спиртного, но к этому все постепенно адаптировались: «Кроме кино другим развлечением было хождение на станцию Барановичи, которая, будучи важным узлом, пропускала через себя множество поездов. Это называлось собиранием сведений с мест, так как мимо проезжало много отпускных и раненых офицеров с фронта, а иногда и целые войсковые эшелоны при передвижении с фронта на фронт. Многие сильно огорчались невозможностью достать вина и водки, но потом как-то приспособились, и ловкачи ухитрялись добывать и то и другое в любом количестве. Вероятно, местные жиды на этом делали недурные гешефты, хотя, правду сказать, между напитками попадалась прямо какая-то отравляющая смесь»[340].

23 августа 1915 г., в разгар Первой мировой войны, провинциальный Могилев на полтора года становится практически столичным городом. Дело было в том, что Ставка Верховного главнокомандующего (а руководство армией к этому времени взял на себя сам император Николай II) переехала в Могилев. А вместе с императором в Могилев перебралась часть двора, все командование, тысячи высших офицеров страны, высший свет, миссии и посольства европейских стран. В Могилеве забурлила жизнь. Здесь не только разрабатывались стратегические военные планы, согласовывались дипломатические ходы, велись переговоры, но и проходили светские рауты, премьеры спектаклей, устраивались выступления тогдашних звезд оперы и эстрады. В Могилев прибывают труппы нескольких ведущих театров Санкт-Петербурга, переезжает оперетта, открываются два кинотеатра. Небольшие улочки города заполнились автомобилями, а в гостиницах «Бристоль» и «Метрополь» не было свободных мест. От резиденции Николая II сохранились лишь здания управления дежурного генерала, начальника военных путей сообщения, военно-морского управления и коменданта главной квартиры. Там сейчас расположен краеведческий музей.

Пика светская жизнь Могилева достигала, когда в Могилев приезжала императрица с детьми. Царская семья любила отдыхать в Печерске, на берегах Днепра, выезжала на пикники в Полыковичи. Обычно к Полыковичскому источнику плыли на прогулочном катере вверх по Днепру. Днем Николай II иногда выезжал на автомобиле, особенно ему нравились места неподалеку от Шклова. Царь присутствовал на молебне и жертвовал Пара-скевской церкви. По субботам и воскресеньям в Спасо-Преображенском соборе проходили церковные службы для царя и членов Ставки. Император часто бывал и в Богоявленской церкви, где молился у чудотворной иконы Могилево-Братской Божьей Матери. Вместе с семьей Николай II посещал Буйничский и Свято-Никольский монастыри. Могилевские обыватели были поражены простотой царских дочерей, которые без всякой охраны гуляли по городу, заходили в лавки и магазины. Особенно им нравился галантерейный магазин Бернштейна (теперь здесь магазин «Перекресток»). Еще более тесно общался с горожанами наследник престола цесаревич Алексей. Он запросто играл с живущими по соседству могилевскими мальчишками.

Жителям Могилева супруга императора не понравилась с самого своего первого приезда. Она произвела впечатление «злой и надменной женщины». Останавливалась и жила Александра Федоровна чаще всего в специальном вагоне, на вокзале. В свите императрицы в Могилеве побывал знаменитый поэт С.А. Есенин. Именно в этом городе у него и созрело желание дезертировать из армии. Офицеры штаба главковерха жили в Могилеве вместе с женами и детьми.

Николай II не пропускал ни одного православного богослужения. В церкви широко крестился, становясь на колени, касался руками пола, после каждой службы подходил получить благословение священника. Для того чтобы Николаю II было удобнее добираться до церкви, в апреле 1916 г. туда была проложена асфальтовая дорожка от дома губернатора, где жил самодержец. Сделали ее за личные средства царя. За государственные же средства приказом министра путей сообщения в Могилев доставили небольшую паровую яхту, на которой император летом совершал прогулки по Днепру. Очень нравились царю автомобильные поездки за город. Чаще всего ездил в сосновый лес, окружающий деревню Солтановка, где в 1812 г. произошла знаменитая битва русского войска с французским, и по оршанскому шоссе. Встречался с крестьянами. Император частенько расспрашивал их о жизни. Характерно, что никто из них не обращался к нему с какими-либо просьбами. Как говорится, понимали уровень и «соблюдали такт».

В Могилеве Николай II вел размеренную жизнь, распорядок которой почти никогда не менялся. Выйдя в половине десятого из дома, царь до двенадцати дня работал в Ставке. В полдень был завтрак, после чего – прогулка на автомобиле. В пять часов пополудни император пил чай и затем до половины восьмого вечера разбирал почту. Затем следовал обед, который продолжался час. После чего – работа в кабинете. Поужинав в половине одиннадцатого, царь отправлялся на отдых. Впрочем, из правил были и исключения. Император периодически выезжал на фронт. Однажды, будучи в Тирасполе и находясь перед полками, он приказал поднять руки тем, кто участвует в военной кампании с самого начала. Над многочисленным строем взлетело лишь несколько рук. Впервые Николай II ощутил весь ужас войны.

Журналист М.Я. Белевская писала, что после вступления Николая II в должность Верховного главнокомандующего положение в Ставке ухудшилось: «При Николае Николаевиче Ставка была военным лагерем, деловым и строгим, с первых же дней приезда государя она внешне потеряла этот облик. Сразу все изменилось. Приехала оперетка, которой не было при Николае Николаевиче, театр был до отказу набит дамами и ставочными офицерами. Начались какие-то подношения артистке Лабунской и Грекову, появилась какая-то модная молодая опереточная примадонна, снискавшая кучу поклонников, начались автомобильные поездки к заставному домику, открылся новоявленный ресторан в особняке высланного немца пивовара Яника. Все распустилось, и стало видно всякому, что машина начинает давать перебои. Приехали великие князья, которых раньше не было, а если и были, то незаметно работали в штабе. Теперь на улицах Могилева то и дело можно было видеть царицу, наследника, князей: Дмитрия Павловича, Бориса Владимировича и других лиц царского дома и свиты. Место Ставки, – Могилев приобрел вид резиденции царской семьи, и война отходила на второй план, забывалась. Жизнь была чересчур интересна, чтобы думать о столь тяжелых событиях. Понятно, ни государь, ни царская семья в этом виноваты не были, но была снята тяжелая рука, и сразу все почувствовали, что можно жить легко и весело, не думая о завтрашнем дне»[341].

Особенно раздражали слухи о Г.Е. Распутине. «Самое ужасное, что вместе с приездом государя появился и страшный слух о Распутине. Слух этот варьировался, расширялся и как снежный ком облеплялся всякими подробностями и прикрасами. Об этом говорили все с наслаждением, с каким-то нескрываемым интересом, и, чем слух был ужасней и грязней, тем он сильнее действовал на воображение. Не помню человека, который постарался бы опровергнуть, или хотя бы смягчить страшные подробности этих сплетен. Все принималось на веру, никто не хотел этого опровергать. Говорилось открыто, что Николая Николаевича убрали, чтобы Распутин имел доступ к тайнам командования, что он добивался и раньше приезда в Ставку, но что Николай Николаевич этому противился и должен был сдаться и уйти перед страшной распутинской силой. Хотя ни при Николае Николаевиче, ни при государе Распутин ни разу в Могилеве не был, слухи все же не унимались и, огибая Ставку, называли сообщников, которыми был якобы окружен Распутин. История со временем разъяснит роль Распутина при дворе, роль, может быть, и действительно вредную, но еще вреднее были эти страшные сплетни, которые проникали всюду, колебали авторитет государя и как царя, и как главнокомандующего. К царице появилась общая ненависть. Она не видела не только любви, но и простого уважения. И если это случайно проявлялось, то ценилось и, видимо, доставляло и ей, и всей семье большую радость. Я лично видела, как царица задерживала ежедневно свой автомобиль около домика старого учителя, жившего на краю города и ожидающего у окна проезда царской семьи на прогулку. Царица и царские дочери кланялись ему как родному и улыбались, стараясь взглядами показать, как они ценят его ожидания их проезда. После службы в ставочной церкви ему посылалась просфора (просфора – богослужебный литургический хлеб. – Прим. автора) от государя, а его приемной дочери, девочке лет семи, от наследника. Иногда наследник подходил после службы к девочке и лично передавал ей просфору»[342].

В августе 1916 г. в Могилев прибыл посол Англии Д.У. Бьюкенен, чтобы вручить самодержцу знаки Большого Креста ордена Бани – одной из высших наград Британии. Он был не единственным иностранцем, прибывшим в то время в губернский центр. Что характерно, всем иностранцам нравился могилевский климат: ровные зимы и ясное, безоблачное небо летом. По их мнению, здесь можно было бы открыть прекрасный курорт. В то же время их всех без исключения удивляла бедность крестьян. В восторге от Могилевских окрестностей была и царская семья. Императрица даже присмотрела себе имение Дашковка и хотела его купить. Но владелец поместья – старый и богатый помещик Жуковский – воспротивился монаршему желанию и отказался уступить свою собственность.

При Ставке в Могилеве, как и раньше в Барановичах, присутствовали иностранные военные миссии стран – союзников России. Журналистка М.Я. Белевская считала англичан слишком высокомерными. «Вплоть до выезда Ставки в Орел, в Могилеве проживали иностранные военные представители. Кое-кого из них я знала и всех часто видела. Каждый из них был характерен в своем роде, носил отпечаток своего народа и по-своему относился к России и к русским. Военный представитель Англии, генерал Бартельс, грузный старик, мрачный и насупленный, был всегда всем недоволен. Он брюзжал, не переставая и ему все не нравилось: и гостиница, где их поместили, хотя это была лучшая в городе, и стол, хотя из Петербурга был выписан прекрасный повар, и город, и люди. Вообще все. Единственной, кажется, светлой точкой на темном горизонте могилевской жизни для него была маленькая почтовая чиновница Беленькая, и незаметная она почему-то пленила старого генерала. Он с удовольствием ездил с ней на автомобиле за город, дарил конфеты и несколько просветлялся при виде ее. С первого дня знакомства и до отъезда он собирался изучать русский язык, но так и не собрался. Его адъютанты не были столь мрачны. Наоборот, их можно было видеть целый день с кодаками на улицах, и они снимали все, что попадалось под руку: и людей, и собак, и город, и деревни. У меня создалось впечатление, что они ничем другим, кроме фотографии, и не занимаются. Один из них так же нашел свою светлую точку. Это была молоденькая евреечка, очень некрасивая, но веселая и живая, с увлечением хлопавшая вместе с ними кодаком. Эта евреечка, несмотря на протесты семьи, уехала со своим возлюбленным в Англию, и, по слухам, вышла за него там замуж. Вообще же англичане смотрели на всех остальных сверху вниз, считая себя избранным народом»[343].

Представители Сербии относились к России более восторженно. «Сербы, наоборот, были в каком-то упоении от всего русского: от русской культуры, русских просторов, русских нравов и поровну делили свою любовь между Россией и Сербией. Неудачи России их так же приводили в отчаяние, как и сербские. Сербы были убежденными монархистами и падение у нас монархии их потрясло, им не хотелось верить, что великая монархия окончательно пала. Они были до последней минуты уверены, что все изменится, и что монархия восстановится. По слухам, один из них, Жарко Мичич, желая спасти царскую семью из Екатеринбурга, поехал туда и был якобы там расстрелян большевиками. Впоследствии сербам пришлось познакомиться и с революционными деятелями, но, кроме Савинкова, которого они ставили очень высоко, они относились ко всем отрицательно. О Савинкове они неизменно твердили: „О, вы увидите, ваш Савинков выведет Россию из хаоса!“»[344].

Остальные были более умеренными: «Французов я не знала. Они как-то незаметно сидели в своей гостинице, и ни один слух о них не проникал в город. Изредка их представителя, кажется генерала Жанена, можно было видеть на вокзале. Маленький блондин, по внешности напоминающий простого русского крестьянина, так не гармонировавшей с представлением о французской нации, он скромно и тихо жил в Ставке. Итальянцы красовались. Они выходили на наши маленькие улицы со специальной целью показать себя. И, действительно, было что посмотреть. Голубые, яркие пелерины, перекинутые через плечо, красивые южные лица, важная осанка, все в них приводило провинциалов в восхищение. Они бывали в театрах, клубах, и не одно женское сердце, постаревшее за эти годы, начинает усиленно биться при воспоминании о их генерале, графе Ромей. Выделялся из всех японец Обата. К японцам вообще русские относились с любопытством. Маленький народ, которого не удалось закидать шапками, всегда вызывал в нас интерес. А Обата был типичный сын своего народа. Он весь жил Японией и ее интересами. И в Ставке его ничто не интересовало, кроме того, как всякое событие может отразиться на интересах его родины. Он не страдал за наши неудачи и не радовался нашим успехам. Он наблюдал. Помню как-то, когда пала Ковна и все мы, русские, опечаленные и притихшие, сидели по своим домам, Обата с каким-то другим офицером-японцем ходил по улицам и громко и весело смеялся. Этот смех меня возмутил, и я, встретясь с ним, свое возмущение ему высказала. Он засуетился, заморгал своими раскосыми глазами и начал извиняться. „Он не хотел обидеть русских. Он громко смеялся со своим другом, так как они только что получили посылки из Японии и были оба обрадованы этим. Они так скучают в России, они уже не могут есть русских кушаний, а в посылках было так много их любимых вещей. Они радовались и пусть русская госпожа простит им их неуместную радость“. Обата старался присмотреться к русской жизни и делать все так, как все. Ему кто-то сказал, что, бывая в гостях, надо давать на чай прислуге, и он, как только горничная открывала дверь и снимала с него пальто, уже совал ей в руку рубль. Если же она не знала, что предстоит столь приятное событие и, сняв пальто, быстро исчезала, он ее искал по дому и вручал ей этот рубль. За обедом он считал нужным делать хозяйке подарки. После первого блюда он вставал, говорил витиеватую речь о русском гостеприимстве и дарил три носовых шелковых платочка; после второго блюда – веер с гейшей; после третьего – какую-нибудь соломенную корзиночку. И все с речами. Он изучал русский язык и просил меня порекомендовать ему русские книги. Я дала ему купринского „Штабс-капитана Рыбникова“. Когда он, читая, наконец, понял, что Рыбников – это японец-шпион, он страшно заволновался, начал бегать по комнате, жестикулируя и что-то говоря на своем гортанном, птичьем языке. Единственный из всех знакомых, с которыми приходилось говорить после революции о событиях, надвинувшихся на Россию, японец Обата предсказал всю тяжесть и продолжительность русской разрухи. Он не сомневался, что России придется очень много вынести, что это будет долго, очень долго, но что все пройдет и Россия снова воскреснет»[345].

А.Д. Бубнов считал, что жизнь в Ставке в Могилеве мало отличалась от жизни обычной бюрократии: «Своей жизнью и распорядком службы Ставка при государе, как уже было сказано, мало чем отличалась от обычных государственных учреждений. По управлениям и канцеляриям также разрабатывались разные доклады, соображения и инструкции, составлялись директивы и оперативные указания фронтам и велась текущая переписка. Особенность этой работы состояла в том, что значительная ее часть производилась, для ускорения, при посредстве переговоров по прямым проводам, связывавшим Ставку со штабами фронтов и Петроградом. Каждое утро в 10 часов государь, во время своих пребываний в Ставке, принимал от начальника штаба доклад о положении на фронтах, для чего регулярно приходил из губернаторского дома, где жил со своей свитой, в управление генерал-квартирмейстера. После оперативного доклада государь возвращался к себе и в своем кабинете принимал приезжавших к нему с очередными докладами министров, сановников и шефов иностранных миссии»[346].

Завтрак у царя начинался в середине дня: «Около полудня работа в штабе прерывалась для завтрака, который сервировался в две и даже три очереди, вследствие многочисленности чинов Ставки, в большом ресторанном зале одной из главных гостиниц Могилева. Сидели мы за маленькими столиками, по управлениям, а в глубине зала был большой стол, за которым сидели начальник штаба, начальники управлений Ставки и приезжие должностные лица, поскольку не были приглашены к царскому столу. Во время пребывания государя в Ставке на завтрак к его столу в губернаторском доме приглашались по очереди все чины Ставки и приезжающие к нему с докладами лица. Завтрак продолжался недолго и состоял из двух простых блюд; на маленьком столике у дверей на балкон стояла закуска и государь хозяйским оком следил, чтобы все могли подойти к ней и выпить рюмку водки, особенно мы, младшие чины Ставки, которым преграждали дорогу к закусочному столу старшие начальники и именитые сановники. К завтраку за стол садились – считая свиту – человек 20–25. После завтрака все выходили в гостиную и становились вдоль стен, образуя „серкл“ (по-английски circle – круг – Прим. автора), во время которого государь, куря папиросу, разговаривал с кем-либо из приглашенных. «Серкл» после завтрака продолжался минут 15–20»[347].

Обед был вечером: «Часа два после завтрака посвящались отдыху и прогулкам, которые мы предпринимали уже не на конях, а на автомобилях, выезжая в окрестные леса и урочища. Государь со своей свитой также регулярно и во всякую почти погоду предпринимал такие прогулки. После отдыха работа в штабе продолжалась до обеда, который сервировался от 6 часов вечера, в том же порядке, как и завтрак. Но офицеры, семьи которых жили в Могилеве, обедали обычно дома. К обеду за царским столом изредка приглашались отдельные чины Ставки, по указанию самого государя; эти приглашения считались знаком особого внимания; за стол в обед садилось всего человек 10–12»[348].

По мнению А.Д. Бубнова, Николай II вел себя за столом вполне умеренно: «Государь не был подвержен никаким страстям и излишествам; стол у него был совсем простой, и мы в Ставке никогда не видели, чтобы он у закуски выпивал больше одной рюмки водки и иногда за едой – одной рюмки вина; из игр любил он лишь домино и трик-трак (старинная французская настольная игра, известная с XV в., где шашки по доске передвигают по числу очков, выпавших на костях – Прим. автора), а в карты не играл»[349].

Адмирал А.Д. Бубнов вспоминал в своих мемуарах, что высшие офицеры в штабе в Могилеве принимали пищу в вагонах-ресторанах: «Штаб Верховного главнокомандующего был размещен в нескольких поездах. В „первом поезде“ находился великий князь главнокомандующий, его брат великий князь Петр Николаевич, ближайшая их свита – начальник штаба генерал Янушкевич, генерал-квартирмейстер, генерал Ю.Н. Данилов с офицерами оперативного отделения своего управления, протопресвитер военного духовенства о. Георгий Шавельский и представители союзных армий при Верховном главнокомандующем, генералы: маркиз де ла Гиш и сэр Хембери Вильямс. Во втором поезде находилось управление дежурного генерала во главе с генералом П.К. Кондзеровским, управление военных сообщений во главе с генералом И.А. Ронжиным, военно-морское управление во главе с контр-адмиралом Д.В. Ненюковым, в составе которого был великий князь Кирилл Владимирович, дипломатическая канцелярия, во главе с Н.А. Базили, временно замещавшим не успевшего прибыть князя Кудашева, гражданская канцелярия во главе с князем Оболенским и остальная часть управления генерал-квартирмейстера, не поместившаяся в первом поезде. Эти два поезда собственно и составляли Штаб Верховного главнокомандующего. В каждом из них был свой вагон-ресторан, и чинам штаба был обеспечен максимальный жизненный комфорт и удобства для работы, так как каждый помещался в своем отдельном купе. В остальных поездах помещался служебный персонал штаба и охрана места расположения Ставки»[350].

Сохранились и его свидетельства о распорядке дня: «Работа в штабе продолжалась с раннего утра до позднего вечера, а зачастую и ночью – с небольшими перерывами для завтрака и обеда. Во время завтрака и обеда, когда в вагон-ресторан нашего поезда сходились офицеры штаба, не допускались служебные разговоры и беседа велась на отвлеченные темы, не касающиеся ведения войны. Еда была простая, и к столу подавалось только легкое белое или красное вино. Каждый день известное число чинов штаба из нашего поезда приглашалось к столу великого князя в первый поезд. Вагон-ресторан этого поезда, как и все вагоны-рестораны, был разделен переборкой с дверью на два неравные отделения. В меньшем отделении за столиком в углу сидел великий князь с начальником штаба и протоиереем о. Шавельским; за столиком рядом с ними занимали место представители союзных армий, а за остальными двумя столиками сидели генерал-квартирмейстер и приглашенные гости. В большом отделении сидели остальные чины первого поезда. Великий князь входил в вагон-ресторан в точно назначенный час, пожимал руки сначала всем гостям, а затем переходил во второе отделение, чтобы поздороваться с теми чинами первого поезда, которых он в этот день еще не видел. Ввиду его высокого роста на верхней перекладине дверной рамы в переборке был прикреплен лист белой бумаги, чтобы обратить его внимание на необходимость наклонить голову. Завтрак продолжался очень недолго – каких-нибудь полчаса с небольшим. Беседа за столом обычно носила ненатянутый, но сдержанный характер. Когда дела на фронте шли благоприятно, великий князь принимал в ней живое участие и остроумно шутил, но когда положение на фронте оставляло желать лучшего, великий князь хмурился и завтрак быстро проходил в молчании. В тяжелые же периоды самсоновской катастрофы и отступления из Галиции приглашения к столу великого князя прекратились»[351].

Г.И. Шавельский также оставил после себя интересные сведения о том, как проходил день царя в Ставке: «В 12 часов 30 минут дня на завтраках и в 7 часов 30 минут на обедах, иногда с опозданием на 3–5 минут, раскрывались двери кабинета, и выходил государь. Почти всегда он, выходя, правою рукой разглаживал усы, а левою расправлял сзади свою рубашку гимнастерку. Начинался обход приглашенных, государь каждому подавал руку, крепко пожимая ее. Государь обладал большой физической силой. Когда он сжимал руку, я иногда чуть удерживался, чтобы не вскрикнуть от боли. И при этом как-то особенно ласково смотрел в глаза, а иногда обращался с несколькими словами. При каждом моем возвращении из поездки он, например, здороваясь, спрашивал меня: „Как съездили? Удачно? Потом доложите мне“ и т. п. Лично не известные государю, когда он подходил к ним, прежде всего рекомендовались: „Имею счастье представиться вашему императорскому величеству, такой-то“, причем называли свою фамилию, чин, должность. Только после этого государь протягивал новичку руку. Обойдя приглашенных, государь направлялся в столовую и шел прямо к закусочному столу. За ним входили великие князья и прочие приглашенные. Государь наливал себе и иногда старейшему из князей рюмку водки, выпивал ее и, закусивши чем-нибудь, обращался к своим гостям: „Не угодно ли закусить?“ После этого все приближались к столу, уставленному разными холодными и горячими, рыбными и мясными закусками. Каждый брал себе на тарелку, что ему нравилось, – пьющие выпивали при этом водки, – и отходили в сторону, чтобы дать место другим. Государь, стоя с правой стороны стола, около окна, продолжал закусывать. Иногда он выпивал вторую рюмку водки. Гофмаршал же во время закуски обходил приглашенных и каждому указывал на карточке место, какое он должен занять за столом»[352].

После всех церемоний, по свидетельству Г.И. Шавельского, «когда закусывавшие кончали свою „работу“, государь направлялся к большому, занимавшему средину столовой, столу и, осенив себя крестным знамением, садился на свое место в центре стола, спиной к внутренней стенке и лицом к выходившим во двор окнам, из которых открывался красивый вид на Заднепровье. Против государя, на другой стороне стола, всегда сидел министр двора или, если его не было в Ставке, гофмаршал; справа от государя – генерал Алексеев, старший из князей, если Алексеева не было, или министр; слева – наследник, а когда его не было, второй по старшинству из приглашенных. По правую и левую руку министра двора садились французский и английский военные агенты. При распределении остальных соблюдался принцип старшинства, малейшее нарушение которого иногда вызывало огорчения и обиды. Я сам однажды слышал жалобу князя Игоря Константиновича, что его посадили ниже, чем следовало. В общем же, на той правой стороне, где сидел государь, помещались лица, постоянно приглашавшиеся к столу, а на другой, против государя, иностранцы и временные гости»[353].

Чем же питались в Ставке? Г.И. Шавельский свидетельствует, что «завтрак, обыкновенно, состоял из трех блюд и кофе, обед – из четырех блюд (суп, рыба, мясо, сладкое), фруктов и кофе. За завтраками подавались мадера и красное крымское вино, за обедами – мадера, красное французское и белое удельное. Шампанское пили только в дни особых торжеств, причем подавалось исключительно русское „Абрау-Дюрсо“. У прибора государя всегда стояла особая бутылка какого-то старого вина, которого он, насколько помнится, никому, кроме великого князя Николая Николаевича не предлагал. Если принять во внимание затрачивавшиеся суммы, то царский стол оставлял желать много лучшего, причем, особенным безвкусием отличались супы. Более избалованных он не удовлетворял. Профессор Федоров был прав, когда он называл князя Долгорукова „ни к чорту негодным гофмаршалом“. В конце завтрака, как и обеда, государь обращался к гостям: „Не угодно ли закурить?“. И сам первый закуривал папиросу, вставив ее в трубку (или в мундштук) в золотой оправе, которую всегда носил в боковом кармане гимнастерки»[354].

Военный цензор в Ставке Верховного главнокомандующего, штабс-капитан М.К. Лемке также оставил сведения о том, как проходил прием пищи в Ставке: «26 сентября 1915 г. Завтракал в штабном собрании. Оно устроено из кафешантана, бывшего при гостинице „Бристоль“, где теперь живут чины военных миссии дружественных нам держав. Довольно большой зал с небольшой сценой, занавес спущен… За столом А – весь генералитет штаба; здесь же сажают приезжающих по разным случаям министров, сановников и генералов, если они не приглашены к царскому столу. Место 1 – Алексеева, 2 – Пустовойтенко, 3 – дежурного генерала Петра Константиновича Кондзеровского, 4 – начальника военных сообщений Сергея Александровича Ронжина, 5 – начальника морского управления контр-адмирала Ненюкова, 6 – генерала Борисова. За столом Б – члены военных миссий и прикомандированных к ним наших офицеров. В – дипломатическая канцелярия, место А – князя Кудашева, Г – отдельные столы, за которыми сидят по четыре человека. Мой стол 1, мое место 2; со мною: капитан топограф Александр Васильевич Кожевников, поручик 14-го гусарского полка Николай Иванович Давыдов и корнет 15-го уланского полка Сергей Михайлович Крупин. Весь штаб завтракает и обедает в две смены: первая в 12 часов дня и 6 часов вечера, вторая в 13 часов 30 минут дня и 7 часов 30 минут вечера; вся генерал-квартирмейстерская часть – во второй смене, дежурство и прочие – в первой. Смена смену не видит иногда по целым дням, если не встречаются по службе или где-нибудь в свободное время. Кто опоздал к началу стола, опускает 10 коп. в благотворительную кружку; кто поздоровался в зале с кем-нибудь за руку – тоже 10 коп. Таковы обычаи еще со времени Николая Николаевича. Придя, каждый занимает свое место, и все стоят в ожидании начальника штаба, а если его нет, то Пустовойтенко или Кондзеровского. Когда садится старший, все садятся. Когда кончают, встают вслед за старшим и дают ему выйти; одеваются офицеры после генералов и никогда не вместе с начальником штаба. Во время завтрака было очень просто. Кормят отлично и очень обильно. Каждый, кроме Алексеева, платит в месяц 30 руб. и 3 руб. на прислугу (солдаты), а штаб приплачивает за каждого еще по 40–50 руб.; Алексеев платит за себя всю стоимость. Сегодня, например, давали кулебяку с рыбой и капустой, ростбиф с салатом и огурцами, кофе, чай, молоко, виноград. Легкое вино за особую плату, водки нет. В собрании есть два бильярда, почти всегда занятые, и небольшая читальня с несколькими газетами, „Сатириконом“, „Столицей и усадьбой“ и т. п., почти всегда пустая»[355].

М.К. Лемке записал в своем дневнике, как проходили царские обеды: «15 февраля 1916 г. Сегодня я был приглашен к царскому обеду. Расскажу все по порядку, предупредив, что все так же происходит и ежедневно с понятной разницей в составе лиц в деталях. В 12 часов дня скороход позвонил в управление, просил вызвать меня к телефону. Я подошел. „Вы приглашаетесь сегодня к высочайшему обеду в половине восьмого, форма одежды обыкновенная, при оружии“. Надел защитный китель, снаряжение (без револьвера), шашку, фуражку и коричневую перчатку на левую руку. Ордена не нужны, если нет с мечами. Снаряжение и шашка с фуражкой и перчатками надеваются всеми приглашенными впервые. В 7 часов 20 минут вечера был в доме царя. Проходите сначала парных наружных часовых, потом вестибюль, где справа и слева стоят в струнку по два конвойца-казака. Ближайший к двери открывает ее – и вы в передней. Там скороход и лакей снимают платье. Скороход опрашивает фамилии приходящих, посматривая в свой список. Контроль, собственно, очень слаб. Кто пожелает, может, сговорившись с другим, пойти за него, и его никто не остановит, надо только назваться другой фамилией. У начинающейся тут же лестницы наверх стоит на маленьком коврике солдат Сводного пехотного полка в позе замершего часового, но без оружия. Поднявшись во второй этаж, попадаете в зал. Небольшой, но красивый своей простотой, он оклеен белыми обоями. По одной из внутренних стен висят портреты Александра III и Марии Федоровны в молодые годы их совместной жизни. Тут же рояль, небольшая бронзовая люстра, простенькие портьеры, по стенам стулья. Когда я вошел, там уже были: гофмаршал генерал-майор свиты князь Долгоруков, флигель-адъютант Нарышкин, свиты генерал-майор граф Татищев (состоявший при Вильгельме, когда при царе в обмен состоял генерал Хинц, отличавшийся крайней невоспитанностью и нахальством) и еще кто-то. Через две-три минуты вошли военные представители Бельгии, Японии и Англии. Потом стали подходить остальные. Явились генерал По, великие князья Сергей Михайлович и Георгий Михайлович, недавно в сопровождении графа Татищева вернувшийся из Японии, флигель-адъютант Мордвинов, Граббе, адмирал Нилов и Боткин. Вошел еще какой-то худощавый свитский генерал с порядочной лысиной, весь бритый, с узкой низкой талией, в казачьем бешмете, мило обошел всех, поздоровался и присоединился к разговору великих князей. „Кто это?“. „Великий князь Михаил Александрович“. Вот бы не сказал, судя по тому облику, который рисовался в старой юнкерской памяти. Все, кроме свитских, становятся по стенам без особенного порядка и чинопочитания и ожидают выхода царя. Из столовой вышел Воейков, сделал общий поклон, поздоровался с теми, кого не видел, и пошел здороваться со мной и другими. Через две-три минуты вошел развалина Фредерикс; кажется, вот сейчас его хватит изнутри и он весь рассыплется на части, искусно собранные портным, сапожником и куафером. Тоже общий поклон, обходит не виденных им сегодня за завтраком и становится у двери кабинета царя, но с другой стороны; с противоположной нашу линию начинают великие князья, на первом месте Георгий Михайлович»[356].

Наконец, появился Николай II: «Царь вышел в форме гренадерского Эриванского полка, которую почти не снимает, изредка меняя ее на другие, без большого разнообразия в выборе. Он в суконной рубашке защитного цвета, с кожаным нешироким поясом. Громадные длинные брови очень старят его, улыбка проста и глупа; она говорит: „Ведь я знал, что вы здесь; знаю, как и что будет дальше, но вы цените этот момент, и потому я готов поговорить с вами и вообще соблюсти весь установленный церемониал“. Несколько слов с Георгием Михайловичем, с Сергеем, потом с Татищевым. Я стоял на шестом месте. Со мной рядом, справа, ближе к царю – капитан-лейтенант Солдатенков, слева – какой-то действительный статский советник из военных ветеринаров. Так как я первый раз, то должен представиться: „Ваше императорское величество, обер-офицер управления генерал-квартирмейстера штабс-капитан Лемке“. „Вы у квартирмейстера?“. „Так точно“. „С начала войны?“ „Никак нет, с 25 сентября“. „Вместе со мной?“ „Так точно“. Рука была подана мне после представления. Идет дальше. Ветеринар тоже рапортует. Царь вспоминает, что видел его в 1912 г. в Сувалках. Память его на подобный вздор, по общим отзывам, поразительна. Так обойдены все, кроме свиты, которую царь уже видел за завтраком. Последним стоит вернувшийся вчера японский военный представитель. С ним Николай говорил довольно долго. Потом полуповорот в нашу сторону, идет к дверям в столовую, их открывают оттуда; поворотом головы царь подает знак великим князьям, они и все начинают входить в столовую. Там большой стол для обеда и маленький у окон с закуской. Царь первый сдержанно закусывает, отходит, к нему присоединяются великие князья. Без стеснения все подходят к закуске, сразу же начинается разговор. Водка; разнообразная закуска; чарочки серебряные, не очень большие»[357].

Все рассаживаются по заведенному порядку: «Гофмаршал обходит гостей и указывает, где кому сесть, у него в руках карточка, на которой в известном порядке написаны наши фамилии, имя царя подчеркнуто красными чернилами. Сегодня за столом 31 человек, обычно бывает 26–30. Когда все закусили, царь идет к своему месту и садится спиной к двери зала. Рядом с ним справа Михаил Александрович, слева сегодня бельгийский представитель де Риккель. Рядом с Михаилом Георгий Михайлович, затем Сергей, Шавельский, Штакельберг, Кедров, я и т. п. Против царя – Фредерикс. Против нас с Кедровым – Долгоруков и дежурный Носков. Подчеркнутые фамилии означают постоянные места, все остальные меняются, что и составляет особую обязанность гофмаршала, который должен руководствоваться при распределении гостей разными соображениями. Тарелки, рюмки, стопки и чарки – серебряные, внутри позолоченные. Подают лакеи в солдатской защитной форме, тут же помогает скороход. Сразу начинается разговор соседей между собой. Царь почти весь обед очень весело говорил с де Риккелем, оба много смеялись, а бельгиец при своей тучности временами просто подпрыгивал на стуле. С Михаилом Александровичем несколько – слов в разное время, что и понятно – он свои»[358].

На обеде среди прочего был и алкоголь: «Меню: суп с потрохами, ростбиф, пончики с шоколадным соусом, фрукты и конфеты, которые стояли с начала обеда посредине стола на нескольких блюдах и тарелках. Перед каждым из нас четыре серебряных сосуда, самый большой – стопка для кваса; красное, портвейн или мадера и запасная стопка; все напитки и вина в серебряных кувшинах. Стекла, фарфора и т. п. нет: Ставка считается в походе – ничего бьющегося не должно быть… Конечно, все очень вкусно и красиво, но вовсе не роскошно – как в больших домах, когда приглашены близкие. После сладкого царь вынул массивный серебряный портсигар, в это время всем подали пепельницы и спички. „Кто желает, курите“, – обратился Николай ко всем. Закурили. Подали кофе… Всегда все придворные очень много расспрашивают нас, служащих в управлении генерал-квартирмейстера, о новостях с фронта, очень мало зная о них. Это доказывает, что Николай неохотно им рассказывает. Царь вышел к нам из кабинета в половине восьмого, а встали из-за стола в 9 часов. Он встал первый, перекрестился и вышел в зал, за ним все – и стали на прежние свои места. Он поговорил с Георгием Михайловичем, сказал, чтобы тот пришел завтра в 3 часа и что-то приказал. Великий князь отвечал ему „так точно“, „никак нет“, но без вытяжки, однако и не совсем по-домашнему. Потом царь поговорил еще с двумя-тремя, обошел всех, подал каждому из нас руку; прощаясь с Шавельским, поцеловал его руку; сказал еще несколько слов великим князьям и пошел в кабинет, сделав всем общий поклон. Ответив на него, мы стали спускаться вниз, одеваться и расходиться по домам. При выходе на площадке лестницы стоял Воейков, и с ним прощались все несвитские – те остались в зале. Вот описание всего, что стоит занесения для памяти»[359].

После окончания обеда М.К. Лемке заметил ссору из-за ошибки в месте посадки за столом: «Оказывается, после того, как Кирилл первый же раз сел в столовой не с Алексеевым, а с Ливеном, последний имел с ним очень резкий разговор, доказывая всю бестактность такой выходки. Кирилл был очень недоволен, кричал, но кричал и Ливен, достаточно хорошо знающий великого князя, при особе которого состоял в мирное время»[360].

В Ставке постоянно вместе с отцом проживал наследник, царевич Алексей. А вот супруга императора Александра Федоровна и дочери бывали в этом городе наездами. По сведениям Г.И. Шавельского, царевич Алексей часто шалил за столом, подшучивая даже над великими князьями. Так, летом 1916 г. он «выкинул совсем из ряда вон выходящий номер. Шел обед с большим числом приглашенных, был какой-то праздник… Наследник несколько раз вбегал в столовую и выбегал из нее. Но вот он еще раз вбежал, держа назади руки, и стал за стулом Сергея Михайловича. Последний продолжал есть, не подозревая о грозящей ему опасности. Вдруг наследник поднял руки, в которых оказалась половина арбуза без мякоти, и этот сосуд быстро нахлобучил на голову великого князя. По лицу последнего потекла оставшаяся в арбузе жидкость, а стенки его так плотно пристали к голове, что великий князь с трудом освободился от непрошенной шапки. Как ни крепились присутствующие, многие не удержались от смеха. Государь еле сдерживался. Проказник же быстро исчез из столовой. Однажды я после высочайшего обеда зашел на несколько минут к генералу Воейкову, чтобы переговорить с ним по какому-то делу. Мы вели тихую беседу. Вдруг, быстро открывается дверь, показывается фигура наследника с поднятой рукой, и в нас летит столовый нож. „Алексей Николаевич!“ – крикнул генерал Воейков. Наследник скрылся, но минуты через две повторилась история: только на этот раз полетела в нас столовая вилка»[361].

По воспоминаниям генерала П.К. Кондзеровского, свержение Николая II в 1917 г. для основной массы офицеров в Ставке было неожиданностью: «В феврале я был приглашен к высочайшему обеду. Обед прошел как-то очень скоро, в каком-то придавленном общем настроении. После обеда государь, как всегда, обошел всех, причем передал мне какое-то поручение, какое – теперь не помню. Я уехал домой… Оказалось, что государь император решил направить в Петроград генерал-адъютанта Иванова, дав ему широкие полномочия в целях водворения порядка в столице. Сопровождать генерала Иванова должен был Георгиевский батальон… Я еще не спал, когда уже поздно ночью услышал сильный гул от быстрого движения нескольких автомобилей. Бросившись к окну, я увидел, что мимо полным ходом промчались по направлению к вокзалу царский автомобиль и за ним все машины со свитой. Ясно, что государь уезжал из Ставки. Какое-то жуткое впечатление произвел этот отъезд в глухую ночь. На другой день стало известно, что государь поехал в Царское Село, где была государыня с детьми, больными корью. После этого несколько дней прошли как в тумане. Из Петрограда доходили самые чудовищные слухи о том, что там происходило. О государе первый день ничего не было известно; затем дошел слух, что через станцию Дно царский поезд направился в Псков. Помню, что меня поразило название станции Дно, где оказался царский поезд. Затем события пошли с безумной быстротой: отречение государя от престола в пользу наследника, затем с передачей престола великому князю Михаилу Александровичу – все эти вести приходили одна за другой. Ставка была ошеломлена в полном смысле слова»[362].

После отречения бывший царь вернулся в Ставку: «Затем стало известно, что государь император едет в Ставку. Начальник штаба разрешил присутствовать на встрече государя, кроме старших начальников, встречавших государя при каждом его приезде в Ставку, также и всем чинам штаба, занимавшим должности не ниже делопроизводителей. Почти весь штаб, за исключением самых младших чинов, собрался на платформе. Поезд приходил вечером. Погода была ужасная, сильный холодный ветер, мокрый снег. На военной платформе, к которой должен был подойти поезд, был барак; чтобы временно укрыться от непогоды, я зашел туда; в числе находившихся уже там были великие князья Борис Владимирович и Сергей Михайлович. К приходу поезда метель немного улеглась. Все выстроились в две длинные шеренги. Поезд подошел. Как всегда, к царскому вагону подставили сходни, стали два казака-конвойца, вышла свита. Сейчас же показался государь, поздоровался с великими князьями и своим обычным спокойным тоном заговорил о погоде. Затем как-то сразу оборвал и стал всех обходить, здороваясь с каждым и, как всегда, глубоко в каждого вглядываясь. Я стоял на правом фланге и могу засвидетельствовать, что вначале государь был совершенно спокоен, но мои офицеры говорили мне потом, что к концу обхода всех встречавших у государя по щекам текли слезы. На всех эта встреча государя произвела неизгладимое тяжелое впечатление – по наружному виду как будто бы ничего не изменилось, все как прежде, а между тем это был на самом деле только мираж, ибо царя уже не было. Затем прошло несколько дней пребывания государя в Ставке. Дни эти были тяжелые, ибо в Ставке проявились элементы, которые скоро стали очень живо реагировать на все, что творилось в Петрограде. Из нижних чинов, как я узнал, тон взяли, и притом самый революционный, электротехники, т. е. солдатская интеллигенция. Они влияли на все остальные команды, и их слушались. Хотя, в общем, порядок в Ставке сохранялся еще очень долго, во всяком случае до моего отъезда, т. е. еще три месяца, но настроение нижних чинов, их взгляды и понятия перевернулись почти моментально… Накануне отъезда государь пожелал проститься со штабом. Единственный зал, где могли поместиться все чины штаба, к этому времени уже очень разросшегося, был зал окружного суда, в котором помещалось Управление дежурного генерала. Он был совершенно освобожден от мебели, и к назначенному часу туда собрались все офицеры и чиновники штаба… Надо сказать, что в этот день утром из Петербурга приехали специально для сопровождения его величества четыре комиссара»[363].

М.Я. Белевская утверждала, что после отречения Николая II основная масса офицеров Ставки, по крайней мере формально, перекрасилась под новую власть: «После отъезда государя из Ставки генерал Алексеев принял на губернаторской площади присягу Временному правительству войск могилевского гарнизона и чинов Ставки. Когда войска выстроились на площади, подъехал автомобиль и из него вышли два великих князя, Сергей и Александр Михайловичи. Они встали вместе с офицерами, возвышаясь над всеми своим огромным ростом. Все взоры были прикованы к поднятым рукам князей, присягающих новому правительству. В них как бы символизировалась сущность происшедшего переворота: великие князья переставали быть членами императорской фамилии и превращались просто в граждан Романовых. Они отходили от кормила власти и уступали место власти другой, прежде всего им враждебной… На фронте наступила полная дезорганизация, и в Ставке уже не могли скрывать того, что Россия стоит перед какой-то неслыханной катастрофой… Солдаты же, почувствовав себя хозяевами, начали по своему пониманию пользоваться свободой… Как-то из дома Ставки вышли и направились в штаб, расположенный на противоположной стороне площади главнокомандующий генерал Алексеев и военный министр Гучков. Генерал Алексеев что-то говорил Гучкову, а тот, тяжелый и неповоротливый, шел рядом с ним и в такт словам главнокомандующего, кивал головой. В это время навстречу им, вышла группа распоясанных солдат, они прошли мимо главнокомандующего, даже не потрудившись отдать ему чести. Гучков этого не заметил, у генерала Алесеева же передернулось лицо, и он низко опустил голову»[364].

По мере ухудшения ситуации на фронте в Ставке возник заговор генерала Л.Г. Корнилова: «Когда в Могилеве разнесся слух, что генерал Корнилов хочет объявить диктатуру, весь город пришел в радостное волнение, видя в генерале Корнилове избавление от безалаберщины и хаоса. В ночь на 28-е августа я услышала какой-то странный шум против нашего дома, во дворе мужской гимназии. Подойдя к окну, я увидала, что генерал Корнилов, стоя на столе, при ярком свете двух факелов, что-то говорит на непонятном языке, сгрудившимся около него солдатам Дикой дивизии. Те, замерев, слушают каждое его слово и время от времени повторяют сказанное. Это была присяга. 28 августа все уже знали, что генерал Корнилов объявил диктатуру и идет арестовывать Керенского. И Керенский, и его керенщина всем так надоели, что радости не было границ. Тон всеобщей радости давали иностранные представители при Ставке, которые были поголовно на стороне генерала Корнилова. Два англичанина, капитан Эдварс и поручик Портер, в этот же день выехали в Киев за танками, и никто в успехе генерала Корнилова не сомневался. Но уже на следующий день настроение начало падать. Англичане вернулись из Жлобина по телеграмме из английского посольства и танков не привезли, а Георгиевский батальон отказался поддержать генерала Корнилова, став на сторону Керенского. Через несколько дней генерал Корнилов был арестован и заключен в гостиницу „Эрмитаж“, окна которой выходили на Днепровский проси., соединяющий вокзал со Ставкой»[365].

После подавления мятежа генерала Л.Г. Корнилова в Ставку приехал глава Временного правительства А.Ф. Керенский: «В Могилев приехал Александр Федорович Керенский. И вот тут, при первом же взгляде на нового главнокомандующего, каждый мало-мальски наблюдательный обыватель, невольно увидел разницу между властью, опирающейся на авторитет государства, и властью, выдвинутой революцией и опирающейся на настроение массы и от нее зависящей. Вождь законный осуществляет свою власть просто, уверенно и спокойно. Вождь революционный ждет проявлений энтузиазма толпы, которая неожиданно для него самого его выдвинула. Первому – толпа не нужна, для второго – это почва, без которой кругом уже пустота, которую нечем заполнить. И Керенский, выдвинутый толпой, был рабом толпы, и это чувствовалось в каждом его взгляде и движении. Проезжая в автомобиле в Ставку по Днепровскому проспекту, он жадно ловил крики каждого ничтожного голоса, он влажными глазами всматривался в каждое лицо и как бы говорил: „Кричите, кричите еще, поймите, что без вас, без ваших оваций я ведь всего на всего маленький, ничтожный человек, такой же, как вы, я сольюсь с вами, и вам же от этого будет хуже“. Он проехал мимо „Эрмитажа“, где сидел Корнилов, сделал строгое лицо, не взглянув даже на окно, где виднелась фигура Корнилова. Вечером он пришел в театр. Публика в театре приняла его по-разному. Партер и ложи смотрели на него с любопытством, но без всякого энтузиазма, галерка устроила бурную овацию. У Керенского был утомленный вид, к тому же различие в приеме, по-видимому, подействовало на его настроение и лишило его той атмосферы, которая возбуждала его ораторский талант. Он говорить отказался и вскоре ушел из театра, провожаемый бурными аплодисментами той же галерки. На следующий день в вагоне, где он остановился, он принял союзных представителей при Ставке. Все представители встали кругом стола. Керенский, вместе с генералом Базаровым, переводчиком при иностранных представителях, вошел и, не предлагая никому сесть, опершись на стол руками, начал говорить. Этот вольный жест возмутил английского генерала Бартельса, привыкшего к строгому английскому этикету, и он, чтобы показать, что недоволен Керенским за его небрежное к ним отношение, взял свою фуражку и положил ее посреди стола. Но Керенский с английским этикетом знаком не был и этого жеста не заметил. Старейший из иностранных представителей, кажется бельгийский генерал, от лица всех их обратился к Керенскому с речью, требуя упразднения приказа № 1 и восстановления отдания чести как основного положения воинской дисциплины. Керенский начал возражать, но представители не поняли ни единого слова из речи Керенского, так как это был какой-то истерический вопль, лишенный какого бы то ни было смысла. Керенский умолк и уже никто из союзных представителей не пожелал продолжать разговора. Все поняли, что с Россией кончено, что она выбыла из строя»[366].

Между тем в зоне военных действий разразилась катастрофа: «А на фронте становилось все хуже и хуже. Солдаты бежали с фронта, бросая оружие. Они уже радовались поражениям, надеясь, что это заставит скорее окончить войну. Участились случаи неповиновения начальству и целые дивизии отказывались идти в наступление. В Ставке началось смятение, и когда новый главнокомандующий, генерал Духонин, приказал особому отделу Ставки дать сводку о настроении и боеспособности армии для вручения военным представителям, ехавшим во Францию, то на 15 октября 1917 г., канун болыпевицкого переворота, были ему представлены такие сведения, что он хватился за голову! Он трижды возвращал через генерала Сулеймана эту сводку и просил ее смягчить. Но смягчать было нечего… Армии фактически уже не было, была миллионная вооруженная толпа, не способная не только к военным операциям, но даже к организованному отступлению. Перед русским командованием встала альтернатива: спасать союзников или спасать Россию. Командование сохранило верность союзникам и было сметено народной стихией, стремившейся к миру во что бы то ни стало»[367].

К 1 ноября 1917 г. в составе штаба и подчиненных ему подразделений насчитывалось более двух тысяч генералов, офицеров, военных чиновников и солдат. При штабе находились военные миссии союзников России. За два месяца до Октябрьской революции Ставка явилась центром корниловского мятежа. После отстранения Л.Г. Корнилова от должности Верховного главнокомандующего и его ареста с 30 августа 1917 г. функции Верховного главнокомандующего взял на себя председатель Временного правительства А.Ф. Керенский. Но в Могилеве он почти не бывал, так как ему хватало дел в Петрограде. Поэтому фактически Ставкой руководил генерал-лейтенант Н.Н. Духонин, назначенный 9 сентября начальником штаба Верховного главнокомандующего. 1 ноября 1917 г., в связи с бегством А.Ф. Керенского из Петрограда, Н.Н. Духонин на основании Положения о полевом управлении войск временно принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего. Совет народных комиссаров В.И. Ульянова-Ленина не имел сил на то, чтобы подчинить себе Ставку, а управлять фронтами и всеми вооруженными силами было необходимо. Поэтому 3 ноября 1917 г. Н.Н. Духонина утвердили в должности Верховного главнокомандующего. Правда, в переходный период взятия власти Н.Н. Духонин формально подчинялся еще не расформированному Военному министерству (управляющий – генерал от артиллерии А.А. Маниковский), которое, в свою очередь, подчинялось народному комиссару по военным делам прапорщику Н.В. Крыленко.

М.Я. Белевская вспоминала о том, что офицеры Ставки решили не сопротивляться большевикам: «Болыпевицкий переворот никого в Могилеве не поразил. Многие даже как будто обрадовались, решив, что это начало конца революции. Мало кто из обывателей слышал до революции имя Ленина и знал программу болыпевицкой партии. Казалось, что если Временное правительство продержалось всего девять месяцев, то большевики больше месяца не просуществуют. А потом, после их падения, опять все пойдет по-старому, опять мирно и тихо заживет провинциальный обыватель, как кошмарный сон вспоминая вспышку революции. Более же прогрессивная часть населения твердо верила в Учредительное собрание, думая, что только оно может окончательно восстановить законность и порядок. Но все эти предположения и надежды очень быстро рассеялись как дым. В Могилев шли большевики во главе с Крыленко. В это время в Могилеве заседал общеармейский съезд. Представители его выехали навстречу Крыленко для мирных переговоров в надежде убедить его не предпринимать ничего против Ставки и сохранить ее как необходимый технический аппарат. Встреча произошла в Витебске, но никаких результатов не дала. Духонин предполагал на автомобилях выехать в Киев и перенести туда верховное командование, но Георгиевский батальон задержал уже нагруженные автомобили. В тот же день было собрано общее собрание всех чинов Ставки, начиная от генералов и кончая писарями. На этом собрании надо было решить: сдавать ли большевикам Ставку без боя, или же, пользуясь близостью к Могилеву частей ударного батальона, на которые еще можно было положиться, постараться в Ставку большевиков не допустить. Настроение было мрачное. Каждый понимал, что Ставка была последним опорным пунктом, после чего, всем тогда казалось, начнется неслыханная анархия и хаос. На собрание пришел главнокомандующий Духонин. Он, обрисовав общее положение, сказал, что, по его мнению, сопротивление невозможно и что он сам до последней минуты останется на посту. После него выступало много ораторов, но никто ничего определенного не говорил, и на вопрос начальника ударных батальонов, что он должен делать – выступать против большевиков или уводить свои батальоны вглубь России, никто ему определенного ответа не дал. После его речи, при гробовом молчании, была вынесена резолюция, что сопротивление невозможно, что оно только озлобит большевиков и они могут разрушить Ставку, что нанесло бы смертельный удар фронту. На следующий день в Могилев пришли большевики во главе с главнокомандующим Крыленко. Всеми почувствовалось, что период слов кончился, начался период действия»[368].

Поэтому большевики вошли в Могилев без сопротивления: «На вокзале, несмотря на защиту Крыленко, толпа красноармейцев подняла на штыки генерала Духонина. Его изуродованный труп распяли в товарном вагоне, прибив руки гвоздями. В рот трупа вложили окурок и вся чернь ходила смотреть на поруганное тело генерала Духонина, плюя ему в лицо и осыпая страшными ругательствами. В таком виде нашла его и его жена, которая, узнав об убийстве мужа, приехала на вокзал. После этого все вдруг, как по мановению волшебного жезла, сразу смолкло, попряталось, и город, только что живший шумной жизнью, замер. Все увидели, что пришла страшная сила, сила нечеловеческая и что нельзя жить так, как жили до сих пор. Могилевцы заперлись по квартирам, закрыв ставни и опустив шторы. Даже в домах стали говорить шепотом. А разоренные матросы и красногвардейцы из петербургских рабочих ходили по городу, стреляя по окнам и наводя ужас и на без того уже перепуганного обывателя. И стоя у окна квартиры, приоткрыв краешек шторы, я в волнении смотрела на двигавшихся по улицам красногвардейцев… Вскоре фронт придвинулся к Могилеву, и Ставка во главе с Крыленко переехала в Орел… Через неделю… в Могилев вошли польские войска корпуса генерала Довбор-Мусницкого и торжественно похоронили жертв болыпевицких зверств. С приходом польских войск обыватель вздохнул свободно. Открылись ставни, поднялись шторы, и улицы наполнились толпой, радующейся уходу большевиков. Но они были близко. Тут же, за Днепром, они устроили свой штаб и ждали удобного момента, чтобы снова войти в город»[369].

Через некоторое время Совет народных комиссаров принял решение о ликвидации Ставки. Для этого в Петрограде был сформирован отряд из большевизированных солдат и матросов, а также красногвардейцев (более 1 000 человек). Вместе с отрядом в Могилев направился и Н.В. Крыленко. Кроме того, в Могилев были отправлены два отряда с Западного фронта (северный и южный) и из нескольких городов. Но основной силой, которая должна была ликвидировать Ставку, являлся петроградский отряд. Н.В. Крыленко выехал в Ставку. Утром 20 ноября 1917 г. Н.В. Крыленко прямо с вокзала прибыл в помещение Военно-революционного комитета, где был встречен оркестром, исполнившим «Марсельезу». После этого он отправился в Ставку для фактического вступления в должность. С 9 ноября 1917 г. до 5 марта 1918 г. главнокомандующим оставался Н.В. Крыленко. В связи с приближением к Могилеву немецких войск в конце февраля 1918 г. новые власти покинули город. Должность главковерха была ликвидирована 5 марта, а 16 марта того же года расформирована и Ставка.

Между тем к началу 1918 г. от Георгиевского батальона, предназначенного для охраны Ставки, осталась половина, да и та выполняла свои обязанности кое-как. Ставка запросила у Петрограда подкрепления, и 10 января в Могилев прибыл сводный отряд латышских стрелков, состоящий из 1-го батальона 4-го Видземского стрелкового полка, 4-й и 6-й рот и пулеметной команды 1-го Даугавгривского стрелкового полка. Командовал сводным отрядом командир 1-го батальона 21-летний Я. Лацис. Надо сказать, что латышские стрелки появились в Могилеве вовремя, поскольку 11 января 1918 г. командир 1-го польского корпуса генерал Н.В. Довбор-Мусницкий в телеграмме на имя Верховного главнокомандующего Н.В. Крыленко и главкома Западным фронтом Н.М. Мясникова сообщил, что с 12 часов 12 января польский корпус находится в состоянии войны с Советской Россией. Польские войска двинулись на Могилев, 13 января они заняли Рогачев. Войска Н.В. Довбор-Мусницкого двигались также на Минск, выступления поляков начались и в Витебской губернии. Таким образом, восстание охватило территории Могилевской, Витебской и Минской губернии. Мятеж начался не в лучший момент для Советской республики, большинство войск находилось на Украине.

Первой масштабной военной операцией польских частей стал захват Бобруйской крепости – важнейшего в военно-стратегическом значении опорного пункта противника и к тому же крупнейшего склада вооружения и техники. 13 января Могилевский губернский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов обратился к польским солдатам с призывом перейти на сторону революции. В газете «Известия Могилевского Совета» № 5 за 21 января 1918 г. был опубликован ультиматум Могилевского губернского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов штабу корпуса генерала Н.В. Довбор-Мусницкого, где полякам предлагалось прекратить аресты и насилие, реквизицию хлеба и скота, ограбление населения, снять осадное положение с города Рогачева и Рогачевского уезда.

Попытки советского командования решить вопрос мятежа мирным путем не дали результатов, и 21 января командующий Западным фронтом А.Ф. Мясников отдал приказ о расформировании корпуса и демобилизации солдат и офицеров. Действия по ликвидации мятежа возглавил Революционный полевой штаб при Ставке Верховного главнокомандующего, который назначил двух своих членов – И.И. Вацетиса и И.И. Павлуновского – командующими группами войск из отрядов латышских стрелков, революционных моряков и Красной Гвардии. Решающие бои развернулись во 2-й половине января. А 24 января отряды красногвардейцев и солдат нанесли сильный удар по войскам Довбор-Мусницкого под Бобруйском, где мятежники потеряли 600 человек убитыми и артиллерию. В это же время в районе Витебска отряды Красной Гвардии разоружили 1 200 легионеров. В ночь на 31 января латышские стрелки под командованием И.И. Вацетиса разбили 1-ю польскую дивизию и заняли Рогачев.

Немцы начали сменять поляков с 26 мая 1918 г. Поляки отправлялись пешим порядком в Бобруйск, где находился штаб 1-го польского корпуса, там сдавали вооружение и амуницию и далее партиями по 1 000 человек следовали по железной дороге в Польшу. Их место заняла 18-я ландверная дивизия под командованием генерал-майора фон Будденброка. Ландверная дивизия по качеству личного состава и вооружению уступала обычной немецкой пехотной дивизии и обычно выполняла второстепенные функции. Комплектовалась резервистами второй очереди в возрасте от 27 до 39 лет. Состояла дивизия из трех пехотных полков – 49, 57, 72-го, сведенных в бригаду, 4-го драгунского полка, 5-го полка легкой полевой артиллерии и ряда обеспечивающих подразделений.

М.Я. Белевская писала о том, что немцы к тому времени уже устали от войны. «В Могилев пришли войска, специально предназначенные для оккупации. У них еще была железная дисциплина, но абсолютное отсутствие воинственного пыла. Это были солдаты, которые могли, как прекрасный механизм, стоять на часах у бывшей Ставки, теперь немецкого штаба, могли, по распоряжению своего начальства, провести реквизицию продуктов, могли навести порядок в городе, но к наступлению они были уже не способны. И офицеры, и солдаты мечтали только о мире и о надежде русских на поход вглубь России не хотели и слушать. Могилев не был для немцев маленьким русским городком, каких они видели так много во время войны, это была для них бывшая Ставка, где только что сосредотачивалась жизнь всей русской армии, откуда исходили приказы, где жили главнокомандующие, имена которых были знакомы каждому немцу. Для них на русском фронте Могилев был конечным пунктом. Они не видели уже в русских врагов, это был побежденный народ, не внушавший им страха. Они знали, что русскую армию победили не только они, что русская армия была также побеждена стихийным бедствием и с беспокойством всматривались в начинающиеся и у них признаки разложения армии, не имея возможности скрыть свою тревогу»[370].

Ставка Верховного главнокомандующего состояла из 16 управлений, трех канцелярий, двух комитетов. Здесь работало около тысячи генералов, офицеров, чиновников. Для охраны Ставки в городе разместились два батальона георгиевских кавалеров, автомобильная рота, отряд заградительных аэростатов. При Ставке были пять сотен гвардейских кубанских и терских казаков, а также сводный его величества гвардейский пехотный полк. Гарнизон составлял в общей сложности до 4 тыс. человек, жизнь здесь была рутинной, скучной и однообразной. Офицеры Ставки, как правило, принадлежали к высшим слоям общества, поэтому существенных ограничений в потреблении спиртного у них не было. «Сухой закон» был направлен в основном против низших социальных слоев, которые, по мнению царя, спивались от неумеренного потребления спиртного. Поэтому на различных приемах, царских завтраках и обедах присутствовал алкоголь. Однако за пределами Ставки продажа алкоголя, как и по всей стране, была запрещена, его можно было найти в дорогих ресторанах, которым разрешили торговать спиртными напитками. В связи с этим офицерам Ставки приходилось как-то «устраиваться», т. е. покупать водку у спекулянтов, как и остальным жителям России.

3.2. Алкоголь в действующей армии: «флакон одеколона – предел мечтаний неплебейского офицера»

В русской армии на театре военных действий потребление алкоголя солдатами было строжайше запрещено. Активные боевые действия Россия начала в августе 1914 г. на Северо-Западном фронте в рамках Восточно-Прусской операции: 17 августа русские войска (200 тыс. человек) перешли государственную границу и вторглись на территорию Восточной Пруссии. По сведениям штабс-капитана К.С. Попова, немцы отступали в беспорядке. «Вплоть до 29-го октября мы шли по Восточной Пруссии, останавливаясь в прекрасных усадьбах, замках или чистеньких и маленьких деревнях.

Ввиду того, что немцы бросили весь свой скарб, весь скот, всю птицу на произвол судьбы, поднялось мародерство. Пехота ничего не крала, ей было не до этого. Сегодня возьмешь, неси на себе, а завтра убьют, а потому все, что можно, пожирала, как саранча, била посуду, портреты Вильгельма, которых было массовое количество в каждом доме немца, а особенно доставалось зеркалам. Я до сих пор не могу объяснить себе страсти солдат к разрушению, обуревавшей их при виде отражения своей собственной физиономии в зеркале. Была и другая, не менее оригинальная страсть. На второй или третий день путешествия по Восточной Пруссии, строя роту, я обратил внимание на то, что почти вся рота побросала свои фуражки, они были заменены бог весть чем, тут были и фетровые шляпы, и меховые, и охотничьи, и дамские, и даже один армянин одел каску, а поверх ее башлык. Я призвал подпрапорщика Козлова и приказал немедленно посбрасывать все неформенные фуражки. Приказание было в точности исполнено; к концу перехода все были в фуражках. Откуда они были взяты, так и осталось секретом. Походные движения этого периода войны представляли невероятную деморализующую картину: каждая рота отмечала свой путь массой пуха и пера домашней птицы, которая щипалась на ходу. На штыках у солдат можно было видеть пронзенную свиную ляжку или утку. Никакие средства не помогали; даже подпрапорщики, эти блюстители законности и дисциплины, и те были бессильны, хотя каждый раз можно было наблюдать их благой порыв на несколько измененных профилях особенно упорных гренадер»[371].

Дело еще более ухудшилось, когда солдаты добрались до алкогольных напитков. «Так обстояло дело у нас в пехоте. В артиллерии уже можно было видеть целую свинью на передке орудия, граммофоны, взятые для развлечения и т. и. Использовалась, так сказать, лошадиная тяга. Все же обозы, начиная с II разрядов, дивизионные, корпусные, лазареты, те уже брали все, что можно было увезти. Не хватало своих повозок, запрягали немецкие, лошадей же немцами было оставлено вдоволь. В обозах везлись пружинный кровати, зеркальные гардеробы, трюмо и даже нередко встречались пианино. Видно было, что люди надеются вернуться с войны живыми. Противно было смотреть на эту гадость, вносившую в войска деморализацию, но, к сожалению, не было принято тогда же против любителей чужой собственности драконовых мер, и дурные, но заразительные примеры нашли себе более широкое применение в период революции, а особенно в гражданскую войну. Итак, пехота отъедалась. Гренадеры из кавказских туземцев шутили, говоря: „Бели мясо надоел“. Действительно, в то время в Восточной Пруссии было всего вдоволь и долго еще можно было видеть, как за частями войск гнались гурты крупного породистого скота, взятого у немцев во время пребывания в Восточной Пруссии. 30 октября наш 2-й баталион вошел в только что занятый город Гольдап. До нас здесь побывали части 28-й дивизии и казаки и разгромили все до одного магазина. Грустно было глядеть на этот маленький чистенький город в этот момент. Улицы были завалены выброшенными из магазинов товарами, оказавшимися не по вкусу солдатской душе. На одной улице я увидел, буквально, гору дамской обуви. Все это валялось в грязи, мокло под дождем и затаптывалось. Можно было видеть, как солдат тащил по пяти, шести кусков сукна. Куда он тащил и зачем – он и сам не знал, просто разбегались у всех глаза от возможности легко поживиться. Безобразие еще большее и даже опасное творилось на местном пивном заводе. Пивной завод был полон солдат всех частей и всех родов войск. Пиво тащили ведрами обыкновенными, ведрами брезентовыми, из которых поят лошадей, кастрюлями и вообще всякой посудой, способной елико возможно больше вместить. Часовые, стоявшие у ворот, были мертвецки пьяны от добровольных приношений выходивших. И разгул царил неописуемый. Порядок был наведен только тогда, когда пива не стало»[372].

По сведениям военного врача тайного советника В.П. Кравкова, оказавшись в сложной ситуации, русское военное командование даже решило временно выдавать солдатам вино. «10 сентября 1914 г… Стоим в том же замке-музее. Большое количество уцелевших картин наша публика собирает для отсылки в Румянцевский музей; сколько до него дойдет, а сколько – в частную собственность, лишь богу известно; последнее было бы не так отвратительно, если бы не имело меркантильной цели… 4-я армия отходит на германский фронт. 17-й корпус – в резерв. Несчастная судьба, преследующая Нежинский полк, потерпевший большую катастрофу и в текущую кампанию. В обилии получаю всякие предписания и циркуляры для зависящих распоряжений, полные трюизмов и маниловщины, вроде того, что солдаты должны перед пищей тщательно мыть руки, пить только кипяченую воду и т. п. Получена нелепая телеграмма от главнокомандующего, которую привожу в текстуальной точности: „В видах предупреждения желудочных заболеваний главнокомандующий разрешил по 1 ноября отпуск бутылки красного вина на каждого нижнего чина армии для прибавления к чаю или теплой отварной воде; интендантству приказано ускорить приобретение и отпуск вина; впредь до отпуска вина натурой таковое приобретать покупкою с представлением счетов… Главнокомандующий приказал командующему армией установить наивысшую предельную стоимость покупки вина…“. Типичное немышление в кабинете сидящих людей, не видящих действительность в глаза и в лучшем случае играющих в руку кому-то, который при означенной операции наживет большие гешефты! Действительность же неприкрашенная такова, что солдаты наши (сегодня осматривал остальные два полка 46-й дивизии) буквально голодают, получая уже в счастливые дни не более фунта хлеба, а то все время – на сухарях, да и тех-то не в полной даче; в один голос несчастные вопиют: „Дайте, вашество, только хлебушка!“. Трагическая картина. Кроме того, солдату не додают чаю и сахару, а также каши. Самое большее – если иногда дадут по одному пиленому куску сахару в день! Солдаты все оборвались; у многих нет шинелей, сапоги развалились, нет белья, кроме того, которое на теле преет. Все обовшивели, исчесались! Один ужас и ужас… 23 февраля 1915. Приказом же по фронту от 26 декабря за № 379 было объявлено об отпуске на каждого нижнего чина 1-й, 2-й и 5-й армий по бутылки красного вина для прибавления в чай или кипяченую теплую воду. Гладко же все у нас пишется на бумаге! За все время операции нашей армии с 1 февраля по сию пору считается, что приблизительные у нас потери до 60 тыс. (около 25 тыс. раненых, 6 тыс. убитых, остальные – пленные и без вести пропавшие), у немцев же убито до 70 тыс.»[373].

В августе 1914 г. российский телеграф принес жуткое известие, которое по существу своему напоминало нашествие диких гуннов на Европу. Известие короткое, но оно было трагично в своей простоте: «Город Лувен в Бельгии подожжен со всех сторон и от бывшего центра культурнейшей страны с XV столетия ныне осталось лишь одно пепелище»[374]. От исторических кабачков Лувена германский вандализм не оставил и следа. История Лувена относится к IX в., а в XIV это был самый значительный и крупный город Бельгии. В это время он принадлежал герцогам Брабантским. Один из них, возвращаясь из набега на неприятеля, почувствовал сильную жажду и голод и остановился на ночлег в доме зажиточного рабочего. Последний воспользовался посещением герцога и испросил у него разрешение открыть в своем доме гостиницу под заманчивой вывеской «Пристанище герцога». Феодальный правитель милостиво удовлетворил ходатайство рабочего, но под непременным условием, чтобы половина чистой прибыли ежегодно поступала в феодальную казну. Так была официально, по имеющимся данным, открыта первая гостиница в Лувене, которая просуществовала до нашествия германцев, меняясь, правда, в своих названиях и постоянно увеличиваясь в своем размере.

С первого же дня существования «Пристанища герцога» при гостинице функционировал кабачок, который также постепенно развивался, пока, наконец, к середине XIX столетия не превратился в первоклассный отель-ресторан, сделавшийся впоследствии любимейшим пристанищем иностранных туристов. Второй исторический кабачок Лувена – «Оленьи рога» был открыт, по всей вероятности, несколько позже. Впервые в истории Лувена он встречается в начале XVIII столетия, но уже как вполне организованное предприятие. В это время в нем зачастую останавливались австрийские наместники, возвращаясь с охоты. В тех случаях, когда охота бывала особенно удачной, в кабачке «Оленьи рога» шел до утра пир горой. По всем данным, и название «Оленьи рога» было присвоено кабачку по чисто охотничьим соображениям. Затем история этого учреждения снова теряется, и оно появляется на горизонте лишь в начале XIX столетия, когда его посетил Наполеон перед битвой под Ватерлоо.

В мемуарах одного французского офицера того времени рассказывается, что Наполеон был пленен красотой дочери владельца «Оленьих рогов», которая сама прислуживала высокому посетителю. Если бы не грядущее сражение под Ватерлоо, чем тогда уже были заняты мысли великого завоевателя, в судьбе «Оленьих рогов» наступила бы, безусловно, какая-нибудь перемена. Но тогда Наполеон удовлетворился лишь поцелуем кабатчицы, обещая вернуться после победы. Судьба решила иначе. Наполеон потерпел поражение, и возможная фаворитка императора продолжала услуживать своим гостям. К началу нынешнего столетия «Оленьи рога» все еще существовали, но уже в виде грандиозного перворазрядного ресторана. Такова история двух лувенских кабачков, которые погибли бесследно от германской «культуры»[375].

По мнению адмирала А.Д. Бубнова, пьянство офицеров и даже генералов иногда приводило к утечке сверхсекретной информации стратегического значения. В качестве примера он приводит события, которые произошли в самом начале Первой мировой войны. Так, немцам пришлось перебросить войска с Западного фронта (300 тыс. человек), что позволило французам выиграть битву на Марне. В Восточной Пруссии действовали две русские армии: 1-я – генерала П.К. Ренненкампфа и 2-я – генерала А.В. Самсонова. Немцы смогли разгромить армию генерала Самсонова под Танненбергом, где в сражении с обеих сторон участвовало 300 тыс. человек. Всего же в Восточно-Прусской операции русская армия потеряла 200 тыс. человек (100 тыс. убитыми и ранеными, 100 тыс. пленными), немцы – 120 тыс. человек (30 тыс. убитыми и ранеными, 90 тыс. пленными). Генерал А.В. Самсонов застрелился, П.К. Ренненкампф был казнен большевиками во время Гражданской войны.

А.Д. Бубнова отправили в командировку на этот театр военных действий: «Дело заключалось в том, что верховное командование справедливо опасалось, как бы немцы, пользуясь своим господством на Балтийском море, на побережье коего правый фланг 1-й армии опирался, не сделали попытку нападения на этот фланг со стороны моря и этим бы лишили армию свободы маневрирования, когда эта свобода, после начала наступления Самсоновской армии, была генералу Ренненкампфу особенно нужна для согласования с ней своих действий… Между тем сведения, поступавшие о положении дел на правом фланге 1-й армии из штаба Северо-Западного фронта или, вернее говоря, отсутствие этих сведений, заставляли предполагать, что ни главнокомандующий фронтом, ни командующий 1 – й армией не отдают себе ясного отчета об опасности этого положения. Выехав из Ставки на автомобиле прямо в Восточную Пруссию, я принужден был оставить его в Ковно, так как загромождение шоссейных дорог не позволяло быстрой езды, и отправился далее с этапным поездом в Инстербург, где находился генерал Ренненкампф. Приехав туда, я отправился с вокзала в гостиницу, где расположился генерал Ренненкампф со своей свитой. Там я застал такую картину: на застекленной веранде, сообщающейся широкими дверями с ресторанным залом, сидело за длинным обеденным столом человек 20 офицеров, а во главе стола сидел у самых дверей, ведущих в ресторанный зал, сам генерал Ренненкампф. Посадив меня рядом с собой и поверхностно расспросив о цели моего приезда, генерал Ренненкампф громогласно продолжал с сидевшими за столом разговоры на разные оперативные темы. Осмотревшись, я был, прежде всего, удивлен тем, что почти все, сидевшие за столом, были совсем молодые офицеры, по-видимому, адъютанты и ординарцы командующего армией; штаб-офицеров Генерального штаба было среди них всего два. К столу во время обеда часто подходил хозяйничавший у стойки ресторана буфетчик, с которым сидевшие за столом говорили по-немецки, заказывая ему кушания и пиво. Этот буфетчик был немец, едва ли, судя по его интеллигентному лицу и выправке, не переодетый немецкий офицер. Его по непростительному недомыслию оставили на своей должности квартирьеры штаба при отводе гостиницы под помещение для командующего армией. Стоя за своей стойкой в ресторанном зале, он, конечно, хорошо слышал легкомысленно ведшиеся за столом командующего армией разговоры на оперативные темы и, как впоследствии обнаружилось, сообщал ночью их содержание в Кёнигсберг по телефону, спрятанному под стойкой буфета»[376].

Дальше события развивались еще более интересно: «По окончании обеда командующий армией направил меня в оперативное отделение своего штаба, тут же в гостинице. Там я застал двух офицеров Генерального штаба и из разговора с ними уяснил себе причину удививших меня ненормальных явлений в жизни штаба. Оказалось, что начальник штаба „рассорился“ с командующим армией и остался в Сталупенене вместе с некоторыми старшими чинами штаба, а в Инстербурге при генерале Ренненкампфе остались два пользовавшихся его особенными симпатиями офицера Генерального штаба и целый полк „примазавшихся“ к нему адъютантов, ординарцев и „маменькиных сынков“ из влиятельных придворных кругов, которые и делали ему в этих кругах карьеру; этим отчасти объясняется то, что Ренненкампф не был немедленно сменен после разгрома его армии, в чем его вина была несомненна. Полученные мною в оперативном отделении неопределенные сведения о положении на правом фланге армии меня не удовлетворили, и я решил на другой день утром вновь доложить об этом генералу Ренненкампфу, а затем выехать к правому флангу на берег Кудиш-Гафе… Так как уже наступил вечер, я отправился в отведенную мне в верхнем этаже гостиницы комнату и, уставши с дороги, проспал в ней до позднего утра. Когда я проснулся, меня прежде всего поразила полнейшая тишина в гостинице. Быстро одевшись, я спустился вниз и, проходя по коридорам, заметил группы немцев, служащих гостиницы, провожавших меня злобными, дерзкими взглядами; но никого из чинов штаба я не видел. Придя на веранду, где мы накануне обедали, я застал там растерянного адъютанта командующего армией, который что-то искал. От него я узнал, что ночью были неожиданно получены сведения о разгроме армии генерала Самсонова и одновременно с этим донесение об обходе немцами левого фланга 1-й армии, вследствие чего генерал Ренненкампф на рассвете выехал со своей „свитой“ из Инстербурга назад в Вержболово. Адъютант же этот остался для ликвидации каких-то дел, и он-то обнаружил тайную телефонную связь гостиницы с Кенингсбергом, но было уже поздно – буфетчик сбежал»[377].

Ротмистр армейской кавалерии В.С. Литтауэр вспоминал о введении «сухого закона» в армии и о том, как военные с ним боролись: «С введением в начале войны запрета на продажу спиртных напитков с каждым днем все труднее и труднее было купить водку. Но через полкового врача или ветеринара мы всегда могли выписать рецепт на получение чистого спирта для медицинских целей. Из спирта мы научились делать отличную водку. Разбавляли спирт водой и добавляли пару капель глицерина на литр. Для аромата добавляли лимонные корочки. Соотношение спирта и воды зависело от личного вкуса каждого, но чем дольше шла война, тем крепче становилась самодельная водка. На фронте не было запрета на вино, но в некоторых городах даже продажа вина была ограничена или запрещена»[378].

В.С. Литтауэр описал интересный случай, который произошел в 1914 г. также в Восточной Пруссии. «После ранения Гротена Рот как старший полковник автоматически стал командиром полка. Первым делом Рот приказал вызвать Петрякевича, поскольку был уверен, что Петрякевич выпьет с ним водки. Роту было необходимо взбодриться, прежде чем приступать к обязанностям командира полка. Он командовал полком порядка трех месяцев, пока не прибыл новый командир полка. В первый месяц его командования нам пришлось особенно туго. Мы почти ежедневно участвовали в сражениях, а в промежутках между боями перемещались с одного участка фронта на другой. Солдаты так измотались, что засыпали прямо на огневом рубеже. Временами было трудно отличить убитого от заснувшего. Тем не менее даже в это время происходили забавные случаи. Как-то полк сражался рядом с чьим-то поместьем. Линия огня проходила по саду и парку. Утром на веранде накрыли стол для офицеров двух резервных полков. Из подвалов достали отличное домашнее вино, и Рот, сидя во главе стола, развлекал офицеров историями. Под разрывы шрапнели было выпито немало вина и рассказано много историй. К тому моменту, когда немцы, перейдя в наступление, стали окружать нас, Рот был изрядно пьян. Стали поступать неприятные сообщения, и Снежков, к которому поступали донесения, сильно встревожился. Наконец он подошел к Роту и прочел неприятное донесение от разведчика. По всей видимости, требовалось спешно покидать усадьбу. Рот посмотрел на Снежкова, мило улыбнулся и сказал: „Николай, прочтите еще раз. У вас такой мелодичный голос“»[379].

Полковник Д.Л. Казанцев вспоминал, что спаиванием русских военных в Финляндии занимались немецкие агенты. «Как на особый вид работы германских агентов, укажем на устройство особых притонов для спаивания нижних чинов. Спиртные напитки продавались за гроши. Попутно в этих притонах шла игра в карты, исключительно в азартную игру „двадцать одно“. Дня не проходило, чтобы нескольких человек не привозили в Гельсингфорсский военный госпиталь отравившимися или, вернее, отравленными. Дознание точно установило, что накачивание ядом русских воинов было делом рук германских агентов, которым на руку было побольше уничтожить опытных матросов, да и трудно было допустить, чтобы в то время, когда все любящие Родину несли свою жизнь на алтарь родной земли и святого дела, у местных русских трактирщиков поднялась бы рука отравлять своих земляков метиловым спиртом и слышать, как те погибали в страшных мучениях, поселяя вокруг чувство ужаса и отвращения… Сине-багрово-черное лицо, выпученные глаза, открытый рот – таков был вид этих мертвецов, а скольких ослепил этот метиловый спирт… Летом 1915 г. на линейном корабле „Петропавловск“ было отравлено сразу 15 старых матросов метиловым спиртом. Борьба с притонами была очень трудна: одни притоны закрывали сегодня, а завтра на их месте вырастали новые, часто даже по фальшивым разрешениям местных властей, так как в Финляндии любой штемпель или печать могли быть изготовлены кем угодно, и заказ принимался от кого угодно. Обязательное постановление по этому поводу последовало лишь 25 марта 1916 г. Кроме того, притоносодержатели иногда меняли свою фамилию, что в Финляндии может сделать всякий, объявив об этом в газетах. Воспрещение этого последовало только во время войны в начале 1916 г. Осенью 1915 г. появилось, наконец, обязательное постановление генерал-губернатора о некоторых мерах для пресечения пьянства. Тайное винокурение вообще строго каралось в крае, а постановлением генерал-губернатора от 14 ноября 1914 г. ответственность усиливалась еще и административным взысканием. Впрочем, в тайном винокурении и не было надобности, так как в Финляндии в течение всей войны существовала продажа алкоголя, и таковой особенно легко было получить кому угодно в количестве не менее 50 литров сразу. Вино было очень дешево и даже привозилось из Германии. Удивляться этому, однако, было нечего, так как никаких ограничений помимо предметов, составлявших чисто военную контрабанду, не существовало до конца войны, и много русских купцов сильно нажились на заведомой продаже товаров немцам (масло, яйца и пр.) через приказчиков в Швеции. Даже разговоры на немецком языке в Финляндии были воспрещены только летом 1915 г.»[380].

Вице-адмирал Д.В. Ненюков вспоминал комический эпизод, случившийся на Северо-Западном фронте в 1915 г.: «В середине марта набег на Мемель состоялся, и он был занят почти без выстрела, так как немецкие ландштурмисты отступили без боя, но через двое суток явились снова, подкрепленные уже полевыми частями. Значительная часть наших ополченцев разошлась по городу и, щедро угощаемая обывателями, напилась пьяной и не вернулась в строй при поспешном отступлении, почему генерал Потапов привел назад не более половины своего состава, потеряв всего двоих убитых и раненых. После этого в немецких газетах появилась довольно конфузное для нас описание этого дела»[381].

Российские же периодические издания писали о повальном пьянстве в немецкой армии: «По словам лиц, которым удалось убежать из Либавы после занятия ее немцами, последние едва только заняли город, как первым делом распорядились об открытии всех ресторанов, владельцы которых, ввиду нашествия тевтонов, поспешили прекратить торговлю. Началось поголовное пьянство, продолжавшееся несколько дней подряд, причем в этом занятии приняли соревнование все – от высшего офицера до последнего обозного. В виду того, что немцы ни за что в ресторанах не платят, владельцам последних грозит полное разорение»[382].

Вместе с тем подробно рассказывалось о трактирном промысле в отвоеванных у Австро-Венгрии местностях: «Ресторанная жизнь в Львове понемногу начинает приходить в нормальное положение мирного времени, еще недавно испытавшая сокращение торговля в ресторанах и кафе теперь опять разрешена до половины двенадцатого. Дела этих предприятий начинают прямо процветать»[383]. А также: «В центре занятого нашими доблестными войсками Львова, жизнь которого начинает входить в обычную колею, на днях последовало открытие ресторана В.М. Шуина, в доме № 7 на Бернардинской площади. Новый ресторан В.М. Шуина вполне фешенебельное учреждение, рассчитанное на прилив изысканной публики. Несмотря на это, цены в ресторане вполне умеренные. Так, завтраки не превышают 75 коп.; обеды – из двух блюд – 75 коп., из трех – 1 руб., из четырех -1 руб. 25 коп. и т. д. Меню разнообразное и питательное; кухней заведуют лучшие повара, среди которых имеются лица, специально приглашенные из Москвы. В скором времени В.М. Шуин открывает роскошный летний ресторан при имеющемся в его распоряжении обширном саду. Следует заметить, что В.М. Шуин является не только ресторатором, но и содержателем наиболее знаменитых львовских кондитерских и пекарен, помещающихся в доме № 16 по Академической улице и в доме № 34 по улице Батория. Это обстоятельство позволяет господину Шуину питать свой ресторан в неограниченном количестве прекрасными тортами, пирожными, воздушными бабами и тому подобными произведениями кондитерского производства, что далеко не всякому ресторатору возможно и доступно»[384].

Граф Н.А. Бобринский также побывал в отвоеванном у австрийцев Львове: «Весной 1915 г. я был произведен в офицеры – в прапорщики, но продолжал носить солдатскую форму, сменив лишь погоны, так как полк все время находился на линии фронта, где его перебрасывали с места на место и, наконец, поставили в Карпатах, на прикрытие артиллерии. Наступило относительное затишье, и я получил командировку во Львов на предмет обмундирования, но едва успел вернуться назад, в Изюмский полк, как мне сообщили, что пришел приказ об откомандировании части офицеров в пехоту. К этому времени в пехоте уже чувствовался острый недостаток офицеров, в кавалерии же их был избыток. Офицеры полка тянули жребий, и мне, к большой моей досаде, досталось откомандирование… Мне тут же вручили командировку обратно, во Львов, где я должен был явиться в распоряжение „генерала для поручения“. Львов к этому времени уже успел сильно обрусеть. Несмотря на многочисленные „цукарни“ (кондитерские или кафе), „друкарни“ (книжные лавки) и вывески на польском языке, всюду слышалась русская речь и не только от наполнивших город наших военных, чиновников и сестер милосердия. В помещение лучшего ресторана Львова переехал тогда даже лучший московский ресторан „Прага“. Я сразу же отправился к своему дяде, состоявшему кем-то вроде адъютанта при львовском генерал-губернаторе (тоже нашем дальнем родственнике), рассказал ему свое дело и попросил помочь. Дядя Димар внимательно выслушал, сказал подождать и пошел за разъяснениями в канцелярию. Вернувшись, он объяснил мне, что неохота кавалеристов идти в пехоту была заранее учтена, и поэтому существует указание, не допускающее никаких исключений. „Но, – добавил дядя, – сейчас во Львове набирают офицеров в Туземную дивизию, где сильно пострадал офицерский состав. Дивизией командует брат государя, а ему закон не писан. Если ходатайство о твоем откомандировании пойдет за его подписью, то, конечно, отказа не будет. Тебе следует незамедлительно отыскать офицеров Туземной дивизии и уговориться с ними“. Я сейчас же отправился в лучший ресторан Львова, где, как говорили, бывают интересующие меня офицеры. И мне сразу же бросился в глаза стопроцентный черкес в черной черкеске со штаб-офицерскими погонами, белым бешметом, с газырями на груди и кинжалом на поясе. Представившись, я кратко отрапортовал ему мое дело. Он, любезно привстав, внимательно меня выслушал, а потом произнес с сильнейшим акцентом: „Я по-русски не понимай“. Акцент, к моему удивлению, был отнюдь не кавказским, а чистейшим западноевропейским. Выяснилось что это – англичанин по фамилии Коквуд и что через час сюда придет ротмистр Татарского полка Туземной дивизии Альбрехт, который, действительно, приехал вербовать офицеров. Вернувшись в назначенный час я увидел сидевшего за столиком толстого кавказца с совершенно круглой головой и подстриженными усами. Он пил коньяк и после каждой рюмки свистел (у него была одышка). Это и был ротмистр Альбрехт по прозвищу Шар, как я узнал позднее. Я снова отрапортовал свое положение и ходатайство. „Сегодня ехать можете?“. „Так точно!“. „Вечером тогда-то отходит поезд, вы найдете меня на вокзале“. „Слушаюсь“»[385].

Октябрист Э.П. Беннигсен впоследствии вспоминал, что его поражало на отвоеванных у австрийцев территориях то, что алкоголь там находился в свободной продаже. «Вскоре после нашего разговора штаб корпуса уехал в Станиславов, а мы отправились знакомиться с Галичем и выяснять возможность размещения в нем каких-либо учреждений. Уже под вечер только удалось нам выехать в Станиславов. Первое время дорога шла открытым полем, где снега было мало, но за Иезуполем шоссе идет только в закрытых местах и автомобили попали в сугробы, в которых мы изрядно намучились, потеряв одно время надежду выбраться за день до Станиславова. Однако как-то понемногу стало полегче, и часов около 9 вечера мы попали в чудную гостиницу „Унион“, правда, недостаточно протопленную, но со сносным рестораном и даже с вином. Нас это очень поразило после воздержания Варшавского района. Как нам говорили, вино продавалось здесь все время, и никаких эксцессов раньше не было; вскоре, однако, положение изменилось: начали прибывать полки 18-го корпуса, состав которых уже полгода почти не видал спиртных напитков, на которые они теперь и набросились. Начались пьяные скандалы, и уже через несколько дней командир 18-го корпуса, принявший как старший, командование в районе, совершенно запретил всякую торговлю спиртными напитками»[386].

В апреле 1915 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н.Н. Якушкевич опубликовал осведомление насчет обращений к Верховному главнокомандующему и к нему – начальнику штаба – частных лиц и различных учреждений с разными, не имеющими отношения к театру войны, ходатайствами, а в том числе по поводу запрещения продажи алкогольных напитков, в том смысле, что «все подобные вопросы, как не входящие в круг законом предоставленной Верховному главнокомандующему и его штабу власти, не могут быть им удовлетворены, а зависят от подлежащих главных начальников ведомств»[387].

В «Записках солдата» Д.П. Оськин отметил «Одеколон № 3», выпущенный в продажу аптекарской фирмой «Феррейн» после запрета водки. По сути, это был разведенный примерно до 50 градусов спирт, сдобренный лимонной эссенцией. По свидетельству мемуариста, «Номер третий» на вкус напоминал водку, настоянную на лимонных корках. Торговали этим одеколоном в аптеках в расфасовке по 200 и 400 граммов, по полтора рубля за маленький флакон. Во второй части мемуаров, в «Записках прапорщика», Д.П. Оськин упоминал, что на фронте среди офицеров в отсутствие коньяка или вина в ход прекрасно шел одеколон: «Офицеры все дни проводят в кутежах, игре в карты. Снаряжают своих денщиков далеко в тыл за самогонкой, а то скупают в аптеках тройной одеколон, который сходит за водку»[388].

В «Записках прапорщика» Д.П. Оськин приводит спор с другим офицером, который касался в том числе и одеколона: «"У нас нет умных людей. Одни дураки. И нет честных офицеров. Одни трусы!“. „Трусы? – возмутился Вишневский. – Я считаю это оскорблением всему офицерскому корпусу!“. „Считайте как вам угодно“. „Вы, прапорщик…“. „Поручик, господин капитан“. „Вы, поручик, – иронически сказал Вишневский, – потрудитесь взять свои слова обратно или же дать мне удовлетворение“. „Удовлетворение! – рассмеялся я. – Вы понимаете, о чем вы говорите? Мне достаточно вызвать своего денщика и двух обозных солдат, чтобы они вас излупили как Сидорову козу“. „Я требую удовлетворения!“. „Хорошо. Ларкин, у меня есть в чемодане флакон одеколона, принесите капитану Вишневскому“. „Вы шутите!“ – стукнул Вишневский кулаком по столу. „Нет, не шучу. Я полагаю, что удовлетворение должно именно в этом и заключаться, чтобы дать вам выпить флакон одеколону. Через полчаса вы будете с пьяными слезами говорить то, что вы, как честный человек, думаете“. „Плебей, мужик, не понимающий офицерской чести и долга!“. „Но зато я прекрасно понимаю настроение и желание неплебейских офицеров и думаю, что флакон одеколона – предел мечтаний неплебейского офицера в тот момент, когда негде достать более крепких напитков“. „Я с вами не знаком и руки вам больше подавать не стану!“. „Не буду этим огорчен“. „А ну, черт с вами! С плебеями у меня плебейские отношения. Одеколон же ваш – выпью“. „Я в этом ни минуты не сомневался“»[389].

Правда, иногда одеколон удавалось заменить спиртом: «Наш спор и ругань были прерваны появлением незнакомого офицера в форме автомобильных войск. „Прошу извинения, – заявил вошедший, красивый, высокого роста мужчина лет тридцати пяти, одетый в изящные ботинки, поверх которых блестели лаковые гетры. На его погонах красовались три звездочки. „Позвольте представиться: поручик третьего автомобильного дивизиона Марценович“. Мы привстали. „Разрешите передохнуть у вас?“ „Пожалуйста, пожалуйста, – рассыпался в любезностях Вишневский. „А где ваш одеколон?“ – сердито обратился он ко мне. „Сейчас денщик подаст“. „Вы одеколон пьете, господа? У меня с собой две фляжки спирта“. „Тогда вы совсем желанный гость. Садитесь, будьте хозяином“. „Я, господа, уже двое суток не спал. Если позволите, выпью с вами чая, может, немного спирта и сосну“. „Располагайтесь, как у себя дома“. Ларкин притащил флакон одеколона и три стакана. „Убери, Ларкин, одеколон, капитан Вишневский пьет только спирт“, – смеясь, сказал я, но Вишневский промолчал. „Неужели, господа, вы действительно одеколон пьете? – обратился ко мне автомобилист. „Сам не пью. Угощаю капитана за отсутствием более приличных для него напитков“. „Плюньте, у меня достаточно спирта!“. Вишневский уже разлил по стаканам из фляжки гостя, выпил и довольно крякнул»[390].

Алкоголь превратился во что-то наподобие «валюты», без которой не решалось ни одно дело. Прапорщик Д.П. Оськин описал одну историю: военным потребовался вагон и они обратились к начальнику станции: «"Голубчики, все разбито, требует ремонта. Мастерские не работают, к тому же сейчас рождественские праздники“. „А если мы сами организуем ремонт вагона, то вы нам позволите воспользоваться?“. „Пожалуйста“. „Может быть, вы дадите нам записочку, к кому можно обратиться с вашим разрешением“. „Сделайте одолжение“. Начальник станции набросал записку к какому-то мастеру. Узнав, где его найти, мы отправились по путям в небольшие мастерские. Мастерские пусты. Старшего слесаря нам удалось разыскать в небольшой будочке шагах в двухстах от мастерских. Он сидел в компании двух рабочих, они выпивали. Услышав нашу просьбу о ремонте вагона, мастер воодушевился: „Сколько платите?“. „А сколько хотите?“. „Три бутылки коньяка, и через три часа вагон будет готов“. „Отлично. А где можно найти коньяк?“. „Это, голубчики, вы уж сами ищите. Если бы я знал, то и без вас бы выпил“. „Делайте, мы принесем“. „Как принесете, так и делать начну“. Пошли обратно в город. „Знаешь что, – сказал я Святенко, – по-моему, коньяк можно достать у Вулкамича. У него в гостинице наверняка запасы имеются“. Приходим к Вулкамичу: „Для того чтобы вагон был прицеплен, его надо смазать, а смазка требует не менее пяти бутылок коньяка. Не можете ли вы нам одолжить?“. „Дешево вам обходится выезд. А не думаете, что кроме кишиневской станции вам придется смазывать и на других?“. „Возможно“, – согласились мы. „Вы были приличными постояльцами и становитесь еще более приличными, поскольку покидаете мою гостиницу. Я вам с удовольствием дам, понятно за плату, пять бутылок коньяка и на всякий случай четверть спирта“. „Очень вам благодарны“… С тремя бутылками коньяка мы снова отправились на вокзал. Мастер и бывшие с ним двое рабочих немедленно взяли инструменты и отправились вместе с нами разыскивать подходящий вагон. Через четыре часа вагон был готов. Осталось найти технического надсмотрщика, который засвидетельствовал бы пригодность его для движения. Пришлось и ему дать немного спирта»[391].

Вот воспоминания Г.Н. Чемоданова (правда из периода Русско-японской войны 1904–1905 гг.) о влияния алкоголя на офицерский состав: «Командир полка Сычевский, впервые, может быть, наблюдая, так близко бой, не мог спокойно оставаться на месте… Имея в руках целый, не растрепанный хороший полк, ему так хотелось проверить и доказать правоту своих мнений, высказывавшихся им в горячих спорах в бытность его при штабах… Для Сычевского достаточно было этого толчка, это так совпадало с его желанием… Но рядом было „непосредственное начальство“, командир бригады генерал Путилов, – надо было иметь его санкцию. Быстро, нервно написана записка Путилову с изложением положения и с просьбой разрешить атаку… Посланный ординарец через час привез лаконический ответ: „Атаку не разрешаю“… „Где генерал?“ – раздраженно спросил ординарца Сычевский, видимо, желая сейчас же ехать для личных объяснений. „Они отсюда версты за четыре в тылу, за маленькой сопочкой расположились“. „Что он там делает?“ – тем же тоном спросил Сычевский. „Ничего не делают, ваше высокоблагородие, – доложил ординарец. – Отдыхать собираются, а сейчас выпивают“, – улыбнулся он в усы. Сычевского передернуло. Через полчаса, подстрекаемый тем же Коченгиным, он послал Путилову записку: „В 11 часов ночи полк атакует западную сопку. Жду ваших указаний“, и одновременно обратился к командиру 2-го полка бригады с просьбой о поддержке атаки. Ответ от Путилова привел всех в недоумение. Очевидно, пьяный генерал на записке Сычевского написал совершенно бессмысленную фразу: „Направление на Луну“»[392].

А вот другой пример того же автора, но уже из периода Первой мировой войны: кто-то из офицеров в пьяной компании дерзко отозвался о Николае II: «"Не позволю в своем присутствии говорить так о помазаннике божьем“, – ударив по столу кулаком, вскочил пьяный Алексеев, вызывающе оглядывая присутствовавших. Дело происходило в клубе-блиндаже, куда тоска и одиночество меня затащили. До пьяного слуха этого заурядного, недалекого человека дошла чья-то непочтительная фраза о царе. Из его рук выпали карты, полетела и разбилась со звоном стоявшая под рукой бутылка. Опять все взгляды присутствовавших как на старшего обратились на меня. Видимо, приходилось нарываться на пьяную дерзость. Выручил Хмыров. „Сядь, Петя, не горячись, карт не бросай и бутылок не бей“, – успокоительно-серьезно обратился он к Алексееву. – Помазанник божий, это, брат, всем известно, что туз козырный, его крыть нечем, понимаешь; с тобой, брат, никто и не спорит, нечем, так нечем“. „Козырный, говоришь?“ – как бы с недоверием, пьяным заплетающимся языком переспросил Алексеев. „Крыть нечем? Вот спасибо, люблю, поддержал товарища“, – и он полез к Хмырову целоваться, опрокидывая скамейки и толкая окружающих»[393].

В.С. Литтауэр вспоминал о времени на отдыхе: «Находясь в резерве, многие напивались исключительно от безделья. Однажды, к примеру, стоя на мосту, я стал свидетелем такой сцены. По течению одна за другой плыли две лодки, в каждой по несколько солдат. В первой лодке, кроме солдат, были офицер, крестьянская девушка и много бутылок. Солдаты с чувством, „со слезой“, пели песню о Стеньке Разине. „Из-за острова на стрежень, на простор речной волны“. Пьяный офицер вообразил себя Стенькой Разиным. Когда певцы дошли до слов „мощным взмахом поднимает он красавицу княжну и за борт ее бросает в набежавшую волну“, офицер встал и выбросил за борт крестьянку. Солдаты из второй лодки вытащили из реки девушку, которую тут же переправили в лодку к офицеру. Пьянка продолжилась. Солдаты пели одну и ту же песню снова и снова. Понятно, что девушку взяли для исполнения роли персидской княжны. К тому моменту, когда я появился на мосту, никто уже не смеялся, когда девушку бросали в воду; вероятно, она уже не раз побывала за бортом»[394].

Летом 1915 г. германское командование надеялось организовать в русской Польше гигантские Канны, окружив основные силы Северо-Западного фронта между Вислой и Западным Бугом. Основной удар наносился немецкими войсками против Северо-Западного фронта. Расчет Ставки на то, что наступательная сила противника будет слабеть одновременно с ростом готовых к бою русских резервов, не оправдался. Резервов катастрофически не хватало, и любой германский прорыв ставил фронт в угрожающее положение. Это приводило к ситуации, в которой отступление одного корпуса автоматически вызывало такую же реакцию у соседей. В первой половине мая 1915 г. южнее Варшавы была проведена газобаллонная атака, жертвами которой стали 9 тыс. русских солдат. На момент начала операции на главном участке прорыва немцы сумели сосредоточить в два раза больше пехоты, в 2,5 – пулеметов, в 4,5 – легкой артиллерии; 160 тяжелых орудий приходилось против четырех русских, кроме того, у немцев было 96 минометов.

Весь май и июнь 1915 г. войска Юго-Западного фронта, огрызаясь, медленно откатывались к государственной границе и дальше. К концу июня линия фронта отодвинулась на 200 и даже больше километров к Ивангороду, Люблину, Холму, Бродам. Были потеряны с большим трудом завоеванные в 1914–1915 гг. Галиция и Карпаты, а также города Радом, Львов и Перемышль. Большие потери понес и русский офицерский корпус: к исходу 1915 г. было выбито свыше 60 % всего офицерского корпуса, в основном кадровых офицеров и офицеров запаса. Июль – август стали месяцами постоянного непрекращающегося отступления, Великого отступления русских войск на всем восточно-европейском театре военных действий. В начале августа почти одновременно были потеряны крепости Новогеоргиевск и Ковно, Гродно, а также знаменитый Осовец, была оставлена тогда небоеспособная и заброшенная крепость Брест-Литовска. Царство Польское было завоевано врагом, русские потеряли Западную Белоруссию и всю Литву. К сентябрю русские войска откатились на отдельных участках на расстояние до 400 км. Линия фронта подошла вплотную к Риге, Молодечно, Барановичам, Пинску, Ровно. Единственный участок, где австро-венгры не сумели добиться существенного успеха, была Буковина, граничащая с Румынией.

Военный цензор в Ставке Верховного главнокомандующего, штабс-капитан М.К. Лемке написал о некоторых подробностях отступления русской армии из Варшавы: «Кстати, о варшавской эпопее. Приведу выдержку из письма санитара резерва санитаров Красного Креста С. Лебедева от 9 июля: 4 октября 1915 г. „В окрестностях Варшавы жгут деревни, фабрики, взрывают мосты. У нас в резерве все казенные вещи погружены в поезд, ждем только приказа отправляться. И между тем в такое тревожное время наши офицеры, и в особенности заведующие, проводят почти все время в ресторанах, и все с дамами. Днем процветает пьянство, езда на автомобилях, а ночью офицеры проводят время с сестрами. Водки и вина достают сколько угодно. Спирт они получают бочками. Бочонок разобьют и говорят, что в дороге пропало. Упомяну и о передовых отрядах. Нет такого отряда Красного Креста, где бы не было веселого дома, на который тратят наши трудовые гроши, пожертвованные на Красный Крест»[395].

Военный врач В.П. Кравков вспоминал о том, что массовое отступление сопровождалось не менее массовым пьянством. «18 августа 1915 г… Прибывшие из Вильно передают, что там творятся невообразимые безобразия. Из Гродно, из Ковно туда понаехала еще масса человеческого мусора – идет вовсю „пир во время чумы“. Та же Маньчжурия, но без водки (вернее – с меньшим количеством водки!). Картина полной во всем дезорганизации, не видно и не чувствуется руководящей могучей руки; стоим несколько дней в Вилейке; неизвестно, кто здесь начальник, солдаты распускаются, полный разброд, буквальный хаос, кто в лес – кто по дрова. Никакого наблюдения за порядком в городе, никто не заглянет, не понаведается в местообиталища подозрительных лиц, чтобы убедиться, нет ли подземных каких-либо кабелей, беспроволочных телеграфов… В нескольких верстах отсюда живут, например, преспокойно какие-то немцы-помещики… 21 августа 1915 г… Сообщение между Гродно и Вильно прервано, так как немцы уже в Оранах. Как идут дела нашей армии, не знаю, не будучи сам у первоисточника; брехне же всякой не верю; но из более или менее достоверных источников сообщали мне, что в Молодечно на днях выливали из винных складов спирт, и был большой скандал; сегодня же оттуда проследовал через Вилейку поезд с каким-то учреждением – нижние чины были безобразно пьяны… 28 августа 1915 г… Только что приехавший из Вильно писарь до сих пор не может еще прийти в себя от пережитых впечатлений тех безобразий, которые там теперь творятся: сплошной публичный дом! Масса „живого товара“ задержалась там, да еще больше понаехало из Варшавы, Гродно, Ковно… Маньчжурия без водки!.. 31 августа 1915 г… Немцы шибко прут на Свенцяны и Поброды и скоро, думается мне, отрежут нашей армии движение не только к Двинску но и на Полоцк. Остается дорога лишь на Минск. Когда же мы, наконец, „перегруппируемся“, „выровняем фронт“ и ударим вперед? Мне кажется – никогда. Немцы умеют, что надо им брать, а взявши – не отдавать; вышиби-ка их теперь и потом из тех мест, где они укрепились! Те же самые наши крепости, наши беспредельные болотные пространства – разве они не послужат для противника отличной защитой от нас же впоследствии? Действия наших военачальников кажутся мне совместными действиями лебедя, рака и щуки… Нет для армии „кучеров“ хороших; „made in Germany“ мы противопоставляем лишь одну видимость. Нас по частям разобьют немцы. Да и союзники-то наши на Западном фронте лишь сотрясают воздух пальбой, и дальше ни с места. Не сегодня-завтра немцы займут Ригу, Двинск, Вильно, а военные обозреватели все будут успокаивать нас, простаков, репликами, что „мы отходим не под влиянием неудач, а вследствие невыгодной стратегической обстановки“. Из винных складов выливаются огромные количества спирта, что сопровождается еще более огромными безобразиями: напиваются самые акцизники, жители – нужные работники, бабы, даже дети, а также солдатики»[396].

Командование между тем вело «красивую жизнь». «75 сентября 1915 г. Злой ветер бушует, плачет дождем природа… Контролер 4-й армии передает, что в Варшаве – благорастворение воздухов: сахар по 8 коп. фунт, белый хлеб – 3 коп., во всех занятых немцами городах царит полный порядок! Каждый из авиационных отрядов у нас состоит из двух никуда не годных и двух испорченных аэропланов. Гренадерский корпус ушел поправляться в составе 1 200 человек. Немцы разбрасывают прокламации с призывом образумиться и не следовать преступному водительству нашего правительства. В Барановичах при разлитии спирта много солдат перепилось, и убили нескольких офицеров… 27 сентября 1915 г… Так иногда хочется вывести на свежую воду для привлечения к уголовной ответственности наших военных дамочек (жену подполковника Иванцова, жену генерала Янова и др.), позволяющих себе расхаживать и разъезжать со своими муженьками в казенных автомобилях в костюмах сестер милосердия с красным крестом, на что не имеют никакейшего права! Поддельные сестры у нас и кличку носят „некрещеных“ сестер. О, сколь одиозны мне наши бухарские нравы! И мы еще претендуем на культуртрегерство по отношению к финляндцам, полякам и другими цивилизованным народностям!

В ресторанах Минска водки и вина не подают, а офицерство вечерами после ужина валяется по-свински пьяным даже в сортирах![397] …14 октября 1916 г. За обедом сегодня горячий спор между „наштакор“ и генералом Федоровым: чтобы от „хорошей“ жизни наши солдатики не перебегали к немцам, заманивающим их еще бутылочками водки, Степанов предлагал как наиболее надежную меру по выходящим нашим воинам на встречу к немцам стрелять из пушек, Федоров же с ним не соглашался, рекомендуя вообще, и вполне резонно, меры более органического характера, отрицательно относясь даже к телесному наказанию… И внутри России, и здесь на фронте мы переживаем отчаянное положение. Уже никто из нас не сомневается, что война продлится еще года два-три. Страшно ехать теперь в тыл! Даже здесь себя чувствуешь покойнее, чем если бы быть там»[398].

Американский писатель и журналист Д. Рид побывал в России в 1915 г. и сразу задал попутчикам офицерам вопрос о введении в России «сухого закона»: «Через семь часов мы сели в поезд на Лемберг и попали в одно отделение с двумя ничтожными офицерами средних лет, весьма типичными для девяти десятых второстепенных русских бюрократов. Они разговорились с нами на ломаном немецком, и я спросил их о запрещении водки. „Водка! – сказал он. – Можете быть уверены, что продажу водки прекратили не без того, чтобы нагнать потерянное другим путем. Все это очень хорошо для военного времени, но после войны у нас снова будет водка. Каждый хочет водки. С этим ничего не поделаешь»[399].

Удалось поучаствовать Д. Риду и в Великом отступлении, которое сопровождалось обильными возлияниями: «Новоселица… около десяти часов Александра неожиданно предложила закусить. Пока „Тарас Бульба“ суетился и давал бестолковые советы, она с Антониной накрывала стол. На „закуску“ были поставлены коробки с сардинками, копченые и соленые сельди, скумбрия, икра, сосиски, крутые яйца и пикули – для возбуждения аппетита, – все это было „залито“ семью различными сортами ликеров и вин: коньяком, бенедиктином, кюммелем, рэспберри, плюм-брэнди и киевскими и бессарабскими винами. Затем появились огромные блюда мучных „полента“ и куски свинины с картофелем. Нас было двенадцать человек. Компания принялась закусывать с полными стаканами коньяку, беспрестанно следовавшими один за другим, и кончила бесчисленным множеством чашек кофе по-турецки и повторением всех семи различных напитков. В конце концов, подали самовар, и мы принялись за бесконечное чаепитие. Была полночь. „Ах, – воскликнул один из офицеров, – если бы только у нас была сейчас водка!..“. „А она на самом деле запрещена в России?“. „Кроме первоклассных ресторанов больших городов – Киева, Одессы, Москвы. Там можно достать и заграничные вина. Но они очень дороги… Видите ли, смысл указа был в том, чтобы прекратить употребление алкоголя в низших классах. Богатые же всегда могут достать его»[400].

Между тем бывший на тот момент военный министр А.Ф. Редигер (1905–1909 гг.) вспоминал о том, что не мог достать спиртного даже на свой юбилей: «В день моего рождения (31 декабря) для встречи Нового, 1916, года у нас по обыкновению собрались близкие люди: мой тесть с женой, Игнатьевы с двумя детьми, Каталей, Яншина с двумя детьми, Каменевы с дочерью, С.П. Немитц и племянник Саша (из Ревеля). Устроить ужин не представляло еще особого затруднения, но добыть вино было трудно, так как во время войны оно продавалось только по предъявлении докторского свидетельства. Такое свидетельство (на шампанское, коньяк, белое и красное вино, всего по пять бутылок) мне добыл наш недавний знакомый, хан Эриванский, но я его получил так поздно, что успел использовать только в январе. Поэтому пришлось через Игнатьевых добывать кавказское вино, а Каменевы дали нам взаймы две бутылки шампанского. Таким образом, ужин удалось обставить прилично и в отношении напитков»[401].

В 1916 г. пьянство на фронте не прекращалось. Солдат Юго-Западного фронта В.Л. Падучев вспоминал о повальном пьянстве офицеров: «Командир батареи – капитан Афанасьев. „Солдатский вестник“ называет его по имени: Глеб, Глебушка. Или грубо-ласково: „Наш“. Со всеми офицерами артиллерийской бригады Глеб Ипатьевич весело пил на брудершафт и почти со всеми он на „ты“. Его любят за простой открытый характер, беспечность, радушие и гостеприимство. Глеб располагает к себе, с ним легко и весело. Он желанный гость во всех батареях, в управлении бригады, в штабе полка, в батальоне, и пулеметной команде. Ни одна офицерская попойка не обходится без него. Он общий любимец в среде товарищей, как Массалитин у солдат. Толстощекое лицо. Пышные севастопольские усы. Немного похож на жандарма. Но веет добродушием от цветущей фигуры этого толстяка. Глебу четвертый десяток, он был казначеем в управлении бригады, а батареей командует около года. Полнокровие и радость жизни написаны на его лице. Война открывает перед ним веселый путь по лестнице, чинов, вперед и выше. Глеб холост, жизнь его впереди, а пока: „Наша жизнь ко-рот-ка, все уносит с собою. Пей-же, пей, до дна, пей до дна“. Жалованье батарейного командира во время войны давало круглую сумму. Глеб жил в свое удовольствие, а его кутежи славились на всю дивизию. Зная от денщиков все подробности попоек, номера возмущались: „Кому как, а нашему война на пользу. Ряжку-то решетом не закроешь. Гладкий. Да и какая у него забота: утром халуп поставят самовар, напился-наелся, бумаги подписал и понес: то в пулеметную команду, то в управление к отцу Паисию, то в штаб полка. А уж если в парк попадет, тогда три дня без просыпу загуляет. Там спирту много. Главная вещь, везде друзья по одному делу. Начальство… им война! Глеб любит комфорт и удобства, чтобы жить – черт возьми! – на широкую ногу. Офицерская землянка должна быть сделана в виде просторной комнаты, где можно как следует принять гостей. Голландская печь, большой стол во всю длину, по стенам походные кровати – „гинтеры“, складные стулья, табуреты и трубка полевого телефона. Шумно и весело празднует Глеб свои именины. Денщики и два повара мобилизуются за несколько дней. Глеб заказывает блюда и соусы, готовит вина, достает спирт. Вечером он радушно встречает званных гостей, из бригады и полков. Приезжает „батюшка“ из управления бригады и ветеринарный врач „отец Паисий“, начальник пулеметной команды и командир батальона, адъютант и бригадный командир – все друзья. После третьей рюмки появляется неожиданная гитара, и Глеб, ловко ударив по струнам, начинает свою любимую: „Поговори хоть ты со мной // Подруга семиструнная! Моя душа полна тобой, // А ночь такая лунная. // Заморозил, зазнобил // Знать, другую полюбил!“. А потом лихо: „Эх, чарочка моя“, и все хором: „Выпьем же за Глеба, // Глеба дорогого. // А пока не выпьем, // Не нальем другого“. Еще несколько бокалов, хмель сладким дурманом кружит в голове, открывая влекущую туманную даль. Глеб начинает высоким тенором: „С времен давным-давно минувших“. Стук ножей, звон бокалов. Глеб поет остро веселые, неприличные частушки, подражает пьяному немцу, перед каждой рюмкой говорит прибаутки и рассказывает анекдот про молодого прапорщика и старого генерала, как они ночевали на одной кровати в варшавской гостинице»[402].

В ряде случаев офицеры втягивали в пьяные сборища и солдат: «Среди веселья Глеб капризно хлопает в ладоши, требуя денщиков. „Эй, ангелы-архангелы, позвать Сергеева!“ Через несколько минут в землянку смелыми шагами входит и останавливается у двери разведчик Сергеев. У него такой вид, словно никаких гостей не видит и ничего особенного не происходит, а вызвали его по делу, вот он и пришел: „Честь имею явиться, ваше высокоблагородие“, – громко рапортует Сергеев, и лукавые огоньки дрожат на его неулыбающемся лице. „А, молодец, это ты? Что скажешь?“ „Изволили требовать, ваше высокородие“. „Да-да-да. Ну-ка, вот-что: пей! Василий, налей ему фужерчик“. Сергеев скромно отказывается: „Да не стоит, ваше высокородие“. „А я говорю – пей!“. Вежливо и церемонно, как жених, берет Сергеев от денщиков чайный стакан, из уважения отворачивается к стенке и выпивает в один прием. Глеб с удовольствием смотрит на него: „Ну, Сергеев, повесели кампанию. Что можешь рассказать?“ „Да есть смешное, ваше высокородие, – только уж очень скоромное…“. „Валяй!“. „Так что неудобно при господах офицерах“. „Дуй!“. Тогда Сергеев, при взрывах общего смеха, начинает бойко декламировать басню такого содержания, что непривычный молодой прапорщик Вязьмитинов смотрит на него, не улыбаясь, широко-открытыми глазами, пока Глеб не толкнет его в бок: „Что, прапор, уставился, как на новые ворота? Здорово?“. „Эх, чарочка моя!..“. Кутеж продолжается до мертвой точки. Глеб не признает середины! „Сел за стол, так уж пей до дна!“. Гости разъезжаются на рассвете»[403].

Пьянствовал и низший командирский состав. «Минаков никогда ничего не забывает. Командир батареи, который бывает трезвым только от обеда до вечернего чая, безмятежно спокоен за все: Минаков не проспит, не забудет, все сделает, вовремя обо всем подумает и распорядится, а если нужно, доложит. На этого можно положиться. Минаков обладает желудком исключительной силы, свободно переваривая все на свете – чистый спирт, денатурат, самогон, лак и автобензол, от чего автомобили бегают. Появление в батарее спирта он определяет на расстоянии внутренним чутьем, словно у него есть для того таинственный точный аппарат. Где бы ни находилась спиртовая жидкость, фельдфебель узнает первым и является за приятной контрибуцией. Все знали, что молодой прапорщик Вязьмитинов получил из дома посылку с бельем, а Минаков в тот же день узнал по „беспроволочному телеграфу“, что в посылке есть духи и флакон тройного одеколона. Он три дня ходил за прапорщиком, как влюбленный, почтительно, ласково посматривал на него и вежливо покашливал, пока не получил пузырек влаги. Вечером он распивал синевато-белую жидкость с Плашаковым в землянке номеров, вспоминая лучшие дни»[404].

Или вот другой случай: «Из отпуска Петрищев приехал не с пустыми руками, из недр своего мешка он достает бутылку денатурата, кусок домашнего сала, пышек и раскладывает угощенье на доске, заменяющей стол. Молчаливый ездовой Качалов с копной сине-черных цыганских волос режет перочинным ножом хлеб и сало. Из деликатности никто не смотрит на медленную работу Качалова, словно это никого не касается, а на синюю бутылку каждому в высокой степени наплевать: „Пусть себе стоит – э-ка невидаль!“. Матвеев пробует голоса гармоники, ничего не замечая. А приготовления идут своим чередом: откуда-то появляется зеленая толстая рюмка с обломанной ножкой, Петрищев наливает в нее до половины фиолетовый спирт, дотом доливает водой, и спирт на глазах превращается в неопределенно-густую жидкость молочного цвета. „Ну-ка, ребята, подходи“, – приглашает он. „Да пей сам-то, что ты?“. „С дороги-то!“. „Ну, будьте здоровы: за тот несчастный мир, что ли выпьем“, – Петрищев быстро опрокидывает рюмку, смачно кряхтит и закусывает салом при благодушных сочувствующих взглядах гостей. Вторая рюмка подносится Матвееву, который сначала из вежливости отказывается, но довольно быстро позволяет себя уговорить. После того приветливая рюмка обходит всех гостей, издавая сногсшибательный дух спирта, керосина и лака. Хмель ударяет в голову сладким ядом. Петрищев достает немытую кружку, наливает в нее остатки спирта и хозяйски распоряжается: „Ванька, беги за Андрей Акимовичем!“. Но в этот момент дверь открывается, и через узкую щель пролезает боком, о волшебной бутылке он уже знает по „беспроволочному телеграфу“. „Вот где народу-то, как людей“, – скрывая легкое смущенье, пытается шутить он. „Ну-ка, Андрей Акимович, – говорит Петрищев, – покушайте, от чего автомобили бегают“. „Что такое? Божья водица? Ну, будьте здоровы: за всех пленных и нас военных!“ Фельдфебель принимает кружку, торжественно, как драгоценную влагу, подносит ее ко рту и неуловимо быстрым движением туловища глотает одним духом: „Сильна, проклятая. И где добыл такую?“. „Сильна!“. Забытый в углу Матвеев неожиданно берет на гармонике несколько аккордов, заполняя густыми басами тесную землянку. Угадывая общее настроение, он начинает знакомую песню, которую подхватывает один голос, потом другой, и буйным вихрем разрастается общий хор: „Трансвааль-трансваль, страна, моя“»[405].

Иногда офицеры в состоянии опьянения приказывали открывать стрельбу по противнику. «Глеб вел беспечную веселую жизнь, он кутил в шумных компаниях, широко и открыто, совершенно не стесняясь своих солдат. Однажды „отец Паисий“ достал полведра спирта, собрались гости, начался пир. Веселые тосты. Глеб был в ударе, он особенно удачно пел „Поговори хоть ты со мной“ и „С времен давным-давно минувших“, а потом танцевал кэк-уок и рассказывал острые анекдоты. Качали на „ура“ Глеба и „отца Паисия“, а бригадный священник не выдержал, упал под стол и сейчас же заснул с бутылкой в руке. В три часа ночи резкий гудок на батарею и заплетающимся неверным языком: „Бат-таррея?“. Телефонист: „Батарея слушает…“. „Ттретья батарея?“. „Так точно, третья, ваше высокородие“. „За ттретью урра…“. „Точно так – ура“. „Кто у телефона? Что? Как там орудия, а? По какой цели ночная наводка? Снаряды есть?“. „Так точно, по цели номер пять“. „А ну, славная третья батарея, бей немцев!“. „Никак нет, ваше высокородие…“. „Что-о? Я приказываю! По цели номер пять – о-гонь!“ „Да неудобно, ваше…“. „Ах ты, сволочь! Как твоя фамилия, барбос? Ты… ты…“. Пьяный голос оборвался, и трубка замолчала. Как потом рассказали денщики, капитан Аксенов на этих словах уронил трубку и мертвым грузом скатился под стол на спящего священника. Утром вся батарея знала подробности пьяной шутки Аксенова из уст бледного от бессонной ночи взволнованного телефониста. Ропот возмущения дрожал в плебейских землянках»[406].

Впрочем солдатам иногда удавалось посмеяться над пьяными офицерами: «В полночь запищало в трубке знакомым: точка – два тире, точка – два тире. Та-а, та-та, та-а, та-та. Батарея слушает. Голос Глеба: „Батарея? Дай управление бригады. Ветврача к телефону. Слушаете? У телефона командир батареи Афанасьев. Это ты, отец Паисий? Здравствуй, отче. Ну, как насчет спиртишка? Да мы тебя к лику святых причислим, ей-богу. Слушай, отец, приезжай к нам, тут все, а спиртишку не хватает. Но закуска – пальчики оближешь – есть семга, маринованные грибы, шпроты, да сейчас я своим архангелам закажу шашлык. Приезжай, отче, я сейчас за тобой экипаж посылаю. Да что три версты? Приезжай! Значит, ждем, ладно?“. Здесь произошло неожиданное. Звонкий голос ударил кирпичом по стеклу: „А рожна не хочешь и тебе, и Паисию?“. Глеб вспыхнул: „Кто безобразничает? Всех дежурных к аппарату. Под ранцем сгною, барбосы, откомандирую в пехоту бездельников!“. Но виновный не находился. Все дежурные отвечали одно: „Не могу знать, ваше высокородие, кто это шумнул такую глупость – должно быть, из пехоты кто озорничает, им по индукции все слышно. Не могу знать“. Спичка потухла, Глеб успокоился и через час беспечно кутил с „отцом Паисием“, забыв про угрозы. Вся батарея приветствовала смелость Бершадского, который дежурил в эту ночь на передовом наблюдательном пункте: „И молодец этот Никита!“. „Отлил, пулю“. „Этот не боится“. „И как его по голосу не узнали, вот черт-то!“. Горели отравленные дни. Плебеи наливались ядом нарастающего мрачного гнева. Глухая стена вырастала все выше»[407].

В дневниках генерала А.Е. Снесарева отражена вторая половина 1916 – начало 1917 г. – период, когда русская армия начала разлагаться: «72 июня 1916 г., Новоселица. Реальность: все были пьяны (в Визанце зарублены три женщины и долго валялись на виду у всех), и полусотня пьяных что-то попробовала сделать, но не подвинулась и никому не сказала… ни артиллерии (командир горной был готов и очень хотел помочь), ни батальону… 18 июня 1916 г., Коломыя. Вчера ночью приехал сюда на автомобиле… Город милый, весь в зелени… Хотя был специальный приказ не грабить, много разграблено. С дикой жадностью ищется спиртное, и люди напиваются до одури… Сегодня был случай смертельного ранения одного интеллигентного русского, который вздумал остановить грабеж в соседнем доме. Убийцы – рядовой Скривского и унтер-офицер 76-го Кубанского полка – оба пьяные, выстрелили из винтовки в живот. Осталась жена и семь детей (4 года – 18 лет мальчик); жена требовала смертной казни и в ее присутствии. Офицерство если и не грабит, то жадно раскупает вина, не заботясь о плате. Один аптекарь в несколько минут продал на 2 тыс. Казаков боятся, – боятся грабежа, насилования и т. и. Сколько тут пережитого, сколько рассказанного, сказать трудно. Жители остались, но ночью вчера все запрятались и выползли только сегодня постепенно… 19 июня 1916 г., Коломыя. Занятие войсками города – это развращение их: начинается грабеж, пьянство, насилование… Семенова впечатления: в городе больше видно, хотя есть и в селах… 1) пьют, 2) грабят, 3) насилуют (просят хлеба, а затем тушат свечи, юбки на голову и…пакость). Кто более? Все – гордость строя заставляет все переносить на тыл. Может быть и правда, но как это выяснить точнее… 9 октября 1916 г., до 942 в Лучине, с 12 – в Бряза. Пока имеются самые печальные сведения о нашей позиции: проволоки почти нет, окопы не сплошные (стоя почти нет), ходов сообщения нет, убежищ мало, а те, что есть, протекают. Командир 255-го еще дополняет, что в тактическом отношении много упрека можно предъявить к позиции и что в этом отношении придется много поработать. Оказывается, что порядка нет: 1) за неделю позиция не оборудована; 2) ротные командиры не могут ясно сказать, где их фронт; 3) двух ротных командиров находят пьяными и в очень важную минуту; 4) начальник дивизии, по-видимому, никогда окопов не посещает; 5) люди без призора, руководства и не укрыты землей… Что же от такой системы можно ожидать? Ничего кроме крахов и поражений. 24 ноября 1916 г., Бряза. В 8 часов утра, надев валенки, тронулся в окопы Самарского (147-го) полка, чтобы выслушать соображения и посоветовать, а также повидать офицеров и поговорить с унтер-офицерами двух ударных батальонов. Чувствую, что я должен буду говорить с чужим полком, т. е. более доказательно и сильно: свои натерты уже раньше, и они – как алкоголики – начинают „пьянеть от одной рюмки“. Со мною едет Борзяков и, как обычно, Савлаев с 5 казаками и дивизионным флагом. Прекрасное свежее утро, в низинах морозный туман, земля покрыта густым инеем… Хороши ели, укрытые инеем, искривленные, фантастичные, с грязновато-белым цветом. Мы много говорим. 14 декабря 1916 г., Черновцы. Сегодня разбирали дела летчиков… и даже не спорили: шантрапа и врали. Самохвалов говорит, что идут туда никудышные, чтобы получать хорошее содержание и катать на автомобилях сестер. Брусилова они извели, и приказал им из Ровно лететь в Колывань. Пировали в это время с дамами, и все готовы были с ними лететь, но… вдруг они „не замогли“ и продолжали кутить. Один (скромный, непьющий, не принимаемый ими в компанию) сел, полетел и возвратился. Из школы прапорщиков тоже уходят наиболее слабые… вольнее, больше денег и фактически безопаснее. Пример, „плевое дело“: исчезли 11 человек (+ 5 пулеметчиков), загорелся сыр-бор. Командир полка (больше прав), спасая шкуру, отстаивает мысль, что люди бежали сами, смущенные контрабандою, а начальник дивизии проводит мысль, что они „выкрадены“ австрийцами; не понимает, что его версия – самая опасная, так как намекает на разложение дивизии. Сейчас на улице встретился с полковником Гончаренко (командир 19-го драгунского полка), который рассказал о своих делах. Надеется получить кирасирский полк (гвардейский). Имеет Георгиевское оружие и надеется, что пройдет Георгий (имеется ввиду награда – Георгиевский крест. – Прим. автора). Простой и хороший. Идеи его те же: 1) не нужно пьянствовать, но не ломаться полным воздержанием; 2) на войне надо быть веселым»[408].

С началом 1917 г. ситуация еще больше ухудшилась. «23 января 1917 г., Коломыя. В 9 часов собираемся на проводы генерал-майора Щедрина (Константина Федоровича), где нас угощают очень обильно; около меня (виновник, Леонид Афанасьевич Савчинский и Плен) пьют бесконечно, пока не хмелеют (теперь только разбавленный спирт). 12 февраля 1917 г., Тысмяница. Иду далее, захожу к ротному командиру 2-го батальона и пью чай… Батальонный командир из кавалеристов, Желтухин (поручик, 49 лет), который долго был земским начальником в Вятской губернии и который много мне передает интересного и забавного об этих людях: простые, молятся двум богам, повинуются, но… горькие пьяницы; пьют особый сорт водки (кумышка) и умирают… накануне свадеб иногда исповедываются: „Пришел к тебе, батюшка, исповедуй – свадьбу буду играть“… Савчинский был в Киеве и сообщает свои впечатления за 6 марта: 1) на шее Столыпина красный бант… вечером хотели стаскивать; 2) было посягательство и на памятник Александра II…; 3) какой-то пьяный тип матерно ругал двух милиционеров (один – рыжий жидок), а когда они хотели его арестовать, набил морду и ушел; 4) 6 пьяных солдат ссаживают 5 милиционеров с лошадей, бьют, отбирают оружие и уезжают; 5) вечером клич: „бей жидов“… и началось: жидов стало меньше; 6) настроение умеренной интеллигенции удручающее; на улицах подростки, рвань и жиды»[409].

Одним из признаков развала армии стали братания солдат противоборствующих подразделений. Предысторией этих братаний было Рождественское перемирие, заключенное в 1914 г. на многих участках Западного фронта. В отличие от подобных перемирий, традиционно заключавшихся во время предыдущих войн и всегда санкционировавшихся «сверху», в данном случае временное прекращение военных действий таковым не было. Перемирие, заключенное в сочельник 24 декабря 1914 г., было вызвано не только религиозными мотивами, но и острой практической необходимостью – требовалось похоронить убитых солдат, чьи тела оставались на «ничьей» земле. «Высшие власти отказались объявить перемирие во время Рождества, но солдаты тем не менее установили мир сами», – сообщал в письме домой молодой британский волонтер. Близкое расположение окопов способствовало тому, что противники хорошо слышали друг друга. Судя по многочисленным свидетельствам, солдат подтолкнули к сближению рождественские песни, которые они запели хором, вызвав аплодисменты и ответные песни в траншеях вчерашних неприятелей. Из рассказов о том, как начался процесс заключения перемирия, видно, что на одних участках фронта инициатива исходила от англичан, которые, выбросив белый флаг, «подошли к германских окопам, неся в руках рождественские пирожки», на других – немцы иллюминировали свои траншеи и предложили спеть для англичан, после чего состоялись встречи с рукопожатиями и обменом подарками. Очевидно, что офицеры, которые зачастую и не приветствовали подобное поведение своих солдат – хотя были и среди них одобрительно относящиеся к солдатской инициативе – все-таки вынуждены были смириться, а порой и сами принимали участие в беседах и встречах с противником. Один из офицеров писал родным, что был шокирован, когда узнал, что некоторые из его солдат отправились в немецкие окопы, так как «это было серьезным нарушением правил». «В конце концов тех и других заставили вернуться в свои окопы, но противники пели всю ночь». На некоторых участках фронта тесные контакты с противником удалось предотвратить таким образом: когда к английским окопам подошли немцы с поздравлениями, британцы сказали им, что они находятся в состоянии войны и «должны соблюдать правила игры и делать вид, что воюют». Но в других местах братание солдат продолжалось всю ночь. Это 48-часовое перемирие сыграло немалую роль в выработке собственного отношения воюющего солдата к противнику, больше основанного на личном опыте, нежели на том, что формировалось официальной пропагандой и общественным мнением[410]. Английские и немецкие солдаты прекратили военные действия, предали земле трупы, лежавшие на ничейной земле, ходили друг к другу в гости, обменивались подарками и угощениями. К ним присоединились французы и бельгийцы. Состоялся даже легендарный футбольный матч между окопами. Германские, английские, французские генералы были в ярости. Последовали наказания, и в последующие годы Западный фронт не знал братания такого масштаба.

Братания в русской армии начались уже в августе 1914 г. на Юго-Западном фронте. В декабре 1914 г. на Северо-Западном фронте были отмечены случаи уже массового братания солдат 249-го пехотного Дунайского и 235-го пехотного Белебеевского полков. Факт братаний подтверждается приказом войскам 1-й армии № 377 от 29 декабря 1914 г. генерала А.И. Литвинова. «В день Рождества Христова немцы, выйдя из своих окопов против позиций Дунайского и Белебеевского полков, стали махать белыми тряпками и подошли к реке, показывая бутылки и сигары и приглашая наших к себе. Человек 10–15 немцев без оружия подошли к реке, сели в лодку, переправились на нашу сторону и стали заманивать к себе подошедших к берегу солдат вышеназванных полков. Несколько человек поддались на эту подлую уловку и переправились на немецкую сторону, и, что позорнее всего, с ними переправился призванный из запаса Дунайского полка поручик Семен Степанович Свидерский-Малярчук. Все переехавшие на ту сторону наши солдаты и этот недостойный своего звания офицер тотчас были немцами арестованы и взяты в плен. Приказав немедленно заочно судить поручика Свидерского-Малярчука полевым судом по ст. 248 кн. XXII Свода военных постановлений 1869 г. (смертная казнь), предписываю немедленно сообщить имена сдавшихся солдат на их родину, дабы в их селах и деревнях тотчас же прекратили выдачу пайка их семьям и все там знали, что они изменили своей Родине, польстившись на бутылку пива. При повторении подобных подлых выходок со стороны немцев немедля по ним открывать огонь, а равно расстреливать и тех, кто вздумают верить таким подвохам и будут выходить для разговоров с нашими врагами. Подписал: командующий армией генерал от кавалерии Литвинов»[411].

В.С. Литтауэр полагал, что братание военных вражеских армий на Восточном фронте началось не в 1917 г. среди солдат, а в 1914 г. среди офицеров в Восточной Пруссии. «Как-то утром на нейтральную полосу выехал немецкий улан с копьем, к которому был привязан белый флаг, и положил на землю пакет и письмо. Письмо, адресованное офицерам нашего полка, было составлено в вежливой форме. В пакете находились сигары и коньяк. Через какое-то время наш гусар под белым флагом положил на нейтральную полосу пакет с папиросами и водкой для немецких офицеров. В письме мы приглашали их встретиться в полдень на нейтральной полосе. По три офицера с каждой стороны встретились и даже вместе сфотографировались. Мы говорили о чем угодно, в основном на спортивные темы, но ни словом не упомянули о войне. Прощаясь, договорились встретиться на следующий день в то же время; мы должны были принести закуску, а немцы коньяк. Вечером новый командир дивизии, узнавший о встрече, категорически запретил общаться с немецкими офицерами. На следующее утро, чтобы оповестить немцев об отмене встречи, все наши передовые посты одновременно выстрелили в воздух. Возможно, если бы командиром дивизии был Гурко, он принял бы другое решение, но несколько дней назад Гурко получил повышение и принял командование пехотным корпусом. Стреляя в воздух, мы чувствовали себя не лучшим образом. Нам хотелось объясниться с немецкими офицерами, чтобы они поняли, почему мы так поступили. В последующие месяцы мы несколько раз сталкивались с этим полком и как-то попытались, увы, безуспешно, войти с немецкими офицерами этого полка в контакт. Мы знали, по какой дороге в лесу периодически проезжает их патруль, поэтому написали письмо, вложили его в большой конверт и прибили конверт к дереву, стоящему у дороги. Письмо взяли, но ответа на него так и не последовало»[412].

6 февраля 1915 г. датируется запись в журнале боевых действий 13-й роты лейб-гвардии Преображенского полка. «Один солдат 15-й роты высунулся из окопа, показал газету немцу; немец, в свою очередь, поднял газету, и вот наш солдат вылез из окопа и направился к немецким окопам, немец тоже вылез из окопа и направился навстречу нашему храбрецу. Сошлись, взяли под козырек, повидались за руку, обменялись газетами; потом немец достал флягу с коньяком, налил в стаканы, поднял в сторону наших окопов – выпил, затем налил, дал нашему солдату. Этот поднял стакан в сторону немецких окопов и крикнул: „За здоровье врага!“. Выпил, потом дал наш немцу папироску, немец, в свою очередь, дал нашему папиросу, закурили, попрощались и пошли каждый в свой окоп» [413].

Новое братание на русско-германском фронте было зарегистрировано в октябре 1915 г., однако оно не было распространено и носило единичный характер (в основном на Пасху), не представляя угрозы боеспособности русской армии. А.И. Деникин писал: «Братание… имело даже традиционный характер в дни Святой Пасхи; но вызывалось оно исключительно беспросветно-нудным стоянием в окопах, любопытством, просто чувством человечности даже в отношении к врагу – чувством, проявлявшимся со стороны русского солдата не раз и на полях Бородино, и на бастионах Севастополя, и в Балканских горах. Братание случалось редко, преследовалось начальством и не носило опасной тенденции»[414]. Генерал от инфантерии Ю.Н. Данилов, бывший тогда командиром 25-го армейского корпуса, также не видел серьезной опасности в «этой тенденции». Весьма снисходительно он описывает сцену братания в своих очерках: «На нейтральной полосе между окопами завязывается оригинальное знакомство. Сблизившиеся люди пожимают друг другу руки, обмениваются непонятными словами, газетами, папиросами, а иногда и бутылкою спирта или другого напитка. С нашей стороны наиболее смелые, влекомые все тем же любопытством, заглядывают в чужие окопы и рассказывают потом чудеса о житье-бытье немецких солдат»[415].

К Рождеству 1915 г. братания возобновились, подчас не ограничиваясь разовыми встречами. Сообщения об этом поступали начальнику штаба главнокомандующего армиями Северного фронта М.Д. Бонч-Бруевичу. В форте Франц на Западной Двине стрелки 4-го батальона 55-го пехотного Сибирского полка следовали правилу «не тронь меня, и я тебя не трону». С ведома командира полка они вместо разведки буквально ходили в гости к немцам. Те не оставались в долгу, принося солдатам с собой коньяк, папиросы, шоколад. Отдельно угощения полагались русским военврачам. Враги сменялись в караулах по договоренности, и даже обменивались пленными вместо опасных вылазок за «языками». Перемирие у форта Франц отличалось длительностью. Его начали еще воины 53-го Сибирского стрелкового полка, стоявшие на этой позиции ранее. Поначалу командование намеревалось пресечь вопиющие нарушения дисциплины. Но обстоятельства, повлекшие их, были сильнее. Реалии войны являлись равно тяжкими для солдат обеих армий, и братания в них оказывались своеобразной формой эскапизма. Однако такая идиллия не могла продолжаться вечно, разлагающе сказываясь на дисциплине. Да и немецкие войска отнюдь не были пацифистами. Когда в мае 1916 г. они заняли форт Франц, более 70 русских солдат сдались в плен[416].

Массовое распространение братание получило в конце 1916 г. и особенно в 1917 г. Военный историк-эмигрант А.А. Керсновский приводит следующие цифры: из 220 стоявших на фронте русских дивизий браталось 165, причем 38 из них обещали противнику не наступать! Из воспоминаний солдата-фронтовика П.А. Карнаухова о случаях братания с противником накануне Февральской революции: «На фронте [Юго-Западном] зимой 1916 г. было спокойно. На передовой линии случалось, что солдаты, видя противника, уже не стреляли. Тем же отвечали и австрийцы. Иногда австрийцы кричали: „Пане! Кончайте войну!“. И звали к себе русских, а русские – австрийцев. У нас еще с октября 1916 г. на нашем участке началось братание с неприятелем, за что, конечно, немало влетало от офицерства, а в январе братание у нас уже стало обычным явлением. Доходило до того, что наши солдаты обменивались разными вещами, давая хлеб, сахар и получая ножичек, бритву»[417].

Как известно, в армиях Германии и особенно Австро-Венгрии служило огромное количество солдат славянского происхождения – поляки, чехи, словаки, украинцы и др. В своей массе они не видели в русских солдатах врагов. Нередки были среди солдат-славян и массовые сдачи в русский плен. Такие настроения подогревало и то, что царское правительство одной из главных целей Первой мировой войны провозгласило освобождение славянских народов от австро-венгерского и германского порабощения. Этой причиной объясняется то, что на Кавказском фронте не было братаний русских солдат с турецкими.

Главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал от кавалерии А.А. Брусилов в приказе № 643 от 18 апреля 1916 г. не только сделал упор на том, что братание является наиболее злостной формой нарушения воинской дисциплины, но и указал на, так сказать, нерыцарское поведение со стороны командования противника. В приказе особо обращалось внимание на то, что «враг еще раз, как и следовало ожидать, проявил присущее ему вероломство, а в поведении некоторых, к сожалению, наших офицеров и стрелков сказалась недопустимая праздничная распущенность и проглянули славянская незлобивость, беспечность и добродушие, совершенно неуместное в боевой обстановке… Некоторые прапорщики, лишенные должного руководства, растерялись, допустили ряд крупных упущений, чем дали возможность противнику безнаказанно увести наших пленных». Любопытно, что в том же приказе говорилось, что «командующему 4-й стрелковой дивизией, генерал-майору Деникину за отсутствие должного руководства и требовательности объявляю выговор»[418].

Весной 1917 г., после Февральской революции, германское военное руководство приняло важное политическое решение. Оно организовало братание в дни Пасхи. Об этом заранее оповещали листовки на русском языке, их перебрасывали с помощью воздушных шаров и специальных «пропагандистских мин». Создавались специальные «братальные команды», в которые включались переводчики, пропагандисты, разведчики и специально отобранные солдаты – остальным немецким военнослужащим брататься запрещалось. Уже во времена Временного правительства и большевистской пропаганды по поводу братания, после выхода Приказа № 1, восточный фронт представлял собой странную картину. Российские солдаты общались с немцами и австрийцами, вместе удили рыбу, ходили в гости, митинговали и, разумеется, выпивали: германское и австро-венгерское командование заготовило изрядные запасы спиртного.

После Октябрьской революции Совет народных комиссаров 8 ноября 1917 г. направил телеграмму исполняющему обязанности Верховного главнокомандующего российской армии генералу Н.Н. Духонину с приказом вступить в переговоры с командованием войсками противника о перемирии. На следующий день у главковерха состоялся телефонный разговор с В.П. Лениным, Н.В. Сталиным и членом комиссариата по военным и морским делам Н.В. Крыленко на ту же тему. Н.Н. Духонин ответил отказом на требование немедленно начать переговоры, сославшись на то, что Ставка не может вести подобные переговоры, входящие в компетенцию центральной власти, после чего ему было объявлено, что он увольняется с поста и. о. главковерха и что на должность главнокомандующего назначается прапорщик Н.В. Крыленко, но он, Н.Н. Духонин, должен продолжать исполнять свои прежние обязанности до приезда в ставку нового главковерха.

Н.В. Крыленко прибыл в Могилев, в Ставку, со свитой и вооруженным отрядом 20 ноября 1917 г. Днем раньше генерал Н.Н. Духонин распорядился освободить из расположенной поблизости от Ставки Быховской тюрьмы арестованных по приказу А.Ф. Керенского генералов Л.Г. Корнилова, А.И. Деникина, А.С. Лукомского и их соузников. Н.В. Крыленко объявил Н.Н. Духонину, что он будет доставлен в Петроград, в распоряжение правительства, после чего генерал был отведен в вагон нового главковерха. Но после освобождения быховских узников среди солдат, охранявших Ставку, пронесся слух, что Л.Г. Корнилов уже ведет в Могилев верный ему полк, чтобы захватить ставку и продолжить войну. Подстегиваемые слухами солдаты ворвались в вагон Крыленко, вывели оттуда его предшественника, в то время как сам Н.В. Крыленко то ли пытался, то ли не пытался им помешать, и учинили зверскую расправу над своим вчерашним главковерхом: вначале в него выстрелили, а потом добивали его. Н.В. Крыленко доложил о расправе над Н.Н. Духониным Л.Д. Троцкому, а тот нашел нецелесообразным возбуждать в связи с этим инцидентом следствие, чтобы не раздражать революционных солдат и матросов.

Сепаратные переговоры начались в день убийства генерала Н.Н. Духонина. В Брест-Литовск, где находилась Ставка германского командования на Восточном фронте, прибыла советская делегация во главе с А.А. Иоффе. В ее состав входили Л.Б. Каменев, самый влиятельный политический деятель из участников переговоров, а также Г.Я. Сокольников, левые эсеры А.А. Биценко и С.Д. Масловский-Мстиславский и в качестве консультантов представители армии: генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем генерал В.Е. Скалой, генералы Ю.Н. Данилов, А.И. Андогский, А.А. Самойло, контр-адмирал В.М. Альтфатер и еще три офицера, секретарь делегации большевик Л.М. Карахан, которому подчинялись переводчики и технические сотрудники. Оригинальная черта в формировании этой делегации заключалась в том, что в нее включили представителей нижних чинов и простого народа – матроса Ф.В. Олича, солдата Н.К. Белякова, прапорщика флота К.Я. Зедина, рабочего П.А. Обухова, а также калужского крестьянина Р.П. Сташкова. В Брест-Литовске находились уже делегации союзников Германии: Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии. Делегацию Германии возглавлял статс-секретарь министерства иностранных дел Р. фон Кюльман, Австро-Венгрии – министр иностранных дел граф О. Чернин, Болгарии – министр юстиции Д.И. Попов, Турции – великий визирь Талаат-бей.

Переговоры начались с заявления большевиков о «демократических условиях мира» (без всяких территориальных аннексий и денежных контрибуций) с самоопределением народов на основе свободного референдума. Только спустя две недели страны Четверного союза (блок, в который входили противники Антанты) смогли дать свой ответ. Германский кайзер, австро-венгерский император, османский султан и болгарский царь присоединились к идее большевиков о всеобщем справедливом мире. Только болгары долго требовали, чтобы присоединение к их царству сербских и румынских земель аннексией «не считалось». А еще турки хотели, чтобы русские вывели свои войска с Кавказа, но на это не согласились… немцы. Ведь тогда бы им тоже пришлось уйти из Беларуси, Украины и Прибалтики. Австро-венгры же были готовы выпутаться из губительной для них войны любой ценой – не только без аннексий, но даже через сепаратный мир с В.И. Лениным. В революционном же Петрограде это все расценили как победу «нового мира» и даже устроили по этому поводу грандиозную демонстрацию. Но радоваться было рано. На следующий день немцы отказались очистить захваченные области до заключения мира с Антантой.

Как вспоминал граф И.Р. Чернин, министр иностранных дел Австро-Венгрии, «русские были в отчаянии и собирались уезжать». Он также оставил воспоминания о совместных обедах с советской делегацией: «20 декабря 1917 г. В пять часов с минутами мы прибыли в Брест. На вокзале нас встретил начальник Генерального штаба командующего Восточным фронтом, генерал Гофман, и около десяти человек его свиты, затем посол фон-Розенберг и Мерей со своим штатом… В шесть часов я поехал с визитом к генералу Гофману и узнал от него интересные подробности относительно психологии русских уполномоченных и существа перемирия, столь счастливо заключенного ими… После этого мы пошли обедать. За столом присутствовало около сотни офицеров штаба командующего Восточным фронтом. Обед этот являл собой зрелище весьма достопримечательное. Председательствовал принц Баварский. Рядом с принцем сидел глава русской делегации – еврей, недавно возвращенный из Сибири, по имени Иоффе, а за ним генералы и остальные делегаты. Помимо вышеупомянутого Иоффе, самой любопытной фигурой делегации является зять русского министра иностранных дел Троцкого – Каменев. Он также выпущен из тюрьмы благодаря революции и теперь играет выдающуюся роль. Третьим лицом является госпожа Биценко, женщина, имеющая за собой богатое прошлое. Она жена мелкого чиновника, сама она смолоду примкнула к революционному движению. Двенадцать лет тому назад она убила генерала Сахарова, губернатора какой-то русской губернии, приговоренного социалистами к смерти за его энергичную деятельность. Она подошла к генералу с прошением, а под передником спрятала револьвер. Когда генерал стал читать прошение, она выпустила ему в живот четыре пули и убила его на месте. За это она попала в Сибирь, где и провела двенадцать лет, отчасти в одиночном заключении, а отчасти отбывая более мягкое наказание. Ее также освободила лишь революция. Эта замечательная женщина, научившаяся в Сибири французскому и немецкому настолько, что может читать, хотя и не говорить на этих языках, потому что не знает, как произносятся слова, является типичной представительницей русского более образованного пролетариата. Она необыкновенно тиха и замкнута; около губ у нее какая-то черточка, выражающая необыкновенную решительность; а глаза ее иногда вспыхивают страстным пламенем. Она, по-видимому, совершенно безразлична ко всему происходящему вокруг нее. Лишь когда речь заходит о великих принципах международной революции, она сразу пробуждается, весь облик ее меняется и она напоминает хищного зверя, внезапно заметившего добычу и устремившегося на нее»[419].

Генерал М. Гофман, Верховный главнокомандующий германской Восточной армией, насмехаясь над неоднородностью делегации, сделал такую запись: «Я никогда не забуду первого обеда с русскими. Я сидел между Иоффе и Сокольниковым, тогдашним комиссаром финансов. Напротив меня сидел рабочий, которому, по-видимому, множество приборов и посуды доставляло большое неудобство. Он хватался то за одно, то за другое, но вилку использовал исключительно для чистки своих зубов. Наискосок от меня рядом с князем Хоенлое сидела террористка Биценко, с другой стороны от нее – крестьянин, настоящее русское явление с длинными седыми локонами и заросшей, как лес, бородой. Он вызывал у персонала некую улыбку, когда на вопрос, красное или белое вино предпочитает он к обеду, отвечал: „Более крепкое“. Иоффе, Каменев, Сокольников производили впечатление настоящих интеллигентов… Упомянутая госпожа Биценко, имевшая на своей совести несколько „политических“ убийств, была лишь недавно освобождена из тюрьмы. Крестьянин, фигура-алиби для представителей правительства, стремящегося узаконить себя как идеолога классов рабочих, крестьян и солдат, обязан своим присутствием на переговорах чистой случайности. По пути к вокзалу направляющейся в Брест русской делегации встретился устало бредущий крестьянин, и тут члены делегации вспомнили, что забыли взять с собой представителя этого класса. Они предложили его подвезти. Дело закончилось настоящим похищением. Когда обманутый запротестовал, что ему якобы нужно в другую сторону, „похитители“ сначала озабоченно поинтересовались, к какой партии он принадлежит – к левому или правому крылу? – и только потом заявили: „Ну хорошо. Ты сейчас поедешь не в деревню, а с нами в Брест на встречу с нашим врагом. Мы хотим договориться с немцами о мире“»[420].

По приезде в Брест новый руководитель советской делегации народный комиссар иностранных дел Л.Д. Троцкий застал трогательную «идиллию»: при его предшественнике А.А. Иоффе члены имперских делегаций тщательно обхаживали неопытных советских «дипломатов». Баварский принц Леопольд, руководитель немецкой делегации, закатывал для них шикарные приемы, обедали и ужинали делегации вместе: «Первую советскую делегацию, которую возглавлял Иоффе, в Брест-Литовске охаживали со всех сторон. Баварский принц Леопольд принимал их, как своих „гостей“. Обедали и ужинали все делегации вместе. Генерал Гофман, должно быть, не без интереса смотрел на товарища Биценко, которая некогда убила генерала Сахарова. Немцы рассаживались вперемежку с нашими и старались „дружески“ выудить, что им было нужно. В состав первой делегации входили рабочий, крестьянин и солдат. Это были случайные фигуры, малоподготовленные к таким козням. Старика крестьянина за обедом даже слегка подпаивали… В качестве председателя советской делегации я решил резко оборвать фамильярные отношения, незаметно сложившиеся в первый период. Через наших военных я дал понять, что не намерен представляться баварскому принцу. Это было принято к сведению. Я потребовал раздельных обедов и ужинов, сославшись на то, что нам во время перерывов необходимо совещаться. И это было принято молчаливо. 7 января Чернин записал в своем дневнике: „Перед обедом приехали все русские под руководством Троцкого. Они сейчас дали знать, что извиняются, если впредь не будут появляться на общих трапезах. И вообще их не видно, – на этот раз дует как будто значительно иной ветер, чем в последний раз“. Фальшиво-дружественные отношения сменились сухо-официальными. Это было тем более своевременно, что от академических прелиминариев надо было переходить к конкретным вопросам мирного договора»[421].

Американская писательница, жена Д. Рида, Луиза Брайант стала свидетельницей приезда немецкой делегации в Петроград в начале 1918 г. «Утром 9 января я сидела за завтраком в большом ресторане отеля „Астория“. Уставшие солдаты выглядели странно и неуместно в великолепной обстановке. Два дня не было ни света, ни воды, и официант-татарин только, что сообщил нам, что хлеб закончился, но мы все равно могли бы выпить чаю. Солдат за соседним столом предложил мне часть банки с рыбой, а другой наклонился и сказал: „Ну, товарищ, они здесь“. Он говорил про немецких и австрийских делегатов. Мы долго ждали их, с тех пор, как начались переговоры в Брест-Литовске. Американцам не разрешали брать у них интервью, но не было закона, запрещающего „смотреть“ на врага. Как только мы смогли найти их, все корреспонденты провели много времени, наблюдая за тем, как делегаты уминают рябчиков. Рябчик – маленькая русская дикая птица, которая (и капуста) практически составляла всю нашу еду в те времена. Немцы были высокими офицерами, при которых присутствовали помощники и стенографисты – всего около сорока человек. Они сидели за длинными столами и без умолку тараторили. Над столами висели старые таблички: „Запрещается говорить по-немецки!“. Всего были две делегации – одна остановилась в отеле „Бристоль“ на Мойке и возглавлялась контр-адмиралом графом Кайзерлингом и графом фон Мирбахом, который впоследствии был убит в Москве. Его комитет был известен как Военно-морская делегация, и их миссия заключалась в обсуждении средств прекращения войны на море в соответствии с договором о перемирии. Вторую делегацию возглавлял представитель немецкого Красного Креста граф Берхтольд, и она приехала для рассмотрения вопроса об обмене военнопленными. Они поселилась в „Гранд-отеле“ и „Англетере“. Британские и французские офицеры остановились там же, что было явно неловко. Почти все делегаты были каким-то образом связаны с немецким и австрийским посольствами до войны, а некоторые имели собственность в России, а двое были крупными немецкими купцами»[422].

Отношения большевиков и немцев были натянутыми. «Залкинд, помощник Троцкого, позвонил в их отели, чтобы узнать, достаточно там свободных номеров. Фон Мирбах в ответ прибыл к Залкинду в Министерство иностранных дел. Залкинд был занят, но отодвинул бумаги на столе, встал и вышел в коридор. „Привет! – сказал он. – Что ты здесь делаешь?“ Граф был уничтожен. „Ну, я просто отвечаю на Ваш звонок“, – сказал он холодно. Залкинд был удивлен. „Простите, граф, – сказал он, – мы революционеры, и мы не признаем церемонию. Вы могли бы избавить себя от неприятностей, если бы вспомнили, что находитесь в новой России“. Он подумал минуту. „Но ты можешь войти, – добавил он, – и выпить чашечку чая“. Мирбах не принял приглашение. Он посмотрел сверху вниз на грубую одежду Залкинда, его смятые седые волосы и его вдохновенное лицо. После этой неловкости он покинул инопланетную атмосферу Министерства иностранных дел. Троцкий приказал Красной гвардии установить охрану в гостиницах, где остановились делегаты. Почти сразу поднялся шум. Граф Кайзерлинг и все остальные утверждали, что они „люди чести“ и что такое подозрение со стороны большевиков было смешным и оскорбительным. Так что красногвардейцы были отозваны, но уверенность большевиков в словах немецких делегатов не была достаточно сильной, и они оставили там секретную службу. Прошла неделя. В гостинице „Европейская“ начались дикие спекуляции. Богатые русские бизнесмены толпились там, чтобы связаться с делегатами. И немцы явно заключали с ними большие контракты. Большевики приняли это к сведению. В каждой части России вдруг „всплыли“ скрытые припасы. На Дальнем Востоке, как и в Сибири, автомобили загадочно загружались каучуком и пшеницей. Далеко на юге, на Кавказе, продовольствие было упаковано и готово к отправке. И это были те же „верхи“, которые закрыли свои уши и сердца на жалкие призывы голодных и отчаявшихся солдат… Я помню большого и напыщенного немецкого спекулянта, члена делегации, который появился в это время. Он гулял по Невскому проспекту около одиннадцати часов утра. На нем была высокая шелковая шляпа, и он не соизволил взглянуть на несчастное население. Он был настолько самодовольным, что я хотел, чтобы его уши замерзли, или какое-то другое несчастье обрушилось бы на него, но ничего не случилось. Он был невосприимчив ко всему русскому – даже к погоде. Существует небольшая разница между спекулянтами в той или иной стране. И в каждой стране они жиреют во время войны, как упыри. Однажды, когда все это зашло достаточно далеко, большевики вернули охрану – увеличив ее вдвое! „Люди чести“ все поняли и не сказали ни слова. Многие лица, связанные с делом, были арестованы. Но нищий народ России, когда узнал правду об этом через газеты, даже не был удивлен»[423].

9 февраля 1918 г. по личному распоряжению немецкого императора Вильгельма II был предъявлен ультиматум советской стороне – принять мир на условиях центральных империй. При этом ряд оккупированных территорий (включая Прибалтику и часть Беларуси) переходили под контроль Германии. 10 февраля Л.Д. Троцкий ответил на это отказом и следующим заявлением: «Мы выходим из войны. Мы извещаем об этом все народы и их правительства. Мы отдаем приказ о полной демобилизации наших армий… В то же время мы заявляем, что условия, предложенные нам правительствами Германии и Австро-Венгрии, в корне противоречат интересам всех народов». Среди большевиков развернулась яростная дискуссия. Большинство членов партии высказывалось за революционную войну с Германией. Ответ от центральных империй ожидался через неделю. И многим уже казалось, что немцы примут мир де-факто. Но через пять дней генерал М. Гофман завил, что военные действия возобновляются с 18 февраля. Разразилась катастрофа. Л.Д. Троцкий все еще надеялся, что его задумка сработает. И предлагал ждать начало наступления немцев – дескать вслед за этим начнется антивоенное восстание пролетариата Германии.

18 февраля 1918 г. германская армия начала операцию «Фаустлаг» («Удар кулаком»). Немцы наступали по всему фронту и легко взяли Ревель, Двинск, Минск, Гомель, Могилев и высадили десант в Финляндии. Перед лицом неминуемого краха 21 февраля советское правительство послало телеграмму о принятии немецких условий. Немцы продолжали наступление. А уже 3 марта советская делегация подписала в Белом дворце Брестской крепости немецкие условия мирного договора. Троцкий подал в отставку с поста народного комиссара иностранных дел. От России отторгалась территория с третью населения, где ранее выплавлялось свыше 70 процентов железа и стали и добывалось почти 90 процентов угля, налагались выплаты в размере 650 млн марок. В одной из статей договора говорилось, что судьбу оккупированных областей «определит Германия и Австро-Венгрия по снесении с их населением». Что касается Беларуси, то для нее Брестский мир имел особенно тяжелые последствия. Большую часть ее территории (за исключением части Витебской и Могилевской губерний) большевики вынуждены были отдать немцам. Согласно условиям мирного договора, Брест передавался Украине. В скором времени украинская администрация, совместно с германской, появилась в Гомеле, Речице и других городах и местечках южной Беларуси. Однако мир на Востоке не смог кардинально улучшить положение Германии на Западном фронте. На оккупированных территориях Беларуси, Украины и Прибалтики ей пришлось держать значительное количество войск. В результате революционной пропаганды немецкая армия разложилась, что во многом и привело к Ноябрьской революции 1918 г. в самой Германии. После этого Россия денонсировала Брестский мирный договор.

По итогам Первой мировой войны был заключен Версальский мирный договор, по которому была определена сумма репараций: 269 млрд золотых марок – эквивалент примерно 100 тыс. тонн золота. В 1920-х гг. эта сумма дважды сокращалась и составила 112 млн, а затем пришедший к власти Гитлер прекратил выплаты. Они были возобновлены по Лондонскому договору 1953 г. При этом часть суммы временно разрешили не платить: по условиям договора эти выплаты должны были возобновиться, только когда и если Германия будет объединена. В 1990 г. эти проценты пришлось вновь выплачивать, для чего объединенная Германия взяла двадцатилетний кредит в 239,4 млн марок. По Версальскому договору в числе получателей репараций была и Россия, однако в 1922 г. Москва отказалась от немецких денег в обмен на признание правомерности национализации собственности Германии в России. Последний транш в 70 млн евро был выплачен 3 октября 2010 г., в день двадцатилетия объединения Германии.

В рамках «сухого закона» в русской армии предполагалось создавать полковые общества трезвенников, вовлекать в которые новых членов надлежало военному духовенству (посредством просветительской деятельности и антиалкогольных проповедей). Для борьбы с употреблением спиртных напитков начальствующим лицам предписывалось принимать беспощадные меры, если таковые потребуются. В казачьих частях, воевавших, употребление спиртного также имело место. Между тем алкогольные возлияния не были чем-то из ряда вон выходящим и для офицерской среды. Хотя алкоголь предоставлялся офицерам в минимальных дозах и исключительных случаях. В прифронтовой полосе также присутствовало пьянство. В 1917 г., после Февральской революции и начала «демократизации», обыденным явлением стало пьянство не только среди нижних чинов, но и обер-и штаб-офицеров. Это способствовало повсеместному упадку воинской дисциплины. Алкоголь зачастую сопутствовал братаниям с солдатами протиборствующих армий.

3.3. Кровь и вино. Экспедиционный корпус русской армии во Франции и Греции

Проблема пьянства в армии во время Первой мировой войны распространялась и на Русский экспедиционный корпус. В 1915 г. Первая мировая война была в полном разгаре. К этому времени стало ясно, что российской императорской армии не хватает боеприпасов и вооружения. Военная промышленность Российской империи не смогла оперативно перейти на такую мощность работы, которая бы удовлетворяла потребности сражающейся армии в вооружении и боеприпасах. И тут на помощь, как казалось на первый взгляд, пришел главный тогдашний союзник Российской империи по Антанте – Франция. Представитель военной комиссии сената Франции Г. Думерг выдвинул властям Российской империи очень интересное предложение – Франция предоставляет России необходимое количество боеприпасов и оружия, а взамен российская императорская армия направляет на Западный фронт 400 тыс. военнослужащих – офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Ведь во Франции недостатка вооружения не было, зато требовались боеспособные и смелые солдаты, а качество российских воинов всегда было известно в Европе.

Царское правительство с предложением Думерга сразу же согласилось. Уже в январе 1916 г. была сформирована 1-я особая пехотная бригада. В ее состав входили два пехотных полка, а командиром бригады был назначен генерал-майор Н.А. Лохвицкий, командовавший бригадой в составе 24-й пехотной дивизии. Поскольку через Восточную Европу, где шли бои с немцами и австро-венграми, перебросить бригаду на Западный фронт не представлялось возможным, пехотные полки бригады по железной дороге из Москвы через Самару, Уфу, Красноярск, Иркутск и Харбин доставили в порт Далянь, а далее на французских кораблях через Сайгон, Коломбо, Аден и Суэцкий канал в Марсель. В порт Марселя русские солдаты прибыли 20 апреля 1916 г. Из Марселя их перебросили на Западный фронт.

Также в июле 1916 г. на Салоникский фронт (Греция), где сражались войска западных союзников, была направлена 2-я особая пехотная бригада российской армии в составе 3-го и 4-го особых пехотных полков и Маршевого батальона. Командиром бригады был назначен генерал-майор М.К. Дитерихс. В августе 1916 г. через порт Архангельска во Францию была направлена 3-я особая пехотная бригада российской армии, которой командовал генерал-майор В.В. Марушевский. Наконец, в середине октября 1916 г. в Салоники из Архангельска прибыла 4-я особая пехотная бригада под командованием генерал-майора М.Н. Леонтьева. Таким образом, в Европу из России были переброшены четыре пехотные бригады. Естественно, ни о каких 400 тыс. человек речь и не шла. Несмотря на внушительные мобилизационные ресурсы Российской империи, столько солдат перебросить на помощь французам российские власти не могли при всем своем желании. Поэтому всего в Европу было переброшено 45 тыс. солдат и унтер-офицеров и 750 офицеров российской армии. Из них 20 тыс. человек сражались во Франции, а остальные – на Балканах.

Проблемы с вином начались уже по дороге во Францию. Так, солдат царской армии П.Ф. Карев вспоминал, что французы выделили русским солдатам винную порцию, а русское командование решило ее не выдавать: «Охрана „Сантая“ была усилена, его провожали пять военных кораблей. Меры предосторожности увеличились, все было наготове. На судне много говорили о какой-то знаменитой германской подводной лодке, свирепствующей в Средиземном море. Французские матросы рассказывали, что она потопила не один десяток торговых и военных судов союзников. Для уничтожения этой подводной лодки союзный морской флот принимал все меры, но неуловимый пират продолжал наводить страх… Однажды два солдата спросили у боцмана, сколько выдается вина французским морякам? Боцман ответил: „Литр в день…“. И русским солдатам французское правительство также отпустило виноградного вина по литру на день на каждого солдата. Бочки с вином находятся в трюме судна, но выдавать вино запретил полковник Дьяконов, из этих запасов только офицеры пьют. Разговор с боцманом солдаты передали своим товарищам, и вскоре друг от друга о запасах вина в трюме узнали все… Более ловким и любопытным удалось даже тайком проникнуть в трюм и убедиться, что там действительно много бочек, наполненных вином. Нашлись умельцы открывать бочки без шума. Ночью, осторожно пробравшись в трюм, они вскрыли одну бочку, и через час были все пьяны. Скрыть от других эту неожиданную попойку среди моря, конечно, было нельзя. На следующую ночь новой группой солдат была вскрыта вторая бочка, затем третья, четвертая и за одну ночь успели вскрыть и выпить семь бочек. Все это пока проделывалось только первой ротой, остальные об этом не знали и участия в попойке не принимали. Не знало пока и начальство. Ему и в голову не могло придти, что происходило в трюме. Вечером и ночью попойка возобновилась. За ночь было выпито более десятка бочек. Сильно подвыпившие солдаты разговаривали громче, раздраженно. Более трезвые, успокоив их, укладывали без шума спать. За два дня до прихода в Марсель был отдан приказ: всем побрить головы, усы и бороды, скатать шинели по специально установленной мерке, выдать всему полку перешитое в Самаре обмундирование, а старое сдать в хозяйственную часть. Так же было приказано искупаться на палубе и надеть новое белье, вычистить сапоги и бляхи поясков. Подпрапорщикам предлагалось приготовить роты к смотру, назначенному на следующий день. После прочтения приказа полк зашумел. У каждого нашлось дело… Всюду можно было видеть целые пруды гимнастерок, брюк, шинелей, сапог и белья. Заработали сотни бритв, срезая растительность солдатских голов и подбородков. Водокачки работали; без перерыва, подавая воду для купающихся. По всей палубе стоял такой шум и гам, что трудно было понять разговор человека, стоящего рядом. Взводные командиры выдавали новое обмундирование, отбирали старое, которое сейчас же упаковывалось в кули и ящики. К вечеру полк выглядел совершенно по чиному. Каждый из нас был чисто выбрит, с небритыми лицами остались лишь те солдаты, у которых были особо красивые усы и бороды. Сапоги ярко начищены. Гимнастерки и брюки – новые, из хорошего сукна. Новые, с блестящими бляхами пояски, подтянутые туже обыкновенного. Внешний вид у солдат был праздничный, но в душе у каждого скребли кошки»[424].

Тайная попойка продолжилась. «Вечером, после поверки, посещение трюма продолжалось. Каждая группа человек в десять-двенадцать „обрабатывала“ отдельную бочку. Осторожность стала соблюдаться меньше, каждый старался сообщить своим товарищам, находящимся в других ротах и не знавшим об открытии винного погреба. Эта ночь была особенной. Полк, казалось, хотел выпить все, что полагалось ему за все сорок три дня пребывания на судне. Полуголодные солдаты быстро пьянели. Некоторые стали запевать песни, но и это не навело начальство на подозрение, и солдаты продолжали пить до самого рассвета. В девять часов тридцать минут утра весь полк выстроился на палубе. Лица у большинства солдат были измятые, опухшие. Ротные командиры, удивленные плохим видом солдат, не могли понять в чем дело. Ровно в десять часов из центральной части судна вышел полковник Дьяконов в сопровождении всех офицеров штаба. При его появлении оркестр, состоящий из восьми заплатанных инструментов, захрипел марш. Ротные подали команду: „Смирно!“. Солдаты замерли. Полковник по лестнице спустился на палубу и направился к первому батальону. Как и всегда, он подошел вначале к первой роте и принял рапорт от ее командира, подполковника Юрьева-Пековца. Выслушав рапорт, Дьяконов поздоровался с ротой. Солдаты ответили нестройно, хриплыми голосами. Это покоробило полковника. Дьяконов привык слышать от первой роты всегда четкий ответ на свои приветствия; немного успокоившись, он прошел вдоль строя четырех взводов. Солдаты в новом обмундировании стояли стройными рядами, вытянувшись в струнку. Обойдя взводы, полковник вышел вперед, остановился перед фронтом роты и произнес речь. Он говорил о том, что завтра будем высаживаться в Марселе, указывал, как нужно вести себя во Франции, чтобы „не запачкать честь и славу русской армии“. Первая рота, говорил он, всегда должна быть примерной ротой полка, как в мирной обстановке, так и в бою. Он называл солдат боевыми орлами и благодарил за службу, обещая всегда и всюду чутко относиться ко всем нуждам солдат… Рота молчала, Дьяконов, поблагодарив роту еще раз, хотел идти дальше. Но в этот момент солдат первой роты второго взвода Петрыкин, стоявший во втором ряду, громко и отчетливо проговорил: „Ваше высокоблагородие, разрешите вам задать один вопрос!“. Полковник разрешил. Отчеканивая каждое слово, Петрыкин оказал: „Ваше высокоблагородие! Вы упомянули сейчас, что первая рота должна быть примерной ротой полка, и обещаете чутко относиться ко всем нашим нуждам. Я должен зам сказать, что первая рота была и будет передовой и в дальнейшем, если вы действительно сдержите свое слово и будете входить в нужды солдат. Но я осмеливаюсь сказать вам, что вашим обещаниям трудно верить. Нам кажется, что ваши обещания останутся только обещаниями. Это я говорю потому, что во время нашего пути вы не только не старались облегчить наше тяжелое положение, но даже запретили выдавать то, что положено было русским солдатам от французского правительства!“»[425].

Дальше началось избиение командира полка. «Полковник, наверное, первый раз за всю свою службу армии услышал такие твердые, уверенные слова упрека от рядового солдата. От этих слов его передернуло, руки, сжатые в кулаки, задрожали. Он быстро подошел и, остановившись перед Петрыкиным, скомандовал: „Два шага вперед – марш!“. Петрыкин немедленно исполнил приказание. Очутившись вне строя, на расстоянии полушага от Дьяконова, он ловко приставил левую ногу к правой, взял под козырек и вытянулся на месте. „Что я запретил выдавать?“ – закричал Дьяконов. „Вино, ваше высокоблагородие! – быстро и громко ответил Петрыкин. „Рраз! – начал считать полковник, ударяя Петрыкина по щеке. – Ддва!“. Кровь потекла из носа и рта Петрыкина, но он не упал, а продолжал крепко стоять, опустив руки по швам и не стараясь даже стереть с лица кровь. Полковник стоял против солдата, дрожа от злобы, но бить больше не бил. Он смотрел на него безумными глазами и молчал. Тогда, смерив полковника взглядом, Петрыкин спокойно произнес: „Ваше высокоблагородие, когда и родился, то бабушка моя оказала: „Семен, не спускай никому!“ – и размахнувшись, он сильно ударил по уху Дьяконова, который, отскочив на насколько шагов, падая, сбил с ног офицера. Пенсне полковника разбилось вдребезги. Несколько офицеров бросились к Дьяконову на помощь, другие, обнажив шашки, кинулись на Петрыкина. Но он, предупредив их, моментально ушел в строй, на свое место. Они попытались через строй пройти за Петрыкиным. Это им не удалась. Окружив их плотной стеной, солдаты закричал: „Долой оружие! В ножны шашки!“. Какой-то офицер, видимо с перепугу, выстрелил из нагана. На выстрел сбежались другие роты первого батальона, а потом – второго, и третьего. Весь полк сбился в одну громадную толпу и вырвать Петрыкина солдаты не дали. Офицеры, взяв на руки полковника, быстро ушли в свои каюты. Смотр на этом закончился. Принять какие-либо серьезные меры к солдатам офицеры не решились в этот момент. Волновался весь полк. Офицеры ждали бунта и нападения, готовили оружие, но солдаты, поволновавшись, разошлись»[426].

Закончилось все всеобщей попойкой солдат. «Весь день, вечер и ночь на палубе не было видно ни одного офицера. Во время обеда и ужина ни один подпрапорщик не присутствовал, вечером не было даже обычной поверки и молитвы. Солдаты, говоря о Петрыкине, старались предугадать, как с ним поступят по приезде во Францию. Событие дня встряхнуло всех. Мы почувствовали себя как-то свободней, замечания или наказания делать было некому. Полк разъединился на два враждебных лагеря и каждый из них жил своей, обособленной жизнью. Солдаты разгуливали свободно по всему судну, часто заглядывали в трюм, а некоторые, более смелые, решили пить открыто на верхней палубе. Выкатив из трюма несколько бочек с вином, садились вокруг них во всевозможных позах с котелками в руках, заменявшими стаканы. Последнюю ночь на «Сантае» солдаты провели особенно весело и шумно. Пили во всех ротах. Повсюду раздавались песни, под гармошку откалывали гопака. Полк представлял из себя не воинскую часть, а ярмарочную толпу. Царская дисциплина, построенная на мордобитии, дала свои плоды. Полк отборных лучших солдат превратился в пьяную толпу, не желающую никого признавать и никому подчиниться. Солдаты громко кричали, о том, что если возьмут Петрыкина из полка, то никто не должен идти на фронт. Только перед рассветом закончилась гульба. На палубе, в трюмах валялись опрокинутые бочки, помятые котелки. Пьяные лежали на каждом шагу, спали не раздеваясь. Горнист второй роты как-то сумел запутаться ногами в цепях подъемной лебедки и висел вниз головой. Из бочки с выбитым дном торчали четыре ноги: две в сапогах и две босые. Санитар Храмов привязал себя веревкой к главной мачте и спал сидя, держа в руках спасательный пояс. Рядовой первой роты Кривопалов спал в шинели, которую прибил к палубе гвоздями, чтобы не свалиться в море. Кашевар Юшкин сидя уснул в большой кастрюле с фасолью. Младший унтер-офицер Костяев нагой, но почему-то в сапогах и фуражке, закусив зубами конец брезента, так в него завернулся, что его нашли и освободили только на следующий день, когда полк высаживался в Марселе, за что он был потом разжалован в рядовые»[427].

Ф.Ф. Юсупов оставил воспоминания, составленные со слов его отца – тоже Ф.Ф. Юсупова, о том, как воевали союзники России. «В… 1915 г. государь послал моего отца с миссией за границу. Матушка переживала. Она знала мужнины чудачества и отпускать отца одного боялась. Страхи, однако, оказались напрасны. Поездка прошла благополучно. Началась она в Румынии. Румынского короля отец знал лично. В ту пору Румыния была к войне не готова, не зная, кого счесть неприятелем. Отец переговорил с королем Каролем в присутствии премьер-министра Братиану, открыто рассказал о намерениях России и был заверен, что вскоре Румыния вступит в войну на стороне союзников. На отца огромное впечатление произвел королевский дворец в Синайе, особенно покои королевы с деревянными крестами, цветами, звериными шкурами и человеческими черепами. В Париже отец встретился с президентом Пуанкаре, несколькими высокопоставленными лицами и французским главнокомандующим генералом Жоффром. Главнокомандующему в его ставке в Шантийи он вручил Георгиевский крест, пожалованный генералу государем императором. Отец побывал в окопах и восхищался мужеством и боевым духом французских войск. Посмеялся он и шутливым листкам у входа в укрытия. Только французы и могли написать их: „Память о Мари“, „Лизетта“, „Прощай, Аделаида“, „Скучно без Розы“. В тот же вечер, обедая в „Ритце“, он удивился, увидав в зале множество английских офицеров в безупречных мундирах. Покидали они фронт в три часа пополудни, ели в парижских ресторанах, ночевали экономии ради в автомобилях и на другой день утром возвращались на фронт. Глядя на них, невозмутимо покуривающих трубку, не верилось, что через несколько часов они окажутся на передовой. Лондон жил методичней и строже»[428].

И.Г. Эренбург писал о том, что русское командование стремилось избежать излишних контактов с французами. «Боясь „растлевающего“ духа, русское начальство всячески пыталось изолировать своих солдат от французов. Русским было запрещено продавать вино. Конечно, все напитки они втридорога доставали через французов. Но когда русские солдаты приходили на отдых в деревню, будь то даже ночью, начальство барабанным боем собирало жителей и предупреждало: пришли русские, им нельзя продавать вина. Непонимающие высокой политики, французские крестьяне решили, что так могут предупреждать лишь о приходе разбойников. А потом, какие же эти люди, которым страшно дать стакан вина? Запирали покрепче ворота и с опаской посматривали на русских дикарей. Плохую роль сыграли и переводчики – французы, знающие русский язык. С солдатами они обращались возмутительно. Один раз при мне переводчик начал ни с того, ни с сего ругать площадной бранью степенного солдата, застывшего в страхе. Отвратительные и без того слова звучали особенно гнусно в устах иностранца. Я не выдержал и спросил, почему он позволял себе так говорить с русскими? Француз пожал плечами: „Но с ними иначе нельзя. Спросите об этом ваших же офицеров…“. Эти переводчики своей грубостью возмущали солдат против французов, и они же рассказами о дикости и зверстве русских восстанавливали против них жителей»[429].

Однако постепенно неприязнь к французам проникла и в солдатскую среду. «Вначале русские с благожелательным любопытством подходили к французам, потом отношения испортились. Русские почувствовали презрение и „оскорбились“. К тому же многое в французском характере не понравилось нашим. Жаловались: „Есть у нас деньги – они с нами, нет – до свиданья…“. „Поставлю я бутылку – сидит, как увидит донышко – слова не скажет, простыл след. Разве мне вина жалко? Обидно мне, будто я не человек…“. „Он говорит: „товарищ”. А какой он товарищ? Нет у них этого. Каждый сам по себе…“. „Больно заносчивые. Увидал кашу – это, говорит, только свиньи едят. Я вот тоже видел, как они улиток жрут, а такого слова не скажу“. „Нас ругают: „Грязные! Свиньи!”. А вы поглядите: сам напомажен, а целый год в бане не был. Только видимость одна. Они грязь не смывают, а внутрь загоняют…“. Французы, в свою очередь, естественным, разумеется, непониманием русских нравов еще более обостряли рознь. Наши солдаты на одном передовом посту завели обычай каждый день ругаться с немцами. После обеда это происходило. Покажется немец утром или вечером – сейчас же убьют. А в полдень ничего, и сами вылезают. Начинают ругаться: кто – по-русски, с толком, а кто – „швейн“. Поляки среди немцев были, тоже по-русски здорово ругались. Так целый час забавляются. Раз увидал это француз-адъютант. „Что ж вы не стреляете?“. „Нельзя, потому мы ругаемся“. Француз сам выругался, схватил винтовку и ранил одного немца. Русские возмутились: „Не дело это. Теперь они на нас подумают…“. Много недоразумений было из-за пленных. Русские к ним относились ласково, давали суп, табаку. Французы толковали это как симпатию в „бошам“. Вот одна из происходивших часто сцен: русские ведут в штаб пленного немца. По дороге – француз. Он начинает ножом отрезать пуговицы с шинели немца. „Ты это, собственно, зачем?“. „Сувенир“. „Вот что выдумал! Это ты оставь. Не лето теперь. Без пуговиц ветер гуляет. Слышь? Оставь его!“. Через минуту – драка. Французы негодуют: „Русские дружат с бошами“. Русские неохотно сдавали пленных французам. „Это – наши. Мы взяли. А они, небось, где сидят, да еще над ними куражатся. Пустой народ!»[430].

Впрочем, в ряде случаев французы оказывали положительное влияние на русских. «Несмотря на недружелюбные чувства, русские многому научились во Франции. „Это у нас все норовят драться. А у них скажет „мои женерал” и все выложит, как следует. Так прямо стоит – и никаких. В кафе еще придет, а там хоть полковник, хоть генерал сам – все равно сидит, кофе пьет. Умиляла французская вежливость: „Зайдешь в лавочку – сейчас тебе: „мосье”. Приятно. У нас я хоть на сто целковых куплю, никто мне такого слова не скажет“. Сами заражались учтивостью. Любили заходить в кафе компанией и угощали друг друга по очереди кофеем. И то, что хозяйка приветливо улыбается, и то, что они пьют не чай и не водку, но кофе, приводило их в торжественное настроение. Пили и благодарили друг друга: „мерси“. Дивились, что французы много пьют, а никогда пьяных не видно. „Устройство! Меня возьми – выпью, так тошно станет, беспременно полезу драться. А он пьет и песенки ноет – и ему весело, и глядеть одно удовольствие…“»[431].

Русских солдат «очень… поражали француженки. „Я вот в Шадоне с одной сговорился, а подступить боюсь. Не наша баба. И шляпка на ней, и все говорит, говорит… Такую не облапишь“. В парижском кафе видел я двух русских и с какой-то уличной девицей. Один выругался – товарищ цыкнул на него. „Так она же по-русски не понимает“. „Все-таки при ней неудобно“. Оба чинно улыбались. Вероятно, бедная барышня никогда в жизни не сидела с такими церемонными кавалерами»[432].

И.Г. Эренбургу удалось побывать и во французском вагоне-ресторане. «"Который час?“. „Половина шестого“. „Чорт! Ведь в восемь поезд из Ша-лона“. Этот разговор происходит не в буфете, но в воронке, вырытой снарядом, в полуверсте от немецких окопов. Мы спешим, путаемся по траншеям и по проходам. „Не зажигайте спички, оттуда видно“. „Теперь свернем направо – здесь часто падают…“. Грязь. Потом грузовик. Уезжаем. Останавливаемся. Нельзя зажигать фонарей. Какая-то деревушка. Штаб. Снова едем. Уж скоро восемь. Еле поспели. Вваливаемся усталые, грязные в вагон-ресторан. На столиках – цветы, и ярко горят электрические лампы. От тепла, от света, от людского говора – одуреваем. Все вместе за столиками – от дивизионного генерала до нашего кашевара Булю, который решил ради такого события истратить десять франков. Одиннадцать часов. За потными стеклами реют огни Парижа. В шесть мы еще укрывались от снарядов. Булю купил за франк сигару и наслаждается. Маленький Кири изучает электрический вентилятор. Вот дама в углу с офицером. Как давно мы не видели дам, да еще в большой шляпе!.. Это рай или болото? „Скажи, Булю, отчего сердце, увидев смерть, не забыло уюта. Отчего до последней минуты привязано оно тысячами нитей к этим пустым, ненужным и трижды дорогим вещам?“»[433].

Известный российский прозаик и публицист Н.А. Афиногенов был рядовым в Экспедиционном корпусе Русской армии во Франции и оставил воспоминания о жизни русских солдат на Западном фронте: «У французов были прекрасные полковые кооперативы, в которых мы потихоньку, через „черных“, брали вино и другие продукты, покупали французские газеты, в которых жадно искали сведений о России; почта с родины до нас не доходила, письма попадали вскрытые, замазанные, повычеркнутые, так что оставались только бабьи поклоны… Жили, наблюдая чужую жизнь, а эта жизнь была интересна. Артиллерия французская превосходна – на один немецкий выстрел отвечали десятью. Саженные, глубокие окопы с траверсами (элемент открытых фортификационных сооружений в виде поперечного вала, который располагают на протяженных прямолинейных участках для прикрытия входов, защиты от рикошетов. – Прим. автора), отличными ходами сообщений, с маленькими мулами для переноски тяжестей, прекрасные шоссейные дороги, прямо подходящие ко второй линии, железные узкоколейки, деревни, за шесть миль от позиции живущие полной мирной жизнью: с кафе, магазинами, театрами и т. д. Аэропланы, десятками вылетающие на обследование. Бесчисленные автомобили ежедневно подвозят все необходимое для частей войск… Пайки выдавались нам обильно, а мы, по обыкновению, жадничали и „копили экономию“, которой и накопили до трехсот тысяч франков на полк. Варили всего одно блюдо, в которое складывали все – и мясо, и рис, и зелень. Солдаты получали 35 франков в месяц, как все колониальные войска, и, конечно, расходовали все деньги на питание. Хлеб выдавался белый роскошный. Поп, было, выпросил черный, о чем писал целый доклад французскому начальству, доказывая, что русский солдат привык к черному, но он обходился дороже, да и любовь русского солдата к черному хлебу была сомнительна, а потому попова затея не прошла, хотя выдавали раз в неделю черный хлеб, к которому никто не притрагивался, а берегли от других дней белый. Солдаты покупали все. Вино – франк бутылка, виноград, фрукты – кило 80 сантимов, разные консервы, все, что попадало на глаза и под руку, и не оставляли от жалования себе ни копейки про запас, что, конечно, очень удивляло бережливых французов… Иногда брали в складчину на все жалованье вина, чтобы хоть раз напиться всласть, да так и пропивали все деньги, а пьяны не были… Когда наш командный состав видел, что солдат несет бутылку вина, то бутылка тут же разбивалась, а солдату давали 25 розог; солдат, конечно, шел покорно на кобылу. А в следующий раз сливал вино в банку, в которой хранилась маска от газов… И при газовых атаках погибал без маски»[434].

С.М. Тебеньков также в качестве рядового попал во Францию в середине войны. «Волею, как говорится, судеб в Первую мировую войну, в 1916 г., в составе Русского экспедиционного корпуса он попал на Западный фронт, во Францию, где участвовал в помощи войскам союзников – в кровопролитных боях в провинции Шампань. Помощь русских войск тогда переломила ход боевых действий – немецкие соединения были отброшены от Парижа. Однако после наступившего перемирия судьба солдат экспедиционного корпуса сложилась драматически, они стали заложниками обстоятельств. Февральская, а затем Октябрьская революции закрыли перед солдатами, воевавшими за веру, царя и отечество, путь на родину. Из нескольких десятков тысяч солдат, сражавшихся во Франции, далеко не все смогли возвратиться домой, а отправка «счастливчиков» растянулась вплоть до 1925 г.»[435].

По мнению С.М. Тебенькова, неумеренная выдача «винной порции» иногда приводила к трагедиям. «На Верденском участке редко-редко замолкает орудийная, пулеметная и винтовочная пальба. До Вердена – совершенно близко, не более 10–15 километров. К обеду 4 числа принесли коньяк – полную флягу. Черпай, сколько душа требует, и бери в свою флягу, сколько хочешь, хоть в запасные бутылки лей. Мои друзья полные кружки и фляги набрали. Во время обеда стали пить. Я им говорю: „Не пейте, не пейте коньяк, наверное, будем наступать“. Но напились вдрызг. Я ни одной капли не выпил. Выпивать перед наступлением – хуже нет. Ведь верно пословица русская говорит: пьяному и море по колено… Выходим гуськом к проходу. Только начали выходить, как жахнет из орудий. Настоящий гром, земля стонет. Я вышел наверх окопа, но как ахнет снаряд вблизи меня, так я и упал обратно в окоп: голова закружилась. Ищу, где бы найти убежище, и вижу проход в него. Но тут как рванет трехдюймовка, я еле-еле успел схорониться. В убежище темным-темно. Почиркал спичкой, а там полно солдат, русских и французов. Сел на брусок рядом с французским солдатом. Попросил его немножко подвинуться. Дотронулся до его плеча, а он упал на проволочную сетку. Оказалось – мертвый. Земля дрожит под ногами. Народ гибнет – ой, ой, ой… Некоторые повисли на заграждениях да там и остались. Как мой взводный командир, старший унтер-офицер, полный Георгиевский кавалер… 4 апреля 1917 г. нашел в окопе убитым и своего ротного командира, поручика Правосудовичева. Я взял его револьвер, но скоро его отобрали мои новые командиры, не пришлось мне револьвер долго хранить. На следующий день в километре от передовой построили нашу роту. И оказалось, что из 200 штыков после боя осталось всего 17. Остальные 183 человека остались меж двух окопов. А кто их убрал и похоронил – нам не известно»[436].

Солдатам и без того жилось несладко. «Жалованье солдатское между тем уже два месяца не получали. Полковника, который приехал вербовать солдат в формируемые „батальоны смерти“, с машины стащили: „Когда будешь жалованье выдавать?“. „Буду, буду, – говорит, – но сейчас денег нет“. Кто-то из солдат крикнул: „Снимайте погоны с дьявола“. Сняли погоны. „Братцы, умоляю, отпустите живым! – взмолился полковник. – Господа солдаты, сегодня уже поздно принести зарплату, банк закрыт, а завтра – точно, честное слово, приеду“. Отпустили под честное слово. На другой день, к часам 12, приехал, привез жалованье за два месяца. Но в „батальон смерти“ ни одного солдата завербовать не смог»[437].

К концу войны солдат союзников раздражало буквально все. «В лагере Лякурно находились солдаты из трех держав – Франции, Америки и России – союзников против немцев. Французов не было, были лишь негры из колоний – Алжира, Туниса, Марокко. А также солдаты из Канады. Вечерами обитатели лагеря посещали пивнушки. Выходцы из Африки там крепко напивались, часто случались драки, доходило до рукопашной. Пьяные нещадно колотили французский комсостав. Как-то попал я в наряд в штаб полка. Под вечер ко мне подходят два солдата-негра. Я было испугался, но они приобняли меня и говорят: „Сольда бон-бон, а франс сольда буржуа капут!“. После революции в России мы, русские солдаты, в лагере уже не подчинялись никому. А африканцев за провинности наказывали, заставляли бегать на плацу по часу и два. Ужасно это было. Как-то вечером пришлось наблюдать, как солдаты-негры бросились на французского офицера, ехавшего по мосту маленького канала. Велосипед разбили вдребезги и бросили в канал. Следом полетел туда и офицер. Но канал был неглубокий, офицер смог выбраться… Помню, пошли в кинематограф. Народу в дощатый барак набилось до отказа, большинство – русские солдаты. Вдруг начали показывать картину „Наполеон в Москве“. Что тут началось! Все русские солдаты с первых же кадров вскочили, сняли экран и от возмущения порезали его на лепестки. Заодно поломали все скамейки. Лишь сам барак после киносеанса остался цел»[438].

По мнению И.Г. Эренбурга, война ускорила эмансипацию французских женщин. «Кроме немногочисленных „embusques“ (embusques – по-французски – засады. – Прим. автора), в тылу остались старики, ребята и женщины. Женщины – главная сила, строители жизни. Проскучав, протомившись, проплакав первые месяцы, они потом быстро вошли во вкус самостоятельной жизни. Почти все пошли работать, а труд теперь хорошо оплачивается. В рабочих кварталах многое изменилось. В квартирах стало уютнее, появилась новая мебель, безделушки. Ломбарды отмечают массовые выкупы старых закладов. Магазины на окраинах бойко торгуют столиками „Louis XV“ (Людовик XV. – Прим. автора), пейзажами в золоченых рамах, усовершенствованными кофейниками. Работницы покупают модные шляпы, духи, лайковые перчатки. Прежде в кафе и в барах рабочих кварталов бывали только мужчины. Теперь там к шести часам – женский клуб. Стоят у стойки и за рюмкой „Пикона“ беседуют о фильме „Красная маска“, о новом главнокомандующем, о политике Англии, о ценах на уголь. Фабричные города в районе Сан-Этьен и Лиона переполнены приехавшими из деревень женщинами и чужеземными рабочими. Модные и парфюмерные магазины, кафе и притоны торгуют во всю. Среди женщин быстро расцвел алкоголизм. Они сходятся каждый день с новым иностранцем. Эти города стали очагами сифилиса, который отсюда течет в села и фермы. Эмансипация женщин, о которой столько говорили, произошла невольно и быстро. Вкусив свободы, женщина больше не вернется на кухню ждать мужа целую неделю – усталого и злого, а в субботу – пьяного, веселого и тоже злого. Уж теперь, встречаясь в кафе, женщины с опаской обсуждают: что будет, когда война кончится и „они“ вернутся? „Они“ – это мужья. „Я теперь зарабатываю восемнадцать франков в день. Из вчерашней получки я купила себе на платье, ребятам носки, поднос и портрет Жоффра (Ж. Жоффр (1852–1931) – маршал Франции. – Прим. автора). Каждый день бываю в кафе, по пятницам в кино, в воскресенье мы едем все за город. Я живу свободно с Жюлем, а Жюль надоест – возьму другого. Когда „он“ вернется, пусть приспособляется. Мужчины, приезжая в отпуск, замечают перемену и недовольны ею: „Мы в траншеях дохнем, а вы наслаждаетесь“. Им не нравится, что жены уходят из дому, не говоря куда, бывают в кафе, имеют политические суждения и вообще отбились от рук. Утешаются: „Вот кончится война, вас прогонят с мест, тогда другое запоете“»[439].

Нехватка женщин на фронте чувствовалась очень остро. «В полуразрушенных деревнях, под регулярным обстрелом германских батарей, остались лишь немногие смельчаки. Солдаты, придя на отдых, сейчас же идут искать, – кто остался и чем торгует. Ибо все, что остались, торгуют – торгуют вином, спичками, колбасой, бисерными веночками, женщинами. На всю деревню, на весь баталион две-три женщины: товар редкий и дорогой. Вильикур. Маленький домик, случайно уцелевший рядом с разгромленной церковью. У калитки толпятся зуавы. Спрашиваю: „Что здесь?“. „Это хвост. К старухе. Что делать? Во всем Вильикуре только одна баба и та в бабушки годится“. В раскрытое окно видна старая крестьянка с желтым пергаментным лицом. У нее усы, на подбородке и в ушах растут большие черные волосы. Она поит молоденького франтоватого зуава кофеем из пузатой чашки в цветочках. Кажется, это действительно бабушка потчует вернувшегося домой внука. Но потом достает зеркальце, пудреницу и с ужимками обезьяны пудрится, приговаривая: „Если ты дашь луи – я буду с тобой, как с офицером. Другие подойдут. Ну, поцелуй меня! Ты можешь меня звать – Гортензия“. Зуав мычит. Товарищи у окна хохочут, ругаются и нетерпеливо окликают его. Хвост растет. Немного дальше в тыл – и все „благоустроеннее“. В каждом городке публичный дом, и ходят туда по расписанию. В Маи, где вместе стояли французы, бельгийцы, сенегальцы и наши, русские, – каждый народ имел свой день. Бельгийцы ходили по вторникам, русские – по пятницам. Об этом заботились власти. Были и особые любители, жаждавшие обойти закон. Один русский брал у бельгийца напрокат шинель, чтобы попасть „сверх нормы“ в бельгийский день. Женщин доставляли в достаточном количестве: они являлись частью великолепного военного аппарата, как сапоги или замороженные австрийские бараны. После революции, в июле месяце, на отрядном съезде русских солдат официально был включен в порядок дня „вопрос о публичном доме“. Выяснилось, что французская администрация согласна привезти в Ля-Куртин публичный дом лишь в том случае, если русские обещают нести внутренние караулы. „Мы можем нести караулы только снаружи. Требование караулов внутри оскорбляет честь армии“, – гордо воскликнул один оратор. На что другой, менее искушенный во фразеологии, чистосердечно заявил: „Чего зря болтать? „Честь!”. Сам знаешь, без караулов нельзя. Забыл что ли, как душат девочек?..“. Места в этих публичных домах часто освобождаются. Прибывают другие. „Душат“ ли или просто не выдерживают тело и душа столь рьяного служения отечеству – кто знает? Об их смерти никогда не говорится в официальных бюллетенях, и никто не награждает их крестами»[440].

Американский писатель и журналист Д. Рид писал о том, что Румыния долго колебалась по вопросу: какую сторону выбрать – Антанты или Тройственного союза. «Сколько темных дельцов успело разбогатеть за кулисами политической жизни! Балканская политика в значительной мере зависит от личных видов; газеты являются органами отдельных лиц, назначивших сами себя партийными лидерами, – и это в стране, где новые партии родятся ежечасно за кружкой пива в ближайшем кафе. Например, La Politique («Политика») – орган миллионера Маргиломана, недавнего вождя консервативной партии, положение которого теперь сильно поколебалось. Он так рьяно выступал за французскую ориентацию, что злые языки поговаривали, будто он посылал свое грязное белье стирать в Париж, но его заполучили немцы. Его союзнические избиратели раскололись при Филипеску, неистовом враге Германии, у которого есть свой орган – Journal des Balkans («Балканская газета»)… Кроме того, есть еще Independent Roumaine («Независимая Румыния»), принадлежащая семье премьер-министра Братиану, председателя либеральной партии, находящейся сейчас у власти, который в начале войны был германофилом, но затем стал умеренным сторонником союзников, и La Roumaine («Румыния»), орган Таке Ионеску, вождя консервативных демократов, который является в стране наиболее влиятельной силой, выступающей на стороне союзников. Консерваторы – это крупные помещики, либералы, это капиталисты.

Консервативные демократы – почти то же самое, что у нас (в Америке) прогрессисты. Крестьянская социалистическая аграрная партия в счет не идет. Но все внутренние программы были забыты перед вопросом: на чьей стороне выступит Румыния в этой войне? Два года тому назад король Карл созвал в Синае совещание министров и партийных вождей и произнес речь, в которой защищал немедленное выступление на стороне центральных держав. Но когда дело дошло до голосования, то только один из участников совещания поддержал короля. Это был первый случай за все время его царствования, когда ему посмели противоречить, и несколько дней спустя, не успев вернуться в столицу, он умер. Фердинанд, теперешний король, находится в таком же положении, и даже в еще более затруднительном, так как женат на англичанке. Через голову короля и народа разыгрываются жаркие битвы между могущественными финансовыми интересами и амбициями политических жуликов»[441].

Каждая страна пыталась привлечь Румынию на свою сторону. «Между тем непрерывный поток русского золота наполнял жаждавшие карманы, а постоянные методические тевтонцы создавали общественное мнение своим собственным неподражаемым способом. Тысячи немцев и австрийцев, одетых по-праздничному и с портфелями, разбухшими от денег, обрушились на Бухарест. Гостиницы были полны ими. Они занимали лучшие места на всех театральных представлениях, неистово аплодируя немецким и румынским пьесам и освистывая французские и английские. Они издавали германофильские газеты и бесплатно раздавали их крестьянам. Они скупили рестораны и казино, столь дорогие румынскому сердцу. Магазины наводнили по пониженным ценам германскими товарами. Они содержали всех девиц, закупили все шампанское, подкупили всех государственных чиновников, до которых только могли добраться. Широкая национальная агитация началась с „наших бедных угнетенных братьев в русской Бессарабии“ для того, чтобы отвлечь внимание от Трансильвании и возбудить антирусские чувства. Германия и Австрия сулили румынскому правительству Бессарабию, включая даже Одессу, и Буковина была бы тоже уступлена, если бы Румыния на этом настаивала. Союзники же обещали Трансильванию, Банат и плоскогорье Буковины к северу от румынской ее границы. Если даже и было много разговоров в прессе о „спасении потерянной Бессарабии“, бессарабский вопрос был, по правде говоря, совсем не жизненен, в то время как трансильванский вопрос был жгуч и безотлагателен. Кроме того, румыны понимали, что Россия – страна растущая и что спустя сорок лет, даже если бы она потерпела поражение в этой войне, она все равно стала бы такой же, а пожалуй, и еще сильней. В то же время Австро-Венгрия – старая, разлагающаяся империя, которая не может расширяться на восток. Трижды со времени начала войны пыталась Румыния выступить на стороне союзников, и трижды она отступала[442]. Наконец 14 (27 августа) 1916 г. правительство И. Брэтиану объявило войну Австро-Венгрии.

Интересные подробности оставил вице-адмирал Д.В. Ненюков о жизни русских военных в союзной Румынии: «Вообще наши дипломатические сношения с румынами велись довольно оригинальным способом. Официальный представитель – посланник в Румынии Поклевский-Козелл, выполняя инструкции министра Сазонова, сдерживал румынский шовинизм, но у нас был еще другой, неофициальный, представитель, контр-адмирал Веселкин, начальник экспедиции особого назначения на Дунае. Веселкин был личный друг государя и подчинен начальнику Морского генерального штаба, но фактически действовал совершенно самостоятельно, опираясь на свою силу при дворе. Экспедиция, как это уже было сказано выше, имела своим назначением снабжение Сербии боевыми и всякими другими припасами и выполняла эти функции очень хорошо, но после того как Сербия была занята немцами и болгарами, Веселкин остался без дела и, будучи человеком энергичным, занялся дипломатией. Об адмирале Веселкине как об очень оригинальном человеке нужно вообще сказать несколько слов. Он был очень умный и чрезвычайно веселый человек с неисчерпаемым запасом анекдотов, чем привлекал к себе всех, с кем имел сношения. Вместе с тем он не был типичным карьеристом и делал всегда много добра своим подчиненным. Вся беда его была в том, что он не родился в век Екатерины, так как самодурство его не знало границ. Он не признавал никаких правил и законов и действовал всегда по своим личным соображениям. Как пример можно привести раздачу им знаков военного ордена и медалей по своему личному усмотрению не только воинским чинам, но и штатским людям и даже женщинам. Над ним уже военное начальство собиралось наряжать следствие, но приехал государь, и Веселкин подал его величеству список, и на нем было начертано: „Согласен“. Воспользовавшись приездом государя, Веселкин произвел в следующие чины почти всех своих подчиненных, большинство которых не имело никаких прав на производство, и в Морском министерстве прямо за голову схватились, чтобы дать этой каше какие-нибудь законные формы. При нем всегда состояла кучка прихлебателей всяких профессий, составлявших его личный двор и обязанность которых была в развлечении своего покровителя. Тут были и певцы, и музыканты, и просто пьяницы из хороших фамилий. Все они были записаны как рабочие в мастерские и получали паек и жалованье».

Звезда М.М. Веселкина окончательно взошла: «когда в Румынии начали серьезно поговаривать о выступлении, Веселкин приехал в Ставку за получением инструкций. Генерал Алексеев поручил ему построить плавучий понтонный мост для соединения местечка Исакчи в Добрудже с русским берегом Дуная, а от государя он получил в свое распоряжение полтора миллиона рублей для расположения румынского общественного мнения в нашу пользу. Веселкин сейчас же накупил в Москве на 50 тысяч всяких серебряных и золотых вещей и с этим багажом начал действовать. Румыны очень падки на всякие подарки, а Веселкин был щедр, и скоро он сделался персоной грата как в румынском флоте, так и в партии Таке-Ионеску. Он субсидировал две большие газеты и, действительно, много способствовал благодаря своей энергии, обаянию своей личности повышению настроения в Румынии. Поклевский-Козелл, конечно, писал жалобы, что Веселкин ему портит всю его политику; Сазонов жаловался морскому министру, но Веселкин никого не слушал и вел свою линию»[443].

Д.В. Ненюкову пришлось повстречаться и с самим М.М. Веселкиным, что произвело на первого большое впечатление: «В июле месяце, когда выступление Румынии в недалеком будущем стало уже делом решенным, адмирал Русин послал меня на Дунай, чтобы на месте составить план действий для помощи Румынии со стороны Черноморского флота. Я поехал на Одессу и оттуда через Раздельную и Бендеры на Рени. Я сел в обыкновенный вагон первого класса, но вскоре ко мне пришел какой-то господин в форме военного чиновника и предложил пройти в специальный вагон экспедиции, курсирующий постоянно по линии. Он мотивировал свое предложение тем, что здесь меня могут побеспокоить, а в вагон экспедиции никто не имеет права войти без разрешения. Влияние Веселкина начинало, оказывается, сказываться уже с Одессы. Я перешел в вагон, и, действительно, ни одна живая душа не смела туда войти, хотя все вагоны были переполнены. По приезде в Рени сейчас же явился сам Веселкин и повез меня обедать на свой флагманский пароход „Русь“. Я провел на Дунае три дня, и все время были завтраки и обеды с возлияниями, так что я боялся, что заболею от несварения желудка. В особенности мне памятен завтрак в Вилкове в устье Дуная, куда меня Веселкин возил на своей яхте. Там при нас распотрошили только что пойманного осетра, при нас же вынули из него икру, посолили так называемым сладким рассолом и потом на пароходе подали на тарелках к водке. Однако Веселкин успевал не только кушать и пить. Он совмещал в себе все свойства энергичного администратора, помпадура щедринского типа и нормального кутилы. Дисциплина у него, по крайней мере наружная, была самая строгая. И офицеры, и нижние чины тянулись и отдавали честь, как в Петербурге. Я видел развод караулов, и ей-богу он происходил, как во времена императора Николая I, и все это с ополченскими частями, которых у него было шесть рот. Как он все это устраивал, я просто диву давался. Одновременно он был и Аракчеевым, и демагогом, и, например, разрешил, в противность всем уставам, нижним чинам курить на улице. В конечном результате его все любили, несмотря на порку, потому что в нем чувствовали сердце и широкую русскую натуру»[444].

В 1915 г. в греческих Салониках побывал Д. Рид, на которого этот город произвел странное впечатление. «Шпионы наводняли город. Немцы с бритыми головами и сабельными шрамами выдавали себя за итальянцев; австрийцы в зеленых тирольских шляпах сходили за турок; глупо выдававшие себя своими манерами англичане пили в грязных кофейнях, болтая и подслушивая разговоры на шести языках; изгнанники магометане старотурецкой партии составляли по углам заговоры; греческие сыщики и шпионы переодевались по несколько раз в день и меняли форму своих усов. Иногда со стороны востока на гладкой поверхности моря медленно вырастало французское или британское военное судно, ошвартовывалось в доках и чинилось. Тогда город днем и ночью кишел пьяными моряками. Салоники были чем угодно, но только не нейтральным портом. Кроме расхаживавших по улицам армейских офицеров, каждый день можно было видеть приход английского судна с обмундированием для сербского фронта. Ежедневно в темных горах по направлению к северу исчезали вагоны, нагруженные английскими, французскими и русскими пушками. Мы видели, как английская канонерка в специальном вагоне пустилась в дальнее путешествие к Дунаю. И через этот же порт провозили французские аэропланы с пилотами и механиками; проходил русский и английский флот. С утра до вечера текли беженцы: политические изгнанники из Константинополя и Смирены; европейцы из Турции; турки, боящиеся великого разгрома, когда падет империя; левантийские греки. Из Лемноса и Тенедоса беженские лодки занесли чуму, захваченную среди индийских войск и распространившуюся в скученных нижних кварталах города. Постоянно можно было наблюдать по улицам скорбные процессии: мужчины, женщины и дети с окровавленными ногами ковыляли возле разбитых повозок, наполненных поломанным домашним скарбом жалкого крестьянского хозяйства; сотни греческих монахов из монастырей Малой Азии, в поношенных черных рясах, в высоких пожелтевших от пыли скуфьях, с рогами, обмотанными тряпками, и с мешком за плечами. В обшарканных дворах старых мечетей, под колоннадой синих и красных портиков, женщины в покрывалах с черными шалями на головах тупо смотрели перед собой или тихо плакали о своих мужьях, взятых на войну; дети играли среди заросших травой гробниц хаджи; барахло в скудных узлах кучами валялось по сторонам»[445].

В Сербии, по свидетельству Д. Рида, не было ограничений на продажу спиртного. «В сумерки мы сидели за столиком кофейни на большой площади в Лознице, пили турецкий кофе и ели черный хлеб и каймак – очаровательный желтый сыр. В сумеречном вечернем свете волы лежали около телег, а крестьяне, одетые в белый холст, разговаривали, стоя большими группами. Из десятка дверей питейных лавок вокруг большой площади выливались потоки желтого света и доносились взрывы скрипки и пения. Мы встали и подошли к одной из них; хозяйка, худая женщина с желтыми волосами, заметила нас и пронзительно закричала: „Чего вы стоите там на улице? Чего не войдете сюда и не сядете за мои столы? У меня есть хорошие вина, пиво и коньяк“. Мы кротко послушались ее совета. „Мы американцы, – объяснил я ей, как мог, – и не знаем вашего языка“. „Это не причина, чтобы вам не пить! – нагло закричала она и шлепнула меня по спине. – Какое мне дело, какой язык вы запиваете!“. Внутри играли двое цыган – один на скрипке, другой – на кларнете, а старик-крестьянин, откинув назад голову, пел в нос песню о бомбардировке Белграда. Над острыми изогнутыми крышами домов к западу от круглого купола греческой церкви распространялся мрак по теплому желтому небу, большие деревья очерчивались, подобно кружеву, по небосклону, где уже зажигались бледные звезды. Узкий серп месяца поднялся над затемненными Боснийскими горами, далекой родиной сербской песни»[446].

Солдат Русского экспедиционного корпуса В.И. Новиков попал в Грецию через Францию. «В Марселе, в котором мы остановились по пути в Салоники, в то время находились африканские войска. Одеты они были кто во что. Многие солдаты ходили босиком. Нас, русских, не пускали прогуляться по городу, хотя свободного времени было порядочно. Кормить стали еще хуже. Из Марселя на русском пароходе „Адмирал Чихачев“ через военный порт Тулон мы отплыли в Грецию. В Тулоне французы не приняли от нас с парохода двух опасно больных, ссылаясь на то, что под видом больных могут скрываться шпионы. Через город Бон и через острова Милос и Скирос (путь наиболее безопасный от нападения неприятельских подводных лодок) мы направились в Салоники. В то время в Салониках находились солдаты различных национальностей: русские, английские, французские, сербские, арабы и негры… Война посеяла нищету также и среди местного населения. Много бедноты приходило к нам просить хлеба. Приходили большей частью дети и жены сербских солдат. Из Салоник мы выехали во Флорину и недалеко от города расположились в палатках. Местность вокруг была гористая, на некоторых горах виднелся снег. Утром мерзли ноги, а днем, несмотря на то, что было уже 15 октября, стояла жара. В город нас не пускали. Говорили, что там находится Ставка командующего союзными армиями. В 30 км от нас – позиция. Каждый день играла полковая музыка, „подбадривая“ уезжающих на фронт солдат французской армии, которых отправляли по нескольку эшелонов в день. Каждый день летали аэропланы. Иногда происходили воздушные бои. Здешние русские солдаты рассказывали нам, как они в июне 1917 г. вступали в город Афины. Сначала туда направились англичане и французы, но греки стали в них стрелять. Русских же встретили с музыкой и без боя отдали арсенал и весь город. Голодовка в городе тогда была большая – женщины продавались за кусок хлеба. „Батька наш духовный, – рассказывали товарищи, – согрешивши, получил в наказание венерическую болезнь“. Деревня, в которой расположился наш батальон, называлась „Песочия“. Дома у местных жителей крыты черепицей. У домиков огороды и садики. Македонцы очень трудолюбивы и почти не употребляют спиртных напитков. Как видно из разговоров с ними, до войны они жили неплохо… Вскоре меня послали работать на кухню. Работа с 6 часов утра до 7 часов вечера, к концу дня я настолько уставал, что еле двигался. Однако я имел возможность хоть вечерком посидеть над обрывом у Средиземного моря и немного отдохнуть на чистом воздухе. От трудной работы хотел было бежать с кухни, решив лучше отсидеть в одиночке, но потом раздумал. Нам пятерым, работавшим на кухне, дали 15 франков на вино, а французскому повару… 6 франков. Так „щедро“ расплачивались… с теми, кого заставляли работать сверх человеческих сил. Они думали, что вино зальет глотки, из которых иначе вырвется крик протеста против невиданных притеснении»[447].

Иногда на греческий фронт отправляли в качестве наказания. Солдат П.Ф. Карев рассказал об одном таком случае: «Получив оружие в Марселе, солдаты осмелели. В саду Мирабо они жили настолько свободно, что офицеры опасались заходить к ним в палатки. Многие солдаты уходили в город. Чтобы запугать, усмирить солдат, полковник Краузе приказал стрелять боевыми патронами по тем, кто будет замечен на стене сада. Возвращенных из города солдат ставили под винтовку с полной выкладкой. Скоро вся центральная часть сада была заставлена наказанными. Ночью солдаты самовольно разошлись по палаткам. Об этом донесли Краузе. Озверевший таким поведением рядовых, он бегал по саду, избивая каждого встречного. В одном глухом месте на полковника неожиданно наскочила группа вооруженных солдат. Молча, без шума она исколола штыками Краузе насмерть и скрылась никем не замеченной. Виновников так и не нашли. Вечером следующего дня солдаты были отправлены в порт. Предназначавшийся смотр полку был отменен. В похоронах полковника Краузе солдаты не участвовали: их спешно погрузили на пароход и отправили в Салоники, а затем дальше – на македонский фронт, на передовые позиции, не дав солдатам отдохнуть. Это было безумством со стороны высшего начальства полка, ибо солдаты должны были вести бой в совершенно неизвестной местности, без какой бы то ни было ориентировки, без учета неприятельских сил. Все, что осталось от 3-го полка, это – громадный деревянный крест, поставленный на высокой горе, на месте боев. На кресте была прибита доска с надписью: „Помни Мирабо“. Это была месть царских опричников за убийство полковника Краузе. В Россию же семьям убитых солдат было сообщено, что они пропали без вести»[448].

Разложение царской армии в 1917 г., в полной мере проявившееся в России, не обошло и русские войска во Франции, хотя падение дисциплины и боевого духа происходило не только среди русских частей. Провалившееся наступление на Западном фронте Ж.Р. Нивеля, главнокомандующего французскими армиями, весной 1917 г. только обострило и до того сложное положение на передовой и в тылу всех воюющих стран. Дисциплина разваливалась. Достаточно сослаться на два приказа, где говорится о наказаниях за пьянство. В первом, № 13 от 24 января 1917 г. по 3-й Особой бригаде, некий нижний чин, напившийся «до нетрезвого состояния», подлежал аресту на 20 суток. Согласно второму приказу по той же бригаде, № 42 от 21 февраля 1917 г. (то есть спустя месяц), за один день патруль задержал в общей сложности 13 пьяных военнослужащих, двое из которых были задержаны лично командиром бригады генералом В.В. Марушевским. В итоге наказанию были подвергнуты только четверо, на которых налагалось строжайшее взыскание; под арест попали четверо командиров рот, в которых служили «напившиеся до бесчувствия». «С прочих нижних чинов не взыскиваю, так как целиком возлагаю всю вину и ответственность за них в данном случае на их непосредственных начальников»[449].

Большие потери русских войск во время провалившегося наступления французского генерала Р.Г. Нивеля послужили последней каплей, переполнившей чашу терпения солдат. С этого времени начинается полный крах боеспособности русского военного контингента во Франции. Русские солдаты настойчиво требовали прекращения их участия в войне на французском фронте и немедленной отправки в Россию. Однако вместо попыток разрешения внутренних проблем в Особых дивизиях, из Петрограда приходит приказ от военного министра А.И. Гучкова о продолжении войны.

После весенних боевых действий русские бригады отвели в тыл, под Нефшато, где началось полное разложение войск. В Особые бригады хлынули нескончаемым потоком агитаторы с антивоенными и пацифистскими взглядами. Даже Временное правительство способствовало проникновению антивоенных и большевистских идей в солдатскую массу. Для дальнейшего разрешения проблемы с русским военным контингентом 1-ю Особую дивизию решили временно разместить в одном из внутренних военных лагерей во Франции – в Ля-Куртине (департамент Крез), где до прибытия русских войск содержались германские военнопленные. Именно в Куртине в июне-июле расположилась русская дивизия, прибывшая из лагеря под Нефшато – 135 офицеров и 16 187 солдат. Отныне она выводилась из состава действующей армии и передавалась в подчинение тылового управления командующего XII военным округом генерала Л. Комби, назначившего военным комендантом лагеря подполковника французской службы Фарина. Для наблюдения за русскими войсками генерал разместил около лагеря два полка. Однако спасти дивизию уже было почти невозможно. Она постепенно превращалась в самоуправляемую вольницу со своими законами и обычаями. Вместо военного командования власть в полках захватывали солдатские комитеты.

В 1-й Особой дивизии образовались две большие группы. Их объединяло только одно – требование возвращения в Россию. Но если первая требовала сражаться только в России, вторая выражала согласие принять участие в борьбе и на французском фронте, если прикажет Временное правительство. Первого мнения придерживалась большая часть всех русских солдат 1-й Особой дивизии (преимущественно 1-я Особая бригада). В это время французское правительство вело долгие переговоры с Временным правительством по поводу отправки 1-й Особой дивизии в Россию. Между договаривающимися сторонами возникли разногласия. Временное правительство не желало, чтобы 1-я Особая дивизия прибыла в Россию, так как она непременно оказалась бы еще одним источником напряжения в стране. Поэтому Петроград пытался разрешить проблему другими способами. Так, Временное правительство решило послать 1-ю Особую дивизию на Салоникский фронт, но из-за нежелания французского командования иметь недисциплинированные войска в одном месте от данного проекта отказались.

Немного позднее представители Временного правительства во Франции, генерал М.И. Зенкевич и комиссар Е.И. Рапп, дали приказ начать подготовку к новому выступлению на фронт. Такой приказ вызвал сильное недовольство части войск. 1-я бригада, где большая часть личного состава состояла из рабочих Москвы и Самары, придерживалась самой жесткой позиции неповиновения и требований отправки в Россию. Бойцы 1-й бригады выбрали Временный дивизионный совет солдатских депутатов. Главным требованием восставших была отправка домой. Просочились слухи, что Совет готовится напасть на 3-ю бригаду и разоружить. Бригада ночью ушла в другой лагерь, в Фельтен. 1 августа М.И. Зенкевич и Е.И. Рапп потребовали в течение 48 часов сдать оружие и выйти из лагеря в местечко Клерво. Кто не явится, подлежат военному суду как изменники родины и Временного правительства. Солдаты и не думали никуда идти. М.И. Зенкевич и Е.И. Рапп резко сократили продовольственный паек восставших, ас 1 сентября вообще прекратили подвоз еды. Одновременно вокруг Ля-Куртин сосредоточивались верные Временному правительству русские войска, отряд французских войск – до 6 тысяч штыков.

11 августа для переговоров с 1-й бригадой прибыли представители 2-й артиллерийской бригады, которые услышали тот же ответ: «Оружия не сдадим, а в Россию вернемся». В ответ на нежелание сдавать оружие 14 августа генерал М.И. Зенкевич приказал уменьшить дневные рационы питания и прекратил поставку фуража для трех тысяч лошадей. Французские военные власти не рвались наводить порядок в лагере Ля-Куртин, а русское командование более не могло полагаться даже на лояльную 3-ю бригаду. 21 августа командование сократило отпуск продуктов в два раза. Солдаты вынуждены были питаться продуктами, хранившимися на складе, и забивать лошадей. 27 августа генерал М.И. Занкевич сообщил о согласии Временного правительства на возвращение бригады в Россию по частям и без оружия. Но солдаты в очередной раз не пошли на уступки и потребовали одновременного выезда всех частей.

3-й бригаде пообещали возвращение домой после подавления мятежа. К операции были привлечены французские части. Ближайшие к лагерю деревни были эвакуированы. На высотах вокруг Ля-Куртинского лагеря были размещены орудия калибров 58, 120 и 240 мм. Командовать операцией должен был полковник Н.Н. Бобриков, которого по этому случаю произвели в генерал-майоры. 11 сентября лагерь был блокирован, и начались демонстративные обстрелы из стрелкового оружия. 15 сентября Ля-Куртин подвергался ружейно-пулеметному обстрелу, а 16 сентября открыли огонь орудия 2-й артиллерийской бригады. Утром 17 сентября артиллерийский обстрел усилился. В 11:00 17 сентября над казармами были подняты белые флаги и начались переговоры о сдаче. На этот раз М.И. Занкевич не стал выслушивать возражения представителей Совета. Новые угрозы отбили желание сдаваться. Брошенные на лагерь «батальоны смерти» были отражены контратакой 1-й бригады, которая при этом понесла большие потери. 8 тыс. человек были захвачены атакующими. 18 сентября обстрел продолжался, прерванный только удачной вылазкой осажденных. 19 сентября оставшимся в лагере солдатам удалось отразить еще одну атаку. 20 сентября после артподготовки осаждающим удалось прорваться в Ля-Куртин, который был полностью занят в 11:00. Из 12 907 солдат, предположительно находившихся 15 сентября в осажденном лагере, 20 сентября были зарегистрированы 8 515 арестованых мятежников. Некоторые были арестованы позже. В итоге после всех попыток миротворчества в Ля-Куртине погибло около 1 500 человек. Французские войска в обстрелах лагеря почти не участвовали, а наблюдали со стороны за небольшой русской гражданской войной на территории Франции.

Дальнейшая судьба солдат и офицеров Русского экспедиционного корпуса сложилась по-разному. Около 400 человек-куртинцев попали в тюрьму и ссылку. Из остальных сформировали маршевые роты (без оружия) и временно оставили в лагере. До прибытия американских подразделений французское правительство в соответствии с инструкциями от 24 декабря 1917 г. взяло на себя содержание, довольствие и командование русскими войсками и разделило весь контингент на три категории: 1) бойцов добровольческих батальонов, полностью подчиненных французской дисциплине, для отправки на французский фронт; 2) военных рабочих для использования внутри страны и в зоне военных действий, но вне неприятельского обстрела; 3) тех, кто не захотел войти ни в одну из этих категорий, «неблагонадежных». Последние подлежали отправке в Северную Африку на принудительные работы. В результате 500 человек остались воевать на французском фронте, 1200 стали добровольными рабочими, рассылавшимися в различные регионы Франции отрядами по 500 человек, и почти 12 тыс. отправили в Северную Африку. Впоследствии «Легион чести» увеличился до 1 500 человек за счет русских, переведенных из Французского иностранного легиона, а также тех, кто, устав от тягот службы в рабочих ротах, согласился вновь взять в руки оружие.

Летом 1919 г. началась активная репатриация Русского экспедиционного корпуса, прежде всего с Восточного фронта, по Черному морю в южные порты России. Она была увязана с репатриацией русских военнопленных из Франции и центральных держав. Согласно приказу А.И. Деникина, всем офицерам, находившимся в Балканских странах, предписывалось присоединиться к белой армии на юге России. В связи с репатриацией солдат в порты, бывшие под контролем деникинских войск, Г.В. Чичерин не раз направлял соответствующие ноты протесты французскому правительству, в одной из которых, в частности, говорилось, что «подвергая опасности жизнь русских солдат, оно подвергает той же опасности жизнь своих собственных граждан» в России.

20 апреля 1920 г. в Копенгагене советским и французским правительствами было подписано соглашения о возвращении на родину граждан этих стран (россиян из Франции – к 15 сентября, из Алжира – к 20 сентября 1920 г. в количестве 22 тыс. человек). Проведенный французами опрос оставшихся в Алжире русских свидетельствовал, что 96 % опрошенных изъявили желание уехать в Советскую Россию, менее 4 % предпочли районы, контролировавшиеся антибольшевистскими силами.

14 сентября 1920 г. Народный комиссариат иностранных дел РСФСР послал ноту премьер-министру и министру иностранных дел Франции А. Мильерану, в которой высказывались опасения, «как бы несколько десятков тысяч русских не остались помимо их воли во Франции и в Алжире». Французская сторона называла цифру в 47 тыс. русских, якобы вернувшихся из Франции в Россию. По российским данным, их число не превышало 15 тыс. (включая солдат, выданных Францией генералу А.И. Деникину). По данным советской стороны, на март 1921 г. во Франции, в лагерях Северной Африки и на Балканах продолжилось насильственное задержание 25 тыс. русских военных. В соответствии с конвенцией от 28 марта 1921 г. подлежали отправке из Турции на родину чины бывшего экспедиционного корпуса в Салониках, солдаты иностранного легиона в Сирии и наряду с ними военнопленные, паломники, направившиеся в Мекку еще до империалистической войны. В ноябре 1924 г. группой русских военных из состава бывшего экспедиционного корпуса в Париже был создан Союз возвращения на родину, имевший филиалы во многих городах Франции. В 1937 г. эта организация сменила свое название на Союз друзей советской родины.

Введение «сухого закона» в России в начале Первой мировой войны не слишком помогло солдатам и офицерам избавиться от вредных привычек, в данном случае пьянства. Если в период существования винной порции в армии пьянство носило официальный, так сказать, организованный характер, то после запрета на употребление спиртного оно приняло стихийное направление. При этом продолжалось производство спиртосодержащих материалов и самого спирта, так как он был нужен для производства пороха. Первая брешь в «сухом законе» была пробита при помощи одеколона, который выпускался в таком виде, чтобы его можно было употреблять внутрь. За этим последовало ужесточение правил продажи алкоголя. В итоге за несколько месяцев распитие относительно безвредного, «питьевого», одеколона сменилось употреблением политуры и денатурата. Весь этот поток алкогольных суррогатов хлынул в действующую армию, существенно понизив ее боеспособность. В частности, в братаниях с солдатами вражеских армий не последнюю роль играли спиртные напитки, которыми противник «угощал» русских солдат. В период Февральской революции 1917 г. солдаты часто выступали инициаторами разгромов винных складов. Все это способствовало разложению и деградации российской армии.

4. Положение в России и за границей в период «сухого закона»

4.1. Общественно-политическая дискуссия по поводу «сухого закона»

С момента введения «сухого закона» общественное мнение в России разделилось на две категории: те, кто поддерживал данную политику, и те, кто был против нее. По мнению же министра финансов П.Л. Барка, введение «сухого закона» вызвало одобрение по всей стране. «Решение государя закрыть питейные заведения во время войны встретило всеобщее одобрение по всей стране. Даже депутаты кадетской партии выказали удовлетворение и поздравили правительство, чего раньше никогда не бывало. Один из их лидеров, Шингарев, который после революции стал министром финансов Временного правительства, произнес следующую речь: „В начале войны правительство приняло важнейшее решение: винные лавки и кабаки, которые были под контролем правительства, были закрыты указом. Это решение принесло большую пользу народу, населяющему империю. Однако оно вызвало уменьшение доходности на сумму в 800 млн руб. Я должен подчеркнуть, что все ответственные и производительные народные силы России приветствовали этот указ с большим удовлетворением. Это является первым шагом мудрой финансовой политики: государство не пользуется более прибылью от народного порока. Наша казна потерпела большой урон от этого мероприятия, и до сего времени не было еще примера, подобному этому, в продолжении финансовой истории России. Нельзя найти подобного примера и в мировой истории с самого ее начала – и во время войны, когда воюющие должны были искать денег всякими способами в их распоряжении – иногда честными, а иногда и сомнительными. Они имели возможность прибегать к добровольным займам, к пожертвованиям со стороны населения, но иногда и к конфискации частной собственности. Но, как бы вы тщательно ни просматривали мировую историю, вы не найдете примера, подобного этому, – чтобы государство отказалось от наиболее постоянного источника дохода с началом войны. Ни одно правительство никогда не принимало такого замечательного и смелого решения. Закон, проведенный сейчас в России, показывает не только смелость правительства, но и то, что государство поняло, какой ущерб и разложение наносило пьянство нашему народу, и что правительство имеет полную веру в конструктивные способности народа, который сам по себе, по натуре, воздержанный и упорный в работе. Эти факты требуют доверия к правительству. Изучение психологических и практических проявлений нормальной интеллектуальной и экономической деятельности нашего народа показывает громадную разницу того, что было до и после этого мероприятия. Число преступлений уменьшилось в поражающей пропорции. Статистические данные, опубликованные по этому поводу министром юстиции, показывают самые низкие цифры по количеству преступлений, как-то драк, убийств и нападений, во всех губерниях. Теперь мир и тишина воцарились повсюду – в семье и в более широких кругах социальной жизни. Экономические результаты также удивительны. Статистика, взятая в 40 губерниях, показывает, что убытки от пожаров уменьшились на 56 %, а количество пожаров – на 46 %. Вы знаете, господа, что потери, вызванные пожарами в России, исчислялись миллионами рублей в год. Производительность труда в промышленных предприятиях и на фабриках сильно поднялась. Общество мануфактур и промышленностей в Москве публикует обзор по этому вопросу, из которого вытекает, что человек показывает значительно большую производительность, а число отлучек, штрафов и недоразумений тоже уменьшилось. Фактически – обильно доказано, что запрещение спиртных напитков имеет самое благотворное действие на народ в смысле нравственном, политическом и экономическом»[450].

Один из сотрудников Министерства иностранных дел В.Б. Лопухин считал введение «сухого закона» ошибкой. «С объявлением войны последовал запрет крепких питей. Думали, только на время мобилизации. Оказалось, на все время войны. Тут-то захотелось пить и тем, кто раньше не пил. В ресторанах, таинственно подмигнув, требовали к завтраку, обеду, ужину „чаю“. Водка подавалась в фарфоровых чайниках и ее распивали из чашек. Для домашнего потребления получали спирт из аптек по рецептам врачей. Разбавляли водой в пропорции, дававшей крепость, превосходившую градусы обыкновенной водки. Обыватель наименее взыскательный обращался к денатурату, политуре и лаку. Так как спирт для „технических“ надобностей расценивался ниже „потреблявшегося внутрь“, то в бюджете оказалась пробитою значительная брешь. Однако все равно война требовала громадного усиления чрезвычайных ресурсов, изыскивавшихся, само собой разумеется, путем займов. Больше, меньше – куда ни шло. Барку везло. Не приходилось заменять питейный доход новыми источниками обыкновенных доходов, каковых источников Барк все равно бы не придумал»[451].

Подводя итоги годового опыта трезвости, доктор медицины А. Мендельсон писал: «Более 8 лет тому назад, когда о прекращении пьянства в России путем запретительного закона, никто, кроме „апостола трезвости“ М.Д. Челышева, и мечтать не смел, профессор П.П. Мигулин в докладе „Борьба с пьянством и винная монополия“ восставал из теоретических соображений против целесообразности запретительной системы как меры борьбы с алкоголизмом: „Сколько-нибудь блестящих практических результатов запретительная система до сих пор нигде не дала; потребление алкоголя продолжается, несмотря на всякие запреты“. „Опыт показывает, что при полном воспрещении потребление спиртных напитков значительно возрастает. Даже проповедь абсолютного воздержания оказывает обратное действие, как это видно из примера Швеции и Америки“. Возражая докладчику, мы без обиняков высказали положение, которое тогда, 23 января 1908 г., могло казаться утопическим: „Только полное устранение спиртных напитков, прекращение продажи и потребления их, – единственный путь, по которому можно идти в борьбе с пьянством. Очень может быть, во Франции, Англии, Дании, где душевое потребление очень высоко (привычное потребление напитков народом), запретительный закон встретит огромное противодействие со стороны населения, но как раз в России, где душевое потребление очень небольшое (нет привычного, ежедневного поглощения алкоголя), в этом отношении запретительный закон не встретит большого сопротивления. Вести борьбу против потребления спиртных напитков в России будет гораздо легче, не будет взрыва всенародного негодования, а большей частью народ скажет спасибо, раз негде будет достать водки“. Эту же мысль мы высказали в 1911 г. на международном съезде по борьбе с алкоголизмом в Гааге. Действительность вполне подтвердила истину наших слов. 18 июля прошлого 1914 г., по случаю мобилизации, в России последовало повсеместное запрещение продажи казенного вина и всех вообще спиртных напитков. Произведен небывалый в истории человечества опыт внезапного отрезвления многомиллионного народа, и результаты этого эксперимента, длящегося уже более года, поразительны: сотни миллионов рублей, раньше пропивавшиеся русским народом, потекли в сберегательные кассы; по отзыву министра финансов покупательная сила русского народа и продуктивность труда заводских рабочих увеличилась в чрезвычайной степени, что дает возможность провести в ближайшем будущем крупные финансовые реформы»[452].

Трезвость повлияла не только на финансы. Словом, мы только теперь начинаем знакомиться с истинною мощью русского народа в экономическом отношении; с другой стороны, только теперь, при полном отрезвлении народа, этого великого молчальника, перед нами выступает его нравственная физиономия, его настоящая, не затуманенная алкоголем психика… В нашем распоряжении имеются данные по Спасской части, наиболее пьяной, как показали наши прежние статистические исследования. В среднем за 10 лет (1899–1908 гг.) в полицейском доме Спасской части подвергалось вытрезвлению круглым счетом по 11 тыс. человек в год, или 10 % местного населения. В 1914 г. число вытрезвлявшихся достигло лишь 5 749 человек, причем на первое полугодие падает 4 894 человек, а на 2-е приходится только 855 чел., если принять первую цифру за 100, то на 2-е полугодие приходится 17, другими словами, число арестованных в пьяном виде упало на 83 %… Таким образом, падение в Петрограде случаев острого опьянения – вне всякого сомнения. Куда-то исчезли и хронические алкоголики, те сотни и тысячи пьяниц, которые давали зарок не пить и регистрировались в Александро-Невском обществе трезвости, пропали также алкоголики и запойные, обращавшиеся ежегодно в числе 1,5–2 тыс. человек в амбулатории Попечительства о народной трезвости… Эти цифры красноречиво доказывают, что в Петрограде прежние алкоголики, составлявшие значительный процент среди пьющего населения, вернулись к трезвой жизни. Доставляемые же ныне в полицию и Обуховскую больницу пьяные принадлежат в огромном большинства к сравнительно небольшой группе пропойц, которые уже не способны к нравственному возрождение, иначе их по-прежнему приводили бы жены и матери к священнику у Варшавского вокзала для дачи обета трезвости или в амбулаторию – для лечения от неудержимой, болезненной страсти к вину… По статистическим данным, около 38 % мужского населения России по возрасту пригодны для несения военной службы; к концу 1914 г., по мнению М. Фигурина, к отбыванию военной службы из этой категории лиц было призвано около 12 %; отсюда получается вывод, что из-за одной только войны, независимо от изъятия спиртных напитков, количество преступлений должно было сократиться на 8 %; таким образом, все же на долю трезвости падает уменьшение преступности на 14 %… В нашей столице наблюдается значительное ослабление нищенства: в распоряжение Особого присутствия по разбору и призрению нищих за первые 3 месяца трезвого 1915 г. поступило 944 мужчин, за те же 3 месяца 1914 г. – 4161 мужчина… За второе трезвое полугодие 1914 г. прирост денежных вкладов в сберегательных кассах Российской империи достиг 70,4 миллионов рублей, тогда как за второе полугодие 1913 г. он равнялся лишь 17,3 млн руб… Общая же сумма всех денежных вкладов в Государственные сберегательные кассы к 1 июля 1915 г. превысила 2 миллиарда (2,143,7 миллиарда руб.), тогда как до сих пор общая сумма этих вкладов не достигала в прежние годы и одного миллиарда…

Итак, полное запрещение продажи спиртных напитков должно остаться в силе навсегда»[453].

Не столь оптимистично высказывался заведующий Лечебницей для алкоголиков и нервнобольных Московского столичного попечительства о трезвости И.Н. Введенский: «Отравление денатуратом и другими суррогатами, представлявшее до войны явление сравнительно редкое, сразу резко возросло с первых же дней трезвости и имеет, по-видимому, склонность все увеличиваться… До запрещения продажи водки, в первые 2 недели июля, число пьяных, доставленных в Обуховскую больницу, колебалось от 100 до 105 в неделю. С 22 по 28 июля количество опьяневших упало до 19. До 23 августа количество отравлений не превышало 29 в неделю. С 23 августа, когда была разрешена продажа виноградного вина и денатурированного спирта, по 30 августа оно уже достигло 59. В следующую неделю число отравлений достигло 87, затем – 88 и в третью неделю сентября -115, то есть даже превысило число поступлений пьяных до запрещения продажи водки… Наряду с употреблением суррогатов, стремление обойти запрещение выражается в тайном винокурении, приготовлении (среди крестьян) хмельной браги, домашнего пива и различных национальных напитков (кумыса, „кумышки“ и т. п.). О степени развития тайного винокурения можно судить по тому, что за вторую половину 1914 г., по сведениям министерства земледелия, обнаружено 1825 тайных винокурных заводов, из которых 160 оказались технически хорошо оборудованы, 92 завода – специально для очистки политуры и лака и 60 – для очистки денатурированного спирта»[454].

Октябрист Н.В. Савич вспоминал, как непросто осуществлялся «сухой закон»: «Наступил страшный 1914 г., немцы объявили нам войну. Первой мерой власти было запрещение продажи вина в момент объявления мобилизации. Эта мера была встречена сочувственно. Все еще помнили пьяные дебоши в момент частичных мобилизаций 1904–1905 гг. Но мобилизация давно кончилась, а мера эта не отменялась… Барк сразу, как только началась война, использовал это обстоятельство для начала осуществления плана введения „сухого“ режима, временная мера начала превращаться в постоянную. Общественное мнение это приветствовало. Когда Барк заговорил открыто о проведении законопроекта, имевшего целью ввести сухой режим навсегда, это известие было встречено сочувственно, особенно на левых скамьях. За эту меру были все левые, все наше духовенство, это уже составляло больше 40 % Государственной думы. Наконец, очень много людей, еще недавно относившихся отрицательно к этой мере, теперь готовы были ее принять. Одни – потому, что считали себя обязанными поддержать меру, предложенную от имени государя и им явно патронируемую, другие – потому, что не хотели создавать конфликта с верховной властью в момент войны. Война резко изменила психологию многих думцев. Думали только о войне, о борьбе с неприятелем, все остальные вопросы, заботы отошли на задний план. Когда же стало известным, что царь очень дорожит законопроектом, что отклонение последнего создало бы острый внутренний кризис, то большинство депутатов центра махнуло рукой, решило, что создавать конфликт с короной по этому поводу невозможно, что это помешало бы успешному ведению войны. Прохождение законопроекта о сухом режиме вдруг стало вне сомнения. Любопытно, как в это время менялись люди. Приведу, как пример, тот факт, что председатель Государственной думы Родзянко, еще недавно относившийся скептически к Челышеву, в своей речи при открытии одной из сессий Думы сказал фразу: „И пьянство, павшее по манию царя“. Еще более страстным защитником законопроекта вдруг оказался левый октябрист Годнев. Годнее был полной противоположностью Челышева. Маленький, толстый Годнев и по характеру своему больше походил на обрусевшего азиата, чем на славянина. По крайней мере, отличительной чертой его была крайняя злобность, его маленькие, раскосые глазки отражали хитрость и злость, даже его симпатии к чему бы то ни было выражались в проявлении лютой ненависти к тому или тем, кого он считал враждебным предмету его симпатии. Он был плохим оратором, занимался главным образом в Комиссии по исполнению росписи, со сметой государственного котроля. Эта работа больше всего отвечала его характеру, ибо самым большим удовольствием его было кого-то ущемить. Теперь он вдруг проникся озлоблением и к винной монополии, и к ее творцам. Как врач по профессии, он считал себя наиболее подготовленным для того, чтобы быть докладчиком по законопроекту, внесенному Барком, о воспрещении продажи и потребления вина. Под его редакторским пером законопроект принял крайние формы, принцип сухого режима доводился до предела, до абсурда»[455].

Начались «перегибы» в политике отрезвления. «Противники не считали нужным бороться против этих крайностей, они говорили, что прохождение закона обеспечено, что мера эта настолько резко расходится с народной психологией и вековыми нравами населения, является таким ярким примером насилия правительственной власти, что долго она существовать не может. Пока идет война, народ, быть может, будет еще мириться с этим нарушением его понятий и вековых привычек, но затем всеобщее возмущение должно все равно снести эту новеллу. Крайности закона лишь скорее выявят его абсурдность. Таким образом, законопроект попал в общее собрание Государственной думы в редакции автора под титулом закона „О воспрещении пьянства навсегда“. В таком виде он и был принят. „Сухой“ режим водворился в России. Население тотчас и резко реагировало. Несмотря на сочувственное отношение нашей общественности, поддержку всей прессы, всюду началось пассивное сопротивление закону. Народ начал пить денатурат, несмотря на массовые случаи слепоты как следствие потребления примешиваемого к денатурату пропилового спирта. Пришлось даже, в силу распоряжения принца Ольденбургского, изменить состав примесей, чтобы избегнуть этих печальных последствий. В деревнях скоро начали гнать самогон, население отравлялось отвратительным пойлом, вредным для его здоровья и дававшим большой доход распространившемуся шинкарству. Высшие классы тоже пили, находили возможность получать вина в любых количествах, только попойки стоили дороже. Нижние чины, лишенные обычной чарки вина, с завистью и негодованием смотрели на то, как начальство находило возможность выпить каждый раз, когда этого хотело. Словом, с первых же шагов стало ясно, что закон встретил общее противодействие, что ликвидация его вопрос времени. Но скоро начало выявляться еще нечто, чего не ожидали авторы закона. Лишенное привычного напитка население начало роптать – сперва, раздражаться – потом. Энергия, привыкшая находить выход в потреблении алкоголя, должна была направиться по другому направлению. Она и выливалась в усилении того общего недовольства и раздражения низов против верхов социальной лестницы, которые так ярко проявились в момент на-456 ступившего революционного движения»[456].

П.Л. Барк полагал, что сторонники «сухого закона» и, особенно, либералы опасались разворота назад. «Энтузиазм, вызванный императорским указом, постепенно охлаждался, и некоторое беспокойство начало чувствоваться в кругах, особо затронутых запрещением, чувствовалось, что сильное давление будет пущено в ход, чтобы повлиять на министра финансов и изменить его политику, как только война будет окончена. Я чувствовал это беспокойство в особенности среди членов Государственной думы – независимо от принадлежности их к той или другой партии. Депутаты часто высказывали мне сомнения в искренности кабинета относительно запрещения спиртных напитков. Они дали мне понять, что многие из числа членов Совета министров говорили им в частном порядке, что меры, принятые во время войны, слишком строги, чтобы остаться в силе после ее окончания, когда условия станут нормальными. Вопрос должен будет обсуждаться снова, и менее связывающие решения должны будут вводиться. Депутаты настаивали на том, чтобы министр финансов предложил Думе безотлагательно закон, который пояснял бы предположение императорского указа и имел бы постоянный характер. Интересно отметить, что либеральные элементы Думы с наибольшим энтузиазмом поддерживали полный запрет продажи спиртных напитков».[457]

П.Л. Барк пытался образовать Комитет по борьбе с пьянством во главе с А.П. Ольденбургом или С.Ю. Витте, который бы занимался пропагандой трезвого образа жизни, но эта идея провалилась. «Я часто обсуждал этот вопрос с его величеством. Я считал, что самым лучшим было бы это дело разделить на две части. Первое – уменьшить число питейных заведений и, следовательно, уменьшить доход от винной монополии, возместив его из других источников. Второе – это конструктивный план, включающий меры и пропаганду, рассчитанные на перемену отношения русского народа к спиртным напиткам и ослабление его пристрастия к вину. Ясно, что закон только запретительный не может изменить народной привычки, привитой ему в течение столетий. Настойчивые усилия должны быть предприняты в этом направлении для поднятия культурного уровня народа и для обучения его тому, как использовать свои досуги наиболее разумным образом. Об этом моем плане я уже говорил раньше, но считал, что это не дело министра финансов, и поэтому предложил императору создать Специальный комитет, возглавляемый наиболее выдающимися и известными членами Государственного совета, для выработки разумного плана. Лично я бы приветствовал назначение принца А.П. Ольденбургского или графа Витте в качестве председателя такой организации. Принц А.П. Ольденбургский, хотя и был уже старым человеком, был известен своей неутомимой энергией и упорной деятельностью в различных самых достойных отраслях. Он был инициатором создания и постройки в Петербурге большого здания, известного под название „Народного дома“, где театральные представления давались по доступным для народа ценам. Крупные лаборатории для научных изысканий были построены на его личные средства, и он был попечителем различных учебных заведений и обществ трезвости. Во время войны император поручил ему контроль над всеми госпиталями. Что касается графа Витте, то он не потерял еще ничего от своей прежней энергии и не был доволен той праздностью, на которую он был обречен как член Государственного совета, участвовавший лишь в общих собраниях. Я говорил о моем плане несколько раз с председателем Совета министров Горемыкиным, который прекрасно знал вопросы гражданского управления.

Горемыкин был хорошо расположен ко мне, и мы оба имели взаимное тяготение, потому что были назначены на свои посты одновременно. Он всегда был готов дать мне совет, но был очень сдержанным относительно запрета вина, так как не был оптимистом по этому вопросу. Он предупредил меня, что будет очень трудно убедить государя назначить Витте председателем такого Комитета, какой я имел в виду. Деятельность Витте в течение беспокойного периода после Манифеста 17 (30) октября 1905 г. и до открытия Первой Государственной думы оставила неприятное впечатление у его величества. Его доверие к Витте было подорвано, и Горемыкин не думал, что государь согласится на мое предложение. Естественно, война отодвинула на задний план вопрос о Комитете и общий вопрос об организации борьбы с алкоголизмом»[458].

Вдохновленные благостной картиной отрезвления члены Московской городской думы на заседании 19 августа 1914 г. подняли вопрос о полном запрете до конца войны всего спиртного – от водки до пива. «В течение месяца, когда приостановлена продажа водки, – задал тон обсуждению председатель собрания О.В. Воскресенский, – по всей России заметны улучшения, которые всем очевидны. Не только у нас в Москве, но и по маленьким городам и деревням замечается, что русский народ как бы переродился, стал более вдумчиво и сознательно относиться к своим обязанностям. Те люди, которые не думали о труде, в настоящее время трудятся. Даже Хитров рынок преобразился: не видно ни нищих, ни полуодетых несчастных, подверженных страсти спиртным напиткам. Поэтому стремление всей России к тому, чтобы продолжить запрещение продажи спиртных напитков до окончания войны, можно только приветствовать». Коллегу с энтузиазмом поддержал гласный Н.П. Астров: «Мы присутствуем при исключительном, небывалом и величественном зрелище. То, с чего начал свой доклад председатель, представляет редкое явление: от целого ряда организаций и общественных кругов мы получили заявление о том, что нужно прекратить продажу крепких напитков. Это – не единичное явление: в этом же зале недавно присутствовали городские головы, собранные со всей России, и единогласно заявили то же самое. Те же городские головы представили об этой печали русской земли государю императору. Заговорила совесть народная, это – общее мнение, это – общая печаль и нужда. Наше постановление будет внушительнее, будет более соответствовать значению, моменту и предмету, если мы из нашего постановления, из нашей формулы исключим все подробности и детали, то есть не будем говорить о 1-м или 3-м разряде, не будем перечислять все виды ядов, которыми отравлялась Россия, а постараемся выработать такую формулу, которая разрешила бы весь вопрос. Я бы предложил такую формулу: „Московская городская дума ходатайствует о полном воспрещении продажи спиртных, крепких и хмельных напитков“. Сюда подойдут все виды, о которых мы говорим». Присоединившись к общему мнению, гласный Н.В. Щенков обратил внимание на явление, мешавшее полному отрезвлению народа. «Московской городской думе следует, наконец, твердо заявить о прекращении продажи не только водки, но и виноградных вин, а также нужно ходатайствовать о том, чтобы и денатурированный спирт продавался с разрешения полиции. Сегодня мне передавали, что вчера и третьего дня у винных лавок стояли целые вереницы и покупали денатурированный спирт. Нашлись лица, которые умеют уничтожать скверный запах этого спирта: прибавляют в него красный перец, лимонную корку и горячую воду. Люди начинают пить этот спирт, и в эти дни появились на улицах пьяные. В нашем ходатайстве, безусловно, следует указать и на это обстоятельство. Если мы не примем решительных мер против денатурированного спирта, то отравлений будет масса, и пьянство, которое затихло, возвратится еще в большей степени, и мы будем иметь дело с рядом острых отравлений»[459]. В конечном итоге городская дума единогласно решила: обратиться к верховной власти с предложением полностью запретить в Москве продажу всех видов спиртного.

По инициативе членов Государственной думы крестьян И.Т. Евсеева и П.М. Макогона в Государственную думу внесено законодательное предложение «Об утверждении на вечные времена в Российском государстве трезвости» (оно так и не было реализовано). В объяснительной записке к законодательному предложению его авторы писали: «Высочайше утвержденным Положением Совета министров 27 сентября 1914 г. городским думам и сельским общинам, а Положением 13 октября того же года – и земским собраниям на время войны предоставлено было право запрещать торговлю спиртными напитками в местностях, находящихся в их ведении. Волею государя право решения вопроса быть или не быть трезвости во время войны было предоставлено мудрости и совести самого народа. Сказка о трезвости – этом преддверии земного рая – стала на Руси правдой. Понизилась преступность, затихло хулиганство, сократилось нищенство, опустели тюрьмы, освободились больницы, настал мир в семьях, поднялась производительность труда, явился достаток. Несмотря на пережитые потрясения, деревня сохранила и хозяйственную устойчивость и бодрое настроение, облегченный от тяжкой ноши – пьянства – сразу поднялся и вырос русский народ. Да будет стыдно всем тем, которые говорили, что трезвость в народе немыслима, что она не достигается запрещением. Не полумеры нужны для этого, а одна решительная бесповоротная мера: изъять алкоголь из свободного обращения в человеческом обществе и перенести его в аптеки и специальные склады как лекарственное средство и продукт, пригодный для хозяйственных и технических целей»[460].

Сущность самого законопроекта состояла в следующем: «Воспрещается продажа спирта, водочных изделий, виноградных вин, пива и прочих содержащих алкоголь опьяняющих напитков. Виновные подвергаются заключению в тюрьме от 4 месяцев до 1 года; во второй раз – заключению в исправительных арестантских отделениях от 1 года до 3 лет; в третий раз – ссылке на поселение. Необходимое для лечебных, хозяйственных и технических надобностей количество всякого рода спирта изготовляется с разрешения и по разверстке правительственной власти и отпускается из аптек, казенных лавок или специальных складов по рецептам врачей или особым разрешениям, выдаваемым общественными учреждениями. Необходимое для лечебных целей и при отправлении богослужения количество виноградного вина отпускается из аптек, казенных лавок или специальных складов, в первом случае – по рецептам врачей, а во втором – по разрешениям, выдаваемым духовною властью. Врачи и вообще лица, пользующиеся правом прописывания рецептов, за злоупотребления в выдаче рецептов из корыстных или иных личных видов подвергаются лишению практики и заключению в тюрьме от двух до шести месяцев. Содержатели аптек обязаны вести запись об отпуске спирта и вин. За отпуск без соблюдения правил вина и спирта аптекари подвергаются заключению в тюрьме от двух до шести месяцев и лишаются права содержать аптеку и специальные склады. Денатурат и всякого рода материал, изготовляемый на спирте, допускается в продаже только по разрешительным свидетельствам или книжкам. За появление где-либо в нетрезвом виде виновные подвергаются аресту от семи до тридцати дней, во второй раз – от одного до трех месяцев и в третий раз – тюремному заключению от одного до трех лет. При министре народного просвещения утверждается особый комитет из представителей земских и городских самоуправлений, а также представителей ведомств для разработки мероприятий для утверждения трезвенных начал в народной жизни и всякого рода содействия начинаниям местных общественных учреждении и организации»[461].

П.Л. Барк считал, что провести «сухой» законопроект через Государственную думу было тяжело. «Все национальные усилия были сосредоточены на войне, и мне казалось неблагоразумным поднимать этот вопрос в 1914 г. ив начале 1915 г. – однако, на мне все же лежала трудная задача приготовить закон, включающий пожелания государя, выраженные в императорском указе относительно продажи спиртных напитков, и провести закон через палаты. В течение второй половины 1915 г. я говорил несколько раз об этом с моими коллегами по кабинету, но мои предположения оставались без ответа. В этот период с 1914 г. было много перемен в кабинете министров и оставалось только два министра из тех, которые присутствовали в Москве, когда император просил правительство высказаться по вопросу об алкоголе. Председателем Совета министров был в то время Горемыкин. Теперь его сменил Штюрмер, который совсем не интересовался этим вопросом. Вследствие этого было нелегко заставить моих коллег обсудить закон, который министр финансов предлагал представить на обсуждение в Государственной думе. Я оказался в трудном положении. Один из моих сотрудников, Хрипунов, который был директором Департамента монополий и косвенных налогов, предложил мне остроумную процедуру. Закон о некоторых изменениях в применении винной монополии, подготовленный моим предшественником и рассматривавшийся сначала Думой и затем в Государственном совете в 1913 г., с тех пор застрял в многочисленных думских комиссиях. Закон дал повод графу Витте, который в свое время ввел винную монополию, с большой силой осудить министерство финансов. Он заявил, что когда ввел монополию, заменившую предыдущий порядок, он имел намерение уменьшить потребление водки и увеличить производительность страны. Когда он покинул министерство финансов, та цель, которую он преследовал при введении монополии, оказалась все же недостигнутой»[462].

После С.Ю. Витте ситуация только ухудшалась. «Дальнейшие усилия министерства были направлены к тому, чтобы увеличивать доход, и, конечно, число винных лавок увеличивалось против желания населения и губернаторов. Граф Витте сравнивал монополию с Мефистофелем, который управлял министром финансов и его сотрудниками и ввел в заблуждение. Государственный совет предложил ввести разные поправки в закон. Затем он был предложен на утверждение Думы, а оттуда опять в парламентскую комиссию. Хрипунов вошел в контакт с одним из депутатов, Годневым, который был страстным поборником запрета, и устроил, что закон, с большими поправками, снова бы поступил на рассмотрение Думы. Я доложил его величеству о всех этих прениях. Государь сказал мне, что он считает, что потребление водки стало настоящим злом в России, но что, с другой стороны, он хотел бы оберечь интересы виноделов, чтобы виноградное вино продавалось при некоторых формах контроля. Я сказал государю, что Дума предполагает предложить облегчения для винодельческих областей России, с тем чтобы местное производство могло найти сбыт. Я добавил, что французское правительство, несомненно, выразит неудовольствие, так как ввоз иностранных вин будет запрещен. Окончательное рассмотрение закона состоялось летом 1916 г. и он был утвержден Государственной думой. Я находился в это время в Париже и, как я и предполагал, французское правительство не скрыло своего неудовольствия по поводу изъятия с русского рынка иностранных вин. Министр финансов Рибо, защищая передо мною интересы французских виноторговцев, просил меня приложить все усилия и мое влияние при рассмотрении закона в Государственном совете по моем возвращении в Россию для допущения французских вин на русский рынок. Я сказал Рибо, что охотно исполню его просьбу, но зная настроение верхней палаты в этом деле, сомневаюсь в успехе. Я намеревался предложить некоторые поправки, но не был уверен в согласии Государственного совета. Я не ошибся. Несколько месяцев прошло, прежде чем дело поступило на рассмотрение в Государственный совет. Я вернулся в Россию во время роспуска палат. Новая сессия должна была открыться осенью. Закон же о запрещении продажи спиртных напитков должен был пройти в январе 1917 г. Он поступил на рассмотрение комиссией и прошел единогласно на первом же заседании. Общее же собрание для его окончательного утверждения должно было состояться 27 февраля (12 марта). Но революция положила конец этой благодетельной реформе»[463].

Радовало то, что в воюющей с Россией Германии с алкоголем были тоже проблемы. Так, «Русские ведомости» писали: «Нашим врагам тоже приходилось несладко. Летом 1915 г. в Германии разразился пивной кризис. Из германской действительности. Пивной кризис. „Кельнер, кружку пива!“. „Простите, пива нет“. „Как нет? Что такое? Так еще рано, а пиво уже вышло?“. Такую картину из берлинской жизни рисует Berliner Tageblatt в начале июля. „Владелец пивной с радостью отпустил бы сколько угодно пива, если бы только у него было пиво, – продолжает газета, – Давно уже надвигался на Берлин роковой час, и теперь он настал. Нехватка пива становится для нас фактом. А лето, как нарочно, такое знойное, такое засушливое. Вечно синее небо, жгучие лучи солнца, – и жажда непомерная“». Еще с первого марта производство пива сокращено в Германии на 40 % ради экономии в ячмене… Для армии пиво требуется действительно, в громадном количестве: в Баварии реквизируется 20 % производства; в других частях Германии пиво для армии пока закупается, но ходят слухи, что и здесь скоро придется прибегать к реквизиции»[464].

Большое значение для продвижения «сухой» политики в России имело Пироговское совещание врачей 1915 г. Пироговские съезды и совещания, проводимые ранее, всегда обращали внимание ученых и общественности на злободневную тему спаивания жителей России. Эти собрания проходили под патронажем организованного в 1883 г. «Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова», более известного как Пироговское общество. Пироговское общество выпускало собственный журнал «Общественный врач», труды съездов и Пироговских совещаний, земско-медицинские сборники и другие издания. В период с 1885 по 1913 г. в России было организовано двенадцать Пироговских съездов (восемь в Санкт-Петербурге и четыре в городе Москве). Еще на II Пироговском съезде, состоявшемся 4 января 1887 г. в большом зале Российского благородного собрания, доктор медицины, профессор И.М. Догель горячо доказывал вред табака и любых спиртных изделий и призывал врачей к борьбе с ними. К сожалению, профессор Ф.Ф. Эрисман выступил против трезвости, за так называемую культуру пития. Тогда вопрос не получил практического решения.

С трибуны V Пироговского съезда главный редактор и издатель журнала «Вестник трезвости» Н.И. Григорьев призвал участников форума оказать всемерную помощь словом и делом зарождавшемуся трезвенническому движению. На VII Пироговском съезде, прошедшем в Казани с 28 апреля по 5 мая 1899 г., выступил военно-медицинский инспектор Приамурского округа В.Н. Радаков, который предложил исключить алкоголь из русской армии. Но его тогда мало кто поддержал. Много внимания уделивший алкогольной проблеме в Российской империи IX Пироговский съезд, самый многочисленный из всех съездов (2 300 делегатов), проходивший в Санкт-Петербурге с 4 по 11 января 1904 г., принял такое решение: «1) метод принудительного лечения алкоголиков как метод принудительного лечения вообще не соответствует принципам общественной медицины; 2) казенная винная монополия как источник государственного бюджета, не только не способствует борьбе с алкоголизмом, но даже ей препятствует; 3) правильная и целесообразная борьба с алкоголизмом, представляющим в России социальное зло огромной важности, невозможно без учреждения свободы слова, печати и личности»[465].

И только XI Пироговский съезд, посвященный 100-летнему юбилею Н.И. Пирогова, работавший в Санкт-Петербурге с 21 по 28 апреля 1910 г., объявил все курорты Российской империи безалкогольными территориями. Тот же XI съезд постановил, что «алкоголь не является пищевым веществом, и с этим положением должно быть широко ознакомлено население». Съезд высказал также пожелание: «чтобы российские врачи-абстиненты сплотились – чем скорее, тем лучше – в прочную организацию, составляющую как бы лейб-гвардию среди борцов с громаднейшим всероссийским бедствием – алкоголизмом»[466]. Принципиальную роль в этих решениях на съезде сыграли: профессор В.Я. Данилевский и профессор Б.Ф. Вериго[467].

В декабре 1914 г. пироговцы собрались на свое очередное совещание, посвященное проблеме заразных болезней. На этом совещании не забыли и алкогольный вопрос. Профессор Л.Б. Грановский внес предложение о поддержке «сухого закона» в Российской империи и констатировал тот факт, что без «систематического вытеснения алкоголя как пищевого и вкусового вещества, из обихода широких слоев населения» полных успехов в отрезвлении народа можно и не достигнуть»[468]. Участники декабрьского совещания приняли решение о проведении специального Пироговского форума, посвященного только алкогольной теме. На совещании было зачитано письмо профессора В.П. Первушина, в котором он, в частности, писал: «По моему глубокому убеждению… организация такого противоалкогольного съезда должна быть делом Общества русских врачей в память И.И. Пирогова, общества опытного в подобных делах и авторитетного в широких общественных кругах. Пусть имя славного русского врача-гуманиста объединит силой своего обаяния около идеи трезвости народной разнородные общественные элементы для осуществления крупнейшего общественного дела, откладывать которое, повторяю, нельзя»[469]. Но в условиях войны созвать большой Пироговский съезд было проблематичным делом. Но и откладывать наболевший вопрос участники совещания посчитали невозможным. Поэтому решили провести Пироговское совещание.

В программе Пироговского совещания было намечено девять пунктов: 1) действие больших и малых доз алкоголя на организм; 2) влияние алкоголя на течение различных болезней; 3) суррогаты алкоголя; 4) причины массового алкоголизма; 5) алкоголизация детей и юношества; 6) последствия массового алкоголизма; 7) географическое распространение и статистика алкоголизма; 8) меры борьбы с массовым алкоголизмом; 9) итоги запрещения продажи спиртных напитков в России. В связи с тем, что программа совещания охватывала не только медицинские вопросы, на форум были приглашены известные политики, журналисты, чиновники, представители широкой общественности. Совещание вначале намечали на 2^4 мая, но с учетом того, что в Москве в конце апреля – начале мая проходило совещание по борьбе с заразными болезнями, было принято решение Пироговское совещание по алкогольной проблеме провести с 9 по 11 мая, с той целью, чтобы люди, приехавшие на первое совещание из разных уголков Российской империи, смогли поучаствовать и во втором антиалкогольном совещании.

В работе Пироговского совещания 9-11 мая 1915 г. о борьбе с алкоголизмом приняло участие свыше 130 врачей, представителей городских и земских врачебно-санитарных организаций и общественных деятелей, было представлено 35 докладов. Председатель совещания русский физиолог, доктор медицины, профессор Б.Ф. Вериго обозначил задачи совещания. Задачи совещания сводились к подготовке необходимых средств, прежде всего, путем распространения среди населения правильных взглядов на задачи трезвеннического движения в России создать восприимчивую почву для осуществления программы максимум, преследующей своей конечной целью полное прекращение употребления спиртных изделий.

Начиная с 8 мая и по завершении работы Пироговского совещания 11 мая 1915 г., по инициативе профессоров А.М. Коровина, С.Н. Нахимова и Н.А. Флерова, в помещении нового здания Высших женских курсов на Девичьем поле, где и проходило само совещание, была организована большая противоалкогольная выставка. Выступая при открытии Пироговского совещания 9 мая, председатель Комиссии по вопросу об алкоголизме при Обществе охранения народного здравия М.Н. Нижегородцев, который обратил внимание присутствующих, что во время действия «сухого закона» лоббисты пива и вина вновь поднимают голову и хотят разрушить «сухой закон» в Российской империи. Более того, они при Министерстве торговли и промышленности, под председательством тайного советника В.В. Прилежаева провели совещание, на котором приняли решение о расширении торговли пивом и вином. Зашевелились и сами виноделы. К счастью, эти решения не получили поддержки правительства и не были осуществлены[470].

С первым докладом на Пироговском совещании «Об эволюции противоалкогольной идеи» выступил профессор Н.А. Флеров. Он объемно и интересно рассказал об истории знакомства человечества с алкоголем и алкогольным одурением. Докладчик весьма подробно остановился на алкогольных предрассудках, назвав нелепые питейные обычаи, которые из-за дремучей безграмотности и невежества зародились у некоторых народов мира. В докладе была развенчана так называемая теория «культурного умеренного пития», которую в те годы пропагандировал французский профессор П.Э. Дюкло. Докладчик подчеркнул, что немецкий профессор Э. Крепелин доказал, «что всякая (и физическая, и – что важнее – духовная) работоспособность, немного выпившего человека падает и в количественном, и – что важно – в качественном отношении; но ни сам он, ни окружающие заметить этого не могут! И так, алкоголь есть наркотический (т. е. парализующий) яд, действующий наподобие хлороформа, морфия и др. Алкоголизмом должно считаться всякое потребление алкогольных жидкостей (так же как морфинизм – всякое потребление морфия), даже и в малых дозах, даже и в слабом разведении (в виде пива и виноградного вина). Отсюда вывод: алкоголь во всех видах должен быть изъят из обихода, так же как изъят морфий и др. сильные яды»[471]. Против позиции докладчика выступил меньшевик Л.Б. Грановский.

Вторым по программе совещания должен был выступать профессор И.Д. Сажин. Но он не смог присутствовать. Однако его доклад был опубликован в бюллетенях Пироговского совещания и послужил важным материалом для выработки резолюции форума. Иван Дмитриевич утверждал, что «основное свойство алкоголя как типичного наркотического яда логически указывает, что совместно со всеми остальными мерами необходимы и запретительные меры»[472].

Профессор Б.Ф. Вериго в своем докладе подчеркнул, что «алкоголь есть протоплазматический яд, он поражает нервные элементы нашего тела, он расстраивает правильность его функций и потому не должен употребляться вовнутрь». Профессор Н.А. Флеров в своем выступлении уточнил: «Мы… должны категорически заявить, что алкоголь не имеет права называться пищевым веществом». Эту же точку зрения поддержал врач П.Ф. Кудрявцев: «Алкоголь есть не пищевое вещество, а яд и только яд!» Или вот что утверждал фармаколог, профессор С.И. Чирвинский в своем сообщении: «Основное действие алкоголя, несомненно, наркотическое, и в этом отношении он как по своему действию, так и по химическим свойствам принадлежит к тем же средствам, как и эфир, хлороформ, хлоралгидрат, паральдегид и др.»[473].

Второй день работы Пироговского совещания открыл доклад профессора Н.А. Флерова «Влияние малых доз алкоголя на личное и общественное здоровье». Докладчик утверждал, что «новейшими экспериментальными исследованиями установлено, что алкоголь есть типичный наркотический яд, который производит вредное, парализующее действие на все клетки, ткани и органы». Он еще раз остановился в своем докладе на том, что любые, даже самые малые дозы алкоголя несут безусловный вред человеку, семье и обществу в целом. В частности, он сказал: «У

выпивающего человека образуется особый склад ума, особое извращение логики, при котором самые сильные и убедительные возражения против алкоголя кажутся слабыми и натянутыми, а самые грубые софизмы в защиту алкоголя – кажутся сильными и убедительными доводами… Пьянство, по сравнению с „умеренностью“, есть менее вредный вид потребления, так как никто не считает его допустимым, безвредным… Где допускается, как нормальное явление, так называемое „умеренное“ потребление алкогольных жидкостей, там неизбежно будет процветать и пьянство… Алкоголь вреден всегда, во всех видах и во всех дозах». Против точки зрения профессора Н.А. Флерова и фактически за так называемую «культуру пития» выступили врач А.Н. Винокуров из Петрограда, санитарный врач М.С. Тарасенко из Москвы. В защиту трезвеннической позиции профессора Н.А. Флерова ярко и убедительно на Пироговском совещании выступили профессор А.Л. Мендельсон, врач А.М. Коровин, приват-доцент, врач-педиатр Г.Е. Владимиров и другие участники совещания. В ответном слове профессор Н.А. Флеров сказал оппонентам-культурпитейщикам: «"Чураться“ малых доз алкоголя надо так же, как малых доз холерной, туберкулезной и всякой другой инфекции, и этот предупредительный способ борьбы самый верный»[474].

Затем с докладом выступил врач А.М. Коровин, который рассказал о провокации депутата Государственной Думы Российской империи, который в январе 1915 г. в Медицинском обществе города Феодосии ратовал за вино, а в декабре 1914 г. Симферопольское общество врачей высказалось за возможность торговли вином вновь. Хорошо, что с этими предложениями не согласилась Симферопольская городская дума, которая продлила «сухой закон» на своей территории. А.М. Коровин внес ряд дельных предложений в резолюцию Пироговского совещания. В частности, он предложил систематически знакомить всех студентов университетов с алкогольной проблемой; на медицинских курсах повышения квалификации осуществлять противоалкогольное обучение фельдшеров, акушерок, сестер и другого медицинского персонала; объявить бой любой алкогольной рекламе; существенно усилить контроль за выписыванием рецептов на спирт медицинскими специалистами.

О деятельности передвижных выставок Общества борьбы с алкоголизмом рассказал М.П. Кутании, который сосредоточил свое внимание на пропагандисткой работе в защиту трезвости, утверждая, что с введение «сухого закона» в Российской империи опасность алкогольного рецидива еще не миновала и нужно усиленно вести пропаганду трезвости, особенно в регионах страны. С сообщением о статистике спиртных изделий выступил профессор А.Ф. Фортунатов, который привел данные по сокращению количества винокуренных заводов в Российской империи с 1 ноября 1913 г. по 1 ноября 1914 г. – с 2 363 заводов до 924. Сокращение существенное, но не полное. Сотни заводов выпускали алкоголь и травили им народ. Правда, специалисты утверждают, что выпускали спирт, который шел тогда в своем большинстве на военные и медицинские цели.

Интересным на совещании было сообщение Ф.Е. Термитина, секретаря редакции «Вестник Пензенского земства», который проанализировал в Пензенской губернии, как народ отнесся к введению сухого закона в Российской империи. Было опрошено 2 167 респондентов. До запрета потребляли алкоголь 95 % опрошенных лиц. Перенесли запрет легко – 64,8 %; сначала было трудно, а потом привыкли – 22,6 %; перенесли очень тяжело -12,6 %. Из последних 2,8 % жителей Пензенской губернии до сих пор не могли привыкнуть к трезвости. Из всех опрошенных 80 % испытали благодетельные последствия отрезвления, 84 % из всех опрошенных желали сохранить трезвость на все времена. Только 14 % прибегали к нелегальному алкоголю во время запрета (медовый квас и брага)[475].

Врач А.М. Коровин сообщил, что на международном уровне существует Международный винодельческий комитет, который предпринимает все меры, что даже в период мировой войны в Россию поступают алкогольные изделия из зарубежных производящих вино стран. Профессор Д.П. Никольский в своем докладе предложил целую серию мер в области профилактики потребления алкоголя среди детей и подростков, в частности: продлить трезвость на все население и после мировой войны; осуществлять трезвенническое просвещение как среди детей, так и среди их родителей; ввести систему подготовки по трезвости в учительских институтах и институтах системы повышения квалификации педагогического состава, введя новый предмет – алкоголсведение; педагогам повсеместно показывать пример трезвости; в учебных заведениях нужно создавать трезвеннические организации.

На совещании с сообщением выступил медицинский психолог и невролог С.Я. Рабинович, который рассказал о соотношении между алкогольной наследственностью и детской дефективностью. В частности, докладчик поведал высокому собранию, что во вспомогательных школах Германии 53 % учащихся пришли из семей с алкогольной наследственностью. Острой на совещании оказалась дискуссия вокруг доклада Л.С. Минора о суррогатном пьянстве. Практически все участники Пироговского совещания высказались о том, что «сухой закон» практически не повлиял на рост потребления суррогатов в российском обществе. Далее участники совещания остановились на провокационных действиях виноделов и сотрудников Общества Красного Креста, которые раненым на поле боя и в лазаретах дают вино, что, по мнению медиков, совершенно не допустимо. К сожалению, виноделов поддерживают и некоторые врачи, к примеру, профессор Разумовский, который дает вино больным. В результате предложили создать специальную комиссию, состоящую из фармакологов и клиницистов, которая бы предложила свой проект Пироговскому совещанию[476].

В последний день работы Пироговского совещания первым с докладом «В защиту трезвости» выступил присяжный поверенный из Петрограда Д.Н. Бородин. Затем автор книги «Учебник трезвости» А.Л. Мендельсон в своем докладе о принудительной трезвости рядом убедительных фактов и цифр доказал, что запрещение продажи спиртного отразилось на сокращении алкогольных заболеваний, самоубийств и на улучшении материального положения населения. После этого выступил с сообщением присяжный поверенный А.В. Шилов из Москвы с темой «Удовлетворение новых запросов и потребностей трезвого населения», который, в частности, принципиально выступил против пропаганды культурпитейства в курсе гигиены. Выступающий подчеркнул, что в основу учения о вреде алкоголя должен быть положен принцип абсолютного воздержания от спиртного. А.В. Шилов сказал, что отрезвление народа заметно повысило трудоспособность населения, создало потребности в улучшенном питании, жилище и пр.

Директор издательства «Посредник» И.И. Горбунов-Посадов в докладе «Ускорение трезвой жизни в народе» говорил, что трезвая жизнь может укорениться в народе при условии, во-первых, все возрастающего развития высшей духовной культуры, во-вторых, глубокого укрепления антиалкогольного просвещения всех классов населения, в-третьих, широкого развития трезвенных общественных организаций. И.Н. Иорданский в докладе «Трезвость и внешкольное образование» указал на внешкольное образование как форму трезвенного воспитания и образования населения. Врач Д.П. Никольский привел данные алкоголизации школьников и молодежи. Согласно им, среди русских школьников процент пьющих колебался для мальчиков от 65 до 83 %, для девочек – от 45 до 79 %. Анкетирование среди воспитанников высших учебных заведений показало, что 3/4 всех учащихся знакомились с употреблением спиртного в средней школе. Докладчик заключил, что именно школа должна являться институтом трезвеннического воспитания и образования учащихся. Подобных точек зрения придерживались другие докладчики (27).

Совещание вынесло резолюции по всем вопросам, затронутым докладчиками, которые сводились к следующим положениям: научные данные (физиологии, общей патологии, клиники) побуждают отнести алкоголь, а следовательно, и содержащие его жидкости (так называемые спиртные «напитки») к разряду веществ вредных, ядовитых. Алкоголь есть типичный наркотический яд, который уже с самого начала, принятый даже в малых дозах, расстраивает высшие функции головного мозга; алкоголь должен быть отнесен по своим действиям к вредным веществам. Малые дозы алкоголя сами по себе способны вызвать увеличение различных проявлений ослабленной психики: понижение трудоспособности, самоубийств и т. д., могут привести к моральному вырождению; массовый алкоголизм должен быть приравнен к социальному злу, почему в борьбе с ним необходимы самые решительные меры; государство обязано запретить свободную продажу алкоголя так, как оно запрещает продажу всех ядов, к числу которых принадлежит и алкоголь; запрещены должны быть не только алкогольные изделия, производимые в России, но и ввоз иностранных алкогольных изделий; признать, что те врачи, которые прописывают алкоголь не как внешнее лекарство, а для употребления внутрь, нарушают свой профессиональный долг; признать необходимым введение в курс университетских наук ал кого л введения; для борьбы с детским алкоголизмом школа должна среди детей и родителей распространять правильные сведения об алкоголизме; в целях укрепления в населении начал трезвой жизни признано необходимым поднять культурный уровень народных масс при посредстве широкой организации библиотек и читален, различных народных развлечений, реформы школы на основаниях свободного развития личности ребенка и юноши и их самоопределения, а также устранения существующих стеснений в области внешкольного образования; продуктивная борьба за трезвость может быть успешной только при условии активного участия в ней самого населения, для чего было предложено ввести мелкую земскую единицу. Для борьбы с алкоголизмом не достаточно одних запретительных мер. Необходимо создание таких правовых условий общественной жизни, при которых возможна широкая самодеятельность трудящихся масс.

Кроме того, Совещание признало необходимым созвать через Пироговское общество противоалкогольный съезд, который, к сожалению, так и не был созван. Да и само Пироговское общество, его всероссийское представительство – Пироговские съезды врачей и их печатный орган «Общественный врач» – в 1922 г. прекратили свое существование. Решение Пироговского совещания стогодичной давности сорок лет назад подтвердила Всемирная организация здравоохранения на двадцать восьмой сессии Генеральной ассамблеи Всемирной организации здравоохранения, где в 1975 г. было вынесено специальное решение: считать алкоголь наркотиком, подрывающим здоровье.

Постепенно начало накапливаться раздражение против политики «сухого закона». Так, в апреле 1915 г. журнал «Ресторанное дело» писал: «Результаты абсолютного воспрещения торговли крепкими напитками начинают сказываться в самой разнообразной форме. Так, положительно сочным, несколько и комического характера штрихом к общей картине является следующее письмо одного врача, адресованное на минувших праздниках Пасхи в редакцию одной столичной газеты. Вот оно: „Так как из нескольких мест мне сообщили по телефону, что многие любители выпивки выписывают спирт под мою фамилию и некоторые даже приложили гуттаперчевый штемпель с моей фамилией и адресом настоящей моей квартиры, в то время когда на моем собственном штемпеле имеется адрес моей старой квартиры, то покорнейше прошу аптеки справляться по телефону. Эта мера особенно важна теперь, в праздники, когда, вероятно, случаи подделки появятся чаще“. Более мрачным колоритом „идет“ от сообщения, напечатанного недавно в московских газетах о десятилетнем мальчике, отравившимся опасным денатуратом. Сообщение гласит: „23 марта в Солдатенковскую больницу привезли отравленного денатуратом девятилетнего крестьянского мальчика Илью Андреева Фирсова. Из расспросов его выяснилось, что он, придя к крестьянке Любови Матвеевой Лексиной, проживающей в доме № 27 в Курбатовском переулке, просил отпустить для рабочих на 22 коп. денатурированного спирта. Лексина угостила мальчика „ханжой“. Выпив чашку „ханжи“, Фирсов почувствовал себя дурно и впал в бессознательное состояние. По этому делу началось судебное следствие“. Общим фоном для этой тяжелой картины являются заметки, которыми пестрят столичные и провинциальные газеты ежедневно, об отравляющихся до смерти денатуратом или „ханжой“. Жуткое зрелище необуздавшего стремления масс ко всему, что хотя бы в самой отдаленной степени напоминало запрещенный теперь алкоголь, способно заставить ужаснуться самое зачерствевшее в ужасах жизни сердце. И только это зрелище отнюдь не пугает наших домашних отрезвителей, которые не перестают протестовать устно, письменно и печатно о всеобщем отрезвлении исключительно путем воспрещения всех алкогольных напитков, даже с самым слабым его содержанием. Уроки жизни им нипочем, и еще продолжают свой „завет от печки“»[477].

«Ресторанное дело» утверждало, что, несмотря на сокращение официальных продаж водки, количество пьяных остается большим. Например, «по сведениям канцелярии Совета министров, в Европейской России продано казенных питей за весь 1914 г. 50 544 754 ведра, тогда как за 1913 г. водки было продано около 100 000 000 ведер. В западной Сибири в 1914 г. продано два с половиной миллиона ведер и в восточной Сибири 1 100 000. За 1913 г. в Сибири было продано водки вдвое больше. Общий итог продажи казенных питей в России за 1914 г. оказался менее прошлогоднего на 400 000 000 руб. В приведенные сведения не включены данные по акцизным управлениям тех губерний, которые находятся в районе военных действий и в силу этого обстоятельства не представивших нужных сведений». Тем не менее, «несмотря на полное воспрещение торговли в Петрограде всеми крепкими напитками, камеры для вытрезвления пьяных при полицейских частях все же не пустовали и в нынешние пасхальные праздники. Так, в течение первых трех дней Пасхи было доставлено в эти камеры следующее количество опьяневших: в Александро-Невскую часть – 129 человек, в Рождественскую – 71, в Литейную – 39, в Выборгскую – 107, в Полюстровский участок – 61, в Охтинский – 53, в Петроградскую часть – 87, в Василеостровскую – 131, в Петергофский участок – 61, в Шлиссельбургский – 71, в Новодеревенский – 31, в Спасскую часть – 65, в Казанскую – 43 и в Нарвскую – 67. Всего, значит, по Петрограду было официально зарегистрировано свыше 1 000 случаев опьянения. Для полноты статистики о пьяных не достает тех случаев, когда упившиеся миновали камеру. Но эти случаи не могли попасть в учет, и статистика, конечно, является – неполной»[478].

Помимо фактов «Ресторанное дело» приводило и различные случаи из жизни, которые дискредитировали «сухой закон». «18 мая 1915 г. исполнилось ровно 10 месяцев предпринятой правительством небывалой еще по размерам у нас на Руси борьбы с народным пьянством, и, думается, что уже можно рассмотреть те результаты, которые получились от этой борьбы, так сказать, подвести ей некоторые итоги. Итоги эти не будут состоять из цифр – их заменят факты, взятые нами из наблюдений живой действительности. Факты же эти следующие. Мы все знаем, что торговля всякими крепкими напитками сейчас абсолютно воспрещена и что алкоголь можно получить лишь по рецептам врачей и с разрешения полиции. И в то же время мы все видим чуть не на каждом шагу людей совершенно опьяневших, а также часто слышим от знакомых хвастливые заявления, что они „могут достать спиртуозы когда угодно и сколько угодно“. Мы невольно стали доискиваться тайных виноторговцев. Сначала было подозрение пало на рестораны, подающие, будто бы, напитки в кабинетах. Потом это подозрение отвергли, как слишком нелогичное, так как при существующих строгих административных карах за тайную продажу водки, вплоть до закрытия ресторана, торговля напитками представляет для ресторанов слишком большой риск, могущий повлечь за собой полное разорение. А освободив рестораторов от подозрения, в недоумении спрашивали себя: откуда же берется вся эта масса спиртных напитков, которые имеются в изобилии и всех сортов чуть ли не в „каждом порядочном доме“. Однако на этот вопрос получить ответ было трудно, так как лица, свободно, по их словам, получавшие вина и коньяки, скрывали „источники“ получения, может быть для придания себе престижа среди знакомых, а может быть просто из боязни конкуренции. Словом, над этим вопросом все же царила глубокая тайна. И только за последнее время с этой тайны начало понемногу опускаться покрывало. Так, недавно у входа в один из столичных притонов был задержан „комиссионер“ по доставке в притоны крепких напитков. Дознанием выяснено, что вино он доставал от упаковщика фирмы Бекетова, который, будто бы, вино это похищал из склада названной виноторговли. Затем уже совсем „в наши дни“, 12-го текущего месяца, была обнаружена прямо грандиозная афера со спиртными напитками: некая „дама“, работавшая под псевдонимом „сестры милосердия А.Ф. Э-ь“, являлась в гвардейское экономическое общество и к Елисееву с подложными удостоверениями и от имени начальства мифических санитарных поездов брала коньяк и вина прямо тысячами бутылок, которые она и сбывала при помощи своего сожителя, какого-то „артиста“. Именно на такой афере и попалась мнимая сестра милосердия, когда явившись в магазин Елисеева с удостоверением на получение напитков в количестве нескольких тысяч бутылок, она была заподозрена в подлоге документов, и управляющий магазином отправился в полицию для их проверки. К сожалению, сама аферистка не была задержана и успела скрыться не только из магазина, но и из Петрограда»[479].

Большую проблемы представляли фальшивые рецепты. «"Что же говорят эти факты?“ – может быть, спросит нас читатель. „А вот что“, – ответим мы. Эти факты категорически доказывают, насколько несовершенны те методы, которые проводятся в настоящее время у нас в целях борьбы с пьянством. С одной стороны, полное воспрещение легальной торговли всеми крепкими напитками, а с другой – любой „предприимчивый“ человек (правильнее выражаясь – мошенник), может достать этих напитков в каком угодно количестве. Мы смело употребляем в данном случае слово „мошенник“ потому, что теперь дело получения крепких напитков неразрывно связано с обманом. И вот почему. Как известно, чтобы получить какие-либо напитки, нужно иметь рецепт врача или удостоверение полиции, которой необходимо представить „уважительные причины“ вроде свадьбы, крестин и т. и. А когда у обывателя нет ни болезни, ни свадьбы, а „выпить“ хочется, тогда он, движимый соблазном алкоголя, поневоле пускается в обман, выпрашивая у „знакомого врача“ рецепт от несуществующих болезней или уверяя местный участок в наличности семейных событий, являющихся достаточной, по установленному на этот счет „регламенту“, причиной для приобретения известной „порции“ алкогольных напитков. Но эти строгие, на первый взгляд, меры обременительны только для рядового обывателя, для афериста же, как видно из вышеприведенных фактов, они „ничего не значат“ и тем более не могут служить препятствием для распространения в обществе напитков. Страх аферистов, крупных и мелких, перед возможной ответственностью заглушается громадной прибыльностью их „промысла“ (уличенная в магазине Елисеева аферистка, по словам газет, в короткое время нажила большие деньги). Потребитель алкоголя, напуганный формальностями, с которыми сопряжено его легальное получение, охотно платить тайному поставщику за коньяк или пиво тройную стоимость, лишь бы избежать унизительной волокиты с доктором или участковым. Тем более, что и тут имеются „накладные“ расходы в виде гербового сбора, которым оплачивается разрешение на покупку алкоголя. Но зло тайной торговли крепкими напитками не исчерпывается одними этими аферистами. Помимо лиц, оперирующих с тайной продажей алкогольных напитков, добываемых по подложным рецептам и удостоверениям, существуют и другие шинкари, хотя и более мелкие, но все же существующие тем же „промыслом“, что и крупные, т. е. тайной торговлей напитками. Эти поступают проще: они ежедневно совершают поездку в те уезды Петрограда, где почему-то, как бы на посмеяние над столицей, официально разрешена торговля виноградными винами, откуда возвращаются нагруженные корзинами с вином, которое и сбывают по „знакомым местам“ и тоже, конечно, взимая солидные „комиссионные“. Получается яркая картина потребления алкоголя, официально воспрещенного, но фактически разливающегося буквально целым морем, над которым (нужно добавить) блещут багровым заревом пожары, производимые домашними фабрикантами „ханжи“, отправляющими на „тот свет“ потребителей их „фабрикатов“ чуть не десятками ежедневно. На изрисованной прямо „с натуры“ картины ясно, что борьба с пьянством, путем абсолютного воспрещения алкогольных напитков, при отсутствии действительных средств против их тайного распространения, не достигнет своей благородной цели и при предполагаемом правительством после окончания войны пересмотре принятых теперь мер народного отрезвления следует обратить на это обстоятельство сугубо серьезное внимание. Почти годовой опыт показал, что эти меры не оправдали возлагавшихся на них надежд. Значит – следует поискать других, которые в полной мере достигли бы своего назначения. Пусть первая неудача послужит нам добрым уроком, и более действительные, чем теперь, меры все-таки будут найдены. Из глубокого сочувствия к их высокой цели хочется этому верить от всей души»[480].

На своих страницах «Ресторанное дело» высмеивало попытку заменить трактиры чайными, пусть и более или менее высокого уровня. В этом журнале был опубликован цикл статей, посвященных трактирам без продажи алкоголя в Петрограде: «Трактирных заведений, торгующих без крепких напитков, как то: гостиницы и трактиры, чайно-столовые, съестные, кухмистерские для приходящих (в отличие от «кухмистерских для пиршеств») и столовые, всего на Петроградской стороне – 189. Они идут в таком порядке: гостиниц и трактиров – 124, чайно-столовых – 41, съестных – 2, кухмистерских и столовых – 22. Из этого общего числа заведений едва ли наберется десятка два, которые как в смысле обстановки, так и санитарии отвечают взглядам на культурное ведение дела. Убогая мебель, полное игнорирование, уже не говорим гигиены, а обыкновенной опрятности – вот отличительные свойства подавляющей массы этих заведений. Отсутствие элементарной чистоты особенно замечается в маленьких заведениях. Пишущего эти строки, при его обследовании такого рода заведений, всегда изумляло то полное безразличие, с которым относятся хозяева или буфетчики к санитарному беспорядку, бросающемуся в глаза буквально на каждом шагу. Мы уже не говорим о той нечистоте, удаление которой связано с известными расходами (как-то, грязные и порванные обои, закоптелые и потрескавшиеся потолки, заброшенность долго нелуженой посуды и пр.), но и простая опрятность, которая может быть достигнута некоторым вниманием к своему делу, находится здесь в полной заброшенности. Главные признаки неопрятности: всюду толстый слой пыли, по-видимому, не сметаемой по несколько дней, всюду – на столах, на подоконниках и даже на стульях – хлебные крошки и разный мусор, вроде яичной скорлупы и проч., остающейся после гостей. А пол в маленьких заведениях? О, это нечто ужасное! Он всегда и сплошь бывает покрыт всевозможным мусором, падающим со столов, и который ни хозяева, ни прислуга заведения не имеют ни малейшей склонности удалять по мере его появления в подобающее ему место. Со скатертями дело здесь обстоит не лучше, чем с полом. Скатерти – рваные и отвратительно-грязные, от одного вида которых должно тошнить всякого привычного к обыкновенной опрятности человека – обыкновенное явление в такого рода „заведениях“. Правда, содержание скатертей в чистоте сопряжено, конечно, с расходами по их стирке, но этот расход необходим, и с ним, каждому, предпринимающему такое хозяйство, нужно заранее считаться, как с чем-то безусловно неизбежным. Причина убогости обстановок подобного рода заведений, как уже мы указывали в своих описаниях трактирных заведений в Гавани, лежит в мизерности их бюджета. Но общая их заброшенность, в смысле простой опрятности, ни в каком случае не может быть оправдываема материальными недостатками, так как соблюдение обыкновенной чистоты не требует никаких затрат»[481].

Лень и неорганизованность владельцев трактиров приводила к плохой организации данных заведений: «Нам, может быть, скажут, что для того, чтобы регулярно стирать пыль и удалять кучами валяющийся мусор, нужно иметь лишние рабочие руки, и это ведь тоже стоит денег. Но мы уже имели в виду это, и пришли к противоположному выводу. Нет, не лишние рабочие руки нужны для этого, а нужна лишь любовь к опрятности со стороны хозяина и прислуги, которая имеется в наличности. И к этому выводу мы пришли на основании вот каких наблюдений. Входим мы в чайное заведение. Гости за двумя-тремя столами. Хозяин и служанки сидят праздно. Но кучи мусора, оставленные на полу бывшими перед теми гостями, лежат неубранными, скатерти на столах в полном беспорядке: всюду неубранная посуда, везде налито и накрошено. И описанная картина не единичное, исключительное явление, а нечто наблюдавшееся нами в заведениях из 10-ти. Значит, здесь дело не в расходе, а в отсутствии потребности в чистоте у хозяев заведений, и только в этом. Ибо и ленивая служанка поневоле будет наблюдать в заведении чистоту, раз ей будет вменено это в обязанность хозяином. Но хозяева, очевидно, сами не ощущают надобности содержать опрятно свое заведение. Причина этого, по-нашему, в культурном их уровне. Последний среди них очень низок, что объясняется тем, что, как показало наше обследование, значительный процент чайновладельцев составляет пришлый, чуждый промыслу элемент. Это, в свою очередь, объясняется материальною доступностью маленьких трактирных хозяйств. Вчерашний мелкий дворник, кустик-извозчик или заводской рабочий, сколотив пять – восемь сот рублей, сегодня делается хозяином чайной. Понятно, в голове у такого хозяина понятия о гигиене и не ночевали. Выжимание из всего пользы и таким путем сколачивание рубля на рубли – вот единственная цель таких хозяев. Кроме этого, они ничем не способны интересоваться. Среди них есть даже совсем неграмотные. Но сквозь толстую гущу таких хозяев начинает пробиваться, хотя пока еще и очень слабо, другой тип хозяев, стремящихся из своих, хотя иногда и небольших по размерам, предприятий создать что-то культурное и вполне симпатичное с точки зрения общественной гигиены и удобства посетителей. Тут хотя обстановка и не из дорогих, но все содержится в порядке, все опрятно и не коробит глаз даже и взыскательного гостя. Вы можете получить здесь кушанье и напитки в опрятной обстановке. Здесь посуда и скатерти всегда чистые. Пол также тщательно подметен, и прислуга не имеет неопрятного и одичалого вида. Среди этой категории заведений принимаются во внимание и не одни элементарные потребности посетителя – есть и пить, – но делается попытка и к удовлетворению их духовных запросов, для чего выписываются в должном количестве газеты и журналы»[482].

«Ресторанное дело» предложило закрывать трактирные заведения без продажи алкоголя, которые не отвечали стандартам чистоты. «К сожалению, такого рода предприятий на Петроградской окраине очень немного, и они, естественно, теряются среди массы заведений, совершенно чуждых и по внутреннему укладу. В заключение наших очерков о трактирных заведениях Петроградской окраины мы не можем не упомянуть об некоем „магометанском“ трактире, находящемся невдалеке от Тучкова моста, который оказался уже прямо клоакой, явно угрожающей общественному здоровью. Войдя в него, пишущий эти строки буквально не мог остаться в нем и пяти минут, настолько воздух в нем от кухни и всей окружающей сверхгрязной обстановки оказался заражен прямо непереносимым зловонием. Во всем трактире было лишь два извозчика, по-видимому – татарина. Спрашивается – кому же нужно существование подобного рода „заразного барака“? Торговли в нем, при подобных условиях его содержания, быть не может, а следовательно, не может быть выгоды и его хозяину. С точки зрения общественной безопасности – он прямо вреден. И нужно удивляться, как не обратить на него внимание местный санитарный надзор, обязанность которого – или привести в должный порядок очаг заразы, или, если это окажется почему-либо невозможным, закрыть и тем прекратить медленное заражение несчастных, которые решаются пользоваться услугами этого „заведения“, и вообще обезвредить окружающий его воздух от распространяемого им удушающего зловония»[483].

Не слишком удачным, по мнению «Ресторанного дела», был опыт открытия безалкогольного заведения даже у образованных и известных людей. «До нашего сведения дошло, что сын гениального русского писателя графа Л.Н. Толстого – Л.Л. Толстой, сам достаточно известный публицист (его статьи печатаются в „Новом времени"), является содержателем кухмистерской. Последняя помещается в доме 73 по Литовской улице и носит название „Очаг“. Мы, крайне заинтересовавшись этим фактом, отправились в кухмистерскую графа. По дороге туда мы ломали голову над вопросом: каким образом столь именитое лицо, носитель всемирно известного имени, очутился в скромных рядах представителей трактирного промысла. Мы ожидали встретить в устройстве и постановке дела что-нибудь особое, идейное. Ну, на почве трезвости, что он… И что же? Ничего подобного не оказалось. Ни малейшей „идеи“ кроме разве, обыкновенной коммерческой: создать торговое предприятие и иметь от него доход. Правда, помещение графского „Очага“ отличается простором и чистотой. Но это опять-таки не редкость теперь в Петрограде. Мало ли в нем открылось за последнее время подобных предприятий, обладающих такими качествами. В чайной графа, как и во всех прочих, есть оркестрион (небольшой).

Служат в нем опять-таки, как и везде, миловидные, кокетливо одетые девушки, причем костюмы некоторых из них отличаются даже особой „завлекательностью“ (конечно, для посетителей-мужчин): на них одеты белые, „свободного“ покроя блузки, особо излюбленные женщинами-кокетками в их домашней, интимной обстановке. Меню „Очага“ – обычное для заведений подобного типа Единственное, что попало сюда, очевидно, уже от самого графа, – это следующие изречения народной мудрости, являющейся как бы вступлением к прейскуранту: „Где тесно, там и место!“, „Честь, да место!“, „На пустое брюхо всякая ноша тяжела“. Сидя за чайком в заведении графа, мы узнали, что он вообще „настоящий коммерсант“. В том же доме, где „Очаг“, помещается кинематограф, также принадлежащий графу. Спешим оговориться, что официальным хозяином „Очага“ значится другое лицо, хотя фактическая принадлежность заведения графу является несомненной. Ну, что ж, скажем мы. Трактирный промысел можно только поздравить с вступлением в ряды его представителей столь сиятельной персоны. И пусть почин в этом отношении графа Л.Л. Толстого скажется легким. А то ведь еще недавно наша аристократия не могла без надушенного платка у носа слышать слово „трактир“, а представителей этого промысла презрительно именовала „трактирщиками“. А теперь и сама начинает (как показывает описанный случай) приобщаться к этому „цеху“. В добрый час!»[484].

Вот другое свидетельство неустроенного быта чайных периода «сухого закона» в Петрограде. «Переход от центра к таким окраинам, как Галерная гавань, производит контраст, которым прямо поражаешься. Кажется, что попал в глухую провинцию, где все ушло не далеко от примитива. Во всей Гавани нет ни одного трактирного заведения, которое по своему помещению, обстановке и постановке дела хотя бы отчасти приблизилось к благоустроенным центральным заведениям. Собственно „ресторанов“ во всей Гавани всего пять-шесть, столько же „трактиров без крепких напитков“, остальную же часть заведений составляют „чайно-столовые“, которыми буквально запружены все гаваньские улицы, от самой лучшей – Гаваньской – и до последних переулков, еще не везде имеющих каменные мостовые. Гаваньские рестораны еще и до воспрещения крепких напитков особых дел не делали, а теперь они и вовсе опустели. Некоторое исключение из этого разве составляют два ресторана – Тюрина и Папу шина, где все-таки наблюдается некоторое движение, остальные же положительно прозябают. Тоже можно сказать и про все трактиры без крепких напитков. Унылые лица хозяев или буфетчиков, вяло двигающаяся прислуга достаточно характеризуют положение торговли в этих местах, где почти всегда бывают заняты посетителями два-три столика из десяти. Что же касается гаваньских чайных… Ах, о них нужно поговорить более обстоятельно. Начать с того, что они ютятся почти на каждом шагу. Отличительный признак здешней чайной – мизерность помещения и скудость, почти граничащая с убогостью обстановки. В смысле чистоты, в которой они содержатся, также требуют очень многого. Грязные обои, скатерти, сплошной мусор на полу: обрывки бумаг, кучки окурков и даже селедочные головки. Обколоченные и донельзя задержанные принадлежности стола: чайники, чашки, подносы. Появление в такой чайной „чистого“ посетителя вызывает со стороны администрации настоящую „мобилизацию“: начинаются поиски мало-мальски сохранившей сносный вид посуды, чистой скатерти и т. п. Даже женская прислуга в гаваньских чайных какая-то „особенная“: или явная, с переваливающейся походкой и „угловатыми“ движениями рук, „деревня“, или с крупными „дефектами“ в наружности, вроде следов неумеренной оспы, „искривления плеч“ и чуть ли не хромоногие… Редко за буфетом гаваньской чайной находится наемное лицо. В подавляющем большинстве торгуют сами хозяева с помощницами – женами. У самих хозяев „вид“ также почти „деревенский“: простая, часто неприкрытая жилетом, рубаха и фартук не всегда безукоризненной свежести. Торговля в гаваньских чайных… Она как будто бы и есть. Столы редко не все заняты. Но торговля, должно быть, очень мелочная: 8, 10, 15, редко 20 коп. на столе, который бывает занят минимально полчаса, а иногда час и более. Поэтому дела в гаваньских чайных, по-видимому, не из важных. „С хлеба на квас“, „Только кормимся с семьей“, – отвечает большинство хозяев на вопросы „об успехах“. Публика чайных: рабочие ближних к Гавани фабрик и заводов и явившиеся на летние заработки: земляники, маляры, штукатуры и разные поденщики. Мастеровой с заработком в 2–3 рубля в день здесь редкий гость. Он, очевидно, брезгуя убожеством гаваньских чайных, стремится вон из Гавани, туда, где чайные имеют большие светлые залы, освещенные электричеством, оркестры и которые обслуживаются хорошенькими, народно одетыми служанками. Состояние кухонь и уборных гаваньских чайных лучше не касаться. Оно – ниже самых элементарных требований санитарии, не говоря уже о гигиене. Общее впечатление при объективном обзоре гаваньских чайных у привычного посетителя благоустроенных заведений этого типа получается убийственно тяжелое… При выходе из такой чайной после получасового сидения в ней, получается ощущение, как при перемене „спертой“ атмосферы погреба на свежий воздух улицы»[485].

Почему же чайные находились в таком убогом состоянии? «Причины такого состояния гаваньских чайных, как нам кажется, заключается в следующем. Во-первых, отсутствие культурного взгляда на ведение своего дела у их хозяев, лишенных элементарного понятия о чистоте и гигиене. Во-вторых, сильно свирепствующая конкуренция, уничтожающая возможность хороших заработков двумя путями: путем понижения торговли и понижения цен. При отсутствии хороших барышей не оказывается средств на улучшение дела даже и у тех хозяев, которые желали бы улучшить дело. Но эти причины настолько глубоки, что о скором уничтожении их нечего и думать. В самом деле: как можно достигнуть того, чтобы число чайных в данном районе сократилось и заработок оставшихся поднялся, когда здесь открываются все новые и новые заведения. Последнее же наблюдается потому, что для открытия чайной требуются совсем небольшие средства, часто всего несколько сот рублей. И вот обладатели такого капитала часто открывают чайные, заранее зная, что они будут только „кормиться“. Но им достаточно и этой перспективы, так как при столь небольшом капитале лестно иметь дело, которое кормило бы всю семью, в то время как самый капитал, виде приобретенного на него предприятия, оставался бы неприкосновенным. Таким хозяевам ничего больше и не надо. Он „кормится“ и в то же время имеет дело, которое к тому же освобождает его от подчиненности, связанной с какой-либо службой, он все-таки – сам себе хозяин. В результате же того, что такая чайная только „кормить“, сюда нейдут крупные хозяева, которые могли бы внести в дело известный размах и культурное отношение к делу. У маленьких же хозяев – кустиков – нет, как уже сказано выше, ни желания, ни средств на постановку дела более приличную, чем та, которая наблюдается в 100 % гаваньских чайных. Получается – заколдованный круг, из которого не видно выхода и который как бы навсегда обрекает чайные захолустной окраины на их теперешнее жалкое состояние»[486].

Часть заведений попало в тяжелое экономическое положение из-за того, что его владельцы были немцами. «На Васильевском острове, так же как и в Гавани, заведений с правом продажи крепких напитков немного: один по первому разряду (второй перворазрядный ресторан – «Тондорфа», на Первой линии – закрылся) и около двух десятков по второму и третьему разряду. Перворазрядный ресторан, находящейся у Николаевского моста, еще недавно принадлежал типичному немцу (Бернарду) и усиленно культивировал в своих стенах все немецкое. Потом, когда немец прогорел, ресторан перешел в руки товарищества, составившегося из официантов, служивших в ресторане. В виду того, что товарищество продолжало вести дело в прежнем, немцефильском, духе, с объявлением войны, а – значит – и с исчезновением из Петрограда многих немцев, дела ресторана пошли особенно плохо, тем более, что публика из русских, всегда обегавшая это заведение, теперь и подавно не хотела идти в него. Одно время поговаривали, что товарищи хотят закрыть ресторан впредь до разрешения торговли напитками. Но потом они, очевидно, раздумали и продолжают вести торговлю, хотя, по общему мнений соседей, должны нести значительные убытки»[487].

Некоторым ресторанам без продажи крепких напитков удалось кое-как приспособиться к новой реальности и даже выглядеть более или менее прилично: «Из второразрядных ресторанов до войны прилично торговали: возрожденная Д.П. Воробьевым „Гусевка“ (ныне „Остров"), оба заведения П. Крутецкого (на Среднем проспекте) и там же „Московский Яр“ И.П. Шилова. Когда-то гремевший на Васильевском острове „Якорь“, находясь в неумелых руках, прозябал. Потом его приобрел Д. Воробьев, преобразовал его, но… тут началась война, и развернуться его торговля может лишь после окончания войны. Пока же он поддерживается заказами, которые имеет раза два в неделю, и издавна проживающими на Васильевском Острове артельщиками, часть которых перешла сюда после перехода заведения к господину Воробьеву от господина Крутецкого. Ресторан же Н.Д. Тюрина „Белый Медведь“ (угол Большого проспекта и Девятой линии), некогда торговавший по первому разряду, и тогда процветавший, с переходом во второй разряд потерял часть торговли. Теперь он причислен к заведениям без крепких напитков и торговля в нем, несмотря на его переустройство, произведенное в конце прошлого года, окончательно упала. Что же касается остальных ресторанов на Васильевском острове, то все они до начала войны делали приличные обороты, главным образом, благодаря солидному сбыту казенного вина. Но после воспрещения продажи крепких напитков, когда пришлось перейти на продажу чая и кушанья, торговля в них, как везде и всюду, сразу упала. И только спустя несколько месяцев, когда рестораны и по ценам, и по распорядку сравнялись с заведениями без крепких напитков, а главное когда сама публика стала свыкаться с „трезвым“ режимом, в них началось постепенно улучшаться дело. Так, например, в заведениях П.К. Дедова (на Малом проспекте) торговля чаем развилась до очень солидных размеров. Но в общем дела всех ресторанов, конечно, далеки от прежних»[488].

Но все-таки основную массу трактиров без алкоголя даже на Васильевском острове составляли заведения не очень высокого уровня: «Тип заведений без крепких напитков (трактиров, кухмистерских и чайных) на Васильевском острове довольно смешанный; среди них в таких густо заселенных пунктах этой окраины, как линии между Большим и Средним проспектами, а также Средний и Малый проспекты, имеются предприятия, по своим помещениям и оборудованию едва ли уступающие лучшим заведениям петроградского центра. Часть этих кухмистерских и кофейных принадлежит грекам, часть – русским. Но и на Васильевском острове имеется тип (и весьма, к сожалению, распространенный) чайных, однородных с гаваньскими… В этих чайных, как и в гаваньских, наблюдается то же явление: мизерность помещения и полное отсутствие хотя бы элементарного понятия о чистоте. Такие заведения закреплены по всем линиям, но особенно много их за Малым проспектом к Смоленской речке и набережной Малой Невы и в переулках, находящихся в районе Николаевского, Биржевого и Тучкова мостов. Но все же общее положение трактирных заведений Василеостровской окраины совершенно не сравнимо с состоянием гаваньских; на Васильевском острове есть много кухмистерских и кофейных, куда, не рискуя оскорбить чувство брезгливости, может войти вполне интеллигентный человек, чего, как мы уже говорили ранее, нет в Гавани и в помине. Это превосходство Васильевского острова перед Гаванью объясняется, на наш взгляд, составом населения: как известно, контингент обывателя Василеостровской окраины в его значительной части отличается высокой интеллигентностью. Такие районы, как Николаевская набережная, Большой проспект и все линии, исключая от 17-й до 26-й, вплоть до Среднего проспекта, заселены зажиточным классом, а также представителями свободных профессии, разного рода службистами и студенчеством, причем этот же „чистый“ состав населения преобладает в линиях – от Кадетской до 13-й – до самого Малого проспекта. Говоря о Василеостровской окраине, нельзя не упомянуть о ее неотъемлемой части – „Чекушах“. Эта „часть“ набита чайными буквально «битком». Их здесь так же много, как и в граничащей с ней с одной стороны Гавани, и качество их положительно тождественно с гаваньскими. В „Чекушах“, сплошь заселенных заводским и фабричным людом, как и в Гавани, глазу отдохнуть буквально не на чем. Там нет положительно ни одной просторной и солидно оборудованной кухмистерской или чайной. Картина состояния чайного трактирного дела в „Чекушах“ – мрачная, без единого светлого пятна. О другой „части“ Василеостровской окраины – острове Голода – говорить почти что не приходится: еще недавно почти сплошь занятая пустырями и редкими фабриками и заводами, да и теперь в девяти десятых частях свободная от жителей, она не могла служить приманкой для предпринимателей по чайно-трактирному делу и число этих заведений здесь определяется ничтожными цифрами, если не единицами. Развитие чайного промысла здесь исключительно дело будущего»[489].

На Петроградской стороне от введения «сухого закона» пострадали трактиры II и III разрядов. «Прежде всего – Петроградская сторона по количеству заведений трактирного промысла является больше Галерной гавани раза в четыре и раза в два больше Васильевского острова. Мы совершенно оставим в стороне первоклассные рестораны, большинство которых в течение летнего сезона совсем прекращают свою деятельность, а начнем с ресторанов II-го и трактиров Ш-го разряда. Заведений этой категории на Петроградской стороне насчитается свыше двух десятков. Их уровень по обстановке и занимаемым помещениям – средний и ниже среднего. По оборотам они, пожалуй, все, за весьма немногими исключениями, могут быть причислены к средним. Это, конечно, относится к довоенному периоду. Теперь эта картина резко изменилась. Обстановка и помещение, понятно, остались теми же, что и до войны, зато торговля сильно понизилась и приняла более мелкий характер, одинаковый с характером торговли в заведениях, которые и до войны вели торговлю без крепких напитков. Сильно пострадали за год войны второразрядные и третьеразрядные заведения в их внешнем виде. В последней категории это особенно бросается в глаза. Стены и потолки имеют запущенный вид, предметы обстановки потускнели. Причина этого запустения – отсутствие нужного ремонта. Гармонирует с этой картиной в названных заведениях и остальное: в большинстве из них – издержанные до последней степени (часто даже в дырах) скатерти, неопрятно содержимый пол. Там, где нет женской прислуги, всегда более или менее нарядно и, во всяком случае, опрятно одетой, официанты и мальчики приняли вид полного одичания… Отсутствие прежнего заработка лишает их возможности следить за исправностью костюма. Более или менее „тянутся“ (хотя, видимо, не без труда) в сохранении внешнего вида второразрядные рестораны, хотя это можно сказать только про те заведения, которые сохранили право на торговлю в будущем крепкими напитками. Те же из них, которые этого права по каким-либо причинам оказались лишенными, – махнули, как потерявшая честь девица, на все рукой, быстро принижаясь до уровня заведений третьего разряда. Некоторые рестораны (как, например, Чванова, на углу Большого проспекта и Гребецкой улицы), очевидно, не желая бесполезно растрачивать свою свежесть, совсем, на время переживаемого кризиса, закрылись. Произошли за переживаемый период кое-какие перемены и в положении самих рестораторов. Так, скороспело выскочил из перворазрядных рестораторов удалый Брандин, снова оставшись при своих двух получайных. Перешли в новые руки заведения, находившиеся десятки лет в владении одной фамилии, переходя от отца к сыну и т. д. В данном случае мы имеем в виду ресторан „Волгу“, принадлежавшую многие годы Олейниковым, а теперь очутившуюся в руках чуть ли не целой группы хозяев. Большие пертурбации пережил „Яр“. Сначала перебрался в дом, имеющий вид чуть ли не дворца, потом приобретший вид полуресторана, полукинематографа. В результате же всех этих метаморфоз, получилось очень мало толку. Дела товарищества, владеющего „Яром“, видимо хиреют. В таком положении находятся заведения, торговавшие до воины крепкими напитками»[490].

Хотя и было несколько заведений, которые сохранили хотя бы внешне прежний вид. «Но этих заведений, сравнительно с общим огромным количеством прочих предприятий трактирного промысла на Петроградской стороне, весьма мало. Здесь, как и на всех окраинах, доминирующее по своей массе положение занимают трактиры без крепких напитков, кофейные, кухмистерские, чайные, столовые, трактиры с дворами для извозчиков и так называемые съестные. Названные заведения можно найти, как и в Гавани, буквально чуть не в каждом доме. И материальное положение большинства из них, типы их хозяев, их торговые приемы – все это представляет много-много любопытного. Иногда в этой области встречаются явления и картины поразительные, достойные пера величайшего художника быта, быта яркого, типично русского… Приступая к описанию трактирных предприятий без крепких напитков на Петроградской стороне, мы, прежде всего, должны коснуться тех из них, которые, как по своим помещениям и оборудованию, так и по постановке дела, заслуживают с точки зрения культурного развития трактирного промысла всяческого внимания и поощрения. К сожалению, таких предприятий на описываемой окраине весьма немного – их всего лишь четыре. Для начала возьмем существующий уже около пяти лет ресторан без крепких напитков Ф.Н. Соловьева, находящийся в доме № 2 по Введенской улице (угол Большого проспекта). Гигиеничность помещения, приличная обстановка, а также и весьма солидная публика – вот отличительные свойства этого заведения. В нем два зала, один побольше (в нем же находится и буфет), другой поменьше, два просторных кабинета и несколько биллиардных с семью биллиардами. Цены на все в этом ресторане также значительно разнятся от других однородных предприятий, доступных для так называемой „простонародной“ публики. В силу всего сказанного, „тон“ данного заведения носит весьма солидный характер, а постоянное наблюдение за торговлей самого владельца гарантирует посетителям раз на всегда установленный здесь порядок, исключая всякое уклонение от него в нежелательную сторону, что везде, где нет этого неусыпного хозяйского наблюдения, всегда возможно. Желая улучшить музыкальную часть своего предприятия, Ф.Н. Соловьев намеревался ввести оркестр, о чем и возбуждал соответствующее ходатайство. И нужно удивляться, что местная администрация, по бог весть каким соображениям, этого ходатайства не удовлетворила. И подобное явление наблюдается в то время, когда оркестры разрешаются нередко таким заведениям, которые ни по постановке дела, ни по контингенту посетителей ни коим образом не могут идти в сравнение с предприятием Ф.Н. Соловьева»[491].

Хороших отзывов у «Ресторанного дела» удосужился недавно к тому времени открытый ресторан «Петроград». «Вторым по времени своего основания предприятием той же категории является открытый 20-го сентября минувшего года в доме № 66–64 по Большому проспекту Петроградской стороны ресторан без крепких напитков „Петроград“ Д.В. Васильева. Помещение этого предприятия отличается большою вместительностью, а обстановку его, без всякого преувеличения, можно назвать блестящей. Контингент публики здесь я назвал бы „смешанным“: сюда стекаются все так называемые „сливки“ населения петроградской окраины, и в то же время идут удивленно поглазеть на блестящие залы и послушать великолепную музыку и люди „попроще“, без крахмального воротничка, который, еще по прежнему, изжившему свой век шаблону, установленному с незапамятных времен в трактирной среде, отмежевывает носящего его от „грязной“ публики. Помещение „Петрограда“ состоит из большого зала, зала поменьше (для деловой публики) и двух больших биллиардных комнат с шестью биллиардами. Обороты этого предприятия достигают весьма солидных размеров. Но дороговизна содержания и необычайное поднятие цен на продукты и материалы топлива буквально съедают всю прибыль, которая при нормальных условиях стоимости эксплуатации должна бы остаться в кармане предпринимателя. По собственному признанию владельца „Петрограда“, он первый где существования предприятия, несмотря на колоссальность его торгового оборота, едва свел „концы с концами“. Прейскурант „Петрограда“ и способ торговли чаем – стаканами – вполне исключают посещение его так называемой, „улицей“, для которой высокая оплата наслаждения музыкой великолепного струнного оркестра, играющего ежедневно в „Петрограде“, совсем „не по карману“»[492].

Достойными внимания также оказались «Львов» и кафе П.А. Виноградова. «К категории выдающихся трактирных предприятий на Петроградской стороне следует причислить также „Львов“ А.И. Белова, Большой проспект, 41, и кафе П.А. Виноградова, недавно открытое в доме № 49 по Каменноостровскому проспекту. Оба названные предприятия также резко отличаются от всей массы чайно-трактирных заведений окраины, как отличается и два вышеописанных – Ф.Н. Соловьева и Д.В. Васильева. Богатые помещения, изящная обстановка и отделка дают им право на это исключение. Публика здесь бывает смешанная – от богатого дельца до скромного служащего в каком-нибудь торговом или ином учреждении. Но хотя ей здесь строгой фильтровки и нет, но повышенный сравнительно с простыми чайными прейскурант ограничивает эти заведения от „дешевой“ публики, и уровень ее постоянно держится не ниже „среднего“»[493].

В борьбе с «сухим законом» шли и письма «трудящихся». «Вопрос о продолжающемся воспрещении торговли крепкими напитками продолжает горячо обсуждаться и в обществе, и в печати. Еще недавно казалось, что в хаос разнородных мнений по этому поводу совсем невозможно разобраться. И лишь за последнее время в потоке суждений начало преобладать одно, преобладающее над остальными положение: ввиду усиливающего потребления алкогольных суррогатов запрещение малоалкогольных напитков, вроде слабоградусных вина и пива, является не только не полезным для дела народного отрезвления, но и прямо вредным. Это положение начинают отстаивать лица, по своему житейскому положению вполне осведомленные в вопросе и ни в какой степени не причастные к интересам питейной промышленности, а их мнения начинают печататься на страницах таких органов, которые до сих пор если и проявляли какое-нибудь пристрастие к вопросу о торговле алкогольными напитками, так скорее в отрицательном для этой торговли смысле. Так, недавно на страницах „Вечернего времени“ было помещено письмо одного землевладельца средней России, который, внося в вопрос свой накопленный от непосредственного наблюдения деревни опыт, вполне отрицательно относится к полному воспрещению даже малоалкогольных напитков и выражает глубокое недоумение по поводу непродуманного увлечения городских и общественных самоуправлений запретительными по отношению к этим напиткам постановлениями. В письме землевладельца, озаглавленном „Чего добьются городские думы, просящие о запрещении вина“, говорится следующее: „После выяснения результата Междуведомственного совещания о вине и пиве много городских дум (Северной и Средней России) вынесли постановления ходатайствовать о воспрещении пива и вина навсегда. Не знаю, какая идиллическая картина рисовалась этим думам, но нам, землевладельцам, да и всем лицам, живущим в деревне или бок о бок с ней, уже нарисовалась картина отравления деревни и неудачной борьбы с этим деревенской администрации. Пьяная брага с примесью денатурата или спиртового лака и квас (очень пьяный и пенистый) из куколя (Agrostemma githago), растущего у нас на полях в пшенице и просе, имеют обширное распространение. И ведь это еще в то время, когда нет свадеб, когда вся молодежь в армии, а отцы семейств в ополчении. „Слава богу, что нет водки”, скажет всякий русский гражданин. Но желать воспрещения вина и пива может лишь человек близорукий или фанатик. Как господам членам пермской, уфимской и прочих дум не ясно, что пьянство в России уже уничтожено? Ибо какое пьянство возможно без водки? И уничтожено не их домогательствами, а волей государя императора. А их все теперешние постановления и различные ходатайства могут лишь подорвать огромную отрасль сельского хозяйства, а крестьян обречь на продолжительное отравление, ибо не может крестьянин сразу стать аскетом. Ежедневно читаешь в местных газетах о десятках административных взысканий; в нашем губернском городе без рецепта доктора не продают одеколон, без разрешения полиции не продают лаков, денатурированного древесного спирта. Иначе конечно нельзя, но ведь это ненормальное, временное положение. Неужели и после войны придется русских крестьян, как дикарей, удерживать от поглощения одеколона. Будущее покажет, добьются ли своего господа, не видящие дальше своего носа, и постигнет ли крестьян участь вечно отравляться суррогатами спирта, а нам – покупать одеколон по рецептам»[494].

Были и прочие свидетельства. «В другом письме, напечатанном на днях в том же „Вечернем времени“ и принадлежащем перу домовладельца одного из Петроградских пригородов, говорится не только о нецелесообразности принятого теперь способа борьбы с пьянством (под „способом борьбы“ автор письма подразумевает полное воспрещение продажи всех алкогольных напитков), но и указывается на другое – на ту громадную опасность, которою угрожает общественному благополучию распространение среди простонародья потребления алкогольных суррогатов, каковое потребление явилось неизбежным следствием уничтожения легальной продажи натуральных продуктов алкоголя. Вот что говорит этот обыватель, на своей шкуре испытавший всю „прелесть“ того, что по нашей официальной регламентировке называется „водворением среди населения трезвости“. Позвольте огласить следующие факты, находящиеся в тесной связи со вчерашним пожаром в Новой Деревне и выясняющие настоящие причины вообще участившихся у нас за последнее время пожаров. Пожар произошел вследствие варки „ханжи“ в соседним с моим домом по Комаровскому, дом 32, квартире бывших моих жильцов: рабочего с завода Семенова в Старой Деревне Никандра Богданова с женой, оставившей без присмотра на горячей плите большой котел с денатуратом, закипевшим в их отсутствии и забрызгавшим огненной струей „ханжи“. Эти квартиранты в одной из квартир моего дома прожили всего два-три дня, так как заметив то же повальное пьянство и бутылки с денатуратом, картина которого обнаружена и в день пожара, когда совершенно пьяных мужиков крестьяне вытаскивали через разбитые окна, – я немедленно отказал им от квартиры, не принимая паспортов в прописку. Я живу точно на вулкане – во втором этаже и с постоянно открытого в зале балкона на улицу и сад моего дома с содроганием наблюдаю по ночам, – пылающие огнем топки печей в кухнях, когда милые соседи варят „ханжу“. Варки происходят и в других домах, рядом с моим, к которому тесно примыкают эти дома. Об этом знает вся улица, а по вечерам в канаве валяются пьяные и совершенно обалдевшие от денатурата. При таких способах „борьбы с пьянством“, когда каждый дом превратился в тайный винокуренный завод и в очаг пьянства и спаивания, остается удивляться, как это еще не все выгорело дотла. С наступлением теплого времени, когда толевые и тесовые крыши очистились от снега, и в особенности в жаркие дни и в ночное время – опасность неминуемая, особенно в местности, удаленной от реки. Почему же пьяных забирают в участок для вытрезвления, а спаивателей и поджигателей оставляют на свободе. Из приведенных писем видно, как смотрят представители провинции и города, наблюдающие жизнь, как она есть, а не из окон казенных канцелярий, на создавшееся сейчас с торговлей питиями положение, которое, по их мнению, никоим образом нельзя назвать отвечающим «водворению в населении трезвости», а скорее, наоборот. И на это обстоятельство, пора, наконец обратить внимание тому, «кому это видеть надлежит»[495].

В материалах к отчету Курского губернского акцизного управления за 1915 г. окружные акцизные надзиратели подвели итоги режима принудительной трезвости. Надзиратель Первого округа не скрывал своего скепсиса в отношении «сухого» порядка, в качестве аргумента приводя философские рассуждения. «Не касаясь вообще вопроса о вреде или пользе алкоголя для организма человека, можно смело утверждать, что человечество еще не доросло, если, конечно, в этом заключается прогресс человечества, до жизни без употребления опьяняющих напитков». Вместе с тем он вынужден был признать то, что «экономическое положение крестьянства, за исключением лишь безземельных его слоев, следует считать отнюдь не ухудшившимся в связи с обстоятельствами военного времени, но, наоборот, улучшившимся». Одной из главных причин этого надзиратель назвал «огромный переворот, происшедший во всех областях крестьянской жизни в связи с запрещением продажи крепких напитков», а также «высокие цены на хлеб, весьма удовлетворительный урожай, значительно поднявшийся спрос на рабочие руки во владельческих хозяйствах и промышленных заведениях, наконец, даже общее расстройство транспорта, возродившее к жизни давно оставленный промысел – извоз на дальние расстояния параллельно железнодорожным путям»[496].

«Привычка к потреблению спиртных напитков и к отравлению организма алкоголем, – сообщал надзиратель Второго акцизного округа, – настолько укоренилась, что с прекращением казенной продажи питей население набросилось на все то, что содержит в себе алкоголь. Но особенно зло для населения, – по мнению надзирателя, – представляла политура и денатурированный спирт, с продавцами и потребителями которого акцизный надзор вел неустанную и энергичную борьбу. Следует, однако, заметить, что благодаря принятым в последнее время мерам, затрудняющим возможность приобретения этих изделий, потребление их в качестве напитка значительно сократилось»[497].

«Главная причина дороговизны сельскохозяйственных продуктов, – сообщал его коллега по Четвертому округу, – заключается в том, что сельское население вследствие закрытия питейной торговли и получения значительных сумм семьями запасных, взятых на войну, не нуждалось в деньгах; поэтому не было надобности продавать хлеб и предлагать рабочие руки по дешевым ценам. Принимая во внимание все указанные условия, – заключал надзиратель, – экономическое положение населения надо признать удовлетворительным, несмотря на общее вздорожание жизни и сокращение по случаю войны работников в большинстве семей… Прекращение питейной торговли имело последствия положительного и отрицательного характера… Потребление алкогольных напитков местным населением было сведено к минимуму… Меры по насаждению трезвости оказали на население самое благодетельное влияние. В городах и селениях исчезло почти окончательно хулиганство; по отзыву местных торговых людей, покупательная способность населения, несмотря на войну, увеличилась значительно. Всеми лицами, стоящими близко к сельскому населению, отмечается то отрадное явление, что ныне крестьянин стал лучше питаться за счет той части бюджета, которая шла на пьянство. На место казенного вина появился самовар. Купцы отмечают, что в то время, когда была свободная продажа крепких напитков, рядовой крестьянин средней зажиточности покупал сахара за раз фунт-два, а также кусками; ныне те же крестьяне покупают от 5 до 10 фунтов за раз, несмотря на то, что цена на сахар поднялась. Прекращение питейной торговли как мера борьбы с алкоголизмом произвела глубокие изменения и в народном быту. Прежде, до воспрещения питейной торговли, деревенские свадьбы и храмовые праздники продолжались не менее недели, причем свадьбы и праздники сопровождались сильными попойками, для которых покупалось от 5 до 7 ведер одного только казенного вина. Помимо того, что эти попойки вели к потере рабочего времени, они еще сопровождались проявлениями непозволительных импульсов, драками и сквернословием. Ныне и храмовый праздник, и свадьба проходят в скромной обстановке, продолжаясь не более одного дня. Пьяный разгул пропал и заменился трезвым здоровым весельем… Но в этой мере борьбы с алкоголизмом есть и теневые стороны. Прежде всего, в отношении Щигровского, Корочанского и Новооскольского уездов нужно отметить нижеследующее явление. В то время как продажа питей была воспрещена повсеместно в означенных уездах, как из казенных, так и из частных питейных заведений, – в городах Старом Осколе и Тиме была разрешена свободная торговля виноградными винами крепостью не свыше 16 %. Вследствие этого крестьяне из некоторых волостей вышеуказанных уездов стали реже показываться за покупками в своих городах, направляясь больше или в город Тим (из Щигровского уезда), или в Белгород (из Корочанского уезда), или в Старый Оскол (из Корочанского и Новооскольского уездов). Покупая в этих городах разного рода товары, крестьяне в то же время запасались и виноградным вином. Бывали случаи, даже запротоколенные, вывоза виноградного вина из этих городов не только для потребления покупателя, но и для перепродажи. Ныне с прекращением свободной продажи виноградного вина в Белгороде, Новом Осколе и Тиме замечается обратная тяга покупателей-крестьян в свои уездные города. Другое зло, развившееся в Щигровском уезде в связи с воспрещением продажи крепких напитков, это тайное медоварение… Мед приготовляется в высшей степени грязно, и скорей может быть назван по способу его приготовления напитком одурманивающим, а не хмельным… Напиток вызывает у потребителей сильные сердечные боли. Следует упомянуть, что в числе других суррогатов крепких напитков замечено еще потребление таких спиртосодержащих веществ, как лак, политура, одеколон, киндербальзам и, кроме того, древесный и муравьиный спирт, а также денатурат… Наконец, возникло еще одно зло, которое по всем признакам имеет тенденцию углубиться, пустить широкие корни и сделаться в крестьянской жизни пагубным явлением того же порядка, как и питейное заведение, – это игра в карты. Но как бы не были печальны по себе факты потребления населением суррогатов вина, они не могут затемнить собой того светлого, отрадного и значительного, что принесло с собой воспрещение свободного отпуска крепких напитков. И лак, и политуру, древесный и денатурированный спирт потребляют главным образом алкоголики, но таких людей мало, и они незаметны в обстановке всеобщей трезвости»[498].

Официальные власти России считали, что положительное отношение народа к «сухому закону» обнаружилось с самого начала и ярче всего выражалось в бесчисленных ходатайствах и обращениях к власти и органам общественного самоуправления, в резолюциях и постановлениях различных общественных организаций и групп. Эти документы исходили от губернских и уездных земских собраний, городских дум, биржевых комитетов, торгово-промышленных комитетов, волостных и сельских сходов, кооперативов, рабочих организаций, ученых обществ, университетов, обществ трезвости и антиалкогольных организаций, присяжных заседателей, сессий окружных судов, епархиальных съездов духовенства, отдельных групп обывателей. Все они приветствовали решение правительства запретить продажу спиртных изделий и отмечали благодетельные результаты этого решения. О размерах всенародного движения в поддержку закона о принудительной трезвости говорят 467 городских и земских ходатайств. Что касается ходатайств крестьянских обществ, то в европейской России их было возбуждено 8 670, а в Сибири – 852. При опросе населения 84 % высказалось за запрещение продажи водки навсегда, а 74 % – за запрещение навсегда всех алкогольных изделий.

Городские и земские самоуправления не ограничивались постановлениями и ходатайствами о запрещении спиртных изделий, но стремились укрепить позиции трезвости. Многие города и земства сразу же приступили к разработке вопросов, связанных с усилением внешкольного образования, устройством народных домов, общедоступных лекций, разумных развлечений. Многие земства и городские управы выделяли большие суммы на постройку домов, на пособия нуждающимся. Медицинская общественность того времени не отличалась большой активностью в борьбе за трезвость, тем не менее горячо откликнулась на решение правительства, приветствуя запрещение казенной продажи водки, отстаивая необходимость радикальной борьбы с алкоголем и вне условий военного времени. С обращением к обществу в защиту отрезвления выступила Комиссия по борьбе с алкоголизмом при Русском обществе врачей-трезвенников, аналогичные постановления и ходатайства были опубликованы медицинским факультетом Московского университета, группой профессоров-медиков Киевского университета, Обществом русских врачей в память Н.И. Пирогова, Уральским медицинским обществом и др.

Хотя не обошлось без эксцессов. В некоторых губерниях фиксировались отдельные случаи разгрома винных складов. Но хулиганство сотен несознательных подданных на фоне относительно четко проведенного призыва более пяти миллионов военнообязанных можно считать мелкой неурядицей. Также «питейные заведения первой категории» (т. е. платившие годовой налог минимум 500 руб.) оказались великолепной лазейкой, целевым образом спаивая уже не нижние чины. Пьянство постигло интеллигенцию и дворянство, значительная часть которых оказалась в рядах так называемых «земских гусар» – сотрудников службы обеспечения, не участвовавших в боевых действиях, но прославившихся в качестве жуликов и спекулянтов. Представители пивоваренной промышленности добивались тогда распространения пива, якобы из желания добра и содействия отрезвлению народа. В докладной записке Председателю Совета министров они писали даже, что «распространение пива есть единственный путь для ограждения населения от распространения крепких изделии»[499].

Кроме того, на 1914 г. винный доход для казны планировался в районе 970 млн руб. При этом траты на военные нужды составляли 849 млн руб. Приходилось изъять недостающие средства для восполнения казны, в которой до введения сухого закона водочный доход составлял 24 %, а в 1916 г. – только 1,5 %. Компенсирующие потери доходы были найдены в обложении населения новыми налогами практически по всем статьям потребления. Недополученные многомиллионные доходы компенсировались повышением налогов на спички, соль, дрова, лекарства, чай, табак, сахар, увеличились также пошлины с пассажиров и грузов. Кроме того, за период 1915–1916 гг. четыре раза увеличивался объем бумажных денег, что повлекло за собой значительное падение покупательной способности рубля. Таким образом, время для проведения «сухого закона» Николаем II было выбрано крайне неудачно и, несмотря на поддержку официального курса со стороны многих общественных деятелей, огромный расход денежных средств на войну (вызвав финансовый кризис) в конечном итоге свел на нет все положительные моменты от данной политики.

4.2. «Откуда-то было раздобыто изрядное количество водки». Антинемецкие погромы 1915 г. в Москве

Одним из первых погромов в России периода «сухого закона», в значительной мере связанных с алкоголем, был антинемецкий погром в Москве весной 1915 г. Накануне Первой мировой войны в Москве проживало более 7,5 тыс. немцев, включая российских подданных. Как правило, они занимались промышленной и предпринимательской деятельностью. Генерал А.И. Деникин объяснял антинемецкие настроения в России рядом военных поражений 1915 г.: «Весной 1915 г., когда после блестящих побед в Галиции и на Карпатах, российские армии вступили в период „Великого отступления“, русское общество волновалось и искало „виновников“, „пятую колонну“, как теперь выражаются. По стране пронеслась волна злобы против своих немцев, большей частью давным-давно обруселых, сохранивших только свои немецкие фамилии. Во многих местах это вылилось в демонстрации, оскорбления лиц немецкого происхождения и погромы. Особенно серьезные беспорядки произошли в Москве, где, между прочим, толпа забросала камнями карету сестры царицы, великой княгини Елизаветы Феодоровны, женщины, увлекавшейся мистикой и благотворительностью и никакой политической роли не игравшей. Вероятно, под напором общественного мнения летом 1915-го г. состоялось много увольнений с гражданских постов лиц с немецкими фамилиями, и Ставкой приняты были некоторые репрессивные меры в Прибалтийском крае в отношении местных нотаблей. Императрица Александра Феодоровна болезненно реагировала на это явление и в своих письмах к государю несколько раз просила его побудить великого князя Николая Николаевича прекратить „гонение на остзейских баронов“»[500].

Вместе с тем А.И. Деникин признавал, что часто под антинемецкими настроениями были и другие реальные основания: «Несомненно, во всей этой истории пострадало напрасно много вполне лояльных людей, но нельзя не признаться, что в Прибалтийских губерниях германофильские симпатии, совершенно чуждые коренному населению (эстонцы, латыши), проявлялись в немецком населении городов и в прибалтийском дворянстве. И это невзирая на то, что последние в течение веков пользовались в России привилегированным положением и благосклонностью династии. Эти симпатии обнаружились наглядно впоследствии, после занятия германской армией Прибалтийского края, когда в местной немецкой печати и в воззваниях предводителей дворянства всех трех губерний прозвучали неожиданные мотивы: 1) признание, что „с горячей симпатией и пламенным восторгом (дворянство) следило за успехами германского оружия и болело душой, что не имело возможности на деле доказать свой германизм“; 2) радость, что „столь долго желанное отделение от России стало, наконец, действительностью“; 3) призыв „пожертвовать самым дорогим – послать своих сыновей в германскую армию, чтобы они сражались вместе со своими освободителями“. Хотя практического значения эти призывы не имели и в армии, где служило много прибалтийских дворян, никакого отклика не получили, но появление их не могло не отразиться на усилении неприязненного отношения к немцам русского общества и народа. Волновалась и армия. Так что Верховный главнокомандующий счел себя вынужденным отдать приказ, призывавший не верить необоснованным слухам и обвинениям. Но вместе с тем ввиду упорно ходивших в армии разговоров, что „немцы пристраиваются к штабам“, Ставка отдала секретное распоряжение – лиц с немецкими фамилиями отчислять в строй… Крупных столкновений в армии на этой почве, впрочем, не произошло, бывали лишь мелкие эпизоды… Вообще наш офицерский корпус ассимилировал так прочно в своей среде инородные, по происхождению, элементы, что русская армия не имела оснований, за очень малыми, может быть, исключениями, упрекнуть в чем-либо своих иноплеменных сочленов, которые точно так же, как и русские, верно служили и храбро дрались»[501].

Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридович, побывавший в Москве в начале августа 1914 г., считал, что к немцам там было особо неприязненное отношение. «3-го августа вечером государь с семьей выехал в Москву. Того требовала традиция объявления войны. Для нас вопрос личной охраны государя упрощался относительно русских, но усложнялся относительно немцев. Ожидать теперь нападения на государя со стороны какой-либо русской революционной группы не приходилось. Это было немыслимо психологически. Но среди проживавших в России немцев всегда мог найтись какой-либо молодой фанатик, который, при общей повышенной нервозности, мог произвести покушение во славу своей родины. И вот по этим соображениям приехав в Москву за несколько дней до прибытия государя, я говорил на эту тему с градоначальником, с военными властями, и были приняты меры предосторожности, соответствующие новой обстановке. Тут впервые стало вырисовываться, не всегда ясное и определенное, отношение московских властей к немецкому вопросу в нашей внутренней жизни, что позже и повело к немецкому погрому в Москве»[502].

Неприязненное отношение к немцам усилилось поражениями на фронте. «13 мая 1915 г. государь покинул Ставку и на другой день вернулся в Царское Село. Петербург кипел. Непрекращающееся отступление в Галиции и слухи о больших потерях подняли целое море ругани и сплетен. Говорили, что на фронте не хватает ружей и снарядов, за что бранили Сухомлинова и Главное артиллерийское управление с великим князем Сергеем Михайловичем. Бранили генералов вообще, бранили Ставку, а в ней больше всего Янушкевича. Бранили бюрократию и особенно министров Маклакова и Щегловитова, которых уже никак нельзя было прицепить к неудачам в Галиции. С бюрократии переходили на немцев, на повсеместный (будто бы) шпионаж, а затем все вместе валили на Распутина, а через него уже обвиняли во всем императрицу… Она, бедная, являлась козлом отпущения за все, за все. В высших кругах кто-то пустил сплетню о сепаратном мире. Кто хочет, где хотят – не говорилось, но намеками указывалось на Царское Село, на двор. А там никому и в голову не приходило о таком мире. Там витала лишь одна мысль, биться, биться и биться до полной победы. Но сплетни шли, все щеголяли ими. В Москве недовольство низов прорвалось в форме немецкого погрома. Было ли то проявление ненависти к немцам, или протест против действия местных властей, которые якобы мирволили немцам в Москве, – трудно сказать»[503].

Депутат Государственной думы Хвостов уже после немецких погромов на заседании 2 августа 1915 г. высказал мнение, что немцы вели себя слишком нагло: «У нас во время войны начинают сотнями и даже в большем количестве поступать ходатайства о перемене подданства, и Министерство внутренних дел в ускоренном порядке, испрашивая различные разрешения, начинает их принимать. И вы не думайте, что принимали только исключительно каких-нибудь старых старух, пенсионерок или бонн, случайно оставшихся в немецком подданстве. Нет, тут по большей части владельцы торговых предприятий, тут служащие различных банков, тут же военный министр Сухомлинов ходатайствует об Альтшиллере… В разных губерниях немцы начинают ходатайствовать об оставлении, местные власти дают заключения, говорят: нет, нам они не нужны, они прикосновенны к шпионству и т. д. Из Петрограда им разрешают, и что же видит население, господа? Население видит, что, в конце концов, те же самые немцы, которых только что держали взаперти, которых высылали, являются опять на свои фабрики, на свои промышленные заведения в г. Москве и в других городах, являются русскими подданными, с которых снимается всякий надзор, и опять совершенно спокойно начинают там действовать. А в это время население и рабочие видят, что немецкие фабрики и торгово-промышленные заведения начинают сокращать работы, например, по производительности фабрики или завода немецкого можно прокатывать 21 000 пудов железа, а они прокатывают 5000 пудов и объясняют это – то топлива нет, то машины испортились, начинают производить ненужный ремонт. Ив это время, господа, наступили для нас тяжелые времена: падение Перемышля, падение Львова. А эти самые немцы подняли головы, они стали очень дерзки – у меня есть документальные доказательства: мастер-немец выкидывает грязные тряпки и говорит рабочим: вот ваш русский флаг, мы его выкинули из Перемышля. Они начинают отказывать русским офицерам в продаже электрических карманных фонариков и говорят, что мы русским офицерам не продаем»[504].

По сведениям начальника Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в Москве А.П. Мартынова, репрессивные меры к немцам применялись только в начале войны, да и то с переменным успехом. «В тылу, а значит, и Москве, в связи с войной началось применение административных мер по отношению к нашим многочисленным немцам. Так как русских немцев было достаточное количество повсюду в России и в самой администрации было много русских немцев, применение тех или иных репрессивных мер было самое разнообразное. В начале войны, в связи с распубликованными сведениями о немецких зверствах и в связи с проявившимся „административным восторгом“, некоторые администраторы начали допускать усиленные репрессии: немцев обыскивали по доносам, сыпавшимся как из рога изобилия, а иногда и высылали в глубь страны. В начале войны незадолго до того организованные контрразведывательные отделения, предназначенные бороться со шпионажем, проявляли себя весьма слабо. В мое отделение сыпались доносы, заявления и предупреждения от самых разнообразных кругов населения. Между тем мое отделение по роду своих функций не имело отношения к обследованию шпионажа, и я не имел в своем распоряжении соответствующих средств для подобной работы. Я испросил указаний у градоначальника. Генерал Адрианов в пылу административного восторга решительным тоном приказал производить обыски у лиц, на которых поступали доносы как на вредных делу войны немцев, и поступать с ними в зависимости от результатов обысков и собранных сведений. Пришлось произвести много обысков, но собрать сведений уличающего характера, конечно, не удалось. Не такая простая вещь шпионаж, чтобы бороться с ним столь примитивными, хотя и решительными, мерами! Однако эти меры против немцев отнимали массу времени у всего состава моего отделения, несмотря на то, что они являлись пустым и вредным делом, ибо были бессистемны»[505].

Репрессии в отношении московских немцев продолжались недолго. «Один случай, однако, умерил пыл у Адрианова. Вызвал он меня как-то к себе и спрашивает: „Произвели вы обыск вчера у такого-то? (Не помню теперь фамилии этого влиятельного коммерсанта-немца)“. Отвечаю. „Да, произвели!“. „Ах, какая досада! Это очень влиятельный человек, он после обыска пожаловался великой княгине Елизавете Федоровне, а та звонила мне по телефону – удивляется принятой мере и просит разобраться получше в деле; великая княгиня знает этого человека с хорошей стороны. Жаль, что до обыска вы не спросили меня о нем!“. „Да ведь вы, ваше превосходительство, распорядились производить обыски по всем доносам на немцев!“ – отвечаю я Адрианову. „Да, это так, но надо было разобраться!“ – горячится Адрианов. „В моем отделении нет средств для такого разбора!“ – отвечаю снова градоначальнику. „Да, да, но все же надо сделать что-нибудь, чтобы загладить эту неловкость! – волнуется Адрианов. – Не ехать же мне к немцу с извинениями. Пожалуйста, съездите сами к нему и объясните ему, что произошла ошибка, и извинитесь!“. „Ваше превосходительство, я тоже не хотел бы ехать к этому немцу, да еще извиняться!“. „Но что же, однако, остается делать? Я прошу вас поехать и найти что-нибудь в объяснение обыска!“ – пристает ко мне градоначальник. Как это мне ни было неприятно, я надел офицерскую форму и поехал объясняться к немцу. Подъезжаю к „собственному“ дому. На звонок отворяет дверь лакей в ливрее. Готическое убранство комнат, статуэтки Бисмарка, масса немецких журналов, газет и книг, портреты Вильгельма и прочее не оставляют ни малейших сомнений в немецкой культуре хозяина дома. Даю лакею свою визитную карточку и усаживаюсь в великолепном кабинете хозяина, пропитанном немецким духом. Входит представительный немец угрюмого, недовольного вида; я представляюсь ему и говорю, что градоначальник предложил мне объяснить вчерашнее неожиданное вторжение в его квартиру; объясняю хозяину дома текущее сложное положение и, насколько могу, внушаю ему, что в такое время приходится прощать некоторые „сильные“ меры. Хозяин силится улыбнуться, предлагает в конце разговора сигару, и мой визит оканчивается. С этой поры административный восторг у Адрианова поослабел, и я мог спокойнее разбираться в антинемецких доносах обывателей»[506].

Собственно сами немецкие погромы в Москве начались еще в апреле 1915 г. Москвички, пришедшие утром 5 апреля на Преображенский рынок за продуктами, обнаружили, что цены на мясо и картофель резко возросли. Женщины стали громко выражать свое недовольство, к ним присоединились рабочие и мастеровые с близлежащих фабрик. По сообщению начальника московского охранного отделения полковника А.П. Мартынова, появились «горячие головы, которые стали доискиваться причины повышения цен», а присутствие на месте событий участкового пристава с немецкой фамилией Шульц «дало толчок толпе, и причиной всех бед признали „немца“». С криками «Немцы поднимают цены, чтобы бунтовать народ и этим помогают своим! Бей немцев!», «На войне немцы бьют наших мужей, а здесь немцы же теснят и бьют нас!» толпа стала бросать в И.К. Шульца камни, которыми нанесла ему ряд ушибов[507].

Прибытие на Преображенскую площадь помощника московского градоначальника «немца» В.Ф. Модля еще больше накалило обстановку, и в полицию полетели палки и камни. Пытающийся выяснить обстоятельства, вызвавшие беспорядки, В.Ф. Модль был избит и в бессознательном состоянии доставлен в ближайший участок, а толпа приступила к разгрому торговых лавок. Необходимо отметить, что когда камнем был ранен находившийся рядом с В.Ф. Модлем полицмейстер Третьего отделения В.Н. Золотарев, в толпе раздались крики: «Это наш, русский, не бей!», и многие тут же высказали соболезнования в его адрес. Тяжелые ранения головы от брошенных камней получили околоточный надзиратель Войцик и находившийся в толпе мальчик, которого пришлось срочно отвезти в больницу. Приведенная к месту беспорядков воинская часть из ополченцев участия в усмирении толпы принимать не стала, так как «настроение ее в отношении буянов оказалось благожелательным», и были слышны крики: «Нас довольно бьют немцы, неужели мы из-за них будем еще стрелять в наших жен, сестер и братьев!». Однако и сама полиция к оружию не прибегала. Окруженный и избиваемый толпой 5 апреля 1915 г. полковник В.Ф. Модль запретил бывшему при нем городовому стрелять в его защиту[508].

Находившийся в это время в Петрограде и извещенный по телеграфу о случившемся главноначальствующий над Москвой градоначальник А.А. Адрианов обсудил произошедшее в Министерстве внутренних дел, 8 апреля возвратившись в Москву, он запретил чинам полиции употребление оружия во время беспорядков, «возникающих вследствие недостатка продуктов первой необходимости». 10 апреля генерал-майор А.А. Адрианов издал приказ по поводу погромов лавок в Пресне 8 и 9 апреля и распорядился объявить его всем нижним чинам полиции. В приказе указывалось, что беспорядки «носили хулиганский характер и не имели ничего общего с дороговизной пищевых продуктов, что они возникли по проискам немцев, цель которых – вызвать полицию на стрельбу». При этом высказывалась уверенность, что «полиция не поддастся на провокацию тупоголовых хулиганов». Подтверждая запрещение применять оружие, градоначальник рекомендовал пускать в ход нагайки «как единственную достойную их, хулиганов, меру воздействия». 10 же апреля на улицах Москвы было расклеено объявление главноначальствующего, в котором он напоминал населению о принятии мер по снижению цен на продукты первой необходимости и призвал сохранять полное спокойствие, ибо всякие беспорядки внутри государства, в особенности в сердце России – Москве, могут неблагоприятно отозваться на настроении армии и выгодны только врагу. В объявлении А.А. Адрианов также отметил хулиганский характер погромов, «как по составу толпы, так и по ее действиям, выразившимся в бросании в чиновников полиции камней и битых бутылок», и запретил какие-либо сборища на улицах. 14 апреля за подписью министра внутренних дел Н.А. Маклакова по поводу разгромов, «происходящих на почве вздорожания и недостатка съестных припасов», был издан секретный циркуляр, запрещающий применение оружия при подавлении таковых, так как это может вызвать у населения «сильнейшее раздражение против правительства и полиции и дать повод семьям лиц, призванных в ряды армии, обвинить власть в покровительстве богатым и пренебрежении судьбой рабочего люда»[509].

Кроме того, министр опасался, что солдаты в действующей армии будут возмущены применением оружия против их жен и матерей в тылу. Одновременно циркуляр предписывал предупреждать и прекращать беспорядки этого рода самыми решительными мерами. К вопросу о немецкой составляющей произошедших событий отметим, что после погромов 5 апреля 1915 г. помощник московского градоначальника полковник В.Ф. Модль, по сообщению некоторых газет со ссылкой на административные круги, переговорив с А.А. Адриановым, осознал, что в сложившихся условиях продолжать службу в Москве ему «неудобно». Он получил двухмесячный отпуск и на московскую службу более не вернулся, заняв в июле должность Керчь-Еникальского градоначальника. По высочайшему разрешению Владимир Францевич предусмотрительно принял фамилию «Марков» и отчество «Александрович».

Ф.Ф. Юсупов, к которому в начале мая от А.А. Адрианова перешли права главноначальствующего над городом Москвой, сразу же повел борьбу с волновавшим население немецким засильем. Так, он отдал распоряжение о высылке всех немцев, остававшихся в Москве, и о том, чтобы поименные списки таких лиц печатались в «Ведомостях градоначальства». Списки были напечатаны, но «в них почему-то были внесены и высланные ранее лица», что дало основание населению обвинить администрацию в обмане. Постепенно Москва превращалась в «вулкан политических страстей, настроений, конъюнктур и организаций, вулкан, пока еще не действующий, но глухое клокотание его уже слышно», – писал жандармский полковник В.Ф. Модль 6 мая [510].

А.П. Мартынов вспоминал, что «Москвой „правил“ тогда князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. Оба они, и Адрианов в качестве градоначальника, и князь Юсупов в качестве главноначальствующего над Москвой, были удалены с должности после погрома». А.П. Мартынов считал Ф.Ф. Юсупова не готовым к своей должности и приводил в качестве примера, случай из первой встречи с ним. «Лакей подал чай. Прошло около получаса… Князь развертывает телеграмму, смотрит на нее в недоумении и вдруг, обращаясь ко мне, говорит раздраженно: „Не угодно ли, теперь я должен „протолкнуть” какой-то сахар! Черт его знает, как я его протолкну! Причем я тут!“. Я понял, что дело касается груза сахара, предназначенного в Москву, но застрявшего где-то на железной дороге из-за заторов, образовавшихся вследствие передвижения войск и военных припасов… „Вы думаете, что я тогда найду правильное решение?“ – спросил меня неожиданно князь. „Конечно!“ – уверил я главноначальствующего, но понял в эту минуту, что предо мной сидит „административное дитя“. „Ну, а с такой телеграммой как вы думаете поступить?“ – обратился ко мне князь, протягивая другую телеграмму. На этот раз вопрос шел о каких-то винных складах и их охране. Дело было, конечно, совсем не по моему ведомству. Я подсказал и вторую резолюцию. Так около часа я прочитывал телеграммы и давал князю различные советы. Главноначальствующий под конец повеселел, острил, шутил. Наконец я улучил минуту и для моего доклада и сам подсказал и резолюцию к нему»[511].

По мнению В.Ф. Джунковского, Ф.Ф. Юсупову удалось «подмять под себя» А.А. Адрианова. «16 февраля высочайшим приказом назначен был в Москву градоначальником генерал-майор А.А. Адрианов. Он окончил курс в Павловском военном училище в Петербурге, затем, прослушав курс в Военно-юридической академии, пошел по военно-судебному ведомству… Последнее время он был военным судьей в Петербурге. А.А. Адрианов был… незаметный работник, не блестящего ума, строгий законник, популярности не искал, работал честно и добросовестно, но так как он был чересчур кабинетный работник, то как градоначальник был слаб и нераспорядителен. Был очень хорошим семьянином… За время моего губернаторства у меня все время с Адриановым были отличные отношения, и по служебным делам с ним всегда было приятно иметь дело. Впоследствии, когда я был уже товарищем министра в 1915 г., ав Москве главноначальствующим был князь Юсупов, попавший на такой пост по какому-то печальному недоразумению и малодушию министра внутренних дел Маклакова, не решившегося пойти против этого смехотворного назначения, Адрианов совершенно не сумел себя поставить в самостоятельное положение и, трепеща перед Юсуповым, сын которого был женат на племяннице

государя, стал в положение „как прикажете“, боясь заявить свое мнение. Благодаря этому Адрианов, оставив всякую инициативу и исполняя только глупые и несуразные распоряжения Юсупова, проявил полную несостоятельность и попустительство во время глупейшего погрома немцев, вернее просто открытого грабежа под фирмой „немцев“, – этого позора, случившегося в Москве в мае 1915 г. По моему докладу тогда государю по возвращении моем из Москвы, Адрианов был отчислен от должности»[512].

Главной причиной второй волны немецких погромов в Москве В.Ф. Джунковский считал то, что Ф.Ф. Юсупов переусердствовал с насаждением антинемецких настроений. «Мне постоянно приходилось сноситься с Юсуповым, вследствие многочисленных жалоб, поступавших из Москвы по поводу тех или иных распоряжений Юсупова, касавшихся главным образом мер, принимавшихся им относительно иностранных подданных воюющих с нами держав. Казалось бы, нельзя было не приветствовать стремления Юсупова освободить столицу от германских подданных, немецкое засилье в Москве было действительно большое, но причиной этому был ряд распоряжений Совета министров, а также и Верховного главнокомандующего относительно подданных враждебных нам государств, которые были французского, чехословацкого и итальянского происхождения, не говоря уже о взаимном соглашении с Германией не подвергать высылке неприятельских подданных свыше сорока пяти лет и их семей, если они ни в чем неблагонадежном замечены не были. Юсупов с этими распоряжениями не считался, и потому приходилось постоянно указывать ему на нарушение закона. Его борьба с немецким засильем доходила в некоторых случаях до комизма, как, например, его распоряжение о переселении имевших право остаться в Москве иностранных подданных в один район, кажется в Яузскую или в какую-то другую часть города. Отдавая такое приказание, он не задумывался над тем, как это фактически осуществить. Конечно, из такого абсурдного распоряжения ничего и не вышло и только взбаламутило всех. Между переселяемыми была, между прочим, старуха 85 лет, Оттилия Стурцель. Когда я получил об этом депешу от ее дочери, русской подданной, и запросил Юсупова, он мне ответил, что она не высылается из Москвы, а переселяется в другой участок»[513].

На эту особенность Ф.Ф. Юсупова обратил внимание даже министр внутренних дел. «Вследствие ряда подобного рода жалоб министр Маклаков вынужден был обратиться к Юсупову с нижеследующим письмом от 20 мая. „Милостивый государь князь Феликс Феликсович… в тех случаях, когда ваше сиятельство признали бы необходимым оставить какое-то лицо из неприятельских подданных в Москве или выслать кого-либо из них, коему мною ранее разрешено было оставаться в Москве, покорнейше прошу вас предварительно входить по означенному вопросу в сношение со мною. К изложенному считаю долгом присовокупить, что… определение местностей для высылки неприятельских подданных предоставлено так же исключительно власти министра внутренних дел и что в настоящее время для указанной цели мною назначена для германских, австрийских и венгерских подданных немецкого происхождения Зауральская часть Пермской губернии, для остальных же категорий подданных этих государств – Уфимская губерния, а для турецких подданных мусульман – Рязанская губерния“. Юсупову, конечно, весьма не нравились вмешательства министра в его распоряжения, это его волновало, сердило, он высказывал это всем приезжавшим к нему, ему поддакивали, чтобы быть ему приятным; конечно, ничего хорошего из этого выйти не могло; а многие, более пронырливые старались вкрасться в его доверие, а он разбираться в людях не мог и подпадал под дурное влияние. Многие стали сводить на этом деле личные счеты»[514].

Сын Ф.Ф. Юсупова (тоже Ф.Ф. Юсупов) оправдывал отца: «В те годы почти все крупные предприятия, особенно в Москве как городе промышленном, принадлежали немцам. Немецкая наглость не знала границ. Немецкие фамилии носили и в армии, и при дворе. Правда, многие высшие сановники и военачальники были балтийских корней и ничего общего с неприятелем не имели, но народ о том не задумывался. Иные люди и впрямь верили, что государь по доброте душевной взял к себе на службу пленных немцев-генералов. Да и образованные всерьез удивлялись, почему это на государственных постах все лица с нерусскими фамилиями. Пользуясь общими настроениями, агенты немецкой пропаганды старались вовсю, подрывали доверие к императорской семье, внушали, что и сама государыня, и почти все великие княгини – немки. Все знали, что императрица ненавидит Пруссию и Гогенцоллернов, но это дела не меняло. Моя матушка однажды заметила государю, что общество раздражено на придворных „немцев“. „Дорогая княгиня, – отвечал государь, – что же я могу сделать? Они любят меня и так преданны! Правда, многие стары и выжили из ума, как бедняга Фредерикс. Третьего дня он подошел ко мне, хлопнул меня по плечу и сказал: „И ты, братец, здесь? Тоже зван к обеду?“»[515].

В конечном итоге все это вылилось в немецкие погромы. «Вся эта недостаточно обдуманная политика Юсупова заставляла невольно тревожиться за Москву, тем более что в Департаменте полиции имелись сведения о далеко не спокойном настроении среди разных слоев населения Москвы, распространении всевозможных слухов, включительно до обвинения великой княгини Елизаветы Федоровны – этой святой, можно сказать, женщины, в германофильстве. Все эти слухи, среди которых были и рассказы о всевозможных бесчинствах и преступлениях немцев внутри России, а также и об отравлении ими рабочих на фабриках Прохоровской мануфактуры и „Богатыре“, нервировали массы и возбуждали их. Озлобление против немцев, против каждого, носившего нерусскую фамилию, росло с каждым днем, а князь Юсупов вместо того, чтобы внести успокоение, стараться объяснить нелепость многих слухов, как бы нарочно своими мерами подливал масло в огонь, и 26 мая в Москве начались беспорядки»[516].

Правда, по свидетельству А.П. Мартынова, накануне погрома Ф.Ф. Юсупов озаботился судьбой винных складов в Москве, но решить проблему не смог. «Второй антинемецкий нажим произошел несколько позже, весной 1915 г., и окончился немецким погромом… Во время одной из многих бесед с князем, не помню, по какому вопросу именно, кажется, о винных складах и способах и мерах, которые следует принять для их охраны, я, не имея необходимых сведений и данных, предложил князю устроить специальное совещание и собрать лиц, которые с пользой для дела могут представить свои заключения. Князю моя мысль очень понравилась. Он приказал приехать и мне. На другой же день на совещание собралось человек двадцать – двадцать пять, причем добрая половина из нас была вызвана, как говорится, „не по адресу“. Был неизбежный Н.В. Глоба, этот фактотум (фактотум – исполнитель частных поручений. – Прим. автора) князя, были чины судебного ведомства и полицмейстеры; присутствовали чины и совершенно неподходящих ведомств. Князь вдруг задал громко вопрос, обращаясь ко мне: „Скажите, полковник, сколько именно в Москве винных складов и магазинов?“. Я ответил, что у меня этих данных не имеется. В этот момент вошедший лакей доложил князю, что меня требуют к телефону. Я вышел. Возвратившись, я застал полицмейстера, генерала Золотарева, доказывавшего, что полицейских сил недостаточно для действительной охраны винных складов, на что князь раздраженно сказал „Вылить тогда это вино к чертовой матери!“. Однако ему резонно указали, что на складах Депре и Леве лежат слишком дорогие вина, чтобы принимать столь крутые меры. После совещания полицмейстер Золотарев, выходя со мной, сказал мне, смеясь: „Когда вы вышли на телефонный вызов, князь развел руками и недоуменно произнес: „Ну как же так? Начальник Охранного отделения не знает, сколько в Москве винных складов!”“»[517].

Журналист В.М. Дорошевич в беседе с разными министрами внутренних дел и министром финансов П.Л. Барком призывал уничтожить все запасы спиртных напитков в России. «С 1915 г. какие ни бывали перемены – был министром Николай Алексеевич или заменял его Алексей Николаевич, ко всем: к Маклакову, к Хвостову, к Протопопову, к Барку, к общественным деятелям, к тогдашнему московскому городскому голове Челнокову, к А.И. Гучкову как к человеку с огромными связями, – я ко всем обращался, всем надоедал одним и тем же: „В России, несомненно, предстоят колоссальные волнения. Какой характер они примут, превратятся ли в „бунт бессмысленный и беспощадный”, – зависит от того, будет ли народ трезв, или в толпе будет много пьяных. У нас огромные склады водки, спирта, вин. Это пороховой погреб, на котором взлетит на воздух Россия. Опившись, люди натворят такого, что сами потом, через три дня, схватятся за голову: „Неужели это мы, мы наделали?“. Общественные деятели говорили: „Да это очень, очень серьезно!“ Благодарили за „важное указание“ и теми отпихивались от меня, как в деревне отпихиваются от плывущего по реке утопленника. Министрам я говорил: „Ведь у вас губернаторы есть „со всячинкой”. Вдруг какому-нибудь из них придет в голову показать вместо свободы „Кузькину мать”, отличиться, создать у себя пугачевщину и ее усмирить? Разумеется, он поставит около винных складов по паре городовых „для охраны”. Но это будет перстом указующим: „Вот, ребята, где водка!“. Маклаков и Хвостов ничего не возражали против того, что у них губернаторы „со всячинкой“. А Протопопов даже с оживлением подхватил: „И не говорите! Такие есть мерзавцы, что и вообразить себе невозможно!“. Господин Барк разводил ручками. Есть люди, про которых следует говорить, как про самовары – у них ручки. Министр Барк разводил ручками и говорил: „Что ж прикажете делать? Уничтожить! Запасы? Но ведь я казначей. Не могу же я уничтожить вверенного мне казенного имущества. Ведь это стоит…“. И он приводил мне сумму в несколько десятков миллионов. Сколько стоят спирт и водка. Но Россия-то стоит больше? „Самое обидное, – говорил я, – платить за страховку. Платишь, платишь. Имущество, слава богу, не горит. А все платишь! Неужели же Россия не стоит нескольких десятков миллионов, чтобы ее застраховать? Ведь, это же страховая премия за Россию!“. Господин Барк разводил ручками. Наконец, когда я ему, вероятно, окончательно надоел, он встретил меня весело: „Все сделано!“. „Уничтожено?“. „Н-нет. Но мной отдан приказ – чуть что начнется, уничтожать немедленно“. „Вы хотите уничтожать порох, когда начнется пожар?“. То, что я говорил, не замедлило оправдаться»[518].

«Проморгал» Ф.Ф. Юсупов и начало майских немецких погромов. «Приблизительно в апреле того же года так называемая желтая пресса в Москве, подогреваемая дурно понимаемым патриотизмом обывателя, стала указывать „на немецкое засилье“. Появились списки немецких фирм, немецких магазинов. Газеты стали отводить целые столбцы перечню немецких предприятий в Москве. Поползли слухи о том, что где-то кто-то покажет московским немцам кузькину мать! Разговоры на эту тему стали учащаться. В одной из своих бесед с князем Юсуповым я указал на могущие быть опасными последствия этой открытой газетной провокации. Правда, немецких фирм в Москве было много, но к ним как-то так привыкли в городе, что при отсутствии специального подчеркивания „немецкого засилья“ обыватель равнодушно проходил бы мимо всех этих „Циммерманов“ и других иностранцев. Когда же изо дня в день газеты помещали столбцы их фамилий, эти немцы стали как-то раздражать даже спокойного и сравнительно уравновешенного обывателя. Я рекомендовал князю повлиять на газеты и остановить нарочитое подстрекание обывателей. Не знаю почему, но князь не внял моим доводам. В своих очередных двухнедельных рапортах градоначальнику со сводкой о настроении в Москве (эти рапорты градоначальник завел сам, не знаю, в каких видах) я сообщал о возможном антинемецком выступлении толпы в результате газетной травли. Относилось ли все это непосредственно к деятельности Московского охранного отделения? Конечно, мне полагалось вообще знать все. Правда, в данном случае об антинемецком выступлении говорилось чуть ли не открыто, и суть дела заключалась не в какой-то особой осведомленности, а в обычных, чисто полицейских мерах охранения внешнего порядка на улице; это не относилось к моему ведомству. Погромные настроения висели в воздухе; возможность погрома при любом уличном скоплении толпы чувствовали все, а не одни власть имущие»[519].

В.Ф. Джунковский считал, что поводом к немецким погромам послужили также неправильно понятые действия великой княгини Елизаветы Федоровны и Г.Е. Распутин. «Ближайшими событиями, послужившими толчком к беспорядкам, была передача Комитетом великой княгини Елизаветы Федоровны по оказанию помощи семьям запасных заказа по шитью белья для нужд действующей армии австрийской фирме Мандль. Фирма эта, хотя и была преобразована в акционерное общество под председательством графа Татищева (председателя правления Соединенного банка), но в народе продолжала считаться иностранной. Хотя фактически передача названной фирме этих заказов состоялась по распоряжению интендантского ведомства, и потому лишение работы жен запасных в силу этого распоряжения не было виной Комитета великой княгини, тем не менее среди населения ходили слухи, что все это сделано по повелению великой княгини – немки по происхождению, и что она ничем не лучше всяких „цинделей“ и прочих немцев. Кроме того, наглое поведение Распутина, имевшее место в Москве еще так недавно, набросило тень на царскую семью и стало рассматриваться как открытое, демонстративное выступление немецкой партии, чувствующей за собой властную поддержку. Все это за последние дни создало весьма сильное негодование против немцев и, к сожалению, весьма антидинастическое настроение. Возникновение холеры на некоторых фабриках, приписанное также немцам, еще более усилило враждебное к ним отношение населения. За несколько часов до погрома заметны были кучки людей, где велись беседы на эти темы»[520].

По мнению московского городского головы М.В. Челнокова, последним толчком к возникновению немецких погромов конца мая 1915 г. можно было «считать случаи остро-желудочных заболеваний на Прохоровской трехгорной мануфактуре, объяснявшиеся темным людом отравлением воды немцами». На то же указывал и московский градоначальник генерал-майор Е.И. Климович, сменивший на этом посту А.А. Адрианова, отстраненного от должности после майских событий. В донесении от 10 июля 1915 г. в Департамент полиции он писал, что беспорядки возникли «на почве раздражения из-за применяемого германцами и австрийцами способа ведения войны, а также в связи с возникшими на Прохоровской мануфактуре остро-желудочными заболеваниями, которые народная молва приписывала отравлению немцами питьевой воды»[521].

Массовые антинемецкие выступления в Москве начались с прекращения работ на ряде предприятий и требования удалить оттуда «немцев». Так, 26 мая вспыхнули беспорядки на ситценабивной фабрике А. Гюбнера в районе I участка Хамовнической части, где одним из директоров правления состоял германский подданный Шварц, а среди старших мастеров было 18 эльзасцев, уже во время войны перешедших из германского подданства во французское. В связи с этим заметим, что еще 15 марта 1915 г. на имя председателя Совета министров поступила телеграмма владельцев некоторых мануфактур Московского района, в которой говорилось, что местная власть настойчиво требовала увольнения эльзасцев французского происхождения как германских подданных, в срок до 1 апреля. Владельцы же мануфактур Тверской, Коншина, Цинделя, Даниловской и Гюбнера, на которых с начала войны были оставлены такие колористы, химики и мастера, ходатайствовали об отмене распоряжения об увольнении эльзасцев как незаменимых специалистов, удаление которых с предприятий должно было неминуемо вызвать «крупное расстройство производства и даже остановку работ». В результате прошения эльзасцы были взяты под французское покровительство и оставлены на мануфактурах. В рабочих же кругах они вызывали ничуть не меньшее недовольство, чем собственно немцы.

Ближайшим поводом для возникновения волнений среди гюбнеровских рабочих послужили подозрительные заболевания холерой, появившиеся в Москве на фабрике Прохоровской трехгорной мануфактуры, где заболело в течение 20 мая и следующих дней до 168 человек, причем у 64 была установлена холера и из них 14 человек умерли еще накануне, 25 мая вечером, по окончании работ, вышедшие из корпусов рабочие фабрики столпились на фабричном дворе и на вопросы администрации о причинах волнения ответили криками: «Долой Шварца, долой немцев, они нас отравляют!». Расходясь они заявили, что на утро не выйдут к фабричному чаю из опасения, чтобы немцы их не отравили.

Утром 26 мая гюбнеровцы (около 1,5 тыс.) не стали на работу и, собравшись на фабричном дворе, потребовали немедленного удаления с фабрики немцев. Уговоры фабричной администрации, местного пристава и фабричного инспектора никаких результатов не дали, и рабочие подали инспектору петицию об удалении 11 из числа вышеуказанных эльзасцев. Однако требование это не было удовлетворено, так как администрация фабрики признала его неосновательным. В 7 часов вечера толпа рабочих фабрики Гюбнера с царским портретом, национальными флагами, пением гимна и криками «Долой немцев!» отправилась на Пресню к ситценабивной фабрике Прохоровской трехгорной мануфактуры. Расспросив там о холерных заболеваниях, они подошли к запертому фабричному двору и пытались снять с работы местных рабочих. Когда же на их крики «Выходи, бросай работу, бей немцев» прохоровские рабочие не откликнулись, пришедшие стали им грозить кулаками и камнями. Несколько человек бросились к вышедшему за ворота Н.П. Прохорову, заведовавшему ткацким отделением, с криком «шапку долой», а один из рабочих поднял на него руку, но Прохоров сам успел снять шляпу, а прибывшие к этому времени конные городовые с и. о. полицеймейстера 2 отделения Н.В. Семеновым во главе стали оттеснять толпу. Никто из прохоровских рабочих к манифестантам не присоединился, и они удалились, пробыв у фабрики около часа.

Еще одним проявлением антинемецких беспорядков 26 мая было столкновение женщин, получавших поденную работу по шитью белья для нужд действующей армии из Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны, с принятой за немку заведующей раздачей заказов Можаровой, «которую швеи обвинили в отнятии у них работы и передаче ее австрийской фирме Мандль (точнее образовавшемуся после ее ликвидации обществу „Марс"), а также в произнесении оскорбительных для нашей армии выражений». Хотя фактически передача заказов состоялась по распоряжению Интендантского ведомства, и нисколько не зависело от Комитета великой княгини, распространился слух, что это сделано по повелению Елизаветы Федоровны – немки по происхождению. Несколько сот женщин, лишенных вследствие этого своего заработка, собрались на Скобелевской пл. у генерал-губернаторского дома, где помещался названный Комитет. Они шумно протестовали против передачи работы обществу «Марс» и намеревались расправиться самосудом с заведующей, причем в генерал-губернаторском доме было разбито несколько стекол. Для спасения заведующей полиция была вынуждена вывести ее с заднего крыльца и увезти в автомобиле. Благодаря вмешательству главноначальствующего князя Ф.Ф. Юсупова, выдача работы женщинам была возобновлена, о чем он объявил приглашенной к нему депутации солдаток, которые затем спокойно разошлись по домам. Отметим, что главноначальствующий в начальный период майских беспорядков был простужен и по совету врачей не выходил из дома.

В.М. Дорошевич полагал, что в первый день (до вечера) погромы носили трезвый характер и поэтому имели «благородный» оттенок. «Вы помните московский немецкий погром. Излишне повторять, что дважды два четыре, то всякий погром безобразен. Всякий, я думаю, понимает, что сыпать семена из магазина Иммера на мостовую не значит „сеять разумное, доброе, вечное“. Но даже павши до безобразия, благородный человек и в этом падении сохраняет оттенок благородства. Первый день погром носил характер своеобразной справедливости, даже благородства и великодушия. Погром был направлен против немцев. Толпа подходила к магазину с иностранной фамилией. Бледный, как полотно, хозяин выносил какие-то бумаги, патенты, доказывал, что он англичанин, француз, бельгиец. Толпа кричала „ура“ и шла дальше. В одном месте при мне приняли за немецкий – еврейский магазин. Несчастный хозяин метался пред толпой. „Какой же я немец? Я еврей! Еврей я! Еврей!“. Послали за домовой книгой. Прочли его еврейское имя. И толпа… закричала „ура“. В первый раз за всю русскую и еврейскую историю. Ничего не тронули. Около громившей толпы спокойно гуляли – именно „гуляли“ – женщины, дети. Надпись „фирма русская“, национальный флаг; раненый из лазарета, стоявший у магазина и говоривший: „Братцы, это русская лавка“, – спасали от всякого насилия. Толпа разрушала, но не оскверняла своих рук кражей. В гневе она священнодействовала. При мне против Жирардовских мануфактур пожилой рабочий вырвал из рук старухи цветную рубашку, которую она подобрала на мостовой. „Постыдилась бы, бабушка! Нешто можно?“ „Я внуку! – конфузливо возражала старуха, – все одно, пропадет!“. „Это все равно, что воровать с пожара“. Две рабочие девушки подобрали выброшенную из магазина Вейса пару бронзовых туфель. Боже, как они их рассматривали! Как любовались каждой „строчкой“. Мечта жизни! Словно кусок от сердца они оторвали. Бросили туфли на землю и начали топтать. Уж очень было соблазнительно! Против какого-то модного магазина молодой рабочий держал в руках большую связку шкурок шеншиля и с любопытством разглядывал: „Крысы, что ли?“. „Это называется шеншиля! – пояснила проходившая мимо и „залюбовавшаяся” дама, – вы знаете соболь? Дорогой мех“. „Слыхал“. „Ну вот, так эти шеншили в двадцать, в тридцать раз дороже соболя. По всей Москве, может быть, найдется только десять миллионерш, у которых есть цельные шубы из шеншиля“. „Скажи, пожалуйста“. Я передаю слова рабочего, как фонограф. Он разорвал шкурки одна за другой. „Еще подумают, что я своему Демочке на шапочку хочу взять!“. Можно было гордиться, что принадлежишь к народу, даже среди неистовства сохраняющем благородство. Бедному, но величавому»[522].

Но вечером, когда были разграблены винные магазины ситуация изменилась в худшую сторону. «Но все это длилось только в течение дня. К вечеру разбили два винных склада: на Ильинке и на 1-й Мещанской. Вы помните эту ночь. Поджогов, пожаров, неистового, сплошного грабежа. Когда утром я прошел по тем же улицам… По ним словно прошли другие люди… Все было разгромлено. Без разбора. Магазин, где вчера кричали „ура“ хозяину-французу, был разбит в дребезги. Надписи „магазин русский“ валялись среди щеп и обломков. Пронеслось „бессмысленное и беспощадное“. Не русское. Просто – пьяное. Введя трезвость по случаю войны, Николай II подрубил тот сук, на котором держалась его власть. Восстание было неизбежно. Но у пьяного народа это превратилось бы в дикий, беспорядочный бунт, который был бы, как огонь, залит кровью. И только у трезвого народа бунт превратился в революцию. Ибо революция – это организованный бунт. Планомерный, здравый, знающий, к чему он стремится, владеющий собой и выбирающий самые лучшие, самые верные средства. Революция – это порядок. Революция – это организация. В революцию превращается только трезвый бунт. На моих глазах произошла турецкая революция. Я был тогда в Константинополе. И оставалось только удивляться, с какой странностью, с какой легкостью прошла турецкая революция. У какого темного, какого граждански совсем неразвитого, у какого совсем уж несознательного народа! Только потому, что этот народ, как мусульмане, трезв»[523].

Американский писатель и журналист Д. Рид, побывавший в 1915 г. в России, утверждал, что спиртным во время погромов население снабжали чуть ли не местные власти. «В Петрограде было несколько нелепых военных распоряжений. Если вы говорили по-немецки по телефону, вы облагались штрафом в три тысячи рублей, а если кто-нибудь замечал, как вы разговаривали по-немецки на улице, то наказанием была Сибирь. Я слышал из вполне достоверного источника о двух профессорах восточных языков, которые, гуляя по Морской, разговаривали друг с другом на древнеармянском языке. Они были арестованы, и полицейские показали, что язык этот был немецкий. Однако, несмотря на это, факт остается фактом – любой немец с деньгами мог жить, сколько ему угодно в Петрограде или Москве, и проявлять свой патриотизм, как ему вздумается. Например, большая немецкая колония в Москве давала в ноябре 1914 г. обед в шикарнейшем отеле, во время которого распевали немецкие песни, произносили на немецком языке речи, посылавшие в преисподнюю царя и его союзников, и крики «Hoch der Kaiser!» (Высокий император! – Прим. автора) потрясали воздух. Так или иначе, ничего не было предпринято по этому поводу. Но шестью месяцами позже полиция решила проучить их, не выдавая в то же время себя, с тем чтобы подорвать их германские доходы. Откуда-то было раздобыто изрядное количество водки, из церквей вынесли иконы, и подстрекаемая полицией толпа начала громить немецкие дома, магазины и отели. После того как некоторые из таких домов были разгромлены, люди обратили внимание и на французские, и на английские, и русские владения. Раздались крики: „Долой богатых! Довольно спекулировать на наши деньги!“. Прежде чем кончился погром, почти все большие московские магазины были разбиты и разграблены; многих состоятельных русских, и мужчин и женщин, повытаскивали из автомобилей и экипажей и побросали в воду. Русские из высших классов не преминули поднажиться на этом деле. Они приказывали своим слугам и лакеям броситься в свалку и забрать столько шелка, кружев и мехов, сколько они смогут унести на своих плечах… В результате этой патриотической демонстрации градоначальник, губернатор и полицмейстер были уволены со службы. Другой характерный для российских методов случай – как германцы были окончательно выселены из Москвы. Их сослали? Посадили в концентрационный лагерь? Нет. Полиция неофициально уведомила их о том, что если живущие в Москве немцы хотят покинуть Россию, то для этого есть возможность. В Москве, говорили они, германцу немыслимо получить паспорт для возвращения на родину, но если поехать в Пермскую губернию, что на пороге Сибири, у основания Уральских гор, то там можно хлопотать о паспорте и получить разрешение на выезд. Сотни германцев поняли намек и облепили поезда, отправлявшиеся по направлению к Перми. Они и до сих пор еще там»[524].

Свидетелем немецких погромов в Москве был и Г.К. Жуков. «Начало Первой мировой войны запомнилось мне погромом иностранных магазинов в Москве. Агентами охранки и черносотенцами под прикрытием патриотических лозунгов был организован погром немецких и австрийских фирм. В это были вовлечены многие, стремившиеся попросту чем-либо поживиться. Но так как эти люди не могли прочесть вывески на иностранных языках, то заодно громили и другие иностранные фирмы – французские, английские»[525].

Публицист С.П. Мельгунов описывал в своем дневнике увиденное во время погромов: «В Москве творится полная неразбериха. Накануне началась забастовка – не желают работать на немцев. Утром перед Котельнической частью был молебен в присутствии большой толпы. А.М. Васютинский спрашивал, по какому случаю – против немцев. Открылось шествие с флагами и пр. При пении „Боже царя храни“ шествовала тысячная толпа во главе с людьми со значками общества „За Россию“. Сзади начинались погромы. Предварительно во всех московских газетах, кроме „Русских ведомостей“, печатались списки высылаемых немцев. Накануне усиленно раздавали листки с перечнем и адресами немецких торговых фирм. Все газеты трубили о зверствах немцев. Решили, очевидно, поднять настроение по растопчинскому методу ввиду неудач на войне… Погром разросся и превратился в нечто совершенно небывалое – к вечеру были разгромлены все „немецкие“ магазины. Вытаскивали рояли и разбивали. Полиция нигде не препятствовала погромщикам… Власти, очевидно, не ожидали, что погромы примут такой масштаб»[526].

27 мая манифестации охватили большую часть московских окраин. Вопреки ожиданиям фабричной администрации на Прохоровской мануфактуре этот день прошел спокойно, но работы не возобновились на фабрике Гюбнера. Собравшись утром, гюбнеровские рабочие вновь составили манифестацию. К ним присоединились рабочие других соседних фабрик, и толпа с царским портретом и национальными флагами двинулась из Хамовников через Крымский мост в Замоскворечье. Исполняющий обязанности помощника московского градоначальника А.Н. Севенард, сообщив полицмейстеру 4-го отделения генерал-майору Н.А. Миткевичу-Жолтоку о том, что в его район направляется толпа манифестантов, передал ему от имени градоначальника, что «рассеивать эту толпу не следует, а надо только следить, чтобы не было нарушения порядка»[527].

Встретив толпу у Серпуховской заставы и расспросив участников шествия, Н.А. Миткевич-Жолток выяснил, что целью манифестации было выражение протеста против немцев, оставшихся в Москве. Шествие по всем признакам было мирным, патриотическим, а действия манифестантов не предвещали никаких эксцессов. Около полудня толпа подошла к фабрике товарищества Даниловской мануфактуры. Один из рабочих, вскочив на бочку, обратился к манифестантам с убеждениями не нарушать порядка и вести себя спокойно. Слышалось пение гимна и раздавались крики «Долой немцев!». После обеда к манифестантам начали присоединяться даниловские рабочие, и пошли разговоры о том, чтобы идти к градоначальнику с ходатайством об удалении с заводов и фабрик всех немцев. Когда полицейский надзиратель фабрики заявил, что немцы уже давно удалены с Даниловской мануфактуры, и остались только эльзасцы, ему возражали, что последние такие же немцы и что их всех нужно «в петлю и в Москву-реку». С криками «Долой немцев!» рабочие хлынули во двор фабрики и обошли фабричные корпуса, разыскивая «немцев», но никого не нашли. Затем, около 2 часов дня, вся толпа, возросшая примерно до 10 тыс. человек, с царским портретом, флагами и плакатами с надписями «Долой немцев!» двинулась к фабрике Цинделя в Кожевниках.

Услышав от стоявшей у Даниловской мануфактуры толпы, что манифестанты собираются идти в градоначальство, полицмейстер Н.А. Миткевич-Жолток поехал доложить об этом генерал-майору А.А. Адрианову. Градоначальник, сославшись на сообщение начальника Охранного отделения о том, что оснований ожидать беспорядков не имелось, распорядился на всякий случай выставить наряды для наблюдения за порядком. Он поручил передать манифестантам, что они будут к нему допущены и, если пожелают, могут также выбрать депутатов к князю Ф.Ф. Юсупову. При этом градоначальник приказал Миткевичу-Жолтоку обратить особое внимание на охрану электрической станции «Общества 1886 г.», находящейся в Замоскворечьи на Раушской набережной.

Узнав, что огромная толпа рабочих направилась от Даниловской мануфактуры к фабрике товарищества «Эмиль Циндель», Н.А. Миткевич-Жолток отдал по телефону приказание собрать в наряды всех свободных городовых в Пятницких и Якиманских участках своего отделения и лично направился на место. Подошедшая к фабрике манифестация, состоявшая преимущественно из подростков и женщин, насчитывала от 8 до 10 тыс. человек. Она была встречена небольшим нарядом полиции во главе с приставом 2-го участка Пятницкой части Ф.Л. Эклоном и его помощником А.А. Унтиловым. Управляющий фабрикой московский мещанин, датчанин по происхождению, Г.Г. Карлсен, вопреки советам Ф.Л. Эклона не раздражать толпу, решил не допускать ее на фабрику. Тогда манифестанты стали ломиться в запертые ворота, требуя впустить их для проверки, нет ли на фабрике немцев. Г.Г. Карлсен согласился впустить только нескольких депутатов от толпы, но так как последние, обходя корпуса, долго не возвращались, толпа заволновалась. Раздались крики: «Наших арестовали», «пристав сам немец». Несколько рабочих перелезли через ворота и стали отворять засов у калитки.

Карлсен пытался им воспрепятствовать, но ему и находившимся у ворот городовым пришлось уступить.

Рабочие открыли ворота и озлобленная противодействием толпа ворвалась во двор. Управляющий скрылся и заперся в конторе. Выломав двери, рабочие принялись громить контору и стали бить Г.Г. Карлсена. Один из полицейских чинов по телефону сообщил в градоначальство, что фабрике угрожает погром и что жизнь управляющего в опасности. В то же время начали бить и пристава Ф.Л. Эклона, вышедшего на улицу доложить о бесчинстве толпы подъехавшему в это время из градоначальства полицмейстеру Н.А. Миткевичу-Жолтоку. В адрес Ф.Л. Эклона в толпе кричали: «Бей его, он нашего ножом пырнул», причем один из участников шествия поднял вверх руку, вероятно пораненную об украшение верхней части железных ворот. Ударил кто-то по голове и помощника пристава А.А. Унтилова.

С целью спасти Ф.Л. Эклона генерал Н.А. Миткевич-Жолток громко заявил, что арестует его, и увез пристава из толпы в своем автомобиле. Заметим также, что после указанных событий Ф.Л. Эклон, как в свое время В.Ф. Модль, сменил свою немецкую фамилию и стал Леонтьевым. Тем временем Г.Г. Карлсен был выведен из конторы, и на улице его снова стали бить. Однако околоточному надзирателю Власову при помощи 2–3 пеших городовых удалось увести управляющего во двор владения Бахрушина, где он был оставлен в палисаднике при фабрике Гинзбурга под охраной упомянутых городовых в ожидании вызванной по телефону кареты скорой медицинской помощи. Вскоре его охрана была усилена тремя конными городовыми.

Тем временем на фабрику Цинделя прибыл градоначальник генерал-майор А.А. Адрианов в сопровождении А.Н. Севенарда. У фабрики уже успели собраться сильные наряды полиции: до 200–300 пеших и 50–70 конных городовых. Как сообщалось в рапорте одного из полицейских чинов, с прибытием градоначальника «толпа прекратила бесчинства и слушала его увещания». Окружившая градоначальника толпа предъявила требование удалить с фабрик и заводов всех немцев, так как они мешают изготовлению военных заказов. При этом один из рабочих пожаловался, что Г.Г. Карлсен будто бы порезал его ножом. Стараясь успокоить толпу, А.А. Адрианов обещал беспристрастно разобрать вопрос о немцах, просил доставить ему списки тех лиц, кого рабочие считают необходимым удалить, и согласился принять их депутацию. Градоначальник также поручил помощнику пристава А.А. Унтилову произвести дознание о ранении вышеупомянутого рабочего, после чего представители администрации удалились.

Однако, оставив множество обещаний, градоначальник не настоял на том, чтобы рабочие вернулись к спокойной работе, не обратился к ним с убедительным воззванием. В результате этого манифестирующие толпы продолжили розыск немцев на других фабриках, все более разрастаясь. В палисаднике Гинзбурга Г.Г. Карлсен некоторое время провел спокойно, но толпа разыскала его и там. С призывами «немца» утопить, она «отбила» управляющего у чинов полиции и потащила к Москве-реке. Извещенный об этом конным городовым, генерал Н.А. Миткевич-Жолток в сопровождении конного отряда направился в автомобиле к реке. Однако Г.Г. Карлсена толпа уже успела бросить в реку и забрасывала с берега камнями. Сложенные на берегах кучи камня и штабеля леса затрудняли действия конных городовых, отгонявших от берега толпу. Двое городовых подобрали было Карлсена в лодку и пытались переправить его на другой берег, но и оттуда посыпались камни. Лодка была ветхая, весел не было, она стала погружаться в воду, и Г.Г. Карлсен утонул. Произведенное позже судебно-медицинское вскрытие показало, что смерть его наступила не от утопления, а от смертельных повреждений головы.

После увода Г.Г. Карлсена толпа у фабрики Цинделя стала редеть, часть ее с флагами и царским портретом направилась в пределы 2-го участка Серпуховской части и ворвалась на винокуренно-дрожжевой завод Гевартовского, разыскивая немцев. Не найдя немцев на заводе, толпа потребовала допущения в погреба, где хранилось свыше 6 тыс. ведер винного спирта, но Н.А. Миткевич-Жолток, пристав 2-го участка Якиманской части Н.Г. Диевский и исполняющий обязанности пристава 2-го участка Серпуховской части В.Д. Евреинов с пешими и конными нарядами не допустили разгрома погребов. Толпа двинулась к фабрике французской ваксы «Жако и Кº», где до прибытия полицейских нарядов успела разгромить три квартиры служащих-французов. В это же время рассеявшиеся по улицам манифестанты задерживали случайно проходивших лиц с иностранными фамилиями, причем для ограждения их от насилия чинам полиции приходилось отправлять задержанных в участок.

Того же числа толпа манифестантов с портретами императора и верховного главнокомандующего разгромила шерстоткацкую фабрику товарищества «Август Шрадер». В восьмом часу вечера несколько сот человек, преимущественно женщин и подростков, появилось у фабрики в Садовниках. Хлынувшая во двор толпа разделилась. Часть собравшихся, захватив во дворе сына главного пайщика фабрики, потомственного почетного гражданина Романа Романовича Шрадера, повела его в участок для удостоверения личности, но по дороге он подвергся избиению. Полицмейстер Н.А. Миткевич-Жолток, прибывший к этому времени во 2-й Пятницкий участок с отрядом конных городовых, немедленно выехал на фабрику с пятью конными городовыми. Там местные рабочие сообщили им, что сына хозяина фабрики толпа повела топить и что других немцев, которым могла бы угрожать опасность, на фабрике нет. Тогда Н.А. Миткевич-Жолток поспешил за толпой, которую нагнал на Малом Краснохолмском мосту, где Шрадера собирались сбросить в водоотводную канаву. Постовой городовой отговорил толпу этого не делать, и Шрадера повели дальше. Н.А. Миткевич-Жолток с приставом Диевским старались оградить его от насилий, но тщетно. Ударам подверглись и чины полиции, несмотря на раздававшиеся в толпе крики: «Полицию не трогай – был уговор полицию не бить». Уже невдалеке от участка другая встречная толпа бросилась на Шрадера и сбила его с ног. С большим трудом, при содействии конных городовых, пустивших в ход нагайки, Н.А. Миткевичу-Жолтоку удалось вырвать избиваемого из рук толпы и в автомобиле доставить его в участок для сохранности. Причиненные пострадавшему побои были отнесены врачем-экспертом к разряду легких повреждений, но, по словам Шрадера, оставили после себя продолжительное нервное расстройство.

Тем временем другая часть пришедшей на эту же фабрику толпы, по указанию некоторых из местных работниц, подошла к дому, где жила семья заблаговременно перебравшегося в гостиницу бывшего директора фабрики германского подданного Германа Янсена, а также к дому, где проживала его сестра, потомственная почетная гражданка Бетти Энгельс. Остававшаяся в квартире Г. Янсена его мать Каролина Янсен впустила пришедших, которые, обыскав всю квартиру, спокойно удалились. Напротив, Бетти Андреевна с укрывшимися в ее квартире женой директора Эмилией Янсен, его сестрой, нидерландской подданной Конкордией Янсен и тещей, германской подданной Эмилией Штолле, отказались впустить толпу и заперлись. Раздраженная толпа стала ломиться в дом с криками: «Открывайте, давайте немцев!». Усилившись частью тех рабочих, которые провожали Шрадера и после его увоза вернулись к фабрике, толпа ворвалась в дом. Начались обыски и погром. Конкордию Янсен и Бетти Энгельс вывели во двор, затем отыскали и двух других женщин. После этого в доме было найдено два ружья, и возмущенная толпа потащила женщин на улицу, угрожая их утопить. Сначала вывели Эмилию Штолле и Эмилию Янсен, повели их к Краснохолмскому мосту и хотели бросить в воду, но под влиянием уговоров городового раздумали и повели было дальше в участок. Однако вскоре обе женщины были сбиты с ног, и им стали наносить побои. Одна из пострадавших, Эмилия Штолле, тут же была убита, а другая умерла на следующий день в больнице. Как было установлено, обе погибли от безусловно смертельных повреждений головы и внутренних органов.

Вскоре на мост привели Бетти Энгельс и Конкордию Янсен, которые были сброшены в водоотводный канал, и в них с берега кидали камни. Попытки городовых спасти женщин успеха не имели: на их убеждения толпа отвечала угрозами. Как писал в рапорте о происходивших событиях один из полицейских чинов, этих четырех женщин можно было спасти, «если бы рабочие фабрики Шрадера при опросе полицмейстером сообщили об их присутствии», так как «нетрудно и недолго было бы вывезти их на автомобиле».

Между тем около 8 часов вечера участвовавшие в беспорядках рабочие фабрики Гюбнера возвратились из Замоскворечья и стали угрожать в Хамовниках фабрике Общества московских кружевных фабрик. Во дворе собралась толпа в 1,5 тыс. человек. Исполняющий должность полицеймейстера Семенов, имея в своем распоряжении 30–40 конных и до 150 пеших городовых, объявил толпе, что на улицу ее не выпустит, а когда рабочие, несмотря на то, двинулись к выходу, он выхватил из рук вожака царский портрет и вместе с подоспевшим А.Н. Севернардом начал теснить толпу конными городовыми. В городовых полетели камни, раздались крики: «Дармоеды, вас бы на войну, вы за немцев». Полиция пустила в ход нагайки, но толпа продолжала обороняться, бросая камни, отбиваясь древками флагов, оглоблями и всем, что попадало под руку. Несколько лошадей у конной стражи было сбито с ног, одному городовому разбили голову, менее тяжко пострадали сам Семенов и начальник конной стражи Гадомский. В результате полиция была вынуждена отступить, а прорвавшаяся толпа частью разошлась, частью отправилась к шелковой фабрике «Жиро» и принялась громить квартиру одного из служащих – германского подданного Геннинга. Прибывший туда наряд полиции разогнал погромщиков, причем пять человек, приступивших к расхищению имущества Геннинга, были арестованы.

В.Ф. Джунковский вспоминал, что от погромов пострадали и русские, а также французы. «На фабрике Жиро, принадлежавшей французской фирме, толпа разгромила помещение мастера Гаркера (немца). На фабрике Шрадера, по возникновении беспорядков, толпа стала избивать сына владельца, и когда прибывшему полицмейстеру удалось с помощью городовых отнять избиваемого и увести, то рабочие толпою кинулись внутрь фабрики, убили четырех русских женщин, приняв их за немок, и трупы их бросили в воду. В 9 часов вечера в места беспорядков прибыли сильные наряды полиции и воинских чинов и стали разгонять буянов нагайками»[528].

В это время в помещение 2-го Пятницкого участка приехал А.А. Адрианов. Узнав об убийстве Г.Г. Карлсена, об избиении Шрадера и о том, что полиция бессильна перед толпой, градоначальник заявил, что не понимает, как это могло случиться, и пояснил: «Я был на фабрике Цинделя, говорил с толпой, сказал представить мне списки нежелательных для рабочих лиц, и мне казалось, что удалось убедить толпу»[529].

Тогда же А.А. Адрианов велел для разгона толпы действовать саблями, «но только плашмя» или хотя бы шашками в ножнах. В тот же вечер 27 мая пострадала квартира потомственного почетного гражданина Винтера, расположенная при его фабрике «Винтер и К°». Подойдя к дому управляющего, толпа потребовала выдачи старшего мастера германского подданного Кольпака, но оказалось, что он уже оставил квартиру при фабрике. Узнав, что его нет, толпа повела супругов Винтер в участок. Дорогой раздавались крики: «Они напились русской кровью», подходя к Пятницкому участку, кто-то ударил жену Винтера кулаком по спине. Однако избиение было остановлено в самом начале полицией, укрывшей супругов Винтер в помещении участка, где уже находилось несколько немцев, доставленных подобным же образом. Между тем оставленная ими квартира подверглась полному разгрому, прекратившемуся лишь по прибытии наряда конной полиции. Разогнав толпу нагайками, наряд арестовал 63 человека, расхищавших в квартире Винтер разное имущество. Толпившийся у фабрики народ градоначальник А.А. Адрианов приказал разогнать, и если не разойдутся – «отодрать нагайками». В конных городовых посыпались камни, но толпа была рассеяна. Отдав приказание держать арестованных во дворе при фабрике, градоначальник поехал на фабрику Шрадера, где, как ему доложили, вспыхнул пожар, и толпа мешала тушить огонь. На фабрике, как оказалось, пожар был уже прекращен пожарной командой, но происходил погром: из окон выбрасывались куски тканей, а внизу люди разрывали их и уносили. Когда на фабрику прибыл полицейский наряд, погром уже окончился, и пришлось разогнать лишь отдельных грабителей.

К ночи 27 мая беспорядки прекратились. О происшедших в Москве погромах и убийствах главнокомандующий князь Ф.Ф. Юсупов узнал около 9 часов вечера и собрал у себя совещание. Градоначальник доложил ему, что настроение манифестировавшей толпы было «безусловно, патриотическое», а о совершенных толпой убийствах сообщил, что эти убийства явление случайное и не свидетельствующее об опасном настроении манифестантов. Намного более опасной представлялась ситуация, когда при решительном подавлении выступлений враждебное антинемецкое настроение обратилось бы против полиции и властей. Градоначальник подчеркивал, что «против такой патриотической толпы действовать оружием нельзя и что в крайних случаях он будет разгонять сборища конными городовыми». С вопросом о запрещении манифестаций также было решено пока повременить. А.А. Адрианов надеялся, что волнения не затянутся. На предложение вызвать для содействия полиции войска он заявил, что «никакой в том надобности нет, что все уже успокоились, и, судя по настроению рабочих, с которыми он лично разговаривал, он не видит никаких оснований ожидать на следующий день возобновления волнений, и, во всяком случае, если волнения и вспыхнут снова, то никак не ранее окончания работ на фабриках, то есть не раньше 5–6 часов вечера»[530].

В.Ф. Джунковский считал, что Ф.Ф. Юсупов преследовал немцев не только в Москве. «28 мая я получил донесение начальника Петроградского охранного отделения следующего содержания. „В ночь на 28 сего мая по требованию московского градоначальника от 27 мая за № 289168, обращенному на имя господина Петроградского градоначальника, согласно повелению Верховного главнокомандующего, обыскан и арестован председатель Общества фабрикантов и заводчиков Московского района французский гражданин Юлий Петров Гужон, который, согласно того же требования, подлежит немедленному отправлению с конвоирами в Москву в распоряжение градоначальника. Арестованный Гужон, впредь до отправления в Москву, заключен под стражу в Петроградском доме предварительного заключения, и об отправлении его по назначению мною сейчас же после ареста его сообщено начальнику Петроградского губернского жандармского управления, которому одновременно с сим препровождаются протокол обыска и предметы, взятые по обыску у Гужона. Об изложенном имею честь доложить вашему превосходительству“»[531].

В.Ф. Джунковский решил помочь предпринимателю. «Считая Гужона вне всяких подозрений, зная его французское происхождение и ненависть ко всему немецкому, я тотчас же снесся по телефону с начальником Генерального штаба Беляевым, прося его переговорить по прямому проводу с генералом Янушкевичем и просить сообщить мотивы ареста Гужона. Через несколько часов я получил ответ, что этот арест вызван представлением князя Юсупова, засвидетельствовавшего подозрительное отношение Гужона к германцам, но если я беру на себя, то Верховный главнокомандующий не имеет ничего против освобождения Гужона, но оставление его в Москве находит нежелательным. Я понял, что Юсупов это сделал под влиянием кого-либо, сводившего личные счеты с Гужоном, а за неимением достаточных данных для ареста сего последнего обратился к великому князю в уверенности, что тогда министерство уже не сможет вмешаться. Получив вышеозначенный ответ от Янушкевича, я приказал, конечно, Гужона освободить и сообщить о воспрещении ему въезда в Москву. Он был освобожден и обратился ко мне с заявлением, которое я в копии препроводил Янушкевичу для доклада великому князю, после чего ограничение с Гужона было снято»[532].

В ту же ночь состоялось совещание и у самого градоначальника. Было решено 28 мая иметь под рукой усиленные наряды, которые по распоряжению градоначальника с утра были стянуты при участках. При этом А.А. Адрианов указал, что в случае надобности нужно прибегать к нагайкам, а ввиду доклада Н.А. Миткевича-Жолтока об угрожающей немцам опасности на фабриках и невозможности всюду поспеть на их защиту градоначальник приказал удалить с фабрики всех служащих немцев в районах 2-го и 4-го отделений. В том числе с фабрики Гюбнера ночью был удален директор Карл Шварц, против которого еще 25 мая стали выступать рабочие. Отметим, что он оказался единственным эльзасцем, которого, по словам товарища министра внутренних дел В.Ф. Джунковского, по распоряжению градоначальника подвергли временному задержанию «ввиду сведений, указывающих на его германофильство». Также В.Ф. Джунковский полагал, что Ф.Ф. Юсупов препятствовал силовому разгону демостраций. «В созванном в тот же вечер совещании главноначальствующий г. Москвы Юсупов высказал неудовольствие, что полицией были употреблены в дело нагайки, и не согласился отдать распоряжение, воспрещающее всякие, в том числе и патриотические, манифестации»[533].

Несмотря на надежды на возможное невозобновление погромов 28 мая, среди приставов и других младших чинов полиции, участвовавших в нарядах 27 мая, господствовало убеждение, что беспорядки должны были повториться, так как озлобление толпы к вечеру 27 мая не стихало, а напротив, усиливалось. Тревогой было охвачено и население. По удостоверению одного из свидетелей, вечером 27 мая в городе стали определенно говорить, что начавшиеся бесчинства получат дальнейшее распространение. Рано утром 28 мая движение среди рабочих возобновилось. Сначала оно выразилось в том, что рабочие разных фабрик в тех же районах, что и накануне (в Хамовниках и Замоскворечьи), собрались в толпы и стали ходить по фабрикам и другим промышленным предприятиям, разыскивая немцев, арестовывая их и доставляя в участок. Так, толпой были арестованы эльзасцы на фабрике Даниловской мануфактуре. Несколько частных квартир подверглись разгрому. Уже в 8 часу утра полицмейстер Н.А. Миткевич-Жолток по телефону сообщил в градоначальство для доклада А.А. Адрианову о возобновившихся беспорядках и просил о высылке ему арестантской кареты. В ней задержанные толпой эльзасцы «для ограждения их от насилий» были отправлены в пересыльную тюрьму. В Хамовниках владелец мыловаренного завода рижский немец Пуль был арестован толпой и привезен в участок на полке. Туда же были отправлены помощником пристава Евреиновым еще восемь человек, задержанных толпой.

В сложившихся условиях многие проживавшие на фабриках немцы поспешили скрыться или, как, например, заведующий Даниловской камвольной прядильней Бигман, добровольно явиться в участок. Утром же собравшимся рабочим фабрики Гюбнера было объявлено, что распоряжением градоначальника с фабрики удалены К. Шварц и 11 эльзасцев, поименованных в петиции, поданной ими 26 мая фабричной инспекции. Часть рабочих этим удовлетворилась, а прочие стали требовать удаления с фабрики всех немцев. Посетив Прохоровскую мануфактуру, генерал А.А. Адрианов застал там толпу рабочих с флагами и царским портретом, тоже собиравшуюся пройти манифестацией по городу. Что касается распоряжений по полиции на случай перенесения беспорядков в центр города, то когда пристав 1-й городской части И.И. Добровольский утром 28 мая запросил градоначальство, как поступить при появлении манифестантов в его районе, исполняющий обязанности помощника градоначальника А.Н. Севенард разъяснил, что «не следует допускать беспорядков и погромов, но если толпа примет угрожающее положение, то нужно отступать, так как с имеющимся составом полиции безрассудно пытаться дать отпор многочисленной толпе, надвигающейся со всех сторон»[534].

В этот же день 27 мая 1915 г. министр внутренних дел Н.А. Маклаков вошел с представлением «Об утверждении трезвости среди населения» в Совет министров. «Воспоследовавшее в связи с войной прекращение продажи спиртных напитков, – указал он, – выдвинуло на первый план вопрос о наиболее разумном использовании населением досуга и о принятии мер к искоренению все более увеличивающейся среди населения пагубной привычки к замене вина денатуратом и другими, не только вредными для здоровья, но и опасными для жизни суррогатами спирта. Скорейшее осуществление подобного рода мероприятий с каждым днем становится более настоятельным, и сознание этой настоятельности проникает в среду местных общественных учреждений, находя в себе отражение в ряде постановлений земских собраний и городских дум. Признавая за этими мероприятиями особое значение, невзирая на затраты, связанные с проведением таковых мер и особенно ощутительные при условиях переживаемого военного времени, дают широкую постановку сему важному делу. Так, Полтавское губернское земство одобрило предположение об устройстве на всей территории губернии 300 народных домов простейшего типа, причем стоимость каждого дома определило не свыше 5 000 руб.; расходы на постройку таких домов… подлежат распределению между казной и земскими учреждениями. До осуществления же намеченной меры Полтавским земством внесено в смету 15 000 руб. для выдачи из сего фонда пособий уездным земствам на наем временных помещений в селениях под Народные дома. На тот же путь стало и Петроградское городское общественное управление, имеющее в виду открыть в ближайшем будущем в различных частях Петрограда 20 народных домов»[535].

Н.А. Маклаков призвал правительство не оставаться равнодушным к данным процессам, выработать ряд мер, которые бы обеспечили населению проведение разумного досуга. Для решения этой задачи он предлагал создавать Народные дома, где наряду с просветительскими аспектами, осуществлялись бы «бытовые особенности жизни населения». На первом месте в таком Народном доме должна была находиться читальня, для которой нужно было разработать типовой каталог газет, журналов и брошюр («из числа разрешенных»). При этом нужно учитывать местные особенности: там, где развито скотоводство или кустарная промышленность, там необходимо подбирать литературу по данным отраслям экономики. В помещениях читален можно было также заниматься хоровым пением, демонстрировать фильмы. Второй по значимости частью Народных домов должны были стать чайные или чайно-столовые, а также помещения для ночлега, кормежки лошадей и справочные. Далее Н.А. Маклаков призвал подвергнуть свои предложения: «всестороннему обсуждению в Особом совещании заинтересованных учреждении и сведущих лиц»[536].

По воспоминаниям народовольца Л.А. Тихомирова, утро 28 мая 1915 г. началось с обычных на первый взгляд патриотических манифестаций. «В Москве пришлось пережить страшные дни, подобных которым я не видел в жизни. Говорю о немецком погроме. До меня доходили очень глухие слухи о недовольстве в народе на потачки немцам, о том, что немцы отравляют колодцы, пуская холерные бациллы. Однако ни о каких разгромах не говорили, т. е. я не слыхал. Утром 28 мая я должен был поехать к глазному врачу… Не успели проехать по Никольской ста шагов, как увидели со стороны Красной Площади толпу с национальными флагами. Впереди бежали мальчишки, десятка четыре, с громкими криками: „Шапки долой“. Патриотические манифестации теперь обычны и привычны. Сняли шапки и остановились, как и все на улице. Толпа тысячи две-три человек со знаменами и несколькими портретами государя с криками „Ура“ прошла мимо нас. Все это были люди довольно молодые, но не мальчики, прилично одетые, по всем признакам фабричные рабочие, т. е. прилично держащиеся и с интеллигентными лицами. Наконец мы могли тронуться, но еще через сотни две шагов завидели новую толпу со знаменами. Мы поторопились свернуть в переулок, но он был так забит другими экипажами, что пришлось остановиться снова, и толпа продефилировала у наших задних колес. Она пела: „Спаси, господи, люди твоя“ и была менее многочисленна. Двинулись дальше, и извозчик сказал мне, что это „по случаю высылки немцев из Москвы“, и видимо, обеспокоился, доедем ли мы до Молчановки. Однако, выбирая наиболее безлюдные улицы, доехали без дальнейших встреч»[537].

По истечении небольшого количества времени «вернулась домой Вера и рассказала, что в Москве идет разгром немцев; она была захвачена толпою на Кузнецком и была невольною свидетельницей разгрома магазина Цинделя. После того стали доходить слухи о все шире развивающемся погроме, который через несколько часов докатился до Арбата. Прибежал какой-то человек на Арбат и говорит взволнованно извозчику, видимо, знакомому: „А знаешь, какая забастовка идет на Кузнецком?“. „Да ну?“. „Верно. Погром во всю“. „А что же сюда, к нам, будут?“. „Теперь там занялись? После придут“. И, действительно, пришли. Послышались крики „Ура“, и долго грохотали издали с Арбата. Мимо нас однажды пробежала небольшая толпа со знаменами и, заворачивая на Молчановку, кричала „Ура“ перед английским консульством, где висит английский флаг. Наша прислуга выбежала посмотреть, пробежали мимо нас люди, особенно бабы с узлами. Вот и все, что я лично видал, да еще, уже после, целый ряд разгромленных магазинов на Арбате, Тверской, Кузнецком Мосту с переулками, по Лубянской площади и Лубянке… Но я целый день и последующие дни… видел несколько человек, лично видевших разгром, по соседству от себя или даже ходивших за толпой. Картина у меня составилась полная. Она сходна с тем, что опубликовано Петроградским телеграфным агентством, но, конечно, гораздо ярче, ибо в этих событиях кипел огонь и текла даже человеческая кровь»[538].

К организаторам погромов примкнуло много посторонних лиц. «Кто зажигал? Я думаю, судя по рассказам, что все. Несомненно, зажигали русские, несомненно, зажигали немцы: плеснет бензином на товары и зажигает. Несомненно, что пожары происходили и сами собой при разгроме заводов, мастерских, котельных и пр., где было много огня. Передавали случай, когда зажгла полиция. Улица (что за Никольской) была загромождена грудами материи. Частный пристав приказал: „Убрать все это!“. Но кому убирать и куда? Тут толпилось множество баб. Городовые крикнули им: „Уноси это“. Тут бабы бросились с удовольствием, но сейчас же передрались между собой за лучшие куски. Улица стала вовсе непроходимая. Частный пристав приказал баб прогнать, груды хлама облил керосином и сжег. Не знаю, правда ли. Это уличный рассказ. Как бы то ни было, к вечеру начались пожары. Когда регулярные отряды удалялись, на груды погромленного начали набрасываться разные лица, бабы и прочие – растаскивать. Сверх того появились, как выразился один рассказчик (извозчик), „подложные“ отряды, которые уже разбивали не одних немецких подданных, а всех вообще немцев. Тут же явился и грабеж, особенно когда появились пьяные. Пьянство началось с разгрома немецких винных складов. У Шустера в погребах ходили по колено в водке. Разумеется, начали пить, поили и публику. Таких складов разбито несколько. Утром… наша Маша, выйдя на Смоленский рынок, видела по Новинскому бульвару и рынку множество спящих пьяных, около которых валялись бутылки. В том числе валялся и городовой»[539].

28 мая разгрому подверглась аптека Феррейна, которая находилась в конце улицы Никольской в Китай-городе. На Никольскую выходит фасад в стиле неоренессанс: большие окна второго этажа обрамляли высокие колонны, увенчанные четырьмя статуями богини здоровья Гигии, которая кормит из чаши змею. А на весь остальной город она смотрела средневековым замком с башней с часами. Аптека Феррейна появилась на Никольской улице в 1862 г., когда почетный гражданин Москвы Карл Феррейн купил это здание у купца К.К. Шильбаха и перевел сюда из Калязинского подворья свою аптеку. В 1887 г. Карл Иванович умер, и аптека перешла его сыну Владимиру Карловичу Феррейну. В то время аптека Феррейна была самой крупной в Европе и имела безупречную международную репутацию. Она обслуживала до трех тысяч посетителей в день. Интерьеры аптеки были роскошными. В ее великолепных залах, украшенных золочеными вазами, дубовыми резными шкафами, мраморными лестницами, канделябрами и статуями, можно было встретить посетителя в роскошной шубе, приехавшего в собственном экипаже, и простолюдина, даму в изысканном туалете и мастерового.

Для украшения интерьера мебель заказали мастерам знаменитой в то время фирмы Луи Мажорель. На верхний этаж вели мраморные лестницы. В приемной бил фонтан, наполненный французскими духами. При входе посетителей встречал медведь. Вернее, его чучело. Но живой медведь также имелся в аптеке – при конюшне, где содержались лошади для развоза лекарств. Для рекламы лекарств на медвежьем жире медведя каждый день водили на водопой к фонтану на Лубянской площади, к всеобщему ликованию толпы.

Аптека Феррейна стала новым явлением в фармацевтике: те лекарства, которые раньше привозили из-за границы, сейчас тщательно изучали и анализировали, чтобы приготовить их аналоги. Появились даже специальные лаборатории: гистолого-бактериологическая, химико-аналитическая и химическая. Там проводили исследования, вскрытия, бальзамирования, анализы почвы, пищевых продуктов, воды, продукции химической промышленности, вели практические занятия по фармацевтическим дисциплинам и готовили новые кадры.

К концу XIX в. аптеке стало тесно в старых помещениях. Поэтому здание в 1894–1899 гг. перестроили, и оно приобрело вид с четырьмя статуями на фасаде, изображающими богиню Гигию. По одним данным, проект принадлежал известному архитектору А.Э. Эрихсону, по другим – академику архитектуры И.И. Шапошникову. К началу Первой мировой войны в 1914 г. годовой оборот Товарищества «Феррейн В.К.» составлял около 7 млн руб. В корпорации Феррейна уже работало более 1 000 сотрудников, среди которых более ста человек имели высшее медицинское образование, а трое научную степень. Помимо лекарств, выпускались духи, одеколоны, прочие парфюмерно-косметические товары, а также так называемые «медицинские» вина: портвейн, малага, херес, мадера. Это было чрезвычайно важно: основной поставщик лекарств, Германия, стала врагом и прекратила снабжение лекарственными средствами Россию.

Аптека В.К. Феррейна на Никольской была разграблена в момент, здесь погромщикам удалось найти 5 пудов спирта. Он, естественно, был тут же выпит с особым подъемом. По воспоминаниям современника, «не то стало, когда толпа добралась до вина. Разгром Вильборна, Шитта, Фохтса, Гельцке, Штритера повел к тому, что опьянелая толпа озверела. Разыгрывались ужасные сцены. В помещения с вином лезли сотни. Происходили смертные драки. Один тут же напился до смерти… Разыгралась какая-то „каннибалова оргия“. Появились люди с ведрами, чтобы уносить вино. До четверти аршина земли кругом магазинов с вином было покрыто осколками стекла. Началась вакханалия грабежа. Выламывались благотворительные кружки. У Келлера были выпиты даже ядовитые настойки от паразитов»[540].

После Февральской революции 1917 г. администрация по делам московской фирмы (водочного завода и коньячного склада) «Б.А. Ютритер» обратилась с просьбой о возврате ей 166 396 руб. 52 коп. за спирт, спиртовые материалы для водочного производства, «водочные изделия», коньячный спирт и готовый коньяк (из расчета в 30° средней крепости), которые погибли (по сведениям Московского акцизного управления) во время волнений в Москве в мае 1915 г.[541]

Постенно погромщики начали расслаиваться на «официальных» и «неофициальных». «К ночи правляющие отряды исчезли и громили уже „подложные“ или же чистокровные босяки-хулиганы. Пожаров возникло множество (во всяком случае, более 40)[542]. Семнадцать частей наших пожарных разрывались в усилиях и не могли справиться. У меня из окон целый день 29 мая и значительную часть 30 мая видны были в направлении центра высокие облака дыма… Пострадали от „подложных“ множество немцев – русских подданных. Но я не слыхал ни одной русской по фамилии фирмы, которые бы затронули, исключая нескольких подставных имен. Но русских, разоренных пожарами, очень много. Собственно насилия над личностью не производилось. Не слыхал ни одного, даже и тогда, когда стали громить частные квартиры немецких подданных. Есть очень немного убитых и раненых. Я слыхал о двух убитых. Но это, по-видимому, только при вооруженной защите. Так, на заводе Цинделя убит директор Карл Зон, который стрелял в толпу. Говорят, что немцы стреляли во многих местах. Рассказывали о какой-то немке, которая неистово ругала громильщиков и кричала: „Постойте, через месяц император Вильгельм будет в Москве, и вы будете целовать нам ноги!“…Между погромщиками, говорят, многие ранены выстрелами. Вообще русских много пострадало, будучи пришибленными летящими из окон предметами, а затем при усмирении солдатами было немало убитых и раненых»[543].

Между тем 28 мая 1915 г. в Москве движение с каждым часом разрасталось, сборища принимали все большие размеры. К 11 часам утра огромная толпа подступила на Раушской набережной к электрической станции «Общества 1886 г.». Это предприятие уже давно не давало покоя москвичам. Ввиду большого значения станции для города, по приказанию градоначальника, на набережной уже заранее были сосредоточены полицейские наряды и жандармы: 25 конных жандармов при офицере, 18 конных и 25 пеших городовых от 1 участка Пятницкой части при 3 помощниках приставов. Однако эти силы с трудом сдерживали толпу, скопившуюся в таком огромном количестве, что одних принесенных манифестантами флагов было не менее ста. Манифестанты, пытаясь проникнуть на станцию для розыска немцев, лезли через ворота и крыши одноэтажных флигелей, бросали в полицию камни, толкали полицейских чинов древками флагов. При этом от камней получили ушибы помощник пристава Мочалов и околоточный надзиратель Водопьян, полицмейстеру же был нанесен удар древком флага по голове.

Учитывая сложившуюся сложную ситуацию, в которой трудно было противодействовать толпе, по соглашению с администрацией станции было решено проникших во двор через крыши рабочих провести по станции. Убедившись, что на станции немцев нет, депутация объявила об этом толпе, что внесло заметное успокоение. Прибывший на место генерал-майор А.А. Адрианов обратился к манифестантам с речью, разъясняя им значение электрической станции для дела обороны и обещая удалить с фабрик всех служащих немцев. После его речи беспорядки около станции прекратились. Одновременно с упомянутыми манифестациями, около 10 часов утра, небольшая толпа собралась у Боровицких ворот. В ней развернулись русские национальные флаги, появился портрет императора и раздалось пение «Боже, Царя храни», которое привлекло прохожих. Со всех сторон к толпе начали подходить люди, обнажая головы. С криками «Ура!», «Да здравствует государь император и русская армия!» и с пением гимна толпа торжественной процессией двинулась на Красную площадь к памятнику Минину и Пожарскому. По дороге к ним примыкали все новые и новые группы. Возле памятника состоялся митинг, на котором звучали призывы громить немецкие торговые и производственные помещения и уничтожать немецкую продукцию.

Градоначальник А.А. Адрианов, заметив имевшиеся в некоторых местах Москвы вывески с текстом на немецком языке, в приказе по московскому градоначальству и столичной полиции на 28 мая распорядился «немедленно обязать всех лиц, у коих окажутся вывески с означенным текстом, заменить его соответствующим текстом на русском языке и установить строгое наблюдение за точным исполнением сего распоряжения»[544]. Принятие таких «решительных мер» в разгар немецких погромов ничуть не успокоило публику, а наоборот, было воспринято, как сигнал действию и вызвало убеждение в содействии полицейских чинов погромщикам. В письме некоего москвича «М.» в Харьков сообщалось: «В Москве идет сплошной разгром немецких магазинов – гнуснейший погром с разрешения начальства… Полиция дала сигнал, распорядившись немедленно удалить немецкие вывески, где они еще остались. Городовые взялись за вывески, а хулиганы за магазины»[545].

По мнению А.П. Мартынова, А.А. Адрианов попал на эту манифестацию случайно, не зная, что это толпа погромщиков. «Однажды, в скверное майское утро полицейский надзиратель, прикомандированный для связи к одному из полицейских участков Замоскворечья, доложил мне по телефону, что в районе его участка скопляется толпа, враждебно настроенная к немцам. Я немедленно поспешил к градоначальнику и в срочном порядке доложил ему о моих сведениях. Не знаю, почему, но мой доклад вызвал очень раздраженный отпор градоначальника. Выходило так, что я сую нос, куда не следует, и что это дело его, градоначальника, и общей полиции, а что у градоначальника сведения другого характера: в Замоскворечье началась-де патриотическая манифестация. „Патриотическая манифестация“, как известно, кончилась двухдневным немецким погромом, на который молча глядела полиция, правда, слишком малочисленная, бездействовавшая по нераспорядительности и нерешительности своего начальства. Погром был ужасающий. Когда я два дня спустя ехал по Неглинному проезду, лошадь моя шагала по грудам художественных изданий Кнебеля. Не лучше было и на многих других улицах. Растерявшийся Адрианов, вбивший себе в голову глупые сведения о патриотической манифестации, подъехал к толпе, несшей портрет государя. Вместо того чтобы распорядиться отобрать портрет, арестовать нескольких лидеров, а толпу разогнать тогда, когда это было еще легко осуществить, он, сняв фуражку, отправился во главе толпы. Скоро ему пришлось удалиться и поручить шествие полицеймейстеру. Толпа стала громить, а отпора не встречала. Я не знаю, что делал в это время главноначальствующий князь Юсупов»[546].

Около 11 часов в градоначальство поступили сведения о том, что шумные манифестации направились к Марфо-Мариинской обители на Большой Ордынке, где проживала великая княгиня Елизавета Федоровна. На место был направлен отряд конных жандармов. Как записал в своем дневнике М. Палеолог, великая княгиня «была осыпана оскорблениями», так как «простой народ в Москве давно убежден, что она немецкая шпионка и даже что скрывает у себя в монастыре своего брата, великого герцога Гессенского»[547]. А вот что записала в своих воспоминаниях об этой антигерманской демонстрации великая княжна Мария Павловна Романова: «Эти новости, когда я узнала их, впервые, как мне кажется, заставили меня серьезно задуматься о своеобразной неустойчивости общественного мнения в России… Жизнь моей тети, ее работа, ее лояльность были очевидны для всей Москвы… Но русские по самой своей природе, видимо, быстро переходят от восторга к полному унынию и недоверию. Они предаются своим настроениям совершенно искренне и до конца, абсолютно забывая о своих вчерашних чувствах»[548].

А.И. Спиридович подтверждал эти сведения: «27 числа простой народ начал громить немецкие магазины. Полное бездействие, растерянность, а попросту говоря, полное несоответствие высшей московской администрации своим должностям было причиной тому, что погром продолжался три дня, причем петербургская центральная власть не получила официально из Москвы о том уведомления. В Петербург долетели слухи о том, что при погроме чернь бранила членов императорского дома. Бранили проезжавшую в карете великую княжну Елизавету Федоровну. Кричали, что у нее в обители скрывается ее брат великий герцог Гессенский. Хотели громить ее обитель. Помощника градоначальника торговки схватили на базаре, помяли, хотели убить, и ему пришлось показать им нательный крест, дабы убедить, что он не немец, и уже после этого его спасли друзья в одной из соседних гостиниц. Охранное отделение видело в происходившем подпольную работу немецких агентов и наших пораженцев»[549].

Л.И. Тихомиров также утверждал о негативном отношении населения к Елизавете Федоровне. «Изумительная история произошла (как кажется, несомненно) у великой княгини Елизаветы Федоровны. К ней, недавно столь популярной, явилась на Ордынку толпа женщин с криками и угрозами – крича, что у ней в Общине лечат раненых немцев. Великая княгиня (уверяют) вышла к толпе, приказала отворить все двери и сказала: „Идите и смотрите, кого мы лечим!“. Те пошли и понятно не нашли немцев. Но поразительно само подозрение и такое падение доверия. Какими нетактичностями могла она разрушить свою нравственную связь с русским народом? Ее стали вообще бранить и подозревать»[550].

К середине дня антинемецкие погромы начали принимать антидинастический характер. Многотысячная толпа, собравшаяся на Красной площади, бросала обвинения в адрес императрицы-немки и требовала отречения Государя и передачи престола великому князю Николаю Николаевичу. В течение дня погромщики разгромили восемь магазинов и семь контор, причем среди пострадавших были не только немцы – жертвами самосуда становились и русские, и французы, и даже колумбийский консул П.Т. Вортман. Власть же оказалась совершенно беспомощной. Вместо того, чтобы сразу же энергично пресечь бесчинства, московский градоначальник А.А. Адрианов, который, по словам генерала В.Ф. Джунсковского, «как градоначальник был слаб и нерешителен… совершенно не сумел себя поставить в самостоятельное положение и, трепеща перед Юсуповым, сын которого был женат на племяннице государя, стал в положение „как прикажете“», поначалу заявил, что манифестации «носят мирный характер» и разгонять толпу, поющую национальный гимн, он не станет. Назначенный на должность главноначальствующего лишь 17 мая 1915 г. князь Ф.Ф. Юсупов также растерялся, сказался больным и не покидал свой дом. Это попустительство погромам со стороны московских властей привело к тому, что в народе, по словам депутата Московской думы Н.И. Астрова, пошла молва, что «на четыре дня разрешено предаться грабежу». «Этого мало, – говорил депутат на экстренном заседании Думы, – говорят также, что в Москве будет Варфоломеевская ночь»… Правда евреев погромщики не трогали (единственной жертвой среди евреев стал в эти дни барон Гинзбург, дачу которого погромщики разгромили, не поверив, что еврей может быть бароном)[551].

Во втором часу дня толпа, окружавшая электрическую станцию, выразила намерение идти к главноначальствующему князю Ф.Ф. Юсупову в центр города. Она перешла через Москворецкий мост и, вступив в пределы городского участка, стала заполнять Красную площадь, куда почти одновременно вышли и другие многочисленные манифестации из Хамовнического района и Пресненской части. Проникнув в Городской участок, манифестанты немедленно приступили к разгрому магазинов. По удостоверению пристава Добровольского, «В какие-нибудь полчаса вся территория участка наполнилась народом, стекавшимся со всех концов Москвы, и начался сплошной разгром немецких торговых предприятий»[552]. Первым пострадал магазин торгового дома «Ширмер и Кº» на Москворецкой улице. Добровольский первый пытался оградить центральный район, сплошь занятый торговыми помещениями и складами товаров (Торговые ряды, Варварку, Ильинку), но «против скопища, достигшего численности в несколько десятков тысяч людей, ничего сделать не мог». В Верхних торговых рядах сразу же были разгромлены магазины «Эйнем», «Циндель», магазины А.О. Жирардовских мануфактур «Гилле» и «Дитрих». В то же время, расправившись с немецкими магазинами в Китай-городе, большая толпа с флагами и царскими портретами двинулась через Никольскую улицу и Лубянскую площадь на Мясницкую улицу, а частью на Петровку и Кузнецкий мост. К ночи движение охватило всю территорию города за исключением лишь окраинных районов Первого Пресненского и Первого Рогожского участков.

На Мясницкой, у Фуркасовского переулка, манифестанты сбивали вывеску с магазина «Э. Вейде и Э. Шульц» и так плотно заполнили улицу, что транспортное движение было остановлено. Проезжавший по улице градоначальник, выйдя из автомобиля, стал уговаривать манифестантов не производить погромов, а идти к главноначальствующему, доказывал, что фирма «Э. Вейде и Э. Шульц» русская. Толпа повиновалась и двинулась вверх по Мясницкой. При этом градоначальник, сопровождаемый одним или двумя полицейскими чиновниками, сам стал во главе толпы с обнаженной головой и лично повел ее к Юсупову. Градоначальник своим присутствием хотел предупредить дальнейшие беспорядки. Однако манифестанты остановились у скобяного магазина Роберта Кенца на углу Милютинского переулка. Несмотря на предъявление им документов в доказательство русского подданства владельцев, толпа потребовала снять вывеску, а затем в окна полетели камни и начался разгром магазина. Градоначальник снова стал убеждать манифестантов не позорить русский флаг, уверял, что фирма Кенца действительно русская, и лично отталкивал погромщиков. Пытались вмешаться и находившиеся здесь шесть городовых с помощником пристава А.А. Павловичем. Но справиться с толпой в несколько тысяч человек такими усилиями было невозможно: погромщики держали себя уверенно и крайне дерзко, грубо отстраняли с пути градоначальника и чинов полиции.

На место беспорядков были вызваны конные городовые. Сам же А.А. Адрианов продолжал уговаривать толпу идти к князю Ф.Ф. Юсупову. Немного спустя погром начал затихать, и толпа двинулась было вперед, однако у кондитерского магазина «Эйнем» (Мясницкая улица, 27) произошла новая остановка и магазин стали громить. Градоначальник и здесь пытался убеждениями остановить бесчинства, несмотря на то, что на него уже перестали обращать внимание. К тому времени в его распоряжение прибыли до 40 пеших городовых и конный наряд жандармов. Когда толпа стала поджигать магазин, А.А. Адрианов приказал оружия не вынимать, но оттеснить толпу лошадьми. Однако исполнить приказание градоначальника не удалось: в толпе раздались крики «Бей полицию», «Бей градоначальника», в жандармов полетели камни, и наряд был поставлен в необходимость отступить.

Такая же неудача постигла и наряд пеших городовых, который по приказу генерала А.А. Адрианова пытался преградить Мясницкую улицу, чтобы направить манифестацию к князю Ф.Ф. Юсупову переулками, где не было магазинов. А.А. Адрианов пытался провести толпу дальше по Мясницкой, но когда начался разгром писчебумажного магазина Гагена, сел в автомобиль и уехал к главноначальствующему. Прием Ф.Ф. Юсуповым депутации рабочих все же состоялся. Рабочие подали ему оболочку артиллерийского снаряда, найденного ими при разгроме склада сельскохозяйственных машин Липгарта на Мясницкой улице, и высказали подозрение, что на складе изготовлялись снаряды для неприятеля. Ф.Ф. Юсупов успокаивал депутацию и обещал во всем разобраться. Как выяснилось после расследования, в начале войны на указанном заводе был налажен выпуск снарядов для военного ведомства, приостановленный вскоре из-за низкого качества продукции, а найденные снаряды представляли собой лишь товарные образцы.

К толпам, состоявшим вначале главным образом из пришедшего с фабрик рабочего люда, присоединились всевозможные местные элементы. Появилось много женщин и подростков. Как сообщал в докладной записке М.В. Челноков, «Громилы рассыпались по Москве небольшими партиями от 15–25 человек, состоящими по преимуществу из подростков и женщин». Выбрасывая из магазинов всевозможные товары, погромщики вначале ограничивались их уничтожением. Во главе отдельных сборищ стояли вожаки, которые строго следили за тем, чтобы вещи и товары не расхищались. «Никто из толпы ничего не брал себе из подвергшихся разгрому магазинов. Товар выбрасывался из магазинов и тотчас уничтожался, превращался в обломки и обрывки, растаптывался ногами. Тех, кто пытался унести что-либо, останавливали, вырывали взятое».

Говоря о поведении погромщиков, следует отметить, что не всегда они отказывались подчиняться чинам полиции, порой с легкостью разбегаясь только при виде последних. Так, от магазина готового платья «М. и И. Мандль» на Тверской громилы разбежались, услышав свисток городового. С другой стороны, часто даже встречая сопротивление полиции, они не отказывались от намерения разгромить тот или иной намеченный ими объект. Например, днем 28 мая начался погром конторы торгового дома австрийской подданной Веры Карловны Кос «Кос и Дюрр» у Красных ворот, происходивший недалеко от сильных нарядов, сосредоточенных в Трехсвятительском тупике у дома князя Ф.Ф. Юсупова. По просьбе управляющего туда были посланы четыре городовых при трех околоточных надзирателях, при виде которых «громилы стали было разбегаться». Но когда полиция вернулась к дому Ф.Ф. Юсупова, погром конторы возобновился. Узнав, что громилы стали угрожать частным квартирам, находившимся в том же здании, на место был послан более сильный наряд, который выгнал громил из квартир. Однако наряд остался оберегать квартиры и не смог воспрепятствовать погрому конторы «Кос и Дюрр», продолжавшемуся до поздней ночи.

Немецкие погромы не обошли стороной и хозяина книжного магазина «Гроссман и Кнебель» в Петровских линиях, австрийского подданного Н.Н. Кнебеля. Погромщики «яростно выдирали книжные блоки из красивых добротных переплетов, безжалостно разрывали наклеенные на паспарту (паспарту – кусок картона или бумаги с вырезанным в его середине отверстием под рамку, в которую вставляют фотографию, рисунок или гравюру. – Прим. автора) цветные репродукции и отдельные листы первоклассных гелиогравюр, с треском протыкали ножами живописные полотна – оригиналы изданных и неизданных учебных пособий, с силой разбивали бесценные стеклянные негативы, многие из которых были сняты с разрушенных во время войны памятников архитектуры». В результате погрома были уничтожены почти весь «Школьный музей» со складом готовых изданий, служебный кабинет и библиотека, подожжен сарай.

К вечеру характер погромов стал меняться. В Мещанской части, например, толпой свыше 10 тыс. человек были разгромлены винный склад Фохтса и водочный завод Штриттера, который затем был подожжен. Прилегающие улицы оказались «в буквальном смысле завалены бесчувственно пьяными», – писал М.В. Челноков. Нетрезвые стали попадаться и среди громивших. Вместе с тем начавшееся расхищение разгромленного имущества переходило в открытый грабеж. «Награбленное, не стесняясь, несли по улицам, везли на извозчиках и даже на ломовиках, а на Красной площади, у Спасских ворот, открылся торг награбленными товарами», – значилось в следственном деле градоначальника. На Мясницкой и других больших улицах вечером образовался сплошной поток людей, нагруженных всевозможными товарами, направлявшихся из центра города к окраинам. Увлекшаяся грабежом толпа перестала справляться о национальности владельцев торговых заведений или квартир – нерусской фамилии владельца магазина было уже достаточно, чтобы приступить к разгрому. В некоторых случаях толпа уже подвергала разгрому заведомо русские заведения, если там можно было хорошо поживиться. Так, управляющий магазинами обуви «Скороход», принявшийся доказывать толпе погромщиков, что эта фирма русская, получил от одного из вожаков откровенный ответ: «Знаю, что фирма русская, что директором у вас А.И. Гучков, но уж очень у вас обувь хорошая». Магазин был разгромлен, а обувь расхищена. С другой стороны, можно предположить, что толпа просто не поверила управляющему, ведь у нее имелись сведения, что все служащие фирмы немцы и капитал немецкий.

В.Ф. Джунковский утверждал, что на «Скороходе» толпа погромщиков действовала под контролем полиции: «Со стороны мелких коммерсантов и учащейся молодежи делались указания на то, что полиция сама подготовила погром, были разосланы агенты для возбуждения толпы и даже якобы было организовано самое начало погрома. Так, например, в подтверждение этого указывалось на один факт: в один из магазинов товарищества „Скороход“ явились трое неизвестных и потребовали документы и удаления двух заведующих-немцев, но когда оказалось, что документы в порядке и что немцы еще раньше были сменены, то пришедшие звонили в Пятое сыскное отделение, докладывая, что все в порядке, после чего отвели толпу и сами ушли. Полиция делала указания, где живут немцы, и останавливала толпу там, где хотела. Достаточно было небольшого вмешательства ее и сопротивления, чтобы погрома не было»[553].

Л.А. Тихомиров подтверждал, что погромщики были хорошо организованы. «Как ее обрисовать? Та толпа, которая меня задержала на Никольской, была одна из начинавших отрядов. Они все таковы. Дело, очевидно, подготовлено и организовано с величайшим искусством и ведено замечательно дисциплинированно, по крайней мере, со стороны „регулярных“ отрядов. Они действовали систематично, не спеша, обдуманно. Задание было – разгромить предприятия германских подданных. Немцев русских подданных не трогали. Я сам видел несколько разбитых магазинов, заколоченных досками с громадными черными надписями: „Разбито по ошибке. Фирма русская“. Но это – ошибки, и если ошибку замечали вовремя, то прекращали разгром. Так, на Арбате разбили стекло у Райхмана, который в действительности еврей, и затем – никаких дальнейших враждебных действий не было. Наоборот: разгромлено садовое заведение Соловьева. Оказалось, что это подставное лицо, и заведение принадлежит немцу Мацке. У регулярных отрядов громил были списки подлежащих уничтожению. Толпа подходила к заведению. Несколько человек входили в магазин и требовали документы, которые перечитывали. Если открывалось, что хозяин русский подданный, шли мирно дальше, иногда даже крича обеспокоенному нечаянно „ура“. У Мейера (садоводство) проверка книг шла полтора часа, и все это время толпа стояла на улице с неподвижностью и усердием войсковой части. Но Мейеру не удалось „оправдаться“, его немецкое подданство было обнаружено и заведение было снесено с лица земли»[554].

По мнению Л.А. Тихомирова, погромы происходили с воодушевлением. «Делалось это с исступляющей энергией. Выбивались окна, весь товар уничтожался, выбрасывался на улицу… разрывали, рубили ломами и топорами. Я видел образчики опустошенных магазинов. На Кузнецком мосту громадный трехэтажный мебельный магазин Кона представлял незабываемую картину. Зеркальные окна, составлявшие лицевую стену, уничтожены так, что нет даже кусочка целого, три этажа зияют один над другим, как громадные открытые сцены театра. В них все видно до последнего угла, но видно только пустоту. Стены ободраны, даже полок нет, ничего нет. У ног бывшего магазина груды безобразных обломков бывшей мебели. Я видел это, когда главные груды были уже убраны, но свидетели говорят, что эти горы представляли нечто поразительное. Из выломанных окон бросали на улицу драгоценнейшую резную мебель. У Циммермана так выбросили пианино и прочие инструменты. Их рубили топорами, разбивали ломами. Рассказывают случай, когда эти куски (?) дерева и стали убивали на улице зазевавшихся зрителей, а может быть и участников. Так, передавали, что глазевший мальчик был убит швейной машиной, летевшей из окна. Поразительная аккуратность громил. Видишь, например, бывший магазин Эйнема, в котором очистили все окна, нет даже обломков стекол, а внутри сплошное голое пространство – стены, пол и потолок. Следующее рядом окно русского магазина, в пол-аршина расстояние – целехонько, не задето (не разбито), не заметно царапинки на вывеске, вплотную подходящей к Эйнему. Бывали только ошибки, да еще напасть от огня, переходившего, конечно, и на окружающие здания»[555].

Вечером 28 мая на Кузнецком мосту были разгромлены фабрика и склад австрийского подданного Артура Круппа. «Погромщики производили разгром склада вполне сознательно и спокойно, никакого особенно возбуждения не было». Часть людей находилась внутри помещения и через выломанные двери и окна выбрасывали вещи на улицу и во двор, где они немедленно расхищались толпой, причем в воротах склада стояли руководители грабежа и не позволяли отдельным лицам набирать слишком много. Все это происходило на глазах полицейских, которые только по поводу скупщиков награбленного отдали распоряжение узнать их фамилии. Как писал М.В. Челноков, стоящие во главе погромщиков руководители, «имели списки магазинов и квартир», и в некоторых случаях «эти начальствующие сносились с кем-то по телефону, наводили справки в своих списках, проверяли торговые документы, паспорта, домовые книги». Так, на Мясницкой улице среди разгромленного имущества чиновник особых поручений при градоначальнике Довгелло нашел листок бумаги со списком немецких магазинов и частных квартир, а пристав Петухов видел, как в Салтыковском переулке в толпе какой-то неизвестный интеллигентного вида просматривал подобный же перечень. Любопытно, что лишенная вожака толпа, не будучи уверена в национальной принадлежности владельца той или иной фирмы, предпочитала разгром мирному прохождению мимо последней.

На Ильинке в доме Серпуховского городского общества в ночь на 29 мая был разгромлен магазин швейцарского торгового дома «Г. Мозер и Кº», имущество которого было разграблено и уничтожено толпой. О характере погрома можно судить по данным протокола осмотра помещения магазина от 2 июня 1915 г., где значилось, что в магазине были разбиты стекла во всех окнах, сломаны железные жалюзи, на полу были разбросаны деревянные и металлические части часов, из 5 несгораемых шкафов у 1 были отломаны ручки, у 2 сняты верхние крышки и у 2 отломаны дверки. Там же, однако, указывалось, что из упомянутых шкафов ничего не похищено. Приставу Добровольскому на упрек его, зачем разгромили магазин Мозера, из толпы ответили, что «студент ушел, а без него мы не знаем, как действовать»[556].

Были и такие случаи. Когда к магазину «Форштрем» на Кузнецком Мосту подошла толпа, служащие, в распоряжении которых находились ключи от хранилищ документов, отсутствовали. Не получив документов, вожаки допустили толпу к погрому. В самый разгар погрома были показаны документы, удостоверяющие, что владелец магазина не германский и не австрийский подданный. Погром тотчас прекратился, и на окнах магазина появился написанный от руки плакат: «Магазин разбит по ошибке». Вскоре повсюду на местах погромов стали вспыхивать пожары, происходившие от умышленных поджогов. К ночи Москва горела в 47 местах. Несмотря на перенос беспорядков 28 мая в центральные части Москвы, на окраине они отнюдь не прекратились.

Пока в центре происходили погромы принадлежавшего немцам имущества, в районе 2-го участка Лефортовской части местные рабочие, бродя толпами по улицам, узнавали, где живут немцы, громили их квартиры и приводили обитателей этих квартир в участок, причем несколько человек было избито. Так, на Измайловском шоссе по пути в участок, в пятом часу дня был избит мещанин Герман Филип. Освобожденный из рук толпы городовым, он в тот же вечер в участке умер, по заключению врача-эксперта, от нервного шока. Позже, в 8 часов вечера, толпа ворвалась в квартиру германской подданной Елизаветы Фишер на Мочальской улице, повела ее с дочерью Еленой в участок. Но по дороге они были избиты другой присоединившейся к ним толпой, причем Елене Фишер были нанесены легкие побои и был выбит один зуб, а матери ее – тяжкие и опасные для жизни побои, от которых она и умерла 2 июня.

В одном из своих докладов градоначальнику, сообщая, что повсеместно в городе толпа громит магазины, А.Н. Севенард, по удостоверению свидетелей, высказывал мнение, что «принять меры к прекращению беспорядков нет возможности ввиду крайней озлобленности народа против немцев и малочисленности полиции» и что «при первом же ударе или выстреле народ бросится на полицию и ее уничтожит», на помощь же войск нельзя было рассчитывать «ввиду сочувствия ратников и ополченцев настроению толпы». Правильность этих соображений со своей стороны подтверждал и полицмейстер В.Г. Керстич.

В сложившейся обстановке у москвичей создавалось впечатление, что московская администрация воспретила полиции подавлять беспорядки. Убеждение, что погромы немцев разрешены начальством, сложилось, в конце концов, и у самих участников погромов. Вечером 28 мая в Мариинском участке при попытках полиции остановить бесчинства, из толпы раздавались восклицания: «Нам сам Адрианов разрешил бить немцев», на Красносельской улице в толпе кричали, что полиция «Не смеет стрелять» и что «Немцев громить дозволено» и др. Большинство же чинов московской полиции, будучи допрошены на предварительном следствии по поводу мер, принимавшихся ими для подавления погромного движения, объясняли неуспешность своих действий, главным образом, воспрещением пускать в ход оружие.

Между тем во время событий 28 мая это запрещение не только не было отменено, но и постоянно подтверждалось. Делая доклад князю Ф.Ф. Юсупову, А.Н. Севенард выразил убеждение, что применение оружия могло привести к самым ужасным последствиям: «глубоко патриотическое настроение толпы превратилось бы в ярко революционное». И только вечером 28 мая он обратился к главноначальствующему с просьбой о предоставлении воинских команд для охраны наиболее важных пунктов, что и было сделано, и небольшие команды заняли караулы у почтамта, на Ильинке и еще в нескольких местах. К сумеркам главные улицы в центре города – Мясницкая, Лубянская площадь, Кузнецкий Мост, Петровка, Большая Дмитровка, часть Тверской, Камергерский переулок и др. – были усеяны обломками мебели, разбитыми стеклами и клочками материи, причем Большая Дмитровка почти на всем своем протяжении была покрыта пухом из разгромленного магазина «Перо и пух».

В.Ф. Джунковский считал, что Ф.Ф. Юсупов скорее помогал немецким погромам. «28 мая с семи часов утра начался разгром магазинов, принадлежавших немецким фирмам. В самом начале разгром этот имел определенную программу и носил организованный и как будто идейный характер, но по мере его разрастания он принял характер настоящего грабежа с участием в нем не только подонков населения, но и раненых нижних чинов. Несмотря на то, что после шести часов вечера этого числа награбленное имущество не только выносилось, но и вывозилось даже на подводах, виновные в грабеже или вовсе не задерживались, или же задерживались единицами. Однако и эти задержанные были освобождены градоначальником по приказанию Юсупова, обратившегося сначала с этим требованием к прокурорскому надзору, который, со своей стороны, уклонился от каких-либо распоряжений, так как задержанные грабители не были еще переданы следственной власти. Кроме того, многие из задержанных были освобождены насильно толпою, а в одном из участков арестованные сами убежали, пользуясь тем, что полицмейстер Миткевич-Жолток допустил толпу проверять камеры арестованных. Юсупов настолько мало придавал значения этим беспорядкам, что не нашел даже нужным сообщить о них в Петроград, и министерство 26 и 27 ничего не знало, только к вечеру 27-го я случайно узнал, что в Москве что-то неладно. Позвонив Юсупову по телефону, я получил ответ, что ничего серьезного нет. Между тем на другой день приехавшие из Москвы стали передавать ужасающие подробности погрома. Соединившись с губернатором, графом Муравьевым, я уже от него узнал подробности и тотчас же поехал к министру Маклакову доложить о продолжающихся погромах в Москве. Министр предложил мне лично выехать в тот же день в Москву»[557].

Одновременно с этим министр внутренних дел послал телеграмму царю, где кратко изложил происходящие события: «Сегодня в Москве возникли уличные беспорядки. Большие толпы народа двигались по улицам с национальными флагами и портретом вашего императорского величества, громили магазины, принадлежащие лицам с нерусскими фамилиями, на Красной площади, Кузнецком Мосту, Мясницкой и Большой Лубянке. В настоящее время происходит разгром магазинов по Тверской улице. Сообщений от местных властей ко мне не поступало, вышеуказанные сведения получены частным образом и проверены по телефону Свиты вашего императорского величества генерал-майором Джунковским, который сегодня же по моему предложению выезжает в Москву для ознакомления с происшедшим. Об изложенном долгом почитаю всеподданнейше доложить вашему императорскому величеству. Министр внутренних дел гофмейстер Маклаков. 28 мая 1915 г.»[558].

А вот описание погромов с немецкой стороны: «В семь часов, когда все еще спали, вдруг телефонный звонок разрывает тишину, – все в ужасе просыпаются. У телефона Груша, нянина сестра… Впопыхах говорит: „Ради бога, спасайтесь, здесь погром немецкий, все конторы, фабрики, квартиры – все ломят, убивают, спасайтесь, ради бога, они и к вам придут“. У нас переполох… Звонит дядя Ваня… „Детки, забирайте ваши вещи, идите ко мне, я вас защищу“. Приходит Надя с новостями: „Владыгинские и речтовские уже наступают, уже дачу Тиц начали громить…“. Няня впопыхах собирает наше белье в огромные узлы и бросает их за забор к соседям… Бабушка мечется как полоумная по всем комнатам, ищет, спасти бы самое драгоценное, в суматохе хватает три биллиардных шара, срывает маленькую картинку со стены, ландшафт с коровами, и исчезает. Появляются какие-то полузнакомые лица, начинают „спасать“ всякие безделушки с полок, вазы, пепельницы… Собирают все в огромные корзины и исчезают. И мы не знаем, куда это они, что им нужно тут? Приходит злой, жадный Никифор с водокачки и злорадно говорит: „Теперь крышка вам. Весь дом ваш зальем бензином и взорвем, а я пока граммофончик снесу…“. Призывает другого мужика, берут на плечи граммофон и уходят, а мы стоим тут же, бессильные, и удивляемся: „Как это, так просто, пришел, взял да ушел?“… Мы все уходим. Мама с няней, Верой и Павлом к дяде Ване, я с бабушкой еду в Москву… Проходим мимо погромщиков, громящих дачу соседей, вытаскивают мебель, белье; чего не могут взять, тут же ломают; окна выбиты… А мы думаем: „Вот скоро и наш дом превратится в развалину…“. Подъезжаем к Москве… Картина ужасная. Ночь. Небо красное, яркое… Со всех сторон кругом пламень, горят фабрики, дома… Картина жуткая и… прекрасная… Вокзальная площадь полна народом… Берем извозчика. Трамваи все сбились с нумеров – снуют взад и вперед, с иных висят куски шелковых материй, на других стопы бумаг… Огромными шайками толпы народа – впереди несут портрет царя – поют „Боже, царя храни!“. Сердце мое наполняется злобой, черной злобой… В другом месте хоругвями разбивают окна – поют „Боже, Царя храни!“… Проезжаем мимо Кузнецкого Моста… Улица переполнена, едва проехать можно… Кричат: „Сторонись!“. Со второго этажа, у Юлия Циммермана, валятся огромные черные рояли – падают с душераздирающим стоном, а там рабочие с топорами раскалывают их на куски… Там баба тащит целую корзину „скороходовской“ обуви, там мальчишка с пальмой… На углу девочка продает бриллиантовое кольцо за „красненькую“ (десять рублей. – Прим. автора)… Настоящий хаос… Дом наш так-таки не разгромили… Как раз на углу отряд казаков плетьми разогнал погромщиков… Но все, что мы спасали, мы так-таки больше уже не увидали – соседи и помощники все сами своровали…»[559].

В 11-м часу вечера 28 мая состоялось частное совещание гласных Московской городской думы, посвященное вопросу о противодействии беспорядкам. На заседание были приглашены градоначальник А.А. Адрианов, исполняющий обязанности его помощника А.Н. Севенард и главноначальствующий над городом Москвой Ф.Ф. Юсупов. Последний впервые после болезни выехал в город и непосредственно ознакомился с характером происходивших в городе беспорядков. На совещании в речах гласных единодушно указывалось на «безучастность полиции к погрому». Один из гласных выразил мнение, что бездействие чинов полиции, на глазах которых совершаются тяжкие преступления, принимается толпой как одобрение ее действий, почему «было бы лучше для дела, если бы полиция вовсе отсутствовала». Сам городской голова М.В. Челноков просил «спасти Москву от дальнейшего позора». В доказательство того, что Ф.Ф. Юсупов поощрял погромы, как в источниках, так и последующих исследованиях часто приводится сделанное им на совещании заявление, что «он на стороне рабочих», чье терпение лопнуло, которые не могли работать спокойно, «когда их на каждом шагу оскорбляли, когда малейший успех немцев на фронте делал московских немцев до крайности наглыми и нахальными». Однако это высказывание главноначальствующего говорило лишь о том, что он разделял антинемецкие настроения рабочих и сам был ярым германофобом, но не означало поддержку действий и самосудов толпы. По окончании частного совещания, полпервого ночи, открылось чрезвычайное заседание городской думы, на котором присутствовали Ф.Ф. Юсупов и А.А. Адрианов.

Открыв заседание, городской голова М.В. Челноков огласил положения, составленные группой гласных: 1) просить городского голову обратиться от имени московской городской думы к населению города Москвы с воззванием о немедленном прекращении недостойных Москвы погромов; 2) обратиться к рабочему и фабричному населению Москвы с просьбой напрячь все силы и не допускать приостановки работ на фабриках и заводах, ибо каждый день промедления в работе есть торжество врага; 3) представить главноначальствующему города Москвы, что Московская городская дума обращается с самой настоятельной просьбой прекратить погромы, которые, несмотря на поздний час, все более разрастаются, и что она не допускает мысли, что наступающая ночь будет омрачена каким-либо выступлением толпы. Единогласно приняв все эти положения, дума избрала особую комиссию, которой было поручено совместно с городским головой и управой выработать текст воззвания к населению. В комиссию были избраны Н.И. Астров, А.Д. Алферов, Н.И. Гучков, Н.В. Тесленко и Н.И. Щепкин.

Председатель Московской городской управы Н.И. Астров, выступив на совещании, отметил, что московскими событиями нанесен сильнейший удар по национальному сознанию России. «Флаги и портрет царя несла та самая толпа, которая шла грабить. Святое настроение страны разрушено… Удар пришелся не по одному немцу, но и по всей стране, по тому святому настроению, в котором она жила все это время с начала войны». На заседании было решено запретить манифестации и к 5 часам утра выводить войска из лагерей в город. Тогда же главноначальствующий князь Ф.Ф. Юсупов приказал градоначальнику разгонять толпу самыми решительными мерами (что, однако, до утра не означало использования огнестрельного оружия).

В.Ф. Джунковский подчеркивал, что инициативу по наведению порядка в Москве взяла на себя местная городская дума, а не исполнительная власть. «Появились одновременно два объявления от главноначальствующего над г. Москвой князя Юсупова и от московского городского головы Челнокова… Эти объявления явились результатом частного совещания гласных, созванного городским головой накануне вечером в городской думе; в этом совещании приняли также участие главноначальствующий князь Юсупов, градоначальник Адрианов, полицеймейстер Севенард и начальник штаба генерал Оболешев. Казалось бы, инициатива по принятию мер к прекращению погромов должна была бы изойти от главноначальствующего, на деле же оказалось, что городская дума, потеряв веру в представителя высшей власти в Москве, приняла ее на себя. На этом совещании престиж князя Юсупова как носителя высшей власти пал окончательно после произнесенной им речи. На этом заседании были допущены и объяснения его ближайшего сотрудника Адрианова, а также полицеймейстера Севенарда, которые как бы оправдывались перед гласными. Не обошлось и без личных счетов. Полицмейстер Севенард позволил себе, в оправдание бездействия полиции, обвинять в грабеже солдат Московского гарнизона, на что начальник штаба резко возразил ему, что он недостойно клевещет на армию, и просил его взять слова обратно. Таким образом, между представителями полиции и военного ведомства произошло на глазах гласных столкновение, и все это в присутствии князя Юсупова, роль которого в этом совещании для меня осталась непонятной»[560].

Около трех часов ночи у А.А. Адрианова состоялось совещание с участием А.Н. Севенарда и всех полицмейстеров, где было распределено, куда и сколько нужно войска, и решено «при рассеянии скопищ сначала действовать мерами полиции, без употребления оружия, а в случае неудачи – передавать власть начальникам воинских команд». Кроме того, градоначальник распорядился, чтобы полицией и воинскими командами устроены были заставы на мостах и в других подходящих местах для преграждения толпам доступа в центр города. Тем временем беспорядки начали стихать. Оставшуюся часть ночи А.А. Адрианов и А.Н. Севенард разъезжали по улицам, разгоняя громил при помощи конной стражи, жандармов и нарядов городовых. К 5 часам утра погромы прекратились. 29 мая повсюду в Москве можно было прочесть расклеенные «Воззвание городского головы» М.В. Челнокова и «Обращение к населению Москвы» главноначальствующего Москвы генерал-адъютанта князя Ф.Ф. Юсупова.

Ф.Ф. Юсупов призывал прекратить погромы и угрожал карами за непослушание. «28 мая на улицах Москвы произошли печальные события, начавшись под влиянием стремления удалить с заводов подданных враждебных нам государств. Эти события мало по малу вылились в самые безобразные формы. Собравшиеся толпы не только били стекла и громили магазины, владельцы коих носят иностранные фамилии, но грабили находившиеся в магазинах товары. В этом деле принимали участие также женщины подозрительного типа и подростки. По поводу этих беспорядков считаю необходимым объявить населению Москвы, что всякое нарушение порядка внутри России поднимает дух наших врагов, усиливая тем их сопротивление и замедлит окончательную победу над ними. Помните, что на страже интересов России стоит власть, поставленная его императорским величеством государем императором. Власть эта сумеет как охранить родину от посягательств на ее благополучие дурных людей, так и обуздать деморализованную толпу, присвоившую себе право самосуда. Я, как носитель этой власти в Москве, с первого же дня моего назначения поведший борьбу с немецким засильем, сам сумею оградить интересы родного города от влияния враждебных России лиц, и предупреждаю, что не позволю вмешиваться в мои распоряжения. Вместе с тем довожу до сведения первопрестольной, что при попытке вновь произвести насильственные действия, направленные против личной безопасности или имущества, хотя бы и подданных воюющих с нами держав, я приму самые энергичные меры к их подавлению. Одновременно с этим объявляю населению вверенного мне города, что не допущу на улицах никаких сборищ и манифестаций»[561].

Московский городской голова М.В. Челноков обратился к патриотическим чувствам: «Граждане! Происшедшие в Москве беспорядки, погромы, грабежи и пожары нарушили спокойствие Москвы и угрожают выздоровлению многих тысяч раненных воинов, находящихся на ее попечении. Московская городская дума в полном единомыслии полагает много сил на заботы о раненных и на снабжение нашей доблестной армии для борьбы с немецким засильем. Пусть московское население верит, что городская Дума исполнит свой долг до конца. Наша армия смотрит на Москву, как родную. На глазах всей России Москва выражает высоту чувств русского народа в великой борьбе. Она народная совесть и в чистоте этой совести наша сила в борьбе с врагом. Грабежи и насилия вчерашнего дня составляют неслыханный, невиданный позор для родной столицы и ослабляют наши силы. Всякому пропущенному дню в нашей фабрично-заводской работе наш враг безгранично радуется, и каждый из вас пусть задумается над этим. Московская городская Дума обращается к населению г. Москвы с призывом немедленно прекратить недостойные Москвы погромы, а к рабочему и фабричному населению Дума обращается с просьбой напрячь все силы и не допускать приостановки работ на фабриках и заводах, ибо каждый день промедления в работе есть торжество врага»[562].

По сведениям А.П. Мартынова, в конце данных событий в Москву для расследования немецких погромов приехал командующий Отдельным корпусом жандармов В.Ф. Джунковский, его встреча на вокзале носила комический характер. «После двух дней бесчинства толпы погром этот закончился сам собой, и когда утром на третий день в Москву приехал товарищ министра внутренних дел и командир Отдельного корпуса жандармов генерал Джунковский, Москва представляла собой мирную картину „после боя“! Как это было заведено генералом Джунковским, все – и я в том числе – старшие представители местных жандармских управлений (в Москве кроме губернского жандармского управления находилось еще около пяти жандармско-полицейских управлений железных дорог) встречали его на вокзале обычным рапортом. Рапорт включал… краткую сакраментальную фразу о том, что в таком-то управлении или отделении особых происшествий не было, а если они были, то краткий отчет о них. Курьез такого рапорта в применении к моему Охранному отделению заключался, конечно, в том, что какие-нибудь происшествия всегда оказывались, это уже была такая „специальность“, обычно неудобная для доклада на вокзале. Только если применять эту форму рапорта собственно к самому Охранному отделению и его персоналу, она была, пожалуй, применима в большинстве случаев с полным правом: не всегда же что-нибудь случалось особенное с самим составом служащих! Вообще же нелепо было требовать рапорта на вокзале от начальника Охранного отделения!»[563].

Но приехавший был классическим солдафоном. «Джунковский не был бы Джунковским, если бы не требовал от меня такого „строевого“ рапорта. Генерал Джунковский вышел из вагона, одетый „по-походному“ – в офицерское пальто из солдатского грубого сукна и походном снаряжении поверх него. Всем своим видом он говорил, что и он на боевом фронте. Этот прием маскировки „под фронт“ был очень типичен для этого царедворца. Все начальники управлений стали подходить к генералу, произносить одну и ту же установленную фразу. Дошла очередь и до меня. Только я открыл рот, собираясь произнести нелепый в переживавшихся условиях сакраментальный рапорт, как генерал мрачно и нетерпеливо перебил меня: „А погром?!“ – „Ваше превосходительство, – продолжал я, – во вверенном мне отделении особых происшествий не было, но в Москве только что закончился антинемецкий погром“. Генерал раздраженно посмотрел на меня, словно хотел сказать: „Вывертываешься“, но сказал только: „Немедленно приезжайте ко мне и доложите все о происшедшем“. Установленный им для начальника Охранного отделения военный рапорт, очевидно, даже для генерала Джунковского не подходил к случаю»[564].

Сам В.Ф. Джунковский вспоминал о своем приезде в Москву в разгар немецких погромов в довольно мрачных тонах: «Я выехал в Москву. На вокзале в Москве меня встретил исправляющий должность помощника градоначальника полицеймейстер генерал-майор Золотарев – благороднейший и честнейший человек. От него я узнал все подробности. Он был крайне сконфужен за полицию, говоря, что она покрыла себя позором, не предупредив беспорядков и не принимая никаких мер к их пресечению не только в самом начале, но и тогда, когда погром охватил весь центр города. Из его слов мне стало ясно, что это было намеренное попустительство. В ту минуту, когда я приехал в Москву, погромы еще продолжались, но уже не с такой ожесточенностью… По приезде в Москву я заехал в генерал-губернаторский дом, где всегда останавливался, принял градоначальника, и, выслушав все его объяснения, сводившиеся к одному, что он ничего сделать не мог, так как его действия будто бы парализовались распоряжениями свыше, я поехал к Юсупову. Меня встретила чрезвычайно расстроенная княгиня Юсупова, она отлично сознавала, что все сделанное ее мужем было не так, и мне от души было жаль ее, я чувствовал все, что она должна была переживать. Сам Юсупов не отдавал себе ясного отчета в том, что произошло, он считал, что это должно было случиться, что иначе быть не могло, что открылся клапан и вырвался народный гнев, что виной этому исключительно высшее правительство… он даже умилялся некоторыми сценами, коих он был свидетелем накануне, когда он где-то наблюдал грабеж и погромы»[565].

Ф.Ф. Юсупов предложил В.Ф. Джунковскому проехать по городу. «Он предложил мне объехать с ним пострадавшие от погрома места. Картина разрушения была ужасающая, мы объехали только центральную часть города. На Мясницкой, у Роберта Кенца, грабеж еще продолжался, на развалинах хозяйничали какие-то подростки и наполняли мешки разным добром, полиции не было. Я показал Юсупову, он велел остановить автомобиль и, встав во весь рост, начал кричать и выгонять из разрушенного помещения этих хулиганов, которые немедленно разбежались. И магазин-то этот принадлежал не иностранцу, а русскому, владельцем его был некто Федоров, и только фирма была прежняя. На Кузнецком Мосту ужасное впечатление производил разгром магазина и склада роялей и других музыкальных инструментов Циммермана. Половина улицы была загромождена изломанными роялями, пианино, которые сбрасывались из окон верхнего этажа на мостовую. После объезда города я вернулся к себе и принимал представителей города, Биржевого общества и разных организаций. Все они были встревожены, я старался успокоить их и заявил им, что будет произведено самое тщательное расследование причин погрома, виновные понесут должное наказание и впредь никакие беспорядки допущены не будут ни в коем случае. Затем у меня были градоначальник, губернатор, начальник жандармского управления и другие лица»[566].

По свидетельству Л.А. Тихомирова, поведение полиции постепенно начало меняться в сторону оказания противодействия погромщикам. «Поведение полиции 28 мая вполне пассивное. Малочисленные городовые только смотрели и посмеивались. Мне говорили об одном городовом, который крикнул громившему, безуспешно трудившемуся под окном: „Да ты бей сверху“. Я спрашивал, однако, извозчика хорошо видевшего погромы, неужели полиция не мешала громить? „Какое – мешала! – ответил он, смеясь. – Помогала“. Даже 29 мая, по рассказу очевидца, Никольская, Ильинка, Лубянская площадь и т. д. представляли непостижимое зрелище. Все покрыто сплошной толпой, пронизанной цепями городовых и солдат с примкнутыми штыками. В такой обстановке идет погром! Чистая публика стоит и смотрит, а оборванцы громят. Пылают два дома. Пожарные их тушат, а громилы им мешают. Нечто непостижимое! Лишь к концу дня, говорят, солдаты стали стрелять, причем был дан приказ: не делать промахов, но целить в ноги. К ночи 29 мая в центре города громилы были разогнаны, но по предместьям шла работа – в Сокольниках, в Петровском-Разумовском, за Дорогомиловкой и т. д. Громили и квартиры немцев. В Петровском-Разумовском разгромлена фабрика Закича. Толпа начала громить квартиры некоторых профессоров. Одного, Михельсона (который не немец, а еврей), отстояли студенты, заявив толпе, что он не немец и что они будут за него драться. Вообще говоря, ни одного еврея не трогали[567]».

На следующий день ситация начала нормализовываться. «30 мая Москва успокоилась уже, и полиция с городским управлением были заняты лишь очищением улиц. Это очищение шло и раньше при деятельном участии населения, растаскивавшего вещи по домам. „Регулярные“ отряды ничего не брали и не позволяли брать. Рассказывали об одном случае, когда рабочие, разбивши кассу предприятия, были потрясены ручьем золотых денег, полившимся из кассы: „Ну, уж тут брали, заметил рассказчик, насыпали карманы золотом“. Но толпа больше или менее „безыдейная“ тащила ночью все. Говорят, все дворы кругом были набиты разным скарбом. Рассказывали мне об одной бабе, которая с восторгом говорила, что сошьет себе теперь бархатное платье… Производились ли при усмирении аресты? Меня уверяли, будто полиция никого не забирала, а только разгоняла. Хотя я видел раз арестантскую карету под конвоем городовых, но в народе говорили, что это „везут немцев, которые стреляли в народ“. Вообще в народе распространено убеждение, будто погром сделан по приказанию начальства. „Это князь Юсупов нехорошо поступил, говорили женщины, пострадавшие от пожара, он должен был позакрывать (?) магазины, а немцев выслать. Может тогда бы и товар не пропал, и никто и не пострадал, а он вместо этого приказал сделать погром“. Совершенно то же выражал извозчик: „Если бы у нас были русские правители, то немцев бы выслали, а товар арестовали, а вместо этого – начальство сделало погром“»[568].

После краткого осмотра мест погромов к концу дня 29 мая 1915 г. В.Ф. Джунковский начал готовиться к отъезду из Москвы в Петроград. «Вечером я обедал у Юсупова и перед отъездом сообщил ему впечатление, произведенное на меня картиной погрома, и мое мнение о причинах его, причем предупредил его, что считая полицию виновной в том, что беспорядки не были пресечены в самом начале и им дали разрастись до невиданных размеров, я при докладе министру выскажу мнение о необходимости замены градоначальника Адрианова другим лицом и попрошу командировать одного из членов совета министра с целью подробно расследовать причину погрома и действия чинов полиции для привлечения виновных к ответственности. Юсупову это, по-видимому, не понравилось, но я сказал, что иначе я поступить не могу. Княгиня же, как мне показалось, ничего не имела против высказанного мною решения, находя Адрианова виновным в попустительстве и малодушии. 30-го я был в Петрограде и доложил все подробно министру, который вполне согласился с моим заключением. Члену совета министра действительному статскому советнику Харламову было предложено отправиться в Москву для всестороннего обследования происшедших там беспорядков, сопровождавшихся разгромом магазинов и частных квартир, выяснения причин их возникновения и всего хода прискорбных событий, а равно пострадавших фирм и частных лиц. Мною при этом посланы были депеши городскому голове, председателю Биржевого комитета, старшине купеческого сословия, председателю губернской земской управы, губернатору и прокурору судебной палаты об оказании Харламову любезного содействия и помощи при выполнении им возложенной на него задачи»[569].

Дело было за малым – разыскать «козла отпущения». «Оставалось найти виновных; стали искать „стрелочника“. Генерал Адрианов пытался оправдаться тем, что я не докладывал ему вовремя об антинемецких настроениях. Я доказал обратное – теми самыми рапортами, которые, на свою же голову, ввел генерал Адрианов для моего отделения. Не думаю, чтобы князь Юсупов пытался оправдываться. Человек был не деловой, конечно, но отменно благородный. Обоих „ушли“. „Стрелочники“ на этот раз не пострадали. В результате антинемецкого погрома в Москве был смещен московский градоначальник генерал-майор Адрианов, и на эту должность назначен ростовский (на Дону) градоначальник, генерал-майор Евгений Константинович Климович»[570].

А.И. Спиридович утверждал, что Николай II был в курсе всех событий: «Государь был осведомлен обо всем в полной мере, а 30-го числа председатель Государственной думы Родзянко счел нужным доложить о происшедшем его величеству, хотя это вообще не входило в круг его обязанностей, а вне времени сессии – и тем более. Но Родзянко в то время как бы считал себя каким-то сверхинспектором всего происходящего в России по всем частям и, разъезжая по России, бранил все и вся, кричал на всех и вся, обвиняя и все и вся, всем докладывал. Эта его болтовня привела к тому, что на него перестали смотреть серьезно и, когда позже он действительно говорил дельные вещи (при начале революции), ему вообще уже не верили как болтуну»[571].

Позже, 31 мая, министр внутренних дел Н.А. Маклаков разослал губернаторам и градоначальникам циркулярное письмо, где указывал на необходимость в дальнейшем пресекать подобного рода беспорядки в самом начале и в случаях малейшего сопротивления толпы применять решительные меры, вплоть до употребления оружия. Он подчеркнул, что для поддержания необходимого во время войны порядка какие-либо манифестации, даже патриотического характера, недопустимы, если они не вызваны «совершенно исключительными причинами». Среди мер, принятых в связи с московскими погромами, было также запрещение продажи спиртных напитков. Этот вопрос обсуждался уже давно; движение за трезвость, особенно в годы войны, охватило довольно широкие слои населения. Однако к принятию решительных мер правительство, видимо, подтолкнули именно московские события, достигшие своего апогея, когда были разгромлены (а точнее разграблены) винные склады.

31 мая 1915 г. газеты опубликовали экстренную информацию, полученную по телефону из Петрограда: «Мы имеем возможность сообщить из весьма достоверного источника, что продажа крепких вин и водки никогда больше в России не будет разрешена. После заключения мира и ликвидации войны будет разрешена продажа легких виноградных вин не выше 14 градусов и пива не выше 4 градусов, причем будет пользоваться особым покровительством пиво, содержащее 2 градуса алкоголя, это пиво будет освобождено от акциза». 29 мая, исполняя полученные ночью распоряжения, полиция при содействии войск успешно рассеивала скопища, пытавшиеся продолжить погромы. В 10 часов утра толпа манифестантов пыталась проникнуть на военно-обмундировочную фабрику «Поставщик» (бывший «Тиль»), но не была допущена полицией. При этом чины полиции действовали главным образом нагайками, изредка прибегая к оружию, «каковым приходилось лишь угрожать, не пуская его в ход, и при такой угрозе толпа в большинстве случаев разбегалась.

Впрочем, в нескольких случаях толпы погромщиков оказывали сопротивление, бросали в полицию и войска камнями. При одном из подобных столкновений толпы с полицией пристав 3-го участка Тверской части Б.Г. Бычковский «был ушиблен брошенным из толпы камнем», а при рассеянии скопища на Кузнецком Мосту помощник пристава Н.Г. Петухов «получил удар поленом по голове». В некоторых местах толпа проявила попытки строить баррикады. На Большой Семеновской улице и еще в нескольких местах войска открывали огонь, причем оказалось около 30 человек убитых и раненых.

Действия полиции по подавлению беспорядков были существенно облегчены заставами из полицейских и воинских чинов. Эти заставы не допускали к центру толпы народа, пытавшиеся туда проникнуть с окраин и особенно из Замоскворечья. Когда на Большой Дмитровке появилась толпа народа с флагами для продолжения погромов, две шеренги солдат перекрыли выход на Тверскую улицу и не допустили беспорядков. Однако такие заставы были устроены не во всех пунктах, где это было необходимо: остались без охраны три моста в районе 3-го участка Рогожской части и Яузский мост в Богородском участке, а также был забыт мост через р. Яузу в 4-м участке Мещанской части. Через последний в Сокольники проникла толпа рабочих с фабрики «Богатырь» и приступила к разгрому местной аптеки. При рассеянии погромщиков несколько городовых были побиты камнями. Не во все угрожаемые местности были присланы и воинские части. Так, например, были оставлены без войска Бутырский и Богородский участки, в которых погромы затянулись до 6–7 часов вечера. Постепенно затихая, к вечеру 29 мая беспорядки прекратились во всей Москве и более не возобновлялись.

Сам В.Ф. Джунковский также подготовил доклад царю о московских событиях. «31 мая министр получил от государя записку: „Вернулся ли Джунковский из Москвы, когда вернется, немедленно пришлите его ко мне. Н.“. Маклаков тотчас ответил, что я вернулся и жду высочайшего соизволения, в котором часу мне будет повелено явиться. Государь назначил мне явиться 1 июня в 10 часов вечера в Царское Село. Как только Маклаков сообщил мне об этом, я спешно стал готовиться к докладу. Всеподданнейшая докладная записка по поводу беспорядков в Москве была уже составлена и подписана Маклаковым, который поручил мне ее доложить государю лично… я выехал в Царское Село и около 10-ти вечера был уже в приемной государя, где меня встретил дежурный флигель-адъютант Свечин. В 10 часов ровно отворилась дверь в кабинет государя, и камердинер пригласил меня войти. Государь сделал несколько шагов ко мне навстречу и очень ласково протянул мне руку. Он был в малиновой шелковой рубашке формы стрелков императорской фамилии. Спросив меня, когда я вернулся и сколько дней я пробыл в Москве, государь занял место у письменного стола и указал мне стул, по правую от себя сторону, у конца письменного стола. Заняв указанное место, я подробно доложил государю все, касавшееся беспорядков в Москве, высказал и свое личное мнение о причинах погрома, об удалении Адрианова… Затем я, согласно телеграфной просьбе Юсупова, доложил государю его депешу, посланную им 31 мая на имя министра. Государь прочел депешу и, сделав на ней отметку… „читал“, передал ее мне обратно, улыбнувшись не без иронии»[572].

Позднее, как вспоминал жандармский генерал А.И. Спиридович, Ф.Ф. Юсупов в докладе царю обвинил В.Ф. Джунковского в том, что тот спровоцировал немецкие погромы тем, что покровительствовал немцам. «14 июня 1915 г., воскресенье, все с утра в каком-то приподнятом, праздничном настроении… С 10 утра государь слушал доклад… Затем все отправились к обедне. Были и министры. Служили особенно торжественно. Пели отлично. Молебен был с коленопреклонением. На высочайшем завтраке были великие князья и все министры. Завтракали в роще, под большим навесом. После завтрака под тем же навесом состоялось заседание Совета министров под председательством государя. Навес издали был окружен охраной, которой распоряжался сам Воейков. Заседание продолжалось от двух до пяти часов. Кроме министров присутствовали великий князь, Янушкевич и Московский генерал-губернатор князь Юсупов. Юсупову государь предложил доложить о происшедшем в Москве погроме немцев. Волнуясь и жестикулируя, Юсупов приписал всю вину за погром Министерству внутренних дел и, в частности, генералу Джунковскому, которые-де, покровительствуя постоянно немцам, возвращали из ссылки удаленных из Москвы немецких подданных и это возмутило, наконец, простой народ, и он устроил погром. Московская же полиция не сумела ни предупредить его, ни прекратить. Доклад продолжался более часу и произвел странное, неясное впечатление. Выходило так, что он сам натравливал население на немцев. После ухода Юсупова перешли к текущим вопросам по комплектованию армии, после чего государь удалился»[573].

Как ни странно, Николай II поверил этому глупому объяснению. «Все расходились из палатки в счастливо-приподнятом настроении. Фотографы вновь ловили моменты. Вышедший из вагона государь снялся в общей группе с участниками совещания. Вскоре государь вышел на прогулку и обронил шедшему с ним Дрентельну, что он так и знал, что в немецком погроме виноват Джунковский, что и заявил князь Юсупов. После прогулки Дрентельн передал слова государя Джунковскому, вагон которого тоже стоял в роще. Джунковский с большим возмущением передал мне в тот же вечер и сказал, что он уже затребовал по телеграфу выслать ему немедленно из Петербурга все данные по затронутому вопросу. Пикантно было то, что Юсупов и Джунковский были в очень хороших отношениях, и потому обвинения Юсуповым казались очень странными. Весь вечер доклад о виновности Джунковского был злободневной темой в обоих императорских поездах, и все симпатии были на стороне Джунковского. По инициативе великого князя с Юсупова сняли командование войсками Московского округа. Он остался только главноначальствующим»[574]. Градоначальник Москвы А.А. Адрианов также был вынужден по требованию министра внутренних дел подать прошение об отставке и был сразу же уволен, а князя Ф.Ф. Юсупова отстранили от должности в начале сентября 1915 г. Сами же печальные события 26–29 мая 1915 гг. были осуждены властями как «позорные».

Сын Ф.Ф. Юсупова – Ф.Ф. Юсупов – отстранение своего отца объяснил кознями «немецкой партии» в окружении царя. «Губернаторство его было, однако, недолгим. Один в поле не воин. Бороться с немецкой камарильей, прибравшей к рукам власть, было отцу не под силу. Правили бал предатели и шпионы. Отец принял суровые меры, чтобы очистить Москву от всей этой нечисти. Но большинство министров, получивших министерский портфель от Распутина, были германофилы. Все, что ни делал генерал-губернатор, принимали они в штыки, приказы его не выполняли. Возмущенный положением дел отец поехал в Ставку и встретился с царем, главнокомандующим, генштабом и министрами. Кратко и ясно он изложил обстановку в Москве, назвав имена и факты. Речь имела эффект разорвавшейся бомбы. Никто до сих пор не осмелился открыть государю правду. Но, увы: плетью обуха не перешибешь. Прогерманская партия, окружившая государя, была слишком сильна. Впечатление, произведенное на Николая генерал-губернаторским словом, она быстро развеяла. Вернувшись в Москву, отец узнал, что снят с должности генерал-губернатора. Узнав о том, русские патриоты были возмущены и негодовали на слабость царя, допустившего подобное. Одолеть немецкое влияние оказалось невозможно. Отец махнул на все рукой и уехал с матушкой в Крым… Германия тем временем засылала в окружение „старца“ шпионов из Швеции и продажных банкиров. Распутин, напившись, становился болтлив и выбалтывал им невольно, а то и вольно все подряд. Думаю, такими путем и узнала Германия день прибытия к нам лорда Китченера. Корабль Китченера, плывшего в Россию с целью убедить императора выслать Распутина и отстранить императрицу от власти, был уничтожен 6 июня 1916 г.»[575].

Московский городской голова М.В. Челноков в своей докладной записке Председателю Совета министров П.Л. Горемыкину «О причинах, ходе и последствиях немецких погромов, произошедших в Москве 27–29 мая 1915 г.» утверждал, что убытки от немецких погромов были значительными: «По весьма приблизительным и минимальным подсчетам управы, убытки от беспорядков в пределах муниципальной черты выражаются в следующих цифрах: зарегистрировано пострадавших от погрома: торгово-промышленных предприятий – 475; квартир и домов – 217. Получено сведений об убытках: а) по 353 предприятиям на сумму – 31 406 533 руб.; б) по 158 квартирам – 4 920 085; в) и домовладениям – 2 180 005; всего -38 496 623. Сведений о понесенных убытках не удалось получить по 122 предприятиям и 59 квартирам, но можно думать, что они не меньше 15 млн руб.; точно так же не указаны здесь и убытки от пожаров, которых было свыше 60; приблизительно сумму этих убытков нужно считать тоже около 15 млн руб. Денежные документы, деньги, векселя, дубликаты и пр. при определении убытков в счет не принимались. Из пострадавших от погрома: германских и австрийских подданных – 113 с иностранными фамилиями; русских подданных – 489; с чисто русскими фамилиями – 90. Из приведенных данных видно, что громадное большинство пострадавших от погромов принадлежит к русским подданным, из них в 90 случаях – с русскими фамилиями. Определить размеры экономического потрясения в торгово-промышленной жизни Москвы, а может быть и России, от разгрома такого числа в большинстве случаев крупных торгово-промышленных предприятий в настоящее время не представляется возможным. Считаю необходимым лишь отметить, что уничтожены счетоводства всех разгромленных фирм, погибли векселя и огромное количество товаров, в том числе склады аптекарских и химических товаров, кожи, обуви, машин, медицинских аппаратов, съестных припасов и пр., и пр. Из числа разрушенных фирм целый ряд работал по заказам военного ведомства, Земского и Городского союзов и города Москвы»[576].

Прибывший 2 июня 1915 г. в Москву чиновник, назначенный для расследования беспорядков, так характеризовал увиденное им при проезде с Николаевского вокзала: «Я был поражен видом московских улиц. Можно было подумать, что город выдержал бомбардировку вильгельмовских армий. Были разрушены не только почти все магазины, но даже разрушены некоторые дома, как оказалось затем, сгоревшие от учиненных во время погромов поджогов. В числе наиболее разгромленных улиц была между прочим – Мясницкая, на которой, кажется, не уцелело ни одного магазина, и даже с вывеской русских владельцев»[577]. Расследованием майских погромов в Москве занималась специальная следственная комиссия. Но вдохновителей и организаторов беспорядков ей обнаружить так и не удалось. Следствие установило лишь, что ни полиция, ни черносотенцы, ни революционеры толпу не поднимали. Либеральная и левая оппозиция обвиняла в организации погромы власти, власти обвиняли самих немцев…

Желая скорее замять эту неприятную историю, власти вскоре закрыли все возбужденные уголовные дела «за необнаружением виновных» или нехваткой доказательств. Ни одного участника погромов в итоге под суд так и не отдали, руководствуясь, по словам московского городского головы М.В. Челнокова, тем, что в противном случае «будут говорить: вот как еще немцы сильны, это они мстят за погром». Не понесли серьезного наказания и московские власти. Князь Юсупов попытался возложить всю ответственность за случившиеся на Министерство внутренних дел, которое якобы и спровоцировало погромы тем, что возвращало в Москву удаленных оттуда немецких поданных.

Отметим, что немецкие погромы в мае охватили не только городскую часть Москвы, но и губернию. С началом беспорядков в Москве губернатором и главноначальствующим Московской губернии графом Н.Л. Муравьевым из опасения «занесения этой заразы в губернию» были приняты следующие предупредительные меры: полиции было подтверждено распоряжение о воспрещении каких бы то ни было манифестаций, скопищ и шествий; даны указания о предотвращении расхищения спиртных напитков; приказано в случае необходимости рассеивать толпу силой, отбирать царские портреты и привлекать лиц, их несущих, к ответственности за оскорбление его величества.

Кроме того, по распоряжению губернатора находившиеся в пределах Московского уезда стражники были сосредоточены у фабрик и в наиболее населенных германскими подданными пунктах. В случае нападения толпы чинам уездной полиции надлежало прежде всего «защищать жизнь обывателей». Первыми жертвами погромных настроений в Московском уезде стали служащие фабрики «Феррейн» в деревне Нижние Котлы. 28 мая управляющий фабрикой А.Н. Авенариус, его помощник Ф. Шиле и фармацевты И. Нейкирх, И. Бергардт и А. Гарнах – русские подданные – были арестованы пришедшей туда толпой московских погромщиков и доставлены в Москву, где сданы приставу ближайшего полицейского участка. В целях обеспечения их безопасности арестанты были направлены в Пересыльную тюрьму. По описанию начальника Московского губернского жандармского управления генерал-майора Д. Померанцева, за время пребывания толпы, достигающей 3 тыс. человек, на фабрике «ею было выпито 5 ведер винного спирта, похищено до 2 тыс. кусков разного мыла, около 10 пудов сахару и попорчено много разного товара», а из квартиры Авенариуса украдены «золотые и серебряные вещи, носильное платье, велосипед и много других вещей»[578].

На соседней фабрике русского подданного К. Блезе эта же толпа потребовала удаления с фабрики немцев, взяла из квартиры заведующего портрет императора и с пением «Боже, царя храни» направилась обратно в Москву. В Верхних Котлах манифестанты вторглись в помещение Московского электролитического завода, где сняли с работ его служащих и похитили несколько плит меди и ряд вещей из квартир заведующего заводом русского подданного А.А. Синевиц и химика М.Ф. Шурыгина. Любопытная сцена произошла на шелкокрутильной фабрике Кутуара. Во время переговоров с ее заведующим П.Е. Цыгановым, утверждавшим, что на фабрике немцев нет, из толпы раздались голоса: «Мы есть хотим», после чего П.Е. Цыганов выдал погромщикам 50 руб., и те спокойно удалились.

В первый же день погромов в губернии Н.Л. Муравьев отправил министру внутренних дел Н.А. Маклакову телеграмму с просьбой о содействии в предотвращении распространения беспорядков. Он сообщал, что, несмотря на предпринимаемые усилия, бороться мерами малочисленной полиции Московского уезда против «нашествия фабричных города» ввиду отсутствия в Москве запрещения манифестаций «является крайне затруднительным, а подчас и физически невозможно». 29 мая с национальными флагами и портретами царя «толпа разного люда «при участии местных крестьян разгромила и сожгла усадьбу «русского подданного немецкой национальности» В.В. Фермана в Ростокинской волости Московского уезда. При этом большая часть имущества пострадавшего была расхищена. По сообщению московского губернатора в Министерство внутренних дел, находившаяся там же красильная фабрика, которой владел Ферман, «вследствие уговоров местных рабочих» не пострадала. В селе Свиблово была разгромлена квартира фабриканта саксонского подданного Ф. Фриделя, а в соседнем имении Халатова погрому и разграблению подверглись дачи русских подданных Г.М. Гольдберга, Г.Ф. Марка, О.П. Граве, К.Ф. Виганд и К.К. Кнопа. В имении Рихтера погромщики пытались поджечь дачи, на которых проживали русские подданные А.К. Граве и Ф. Феррейн, но прибывшие на место событий стражники прекратили беспорядки и изъяли награбленное. В Лосиноостровском поселке еще одной толпой манифестантов, состоящей из «приехавших с разными поездами из Москвы и частью местных крестьян и рабочих», были выбиты окна на даче русского подданного О. Штокмана, но погром быстро был пресечен уездной полицией, отобравшей у погромщиков национальные флаги и портрет великого князя Николая Николаевича. В имении русской подданной А.Р. Вогау в сельце Неклюдово толпа разгромила и подожгла дом, четыре дачи, конюшню, надворные постройки и скотный двор, причем скот был угнан.

В селе Всехсвятское, юго-восточная сторона которого граничила с Москвой, пострадали квартиры и движимое имущество русских подданных Н.Ф. Герлемана, А. Мецгера, О. Вестфаль и германских подданных В.Г. Крих и Г. Диснер. При этом, по сведениям Московского губернского жандармского управления, в толпе погромщиков были замечены нижние воинские чины, личности которых остались неустановленными. Неподалеку от Всехсвятского, в Серебряном Бору, была разгромлена дача русского подданного А.А. Камина, но попытка поджечь деревянные строения была вовремя пресечена местной полицией. От немецких погромов в Московском уезде пострадали также имения Р.А. Леман в деревне Ивановская и баронесс С.И. и Л.И. Кноп в селе Волынском, где было сожжено семь дач и разгромлено имущество русских и германских подданных, четыре дачи в имении Софьино и Немчиновском поселке, две дачи в поселке Александровском.

К утру 30 мая около села Архангельское образовалась толпа, «частью из местных крестьян и частью из рассеянных по лесам участников погрома 29 мая», которая разгромила имение бывшего германского подданного М.Ф. Марка и пять дач, в том числе снятую на лето секретарем шведского консула Гельестрандом. В расположенном неподалеку имении русского подданного А. Руперти пострадало движимое имущество его управляющего нидерландского подданного Г. ван Ваверек. В качестве отдельного самостоятельного проявления антинемецкого настроения в Московском уезде Н.Л. Муравьев выделял движение рабочих фабрики Чернышевой в деревне Пироговой. Собравшись толпой в 500 человек они потребовали удаления с фабрики мастеров-немцев: русских подданных В. Найбауэра, А. Черни и О. Вайс. Затем, арестовав первых двух, отправили их к приставу 4-го стана.

Погромные настроения нашли свое выражение и по отношению к местным землевладельцам Верейского уезда Московской губернии Шлиппе. Громить их имения намеревались не только окрестные крестьяне, но и рабочие товарищества Воскресенской мануфактуры в селе Наро-Фоминском в числе 9 тыс. человек. Н.Л. Муравьев отмечал, что неприязнь местного населения к представителям этого рода проявлялась задолго до московских немецких погромов конца мая 1915 г. Семейство Шлиппе принадлежало к лютеранской религии и поддерживало тесные контакты с германскими подданными, насаждая в уезде немцев-колонистов. Однако, благодаря оперативному прибытию в село конно-полицейской стражи, командированной из соседних уездов Калужской губернии, погромы удалось предотвратить. Попытки устроить беспорядки были пресечены и в Сергиевском посаде, а в Серпухове движение ограничилось требованием рабочих фабрики Коншина удалить с нее служащих-немцев[579].

30 мая с помощью прибывших утром из Рязани 100 конных стражников, полицейских чинов, стянутых из других уездов губернии, а также предоставленных московскому губернатору военной властью конной части и нескольких пехотных команд погромы немцев в Московской губернии были прекращены. На фабриках и в деревнях проводились повальные обыски, с помощью которых удалось найти много награбленных за время погромов вещей, производились аресты лиц, виновных в совершении беспорядков. Однако погромные настроения еще держались. Во время погромов на Мясницкой улице в Москве сильно пострадал дом владельцев завода «Эмиль Липгарди Кº». Разгром предполагалось произвести и на самом заводе Липгард в Щурове, по соседству с Голутвинским монастырем (Коломна). Архимандрит монастыря о. Алексей в донесении Высокопреосвященному Макарию, митрополиту московскому, опубликованном в «Столичной молве», писал, что ему стало известно о прибытии из Москвы партии погромщиков, которая 1 июня по окончании работ на заводе намеревалась начать погром последнего. По просьбе владельцев завода архимандрит к 6 часам вечера отправился на завод с иконой преподобного Сергия и на дворе завода отслужил молебен, перед началом которого призывал рабочих к порядку и мирному труду, указав на весь вред и позор погромов, бывших в Москве. Он отмечал, что антинемецкие беспорядки только вызовут «ликование у врагов нашего отечества и репрессии в отношении к нашим пленным и к населению в занятых немцами наших городов». По окончании молебна все рабочие завода мирно разошлись по домам, и никаких беспорядков не происходило.

2 июня Муравьев обратился к населению с «Объявлением», в котором строго запретил «всякие сборища, а тем более сопровождающие их беспорядки», и сообщил, что в случае их возникновения они «будут немедленно прекращаться силой, а виновные будут строго наказываться». Погромы немцев в Московской губернии 28–30 мая 1915 г. в основном носили грабительский характер и благодаря своевременным действиям местных властей обошлись без человеческих жертв и без значительного разрушения фабрик и заводов. Как отмечал московский губернатор, даже подвергшееся истреблению и порче имущество «лиц немецкой национальности» ввиду решительного отпора, полученного громилами, составило «весьма незначительный процент».

Впрочем, идея немецких погромов понравилась российским политикам правого толка, которые надеялись продолжить эту практику на остальной территории Российской империи. Например, А.И. Спиридович рассказывал о знаменательном визите Николая II в Одессу 10 мая 1916 г., где также царили погромные настроения. «Государь с семьей прибыл в Одессу. На вокзале обычная торжественная встреча, которая в Одессе как-то всегда выходила более праздничной и нарядной, чем где-либо. Там градоначальствовал пресимпатичный „Ваничка“ Сосновский. А в городе блистала его красивая жена „Любочка“, державшая высоко знамя своего супруга. С вокзала царская семья проехала в собор, где ожидал весь цвет одесской интеллигенции. Проезд по широким, нарядным, разукрашенным улицам был, как всегда в Одессе, великолепен. Правая городская дума, умевший со всеми ладить градоначальник и умный жандармский генерал Заварзин общим взаимодействием достигали блестящих результатов. Энтузиазм населения, восторг детей, растянувшихся с гирляндами цветов и флажками по всему пути, веселые крики ура и над всем этим перекатывавшиеся волны «Боже, царя храни» и гул колоколов церковных – все это давало удивительную радостную картину… Вечером я обедал с несколькими, приехавшими с государем, лицами и с несколькими одесситами, крайними правыми, занимавшими в Одессе выдающиеся общественные посты. Тем обедом интересовался государь. Все было отлично. Мы обменялись мнениями. Нам сообщили много интересного. И самый обед был хорош. Но вот самый интересный из одесситов уже за сладким начал речь, похожую на тост. Говорил красиво, но говорил о том, что для укрепления правительства, режима, надо немедленно начать организацию погромов, сначала немецких, а затем еврейских. Это, по его мнению, поднимет настроение народа и очень поможет войне. Вышло нехорошо. Стали заминать, вышучивать, что и он хочет воевать и т. д. Один из нас, приехавших, стал доказывать, что такие приемы неприемлемы. Что в свое время местный кишиневский погром принес так много вреда режиму и обрушился последствиями на монарха. Беседа была испорчена. Было досадно. Расстались мы дружески, но чувствовалось, что здесь, на юге, много провинциализма, много старой „крушеванщины“ (от слова „крушить“. – Прим. автора)»[580].

Тем не менее в дни Октябрьской революции 1917 г. массовых погромов удалось избежать разве что в Москве. После печально известных майских погромов 1915 г., вылившихся в массовый пьяный дебош, весь спирт в первопрестольной сдавался на хранение в специально оборудованные и хорошо охраняемые казенные винные склады. «Изделия содержались в особых железных цистернах, запертых в здании складов, или в особых запертых кладовых». Несмотря на усилившиеся попытки хищения из складов в дни большевистского переворота, спирт удалось отстоять силами воинских команд.

Немецкие погромы в целом носили протестный характер. Со стороны населения они представляли самосуд на фоне «нерешительных» и «непоследовательных» мер правительства по разрешению «немецкого вопроса» внутри страны, подталкивали власти к принятию активных антинемецких мер. Определяющим моментом для возникновения беспорядков стало недовольство рабочих одной из московских фабрик отказом фабричной администрации уволить служащих-немцев. Разраставшееся на окраинах Москвы антинемецкое движение первоначально не носило погромного характера. Манифестирующие рабочие шли с портретами императора, несли национальные флаги. Все это давало московской администрации право рассматривать это движение как мирное и исключительно патриотическое. Алкоголь также сыграл определенную роль в радикализации антинемецких погромов. Так, если в начале они были ориентированы в основном против имущества богатых немцев-предпринимателей (с целью изгнать их из Москвы), то постепенно агрессия перешла и на определенные личности. Разгромы аптек, винных складов, где хранилось спиртное, привели к тому, что к погромам примкнули деклассированные элементы, которые занялись грабежом. В результате этого местные власти потеряли контроль над ситуацией, и им пришлось прибегнуть к насилию против русского населения.

4.3. «Святой черт», «демон Романовых» Г.Е. Распутин и царская семья

Огромное значение на падение престижа царской семьи имело влияние (помимо введения «сухого закона» и других факторов), которое оказывала одиозная фигура Г.Е. Распутина (Новых) на Николая II и его жену Александру Федоровну. По сведениям французского посла в России Мориса Палеолога, «Григорий Распутин родился в 1871 г. в бедном селе Покровском, расположенном на окраине Западной Сибири, между Тюменью и Тобольском. Его отец был простой мужик, пьяница, вор и барышник; его имя – Ефим Новый. Прозвище Распутина, которое молодой Григорий вскоре получил от своих товарищей, является характерным для этого периода его жизни и пророческим для последующего; это – слово из крестьянского языка, произведенное от слова распутник, которое значит „развратник“, „гуляка“, „обидчик девушек“. Часто битый отцами семейств и даже публично высеченный по приказанию исправника, Григорий нашел однажды свой путь в Дамаск. Поучение одного священника, которого он вез в монастырь в Верхотурье, внезапно пробудило его мистические инстинкты. Но сила его темперамента, горячность его чувств и необузданная смелость его воображения бросили его почти тотчас же в развратную секту бичующихся изуверов, или хлыстов… Они живут преимущественно в районе Казани, Симбирска, Саратова, Уфы, Оренбурга, Тобольска; их число определяют приблизительно в сто двадцать тысяч… Чтобы достигнуть этого причастия к небесному, они погружаются во все безумства плоти. Правоверные, мужчины и женщины, собираются по ночам то в избе, то на лужайке в лесу. Там, призывая бога, при пении церковных песен, выкликая гимны, они танцуют, став в круг, со все ускоряющейся быстротой. Руководитель пляски бичует тех, чья бодрость слабее. Вскоре головокружение заставляет их всех валиться на землю в исступлении и судорогах. Тогда, исполненные и опьяненные „божественным духом“, пары страстно обнимаются. Литургия оканчивается чудовищными сценами сладострастия, прелюбодеяния и кровосмешения. Богатая натура Распутина подготовила его к восприятию „божественного наития“. Его подвиги во время ночных радений быстро приобрели ему популярность»[581].

Однако Г.Е. Распутин жаждал большего. «Постепенно он отважился на пророчества, на заклинание бесов, на колдовство; он даже тем хвастался, что творил чудеса… В 1904 г. молва об его благочестии и слава об его добродетели достигла Петербурга. Известный духовидец, отец Иоанн Кронштадтский, который утешал Александра III в его агонии, захотел узнать молодого сибирского пророка; он принял его в Александро-Невской лавре и радовался, констатировав, на основании несомненных признаков, что он отмечен богом. После этого появления в столице Распутин отправляется обратно в Покровское. Но с этого дня горизонты его жизни расширились… Его видели важно прогуливающимся с протоиереями, с игуменами, с архиереями, с архимандритами, которые все согласно признавали, подобно Иоанну Кронштадтскому, в нем „искру божию“. Между тем он должен был отражать постоянные приступы дьявола и часто поддавался им. В Царицыне он лишил невинности монахиню, из которой взялся изгнать беса. В Казани однажды, в светлый июньский вечер, будучи пьян, он вышел из публичного дома, толкая перед собою раздетую девушку, которую он хлестал поясом, что привело в большое негодование весь город. В Тобольске он соблазнил благочестивую супругу одного инженера, госпожу Л., и так влюбил ее в себя, что она всюду кричала о своей любви и гордилась своим позором»[582].

Эти сведения подтверждаются Ф.Ф. Юсуповым – одним из убийц Г.Е. Распутина. «Родился он в 1871 г. в Покровской слободе Тобольской губернии. Родитель Григория Ефимовича – горький пьяница, вор и барышник Ефим Новых. Сын пошел по стопам отца – перекупал лошадей, был „варнаком“. „Варнак“ у сибиряков означает – отпетый мерзавец. Сыздетства Григория звали на селе „распутником“, откуда и фамилия. Крестьяне побивали его палками, пристава по приказу исправника прилюдно наказывали плетью, а ему хоть бы что, только крепче становился. Влиянье тамошнего попа пробудило в нем тягу к мистике. Тяга эта, правда, была довольно сомнительна: грубый, чувственный темперамент вскоре привел его в секту хлыстов. Хлысты якобы общались со святым духом и воплощали Бога через „христов“ путем самых разнузданных страстей. Были в этой хлыстовской ереси и языческие, и совсем первобытные пережитки и предрассудки. На свои ночные радения они собирались в избе или на поляне, жгли сотни свечей и доводили себя до религиозного экстаза и эротического бреда. Сперва шли моленья и песнопенья, потом хороводы. Начинали кружить медленно, ускоряли, наконец вертелись как одержимые. Головокруженье требовалось для „божьего озарения“. Кто ослаб, того вожак хоровода хлещет плетью. И вот уж все пали на землю в экстазных корчах. Хоровод завершился повальным совокуплением. Однако в них уже вселился „святой дух“, и за себя они не в ответе: Дух говорит и действует через них, стало быть, и грех, содеянный по его указке, лежит на нем. Распутин был особенный мастер „божьих озарений“. Поставил он у себя во дворе сруб без окон, так сказать, баню, где устраивал действа с хлыстовским мистическо-садистским душком. Попы донесли, и пришлось ему уйти из деревни. К тому времени ему исполнилось тридцать три года. И пустился он в хождения по Сибири и дальше по России, по большим монастырям. Из кожи вон лез, чтобы казаться самой святостью. Мучил себя, как факир, развивая волю и магнетическую силу взгляда. Читал в монастырских библиотеках церковнославянские книги. Не имев прежде никакого ученья и не отягощенный знанием, с ходу запоминал тексты, не понимая их, но складывая в памяти. В будущее они пригодились ему, чтобы покорить не только невежд, но и знающих людей, и саму царицу, окончившую курс философии в Оксфорде»[583].

Наконец, Г.Е. Распутал приехал в столицу. «В Петербурге в Александро-Невской лавре принял его отец Иоанн Кронштадтский. Поначалу отец Иоанн склонился душой к сему „юному сибирскому оракулу“, увидел в нем „искру божью“. Петербург, стало быть, покорен. Открылись мошеннику новые возможности. И он – назад к себе в село, нажив свои барыши. Сперва водит дружбу с полуграмотными дьячками и причетниками, потом завоевывает иереев и игуменов. Эти тоже видят в нем „посланника божия“. А дьяволу того и надо. В Царицыне он лишает девственности монахиню под предлогом изгнания бесов. В Казани замечен выбегающим из борделя с голой девкой впереди себя, которую хлещет ремнем. В Тобольске соблазняет мужнюю жену, благочестивую даму, супругу инженера, и доводит ее до того, что та во всеуслышанье кричит о своей страсти к нему и похваляется позором. Что ж с того? Хлысту все позволено! И греховная связь с ним – благодать божья. Слава „святого“ растет не по дням, а по часам. Народ встает на колени, завидев его. „Христе наш; спасителю наш, помолись за нас, грешных! Господь внемлет тебе!“. А он им: «Во имя отца, и сына, и святаго духа, благословляю вас, братия. Веруйте! Христос придет скоро. Терпите честного распятия ради! Его же ради умерщвляйте плоть свою!..»[584].

По свидетельству М. Палеолога, в царской семье Г.Е. Распутин появился следующим образом: «В 1905 г. архимандрит Феофан, ректор духовной академии в Петербурге, духовное лицо высокого благочестия, духовник императрицы, возымел прискорбную мысль пригласить к себе Распутина, чтобы вблизи наблюдать чудесные действия благодати в этой наивной душе, которую бесовские силы так жестоко терзали. Тронутый его искренним рвением, он ввел его под своим покровительством в среду своих благочестивых клиентов, среди которых было много спиритов. Григорию было достаточно появиться, чтобы изумить и очаровать это общество, праздное, легковерное, предававшееся самым нелепым упражнениям теургии, оккультизма и некромантии. Все мистические сборища вырывали друг у друга сибирского пророка, „избранника божия”. По странному явлению коллективного заблуждения, престиж старца нигде не утверждался сильнее, чем в серьезной среде, в кругу лиц образцового поведения и нравственности. Было достаточно таких достойных уважения рекомендаций, чтобы оба монарха согласились принять Распутина: это было летом 1907 г… Со своего вступления во дворец Распутин приобрел необыкновенное влияние на монархов. Он их наставил, ослепил, нравственно поработил: это было как бы колдовство… Все интриганы двора, все попрошайки должностей естественно искали его поддержки. Скромная квартира, которую он занимал на Кирочной улице, а позже – на Английском проспекте, день и ночь осаждалась просителями – генералами и чиновниками, архиереями и архимандритами, статскими советниками и сенаторами, адъютантами и камергерами, статс-дамами и светскими женщинами: это было непрерывное шествие… Но со временем здоровые круги столицы возмутились всеми скандальными рассказами, которые распространялись о старце… Его частые посещения императорского дворца, его доказанная роль в известных произвольных или злополучных актах верховной власти, наглая заносчивость его разговоров, циническое бесстыдство его проступков возбудили со всех сторон ропот возмущения»[585].

Ф.Ф. Юсупов считал, что Г.Е. Распутин попал в царскую семью через ректора Санкт-Петербургской духовной академии архимандрита Феофана (в миру – В.Д. Быстров), который был личным духовником царицы Александры Федоровны. «В 1906 г. представившийся молодым избранником божьим, ученым, но простодушным архимандриту Феофану… Он, Феофан, честный и благочестивый пастырь, станет его покровителем в петербургских околоцерковных кругами. Петербургский пророк в два счета покорил столичных оккультистов и некромантов. Одни из первых, самых ярых приверженцев „человека божия“ – великие княгини-черногорки. Именно они в 1900 г. приводили ко двору мага Филиппа. Именно они представят императору и императрице Распутина. Отзыв архимандрита Феофана рассеял последние государевы сомненья: „Григорий Ефимович – простой крестьянин. Вашим величествам полезно послушать голос самой земли русской. Знаю я, в чем его упрекают. Известны мне все грехи его. Их много, есть и тяжкие. Но таковы в нем сила раскаяния и простодушная вера в милосердие божие, что уготовано ему, я уверен, вечное блаженство. Покаявшись, он чист, как дитя, только вынутый из купели. Господь явно отметил его“. Распутин оказался хитер и дальновиден: не скрывал своего крестьянского происхождения. „Мужик в смазных сапогах топчет дворцовый паркет“, скажет он сам про себя. Но карьеру он делает не на лести, отнюдь. С государями говорит он жестко, почти грубо и тупо – „голосом земли русской“. Морис Палеолог, в ту пору посол Франции в Петербурге, рассказывал, что, спросив одну даму, увлечена ль и она Распутиным, услышал в ответ: „Я? Вовсе нет! Физически он мне даже и мерзок! Руки грязные, ногти черные, борода нечесана! Фу!.. А все ж он занятен! Он натура пылкая и художественная. Порой очень красноречив. У него есть воображение и чувство таинственного… Он то прост, то насмешлив, то страстен, то глуп, то весел, то поэтичен. Но притом всегда естествен. Более того: бесстыден и циничен поразительно… “»[586].

Председатель Государственной думы М.В. Родзянко считал, что Г.Е. Распутин обладал гипнотическими способностями. «Как только Распутин почувствовал под собой твердую почву, он стал постепенно изменять свою тактику из пассивной в агрессивную и наглел с каждым днем, не видя препон своим изуверским выходкам. Тем не менее надо удивляться, как быстро Распутин приобрел последователей и учеников среди общества. Последних он имел значительный круг и преимущественно женщин, которые льнули к нему, как мухи к меду. Вот что мне рассказывали про силу внушения, которою обладал Распутин. Одна дама, наслышавшись в провинции про влияние Распутина при дворе, решила поехать в Петроград хлопотать через него о повышении по службе своего горячо любимого мужа. Эта дама была счастливой и образцовой семьянинкой. Приехав в Петербург, она добилась приема у Распутина, но тот, выслушав ее, сурово и властно сказал ей: „Хорошо, я похлопочу, но завтра явись ко мне в открытом платье, с голыми плечами. Да иначе ко мне и не езди“, причем пронизывал ее глазами, позволяя себе много лишнего в обращении. Дама эта, возмущенная словами и обращением Распутина, покинула его с твердым намерением прекратить… домогательства. Но, вернувшись домой, она стала чувствовать в себе непреоборимую тоску, сознавала, что она что-то непременно должна выполнить, и на другой день добыла платье декольте и в назначенный час была в нем у Распутина. Муж ее повышение получил впоследствии. Этот рассказ документально точен. Легко себе представить, какое отталкивающее впечатление производила эта женско-распутинская вакханалия на окружающую этих лиц прислугу, для которой не существует альковных тайн, да и вообще на простолюдинов. Какое в них должно было подниматься презрение к „господам“, предающимся цинично позорному разврату? Какими же соображениями религии и искания высшей правды можно это оправдать? Ясно было всем, что только самые низменные цели руководили искателями покровительства Распутина и ничего другого. Характерно то, что на „серых“ людей, обслуживающих прихоти этого развратника: извозчиков, возивших его с женщинами в баню, банщиков, отводивших ему банные номера, половых в трактирах, служивших ему во время его пьяных оргий, городовых и агентов тайной полиции, охранявших драгоценную его жизнь и мерзнувших ночами на улицах для этой цели, и т. д., – Распутин вовсе не импонировал своей святостью, ибо вся повседневная, видимая его жизнь говорила совсем о другом. Их суждения сводились к выражению: „Господа балуются”. Но ведь Распутин находился в приближении и под покровительством высочайших особ… Тем отвратительнее было мне всегда слышать разные грязные инсинуации и рассказы о каких-то интимных отношениях Распутина к царице. Да будет грешно и позорно не только тем, кто это говорил, но и тем, кто смел тому верить. Безупречная семейная жизнь царской четы совершенно очевидна, а тем, кому, как мне, довелось ознакомиться с их интимной перепиской во время войны, и документально доказана»[587].

Гипнотические способности Г.Е. Распутина подтверждал и Ф.Ф. Юсупов. «Конечно, Распутин обладал гипнотической силой. Министр Столыпин, открыто боровшийся с ним, рассказывал, как, призвав его однажды к себе, чуть было сам не попал под его гипноз: „Он вперил в меня свои бесцветные глаза и стал сыпать стихами из Библии, при этом странно размахивая руками. Я почувствовал отвращение к проходимцу и в то же время очень сильное его на себе психологическое воздействие. Однако я овладел собой, велел ему замолчать и сказал, что он целиком в моей власти“. Столыпин, чудом уцелевший при первом покушении на него в 1906 г., был убит вскоре после этой встречи»[588].

Впрочем, как считал М.В. Родзянко, Г.Е. Распутин обладал не только способнястями к гипнозу. «Григорий Распутин был настоящим оракулом императрицы Александры Федоровны, и его мнение было для нее законом. С другой стороны, императрица Александра Федоровна, как натура исключительно волевая, даже деспотическая, имела неограниченное, подавляющее влияние на своего, лишенного всякого признака воли и характера, августейшего супруга. Она сумела и его расположить к Распутину и внушить ему доверие, хотя я положительно утверждаю на основании личного опыта, что в тайниках души императора Николая II до последних дней его царствования все же шевелилось мучительное сомнение. Но тем не менее Распутин имел беспрепятственный доступ к царю и влияние на него… Стало известно, что он соблазнил нянюшку царских детей, воспитанницу императорского воспитательного дома. Мне известно, что в этом она каялась своему духовному отцу, призналась ему, что ходила со своим соблазнителем в баню, потом одумалась, поняла свой глубокий грех и во всем призналась молодой императрице, умоляя ее не верить Распутину, защитить детей от его ужасного влияния, называя его „дьяволом“. Нянюшка эта, однако, вскоре была объявлена ненормальной, нервнобольной, и ее отправили для излечения на Кавказ. Побывав у лечившегося там митрополита Антония, она чистосердечно призналась ему в своем грехе и обрисовала во всех подробностях преступную деятельность Распутина в царском дворце, умоляя владыку митрополита спасти из когтей этого „чорта“ наследника цесаревича»[589].

Английский посол в России Д.У. Бьюкенен считал Г.Е. Распутина противоречивой фигурой. «Сын необразованного мужика, родом из сибирской деревни, он получил прозвище Распутина за свою беспутную жизнь. В русском крестьянине есть любопытное сочетание добра и зла. Он полон противоречий, он может быть любезным и грубым, набожным и порочным. Распутин не представлял исключения из этого правила. У этого чувственного пьяницы скрытый мистицизм его характера был вызван к жизни проповедями священника, которого ему пришлось перевозить в какую-то отдаленную деревню. Он сам называл эту поездку своим путешествием в Дамаск, потому что, как и святой Павел, он услышал голос в пути. Глубоко потрясенный, он поклялся начать новую жизнь. Бродя странником из села в село, он побирался, проповедовал и исцелял своим магнетическим прикосновением. В одном из монастырей, где он прожил подольше, он научился читать и писать, даже поймал кой-какие обрывки богословия. Несколько лет спустя он ходил на поклонение в Иерусалим. Этим он постепенно приобрел репутацию святого или старца, обладающего даром исцеления и предсказания. Он, однако, совершил много гадостей и большую часть времени вел двойную жизнь. Он руководствовался правилом, что только раскаяние приносит спасение, и всем его проповедовал, причем добавлял, что без греха нет спасения. Поэтому первый шаг по пути спасения это поддаться искушению. Секта, которую он основал, была сколком с секты хлыстов, или бичевальщиков. Члены ее стремились к непосредственному сношению с богом, хотя несколько странным образом. Их служба, которую они совершали ночью, была более похожа на вакханалии древнего Рима, чем на обряд христианской церкви. С пением и криками они вели хоровод, ускоряя шаг при каждом круге, до тех пор, пока, завертевшись в безумной пляске, не падали обессиленные на землю. Далее следовала сцена, которую мы из скромности не будем описывать. Распутин был вполне подходящим первосвященником для такой секты, потому что он пользовался необыкновенным вниманием женщин. Несмотря на его ужасное обращение с ними, они готовы были терпеть от него всякие унижения, лишь бы не покидать его. Одна только женщина отомстила ему и чуть не убила, вонзив ему кинжал в живот»[590].

Постепенно сведения о Г.Е. Распутине дошли до столицы. «Слухи о святости Распутина постепенно дошли до столицы, и в 1905 г. он был вызван туда довольно известным архимандритом, под покровительством которого он вступил в петербургское общество. У него образовался широкий круг почитателей, в числе которых были две черногорские принцессы, жены великих князей Николая и Петра, и благодаря их услугам он через два года был представлен ко двору. Здесь он постарался выказать только мистическую сторону своего характера… В тесные сношения с царской семьей Распутин впервые вошел через госпожу Вырубову, дочь Танеева, начальника царской канцелярии. Разведясь после неудачного брака, госпожа Вырубова нашла утешение в религии; она сделалась неразлучной компаньонкой и доверенной царицы, отнесшейся к ней с участием. Одной из первых она почувствовала безусловное доверие к старцу и, как он предугадывал, оказалась бесценным союзником. Она постоянно поддерживала в царице стремление пользоваться его советами, служа посредником между ними, спрашивая его обо всем, переписываясь с ним во время его кратких поездок в Сибирь. Она была полезна и тем, что передавала царице все, что говорили и думали высокопоставленные лица, и с целью вызвать их на высказывание их политических взглядов она говорила, что советуется с ними по поручению их величеств. Слишком ограниченная, чтоб иметь собственное мнение о людях и вещах, она сделалась бессознательным орудием в руках Распутина и тех, с которыми он имел дело. Я ее не любил, и не доверял, и редко виделся с нею»[591].

Ф.Ф. Юсупов также полагал, что А.А. Вырубова сыграла значительную роль в приближении Г.Е. Распутина к царице. «Анна Вырубова, фрейлина и наперсница царицы, очень скоро стала Распутину подругой и союзницей… В 1903 г. она стала императрицыной фрейлиной, а четырьмя годами позже вышла замуж за морского офицера Вырубова. Венчали их с большой помпой в царскосельской дворцовой церкви. Государыня была свидетельницею при свадебной церемонии. Несколько дней спустя она захотела представить Анюту „старцу“. Благословляя новобрачную, Распутин сказал: „Не быть твоему браку ни счастливым, ни долгим“. Предсказанье сбылось. Молодые поселились в Царском близ Александровского дворца. Однажды вечером, вернувшись домой, Вырубов обнаружил, что дверь заперта. Сказали ему, что у жены его в гостях государыня и Распутин. Он дождался их ухода, вошел в дом и устроил жене бурную сцену, ибо накануне строго-настрого запретил ей принимать „старца“. Говорят, что и побил он ее. Анюта выбежала из дома и бросилась к императрице, умоляя защитить от мужа, который, кричала она, ее убьет. Вскоре состоялся развод. Дело нашумело. Слишком значительны оказались его участники. Последствия были роковыми. Государыня защищала Анну. Распутин не зевал и сумел подчинить себе государынину подругу. И впредь она стала послушным его орудием. Вырубова не достойна была дружбы императрицы. Любить она государыню любила, но отнюдь не бескорыстно. Любила, как любит раб господина, не подпускала никого к больной встревоженной царице, а для того наговаривала на все окруженье. Как царицына наперсница Анна Танеева-Вырубова была на особом положении, а с появленьем Распутина получила еще и новые возможности. Для политики она умом не вышла, зато стороной могла влиять хотя б как посредница. Эта мысль пьянила ее. Распутину она выдаст все тайны государыни и поможет ему прибрать к рукам государственные дела. Так и случилось: „старец“ быстро вошел в силу. Бесконечные просители ломились к нему. Были тут и большие чиновники, и церковные иерархи, и великосветские дамы, и многие пр.»[592].

Другим помощником Г.Е. Распутина был врач тибетской медицины П.А. Бадмаев. «Обзавелся Распутин ценным помощником – терапевтом Бадмаевым, человеком восточного происхождения, лекарем-неучем, уверявшим, что вывез из Монголии магические травы и снадобья, какие правдой и неправдой добыл у тибетских магов. А на деле сам варил эти зелья из порошков, взятых у дружка-аптекаря. Подавал свои дурманы и возбудители как „Тибетский эликсир“, „Бальзам Нгуен-Чен“, „Эссенция черного лотоса“ и т. д. Шарлатан и „старец“ стоили друг друга и быстро нашли общий язык»[593].

Секретарь Г.Е. Распутина А.С. Симанович полагал, что «старец» попал в царский дворец через великих княжен. «Распутин появился за девять лет до начала великой войны… Великая княгиня Анастасия, супруга Николая Николаевича, и ее сестра Милица отправились на богомолье в Киев. Они остановились в подворье Михайловского монастыря. Однажды утром они на дворе монастыря заметили обыкновенного странника, занятого колкой дров. Он работал для добывания себе пропитания. Это был Распутин. Он уже посетил много святых мест и монастырей и находился на обратном пути своего второго путешествия в Иерусалим. Распутин пристально посмотрел на дам и почтительно им поклонился. Они задали ему несколько вопросов, и таким образом завязался разговор. Незнакомый странник показался дамам очень интересным. Он рассказывал о своих странствованиях по святым местам и о своей жизни. Он много видел и пережил. Два раза он пешком проделал далекую дорогу из Тобольска в Иерусалим и знал все знаменитые большие монастыри, а также мог многое рассказать о знаменитых монахах. Его рассказ привлекал высокопоставленных дам и его повествования на религиозные темы импонировали им. Первое знакомство закончилось приглашением его на чай. Распутин вскоре воспользовался приглашением. Великие княгини, которые свою поездку на богомолье совершали инкогнито, скучали, и рассказы Распутина доставляли им развлечение, которого им недоставало. Поэтому они радовались видеть в своих покоях своеобразную характерную фигуру Распутина. Распутин рассказывал своим новым незнакомкам, что он простой человек из села Покровского Тобольской губернии. Его отец еще жив и занимается погрузкой и выгрузкой барж на реке Туре. Семья его состояла из его жены Прасковьи, сына Мити и дочерей Марьи и Вари. Далее Распутин рассказывал, что, хотя он человек и необразованный, еле разбирающий грамоту, он часто на железнодорожных станциях и пароходных пристанях проповедует народу. Он гордился своим проповедническим талантом и утверждал, что ему нетрудно побороть даже ученых миссионеров и богословов. В особенности он подчеркивал свое знание „церковного права“, но трудно было уяснить, что он понимает под церковным правом. Во всяком случае, несомненно одно, что Распутин своими религиозными познаниями приводил в изумление даже епископов и академически образованных богословов»[594].

Постепенно Г.Е. Распутин стал популярен в великосветской среде. «Посещения Распутиным петербургских дам становились все чаще. Они охотно с ним встречались, угощали его и относились к нему весьма любезно. В личности Распутина было что-то, что привлекало людей к нему. В особенности дамы, сами того не замечая, легко попадали под его влияние. Когда Распутин узнал, кто его новые знакомые, он в особенности постарался заручиться их расположением, значение которого для него сразу стало ясным. Конечно, он в то время еще и не предвидел, какая значительная роль ему предначертана при царском дворе, но сразу сообразил, какие блестящие возможности ему открываются. Распутин сообщил дамам, что он обладает способностью излечивать все болезни, никого не боится, может предсказать будущее и отвести предстоящее несчастье. В его рассказах было много огня и убедительности, и его серые пронизывающие глаза блестели так суггестивно, что его слушательниц охватывало какое-то восхищение перед ним. Они проявляли перед ним какое-то мистическое поклонение. Легко подвергающиеся суеверию, они были убеждены, что перед ними чудотворец, которого искали их сердца. Одна из них спросила его как-то вечером, может ли он излечить гемофилию. Ответ Распутина был утвердительным, причем он пояснил, что болезнь эта ему хорошо известна, и описал ее симптомы с изумительной точностью. Нарисованная картина болезни вполне соответствовала страданиям цесаревича. Еще большее впечатление оставило его заявление, что он уже излечил несколько лиц от этой болезни. Он называл также травы, которые для этого применялись им. Дамы были счастливы, что им представляется возможность оказать царской чете громадную услугу излечением ее сына. Они поведали Распутину о болезни наследника, о которой в то время в обществе еще ничего не было известно, и он предложил излечить его. Таким образом завязался узел, развязка которого последовала лишь убийством чудотворца и бурями второй революции. Началось царствование Распутина»[595].

Д.У. Бьюкенен полагал, что Г.Е. Распутина привязала к царской семье в первую очередь болезнь наследника – гемофилия. «Благодаря ли личному магнетизму или гипнотическому внушению он, несомненно, излечил царевича, идола обоих своих родителей, от долго мучившей его гемофилии. Уверовав, что Распутин своими молитвами может сохранить жизнь ее сыну, царица сконцентрировала на нем все свои надежды и относилась к нему с чувством, близким к обожанию. Она совершенно отказывалась верить слухам об его распутной жизни, даже когда одна из его пьяных оргий вызвала вмешательство полиции. Для нее он всегда оставался безупречным, богобоязненным человеком, оскорбляемым и преследуемым, подобно древним святым. Распутин обладал обычной ловкостью русского мужика, но он не был обыкновенным мошенником. Он верил в себя, в свою сверхъестественную силу, в свое умение разбирать предначертания судьбы. Он напугал царицу, что, если его врагам удастся удалить его, царевичу придется худо, так как его присутствие необходимо для того, чтобы последний себя хорошо чувствовал. Он это доказал. Ему нужно было уехать на время в Сибирь, царевичу стало хуже. Осенью 1912 г. его болезнь из-за несчастной случайности приняла сразу такую острую форму, что жизнь его была в опасности. Распутин, которому сейчас же об этом сообщили, прислал успокоительную телеграмму, уверяя царицу, что сын ее будет жив. Наступило улучшение; мальчик поправился, и царица приписала его выздоровление заступничеству Распутина. Еще более курьезно его предупреждение, что его собственная судьба неразрывно связана с судьбой царской семьи, и через три месяца после его смерти погибло самодержавие»[596].

Об этом случае рассказывал и Ф.Ф. Юсупов: «Главным распутинским козырем было ослепленье несчастной императрицы Александры Федоровны. Что объясняет и, может, в какой-то мере извиняет ее, сказать трудно… главная причина слепой ее веры в „божьего человека“ – ужасная болезнь царевича. Первый человек для матери тот, в ком видит она спасителя своего чада. К тому ж сын, любимый и долгожданный, за жизнь которого дрожит она ежеминутно, – наследник трона! Играя на родительских и монарших чувствах государей, Распутин и прибрал к рукам всю Россию… Осенью 1912 г. царское семейство находилось в Сиале, в Польше. Незначительный ушиб вызвал у царевича сильнейшее кровотечение. Дитя было при смерти. В тамошней церкви попы молились день и ночь. В Москве пред чудотворной иконой Иверской Божьей матери был отслужен молебен. В Петербурге народ беспрестанно ставил свечки в Казанском соборе. Распутину сообщалось все. Он телеграфировал царице: „Господь узрел твои слезы и внял моленьям твоим. Не крушись, сын твой жив будет“. На другой день жар у мальчика спал. Два дня спустя царевич поправился и окреп. И окрепла вера несчастной императрицы в Распутина»[597].

Началось влияние Г.Е. Распутина на царскую семью с просьб на административные перестановки в церковной сфере, а впоследствии оно распространилось и на остальное. «Его влияние на царя не было так велико, как на царицу, и касалось больше вопросов религиозного и церковного характера, чем политических. Он главным образом старался устроить на важных постах православной церкви своих друзей и приверженцев и разжаловать тех священников, которые осмеливались говорить с ним не особенно почтительно. Благодаря его протекции в Тобольск был назначен епископом Варнава, один из самых несимпатичных друзей его детства, необразованный мужик, а немного спустя в Петроград был назначен митрополитом Питирим, человек весьма сомнительной нравственности. Постепенно, однако, он начал играть роль и в политическом отношении. Он был в интимных отношениях с некоторыми очень реакционными министрами, которые в одно и то же время были его покровителями и клиентами. Несколько слов на клочке бумаги достаточно было, чтоб добиться от министров удовлетворения просьб его протеже. С другой стороны, в своих разговорах с царицей и Вырубовой он защищал то, что нужно было министрам, или хлопотал о назначении на то или иное вакантное место министра своего реакционного друга. Этим он косвенно влиял на царя в выборе министров, а следовательно, и в направлении политики. С тех пор как царь взял на себя верховное командование и царица сделалась всемогущей, это стало еще более обычным явлением. Но, хотя доминирующим фактором и было влияние Распутина, политическая жизнь шла по направлению тех, интересам которых он служил и чьи интриги поддерживал. Необразованный и огрубевший от избытка чувственных наслаждений, он вряд ли мог конкретно понимать или направлять политику. Он предоставлял это другим, а сам довольствовался тем, что им руководили. Его основным принципом жизни было себялюбие, и никто не умел лучше его открыть карты тех, кто хотел жаловаться на него царю. Коковцов, один среди многих, напрасно пытался открыть царю глаза на настоящий характер Распутина, в результате чего и получил отставку; а князь Орлов, много лет занимавший пост начальника военной канцелярии царя, по той же причине был внезапно сослан в штаб великого князя Николая на Кавказ»[598].

По мнению генерал-майора Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридовича, Г.Е. Распутина подсунули царице беспринципные чиновники Министерства внутренних дел и другие политические авантюристы. «Сама того не замечая, царица ловко была вовлечена в сеть политических интриг, в которых главную роль играли Хвостов, Белецкий и Андроников. Они эксплуатировали Вырубову и Распутина… Вырубова действовала только по внушению Распутина. Против его воли она никогда не шла. Она в полном смысле была его медиум… Хвостов и Белецкий цинично откровенно вошли с Распутиным в совершенно определенные договорные отношения о совместной работе. Он должен был поддерживать надуманные ими планы, внушать их во дворце, Вырубова же и Андроников должны были содействовать этой работе. Впервые два члена правительства, как бы фактически, официозно, признали персону Распутина и его влияние. Сейчас же, после возвращения Распутина, у Андроникова состоялся обед, на котором были: Хвостов, Белецкий, Распутин и сам Андроников. Распутину был предложен следующий план. Его обещали, прежде всего, охранять. Ему обещали поддерживать его перед их величествами как человека полезного, богобоязненного, любящего беззаветно царя и Родину и думающего только о том, как бы принести им пользу, помочь им. Ему обещали регулярную денежную поддержку и исполнение его просьб. Ему обещали провести на пост обер-прокурора Синода человека, который бы хорошо относился к нему и исполнял его пожелания относительно духовенства. Уже подготовленный отчасти письмами Вырубовой в Покровское, Распутин понял всю выгоду нового положения. Он пошел на соглашение. Но в нем сразу же явилась та солидная, серьезная самоуверенность, которая дается важностью занимаемого места и положения. Его союза искали министры и ничего за это не требовали, кроме поддержки там, на высоком месте, о чем даже не говорилось, настолько это было понятно само по себе. И началась работа»[599].

Первым делом «около Распутина была усилена охрана его. Хвостов и Белецкий цинично льстили Распутину и Вырубовой. Они расхваливали Распутина Анне Александровне во всех отношениях. Хвостов доложил государю, что познакомился с Распутиным и находит его человеком религиозным, умным и крепкой нравственности. Все то нехорошее, что делает Распутин, является результатом нехорошего влияния дурных людей. И от этих-то дурных людей Хвостов и Белецкий теперь и будут оберегать его. Не будет скандалов, не будет пищи для газет. Так докладывал министр внутренних дел государю, так рассказывала царице А.А. Вырубова. Наконец-то нашелся министр, который понял Григория Ефимовича и знает, как надо вести его. Так казалось. Распутину давали деньги на обычное проживание через Андроникова. На экстраординарные расходы давал Белецкий. Андроников виделся с Распутиным ежедневно. Это был (в теории Хвостов – Белецкий) гувернер „старца“. Он должен был принимать от Распутина все поступающие к нему просьбы, письма, разбираться в них и передавать Хвостову с Белецким. Но вся эта затея не удалась с самого же начала»[600].

«Деятельность» Г.Е. Распутина по вмешательству в работу государственного аппарата была поставлена на поток. «В квартире Распутина (Гороховая, 64), в его приемной, с утра толпилось много народа. Люди всяких званий. Больше всего дам. Бывали священники, иногда даже офицеры, очень молодые. Много несчастных. Распутин выходил в приемную и обходил просителей. Расспрашивал, давал советы, принимал письменные просьбы, все очень участливо, внимательно. Иногда шарил у себя в карманах и совал просительнице деньги. Одна интеллигентная женщина жаловалась, что муж убит, пенсии еще не вышло, а жить не на что. Помогите, не знаю, что делать. Распутин зорко смотрит на нее. Треплет свою бороду. Быстро оборачивается, окидывает взглядом просителей и хорошо одетого господина, говорит: „У тебя деньги ведь есть, дай мне“. Тот вынимает из бокового кармана бумажник и подает что-то Распутину. Посмотрев, Распутин берет просительницу за плечи. „Ну, пойдем“. Проводит ее до выходных дверей. „На, бери, голубушка, господь с тобой“. Выйдя на лестницу и посмотрев, что сунул ей Распутин смятым, она насчитала пятьсот рублей. Некоторым он давал записки к разным министрам. На восьмушке простой бумаги он ставил сверху крест. Затем следовало: „Милой, дорогой, сделай ей, что просит. Несчастна. Григорий“. Или: „Прими, выслушай. Бедная. Григорий“. Все изображалось страшными каракулями и безграмотно. Одному было написано: „Милой, дорогой, прими его. Хороший парень. Григорий“. Некоторых дам принимал особо, в маленькой комнатке с диваном. Иногда просительница выскакивала оттуда раскрасневшись и растрепанной»[601].

У Г.Е. Распутина были приближенные, которые связывали его с царицей. «Некоторых, по серьезным делам, принимал по сговору, в назначенный час. Но это устраивалось обыкновенно через его доверенное лицо „Акилину“. Акилина уговаривалась, сколько надо заплатить. Она же была шпионка, приставленная А.И. Гучковым следить за всем, что делается у Распутина. Ее умно просунули, как сестру милосердия, массировать императрицу. Устроила, конечно, Вырубова. Некоторые лица, получив такую писульку, исполняли просьбу и даже сообщали о том по телефону на квартиру Распутина. Распутин бывал очень доволен. Некоторые рвали послание и отказывали в просьбе. Об этом просители, обычно, сами жаловались „старцу“. Тот бросал обычно: „Ишь ты, паря, какой строгий. Строгий!“. Это было все; но, при случае, он говорил про такого нелюбезного человека: „Недобрый он, не добрый!“. Такой установившийся уже порядок на Гороховой»[602].

Будущий глава Временного правительства А.Ф. Керенский впоследствии вспоминал, каким большим влиянием пользовался Г.Е. Распутин при дворе. «Хотя Николай II наверняка знал о „художествах“ Распутина, он не отдавал себе отчета в том, что за пределами дворца они сказываются на короне куда более разрушительно, чем любая революционная пропаганда, и что даже те группы, которые веками служили опорой монархии, оказались в состоянии глубокого потрясения и отчуждения. Но царь был лишен возможности удалить Распутина от постели больного царевича. Источник влияния Распутина – в интимных отношениях царя и царицы. По причинам, которые я не волен раскрыть, царь считал себя обязанным уступать Александре Федоровне во всем, что касалось наследника. Даже если бы здравый смысл взял верх и царь захотел бы вверить жизнь ребенка заботам опытных врачей, императрица с ее верой в целительную силу Распутина все равно настояла бы на своем. Нужно ли говорить о том, что пребывание Распутина во дворце и его поведение не прошли незамеченными общественностью? Слухи распространялись, подобно лесному пожару, положением вещей заинтересовалась и пресса»[603].

Николай II и Александра Федоровна ставили отношения с Г.Е. Распутиным даже выше родственных связей. «Императорская чета явно не испытывала удовольствия от этого интереса к своей личной жизни. А тем временем сфера влияния Распутина становилась все шире. В различные государственные учреждения все чаще обращались за содействием многочисленные обладатели безграмотных, кое-как накарябанных карандашом записок Распутина. У всех на виду были оргии и пьяные эскапады Распутина. Вопреки усилиям царицы скрыть от внимания общественности упоминания о Распутине, его скандалы с церковными властями получили широкую огласку. Его имя то и дело упоминалось на заседаниях Думы. Распутин обращался к министрам и высокопоставленным чиновным лицам со все большей наглостью и высокомерием. Впадая в бешенство при малейшем проявлении несогласия или неуважения, он терроризировал царицу угрозами возвратиться в родную деревню… В 1914 г., находясь на посту Верховного главнокомандующего, великий князь получил телеграмму с просьбой разрешить Распутину посетить его. Ответ был краток: „Милости просим. Повешу немедля“… Имеется достаточно оснований полагать, что к осени 1916 г. царь стал проявлять очевидные признаки усталости от Распутина и его окружения. Поведение Распутина становилось все более вызывающим, а в ряде случаев он позволил себе открыто перечить царю. Не нужно обладать особыми знаниями характера царя, чтобы понять, что он более не доверял Распутину»[604].

Р. Локкарт однажды видел Г.Е. Распутина в ресторане «Яр» в Москве. «Отставка Самарина и Джунковского явилась косвенным следствием одного эпизода, молчаливым свидетелем которого я был сам. В один летний вечер я… с несколькими англичанами был в „Яре“, самом роскошном ночном ресторане Москвы. Пока мы в главном зале смотрели программу, в одном из соседних кабинетов поднялся сильный шум. Дикие женские крики, ругань мужчин, звон разбитых стаканов, хлопание дверьми слились в адский хор. Лакеи бросились наверх. Метрдотель послал за полицией, которая всегда дежурила в больших ресторанах. Полиция суетилась, лакеи чесали затылки и совещались. Причиной беспорядка оказался пьяный скандаливший Распутин; ни полиция, ни администрация не осмеливались вывести его. Городовой позвонил участковому надзирателю, тот полицмейстеру. Полицмейстер позвонил Джунковскому, который был товарищем министра внутренних дел и начальником всей полиции. Джунковский, бывший генерал и человек с характером, отдал распоряжение арестовать Распутина, который, в сущности, не был даже священником, а самым обыкновенным гражданином. После того как он в продолжение многих часов мешал всем веселиться, его увели в ближайший полицейский участок; по дороге он выкрикивал ругательства и угрозы. На следующее утро его выпустили по распоряжению свыше. В тот же день он выехал в Петербург. И в течение двадцати четырех часов Джунковский получил отставку. Отставка Самарина, последовавшая позже, произвела очень тяжелое впечатление. А.Д. Самарин – человек с прекрасной репутацией, он был обер-прокурором святейшего Синода и одним из лучших представителей своего класса. Его можно было обвинить в чем угодно, но не в отсутствии глубоко консервативных взглядов или преданности императору. Однако каждый либерал и социалист уважал его как честного человека, и тот факт, что император пожертвовал одним из своих самых верных слуг ради такого субъекта, как Распутин, был воспринят почти всеми в Москве как абсолютное доказательство бездарности царя. „Долой самодержавие“, – кричали либералы. Но даже среди реакционеров были такие, которые говорили: „Если вы хотите, чтобы самодержавие процветало, дайте нам хорошего самодержца“. Это был единственный случай, когда Распутин встретился на моем пути. Однако время от времени я видел следы зверя в доме Челнокова, где городской голова показывал мне коротенькие напечатанные записочки, в которых просили устроить предъявителя сего на теплое местечко в Союзе городов. Записки были подписаны безграмотными каракулями «Г.Р.» – Григорий Распутин. Записочки неизменно выбрасывались стойким Челноковым»[605].

Правда, начальник Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в Москве А.П. Мартынов приводил другую версию отставки В.Ф. Джунковского, еще более скабрезную. «Джунковский… я расскажу историю его „апельсинной корки“, как она произошла в действительности, а не по изданной его доброжелателями легенде. Генерал Джунковский поскользнулся на „немцах“, а не, как явствует по другой версии, по поводу якобы враждебного для Распутина доклада царю! История была такова. Политика правительства по отношению к русским немцам и попавшим в плен немцам изменялась многократно. То она была суровой и решительной, то делались послабления. Администрации приходилось „держать нос по ветру“: или усердствовать не в меру, или, принимая во внимание „то-то и то-то“, оказывать некоторые снисхождения и допускать исключения из правил. Летом 1916 г. мне как-то позвонил по телефону помощник московского градоначальника полковник В.И. Назанский, ныне благополучно проживающий в Париже, и попросил меня принять одну даму. „Очень красивая дама“, – прибавил Назанский шутливо. Дело шло об ее муже, каком-то австрийском бароне, проживающем в плену, кажется, в Нижнем Новгороде; „красивая дама“ же была француженкой. Полковник Назанский уверил меня, что переписка об этом австрийском бароне проходила по делам моего отделения. Мне пришлось согласиться, хотя я знал, что только теряю время. Через несколько минут мне доложили, что какая-то иностранка желает меня видеть. В кабинет вошла действительно очень красивая женщина, лет двадцати – тридцати, высокого роста темная шатенка, с очень правильными чертами лица, несколько вызывающего типа красоты, и стала взволнованно на французском языке умолять меня помочь ее мужу переехать из Нижнего Новгорода в Москву. Она усиленно напирала на свою французскую национальность, на то, что мы, русские, и она, француженка, политические друзья и что я, „от которого зависит все“, должен помочь ей. Я всячески уклонялся от оказания этой помощи, доказывая мое скромное служебное положение, при котором я бессилен что-либо сделать для нее, но моя просительница становилась все настойчивее и пускала в ход все чары своей красоты. Уходя из моего кабинета, она пыталась обнять меня и приблизила губы ко мне, но, видя холодную непреклонность, переменила обращение в шутку и, уходя, обещала мне «после войны» лучшую встречу! Дама была очень напористая, из типа фильмовых и роковых Мата-Хари»[606].

После встречи с А.П. Мартыновым француженка отправилась В.Ф. Джунковскому. «Рассказывая потом полковнику Назанскому о посещении француженки, я узнал от него, что она так же вела себя и с ним. Француженка уехала в Петербург хлопотать у „самого Джунковского“. Через некоторое время, как и узнал из газет, в Государственной думе Пуришкевич произнес одну из своих пламенных речей, обвиняя представителей государственной власти в попустительстве врагам родины, и привел целый список немецких пленных (в числе которых значился и муж француженки, моей просительницы), которым без достаточных оснований сделал разные поблажки товарищ министра внутренних дел генерал Джунковский. Государь остался очень недоволен, и генерал Джунковский немедленно был отстранен от должности. Играла ли при этом какую-нибудь роль его позиция в вопросе о Распутине, я не знаю. Думаю, что не играла вовсе. Генерал Джунковский выхлопотал себе командование бригадой на фронте. Как он ею командовал, не знаю – это вне моей компетенции; может быть, и лучше, чем командовал целым „корпусом“, хотя этим корпусом был всего-навсего Отдельный корпус жандармов с его 1 000 офицеров и 10 000 унтер-офицеров. После революции генерал Джунковский как-то сумел поладить с большевиками – его не тронули»[607].

По мнению генерал-майора Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридовича, «с войной в Распутине произошли две перемены. Разными дельцами от банковских директоров до мелких спекулянтов он был вовлечен в проведение разных, связанных с войной, предприятий, а во-вторых, он стал пить и безобразничать в публичных местах, чего раньше с ним не случалось. Болезнь его лучшего и близкого друга, А.А. Вырубовой, принесла ему ту свободу, в которой он был очень стеснен, будучи всегда связан Анной Александровной. С ее прикованностью к кровати он стал свободен, чем и воспользовались его друзья другого лагеря. Распутин стал пить и напиваться. К нему на квартиру стали приезжать его друзья, дамы и мужчины с запасами вина, с закусками, с гитарами, гармошками… Пили, ели, пели, танцевали, безобразничали. Веселясь с дамами общества, Распутин не чуждался и проституток. Все около него спуталось в один клубок, в котором имена дам общества переплетались с именами падших созданий. Когда старца спрашивали, почему он стал так кутить, он, смеясь, отвечал: „Скучно, затравили, чую беду“»[608].

В качестве примера А.И. Спиридович привел скандал, случившийся в Москве в 1915 г. «25 марта Распутин выехал в Москву, где у него было немало поклонниц. В один из ближайших дней Распутин закутил с небольшой компанией у „Яра“. Напился он почти до потери рассудка. Говорил всякий вздор, хвастался знакомством с высокопоставленными лицами, плясал непристойно, полуразделся и стал бросаться на хористок. Картина получилась настолько непристойная и возмутительная, что администрация обратилась к полиции. Бывшие с Распутиным дамы поспешили уехать. Сам он, как бы протрезвев, обругал полицию и уехал, и в тот же день выехал обратно в Петербург. Скандал получил такую громкую огласку в Москве, что растерявшийся градоначальник, свиты его величества генерал-майор Адрианов, друживший с Распутиным, выехал также в Петербург с докладом о случившемся. У нас, в Царском, шла горячка с приготовлением к отъезду его величества в Ставку, когда мне доложили о приезде генерала Адрианова. Генерал был в полной парадной свитской форме. Вид у него был озабоченный. На мой вопрос о столь неожиданном его приезде генерал рассказал, что он сделал уже доклад министру Маклакову, его товарищу Джунковскому и что оба посоветовали ему ехать в Царское, добиться, по его положению в свите, приема у его величества и доложить о случившемся. Вот он и приехал, но прежде чем идти к дворцовому коменданту, зашел ко мне посоветоваться. Мы были с ним в хороших простых отношениях»[609].

Но наказать Г.Е. Распутина оказалось не так просто. «Я был очень поражен оборотом, который придали делу Маклаков и Джунковский. Последний, по словам генерала, особенно настаивал на необходимости доложить о случившемся государю. Я высказал генералу, что скандал, устроенный мужиком в публичном месте, не является обстоятельством, которое бы позволяло ему, градоначальнику, делать личный доклад государю. Наскандалил мужик в ресторане – ну и привлекай его к ответственности. Причем же тут государь? Если же посмотреть на дело так, что Распутин нечто большее, чем простой мужик, если смотреть на него, как на фигуру политическую, тогда доклад должен быть сделан или министром Маклаковым, или его помощником Джунковским. Затем очень странно, что его начальники советуют ему добиться аудиенции как генералу свиты его величества. Причем тут свита, когда в градоначальстве произошел скандал по пьяному делу? Мы обменялись еще несколькими фразами, и генерал поехал к генералу Воейкову. Видимо, дворцовый комендант не посоветовал Адрианову просить аудиенции, и тот вернулся в Москву, предоставив министру самому доложить государю о случившемся, если тот придает этому делу политическое значение. Маклаков сделал его величеству доклад и даже оставил его написанным. Государь сказал, что он сам переговорит с Распутиным. Государь сделал старцу весьма строгое внушение, и тот должен был уехать к себе в Покровское… 4-го апреля государь выехал в Ставку и о Распутине с его скандалом как бы забыли. Царица же все последнее время лежала, жалуясь на сердце»[610].

Секретарь Г.Е. Распутина А.С. Симанович также утверждал, что «старец» любил «погулять». «Страстный кутила Распутин находился в наилучших отношениях со всеми прожигательницами жизни столицы. Любовницы великих князей, министров и финансистов были ему близки. Поэтому он знал все скандальные истории, связи высокопоставленных лиц, ночные тайны большого света и умел все это использовать для расширения своего значения в правительственных кругах. Петербургские великосветские дамы, кокотки, знаменитые артистки и веселые аристократки – все были горды своими отношениями с любимцем царской четы. Все они были ослеплены его успехами. Дружба с Распутиным давала им возможность знать много разных тайн, обделывать свои темные делишки и делать свою собственную или близких им людей карьеру. Разные прожигательницы жизни имели в то время особое влияние в Петербурге и занимали какое то особое положение в дореволюционное время. Случалось часто, что Распутин звонил к одной из своих приятельниц из этого круга и приглашал в известный ресторан. Приглашения всегда принимались, и начинался кутеж. Дамы эти пользовались удобным случаем, чтобы похлопотать у Распутина за своих друзей, любовников и родных. Очень многие из этих дам обогащались таким способом, так как Распутин в таких случаях был очень податливым. Владелец загородного ресторана „Вилла Роде“ построил для ночных кутежей Распутина специальный дом. Там часто можно было встретить лиц с очень громкими именами и титулами; при этом дамы из общества старались своими выходками перебить хористок и шансонеток. Обычно призывался цыганский хор, так как Распутин очень любил цыганское пение. Он был также страстным танцором и великолепно танцевал русские танцы. В этом отношении было трудно с ним конкурировать даже профессиональным танцорам. Отправляясь на кутежи, Распутин всегда набивал свои карманы разными подарками: конфетами, шелковыми платками и лентами, пудреницами, духами и тому подобными вещами. Распутин очень радовался, если после его прихода в ресторан все эти вещи расхищались из его карманов, и кричал весело: „Цыганки меня обворовали!“. Бывало очень редко, чтобы при таких кутежах не присутствовал какой-нибудь министр или кандидат в министры»[611].

Г.Е. Распутин, как предполагали многие, был платным немецким шпионом. По свидетельству А.И. Спиридовича ему об этом рассказал в 1916 г. сам министр внутренних дел А.А. Хвостов во время аудиенции, где обсуждались разные вопросы. «Затем быстро переменив разговор, откинувшись поудобнее в кресло и приняв какой то особенно весело-игривый тон, Хвостов предложил поговорить о Распутине, или, как он выразился, „о Гришке“. Бросив мне: „Вы все равно все знаете“, Хвостов довольно цинично рассказал мне, как он дружил с „Гришкой“, как бывал с ним в веселых домах и как решил избавиться от него. Он рассказал мне, как еще в прошлом году он пытался отправить Распутина в поездку по монастырям с тем, чтобы на одном из переездов игумен Мартемиан столкнул бы пьяного Распутина с площадки вагона под поезд. Но все расстроил хитрый Степан (Белецкий). „Я ведь, – говорил Хвостов, – человек без задерживающих центров. Мне ведь решительно все равно, ехать ли с Гришкой в публичный дом или его с буфера под поезд сбросить“. Я не верил ни своим глазам, ни своим ушам. Казалось, что этот упитанный, розовый, с задорными веселыми глазами толстяк был не министр, а какой-то бандит с большой дороги. А он, поигрывая цветным карандашом, продолжал рассказывать, как его провел в этом деле и одурачил Белецкий. Он ведь опытный старый полицейский, а Хвостов лишь любитель, неопытен… Он рассказал, что под видом охраны за Распутиным ведется тщательное филерское наблюдение, что ему известно все, что Распутин делает. „А знаете ли вы, генерал, – как-то особенно выразительно сказал Хвостов, – ведь Гришка-то немецкий шпион!“. И взяв пачку филерских рапортичек, он бросил их перед собой на стол и прихлопнул рукой. Я насторожился недоуменно, вопросительно. „Да, да, да, немецкий шпион“, – продолжал все также весело улыбаясь Хвостов, но повышая тон. Я принял сразу серьезный тон. „Ваше превосходительство, – сказал я, – со шпионажем трудно бороться, когда не знаешь, где он, когда не знаешь, за кем смотреть. Но если известно хоть одно лицо, к нему причастное, – нет ничего легче раскрыть всю организацию. Благоволите протелефонировать в контрразведывательное отделение Главного штаба, генералу Леонтьеву, дайте имеющиеся у вас сведения, и я уверен, что в течение недели, двух вся организация будет выяснена и все будут арестованы, вместе с Распутиным“. Такого простого, но твердого ответа Хвостов не ожидал. Он как-то беспокойно заерзал на своем шикарном кресле. Его пальцы менее решительно барабанили по рапортичкам. Он что-то довольно несвязно стал объяснять мне и, наконец, поднялся. Аудиенция окончилась. Мы распрощались. Министр любезно проводил меня до дверей»[612].

Военный цензор в Ставке Верховного главнокомандующего, штабс-капитан М.К. Лемке оставил воспоминания о том, какие слухи ходили о Г.Е. Распутине во время Первой мировой войны (в том числе и в Ставке Верховного главнокомандующего): «Вырубова и ее родная сестра М.С. Пистолькорс (обе урожденные Танеевы) в свое время были очень близки к царю. Вместе с графом Головиным они ближайшие к Распутину его поклонницы. Прибавить к ним княгиню О.П. Долгорукую, светлейшую княжну Е.Г. Грузинскую и вдову генерала Лохтину – значит назвать весь его главный штаб… Люди, умеющие вдумываться в массу известных им фактов, единогласно утверждают, что во всем культе Распутина, начиная с царицы и кончая сумасшедшей Лохтиной, с их стороны разврат и эротомания не играют первенствующей роли; это, несомненно, особый вид мистицизма, развившегося на почве модернизированной хлыстовщины. Все поклонницы Распутина искренно верят в его силу, в его проповедь и в основное ее правило: „Без греха нет покаяния; покаяние угодно богу; надо грешить, чтобы каяться“. Лохтина называет его „богом“, говоря, что Христос – Илиодор. Люди, видевшие подлинные письма трех старших дочерей царя, говорят, что все они, даже Мария, преклоняются перед Распутиным и пишут о нем не иначе, как ОН – все большие буквы. Психоз зашел очень далеко, он глубок по своему уродству… Сейчас Распутин принимает малознакомых в одном из номеров гостиницы „Северной“, где приемом заведует какая-то француженка. За определенный гонорар пускается каждый; и – надо сказать правду – многие, кому удалось устроить через Распутина свои дела, разносят его имя по всей России, создают ему новых клиентов и т. д. Недавно в управление по ремонтированию кавалерии приезжали Распутин и две дамы. Он пошел наверх и сказал писарю: „Доложи генералу, что Гришка Распутин“. Дамы остались на лестнице; одна из них курила. Генерал Химец принял его. Распутин просил назначить знакомого офицера в Харьковское отделение по ремонту. Химец сначала ответил, что это очень трудно, что приказано принимать только раненых, но Распутин сказал, что потому и приехал, что знает все это. „Уж ты обязательно оборудуй“. Химец проводил его до лестницы и, увидев сопровождавших дам, в тот же день приказал дать телеграмму о назначении офицера… У Алексеева в самом начале сентября был разговор с царем о желании Распутина приехать в Могилев, и тогда же было решено не пускать его сюда ни в коем случае. Распутин всегда и всем, в том числе и принцу Ольденбургскому, пишет без личного обращения, просто начиная словом „Милой“, а на конверте означает имя лица, как сам его называет в разговоре, например Белецкому – "Степану“, Ольденбургскому – „Прынцу“ и т. д. За свою протекцию он берет солидные куши, смотря по делу; за освобождение одного известного мне лица из политического заключения ему дали 5000 руб., за устройство продажи дома, принадлежавшего неразделившимся и очень ссорившимся сонаследникам, – 20 000 руб. и т. п. Деньги эти почти всегда вносятся фрейлине Анне Сергеевне Вырубовой, но иногда и ему лично»[613].

При случае Г.Е. Распутин мог попросить похлопотать за него и царскую семью. «Доктор Греков был однажды в сентябре 1914 г. приглашен к больному Распутину, с которым жил в одном доме. Тот встретил его как-то исподлобья, скоро заговорил о том, что, верно, трудно вести лазарет, что надо принять в него берлинских студентов из русских, которые просят Распутина вернуть их в Россию. Когда осторожный Греков ответил, что раньше надо посмотреть, чему их там научили, Гришка многозначительно повторял: „Да, да, надоть, чиму учили“. На другой день в лазарет Грекова приехали царь, царица и их дочери. Они оставались там три часа, очень внимательно все осмотрели; царь был крайне любезен с Грековым»[614].

Особенно скабрезными были публикации в периодической печати: «26 ноября 1915 г. В пришедшем сегодня номере „Русских ведомостей“ (от 25 ноября) очень смелый фельетон Пругавина „Книга Илиодора“. В нем не столько об Илиодоре, ныне С.М. Труфанове, сколько о „старце“, имя которого не названо, но понятно всем, потому что навязло в зубах всей России. Распутин – миф, это человек, который получил необыкновенную популярность – и по существу, и по распространенности. Это русская бытовая и политическая загадка. Желание знать о нем что-нибудь создало целые легенды; они растут, множатся, принимают иногда донельзя чудовищные формы и размеры. Как-то Распутин с компанией попал в Москве в „Яр“. Пьянство было великое – конечно, в отдельном кабинете. Позвали цыган. Разумеется, он стал держать себя с дамами и цыганками по-своему; те, особенно цыганки, отбивались, дрались и с помощью цыган, наконец, надавали ему тумаков. Тогда Распутин стал вопить: „Ах вы, сволочь черномордая, недотроги! Да как вы смеете, когда я саму царицу так же хватаю!“. До какой степени все это становится известно народу, по крайней мере подгородному, видно из дела, разбиравшегося недавно при закрытых дверях в московском окружном суде. Серый мужичонка привлекался за оскорбление величества. Вызвали свидетеля обвинения, тоже „серого“ мужика. Председатель спрашивает его: „Скажите, свидетель, вы сами слышали, как обвиняемый позволял себе оскорблять словом имя его императорского величества?“. „Да как же, вашество. И что только нес-то! Я и то уж ему говорил: „Ты все его, дурака, ругаешь, а лучше бы ее, стерву этакую“. Tableau! (живописная картинка. – Прим. автора)»[615].

Поддержка Александрой Федоровной Г.Е. Распутина, казалось, подтверждала худшее. Большинство людей считало доказанным существование между ними интимной связи. В гостиных высшего общества, на заседаниях земских управ, профсоюзных митингах и в окопах открыто называли императрицу любовницей Г.Е. Распутина. Все это беспокоило и возмущало многих. Крупные сановники, аристократы, другие приближенные ко двору люди неоднократно предпринимали попытки побудить царя удалить от трона Г.Е. Распутина. Борьба с Г.Е. Распутиным превращалась в борьбу за самосохранение тех, кто относился к высшим слоям общества.

По свидетельству Ф.Ф. Юсупова, борьба с Г.Е. Распутиным шла с переменным успехом. «Скандальное поведение „старца“, его закулисное влияние на государственные дела, разнузданность его нравов, наконец, возмутили людей дальновидных. Уже и печать, не считаясь с цензурой, взялась за него. Распутин решил на время исчезнуть. В марте 1911 г. взял он посох странника и отправился в Иерусалим. Позже он появился в Царицыне, где провел лето у приятеля своего, иеромонаха Илиодора. Зимой он вернулся в Петербург и снова пустился во все тяжкие. Святым „старец“ казался лишь издали. Извозчики, возившие его с девками в бани, официанты, служившие ему в ночных оргиях, шпики, за ним следившие, знали цену его „святости“. Революционерам это было, понятное дело, на руку. Иные, поначалу его покровители, прозрели. Архимандрит Феофан, проклиная себя за свою слепоту, простить себе не мог, что представил Распутина ко двору. Он во всеуслышание выступил против „старца“. И всего-то и добился, что был сослан в Тавриду. В то же время Тобольскую епархию получил продажный невежественный монах, давнишний его приятель. Это позволило обер-прокурору Синода представить Распутина к рукоположению. Православная церковь воспротивилась. Особенно протестовал епископ саратовский Гермоген. Он собрал священников и монахов, в том числе бывшего товарища Распутина Илиодора, и призвал к себе „старца“. Встреча была бурной. Кандидату в попы не поздоровилось. Кричали: „Проклятый! Богохульник! Развратник! Грязный скот! Орудие дьявола!“. Наконец, просто плюнули ему в лицо. Распутин пытался отвечать бранью. Его святейшество, исполинского росту, ударил Распутина по макушке своим наперсным крестом: „На колени, негодный! Встань на колени перед святыми иконами!.. Проси прощенья у Господа за свои непотребства! Клянись, что не опоганишь более присутствием своим дворец нашего государя!“. Распутин, в испарине и с кровью из носа, стал бить себя в грудь, бормотать молитвы, клясться во всем, что требовали. Но едва вышел от них, помчался жаловаться в Царское Село. Месть последовала тотчас. Спустя несколько дней Гермоген был снят с епископства, а Илиодор схвачен и сослан отбывать наказание в дальний монастырь. И все ж священства Распутин не получил»[616].

Г.Е. Распутина пытались устранить и физически. «В 1914 г. некая крестьянка ударила Распутина ножом. Более месяца жизнь его висела на волоске. Вопреки всем ожиданиям „старец“ оправился от страшной ножевой раны. В сентябре он вернулся в Петербург. Поначалу, казалось, его несколько отдалили. Императрица занималась своими госпиталем, мастерскими, санитарным поездом. Близкие ее говорили, что никогда еще она не была так хороша. Распутин не являлся во дворец, не телефонировав предварительно. Это было ново. Все заметили и радовались. Однако же окружали „старца“ лица влиятельные, связавшие с ним собственное преуспеяние. Вскоре он стал еще сильнее, чем прежде. В июле 15-го новый обер-прокурор Синода Самарин доложил императору, что не сможет исполнять свои обязанности, если Распутин будет продолжать помыкать церковными властями. Государь отдал распоряжение о высылке „старца“, однако через месяц тот снова явился в Петербург»[617].

Также против Г.Е. Распутина выступил и российский парламент, в результате чего «старца» ненадолго удалили в Сибирь. «Вслед за церковью восстала Дума. „Я собой пожертвую, я сам убью мерзавца!“ – кричал депутат Пуришкевич. Владимир Николаевич Коковцов, председатель совета министров, отправился к царю и заклинал отослать Распутина в Сибирь. В тот же день Распутин позвонил близкому другу Коковцова. „Друг твой председатель запугивал „папу“, – сказал он. – Наговорил на меня гадостей, да что толку. Папа с Мамой все одно меня любят. Так и скажи своему Николаичу Володьке“. Под давлением Распутина „со товарищи“ в 1914 г. В.Н. Коковцова отстранили от должности председателя совета. Государь тем не менее понял, что общественному мнению следует уступить. Один-единственный раз не внял он мольбам императрицы и выслал Распутина в его деревню в Сибирь. Два года „старец“ появлялся в Петербурге лишь ненадолго, но во дворце по-прежнему плясали под его дудку. Уезжая, он предупредил: „Знаю, что меня хулить будут. Не слушайте никого! Бросите меня – в полгода потеряете и престол, и мальчонку“. К одному приятелю „старца“ попало письмо Папюса императрице, писанное в конце 1915 г., которое кончалось так: „С точки зренья кабалистической Распутин – словно ящик Пандоры. Заключены в нем все грехи, злодеянья и мерзости русского народа. Разбейся сей ящик – содержимое тотчас разлетится по всей России“»[618].

Однако на насильственные меры никто не отваживался. Роль «ниспровергателя тлетворного влияния» суждено было сыграть человеку, далекому от всякой политики, не занимавшему никаких государственных постов. Князь Ф.Ф. Юсупов в свои 29 лет являлся единственным наследником огромнейшего состояния в России. Молодой князь в феврале 1914 г. стал мужем племянницы Николая II – Ирины Александровны Романовой. План физического уничтожения «отвратительного мужика» сложился у Ф.Ф. Юсупова далеко не сразу, хотя познакомились они в доме у одной из самых преданных почитательниц старца М.Е. Головиной еще в 1909 г. Ф.Ф. Юсупов позднее вспоминал, что уже при первой встрече он ощутил одновременно отвращение и оцепенение при виде этой одиозной личности. Время решений наступило в 1916 г. Ф.Ф. Юсупов со своим близким знакомым князем Дмитрием Павловичем (двоюродный брат Николая II) разработал план: пригласить Г.Е. Распутина в гости, отравить его, а затем вывезти за город и утопить в реке. Местом проведения акции выбрали дворец Юсуповых на набережной Мойки. 19 ноября 1916 г. резкую антираспутинскую речь в Государственной думе произнес В.М. Пуришкевич. Она произвела столь сильное впечатление на Ф.Ф. Юсупова, что он решил привлечь его к заговору. К концу ноября окончательно сложился кружок заговорщиков. В него вошли, кроме Ф.Ф. Юсупова и В.М. Пуришкевича, поручик-фронтовик, лечившийся в Петрограде, С.М. Сухотин, армейский доктор С.С. Лазоверт и великий князь Дмитрий Павлович. Ряд полезных советов дал депутат Государственной думы и адвокат В.А. Маклаков, знаток уголовного права и будущий русский посол в Париже. Он считал, например, что «убийство нужно сделать без шума и оставить против себя как можно меньше улик, убить лучше всего ударом; можно будет потом привезти труп в парк, переехать автомобилем и симулировать несчастье»[619].

Г.Е. Распутин был убит в ночь на 17 декабря 1916 г. Для того чтобы заманить его к себе во дворец, Ф.Ф. Юсупову пришлось прибегнуть к неотразимому аргументу: его жена красавица Ирина ищет встречи с ним. «Распутину давно хотелось познакомиться с моей женой, – писал Ф.Ф. Юсупов. – И, думая, что она в Петербурге, а родители мои в Крыму, он сказал, что с удовольствием приедет. Жены моей в Петербурге еще не было – она находилась в Крыму, с моими родителями, но мне казалось, что Распутин охотнее согласится ко мне приехать, если он этого знать не будет»[620]. Ссылаясь на общеизвестную неприязнь родни, князь просил Г.Е. Распутина сохранить этот визит в тайне, на что тот сразу же согласился. Для приема долгожданного посетителя во дворце была подготовлена подвальная комната. Оказавшись в подвале один на один со своей жертвой, Ф.Ф. Юсупов предложил Г.Е. Распутину отравленных пирожных. Г.Е. Распутин отказался. Затем, передумав, жадно съел два из них. Ф.Ф. Юсупов наблюдал, ожидая увидеть его корчащимся в агонии, но ничего не происходило. Затем Г.Е. Распутин попросил мадеры, которая также была отравлена. Он выпил залпом два бокала, но все было безрезультатно. Улучив минуту, Ф.Ф. Юсупов поднялся к соучастникам покушения. Услышав, что яд на старца не действует, они запаниковали. Наконец опытный В.М. Пуришкевич заявил, что Г.Е. Распутину нельзя дать уйти полумертвым. Переборов себя Ф.Ф. Юсупов вызвался добровольно вернуться в подвал и завершить убийство. Держа браунинг Дмитрия за спиной, он вернулся и застал Г.Е. Распутина сидящим. Ф.Ф. Юсупов выстрелил. Пуля вошла в спину. С пронзительным криком Г.Е. Распутин повалился навзничь на белую медвежью шкуру. После выстрела в комнату ворвались друзья-заговорщики. Осмотрев рану, сделали заключение, что «пуля прошла навылет в области сердца», и констатировали, что он мертв. Радость была велика. Заперев дверь, все поднялись наверх, где шумно и весело стали праздновать победу и обсуждать план ликвидации трупа. Через некоторое время Ф.Ф. Юсупов решил вернуться к своей жертве. Князь остановился около убитого и стал на него смотреть.

Вдруг лицо Г.Е. Распутина дернулось, и левый глаз, дрожа, открылся. Через несколько секунд правый глаз также открылся. Неожиданно Г.Е. Распутин, с пеной у рта, вскочил на ноги, схватил убийцу за горло и сорвал погон с его плеча. В ужасе Ф.Ф. Юсупов вырвался и побежал по лестнице наверх. За ним, карабкаясь на четвереньках и рыча от ярости, полз Г.Е. Распутин. В.М. Пуришкевич, стоя наверху, услышал «дикий, нечеловеческий крик». Это был Ф.Ф. Юсупов: «Пуришкевич! Стреляйте, стреляйте! Он жив! Он удирает!». В.М. Пуришкевич выбежал на лестницу и почти столкнулся с обезумевшим Ф.Ф. Юсуповым. В.М. Пуришкевич стремительно бросился во двор. Ему удалось подстрелить Г.Е. Распутина около юсуповского дворца. У распростертого временщика вновь появился Ф.Ф. Юсупов и в истерике ударил окровавленного человека резиновой дубинкой. Когда, наконец, тело затихло на окровавленном снегу, его завернули в синюю штору, обмотали веревкой и отвезли к Неве, где В.М. Пуришкевич и С.С. Лазоверт опустили его в прорубь. Через три дня, когда труп был найден, оказалось, что его легкие полны воды, Г.Е. Распутин, отравленный ядом, простреленный пулями, утонул[621].

Сразу после Февральской революции 1917 г. труп Г.Е. Распутина сожгли. Временное правительство находилось у власти к тому времени всего три недели. Старый полицейский аппарат был уничтожен в ходе революции, а новый еще не создан. К тому же правительство боялось взять на себя всю ответственность и старалось вести дело тайно. Журналисты, приближенные к А.Ф. Керенскому, таким образом, стали идеальными кандидатурами для проведения тайной операции. Газетчики с жаром принялись за поиск могилы старца, понимая, что могут стать авторами сенсации и даже некоторым образом войти в историю. Они стали рассуждать логически. Бывшая императрица Александра Федоровна практически не выезжала из своей резиденции – Александровского дворца в Царском Селе. Видимо там и стоит искать могилу старца. 8 марта журналисты Лаганский и Суворин приехали в Царское Село. Уже первый поверхностный опрос случайных прохожих принес удачу. Офицер местного гарнизона капитан Климов признался журналистам, что солдат его батареи с декабря 1916 г. назначают в таинственный караул, в глухое место Александровского парка. 7 марта 1917 г. Лаганский вместе с капитаном и десятком солдат направились в парк и обнаружили там небольшую деревянную часовню. Вскрыв деревянный сруб, солдаты обнаружили полузакопанный свинцовый гроб. В нем находился забальзамированный труп мужчины в красной рубахе, с большой окладистой бородой. На теле имелись следы пулевых ранений. То, что это был труп Г.Е. Распутина, также подтверждала обнаруженная икона с подписями императрицы, ее дочерей и фрейлины А.А. Вырубовой.

Весть о том, что в Александровском парке найдена могила Г.Е. Распутина, тут же разлетелась по Царскому Селу. Солдаты гарнизона и многочисленные зеваки валом повалили к месту захоронения. Стихийно возник митинг, обстановка стала накаляться, что никак не входило в планы Временного правительства. И в этот момент на сцене появляется еще одно действующее лицо – репортер газеты «Петроградский листок» Ф.П. Купчинский, который прибыл в Царское Село с мандатом уполномоченного Государственной думы. Он уже имел указания Временного правительства об уничтожении трупа. Посовещавшись, журналистская «тройка» в составе Купчинского, Суворина и Лаганского стала действовать решительно. Им стали помогать офицеры комендатуры и начальник станции. Был составлен протокол следующего содержания: «9 марта 1917 г. Царское Село. Мы, нижеподписавшиеся, сего 9-го марта были свидетелями того, как уполномоченный Государственной думы Ф.П. Купчинский в нашем присутствии перегрузил заключенное в гроб тело Григория Распутина (Новых) с товарного вагона на автомобильную платформу для перевозки в Петроград. Обязуемся настоящий акт держать от широких масс в тайне. Подписали: Уполномоченный Государственной думы Ф. Купчинский. Комендант станции Царское Село прапорщик Скрябин. Свидетели: А. Суворин. Начальник гарнизона полковник Кобылинский. Прапорщик Бавтадзе П.»[622].

Гроб с Г.Е. Распутиным на грузовом автомобиле отвезли в Петроград. Официально было объявлено, что перезахоронение будет произведено на Волковом кладбище. Один день гроб простоял в здании Конюшенного ведомства. Дальше Ф.П. Купчинский решил действовать в одиночку и отпустил Суворина с Лаганским. Они были людьми эмоциональными и могли испортить все дело. Ф.П. Купчинский снарядил небольшой отряд и вечером 10 марта 1917 г. на двух автомобилях выехал на северо-восточную окраину Петрограда. Предполагалось ночью найти укромное место в лесу, разложить костер и на нем сжечь труп Г.Е. Распутина. Однако тщательно разработанный план дал сбой. По дороге на станцию Пискаревка снег становился все глубже и глубже. Грузовик едва двигался и, наконец, зарылся в сугробах. Сопровождавших солдат в ночном лесу охватила легкая паника. Даже мертвый Г.Е. Распутин внушал им суеверный страх. Тогда Ф.П. Купчинский на легковом автомобиле направился в находившийся неподалеку Политехнический институт. Там он предъявил документы и потребовал помощи. Репортеру выделили шесть студентов-милиционеров и еще один грузовик. С помощью студентов удалось развести костер в роще около шоссе и водрузить на него тело Г.Е. Распутина. Через четыре часа все было кончено.

Как описывает события газета «Утро России», события развивались следующим образом: «Вечером гроб с Распутиным был перевезен на станцию и поставлен в вагон, который был запечатан… В Царское пришло с фронта несколько автомобилей и грузовик с частями машин. Когда Царское Село уснуло, вагон был распечатан, гроб с трупом поставлен на грузовик, который двинулся в Петроград. Никто во всей колонне, кроме шофера грузовика и тех, кому было поручено прикончить с распутинской историей, не был посвящен в тайну грузовика. На рассвете прибыли в Петроград, и все автомобили помещены в гараже придворного ведомства, что на Конюшенной площади. Там гроб простоял весь день до ночи рядом с придворными свадебными каретами. Ночью грузовик в предшествии легкого автомобиля отправился на Выборгское шоссе. Решено было закопать гроб в стороне от дороги, сравнять землей и покрыть снегом. Лопаты и кирки были приготовлены заранее. Процедуру эту должны были проделать все участвовавшие, а именно: три лакея придворного ведомства, два шофера и три лица, которым все это поручено. Однако случилось не так как рассчитывали: везде бездорожье… Автомобили застряли в сугробах, не было никакой возможности наличными силами вытащить их. Тогда было решено снять гроб. Унести его подальше и покрыть снегом, а утром явиться снова, отогреть землю и вырыть могилу. Тем временем подозрительные автомобили обратили на себя внимание дежурных милиционеров и была поднята тревога. Студенты-милиционеры потребовали предъявления „пропуска“. Все оказалось в порядке, но милиционеры не успокоились на этом: уж больно все было необычайно. Дело происходило на полудороге между Лесным и Пискаревской. Скоро подоспели конные милиционеры. Помогли легковому автомобилю выбраться на дорогу и, решив грузовик оставить в поле до утра, предложили всем участникам отправиться к коменданту. Какой переполох был поднят в Лесном, видно из того, что при въезде в Лесное, были устроены баррикады, чтобы автомобиль… не смог скрыться. Приехали к коменданту, разбудили его, вынуждены были рассказать правду и стали держать совет. На совете решено было: труп Распутина сжечь. Быстро собрали всех милиционеров и двинулись к оставленному в поле гробу. Местность была оцеплена. Нашли массу дров. Разложили огромный костер. Труп Распутина вынули из гроба. Он оказался набальзамированным и, по уверению одного из очевидцев, лицо Распутина было нарумянено. Труп и костер были обильно политы бензином и подожжены. Это было часов в пять утра, и только через несколько часов сожжение было окончено. Уцелевшие кости решено было уничтожить другим путем, не погребая, металлический гроб решено было расплавить, – от Распутина не осталось ничего… кроме тяжелого воспоминания. Пепел рассеян по полю и засыпан снегом»[623].

Ф.П. Купчинский вернулся в Политехнический институт и в караульном помещении составил официальный акт: «Лесное. 10–11 марта 1917 г. Акт о сожжении трупа Григория Распутина. Мы, нижеподписавшиеся, между 3-я и 7-ю часами в ночь 10–11 сего марта совместными силами сожгли тело Григория Распутина, привезенного на автомобиле уполномоченным Временного комитета Государственной думы Филиппом Петровичем Купчинским в присутствии представителя от градоначальника г. Петрограда. Самое сожжение имело место около большой дороги из Лесного в деревню Пискаревку при абсолютном отсутствии других свидетелей, кроме нас, ниже руки свои приложивших. Ф. Купчинский, представитель от градоначальника, ротмистр 16-го Уланского Новоархангельского полка Когадеев, студенты Политехнического института, милиционеры: С. Богачев, И. Моклович, Р. Фишер, М. Шабашов, В. Владыков, Лихвицкий. Акт был составлен в моем присутствии и подписи подписавших удостоверяю. Дежурный по караулам прапорщик Парвов»[624].

Французский посол М.Ж. Палеолог оставил в своем дневнике запись о сожжении трупа Г.Е. Распутина: «Вчера вечером гроб Распутина был тайно перенесен из царскосельской часовни в Парголовский лес, в пятнадцати верстах от Петрограда. Там на прогалине несколько солдат под командой саперного офицера соорудили большой костер из сосновых ветвей. Отбив крышку гроба, они палками вытащили труп, так как не решались коснуться его руками, вследствие его разложения и не без труда втащили его на костер. Затем, все полили керосином и зажгли. Сожжение продолжалось больше шести часов, вплоть до зари. Несмотря на ледяной ветер, на томительную длительность операции, несмотря на клубы едкого, зловонного дыма, исходившего от костра, несколько сот мужиков всю ночь толпами стояли вокруг костра, боязливые, неподвижные, с оцепенением растерянности наблюдая святотатственное пламя, медленно пожиравшее мученика „старца“, друга царя и царицы, „божьего человека“. Когда пламя сделало свое дело, солдаты собрали пепел и погребли его под снегом»[625].

Г.Е. Распутин сыграл роковую роль в судьбе последнего русского царя из династии Романовых – Николая II, который не обладал талантом государственного деятеля. Хуже всего, что у него не было интереса к политике и государственным делам. Это был типичный человек не на своем месте. Отсутствие политической воли делало его слабым и бездарным правителем. Таким людям нужны те, кто наставлял бы их, давал советы, помогал обрести душевное равновесие и уверовать в себя. Г.Е. Распутин воспользовался мистицизмом царя, который появился из-за того, что Николай II плохо разбирался в окружавшей его действительности и не знал, что делать, чтобы противостоять угрожающим ему вызовам со стороны враждебных сил. Получив духовный контроль над царской семьей (в основном через царицу Александру Федоровну), Г.Е. Распутин стал использовать его во благо себе, игнорируя интересы страны и российского общества, что, в свою очередь, вызвало ответную ненависть. Легендарными стали ресторанные кутежи «святого старца», что особенно негативно воспринималось в период «сухого закона». Так, владелец ресторана «Вилла Родэ» даже построил для попоек Г.Е. Распутина специальный дом. Все это в конечном итоге подорвало доверие населения к царю и способствовало свержению монархии в России.

4.4. Питейная политика в годы Первой мировой войны в странах Антанты и Четверного союза

Введение «сухого закона» в России в начале Первой мировой войны вызвало противоречивую реакцию со стороны иностранных государств. Министр финансов П.Л. Барк отметил по этому поводу следующее: «22 августа (4 сентября) последовало краткое правительственное сообщение о том, что казенные винные лавки и питейные заведения будут оставлены закрытыми не только в течение мобилизации, но на все время военных действий. Этим скромным сообщением ограничилось правительство, осуществившее в действительности необычайную реформу всего бюджета, на которую до этого времени не хватало смелости ни у одного русского министра финансов и о которой лучшие умы Запада могли лишь мечтать, не располагая силами и средствами для проведения ее в жизнь. Вскоре, в сентябре 1914 г., государь, отвечая на телеграмму почетного председателя Общества трезвости, великого князя Константина Константиновича, упомянул, что он предрешил запретить навсегда продажу водки. Решение, принятое государем в области питейного дела, произвело ошеломляющее впечатление за границей. Вначале многие не хотели верить появившимся в печати сведениям, что Россия, во время тягчайшей войны, требующей напряжения всех финансовых сил, отказалась от главного источника своего бюджета и что русское правительство, по повелению монарха, решило пожертвовать огромными питейными поступлениями во имя утверждения в народе трезвости и подъема народного благосостояния. Когда же сведения, по проверке, оказались правильными, вопрос этот стал горячо обсуждаться в печати всех стран, и по нему образовалась целая литература. Многие заграничные органы посылали специальных корреспондентов в Россию для ближайшего ознакомления на месте со всеми обстоятельствами, вызвавшими принятое решение, и с последствиями проведенных в жизнь мероприятий. Из самых отдаленных частей света как, например, из Австралии, стали поступать ко мне запросы, действительно ли мне удалось осуществить на деле закрытие питейных заведений и в какой мере это отразилось на жизни и благосостоянии народа. Особенный интерес к этому вопросу проявили общественные круги Соединенных Штатов и государственные деятели в Англии. Во время моих трех поездок в Париж и Лондон, в течение 1915 г. и 1916 г., мне приходилось давать подробные ответы на целый ряд вопросов, которые мне задавались журналистами, общественными деятелями и членами правительств союзных и нейтральных стран по поводу осуществления у нас питейной реформы. Даже в тех государствах, которые сами имели богатый опыт в деле борьбы с алкоголизмом и где строжайшими мерами, направленными к сокращению потребления вина, были достигнуты огромные результаты по искоренению пьянства, интерес к нашей реформе был очень велик. Так, например, при проезде моем через Норвегию, во время краткой остановки в Христиании, один местный журналист имел со мной продолжительную беседу на эту тему и просил разрешения изложить ее с большой подробностью в своей газете»[626].

Было и другое отношение к «сухому закону» в России. «В Англии Ллойд Джорж высказал мне свое восхищение по поводу проведенной нами меры и искренне сожалел, что влиятельные круги в парламенте очень заинтересованы в поддержании винокуренной промышленности, вследствие чего он не имеет никакой надежды провести через Палату общин какие-либо решительные мероприятия для сокращения потребления спиртных напитков и может лишь ограничиться самыми скромными попытками в деле борьбы с этим губительным народным злом. В своей речи в Палате общин Ллойд Джорж выразил свое восхищение нашим усилием в следующих выражениях: „Одним росчерком пера Россия в начале войны необычайно увеличила свои ресурсы, прекратив продажу спиртных напитков. Трудно себе представить, что благодаря этому она увеличила свою продуктивность на 30 и даже на 50 процентов, как будто бы прибавился целый миллион рабочих рук к ранее существовавшим и это без увеличения расходов на их содержание. Каковы бы ни были разрушения в стране в связи с войною, Россия более чем предупредила урон от них актом национального героизма и жертвенности“. Другой выдающийся государственный деятель, лорд Рэдинг, в то время министр юстиции (впоследствии вице-король Индии), поздравил меня с успехом и сказал мне, что в Англии благородный почин России произвел большое впечатление и король Георг V захотел показать личный пример в воздержании от крепких напитков, отказавшись от их потребления при дворе на время военных действий; этот красивый жест, однако, нашел мало подражателей в стране и, по его, лорда Рэдинга, мнению, едва ли в Англии возможны какие-либо радикальные меры по борьбе с пьянством. В стане наших противников коренная реформа нашего бюджета произвела, конечно, обратное действие страшного недовольства. Еще до войны мне неоднократно приходилось видеть в различных немецких юмористических журналах крайне оскорбительные для русского самолюбия изображения нашего „пьяного бюджета“. Русский мужик непристойного вида с бутылкой водки в руке – вот было обычное изображение государственного и народного хозяйства России. На этой бутылке водки, совращающей и управляемых, и управителей, основывалась, между прочим, главная надежда германцев на быстрое окончание войны на Восточном фронте. Быстрота нашей мобилизации, блестяще проведенной отчасти благодаря запрещению продажи водки, явилась для них откровением, а засим решение правительства не возобновлять продажу крепких напитков лишало их надежды на дезорганизацию русских рядов алкогольным ядом. Германская пресса не могла скрыть своего негодования по поводу принятых в России мероприятий, разбивавших германские иллюзии, и в разных органах появились самые нелепые статьи с критикой по адресу русского министра финансов. Эти нападки в корне противоречили предыдущим (еще в мирное время) осуждениям нашего пьяного бюджета и ставили германскую прессу в щекотливое положение, явно обнаруживая озлобление немцев оттого, что их расчет на пьянство во время мобилизации и в дальнейшем во время военных действии не оправдался»[627].

Военный корреспондент и публицист И.Г. Эренбург встретил начало Первой мировой войны во Франции. «Это было второго августа в день объявления войны. Пробираясь из Голландии в Париж, я должен был пешком перейти французскую границу. Светало. Мы шли полями, меж золотой тяжелой пшеницы. Пели жаворонки. Мои спутники, призванные мобилизацией французы… Солдаты запели „Марсельезу“. Начались баснословные рассказы о первых битвах, о тысячах убитых, то испуганные, то хвастливые. Навстречу прошли беженцы-немцы с ребятишками, с узлами, спешившие убежать из Франции… В последний раз я оглянулся назад на белую дорогу, наклоняющиеся к земле хлеба, на далекий дымок деревушки. Я не знал тогда, что через несколько дней снаряды сожгут эту ферму и конница вытопчет эти поля… В нашем „Телятнике“ жарко. Человек тридцать зуавов (зуав по-алжирски – стрелок, легкие пехотинцы в необычной яркой униформе, которых набирали из неблагополучных слоев общества и бросали в самое пекло сражений. – Прим. автора). Они все время пьют красное вино. Каждые четверть часа навстречу нам ползет воинский поезд – солдаты, высунувшись из вагонов, что-то кричат. На станциях толпы уезжающих. Проводы. Нашим зуавам подают все новые бутылки. Мы ползем тихо, и паровоз заунывно стонет. На перронах, на насыпях, у шлагбаумов стоят заплаканные женщины и машут платочками. Кто-то написал мелом на нашем вагоне: «Train de plaisir pour Berlin» («Веселый поезд до Берлина». -Прим. автора), но никому не весело. Пьют и поют: „Мариетта, Мариетта“… Ошалевшие от вина, от жары, от крика, не знают, не думают, не помнят. Война? Берлин? Смерть?.. Чорт возьми, еще литр! Только бы не думать. „Мариетта! Маленькая Мариетта!“…А злое, беспощадное солнце льет тяжелый зной. В Париже смятение. Весь город на вокзалах. Бумажные флаги и бравурные песни, и шутки через силу, и слезы. Закрыты магазины. В восемь запирают кафе. Кто еще может торговать, работать, веселиться? Вот плачет старушка мать: „Обоих, обоих…“»[628].

По сведениям И.Г. Эренбурга, от войны во Франции пострадало очень много населенных пунктов и их жителей, но часть людей к этому приспособилась и более или менее сносно жила даже в прифронтовой полосе. «Альберт. Вернее то, что было год тому назад Альбертом. Развалины домов, лавок, церквей. Напротив собора кабачок „Lion d’Or“ («Золотой лев». – Прим. автора) – красный двухэтажный дом. Верхний этаж сбит снарядом. Внутри кровати хозяйки и четырех ребят. Когда начинается обстрел, вся семья переселяется в погреб. Я пью скверное кислое винцо и беседую с хозяйкой. „Как живете, madameT'. „Да разве это жизнь, monsieur?'. „За это вино я заплатила сто шестьдесят франков гектолитр. И вы хотите, чтобы я жила? И еще надо достать его. На прошлой неделе я привезла из Амьена две бочки и под такой огонь попала“. Мог весь товар пропасть. „А как с обстрелом?“. Хозяйка зевает, голос ее становится вялым. „С обстрелом? Да, конечно, это очень неприятно. Вы видели изменение в нашем доме. Но, с другой стороны, я не могу пожаловаться: теперь фронт ближе, и посетителей больше. За день торгую на двести, а то на триста франков. Хотите еще стакан?“. У нее лицо самой обыкновенной крестьянки, с наивными, слегка коровьими глазами. Она алчная „спекулянтка“ – следует негодовать. Перед ее храбростью следует преклониться. Она любит самое ничтожное в мире – стофранковые бумажки. Она радуется тому, что немцы продвинулись вперед – бойчее идет торговля. Она боится за вино и за деньги, но не думает ни о себе, ни о детях. Ее можно презирать, и все же она победила смерть»[629].

Что же говорить о городах в прифронтовой полосе? «Марселю война принесла не снаряды, но золото. Он обратился в огромный постоялый двор. Видны только невольные гости: негры, арабы, англичане, малайцы, сербы, индусы, аннамиты, русские. В трамваях, на вокзалах – объявления на семи языках. Впрочем, все понимают друг друга, разговаривая руками. Я приехал ночью и с трудом отыскал комнату. Все частные дома обратились в гостиницы. Хозяйка спокойно, деловито объявила: „Комната – пять франков. Если хотите подушку – еще двадцать су. Если хотите, чтобы я спала с вами – еще луи. Это обыкновенная добродетельная мещанка. Но „теперь война“ – все зарабатывают, не она одна. С мадагаскарцами или с тонкинцами – не все ли равно? Прохожу по улицам… Я никогда не видел города, где бы столько торговали. Магазины, лавки, палатки, лотки. Торгуют снедью и драгоценностями, щитами, „предохраняющими от пуль“, и непристойными карточками. Торгуют все, кто умеет считать монеты. В каждом доме ресторан, или бар, или притон»[630].

Что же касается той территории Франции, на которой не было военных действий, то, по отзывам российской печати, на ней продолжали функционировать фешенебельные рестораны. «Самым модным и самым дорогим, а также и самым популярным из числа французских курортов считается Aix les Bains. Прелестный курорт этот расположен в южной Франции, в департаменте Haute Savoy, на берегу озера Bourget. В Aix les Bains едут и настоящие больные, и те, которые хотят весело и интересно провести несколько летних недель. Великолепные комфортабельные отели, чудные места для гуляний, два шикарных казино – могут вполне удовлетворить самого требовательного посетителя этого курорта. „Grand Casino“ посещается более солидной, великосветской публикой, в то время как второе казино „Villa des Fleurs“ собирает в стенах своих веселую молодежь, ищущую развлечения в стиле „modern“ (современность). И здесь, и там ежегодно устраиваются концерты с участием лучших артистических сил Франции, и здесь, и там танцуют, играют и поют, едят и пьют, одним словом, веселятся, как только можно веселиться. На несколько летних месяцев переносится в Aix великосветский Париж со всем своим шумом и весельем. Первоклассным отелем… считается Splendid-Hotel; там баснословно дорогие цены; в этом отеле живут преимущественно американцы и англичане. С не меньшим почти комфортом устроены также Grand Hotel d’ Aix, Hotel de I Europe и другие. Комнату в 15–20 франков в день можно получить в прекрасном отеле Du Mont-Blanc или Villa Dayand. В самом дешевом пансионе приходится платить от 10 до 12 франков в день»[631].

В январе 1915 г. в российской периодической печати появилось короткое сообщение, о запрещении абсента во Франции: «Телеграфные известия из Парижа гласят, что декретом правительства Франции воспрещена на все время войны продажа таких сильноалкогольных напитков, как абсент и т. п. Торговли остальными, более слабыми по алкоголю, напитками декрет совершенно не коснулся»[632]. Французское правительство считало, что его распитие ослабляет население и волю к победе. Этот напиток называли «зеленой феей» или «дьяволом в бутылке». Французское название происходит от греческого слова absinthe, которым греки обозначали не столько опьяняющий напиток, сколько лекарственное средство, производящееся путем вымачивания листьев полыни в вине или спирте. Гиппократ прописывал эту настойку при менструальных болях, анемии, ревматизме и желтухе. О лечебных свойствах полыни упоминают древние тексты, относящиеся к 1500 году до н. э., например, древнеегипетский папирус Эберса (1550 г. до н. э.).

Первый абсент, в состав которого входили зеленый анис и фенхель, был изготовлен в XVIII в. Его разработал в 1792 г. французский врач Пьер Ординер, живший в городе Куве (Швейцария). Рецепт позже перешел к сестрам Энрио, которые стали продавать его как лечебный эликсир. Затем у них формулу приобрел в 1797 г. некий предприниматель Дюбье. Он совместно с родными открыл свою винокурню по производству напитка. Дело пошло, и в 1805 г. они открыли вторую винокурню в Понтарлье. Их изделие было одним из самых популярных в стране.

В 1840-х гг. во время колониальных войн в Северной Африке зеленый напиток был в пайке каждого солдата. Считалось, что он дезинфицирует и защищает от малярии и дизентерии. Привычку переняли колонисты, а затем и другие французы. Абсент стал столь доступен в общественных заведениях к 1860-м гг., что время после 5 часов вечера получило свое название – I'Heure verte («зеленый час»). Напиток употребляли все слои населения – от Ван Гога, Тулуз-Лотрека, Дега, Моне, Пикассо, Ги де Мопассана до простых рабочих. В 1870-х гг. виноградники пострадали от нашествия насекомых, тогда цена на вино и виноградный спирт выросла, поэтому абсент начали делать из промышленного этила. За несколько лет потребление абсента выросло в 30 раз, и его начали называть «безумием в бутылке». Из-за этого молодые француженки часто умирали от цирроза. Напиток популяризировали деятели искусства, которые были его поклонниками. К 1880-м гг. массовое производство повлекло за собой резкое падение цен, и к 1910 г. французы употребляли 36 млн литров абсента в год. Вина у них уходило 5 млрд литров ежегодно.

Фабрика «Перно» к 1896 г. производила 125 000 л абсента в день! Все шло как по маслу, пока 11 августа 1901 г. в фабрику не ударила молния. На территории было так много алкоголя, что на тушение пожара потребовалось несколько дней. Возможно, пожар был бы страшнее, если бы один из рабочих не догадался выпустить огромные резервуары абсента в протекавшую неподалеку реку. После этого ее воды приобрели желто-зеленый цвет, а исходивший из нее запах алкогольных паров напоминал дыхание пьяницы и слышался на целые мили.

Массовый алкоголизм среди французских рабочих и значительные недоборы в армию по причине общего ухудшения здоровья призывников (это связывали с повсеместным употреблением абсента) накануне Первой мировой привели 16 августа 1914 г. к попытке Палаты депутатов Франции запретить продажу абсента на основании опасений, «что пьющие пиво тевтонцы истребят пьющих абсент упадочных французов». Тогда же был распространен военный плакат, на котором женщина в характерной для немецких войск остроконечной каске занята приготовлением абсента. В марте 1915 г. при поддержке так называемого «винного лобби» во Франции была запрещена не только продажа, но и изготовление абсента. Запрет на абсент во Франции сняли только в 2011 г.

Война между Францией и Германией официально началась 3 августа 1914 г. Накануне Первой мировой войны во французских сухопутных войсках был в ходу принцип «самообеспечиваемости» подразделений ротного-батальонного уровня в бытовых вопросах. Приготовлением пищи, стиркой, уборкой казарменных помещений и даже ведением текущей документации занимались сменные наряды, назначаемые в данной роте или батальоне. В мирное время французская военно-кулинарная самообеспечиваемость работала отлично. В местах постоянной дислокации войск в казармах имелись удобные и полностью оборудованные кухни и хлебопекарни. Выступая в летние полевые лагеря или на учение, каждое отделение распределяло по индивидуальным выкладкам свое кулинарное снаряжение – «супный» котел, разборную жаровню для варки кофе, набор кастрюль и сковород, черпаки, брезентовые ведра для воды и т. д.

Это заметно утяжеляло «вьюк» французского пехотинца, в походе тащившего на себе не менее 27–28 кг. Кроме того, каждый fantassin (пехотинец) располагал собственным «обеденным прибором» – компактным и демонстрировавшим несомненное влияние чисто французской застольной эстетики. Солдатский котелок в форме усеченного конуса с крышкой на цепочке носился пристегнутым к крышке ранца. В нем помещались небольшая кофемолка установленного образца 1896 г. и металлическая кружка вместимостью 250 мл, повторявшая в уменьшенном виде форму котелка и снабженная изогнутой ручкой. В заплечном же ранце у каждого пехотинца Французской республики хранился уставной суконный чехол с вилкой и ложкой. Столовых или консервных ножей солдатам не полагалась, однако большинство из них, крестьянские парни, приходили на службу с собственными складными ножиками, без которых невозможно представить себе французского фермера, а остальные могли приобрести эти приборы в ближайшей лавочке.

И, наконец, на правом боку помещалась литровая металлическая фляга образца 1877 г. с двумя горлышками – широким и узким, «питьевым», обтянутая тканью серо-синего цвета и крепившаяся на кожаном ремешке через плечо. Изредка для быстроты использования кружку привязывали к фляге на шнурке или цепочке.

С началом Первой мировой войны французские интендантские и тыловые службы были поставлены в совершенно новые для них условия работы. За несколько месяцев численность вооруженных сил метрополии Франции увеличилась за счет мобилизации и прибытия колониальных войск с 823 до 3 млн 723 тыс. бойцов, или «едоков» – интенданты официально использовали этот более актуальный для них термин. Кроме того, французам предстояло кормить многочисленные союзные контингенты: бельгийскую армию, поступившую на французское довольствие после того, как почти вся территория Бельгии была захвачена германцами; эвакуированные на остров Корфу сербские войска и беженцев; а также Экспедиционный корпус Российской императорской армии, начавший прибывать в 1916 г. Кстати, и британские, и американские части во Франции снабжались продовольствием параллельно из собственных и из французских источников. Не стоит сбрасывать со счетов и десятки тысяч пленных «бошей», которых великодушные французы не считали себя вправе содержать впроголодь (хотя французские военнопленные в Германии снабжались крайне скудно)[633].

Тогда во французской армии действовала инструкция, согласно которой солдаты могли пить только воду. Сразу после начала военных действий виноделы Лангедока подарили 20 млн литров вина в пользу армии. И тому были свои причины: в несколько предшествующих началу войны лет в винодельческом районе Лангедок-Руссильон наблюдались очень значительные урожаи винограда и, как следствие, перепроизводство вина. Война стала средством осушить чрезмерное «винное озеро», подкрепленным коммерческим расчетом. Таким образом, уже с сентября 1914 г. в рацион французских солдат вошел Pinard («Папаша Пино») – дешевое красное вино. Третья Республика призывала граждан беречь Pinard для своих защитников. Снабжение фронта вином являлось делом государственной важности!

В первые месяцы войны система «самообеспечиваемости» подразделений французской действующей армии показала свою слабую пригодность к жестким условиям современной войны. Державшие фронт части, постоянно находившиеся под огнем и перегруженные боевыми и фортификационными задачами, получали провиантское довольствие в виде полуфабрикатов и были вынуждены «выкручиваться сами» с приготовлением горячей пищи. Попытка некоторых полков организовать на позициях централизованные полевые кухни с постоянными командами поваров в прямом смысле захлебнулась в крови. Германская воздушная разведка или наблюдатели быстро обнаруживали подобные объекты, значение которых сложно переоценить, после чего по ним наносились целенаправленные артиллерийские удары. Французам оставалось уповать на архаичный отделенный котел, охапку тощего хвороста и солдатскую смекалку.

Со второго года войны во французской армии были введены три вида пайков – обычный, усиленный и сухой. Обычный рацион выдавался всем частям, как находящимся на передовой, так и дислоцированным в тылу. Усиленный получали только войска, задействованные в боевых операциях или совершающие форсированные марши. Сухим же пайком бойцы обеспечивались, если обстановка не позволяла быстро развернуть полевые кухни, а также в качестве неприкосновенного запаса – каждый солдат, выступающий на передовую, получал два сухих пайка.

Обычный ежедневный паек французского солдата состоял из 750 г хлеба (или 650 г сухарей-галет), 400 г свежего мяса (или 300 г мясных консервов, или 210 г солонины или копченого мяса), 30 г жира или сала (полагались только «в комплекте» со свежим мясом), 50 г сухого концентрата для супа (выдавались только с консервированным мясом), 60 г риса или сушеных овощей (обычно фасоли, гороха, чечевицы, «сублимата» картофеля или свеклы), 24 г соли, 34 г сахара, 24 г кофе, Vi л. вина (или 1 л пива или сидра), 15 г табака (входил в продуктовый паек). Усиленный паек предусматривал выдачу на 50 г больше свежего мяса, на 40 г больше риса или овощей, на 16 г больше сахара, на 12 г больше кофе и на 5 гр больше табака.

Сухой паек включал в себя в от 200 до 500 г галет, 300 г мясных консервов (две стандартных банки), 160 г риса или сушеных овощей, не менее 50 г супа-концентрата (обыкновенно куриного с макаронами или говяжьего с овощами или рисом – два брикета по 25 г, но могло выдаваться и больше), 48 г соли, 80 г сахара (расфасованного на две порции в бумажных или холщевых пакетиках), 36 г кофе (в двух спрессованных «таблетках», завернутых в фольгу и упакованных в металлическую коробочку, снабженную предостерегающей надписью: «Не использовать без приказа»), 125 г шоколада (две плитки также в железной коробочке с аналогичной надписью) и 1/16 л рома или водки (в виде пол-литровой бутылки, выдававшейся сержанту на все отделение).

Подарок лангедокских производителей позволил военному министру Франции того времени распределять это вино среди солдат на регулярной основе. Поначалу ежедневный солдатский рацион составлял одну чашку вина или четверть литра. В 1916 г. французский парламент принял закон об увеличении ежедневной дозы до пол-литра и наконец в 1918 г. винный рацион уже составил 3/4 л вина в день. Правда, это количество варьировалось в зависимости от условий доставки всего необходимого на передовую. Кроме того, французским солдатам разрешалось докупать за свои деньги вино там, где позволяли местные условия. Таким образом, они в законном порядке имели возможность выпивать до одного литра вина в день и, без сомнения, пользовались любым удобным случаем неофициально увеличить этот объем.

Практически все вино, поступавшее для нужд армии, было красным, потому что оно считалось более «мужественным», чем белое, и «лучше вдохновляло солдат на боевые подвиги». Обязательная ежедневная выдача вина диктовалась еще и санитарными нормами. Очень часто вино оказывалось куда чище питьевой воды, которая была доступна в условиях военных действий. Значимость вина для повседневной жизни француза была столь велика, что во время Первой мировой каждый французский солдат получал фляжку вина вместе с едой и оружием, как стандартный набор для воюющего бойца. Французские парламентарии всерьез полагали, что пьющие пиво немецкие солдаты ничего не смогут противопоставить любящим вино французам.

Надо отметить, что, несмотря на звучное название, «Папаша Пино» представляло собой красное вино низкого качества. Оно получалось путем смешения более легких вин из Макона, Божоле или Шаранта с винами более крепкими – Лангедок-Руссильона, Марокко, Алжира, Туниса. При этом главной целью смешения было получить конечный продукт порядка 9° крепости. А порой смесь просто разбавляли водой. В этом смысле вино Pinard соответствует английскому слову «plonk», термин, подаренный английскому языку австралийскими солдатами, что означает дешевое или низкокачественное вино. Это считается искажением от термина «vin Ыапс», который австралийцы произносили как «van Ыопс». Иногда вместо Pinard давали пиво, яблочный сидр или даже бренди, но Pinard оставался наиболее употребляемым во время войны. Иногда Pinard смешивали с игристым вином или бренди. В тылу в кафе и в борделях, предназначенных для солдат, подавали вино более высокого качества или даже коньяк.

Известен и такой случай – в 1917 г. линия фронта между Германией и Францией практически не менялась. Солдаты по многу месяцев сидели в окопах без какого-либо движения. Моральный дух упал, цели войны были не понятны, началось брожение среди солдат. Для того чтобы поднять моральный дух воюющих, Французская национальная Ассамблея проголосовала, чтобы каждый из 7 млн солдат к Новому году получил бы по бутылке шампанского.

Правда, к 1917–1918 гг. поить солдат красным вином для французского правительства стало уже дорого и интенданты все чаще заменяли «Папашу Пино» кальвадосом – яблочным бренди. По традиции кальвадос производили в Нормандии. Еще со времен викингов нормандцы выращивали яблоки, из которых делали сидр. Первые упоминания о кальвадосе относятся к середине XVI в. Но есть и такая легенда: в 1588 г. у берегов Нормандии сел на мель унесенный штормом корабль Непобедимой Армады El Salvator. Моряки добрались до берега вплавь и многие остались жить в местных деревушках. Испанцы, владевшие искусством перегонки и привыкшие к крепким напиткам, научили нормандцев превращать сидр в яблочный самогон. Скалы, где произошло кораблекрушение, стали называть Кальвадос, искаженно от Salvator. А вслед за местностью это же имя стал носить и спиртной напиток. До начала XIX в. кальвадос был исключительно нормандским напитком. Французы интересовались им настолько мало, что за производство кальвадоса правительство даже не брало с виноделов налогов. Точной технологии производства тоже не было – крепость яблочного самогона варьировалась от 20 до 55 градусов. И он был очень дешев. Именно из-за своей дешевизны примерно в 1916 г. кальвадос и попал в паек французских солдат, а затем разошелся по всем воюющим армиям.

Маршал Ф. Петен написал о роли вина в Первую мировую войну: «Из всех поставок в армию вино, без сомнения, было наиболее желанным. Чтобы получить свой рацион вина, французские солдаты пренебрегали опасностью, не боялись артиллерийских обстрелов, нападали на военную полицию. В их глазах винный рацион по своей значимости не уступал поставкам аммуниции. Вино было тем стимулом, который укреплял моральное и физическое состояние войска. Поэтому можно смело сказать, что вино было главным партнером победы»[634]. Поэтому до сих пор считается, что Pinard – дешевое вино, спасшее Францию в Первую мировую.

В конце войны французская военная газета «Окопное эхо» отдала должное вину, как составляющему победы. «Без сомнения, наши блестящие генералы и героические солдаты были бессмертными творцами победы, но именно французское вино позволило им идти до конца, наделяло их мужеством, возвышенным духом, презрением к опасности и заставляло их повторять с нерушимой убежденностью: „Мы победим!“».

В Великобритании во время Первой мировой войны «сухой закон» не был введен, хотя за него ратовал Д.Л. Джордж, премьер-министр в 1916–1922 гг. и известный трезвенник. Добровольцы пополняли ряды армии мирно, без гуляний и погромов, ознаменовавших российскую мобилизацию. Напутствовавший солдат фельдмаршал Г. Китченер предостерегал их от искушений женщинами и вином. Сам король Георг V подал пример всей нации, 30 марта 1915 г. отказавшись от спиртного до победного исхода войны.

Однако первой же зимой 1914–1915 гг. командование Британских экспедиционных сил на европейском театре военных действий задумалось о включении рома в рацион войск. Первоначальная норма в 2,5 жидких унций (71 мл) напитка дважды в неделю выросла до ежедневной его выдачи солдатам в траншеях. Мнения врачей на сей счет разделились. Выдающийся британский хирург В. Хорсли доказывал, что алкоголь вместо согревания, на самом деле мнимого, лишь навредит войскам, пагубно сказываясь на меткости их стрельбы. Другие медики полагали, что стимулирующий эффект употребления рома перевесит все прочие минусы. Немало военных поддерживали эту точку зрения, даже после войны будучи убеждены, что выиграли ее в том числе благодаря двойным порциям рома и кофе. Как бы то ни было, полковые врачи широко применяли алкоголь для снятия стресса и облегчения симптомов контузии у солдат. В ряде случаев британские фронтовики пристращались к спиртному.

Д.Л. Джордж (до этого он был министром финансов и министром вооружений), в своих мемуарах вспоминал, что был противником пьянства. «Я проводил настоящую политику трезвости. Но значительная часть поборников трезвости решительно вооружилась против возмутительного предложения запятнать государственную честь тем, что государство сделалось бы производителем и распределителем спиртной отравы. А между тем они не возражали против участия в том же деле путем обложения прибылей, полученных от продажи этой отравы их согражданам… Решив отказаться на время от намерения скупить всю винокуренную промышленность, я подготовил мероприятие для обеспечения более эффективного контроля – мероприятие, которое в дальнейшем дало возможность провести опыт государственной покупки и государственного управления торговлей напитками и ограниченном объеме в определенных областях страны. Имея в виду эту программу, я внес в Палату общин 29 апреля в дальнейшее развитие закона „О защите королевства“ дополнительный (№ 3) билль, имеющий целью борьбу со злом, проистекающим от пьянства, в тех областях производства снаряжения, где его действие оказалось особенно гибельным для страны. В то же время я намечал другие планы для ограничения этой опасности во всенародном масштабе. Представляя этот билль Палате, я обратил внимание на поступившие весьма тревожные сведения относительно влияния… пьянства. Выборка из этих фактов была напечатана несколькими днями позже в виде правительственной Белой книги. Последняя содержала статистические данные относительно потери времени на верфях и в машиностроительных мастерских в Клайде и Тайне, отчеты чиновников адмиралтейства и Министерства внутренних дел. Отчеты почти единодушно повторяли одно и то же утверждение относительно потери времени и энергии в результате потребления спиртных напитков»[635].

Д. Ллойд Джордж прежде всего стремился ограничить пьянство в районах, где располагались военные предприятия. «Предложенное мной мероприятие имело целью поставить все области, имеющие значение для производства и перевозки военных материалов, под особый контроль в части поступления и продажи спиртных напитков. Районы эти устанавливались королевским приказом, и к ним должны были применяться правила, уполномочивающие правительство закрывать в этих районах частные питейные заведения и сосредоточивать в своих руках всю продажу спиртных напитков; приобретать полностью или на срок все помещения пли предприятия, пользующиеся патентами; открывать без патента закусочные с правом продажи напитков; вообще контролировать выдачу патентов и продажу спиртных напитков в этих местностях. Билль был надлежащим образом проведен, и была организована Центральная контрольная палата по делам торговли напитками. Последняя издала 12 июня ряд правил, устанавливающих ее право во всех областях, поступающих под ее контроль, закрывать все пользующиеся патентом: торговые помещения и клубы, регулировать часы их торговли, запрещать продажу и отпуск определенных категорий спиртных напитков, устанавливать правила и ограничения для пользующихся патентом торговых предприятий или брать их под свой непосредственный надзор, регулировать размер завоза напитков в данный район и их переброску в пределах района. Затем она устанавливала за собой право запрещать в определенном районе всякую продажу напитков помимо Контрольной палаты запрещать попойки и др.»[636].

Продажа спиртного резко ограничивалась. «В июле ряд королевских указов определил основные районы производства снаряжения и поставил их под надзор Контрольной питейной палаты. В течение последующих месяцев палата стала осуществлять на деле свои права и в октябре 1915 г. издала ряд запретительных указов. Жестокому ограничению подверглись часы продажи спиртных напитков; так, для района Лондона эти часы были сведены в ноябре к тем, которые прежде были установлены для воскресных дней. Следует отметить, что я отказался от полного запрещения спиртных напитков, хотя этого требовали от меня с полным убеждением многие, не причастные раньше к движению против „зеленого змия“. Я достаточно ясно понимал бесполезность законодательных мер, которые опережают общественное убеждение и общественное сознание, что впоследствии наглядно показал пример Соединенных Штатов… В речи от 29 апреля я заявил, что намерен внести в бюджет прогрессивно возрастающий налог на пиво крепких сортов, утвердить акциз на вино, удвоить акциз на водку и разрешить употребление спиртных напитков крепостью не свыше 25–36 градусов с применением контроля»[637].

Против Д. Ллойда Джорджа выступили производители алкоголя. «Эти предложения вызвали значительную оппозицию, как в самой Палате общин, так и за ее пределами. Особенно раздражена была ирландская партия, что объясняется наличием в этой стране крупных пивоваренных и винокуренных заводов. Шаг за шагом я был вынужден отказаться на время от всей предложенной системы обложения и смог удержать только одно небольшое, но все же вполне полезное ограничение, состоявшее в запрещении продажи спиртных налитков моложе трех лет в целях запрещения новых, особенно сильно действующих напитков. Даже вокруг этого вопроса разгорелись ожесточенные споры, отражавшие интересы конкурирующих фирм, – война „между чаном и патентом“, потому что у фабрикантов, изготовлявших виски по способу холодной очистки, создался обычай сохранения их в чанах на несколько лет, тогда как продукция предприятий, производивших простую перегонку, поступала непосредственно на рывок. В то время как путем последовательных мер по налоговому обложению, понижению крепости и количественному ограничению спиртных напитков в стране нам удалось значительно сократить их фактическое потребление и особенно потребление спирта»[638].

Тем не менее борьба за относительную трезвость оказалось успешной. «Положительная деятельность Контрольной палаты сказалась еще в другом существенном направлении – в изыскании для указанных районов удовлетворительной замены для кабаков, поскольку сократилась их доля участия в заполнении свободного времени рабочих. Это привело ее к назначению Трактирной комиссии. В своем первом отчете от 12 октября 1915 г. Контрольная палата устанавливала: „Палата склонна считать, что неумеренное пьянство часто объясняется отсутствием соответствующих, возможностей получения еды, освежающих напитков, развлечений, что особенно дает себя чувствовать в связи с продолжительностью работы и сверхурочной работой“. Палата указывала, что пьянство часто возникало, когда еда была недостаточной и неудовлетворительной, и считала существенным „доставить значительному числу лиц в определенное время приличное питание… за умеренную цену. Стремясь удовлетворить эти требования, Палата вела свою работу в двух направлениях. Она стремилась: а) увеличить возможность получения подходящих блюд в питейных домах и б) устроить, где надо, трактиры для рабочих на самих предприятиях или вблизи таковых, отпускающие хорошую еду и легкие прохладительные напитки за умеренную плату“… Это положение действовало с ноября 1915 г. до ноября 1918 г. За это время было утверждено открытие 867 трактиров на контролируемых предприятиях… Привычка к регулярной и доброкачественной еде, развившаяся благодаря этим трактирам, вместе с понижением крепости спиртных напитков содействовала закреплению послевоенных навыков – умеренности в потреблении спиртных напитков и более здоровой жизни, к которым мы сейчас привыкли. Достигнутые успехи дали мне полное право заявить депутации Общества трезвости, посетившей меня в 1917 г. и добивавшейся полного запрещения спиртных напитков, что, ограничив свои задачи практическими и достижимыми пределами, мы сумели за последние один-два года значительно сильнее продвинуть дело народной трезвости, чем это было сделано до сих пор на протяжении значительно большего времени всеми средствами убеждения и принуждения, вместе взятыми»[639].

В ноябре 1916 г. в журнале «Ресторанное дело» появилась статья о берлинских ресторанах периода Первой мировой войны. Автор данной корреспонденции – «коренной русский человек, служащий торговым агентом в одной из стокгольмских фирм и лишь с начала войны принявший шведское подданство». Он утверждал, что в Германии уже в данный период существовала карточная система на продовольствие. «Явившись в Берлин в качестве подданного одной из нейтральных стран, я, понятно, не мог встретить никаких препятствий для своих наблюдений жизни немецкой столицы. Другое дело, если бы немцы знали, что я коренной русский… Тогда, понятно, была бы другая картина, и меня не спас бы от неприятностей „нейтральный“ паспорт. И нужно заметить, что наблюдения эти дали результаты прямо изумительные в смысле всевозможных лишений и стеснений, испытываемых буквально на каждом шагу берлинцами и главным образом в отношении пищевого довольствия. У вас, в Петрограде, я уверен, не испытывают в настоящее время и десятой доли таких лишений. Но зная, что читателей вашего журнала главным образом интересует положение, в котором теперь находятся рестораны в Берлине, я, оставив в стороне общую картину берлинской жизни, коснусь именно этой интересной для них темы… Прежде всего нужно сказать, что входя в любой берлинский ресторан от самого простого до фешенебельного, вы всецело оказываетесь во власти общих правил, установленных для пользования пищевым довольствием в этих учреждениях. Едва я сел за стол, как у меня спросили „мясную карточку“, и так как ее у меня, как у новоприезжего, не было, то меня накормили с предупреждением, что я немедленно же должен озаботиться получением этой карточки из полиции, иначе я не получу ни в одном ресторане ни куска съестного»[640].

Поданный в берлинском ресторане обед имел крайне плохое качество. «Опишу поданный мне обед. Впечатление от него у меня с непривычки, получилось прямо отвратительное. Постный суп оказался чересчур постным, а поданный на второе кусочек филе мало того что оказался не более воробьиного носа, но и был предварительно выварен. „Для бульона, который нужен больным“, – объяснили мне соседи по столу. В этом виде филе представляло большое сходство с куском оборванной подошвы. На третье была подана зелень. И хотя она была совершенно сухая, без малейшего признака масла или какой-либо другой приправы, но после отвратительного супа и не менее скверного филе, она показалась мне вкусной до необыкновенного. И за этот обед, с придачей бутылки скверного вина, с меня взяли 12 марок, т. е., считая по 47 коп. за марку, 5 руб. 64 коп. Как я потом узнал, наиболее удобно питаться в ресторанах, имея на всякие продукты карточки»[641].

Цены в ресторанах Берлина, даже самых дешевых, выросли очень сильно. «В поисках более дешевого питания посетил я и знаменитые на всю Европу „народные“ рестораны Кемпинского. Здесь обеды подаются по карте. Из мясных блюд в ней имеется лишь одно. Для получения более обильного мясного стола, нужно иметь свидетельство врача о необходимости для вас „усиленного“ питания. Впрочем, знакомые с местными порядками легко обходятся и без свидетельств, заменяя их денежными знаками, секретно опущенными в руку прислуживающего нам кельнера. „Официальный“ же обед, т. е. по „карте“ и без таинственных сношений с официантом, с 50 г мяса и с полубутылкой мозельского вина, обходится и здесь в шесть с половиной марок, что для „народных“ ресторанов, а также принимая во внимание количество блюд и их достоинство, право же не дешево… Существует, как мне передавали (самому мне, за недосугом, не удалось побывать), еще один вид ресторанного питания – вид самый будто бы дешевый. Это, – называемые „Beam-tenkuche“, т. е. „чиновничьи кухни“, где цена обеденной порции начинается от 75 пфеннигов (около 36 коп.). Но в этих порциях не имеется и признака мясного, и сами привычные к местному пищевому режиму берлинцы отзываются об этих „обедах“ с явным пренебрежением. Тем не менее добрая половина берлинского населения может пользоваться услугами исключительно таких „чиновничьих кухонь“. Говоря о питании берлинского населения за последнее время войны, нельзя пройти молчанием того развития замены натуральных пищевых продуктов предметами искусственной фабрикации, которое наблюдается в данный момент в Германии»[642].

Продолжение этих очерков появилось в январе 1917 г. Неизвестный автор утверждал, что в Германии фабрикация эрзац-продуктов приняла промышленные масштабы. «Чтобы читатели… могли получить представление о том, до каких размеров дошла теперь в Германии замена искусственными фабрикатами продуктов продовольствия, достаточно перечислить перечень этих продуктов. По настоящий день искусственное приготовление коснулось следующих предметов питания: кофе, какао, чая, молока, сливок, сахара, „меда“, масла, хлеба и даже… „цыплят“. Последние подаются в ресторанах как „изысканное блюдо“. Приготовляются „цыплята“ из маисовой муки, окрашенной в желтый цвет. Основную часть „материала“, из которого создается в Берлине искусственный кофе, составляют… желуди, а на какао идет ореховая скорлупа. Чай приготовляется из листьев земляники, малины и даже… ежевики. Из чего фабрикуется молоко – я, к сожалению, так и не узнал, так как способ его изготовления почему-то сохраняется особенно строго. Зато ни для кого здесь не секрет, что сахар официально производится из сахарина. Интересно, что под громким наименованием „взбитых сливок“ потребителю подается смесь из яичного белка с поддельной ванилью. „Сливки“ продаются по 16 марок (на русские деньги около 7 руб. 50 коп.) за фунт. Оригинальностью отличается рецепт материалов, составляющих „мед“. Прежде всего этот „мед“ состоит не из густотягучей массы, в виде которой мы привыкли представлять себе этот предмет, а из порошка. В последний входят: репа или брюква, лимонная кислота и одно из красящих веществ. Особенно далеко ушла фальсификация в изготовлении сала. В виду сохранения картофеля немцы уничтожили почти всех свиней, и поэтому настоящего сала можно получить в Берлине не более 60–90 г в неделю. Отсюда – особое изощрение в его подделке. Последнее состоит из двух родов: сало, идущее в пищу людям, получается из жуков, а для надобностей промышленности – из помоев. Фабрикуется также и солод, заменяющийся соединением 98 частей воды с Р/г частей желатина. В фабрикации масла даже наблюдается некоторая „роскошь“: оно делается на разные вкусы, а следовательно, и цены. Так, масло для малосостоятельных классов состоит из 13 % воды, 13 % картофельной муки и 17 % жира и соли. Котируется оно по 1 марке 40 пфеннигов (около 70 коп.) за фунт. Так называемый в Берлине „высший сорт“ масла изготовляется из картофельной муки и красящих солей, добываемых из смолы. Эта смесь, сдабриваемая ничтожным количеством настоящего масла, и есть „высший сорт“ масла, которым могут пользоваться только „богачи“, так как оно продается значительно дороже первого – по 8 марок (3 руб. 76 коп.) за килограмм (2 % фунта). Есть еще третий сорт масла, добываемый из крови различных животных»[643].

Богатые немцы совершали «набеги» на нейтральные страны вокруг Германии, чтобы просто поесть. «При описанном состоянии продовольственного рынка в Германии, положение немецких ресторанов, в особенности берлинских, весьма плачевное. Я, прожив в Берлине несколько недель, лично убедился в факте, сообщение о котором обошло газеты всех нейтральных стран (не знаю, было ли оно в русской печати). Этот факт состоит в том, что наиболее состоятельные жители Берлина, вдоволь наголодавшись у себя в столице, время от времени делают наезды на соседние, нейтральные и, прибавлю, кстати, более обеспеченные, в смысле продуктов питания, страны с единственной целью „досыта наесться“. Это ли не картина, о которой петроградцам, наверное, и во сне не снилось. Как слышно и здесь, за границей, в России, правда, существует дороговизна, но и продукты есть, в каком угодно количестве. Значит – дело только за деньгами. А последние, вследствие необычайного подъема торговли и промыслов, также должны быть у всех в изобилии. Совсем не то в Германии, и особенно в Берлине, где скученность населения усиливает и без того тяжелые условия питания. И в этом разница между Россией и Германией. А разница эта прямо колоссальная[644].

В конце 1916 г. появились известия, что в Германии появились проблемы с производством пива. «Берлинские немцы – наиболее ярые потребители „национального“ немецкого напитка – пива – в большом унынии: в берлинских ресторанах оно стало почти такой же редкостью, как и хорошая порция мяса, а цена его поднялась до необычайной высоты: бутылка пива мюнхенского завода стоит 6 марок, тогда как до войны ее можно было получить за 25 пфеннигов (около 12 коп.). В глухих углах провинции пиво несколько более доступно по цене, но там оно не находит потребителя – дороговизна всех продуктов питания так истощила обывательские кошельки, что мало кто думает о такой теперь „роскоши“, как пиво. Война грозит полным вымиранием в Германии „пивопийц“, хотя все население этой страны еще недавно сплошь состояло из представителен этой породы»[645].

Ф.Г. Кудрявцев, мальчик-слуга из гостиницы «Европейской» в Санкт-Петербурге, накануне войны оказался в Австро-Венгрии и попал в лагерь для военнопленных, откуда его водили работать в небольшой австрийский ресторан. «Приметил меня и наш лагерный переводчик, добрейший ворчун господин Алоиз Фильгур. Это был русский подданный, еврей средних лет, высокого роста и весьма представительного вида, которому не шли его гнусавый голос и нежное овальное лицо с маленькими глазками, маленьким, с горбинкой носом и совсем маленьким круглым сочным ротиком. Он был музыкант, мог играть на скрипке, но главным его инструментом был саксофон. Он ходил в длинном пальто и в хорошо вычищенной шляпе-котелке. „Ну, хочешь работать в ресторане здесь, в городе? Ну? – как-то обратился он ко мне. – Там тебе будет хорошо, будешь там помогать хозяину, ну?“. Я ответил согласием и на другой же день, почистившись, явился в караульное помещение, где мне был выделен конвойный и было сказано, что вечером он же придет и заберет меня из ресторана Конвойный привел меня на маленькую городскую площадь с кирхой и фонтаном посередине. Кругом виднелись старинные двух– и трехэтажные дома, а на них вывески магазинов и гастхаузов, то есть небольших трактиров в первом этаже и с пятью-шестью комнатками для приезжающих во втором. В один такой маленький трактир-гостиницу, с висящим над входом вырезанным из железа и покрашенным золотистой краской барашком и вывеской со словами Gasthaus zum Goldenen Lamm («У золотого ягненка») и именем хозяина заведения „Фердинанд Файлер“, и привел меня солдат. Герр Фердинанд Файлер был средних лет, тщедушного вида, подслеповатый, в толстых очках австриец. Он был лет сорока, но за полной непригодностью к военной службе не был призван в армию и спокойно вел свой Geschaeft. Его жена, фрау Файлер, была полноватая подвижная женщина и отличная хозяйка. Она одна управлялась на кухне, и дело хорошо спорилось у нее в руках»[646].

Работа в австрийском ресторане Ф.Г. Кудрявцеву не понравилась. «Мой конвойный, сказав, что придет за мной вечером, ушел в лагерь. Хозяйка, узнав, как меня зовут, тотчас накормила меня гуляшом из телятины и налила кружку кофе с молоком, чего я уже давно не ел и не пил. Когда я управился с едой, хозяин объяснил мне мои обязанности. До прихода посетителей, то есть до середины дня, я должен был мыть пустые винные бутылки и другую посуду и убирать помещения трактира, а после обеда до вечера прислуживать посетителям, то есть подавать им напитки и кушанья и убирать со столов посуду и мыть ее на кухне. Посетителей было немного. Я не скажу, чтобы мне очень нравилась эта моя работа. Мне было скучно без моих товарищей по лагерю и неприятно было слушать насмешки и похвальбу австрийцев разбить Россию. Запомнился такой случай. Один солдат из караульной команды, придя однажды в трактир, стал показывать за столом своим товарищам нанизанных на нитку с десяток вшей. Вши были крупные, живые и ползали по столу, таща нитку в разные стороны, а солдаты смеялись и говорили: „Вот так русские вши!“. Оказалось, что солдат-весельчак наловил их на одеялах, которые заключенные вывешивали во дворе, чтобы хоть как-то избавиться от этих паразитов. Замечу, что морозы в ту зиму достигали в Австрии минус пятнадцать градусов, и австрийцы говорили, что это „русские морозы“»[647].

Ф.Г. Кудрявцев был свидетелем того, как австрийцы встречали новый 1915 г. «На встречу нового 1915 г. в трактире „У золотого ягненка“, в его летнем павильоне в саду за домом, собралось множество зажиточных бюргеров Дрозендорфа в штатском и в военных униформах. Все уселись за одним длинным столом, и пиво полилось рекой. Пили его из отдельных увесистых кружек, пили из одной, ходившей по кругу, огромной, чуть не ведерной глиняной кружки, постепенно хмелели и все громче и задорнее горланили свои воинственные песни под визг скрипок и вой каких-то духовых инструментов небольшого оркестра из заключенных музыкантов, русских подданных евреев. Гостей обслуживал сам хозяин. Я только подносил ему из дома кувшины с вином и кастрюльки с гуляшом и сосисками с кухни, где готовила сама хозяйка. Ей помогала какая-то бедная родственница, девушка лет восемнадцати по имени Мици. В какой-то момент, когда хозяйка отлучилась из кухни, Мици робко обняла меня и задушевно сказала: „Ах, Теодор, как я желаю тебе поскорей возвратиться домой, в Россию, а пока ты здесь, пусть у тебя всегда будет кусок хлеба“. В двенадцать ночи под бой часов гости встретили новый 1915 г., и, покричав „Хох!“, попев воинственных песен, подвыпившие австрийцы вскоре разошлись. Увели в лагерь и меня»[648].

В США самый первый протест и критика пьянства исходили от доктора Бенджамина Раша, подписавшего декларацию независимости от имени Пенсильвании. В частности, он выступил против ежедневной порции виски, выдававшейся солдатам в войсках Конгресса. Кроме того, в обычаи американцев того периода входило ежедневное принятие до нескольких кружек виски, с самого утра и до вечера, вместо кофе и чая, как принято было в Европе. Под воздействием Б. Раша около 200 фермеров в Коннектикуте в 1789 г. сформировали Ассоциацию воздержания. Подобные ассоциации были созданы в Вирджинии в 1800 г. и Нью-Йорке в 1808 г. В течение следующего десятилетия организации трезвости были сформированы еще в восьми штатах[649].

Поначалу эти объединения ставили перед собой сугубо филантропические задачи: «спасение душ», нравственное совершенствование человека, просвещение молодого поколения и т. и. Некоторые лидеры движения проповедовали абсолютное воздержание, полный отказ от спиртного, другие ратовали лишь за умеренное потребление. Работа велась среди старшего поколения, молодежи, в церковных приходах, в учебных заведениях (в школах и колледжах). В конечном итоге предполагалось искоренять не только пьянство, но и все моральные пороки общества. Трезвенничество совпало с началом очередного религиозного возрождения (ривайвелизма) в Соединенных Штатах в 1820-е гг. «Трезвенники» включились в борьбу по моральным вопросам, требовали строгого соблюдения «священного дня отдохновения». Конец трудовой недели (воскресенье) в соответствии с духом истинного пуританизма надо было проводить не в пивной за кружкой виски, а в молитве и отдыхе в кругу семьи, а еще лучше – в церкви. Уже на ранних этапах руководители движения за трезвость предлагали ввести «сухой закон», оказались вовлечены в политическую борьбу, но преувеличили степень собственного влияния в стране. Они пытались опереться на Федералистскую партию, более консервативную в вопросах морали и религии, чем республиканцы [650].

13 февраля 1826 г. в Бостоне было основано Американское общество трезвости. Его основателями были Бичер и Джастин Эдвардс из Массачусетса. За три года оно распространилось на большинство штатов. В 1829 г. существовало уже около тысячи первичных организаций (местных обществ), объединявших сто тысяч человек. В 1831 г. действовали 2 220 отделений и 170 000 активистов, давших зарок или обет воздерживаться от употребления горячительных напитков. Таким образом, к началу 30-х гг. XIX в. трезвенническое движение стало охватывать широкие массы населения. За сравнительно небольшой период времени к участникам зарождавшегося трезвого движения пришло осознание, что их приоритетной деятельностью должна стать не борьба с пьянством, а работа по утверждению и сохранению трезвости в обществе. Последняя, девятая, статья проекта статута (устава) Американского общества воздержания, учрежденного в Бостоне 13 февраля 1826 г., заканчивалась словами: «Впрочем, секретарь и члены правления, стараясь всеми силами и всеми зависящими от них средствами обратить к трезвости тех, кто более или менее привык к нетрезвости, не должны забывать, что главная цель этого заведения состоит в том, чтобы предохранять от опасности тех, кто еще не предался этому гнусному и пагубному пороку». В деле утверждения и сохранения трезвости американские общества трезвости большое значение придавали работе с молодежью и личному трезвому примеру взрослых. В своем четвертом годовом отчете от 1 мая 1831 г. Американское общество воздержания так оценивало результаты проделанной работы и ее дальнейшие перспективы. «Из влияния этих обществ и из других причин, содействующих искоренению нетрезвости, должно заключить, что, по крайней мере, 300 000 лиц приняли твердое намерение не употреблять хмельных напитков и не предлагать их другим. Если прибавить к этому числу 600 000 детей и разных лиц, находящихся под надзором этих членов обществ воздержания, то число всех подвергшихся влиянию реформы в употреблении спиртных напитков и, может быть, уже ощущающих ныне благодетельные следствия трезвости, будет простираться до 1 200 000. Если все эти лица будут продолжать воздерживаться от всяких крепких напитков, то как они сами, так и дети, и внуки их будут предохранены от опасностей нетрезвости»[651].

В 1834 г. насчитывалось пять тысяч подразделений с миллионом последователей в 21 штате. Американское общество трезвости выступило с рядом предложений: расширение прав женщин, отмена рабства, трезвый образ жизни и «улучшение общества». Движение за введение «сухого закона» набирало силу. С ним начали сотрудничать многие профессиональные врачи. Одновременно ведущие протестантские церкви стали продвигать идею трезвости. Особенно отличились пиетисткие деноминации, пресвитериане, баптисты и методисты. Впоследствии к ним присоединились конгрегационалисты, квакеры, католики, мормоны, адвентисты седьмого дня и др. В своей работе по утверждению трезвости общества воздержания во многом полагались на самый многочисленный и влиятельный слой населения – женщин. «Так как мы, стараясь содействовать успеху дела воздержания, преимущественно имеем в виду благо детей и хотим предохранить их от нетрезвости, то для достижения этой цели нам необходимо пользоваться влиянием их матерей и сестер, точно так же, как и отцов и братьев». Кроме того, трезвое движение возлагало большие надежды и на авторитет глав американских семейств. В том же году в качестве дополнения к упомянутому народному циркуляру Общество воздержания штата Нью-Йорк распространило среди населения 100 000 экземпляров статута (устава) семейного общества воздержания. В конце 1834 г. в американских журналах было опубликовано заявление, подписанное тремя бывшими президентами США: Джеймсом Мэдисоном, Джоном Куинси Адамсом и Эндрю Джексоном. В документе говорилось: «Так как собственные наши наблюдения и опыты и свидетельства лучших врачей убедили нас, что спиртные напитки как напитки не только бесполезны, но даже вредны и что совершенное прекращение употребления их имело бы благодетельное влияние на здоровье, нравственное усовершенствование и благоденствие общества: то мы считаем обязанностью публично высказать это наше убеждение и заметить притом, что если бы все граждане Соединенных Штатов, а особенно юноши, отказались от употребления всякого крепкого напитка, то они тем содействовали бы не только своему собственному благоденствию, но и благоденствию своего Отечества»[652].

Поначалу борцы с пьянством призывали граждан добровольно отказаться от спиртного (и только от крепкого), но затем активисты вошли в силу и начали требовать полного запрета на продажу алкоголя. Первую крупную победу они одержали в 1838 г., когда власти штата Мэн приняли «Закон 15 галлонов», разрешавший продавать спиртное только бочками (размером чуть менее 57 литров) – это делало возлияния чрезвычайно дорогим удовольствием. В 1840 г. Портленд (штат Мэн) стал первым городом, который принял «сухой закон». Одиннадцатью годами позже мэр города Портленд убедил Законодательное собрание считать продажу алкоголя незаконной по всей территории штата Мэн. 2 июня 1851 г. в штате Мэн было решено ввести «сухой закон» – там запретили продажу вообще всех спиртосодержащих жидкостей (за исключением лекарственных, технических или производственных). Виновный в нарушении закона подвергается тюремному заключению до двух месяцев и уплате штрафа 1 000 долларов. Даже лицо, найденное пьяным в собственном доме, подлежало заключению до 30 дней, а родственники пьяного имели право иска по отношению к лицу, продавшему ему напиток. За этим последовали и другие штаты, которые начали вводить ограничения на потребление и продажу спиртного. В период с 1846 по 1855 г. «сухой закон» вводился в 13 штатах, но впоследствии его там отменяли и объявляли антиконституционными. Сам термин «сухой закон» появился позднее. Официально движение называлось «Запретительное законодательство», и только в 1885 г. во Флориде его окрестили «сухим законом».

Постепенно все сильнее утверждалось воззрение, что пьянство не столько порок, сколько болезнь. Это мнение послужило источником нового средства борьбы с пьянством – его лечения. С этою целью начали устраиваться особые приюты и лечебницы для алкоголиков. Почин в деле развития таких учреждений также принадлежит Америке. Первая лечебница для алкоголиков была основана в начале 1850-х гг. в штате Нью-Йорк на частные средства с правительственной субсидией. В 1865 г. был издан закон, который уполномочивал общественные власти «обязательно помещать в это убежище на время, не превышающее одного года, всякого хронического пьяницу, если имеется письменное свидетельство двух врачей и двух граждан-собственников, что пьяница этот потерял контроль над собой, неспособен вследствие невоздержанности блюсти свой дела и находится в таком состоянии, что представляется опасным оставлять его на свободе». Подобные меры были приняты и в других штатах. В середине 1890-х гг. в США было около 50 лечебных заведений для алкоголиков.

В 1869 г. в Чикаго была основана Прогибиционистская партия (Партия «сухого закона»), выступавшая за принятие закона, запрещающего производство и продажу спиртных напитков (кроме медицинских и религиозных целей). Партия имела прочные позиции в сельских районах и в небольших городах, население которых находилось под влиянием протестантских евангелических церквей. Прогибиционисты выставляли кандидатов на посты федерального и местного значения, впервые выставив своего кандидата на президентских выборах 1872 г. На президентских выборах в 1888 г. и 1892 г. кандидаты партии получали по 2 % голосов (в 1892 г. – 271 тыс. голосов). С 1900 г. партия была активна только на местном уровне. На рубеже веков в США сложилось влиятельное движение сторонников трезвости, к которому примкнули довольно широкие слои населения. В 1893 г. была образована Антисалунная лига, которая развернула агитацию за введение «сухого закона» на общенациональном уровне. Движение в поддержку «сухого закона» с разной степенью энтузиазма охватило все штаты, вынуждая власти к его принятию. В 1905 г. «сухой закон» действовал в Канзасе, Мэне, Небраске и Северной Дакоте, к 1912 г. он охватил уже девять штатов, к 1916 г. – 26 штатов.

Война в Европе повлияла на состояние экономики США. Нежданная удача для страны, которая в 1914 г. оказалась в стагнации. В результате американские заводы снова обрели бешеный ритм, а фермеры могли больше не опасаться за ближайшее будущее. С 1914 по 1917 г. объем экспорта утроился. Торговый оборот уже в 1914 г. превысил 435 млн долларов, а в 1917 г. возрос более чем в девять раз. США перестали быть должником Европы. Закончилось время, когда США представляли собой привилегированный рынок для европейских финансов. Тенденция «перевернулась»: наступил черед США стать кредитором. Правда, освободившись от иностранного влияния, Уоллстрит пока еще не заменил собой лондонское Сити. Но получаемые прибыли вскоре позволили им утвердить свое финансовое превосходство, по крайней мере, в западном мире. Так началась новая эпоха…

Торпедирование британского пассажирского судна «Лузитания» 7 мая 1915 г. привело к гибели 1 200 гражданских лиц, в том числе 128 американцев. Это был первый серьезный инцидент с Германией. По свидетельству американского писателя и журналиста Д. Рида, который после этого был в Стамбуле, отношения американцев и немцев после этого стали накаляться. «Перед обедом мы сидели в темной задней кладовой маленькой греческой книжной лавки около Блистательной Порты… Мы обедали в ресторане в городском саду на Пти Шан на Пера под пронзительные звуки оркестра. Полосатый тент над террасой ярко окрашивался потоком желтого света, а электрические лампы, висевшие высоко в густой листве деревьев, освещали сидевших за железными столиками людей и космополитическую толпу, что без конца кружила по саду. Смутно в дымчатом сиянии огромной желтой луны отсвечивал Золотой Рог, испещренный красными и зелеными огнями судов. За ним лежала, точно припавшее к земле животное, темная, мрачная масса Стамбула. Обедающие были большей частью германцы и австрийцы – офицеры, находившиеся в отпуске; адъютанты, служившие в Генеральном штабе, в полной турецкой военной форме; гражданские чиновники и высокооплачиваемые рабочие крупповских заводов; многие из них со своими женами и детьми, в буржуазной обстановке, походили на приглашенных к обеду гостей, точно в ресторанах Берлина. Но были там также и французы с нарядно одетыми женами, англичане, итальянцы и американцы. В медленно подвигавшемся в отдалении под деревьями скопище народа разгуливали греки из Пера, армяне, левантийские итальянцы, разные турецкие чины, германские моряки с подводной лодки, германцы в фесках, служившие в турецком флоте, и громадные раскачивающиеся румяные американские матросы с военного судна „Скорпион“, возвышающиеся в своей белой летней военной форме головами и плечами над всей толпой. А в Галлиполи безостановочно и днем и ночью плевались и гудели над сухими песками тяжелые орудия… Если бы только у меня хватило места описать гомерические побоища этих американских моряков! Германские матросы с военных судов и солдаты были настроены дружелюбно, но рабочие и штатские очень задорно. Иногда какой-нибудь опьяненный или возбужденный тевтонец подходил к столу американцев и затевал ссору по вопросу о военном снаряжении или о случае с „Лузитанией“, или германский офицер в турецкой форме останавливал их на улице и требовал, чтобы они отдали ему честь. Ничем, кроме оскорбления, матросы на это не отвечали, а затем пускали в ход бокс. Я бы мог написать целую главу только о той ночи, когда моряк Вильямс проломил голову германскому лейтенанту глиняной пивной кружкой и был переведен за это обратно в Соединенные Штаты как „не соответствующий дипломатической службе“. Есть еще одна замечательная история о том, как два матроса выставили из кафе семнадцать атаковавших их немцев, за что полиция отвела их обратно в Американский морской клуб, а израненных врагов их посадила на три дня в тюрьму… Американские матросы и турецкая полиция взаимно питали друг к другу чувства уважения и дружбы»[653].

Союзники делали все возможное, чтобы завлечь США в свой лагерь. 6 апреля 1917 г. Конгресс США проголосовал по рекомендации президента за объявление войны Германии. Это было вызвано решением германского правительства топить с помощью своих подводных лодок не только вражеские корабли, но и нейтральные. В Берлине решили, что для быстрейшего устранения британского превосходства на море следует уничтожать все корабли без разбора[654].

Через шесть недель после объявления войны было принято решение о призыве на военную службу. В США обязательная воинская повинность вводилась во время Гражданской войны 1861–1865 гг., что вызвало массу недовольства, особенно в Нью-Йорке. В 1917 г. мужчины, многие из которых родились за пределами страны или были сыновьями иммигрантов, встретили решение о мобилизации, по меньшей мере, без энтузиазма. В то время в США существовала регулярная армия, насчитывающая 130 тыс. человек, но ее нельзя было всерьез считать дееспособной. В армию шли те, кто был не в состоянии делать что-либо другое. Денежное содержание было незначительным, продвижение по службе очень медленным. Население не скрывало своего отношения к армии. В 1916 г. один владелец бара в Техасе вывесил на своем заведении плакат: «Вход запрещен для собак и солдат». Американцев совершенно не привлекала служба в армии. Это подтверждается и следующим сравнением: в 1913 г. во Франции насчитывался 1 солдат на 53 жителя; в 1917 г. в США был всего 1 солдат на 516 жителей. Через десять дней после объявления о вступлении США в войну генеральный штаб рассчитывал иметь 700 тыс. добровольцев, а их насчитывалось всего 4 355.

Постепенно американские солдаты начали прибывать в порты Франции. К концу 1917 г. их насчитывалось около 150 тыс. Экономическая мобилизация тоже сыграла решающую роль. США экспортировали зерно, сахар, сырье, металлы, машины, бензин, что способствовало общей победе. Кроме того, с апреля 1917 г. США предоставили союзникам заем в десять миллиардов долларов. В стране наблюдался бурный рост экономики. Работа предоставлялась всем. С 1915 по 1918 г. реальные доходы населения возросли на 25 %. Конечно, война стоила дорого. Согласно оценке в ту эпоху, расходы достигли двадцати двух миллиардов долларов за девятнадцать месяцев ведения войны, или полтора миллиона в час, как писали газеты. Для Франции они составили 26 млрд; для Великобритании – 38 млрд; для Германии -39 млрд. Но валовой национальный продукт США возрос с 38,9 млрд долларов в год в 1912–1913 гг. до 71,6 млрд в год в 1917–1921 гг. Торговый флот США составлял 4,4 % мирового тоннажа в 1914 г.; в конце войны он достиг 15 %. Долг Европы Соединенным Штатам составлял 10 млрд долларов.

На введение «сухого закона» в США повлияло и то, что многие американские пивоварни носили немецкие фамилии: Busch, Miller, Pabst, Schafer и пр. Впрочем, пиво в данной стране было знакомо еще индейским племенам, однако, в отличие от классического пива в нашем понимании, они не использовали ячмень. В качестве сырья они применяли березовый сок, воду и кукурузу. Самое раннее упоминание о создании пива на территории нынешних США датируется 1587 г. Первый пивоваренный завод появился на территории США только в 1632 г., построила его компания West India из Голландии (тогда все еще были уверены, что Америка – это Индия). Эта пивоварня располагалась на нижнем Манхеттене, на улице Пивоваров (позже Стоун Стрит). Популярность у пива в то время была в США больше, чем популярность вина, что обеспечивалось благодаря английским и голландским традициям пивоварения.

Хотя изначально основными колонистами в США были англичане, французы, голландцы и завезенные англичанами как дешевая или бесплатная рабочая сила ирландцы, в период 1840–1900 гг., а также в США шел плотный приток немцев-иммигрантов. К началу XX в. они очень сильно изменили лицо страны. Хотя на новом месте многие немецкие семьи быстро отказывались от родного языка, они оставались верны семейным конфессиям, таким как лютеранство и католичество, не считая особых видов убеждения у меннонитов, предков амишей, прибывших в США еще в XVII–XVIII вв. Кроме того, немецкие имена и особенности бытовой культуры и культуры организации бизнеса оставались поколениями. Несмотря на внешнюю ассимиляцию, к началу XX в. немецкий был вторым по распространенности языком больше чем в половине американских штатов. Первое поселение с преимущественно немецким населением появилось еще в XVII в. в штате Пенсильвания. Оно так и называлось – Джермантаун, немецкий городок. В целом немцы не придавали слишком много значения этническому однообразию в своих городках – фактически, население формировалось вокруг церквей той или иной конфессии. Уже в 1790 г., согласно переписи, немцы составляли 9 % белого населения. Через сто лет это число увеличилось в два или три раза. В наше время до 20 % американцев вообще имеют немецкое происхождение в двух-трех поколениях или вовсе являются этническими немцами. В ряде штатов такие американцы составляют большинство жителей, обгоняя представителей любых других этносов: в Северной и Южной Дакотах, Висконсине, Небраске, Миннесоте, Айове, Монтане, Огайо, Вайоминге и Канзасе. До Первой мировой войны в США выходило множество книг и газет на немецком, и практически во всех городах северных штатов можно было найти немецкую школу или даже несколько, которые не страдали от нехватки учеников. Есть даже легенда, что в какой-то момент встал вопрос о признании немецкого государственным языком США, но при голосовании не хватило одного голоса. Как всегда, в ситуации с настоящими легендами это не совсем правда, но отражает тенденции своего времени.

До середины XIX в. основным стилем американского пива был английский эль. Это продолжалось до тех пор, пока популярность британского эля не была попрана немецкими лагерами, которые продавались эмигрантами из Европы. Немецкие лагеры имели куда больший срок годности, что и послужило причиной их популярности, к тому же такое пиво было удобнее перевозить и выгодней производить. Немецкий хмель имел консервирующие свойства, к тому же подвергался примитивной пастеризации, поэтому он не скисал так быстро, как английский эль. Изначально лагер производился по нескольким основным рецептам центральной Европы, однако впоследствии наибольшую популярность приобрел рецепт чешского пива Пильнера, основанный на чешском хмеле и слегка жаренном ячмене с добавлением риса и кукурузы.

В 1829 г. была основана компания D.G.Yengling & Sons, которая, к слову, действует до сих пор и считается самой старой пивоварней в США. Штаб-офис компании находится в Пенсильвании. В 1840-х гг. в Милуоки появилась компания Best Brewing, основанная немцем Ф. Бестом. Удачное название и хорошая способность продукта переживать длительную транспортировку способствовало высокой популярности этой продукции: пиво Best Brewing стало поставляться в Чикаго и Сент-Льюис, сначала паромом, и потом и железной дорогой, став тем самым первым широко известным брендом американского пива. Другие успешные пивоварни были образованы в основном немецкими эмигрантами, в частности, Valentine Blatz Brewing Company, Joseph Schlit Brewing Company, а также Miller Brewing Company, последняя компания была основана Ф. Миллером, удачно купившим пивоварню, созданную К. Бестом – родным братом Ф. Беста. В 1842 г. была основана одна из самых старых пивоварен – Weston Brewing Company, основателем стал немецкий иммигрант Д. Джорджиан. В зимнее время года брался лед из реки и прятался глубоко в подвалы для обеспечения оптимальной температуры для приготовления пива.

Буш, Пабст, Миллер и другие в США организовали лигу пивоваров для того, чтобы решать свои насущные проблемы. Например, одна из них заключалась в том, что ячмень, произраставший в США, был немного другим, более богатым на белки и с толстой шелухой, из-за чего американское пиво получалось несколько иным, более мутным и крепким, в итоге решение было найдено благодаря кукурузе, которой в США было в достатке. В то время во всем мире пьянством считалось потребление рома, джина, виски и прочих крепких напитков. К пиву было мало претензий, многие общественные деятели считали, что уж лучше пить вино или пиво, чем виски или ром. Т. Джефферсон говорил, что хотел бы видеть привычным напитком именно пиво, а не виски, которое убивает людей и рушит семьи.

Поворот в отношении к немцам случился во время Первой мировой войны. Поскольку США решила в нее вступить, популярной стала антинемецкая риторика. Многие немецкие семьи, сохранившие язык, пострадали от погромов и даже стали жертвой судов Линча. Немцы бросились англи-фицировать свои фамилии в документах. Немецкие газеты и школы оказались в большинстве своем закрыты из желания немецкого населения показать, что оно ничем не отличается от остальных американцев, а гамбургеры на некоторое время превратились в «сэндвичи свободы». Естественно, при всей внешней англификации немцы не думали отказываться от своей религии, будь то лютеранство или католицизм, и практически не меняли быта и семейных обычаев. И все же они начали уходить в тень. По окончании войны процесс приостановился, но Вторая Мировая заставила немцев выбрать максимальную мимикрию.

Вступление США в Первую мировую войну, предрасположенность чиновничества к введению «сухого закона», ключевая роль немецких пивоваров в структуре американского рынка алкоголя и ряд других факторов привели к тому, что в 1917 г. в Вашингтоне началось широкое обсуждение введения 18-й поправки к Конституции США. В 1917 г. Конгресс США направил на утверждение штатов проект 18-й поправки к Конституции о введении «сухого закона» на всей территории страны. В сентябре 1917 г. в США было прекращено производство виски, а в мае 1919 г. та же участь постигла пиво. Необходимые 36 штатов ратифицировали эту поправку 16 января 1919 г. Поправка гласила: «Спустя один год после ратификации настоящей статьи сим будут запрещены в Соединенных Штатах и на всех территориях, подчиненных их юрисдикции, производство, продажа и перевозка опьяняющих напитков с целью потребления оных; запрещены будут также ввоз таких напитков в Соединенные Штаты и на территории, подчиненные их юрисдикции, равно как и вывоз таковых». 16 января 1920 г. 18-я поправка официально вступила в силу. По этому закону на всей территорий США запрещалось производство, транспортировка и продажа спиртных изделий. Несмотря на обязательность выполнения, закон не был ратифицирован в штатах Коннектикут, Род-Айленд, Иллинойс, Висконсин, в которых в дальнейшем было налажено изготовление и контрабандный вывоз алкогольных изделий в другие штаты.

После объявления «сухого закона» Николай II возлагал большие надежды в его проведении на общественность. Однако в период осуществления данной политики не прекращались споры о том, какие последствия имело введение «сухого закона» в период войны. Российская казна не смогла получить четвертой части запланированного дохода. Утешительным призом было то, что в первое время после начала этой политики возросла производительность труда. Однако это не смогло компенсировать всех финансовых потерь и привело к экономическому кризису. В разных странах отношение к введению «сухого закона» в России различалось очень сильно. В странах – союзницах России по данному вопросу мнение было скорее положительным, в Германии – резко отрицательным. Франция даже пошла в этом же направлении (хотя и частично), запретив абсент. Этот запрет продержался почти сто лет до начала XXI в., но в конечном итоге был отменен. В Англии стали проповедовать и проводить в жизнь политику умеренного «культурного пития» среди рабочих, в районах, где находилась военная промышленность, т. е. англичане пошли не путем запрета потребления спиртных напитков, а по направлению к «цивилизованному» пьянству. После окончания Первой мировой войны надобность в таком «окультуривании» исчезла и об этой политике забыли. США, вслед за Россией, вообще ввели свой «сухой закон», который был еще более тотальным, чем в России. Проведение в жизнь этого «закона» было сопряжено со многими трудностями и побочными последствиями, в числе которых был расцвет американской мафии, которая «оседлала» контрабанду спиртными напитками. Со временем, как и в России, американский «сухой закон» в конечном итоге ожидал крах.

Заключение

В начале XX в. споры по вопросу снижения употребления алкоголя захлестнули некоторые страны западного мира. Многие сторонники данного курса настаивали на запрете производства спиртного и его продажи, т. е. на введении «сухого закона». Пьянство считалось бичом нового на тот момент индустриального общества, которое мешало рабочим и другим представителям низших классов улучшить свое благосостояние. В России многие общественные деятели – публицисты, писатели и врачи – выступали за принудительную трезвость для населения, приводя в качестве доказательств огромные цифры потребления спиртных напитков и роста количества алкоголиков. Примечательно, что в движении за всеобщую трезвость участвовали активисты разных политических течений – и либералы, и монархисты, и социалисты. С увеличением пьянства многие тогда связывали бурный рост бытовой преступности, особенно в крупных городах.

При этом Николай II сам любил выпить и знал толк в алкоголе. Самым любимым его вином был портвейн из Португалии. В российском обществе очень любили обсуждать тему пристрастия самодержца к выпивке. Еще в те времена, когда он был наследником престола, смаковались его кутежи и запои. После восшествия Николая II на престол в обществе продолжали ходить слухи о его алкоголизме, который считался одной из причин его неудачного царствования. Тем не менее он разделял настроения на всеобщую народную трезвость. Сам себя Николай II алкоголиком не считал, но при этом он полагал, что русский народ пьет слишком много. Решение на отрезвление населения царь принял спонтанно, под влиянием настроения. Произошло это в 1913 г. во время празднования 300-летия со дня восшествия на престол династии Романовых. В рамках празднования данного юбилея Николай II совершил поездку по ряду русских губерний, где столкнулся с жалобами на повальное пьянство среди низших классов местного населения. Скорее всего, именно в этот период у него и зародилась мысль запретить производство и продажу водки в России.

Однако министр финансов и председатель Совета министров В.Н. Коковцов был сторонником казенной винной монополии, которая давала до четверти годового государственного бюджета (роспись государственного бюджета на 1914 г. предполагала сумму всех доходов в 3 млрд 572 млн руб. при 936 млн руб. дохода от казенной винной монополии), а воюющему государству потребовались бы большие денежные средства. В.Н. Коковцов считал, что Россия не сможет во время войны покрыть дефицит бюджета из-за введения «сухого закона». Взгляды императора и главы правительства вошли в противоречие и закончились отставкой последнего. Вместо В.Н. Коковцова был назначен другой министр финансов – П.Л. Барк.

Начало Первой мировой войны Николай II посчитал хорошим поводом для введения «сухого закона»: народ должен воевать трезвым. Что касается потерь части доходов от запрета продажи водки, то здесь его логика была совершенно изумительной: денег на войну все равно не хватит, значит, придется их занимать, а если придется занимать, то какая разница сколько, можно занять и больше, чем изначально предполагалось. Сначала ограничения касались мест продажи алкоголя и рассматривались в качестве временного мероприятия в период мобилизации войск. Результаты оказались неожиданно неприятными. Стремясь пресечь пьянство призывников, местные власти столкнулись с волной винных погромов, которые произошли в Поволжье, Сибири, Урале и Центральной России. В результате этого мобилизация была частично сорвана и на заседании Совета министров 9 августа 1914 г. было решено продлить до 1 сентября запрет на продажу спиртных напитков, кроме виноградного вина. Одновременно министру финансов было поручено выяснить финансовые потери от продления запрета на торговлю водкой.

В этот период о введении «сухого закона» в России никто из членов правительства не помышлял. Все старались избежать ошибок, которые были совершены во время мобилизации на Русско-японскую войну 1904–1905 гг. Однако Николай II на выездном заседании Совета министров в Московском Кремле рассказал министру финансов П.Л. Барку о планах запретить на период войны продажу спиртного. После этого данная идея была озвучена в российском обществе. При этом сразу «сухой закон» ввести не решились. Вводили шаг за шагом, следя за общественной реакцией. Постепенно были введены запреты на торговлю водкой и другими крепкими напитками, вином крепостью выше 16 градусов и пивом выше 3,7 градуса. А дальше заработала бюрократическая машина одобрения любого решения монарха. Несмотря на то, что идея была очень спорной и незрелой, засвидетельствовать свою поддержку курса на «сухой закон» поспешили представители разных сословий и общественных организаций. На имя царя хлынул поток благодарственных писем и телеграмм за введение ограничительных мер, в которых обрисовались чудовищно фантастические картины внезапного отрезвления и оздоровления всего русского народа. Критики данного курса просто не было, все утонуло в едином порыве одобрения и ликования.

Между тем жизнь продолжалась, и война также продолжалась, а на войну нужны были средства. Чтобы восполнить потерянные от запрета продажи алкоголя доходы, Министерство финансов существенно повысило прямые и косвенные налоги для населения, ввело другие дополнительные обложения. Эти привело к росту цен на товары широкого потребление и продовольствие, вызвав дополнительное раздражение. К тому же пришлось печатать ничем не обеспеченные деньги и прибегать к внутренним и внешним займам. Если в начале введения «сухого закона» сама эта идея была воспринята в целом положительно, то с течением времени низшие классы заметили, что ограничения не касаются высших слоев общества (хотя первоначально было объявлено, что запрет на продажу и покупку алкоголя будет распространен на все сословия). Психологические последствия такого способа проведения «сухого закона» были весьма тяжелыми. Хотя почти вся российская периодическая печать приветствовала данную меру, отношение к нему в народе не было однозначным. «Сухой закон» не для всех высветил социальное неравенство в России, которое раздражало простой народ. В дорогих ресторанах, куда вход обычным рабочим и крестьянам был не по карману, и после объявления «сухого закона» открыто и бойко шли кутежи, которые сопровождались алкогольными возлияниями с водкой, коньяком, ромом и другими крепкими напитками, между тем как низшие классы не могли пользоваться услугами винных лавок и простонародных трактиров (во многих из которых водка осталась в закрытых на замки кладовых помещениях). В тех ресторанах, где алкоголь продавать запретили, спиртное разливали в посуду, предназначенную для чая или маскировали под газировку.

«Сухой закон» пытались распространить и на воюющий фронт. В Первую мировую войну водочную порцию не выдавали, а вино полагалось в исключительных случаях (например при расстройстве желудка). Отсутствие алкоголя способствовало снижению боевого духа солдат царской армии, которые привыкли к винной порции, распространению среди них нежелания воевать, подорвало авторитет лично Николая II, которого считали инициатором отмены винной порции. К тому же офицеры в действующей армии не особо ограничивали себя в употреблении спиртных напитков. Помимо этого существенное влияние оказывало и то, что Россия была фактически единственной страной, из участниц Первой мировой войны, которая ввела «сухой закон». Русский экспедиционный корпус во Франции и Греции, например, столкнулся с тем, что в данных странах алкоголь был в свободной продаже.

В целом, на наш взгляд, не должна подвергаться сомнению мысль о необходимости борьбы с пьянством, однако время, выбранное Николаем II для проведения в России политики «сухого закона», было крайне неудачным. Даже в мирное время одномоментный запрет на продажу алкоголя может вызвать финансовую катастрофу. Об этом, например, свидетельствуют итоги антиалкогольной кампании М.С. Горбачева в 1985–1991 гг. А в условиях войны такая политика ведет к гарантированному провалу. Борьбу с «пьяными» доходами нужно вести постепенно, перестраивая экономику на «безалкогольные» рельсы. Путь этот может занять десятилетия. Вызывает также сомнение концепция принудительной трезвости, так как сопротивление желающих употреблять алкоголь будет расти пропорционально запрету на продажу и производство спиртных напитков. Опыт «сухого закона» в США (1920–1933), который проводился уже после окончания Первой мировой войны, свидетельствует о провале принудительного отрезвления населения. Кроме того, резкое снижение доходов от продажи алкоголя в США в значительной степени способствовало началу Великой депрессии (1929–1933), а отмена запрета – выходу из финансового и экономического кризиса. Поэтому проводить антиалкогольные кампании надо медленно, продуманно и на добровольной основе.

Список литературы и источников

Мемуары и воспоминания

Афиногенов Н.А. (Н. Степной). Записки ополченца. Издание Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Петроград: Тип. Училища глухонемых, 1917.

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг.: в 2 т. М.: Кучково поле, 1917.

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания. Вильно, 1932.

Беннигсен Э.П. Записки (1875–1917). М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2018.

Бобринский Н.А. На Первой мировой войне. Из записок графа Николая Алексеевича Бобринского // Дворянское собрание. 1995. № 3. С. 175–190.

Бубнов А. В царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова. Нью-Йорк, 1955.

Бьюкенен Д.У. Записки дипломата. М.: Международные отношения, 1991.

Верцинский Э.А. Из мировой войны. Боевые записки и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 гг. Таллин-Ревель, 1931.

Витте С.Ю. Воспоминания: в 2 т. СПб., 2003.

Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М.: Военное изд-во, 1995.

Герасимов М.Н. Пробуждение. М.: Воениздат, 1965.

Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни: в 2 т. Париж: Военно-историч. Изд-во «Танаис», 1969. Т. 1.

Гиппиус З.Н. Петербургские дневники. 1914–1919. Нью-Йорк; М.: Центр «ПРО», СП «Саксесс», 1990.

Глобачев К.И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского Охранного отделения. М., 2009.

Голицын А.Д. Воспоминания. М.: Русский путь, 2008.

Гофман М. Война упущенных возможностей. СПб.: ООО Редакционно-издательский центр «Культ-информ-пресс», 2017.

Гурко В.П. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. Берлин, 1922.

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

Данилов Ю.Н. На пути к крушению: Очерки из последнего периода русской монархии. М., 1992.

Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. М.: Айрис-пресс, 2005.

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Париж, 1921.

Дневник Л.А. Тихомирова, 1915–1917 гг. М.: РОССПЭН, 2008.

Джунковский В.Ф. Воспоминания: в 2 т. М.: 1997. Т. 2.

Зайончковский А.М. Восточная война. 1953–1856: в 2 т. СПб.: Полигон, 2002. Т. 1.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1970.

Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. М.: Воениздат, 1986.

Казанцев Д.Л. Вспоминая о службе в Финляндии во время Первой мировой войны. 1914–1917. М.: Кучково поле, 2016.

Карев П. Нас не укротили. Иваново: Гос. изд-во Ивановск. области, 1937.

Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте. М.: Республика, 1993.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. М.: Современник, 1991.

Колышко И.И. Великий распад. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2009.

Кондзеровский П.К. В Ставке верховного. Воспоминания дежурного генерала при верховном главнокомандующем. Париж, 1967.

Кравков В.И. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М.: Вече, 2014.

Кудрявцев Ф.Г. Повесть о моей жизни. СПб.: Союз писателей Санкт-Петербурга, 1914.

Купчинский Ф.П. Я сжег Григория Распутина. СПб., 2001.

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.). Петербург: Гос. изд-во, 1920.

Линденберг В. Три дома. Мюнхен, 1985. Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. М.: Соцэкгиз, 1934–1938.

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920. М.: Центрполиграф, 2006.

Локкарт Р. История изнутри. Мемуары британского агента. М., 1991.

Лопухин В.Б. Записки бывшего директора Департамента Министерства иностранных дел. СПб., 2008.

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война. Буэнос-Айрес: Доррего, 1951.

Маклаков В.А. Некоторые дополнения к воспоминаниям Пуришкевича и князя Юсупова об убийстве Распутина // Современные записки (Париж). 1928. Кн. 34.

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов // «Охранка»: Воспоминания руководителей политического сыска: в 2 т. М., 2004. Т. 1.

Мельгунов С.П. Воспоминания и дневники. Париж, 1964. Вып. 1.

Наумов А.Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917: в 2 кн. Нью-Йорк: Издание А.К. Наумовой и О.А. Кусевицкой, 1955. Кн. 2.

Ненюков Д.В. От мировой до гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920. М.: Кучково поле: Горные технологии, 2014.

Новиков В.Н. Мытарства русских солдат. Москва – Ленинград: Госиздат, 1929.

Окунев Н.П. Дневник москвича. М., 1990.

Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II: в 2 т. Белград, 1939. Т. 2.

Оськин Д.П. Записки прапорщика. М., 1931.

Падучев В.Л. Записки нижнего чина. 1916 г. М.: Московск. тов-во писателей, 1931.

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.,1991.

Покровский Н.Н. Последний в Мариинском дворце: воспоминания министра иностранных дел. М.: Новое литературное обозрение, 1915.

Попов К.С. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920. Белград, 1925.

Попов К. Лейб-эриванцы в Великой войне. Париж, 1956.

Пуанкаре Р. На службе Франции. 1914–1915. М., 2002.

Редигер А.Ф. История моей жизни. Воспоминания военного министра: в 2 т. М.: Канон-пресс. Кучково поле, 1999.

Рид Д. Вдоль фронта. М.: Кучково поле, 2015.

Родзянко М.В. Крушение империи (Записки председателя русской Государственной думы). Л.: Изд-во «Прибой», 1927.

Романов В.Ф. Старорежимный чиновник. Из личных воспоминаний от школы до эмиграции. 1874–1920 гг. М.: Нестор-История, 2012.

Романова М.И. Воспоминания великой княжны. 1890–1918. М., 2004.

Савич Н.В. Воспоминания. СПб. – Дюссельдорф: Logos, Голубой всадник, 1993.

Сазонов С.Д. Воспоминания. Минск: Харвест, 2002.

Свечин А. Искусство вождения полка по опыту войны 1914–1918 гг.: в 2 т. М. – Л.: Гос. изд-во. Отдел воен, лит-ры, 1930. Т. 1.

Симанович А.С. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. Рига, 1921.

Снесарев А.Е. Дневник. 1916–1917. М.: Кучково поле, 2014.

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А.Н. Яхонтова (Записи заседаний и переписка). СПб.: Дмитрий Буланин, 1999.

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг. Нью-Йорк: Всесловянское изд-во, 1960–1962.

Тейм Ф.Б. Европа во времена Первой мировой войны. Дневники посла Великобритании во Франции. 1914–1918 гг. М.: Центрполиграф, 2020.

Троцкий Л.Д. Моя жизнь: опыт автобиографии: в 2 т. Берлин, 1930. Т. 2.

Тхоржевский И.И. Последний Петербург: Воспоминания камергера. СПб.: Алетейя, 1999.

Хрущов А.Г. Андрей Иванович Шингарев: его жизнь и деятельность. М.: Типо-лит. Т-ва И. Н. Кушнерев и Кº, 1918.

Чемоданов Т.Н. Последние дни старой армии. М. – Л.: Гос. изд-во, 1926.

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1954.

Шахматов М.В. Последние дни Мариинского дворца и Петрограда // Российский архив. Новая серия. 2005. Т. 14.

Шаховской В.Н. Sic transit gloria mundi (Так проходит мирская слава). 1893–1917 гг. Париж, 1952.

Чернин О. В дни мировой войны. Москва – Петроград: ГИЗ, 1923.

Эренбург И.Г. Лик войны // Поли. собр. соч.: в 9 т. Москва – Ленинград: Земля и фабрика (ЗИФ), 1928. Т. 8.

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919. М.: АО «Моск, центр искусств», 1993.

Юсупов Ф.Ф. Конец Распутина. Париж, 1927.

Яхонтов А.Н. Тяжелые дни (Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 г.). Берлин, 1926.

Материалы и документы

Авербах О.И. Законодательные акты, вызванные войной 1914–1915 гг.: в 5 т. Петроград: Тип. Петроградского товарищества печатного и издательского дела «Труд», 1916. Т. 1.

Всеподданнейший отчет государственного контролера за 1915 г. Петроград: Гос. тип., 1916.

Доклад П.Л. Барка Николаю II о росписи доходов и расходов на 1917 г. // Красный архив. 1926. Т. 17. С. 53–59.

Доклад министра финансов Н.В. Некрасова в Государственном совещании о состоянии финансов, основных принципах финансовой политики Временного правительства и деятельности Министерства финансов // Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции: в 3 ч. Ч. 2. М. – Л., 1957. С. 411–419.

Меры против потребления спиртных напитков в армии. СПб., 1914.

Отчет офицерского собрания армии и флота за 1898 г. СПб., 1899. Приказы по военному ведомству за 1874 г. СПб., 1874.

Приказ по Военному ведомству № 279. Положение об офицерских собраниях в отдельных частях войск. Утверждено 5 сентября 1884 г. СПб., 1884.

Положение об офицерском собрании лейб-гвардии Измайловского полка. СПб., 1900.

Справочный листок X Съезда Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова. СПб., 1907.

Труды комиссии по вопросу об алкоголизме, мерах борьбы с ним и для выработки нормального устава заведений для алкоголиков. Вып. 4. Отд. 2. СПб., 1900.

Труды IX Пироговского съезда. СПб., 1904. Т. 6.

Циркуляры Главного штаба. 1903 г. СПб., 1903.

Труды XI Пироговского съезда. СПб., 1911. Т. 1.

Публицистические произведения

Бородин Д.Н. В защиту трезвости (По поводу домогательств пивоваров и виноделов). Петроград: Типо-литография М. Виленчик, 1915.

Будницкий О. Семнадцатый год: кредиты для новой России // Ведомости. 2017.6 октября.

Введенский И.Н. Опыт принудительной трезвости. М.: Моск, столич. попечительство о нар. трезвости, 1915.

Мендельсон А. Итоги принудительной трезвости и новые формы пьянства. Доклад противоалкогольному совещанию Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова в Москве. Петроград: Российское общество борьбы с алкоголизмом, 1916.

Речи М.Д. Челышева, произнесенные в Третьей Государственной думе о необходимости борьбы с пьянством и по другим вопросам. СПб., 1912. С. 380–432.

Челышев М.Д. Главная причина нашего несчастия. Самара: Земская тип., 1907.

Шингарев А.И. Финансы России во время войны. Петроград: Лештуковская паровая скоропечатня «Свобода», 1917.

Монографии

Алямкин А.В., Баранов А.Г. История денежного обращения в 1914–1924 гг. (по материалам Зауралья). Екатеринбург: УГГУ, 2005.

Антонов Б.И. Петербург – 1914 – Петроград. Хронологическая мозаика столичной жизни. М.: Центрполиграф. СПб.: Русская тройка – СПб, 2014.

Беляев С.П. П.Л. Барк и финансовая политика России. 1914–1917 гг. СПб., 2002.

Берд Р. История обществ воздержания в Северо-Американских Соединенных Штатах. СПб., 1843.

Бондаренко В.В. Герои Первой мировой войны. М.: Молодая гвардия, 2013.

Ветошников Л.В. Брусиловский прорыв. М.: Гос. воен, изд-во, 1940.

Денисов А.Е. Бумажные денежные знаки России (1769–1917). М.: Нумизматическая литература, 2004.

История Гражданской войны в СССР. М.: ОГИЗ, 1935. Т. 1.

Каспи А. Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона». 1919–1929 гг. М.: Молодая гвардия, 2008.

Кокорев А., Руга В. Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта в период Первой мировой войны. М., 2011.

Кондратьев Н.Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991.

Мусский И.А. 100 великих заговоров и переворотов. М.: Вече, 2009.

Протько Т.С. В борьбе за трезвость. Страницы истории. Минск: Наука и техника, 1988.

Рябиченко С.А. Погромы 1915 года: Три дня из жизни неизвестной Москвы. М., 2002.

Соловьева Ю.Н. Российский бизнес семейства Вогау. М., 2006.

Струмилин С.Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности. М., 1923.

Такман Б. Первый блицкриг. Август 1914. М.: ACT; СПб.: Terra Fan-tastica,1999.

Тихомиров А.В. Петербургское офицерское собрание Русской армии и флота: духовное и воинское воспитание: Историко-педагогический очерк. СПб., 2005.

Шмелев К.Ф. Финансовая политика дореволюционной России и Советского Союза. М, 1926.

Научные статьи

Абдрашитов Э.Е. Положение россиян в августе 1914 г. в Германии // История и историческая память. 2011. № 4. С. 66–86.

Аксенов В.Б. «Сухой закон» 1914 г.: от придворной интриги до революции // Российская история. 2011. № 4. С. 126–139.

Баяндин В.И. 1917 г.: «Заем свободы» и сибирские отклики // Русская революция в контексте истории. Томск, 2008. С. 211–223.

Богданов С.В. «Пьяная» городская повседневность во время «сухого закона» (вторая половина 1914–1915 г.) // Вести. Тверск. гос. ун-та. Серия «История». 2015. № 2. С. 4–23.

Букалова С.В. Государственная политика трезвости в годы Первой мировой войны // Вестник гос. и муницип. управления. 2014. № 3 (14). С. 21–23.

Гребенкин И.Н. Ставка Верховного главнокомандующего и противостояние политических сил в 1914–1916 гг. // Вести. Рязанск. гос. ун-та. 2009. № ЕС. 31–35.

Егорышева И.В. Проблема борьбы с алкоголизмом в трудах Пироговских съездов // Проблемы социальной гигиены, здравоохранения и истории медицины. 2014. № 3. С. 51–54.

Игнатьев П.П. «Боги или конюхи»: к вопросу об истории скульптурной группы на здании Германского посольства в Петербурге // Университетские Петербургские чтения. Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград. 1703–2002. СПб., 2002. С. 302–307.

Казаковцев С.В. Вятская губерния в 1914–1917 гг.: война, власть и население // Новый исторический вестник. 2009. № 2. С. 18–25.

Каменцев М. Петербургское военное собрание // Домовладелец. 1897. № 7. С. 128–130.

Кривоноженко А.Ф. Алкогольная проблема в карельской деревне накануне и во время Первой мировой войны // Альманах североевропейских и балтийских исследований. 2018. № 3. С. 54–72.

Лаврук П.П. «Прекратить всякую торговлю крепкими напитками…» // Военно-исторический журнал. 2019. № 9. С. 61–66.

Мак-Ки А. «Сухой закон» в годы Первой мировой войны: причины, концепция и последствия введения «сухого закона» в России: 1914–1917 гг. // Россия и Первая мировая война: материалы междунар. науч, коллоквиума. СПб., 1999. С. 147–159.

Маюров А.Н. Сухой закон в Российской империи – РСФСР (1914–1920 гг.) // Экономические стратегии. 2014. № 4. С. 94–106.

Маюров А.Н. Партия «сухого закона» в США и «сухой закон» // Подспорье. 2011. № 1. С. 16–23.

Оболонкова М.А. Эпизод истории Великой войны как элемент исторической памяти европейцев: рождественское перемирие 1914 г. // Вести. Перм. ун-та. История. 2010. № 1 (13). С. 8–14.

Паликова Т.В. М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны // Вести. Бурятского гос. ун-та. Вып. «История». 2014. № 7. С. 74–77.

Пашков Е.В. Антиалкогольная кампания в России в годы Первой мировой войны // Вопросы истории. 2010. № 10. С. 80–93.

Пашков Е.В. Режим принудительной трезвости в Тульской губернии в годы Первой мировой войны // Изв. Рос. гос. пед. ун-та им. А.И. Герцена.

2013. № 162. С. 14–20.

Поткина И.В. Чрезвычайное законодательство и немецкие фирмы в Москве // Немецкие предприниматели в Москве. М., 1999. С. 225–258.

Прилуцкий В.В. Зарождение движения за трезвость в США и начало борьбы за «сухой закон» // Вестник Брянского гос. ун-та. 2012. № 2. С. 166–171.

Пушкарев А.Н. Становление трезвого движения в Соединенных Штатах Америки // Здоровый образ жизни российской молодежи. Тюмень,

2014. С. 23–27.

Рудник С.Н. «Сухой закон» и «пьяные бунты» в период мобилизации войск (июль-август 1914 г.) // Первая мировая война и проблемы российского общества. СПб.: Изд-во ГПА, 2014. С. 166–171.

Савинова Н.В. Антинемецкие настроения населения Российской империи в 1914–1917 гг. // Вести. Санкт-Петербургск. ун-та. 2007. № 2. С. 179–186.

Савинова Н.В. Борьба с немецкими погромами в России в начале Первой мировой войны // Университетский историк. 2008. Вып. 4. С. 59–68.

Савинова Н.В. 1914 г. в судьбе петербургских немцев // Немцы в Санкт-Петербурге (XVIII–XX в.): биографический аспект. СПб, 2011. Вып. 3. 2005. С. 217–235.

Савинова Н.В. Погромы немцев в Московской губернии в мае 1915 г.// Россия в XX веке: проблемы политической, экономической и социальной истории. СПб., 2008. С. 430 434.

Савинова Н.В. Политические партии России о немецких погромах периода Первой мировой войны // Политические партии России: прошлое и настоящее. СПб., 2005. С. 105–111.

Савинова Н.В. Сенатская комиссия по расследованию причин возникновения майских антинемецких погромов 1915 г. в Москве // Мавродинские чтения 2008. СПб., 2009. С. 209–212.

Славнитский Н.Р. Продовольственный вопрос в Петрограде накануне революции // История в подробностях. 2017. № 1. С. 20–25.

Страхов В.В. «Заем свободы» Временного правительства // Вопросы истории. 2007. № 10. С. 31–45.

Страхов В.В. К вопросу о финансовой политике царского правительства в годы Первой мировой войны // Вести. Рязанск. гос. пед. ун-та им. С.А. Есенина. 2001. № 1(6). С. 69–84.

Тихомиров А.В. История основания и развития петербургского офицерского собрания армии и флота // Изв. Рос. пед. ун-та им. А.И. Герцена. 2009. № 106. С. 21–28.

Тихомиров А.В. Нормативно-правовые основы создания и деятельности офицерских собраний в российской армии // Военно-исторический журнал. 2009. № 4. С. 56–60.

Тропин А.И. Ценные бумаги временного правительства // E-SCIO. 2018. № 4 (19). С. 275–281.

Уличные беспорядки и выступления рабочих в России: По документам Департамента полиции. 1914 – февраль 1917 г./ сост. Ю.И. Кирьянов // Ист. архив. 1995. № 5–6. С. 91–99.

Форсова В.В. Военная реформа Александра II // Вести. Рос. академии наук. 1995. № 9 (т. 65). С. 826–835.

Фурсов В.Н., Иванов Р.Н. Антиалкогольная кампания на территории Воронежской губернии в 1914–1916 гг. // Берегиня. 777. Сова. № 1 (8). 2011. С. 53–58.

Чибинев В.М., Пиджаков А.Ю. Правовое регулирование питейной политики в России в начале XX в. // Мир юридической науки. 2011. № 1. С. 15–18.

Чиняков М.К. Мятеж в Ля-Куртин // Вопросы истории. 2004. № 3. С. 57–73.

Примечания

1

Лопухин В.Б. Записки бывшего директора Департамента Министерства иностранных дел. СПб., 2008. С. 226–227.

2

Шахматов М.В. Последние дни Мариинского дворца и Петрограда // Российский архив. Новая серия. 2005. Т. 14. С. 672.

3

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг.: в 2 т. М.: Кучково поле, 1917. Т. 1. С. 3.

4

Там же. Т. 1. С. 5.

5

Витте С.Ю. Воспоминания: в 2 т. СПб., 2003. Т. 1. С. 130.

6

Тхоржевский И.И. Последний Петербург: Воспоминания камергера. СПб.: Алетейя, 1999. С. 114.

7

Лопухин В.Б. Записки бывшего директора Департамента Министерства иностранных дел… С. 226–227.

8

Беляев С.П. П.Л. Барк и финансовая политика России. 1914–1917 гг. СПб., 2002. С. 12.

9

Савич Н.В. Воспоминания. СПб. – Дюссельдорф: Logos, Голубой всадник, 1993. С. 134.

10

Там же. С. 135.

11

Савич Н.В. Воспоминания… С. 135–136.

12

Челышев М.Д. Главная причина нашего несчастия. Самара: Земская тип., 1907. С. 10–21.

13

Челышев М.Д. Главная причина нашего несчастия… С. 10–21.

14

Цит. по: Пашков Е.В. Антиалкогольная кампания в России в годы Первой мировой войны // Вопросы истории. 2010. № 10. С. 80–93.

15

Речи М.Д. Челышева, произнесенные в Третьей Государственной думе о необходимости борьбы с пьянством и по другим вопросам. СПб., 1912. С. 380–432.

16

РГИА. Ф. 575. Оп. 2. Д. 2271. Л. 2, 4, 8.

17

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1. С. 137.

18

Там же. С. 136.

19

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… С. 141.

20

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 1031.

21

Аксенов В.Б. «Сухой закон» 1914 г.: от придворной интриги до революции // Российская история. 2011. № 4. С. 126–139.

22

Цит. по: Пашков Е.В. Антиалкогольная кампания в России в годы Первой мировой войны… С. 80–93.

23

Савич Н.В. Воспоминания… С. 136–138.

24

Барк П.Л. Воспоминания // Возрождение (Париж). 1965. № 158. С. 76–77.

25

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника… С. 1032.

26

Там же. С. 1033.

27

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника… С. 1033.

28

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника… С. 1033.

29

Колышко И.И. Великий распад. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2009. С. 169.

30

Там же. С. 173.

31

Лопухин В.Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел… С. 226.

32

Лопухин В.Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел… С. 226.

33

Голицын А.Д. Воспоминания. М.: Русский путь, 2008. С. 364.

34

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника… С. 1035–1036.

35

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1. С. 137.

36

Там же. С. 131.

37

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1.С. 136.

38

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1. С. 135.

39

Там же. С. 142.

40

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. М.: Современник, 1991. С. 260–261.

41

Там же.

42

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг… С. 261–262.

43

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг… С. 261–262.

44

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг… С. 263–269.

45

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг… С. 263–269.

46

Интересная находка // Вопросы истории. 1964. № 4. С. 104.

47

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг.„Т. 1.С. 161.

48

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг.„Т. 1.С. 165.

49

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1. С. 169.

50

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.,1991. С. 182.

51

Покровский Н.Н. Последний в Мариинском дворце: воспоминания министра иностранных дел. М.: Новое литературное обозрение, 1915. С. 56.

52

Лопухин В.Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел… С. 158–159.

53

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1. С. 170.

54

Редигер А.Ф. История моей жизни. Воспоминания военного минимтра: в 2 т. М.: Канон-прес; Кучково поле, 1999. С. 363.

55

Барк П.Л. Воспоминания… С. 76–77.

56

Барк П.Л. Воспоминания… С. 76–77.

57

Барк П.Л. Воспоминания… С. 78.

58

Пашков Е.В. Антиалкогольная кампания в России в годы Первой мировой войны… С. 80–93.

59

Пашков Е.В. Антиалкогольная кампания в России в годы Первой мировой войны… С. 81.

60

Барк П.Л. Воспоминания… С. 82.

61

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 42.

62

Там же. С. 41.

63

Палеолог М. Дневник посла… С. 41.

64

Палеолог М. Дневник посла… С. 42.

65

Вечернее время. 1914. 6 июля.

66

Антонов Б.И. Петербург – 1914 – Петроград. Хронологическая мозаика столичной жизни. М.: Центрполиграф; СПб.: Русская тройка-СПб, 2014. С. 14.

67

Гиппиус З.Н. Петербургские дневники. 1914–1919. Нью-Йорк; М.: Центр «ПРО», СП «Саксесс», 1990. С. 97.

68

Голицын А.Д. Воспоминания… С. 362.

69

Такман Б. Первый блицкриг. Август 1914. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1999. С. 67.

70

Голицын А.Д. Воспоминания… С. 362.

71

Голицын А.Д. Воспоминания… С. 363.

72

Такман Б. Первый блицкриг. Август 1914… С. 68

73

Сазонов С.Д. Воспоминания… С. 94.

74

Из текущей жизни // Санкт-Петербургские ведомости. 1914. 20 июля.

75

Савинова Н.В. Борьба с немецкими погромами в России в начале Первой мировой войны // Университетский историк. 2008. Вып. 4. С. 59–68.

76

Савинова Н.В. Борьба с немецкими погромами в России в начале Первой мировой войны… С. 59–68.

77

Савинова Н.В. 1914 г. в судьбе петербургских немцев // Немцы в Санкт-Петербурге (XVIII–XX вв.): биографический аспект. СПб., 2011. Вып. 3. 2005. С. 217–235.

78

Цит. по: Игнатьев П.П. «Боги или конюхи»: к вопросу об истории скульптурной группы на здании Германского посольства в Петербурге // Университетские Петербургские чтения. Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград. 1703–2002. СПб., 2002. С. 302.

79

Игнатьев П.П. «Боги или конюхи»: к вопросу об истории скульптурной группы на здании Германского посольства в Петербурге… С. 303.

80

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. 1914–1917 гг. Нью-Йорк: Всеславянское изд-во, 1960–1962. С. 4.

81

Там же. С. 5.

82

Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М.: Военное изд-во, 1995. С. 124.

83

Палеолог М. Дневник посла… С. 21.

84

Биржевые ведомости. 1914. 23 июля.

85

Калед. Перекаты и буруны // Санкт-Петербургские ведомости. 1914. 24 июля.

86

Романов В.Ф. Старорежимный чиновник. Из личных воспоминаний от школы до эмиграции. 1874–1920 гг. М.: Нестор-История, 2012. С. 181.

87

Объявление Санкт-Петербургского градоначальника // Ведомости Петроградского градоначальства. 1914. 24–26 июля.

88

Савинова Н.В. Политические партии России о немецких погромах периода Первой мировой войны // Политические партии России: прошлое и настоящее. СПб., 2005. С. 105–111.

89

Савинова Н.В. Политические партии России о немецких погромах периода Первой мировой войны… С. 105–111.

90

Абдрашитов Э.Е. Положение россиян в августе 1914 г. в Германии // История и историческая память. 2011. № 4. С. 66–86.

91

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919. М.: АО «Моск, центр искусств», 1993.С. 78.

92

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 79.

93

Там же.

94

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 80.

95

Цит. по: Паликова Т.В. М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны // Вести. Бурят, гос. ун-та. Вып. «История». 2014. № 7. С. 74–77.

96

Цит. по: Паликова Т.В. М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны… С. 74–77.

97

Там же.

98

Цит. по: Паликова Т.В. М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны… С. 74–77.

99

Там же.

100

Там же.

101

Камбон Ж. Дипломат. М.: ОГИЗ (Гос. изд-во полит, лит-ры), 1946. С. 60–64.

102

Тейм Ф.Б. Европа во времена Первой мировой войны. Дневники посла Великобритании во Франции. 1914–1918 гг. М.: Центрполиграф, 2020. С. 67.

103

Паликова Т.В. М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны… С. 74–77.

104

Биржевые ведомости. 1914. 4 августа.

105

Новое время. 1914. 4 августа.

106

Биржевые ведомости. 1914. 31 июля.

107

Абдрашитов Э.Е. Положение россиян в августе 1914 г. в Германии… С. 66–86.

108

Абдрашитов Э.Е. Положение россиян в августе 1914 г. в Германии… С. 66–86.

109

Цит. по: Паликова Т.В. М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны… С. 74–77.

110

Цит. по: Паликова Т.В. М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны… С. 74–77.

111

Цит. по: Паликова Т.В. М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны… С. 74–77.

112

Там же.

113

Паликова Т.В. М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны… С. 74–77.

114

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 72. Л. 136–137.

115

Совет министров // Правительственный вестник. 1914. 3 августа.

116

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 73. Л. 62–64.

117

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А.Н. Яхонтова (Записи заседаний и переписка). СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 370.

118

Цит. по: Авербах О.И. Законодательные акты, вызванные войной 1914–1915 гг. Петроград: Тип. Петроградского товарищества печатного и издательского дела «Труд», 1916. Т. 1. С. 215.

119

Барк П.Л. Воспоминания… С. 76–77.

120

Барк П.Л. Воспоминания… С. 76–77.

121

Министр финансов о торговле крепкими напитками // Ресторанное дело. 1914. № 8. С. 6–7.

122

Там же. С. 6–7.

123

Министр финансов о торговле крепкими напитками… С. 6–7.

124

Там же. С. 6–7.

125

Там же. С. 6–7.

126

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 73. Л. 216–218.

127

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 75. Л. 88–94.

128

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 75. Л. 88–94.

129

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 75. Л. 88–94.

130

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 76. Л. 68–72.

131

Бородин Д.Н. В защиту трезвости (По поводу домогательств пивоваров и виноделов). Петроград: Типо-литография М. Виленчик, 1915. С. 1–3.

132

Цит. по: Авербах О.И. Законодательные акты, вызванные войною 1914–1915 гг… Т. 1. С. 331–332.

133

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 81. Л. 15–20.

134

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 81. Л. 141–143.

135

Всеподданнейший отчет государственного контролера за 1915 г. Петроград: Гос. тип., 1916. С. 67.

136

Всеподданнейший отчет государственного контролера за 1915 г… С. 68.

137

РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 120. Л. 69–70.

138

Барк П.Л. Воспоминания… С. 87–97.

139

Цит. по: Шмелев К.Ф. Финансовая политика дореволюционной России и Советского Союза. М., 1926. С. 17.

140

Страхов В.В. К вопросу о финансовой политике царского правительства в годы Первой мировой войны // Вести. Рязан. гос. пед. ун-та им. С.А. Есенина. 2001. № 1 (6). С. 69–84.

141

Страхов В.В. К вопросу о финансовой политике царского правительства в годы Первой мировой войны… С. 69–84.

142

РГИА. Ф. 582. Оп. 5. Д. 22. Л. 136–145.

143

Страхов В.В. К вопросу о финансовой политике царского правительства в годы Первой мировой войны… С. 69–84.

144

ГАРО (Государственный архив Ростовской области). Ф. 154. Оп. 323. Д. 119. Л. 1.

145

ГАРФ (Государственный архив Российской Федерации). Ф. 1800. Оп. 1. Д. 7. Л. 1.

146

Пуанкаре Р. На службе Франции. 1914–1915. М., 2002. С. 460.

147

Цит. по: Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1.С. 47.

148

Пуанкаре Р. На службе Франции. 1914–1915… С. 462.

149

Шаховской В.Н. Sic transit gloria mundi (Так проходит мирская слава). 1893–1917 гг. Париж, 1952. С. 160–162.

150

Яхонтов А.Н. Тяжелые дни (Секретные заседания Совета министров 16 июля -2 сентября 1915 г.). Берлин, 1926. С. 112.

151

Там же. С. 114.

152

Яхонтов А.Н. Тяжелые дни (Секретные заседания Совета министров 16 июля -2 сентября 1915 г.)… С. 115.

153

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1. С. 57.

154

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1. С. 64.

155

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… Т. 1. С. 65.

156

Там же. С. 68.

157

Колышко И.И. Великий распад. Воспоминания… С. 269.

158

Там же. С. 324.

159

Доклад П.Л. Барка Николаю II о росписи доходов и расходов на 1917 г. // Красный архив. 1926. Т. 17. С. 53.

160

Доклад П.Л. Барка Николаю II о росписи доходов и расходов на 1917 г… С. 53–59.

161

Доклад П.Л. Барка Николаю II о росписи доходов и расходов на 1917 г… С. 55.

162

Доклад П.Л. Барка Николаю II о росписи доходов и расходов на 1917 г… С. 56.

163

Там же. С. 58–59.

164

Покровский Н.Н. Последний в Мариинском дворце: воспоминания министра иностранных дел… С. 206–210.

165

Там же.

166

Гурко В.И. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. Берлин, 1922. С. 141.

167

Калачев Б.Ф. Миф о «сухом законе». Как министр финансов П.Л. Барк российский бюджет опустошил. URL: http://eto-fake.livejoumal.com/633178.html.

168

Наумов А.Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917. Нью-Йорк: Издание А.К. Наумовой и О.А. Кусевицкой, 1955. Кн. 2. С. 338.

169

Продовольственный вопрос//Петроградские ведомости. 1915. 1 сентября.

170

Протокол заседания Петроградской городской думы 17 марта 1915 г. // Известия Петроградской городской думы. 1915. № 29. С. 959, 962.

171

Славнитский Н.Р. Продовольственный вопрос в Петрограде накануне революции // История в подробностях. 2017. № 1. С. 20–25.

172

Известия Петроградской городской думы. 1916. № 35. С. 1378.

173

Глобачев К.И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского Охранного отделения. М., 2009. С. 392–396.

174

Глобачев К.И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского Охранного отделения… С. 392–396.

175

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.). Петербург: Гос. изд-во, 1920. С. 528–530.

176

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.)… С. 528–530.

177

Там же.

178

Вестник Временного правительства. 1917. 11 марта.

179

Денисов А.Е. Бумажные денежные знаки России (1769–1917). М.: Нумизматическая литература, 2004. С. 73.

180

Алямкин А.В., Баранов А.Г. История денежного обращения в 1914–1924 гг. (по материалам Зауралья). Екатеринбург: УГГУ, 2005. С. 112.

181

Кредитный билет 1000-рублевого достоинства // Вестник Временного правительства. 1917. 25 апреля.

182

Вестник Временного правительства. 1917. 16 сентября.

183

Алямкин А.В., Баранов А.Г. История денежного обращения в 1914–1924 гг. (по материалам Зауралья)… С. 112.

184

Шингарев А.И. Финансы России во время войны. Петроград: Лештуковская паровая скоропечатня «Свобода», 1917. С. 1–3.

185

Там же. С. 7–10.

186

Шингарев А.И. Финансы России во время войны… С. 15–17.

187

Там же. С. 19–21.

188

Цит. по: Куликов С.В. «Непотопляемый Барк»: финансист и политик // Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. 1914–1917: в 2 т. Т. 1. М., 2017. С. 74.

189

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи, 1914–1917 гг… С. 21.

190

Хрущов А.Г. Андрей Иванович Шингарев: его жизнь и деятельность. М.: Типо-лит. Т-ва И.Н. Кушнерев и К°, 1918. С. 67.

191

Хрущев А.Г. Андрей Иванович Шингарев: его жизнь и деятельность… С. 69.

192

Доклад министра финансов Н.В. Некрасова в Государственном совещании о состоянии финансов, основных принципах финансовой политики Временного правительства и деятельности Министерства финансов // Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Часть 2. М.-Л., 1957. С. 411–412.

193

Там же. С. 415.

194

Там же. С. 411–419.

195

Кондратьев Н.Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991. С. 97.

196

Там же. С. 98.

197

Струмилин С.Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности. М., 1923. С. 19–20.

198

Окунев Н.П. Дневник москвича. М., 1990. С. 7.

199

Окунев Н.П. Дневник москвича… С. 49.

200

Страхов В.В. «Заем свободы» Временного правительства // Вопросы истории. 2007. № 10. С. 31–45.

201

Баяндин В.И. 1917 г.: «Заем свободы» и сибирские отклики // Русская революция в контексте истории. Томск, 2008. С. 211–223.

202

РГИА. Ф. 595. Оп. 2. Д. 402. Л. 1–3.

203

Цит. по: Баяндин В.И. 1917 г.: «Заем свободы» и сибирские отклики… С. 211–223.

204

Страхов В.В. «Заем свободы» Временного правительства… С. 31–45.

205

День. 1917.26 мая.

206

Церковные ведомости. 1917. № 9. С. 70.

207

Вестник Временного правительства. 1917. 23 апреля.

208

Там же. 20 мая.

209

Там же. 13 июня.

210

Там же. 25 июня.

211

Цит. по: Баяндин В.И. 1917 г.: «Заем свободы» и сибирские отклики… С. 211–223.

212

Вестник Временного правительства. 1917. 18 октября.

213

Цит. по: Баяндин В.И. 1917 г.: «Заем свободы» и сибирские отклики… С. 211–223.

214

Будницкий О. Семнадцатый год: кредиты для новой России // Ведомости. 2017. 6 октября.

215

Тропин А.И. Ценные бумаги Временного правительства // E-SCIO. 2018. № 4 (19). С. 275–281.

216

Труды Комиссии по вопросу об алкоголизме, мерах борьбы с ним и для выработки нормального устава заведений для алкоголиков. Вып. 4. Отд. 2. СПб., 1900. С. 289.

217

Путилов В.В. О спиртном отравлении армии. Бытовые причины этого // Труды Комиссии по вопросу об алкоголизме, мерах борьбы с ним и для выработки нормального устава заведений для алкоголиков. Вып. 2. Отд. 2. СПб.,1899.

218

Зайончковский А.М. Восточная война. 1953–1856: в 2 т. СПб.: Полигон, 2002. Т. 1. С. 440.

219

Циркуляры Главного штаба. 1903 г. СПб., 1903. С. 37.

220

Циркуляр Главного штаба № 246 от 5 ноября 1903 г. // Циркуляры Главного штаба. 1903 г. СПб., 1903. С. 137.

221

Протько Т.С. В борьбе за трезвость. Страницы истории. Минск: Наука и техника, 1988. С. 33–35.

222

Цит. по: Лаврук П.П. «Прекратить всякую торговлю крепкими напитками…» // Военно-исторический журнал. 2019. № 9. С. 61–66.

223

Русский воин. 1909. № 4. С. 58.

224

Там же. С. 59.

225

Цит. по: Лаврук П.П. «Прекратить всякую торговлю крепкими напитками……. С. 61–66.

226

Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. М.: Айрис-пресс, 2005. С. 339.

227

Военные собрания… // Военная энциклопедия: в 18 т. СПб.: Изд-во И.Д. Сытина, 1912. Т. 6. С. 612–615.

228

Военные собрания… С. 612–615.

229

Русский инвалид. 1911. 11 ноября.

230

Цит. по: Форсова В.В. Военная реформа Александра II // Вестник Российской академии наук. 1995. № 9 (т. 65). С. 826–835.

231

Об устройстве военных собраний и общих офицерских столов // Военный сборник. 1871. № 9. С. 57–103.

232

Приказ по военному ведомству № 289 // Приказы по военному ведомству за 1874 г. СПб., 1874. С. 121.

233

Тихомиров А.В. Нормативно-правовые основы создания и деятельности офицерских собраний в российской армии // Военно-исторический журнал. 2009. № 4. С. 56–60.

234

Приказ по военному ведомству. № 279. Положение об офицерских собраниях в отдельных частях войск. Утверждено 5 сентября 1884 г. СПб., 1884. С. 2–5.

235

Приказ по военному ведомству. № 279. Положение об офицерских собраниях в отдельных частях войск… С. 6–12.

236

Там же. С. 13–17.

237

Тихомиров А.В. Нормативно-правовые основы создания и деятельности офицерских собраний в российской армии… С. 56–60.

238

Положение об офицерском собрании лейб-гвардии Измайловского полка. СПб., 1900. С. 23–98.

239

Цит. по: Тихомиров А.В. Петербургское офицерское собрание русской армии и флота: духовное и воинское воспитание: Историко-педагогический очерк. СПб., 2005. С. 8.

240

Тихомиров А.В. История основания и развития петербургского офицерского собрания армии и флота // Известия Рос. пед. ун-та им. А.И. Герцена. 2009. № 106. С. 21–28.

241

Каменцев М. Петербургское военное собрание // Домовладелец. 1897. № 7. С. 128–130.

242

Отчет офицерского собрания армии и флота за 1898 г. СПб., 1899. С. 22.

243

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война. Буэнос-Айрес: Доррего, 1951. С. 71.

244

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 73.

245

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 74.

246

Там же. С. 77.

247

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 77.

248

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 80.

249

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 82.

250

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 193.

251

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920. М.: Центрполиграф, 2006. С. 37.

252

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 38.

253

Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Париж: Военно-историч. изд-во «Танаис», 1969. Т. ЕС. 62–64.

254

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 59.

255

Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни… С. 62–64.

256

Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни… С. 103–105.

257

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 37–39.

258

Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни… С. 62–64.

259

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 41–42.

260

Там же. С. 43.

261

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 195.

262

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 43.

263

Там же. С. 44.

264

Там же.

265

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 19.

266

Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. Париж: Родник, 1929. С. 237.

267

Там же. С. 236.

268

Деникин А.И. Старая армия. Офицеры… С. 238.

269

Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни… С. 31–32.

270

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 56.

271

Там же. С. 57.

272

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 87.

273

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 88.

274

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 89.

275

Там же. С. 90.

276

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 194.

277

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 196.

278

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905–1917. Мирное время и война… С. 198.

279

Цит. по: Форсова В.В. Военная реформа Александра II… С. 826–835.

280

Маюров А.Н. Сухой закон в Российской империи – РСФСР (1914–1920 гг.) // Экономические стратегии. 2014. № 4. С. 94–106.

281

Чибинев В.М., Пиджаков А.Ю. Правовое регулирование питейной политики в России в начале XX в. // Мир юридической науки. 2011. № 1. С. 15–18.

282

Вечерние известия. 1914. 5 июня.

283

Лаврук П.П. «Прекратить всякую торговлю крепкими напитками……. С. 61–66.

284

Меры против потребления спиртных напитков в армии. СПб., 1914. С. 1–7.

285

Меры против потребления спиртных напитков в армии… С. 7–12.

286

Деникин А.И. Старая армия. Офицеры… С. 340.

287

Дата здесь приводится, видимо, по новому стилю, так как по старому стилю Первая мировая война началась 19 июля, и после этой даты немецкие представители не могли присутствовать на дипломатическом приеме.

288

Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. М.: Воениздат, 1986. С. 364–366.

289

Ветошников Л.В. Брусиловский прорыв. М.: Гос. воен, изд-во, 1940. С. 31.

290

Свечин А. Искусство вождения полка по опыту войны 1914–1918 гг.: в 2 т. М. – Л.: Гос. изд-во. Отдел воен, лит-ры, 1930. Т. 1. С. 52.

291

т

Там же.

292

Свечин А. Искусство вождения полка по опыту войны 1914–1918 гг… С. 41–42.

293

Оськин Д.П. Записки прапорщика… С. 47.

294

Оськин Д.П. Записки прапорщика… С. 49.

295

Цит. по: Попов К. Лейб-эриванцы в Великой войне… С. 83.

296

Там же. С. 91.

297

Герасимов М.Н. Пробуждение… С. 47.

298

Верцинский Э.А. Из мировой войны. Боевые записки и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 гг… С. 73.

299

Верцинский Э.А. Из мировой войны. Боевые записки и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 гг… С. 69.

300

Там же. С. 152.

301

Спиридович А.И. Великая война и Февральская Революция 1914–1917 гг… С. 123.

302

Свечин А. Искусство вождения полка по опыту войны 1914–1918 гг… С. 10, 39.

303

Степун Ф.А. Из писем прапорщика-артиллериста. Томск: Водолей, 2000. С. 62.

304

Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. Белград, 1939. Т. 2. С. 104–105.

305

Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II… С. 104–105.

306

Мак-Ки А. Сухой закон в годы Первой мировой войны: причины, концепция и последствия введения сухого закона в России: 1914–1917 гг. // Россия и Первая мировая война: Материалы междунар. науч, коллоквиума. СПб., 1999. С. 151.

307

Совет министров // Правительственный вестник. 1914. 28 октября.

308

Букалова С.В. Государственная политика трезвости в годы Первой мировой войны // Вестник государственного и муниципального управления. 2014. № 3 (14). С. 21.

309

Московские новости. 1914. 30 июля.

310

Рудник С.Н. «Сухой закон» и «пьяные бунты» в период мобилизации войск (июль – август 1914 г.) // Первая мировая война и проблемы российского общества. СПб.: Изд-во ГПА, 2014. С. 166–171.

311

Рудник С.Н. «Сухой закон» и «пьяные бунты» в период мобилизации войск (июль – август 1914 г.)… С. 166–171.

312

Рудник С.Н. «Сухой закон» и «пьяные бунты» в период мобилизации войск (июль – август 1914 г.)… С. 166–171.

313

Цит. по: Пашков Е. В. Антиалкогольная кампания в Курской губернии в годы Первой мировой войны… С. 12–19.

314

Фурсов В.Н., Иванов Р.Н. Антиалкогольная кампания на территории Воронежской губернии в 1914–1916 гг. // Берегиня. 777. Сова. № 1 (8). 2011. С. 53–58.

315

Там же.

316

Уличные беспорядки и выступления рабочих в России. По документам Департамента полиции. 1914 – февраль 1917 г.// Исторический архив. 1995. № 4. С. 93.

317

Воронежские губернские ведомости. 1914. 30 июля.

318

Цит. по: Пашков Е.В. Режим принудительной трезвости в Тульской губернии в годы Первой мировой войны // Известия Рос. гос. пед. ун-та им. А.И. Герцена. 2013. № 162. С. 14–20.

319

Цит. по: Пашков Е.В. Режим принудительной трезвости в Тульской губернии в годы Первой мировой войны… С. 14–20.

320

Цит. по: Пашков Е.В. Режим принудительной трезвости в Тульской губернии в годы Первой мировой войны… С. 14–20.

321

Цит. по: Пашков Е.В. Режим принудительной трезвости в Тульской губернии в годы Первой мировой войны… С. 14–20.

322

Богданов С.В. «Пьяная» городская повседневность во время «сухого закона» (вторая половина 1914–1915 г.) // Вести. Тверск. гос. ун-та. Серия «История». 2015. № 2. С. 4–23.

323

Цит. по: Казаковцев С.В. Вятская губерния в 1914–1917 гг.: война, власть и население // Новый исторический вестник. 2009. № 2. С. 18–25.

324

Там же.

325

Цит. по: Казаковцев С.В. Вятская губерния в 1914–1917 гг.: война, власть и население… С. 18–25.

326

Там же.

327

Цит. по: Казаковцев С.В. Вятская губерния в 1914–1917 гг.: война, власть и население… С. 18–25.

328

Кривоноженко А.Ф. Алкогольная проблема в карельской деревне накануне и во время Первой мировой войны // Альманах североевропейских и балтийских исследований. 2018. № 3. С. 54–72.

329

Кривоноженко А.Ф. Алкогольная проблема в карельской деревне накануне и во время Первой мировой войны… С. 54–72.

330

Барк П.Л. Воспоминания… С. 79.

331

Барк П.Л. Воспоминания… С. 80.

332

Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II… С. 131.

333

Гребенкин И.Н. Ставка Верховного главнокомандующего и противостояние политических сил в 1914–1916 гг. // Вести. Рязанск. гос. ун-та. 2009. № 1. С. 31–32.

334

Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II… С. 111.

335

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. 1914–1917 гг… С. 8.

336

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1954. С. 110.

337

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота… С. 111.

338

Ненюков Д.В. От мировой до гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920. М.: Кучково поле: Горные технологии, 2014. С. 69.

339

Ненюков Д.В. От мировой до гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920… С. 70.

340

Там же. С. 69.

341

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка Верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания. Вильно, 1932. С. 17.

342

т

Там же.

343

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка Верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 25–29.

344

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка Верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 25–29.

345

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка Верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 25–29.

346

Бубнов А. В царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова. Нью-Йорк, 1955. С. 168.

347

Бубнов А. В царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова… С. 169.

348

Там же. С. 168.

349

Там же.

350

Бубнов А. В царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова… С. 22.

351

Бубнов А. В царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова… С. 29.

352

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота… С. 107.

353

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота… С. 107.

354

Там же.

355

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.). Петербург: Гос. изд-во, 1920. С. 33.

356

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.)… С. 547–548.

357

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.)… С. 547–548.

358

Там же.

359

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.)… С. 547–548.

360

Там же. С. 549.

361

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота… С. 107.

362

Кондзеровский П.К. В Ставке Верховного. Воспоминания дежурного генерала при Верховном главнокомандующем. Париж, 1967. С. 250–269.

363

Кондзеровский П.К. В Ставке Верховного. Воспоминания дежурного генерала при Верховном главнокомандующем… С. 250–269.

364

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка Верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 14.

365

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка Верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 35–39.

366

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 35–39.

367

Там же.

368

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 41–45.

369

Там же.

370

Белевская (Летягина) М.Я. Ставка верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 46–48.

371

Попов К.С. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920… С. 39–41.

372

Попов К.С. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920… С. 41–42.

373

Кравков В.П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М.: Вече, 2014. С. 50–51, 132.

374

Гибель исторических ресторанов // Ресторанное дело. 1914. № 8. С. 9–10.

375

Гибель исторических ресторанов // Ресторанное дело. 1914. № 8. С. 9–10.

376

Бубнов А. В царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова… С. 56.

377

Бубнов А. В царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова… С. 57–58.

378

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920. М.: Центрполиграф, 2006. С. 102.

379

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 94.

380

Казанцев Д.Л. Вспоминая о службе в Финляндии во время Первой мировой войны. 1914–1917. М.: Кучково поле, 2016. С. 255–257.

381

Ненюков Д.В. От мировой до гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920… С. 90.

382

Пьянство немцев // Ресторанное дело. 1915. № 5. С. 10.

383

Ресторанная жизнь в Львове // Ресторанное дело. 1915. № 5. С. 10.

384

Проезжий. Ресторанная жизнь в завоеванных областях. В г. Львове // Ресторанное дело. № 5. 1915. С. 15.

385

Бобринский Н.А. На первой мировой войне. Из записок графа Николая Алексеевича Бобринского // «Дворянское собрание», 1995. № 3. С. 17.

386

Беннигсен Э.П. Записки (1875–1917). М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2018. С. 634.

387

Осведомление от штаба Верховного главнокомандующего // Ресторанное дело. 1915. № 4. С. 5.

388

Оськин Д.П. Записки прапорщика… С. 46.

389

Оськин Д.П. Записки прапорщика… С. 122.

390

Там же.

391

Оськин Д.П. Записки прапорщика… С. 188.

392

Чемоданов Г.Н. Последние дни старой армии. М. – Л.: Гос. изд-во, 1926. С. 20–21.

393

Там же. С. 72.

394

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 98.

395

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.)… С. 87.

396

Кравков В.П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача… С. 169–170, 172–173.

397

Кравков В.П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача… С. 182.

398

Там же. С. 269.

399

Рид Д. Вдоль фронта. М.: Кучково поле, 2015. С. 60.

400

Рид Д. Вдоль фронта… С. 47.

401

Редигер А.Ф. История моей жизни. Воспоминания военного министра… С. 412.

402

Падучев В.Л. Записки нижнего чина. 1916 г. М.: Московское тов-во писателей, 1931. С. 67–69.

403

Падучев В.Л. Записки нижнего чина. 1916 г… С. 69–70.

404

Там же. С. 57–58.

405

Падучев В.Л. Записки нижнего чина. 1916 г… С. 140–141.

406

Падучев В.Л. Записки нижнего чина. 1916 г… С. 90–91.

407

Там же. С. 92–93.

408

Снесарев А.Е. Дневник. 1916–1917. М.: Кучково поле, 2014. С. 58, 60, 62, 192.

409

Там же. С. 279, 313.

410

Оболонкова М.А. Эпизод истории Великой войны как элемент исторической памяти европейцев: рождественское перемирие 1914 г. // Вестник Перм. ун-та. История. 2010. № 1 (13). С. 8–14.

411

ОВЛ РГБ (Отдел военной литературы Российской государственной библиотеки). 157/20. Л. 222.

412

Литтауэр В.С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920… С. 85.

413

ОПИ ГИМ (Отдел письменных источников Государственного исторического музея). Ф. 137. Д. 150. Л. 96.

414

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Париж, 1921. С. 166.

415

Данилов Ю.Н. На пути к крушению: Очерки из последнего периода русской монархии. М., 1992. С. 147.

416

Бахурин Б. Была ли русская армия здорова до 1917 г.? URL: http://actualhistory.ru/ russ army before l 917.

417

История Гражданской войны в СССР. М.: ОГИЗ, 1935. Т. ЕС. 39–40.

418

Цит. по: Бондаренко В.В. Герои Первой мировой войны. М.: Молодая гвардия, 2013. С. 75.

419

Чернин О. В дни мировой войны. Москва – Петроград: ГИЗ, 1923. С. 232.

420

Гофман М. Война упущенных возможностей. СПб.: ООО «Редакционно-издательский центр „Культ-информ-пресс“», 2017. С. 141.

421

Троцкий Л.Д. Моя жизнь: опыт автобиографии: в 2 т. Берлин, 1930. Т. 2. С. 87, 89.

422

Bryant L. Six red months in Russia: an observers account of Russia before and during the proletarian dictatorship. George H. Doran Company, New York. 1918. P. 57.

423

Bryant L. Six red months in Russia: an observers account of Russia before and during the proletarian dictatorship… P. 57.

424

Карев П. Нас не укротили. Иваново: Гос. изд-во Ивановск. обл., 1937. С. 36.

425

Карев П. Нас не укротили… С. 38.

426

Там же. С. 40.

427

Карев П. Нас не укротили… С. 43.

428

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. М.: Захаров, 2011. С. 88.

429

Эренбург И.Г. Лик войны // Полн. собр. соч. М. ‒ Л.: Земля и фабрика (ЗИФ). 1928. Т. 8. С. 91.

430

Эренбург И.Г. Лик войны… С. 92–93.

431

Эренбург И.Г. Лик войны… С. 95.

432

Там же. С. 92–95.

433

Там же. С. 110–111.

434

Афиногенов Н.А. (Н. Степной) Записки ополченца. Издание Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Петроград: Тип. Училища глухонемых, 1917. С. 82–84.

435

Французская эпопея рядового Тебенькова // Республика. 2014. 28 января.

436

Там же.

437

Французская эпопея рядового Тебенькова…

438

Там же.

439

Эренбург И.Г. Лик войны… С. 102.

440

Эренбург И.Г. Лик войны… С. 66–68.

441

Рид Д. Вдоль фронта… С. 108.

442

Рид Д. Вдоль фронта… С. 109.

443

Ненюков Д.В. От мировой до гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920… С. 91.

444

Ненюков Д.В. От мировой до гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920… С. 139.

445

Рид Д. Вдоль фронта… С. 14.

446

Рид Д. Вдоль фронта… С. 37.

447

Новиков В.Н. Мытарства русских солдат. М. – Л.: Госиздат, 1929. С. 24–27.

448

Карев П. Нас не укротили… С. 46.

449

Цит. по: Чиняков М.К. Мятеж в Ля-Куртин // Вопросы истории. 2004. № 3. С. 57–73.

450

Барк П.Л. Воспоминания… С. 86–87.

451

Лопухин В.Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел… С. 234–235.

452

Мендельсон А. Итоги принудительной трезвости и новые формы пьянства. Доклад противоалкогольному совещанию Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова в Москве. Петроград: Российское общество борьбы с алкоголизмом, 1916. С. 2–11.

453

Мендельсон А. Итоги принудительной трезвости и новые формы пьянства. Доклад противоалкогольному совещанию Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова в Москве… С. 2–11.

454

Введенский И.Н. Опыт принудительной трезвости. М.: Моск, столич. попечительство о нар. трезвости, 1915. С. 14–16.

455

Савич Н.В. Воспоминания… С. 136–138.

456

Савич Н.В. Воспоминания… С. 136–138.

457

Барк П.Л. Воспоминания… С. 81–83.

458

Барк П.Л. Воспоминания… С. 81–83.

459

Кокорев А., Руга В. Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта в период Первой мировой войны. М., 2011. С. 211.

460

Цит. по: Мендельсон А. Итоги принудительной трезвости и новые формы пьянства. Доклад противоалкогольному совещанию Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова в Москве… С. 52.

461

Там же. С. 53–54.

462

Барк П.Л. Воспоминания… С. 86–89.

463

БаркП.Л. Воспоминания… С. 86–89.

464

Русские ведомости. 1915. 15 июля.

465

Труды IX Пироговского съезда. СПб., 1904. Т. 6. С. 156–162.

466

Егорышева И.В. Проблема борьбы с алкоголизмом в трудах Пироговских съездов // Проблемы социальной гигиены, здравоохранения и истории медицины. 2014. № 3. С. 51–54.

467

Справочный листок X Съезда Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова. СПб., 1907. С. 18–19,36-39.

468

Труды XI Пироговского съезда. СПб., 1911. Т. 1. С. 105, ПО, 112, 118, 145–151; Т. 2. С. 73–75.

469

Общественный врач. 1915. № 6. С. 309.

470

Пироговское совещание 1915 г. URL.: http://partia-tr.ru/2015/02/psl915.html.

471

Общественный врач. 1915. № 6. С. 315.

472

Там же. С. 319.

473

Там же. С. 320–324.

474

Общественный врач. 1915. № 6. С. 350.

475

Общественный врач. 1915. № 6. С. 351–352.

476

Пироговское совещание 1915 г. URL: http://partia-tr.ru/2015/02/psl915.html.

477

Заметки на ходу // Ресторанное дело. 1915. № 4. С. 7.

478

Петроградская хроника // Ресторанное дело. 1915. № 4. С. 10.

479

П-ов Н.Г. Десятимесячные итоги борьбы с пьянством // Ресторанное дело. 1915. № 5. С. 5–6.

480

П-ов Н.Г. Десятимесячные итоги борьбы с пьянством… С. 5–6.

481

Глагольевич. Трактирные заведения на окраинах. Петроградская сторона // Ресторанное дело. 1915. № 11. С. 8–9.

482

Глагольевич. Трактирные заведения на окраинах. Петроградская сторона… С. 8–9.

483

Глагольевич. Трактирные заведения на окраинах. Петроградская сторона… С. 8–9.

484

Глагольевич. Маленький фельетон. Новые веяния // Ресторанное дело. 1915. № 4. С. 7.

485

Глагольевич. Очерки трактирного промысла в Петрограде. Галерная Гавань // Ресторанное дело. 1915. № 6. С. 6–7.

486

Глагольевич. Очерки трактирного промысла в Петрограде. Галерная Гавань… С. 6–7.

487

Глагольевич. Очерки трактирного промысла в Петрограде. Васильевский остров // Ресторанное дело. 1915. № 7. С. 7–8.

488

Там же.

489

Глагольевич. Очерки трактирного промысла в Петрограде. Васильевский остров… С. 7–8.

490

Глагольевич. Очерки трактирного промысла в Петрограде. Трактирные заведения на окраинах // Ресторанное дело. 1915. № 8. С. 6–7.

491

Глагольевич. Очерки трактирного промысла в Петрограде. Трактирные заведения на окраинах… С. 7–8.

492

Там же.

493

Глагольевич. Очерки трактирного промысла в Петрограде. Трактирные заведения на окраинах… С. 7–8.

494

Гусляров С. Около воспрещения крепких напитков // Ресторанное дело. 1915. № 5. С. 6–7.

495

Гусляров С. Около воспрещения крепких напитков… С. 6–7.

496

Цит. по: Пашков Е.В. Антиалкогольная кампания в Курской губернии в годы Первой мировой войны… С. 12–19.

497

Там же.

498

Цит. по: Пашков Е.В. Антиалкогольная кампания в Курской губернии в годы Первой мировой войны… С. 15.

499

Цит. по: Правда и ложь о «сухом законе» (1914–1925 гг.). Впервые в России состоялся Учредительный съезд партии трезвенников. URL: https://ruskline.ru/analitika/ 2012/12/05/pravda_i_lozh_o_suhom_zakone_l 9141925_gg.

500

Деникин А.И. Путь русского офицера. М.: Современник, 1991. С. 211.

501

Деникин А.И. Путь русского офицера… С. 212.

502

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг… С. 4.

503

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг… С. 4.

504

Джунковский В.Ф. Воспоминания: в 2 т. М., 1997. Т. 2. С. 197–198.

505

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов // «Охранка»: Воспоминания руководителей политического сыска: в 2 т. М., 2004. Т. 1. С. 291.

506

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов… Т. ЕС. 292.

507

Савинова Н.В. Борьба с немецкими погромами в России в начале Первой мировой войны… С. 59–68.

508

Савинова Н.В. Сенатская комиссия по расследованию причин возникновения майских антинемецких погромов 1915 г. в Москве // Мавродинские чтения. 2008. СПб., 2009. С. 209–212.

509

Савинова Н.В. Сенатская комиссия по расследованию причин возникновения майских антинемецких погромов 1915 г. в Москве… С. 209–212.

510

Савинова Н.В. Антинемецкие настроения населения Российской империи в 1914–1917 гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2007. № 2. С. 179–186.

511

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов… С. 293.

512

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 197–198.

513

Там же. С. 352.

514

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 352.

515

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 87.

516

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 354.

517

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов… С. 295.

518

Дорошевич В.М. При особом мнении. Кишинев: Т-во Бессарабское книгоиздательство, 1917. С. 5–7.

519

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов… С. 296.

520

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 367.

521

Уличные беспорядки и выступления рабочих в России: По документам Департамента полиции. 1914 – февраль 1917 г. ⁄ сост. Ю.И. Кирьянов // Исторический архив. 1995. № 5–6. С. 76.

522

Дорошевич В.М. При особом мнении… С. 7–9.

523

Там же. С. 9–10.

524

Рид Д. Вдоль фронта… С. 160.

525

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1970. С. 29.

526

Мельгунов С.П. Воспоминания и дневники. Париж. 1964. Вып. 1. С. 195.

527

Савинова Н.В. Борьба с немецкими погромами в России в начале Первой мировой войны… С. 59–68.

528

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 354.

529

Савинова Н.В. Борьба с немецкими погромами в России в начале Первой мировой войны… С. 59–68.

530

Уличные беспорядки и выступления рабочих в России: По документам Департамента полиции. 1914 – февраль 1917 г… С. 76.

531

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 353.

532

Там же.

533

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 354.

534

РГИА. Ф. 1363. Оп. 8. Д. 595. Л. 27.

535

Представление Н.А. Маклакова в Совете министров «Об утверждении трезвости среди населения». Народные дома нового типа // Биржевые ведомости. 1915. 27 мая.

536

Там же.

537

Дневник Л.А. Тихомирова, 1915–1917 гг. М.: РОССПЭН, 2008. С. 68–69.

538

Там же.

539

Дневник Л.А. Тихомирова, 1915–1917 гг… С. 72.

540

Цит. по: Соловьева Ю.Н. Российский бизнес семейства Вогау. М., 2006. С. 12.

541

О возврате акциза за не поступившие в потребление и погибшие спирт и спиртовые продукты // РГИА. Ф. 1276. Оп. 14. Д. 151. Л. 9.

542

Всего было 64 пожара.

543

Дневник Л.А. Тихомирова, 1915–1917 гг… С. 73.

544

Уличные беспорядки и выступления рабочих в России: По документам Департамента полиции. 1914 – февраль 1917 г… С. 76.

545

Поткина И.В. Чрезвычайное законодательство и немецкие фирмы в Москве // Немецкие предприниматели в Москве. М., 1999. С. 225–258.

546

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов… С. 295.

547

Рябиченко С.А. Погромы 1915 года: Три дня из жизни неизвестной Москвы. М., 2002. С. 13.

548

Романова М.П. Воспоминания великой княжны. 1890–1918. М., 2004. С. 114.

549

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. 1914–1917 гг… С. 88.

550

Дневник Л.А. Тихомирова, 1915–1917 гг… С. 75.

551

Иванов А. «Патриотическое» бесчинство. К 100-летию антинемецких погромов в Москве // Русская народная линия. URL: https://ruskline.ru/history/2015/06/10/patriotiches-koebeschinstvo.

552

Савинова Н.В. Антинемецкие настроения населения Российской империи в 1914–1917 гг… С. 179–186.

553

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 357.

554

Дневник Л.А. Тихомирова, 1915–1917 гг… С. 70.

555

Дневник Л.А. Тихомирова, 1915–1917 гг… С. 71.

556

Савинова Н.В. Антинемецкие настроения населения Российской империи в 1914–1917 гг… С. 179–186.

557

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 354.

558

Там же. С. 355.

559

Линденберг В. Три дома. Мюнхен, 1985. С. 27–28.

560

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 356.

561

Погромы в Москве // Биржевые ведомости. 1915. 29 мая

562

Воззвание Московского городского головы // Биржевые ведомости. 1915. 29 мая.

563

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов… С. 297.

564

Там же.

565

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 356.

566

Там же.

567

Дневник Л.А. Тихомирова, 1915–1917 гг… С. 73.

568

Там же. С. 74.

569

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 357.

570

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов… С. 298.

571

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг… С. 88.

572

Джунковский В.Ф. Воспоминания… С. 351–360.

573

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг… С. 94.

574

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг… С. 94.

575

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 88.

576

ЦГА (Центральный государственный архив) Москвы. Ф. 16. Оп. 232. Д. 4. Л. 171–175.

577

Цит. по: Иванов А. «Патриотическое» бесчинство. К 100-летию антинемецких погромов в Москве // Русская народная линия. URL: https://ruskline.ru/history/2015/06/10/ patrioticheskoebeschinstvo.

578

Цит. по: Савинова Н.В. Погромы немцев в Московской губернии в мае 1915 г. // Россия в XX веке: проблемы политической, экономической и социальной истории. СПб., 2008. С. 430–434.

579

Савинова Н.В. Погромы немцев в Московской губернии в мае 1915 г… С. 430–434.

580

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг… С. 242.

581

Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М.: Международные отношения, 1991. С. 104–106.

582

Там же. С. 106.

583

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 90–95.

584

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 95.

585

Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны… С. 107–108.

586

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 90–95.

587

Родзянко М.В. Крушение империи (Записки председателя русской Государственной думы). Л.: Изд-во «Прибой», 1927. С. 9–10.

588

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 90–95.

589

Родзянко М.В. Крушение империи (Записки председателя русской Государственной думы)… С. 9–10.

590

Бьюкенен Д.У. Записки дипломата. М.: Международные отношения, 1991. С. 162.

591

Бьюкенен Д.У. Записки дипломата… С. 163.

592

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 94.

593

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 95.

594

Симанович А.С. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. Рига, 1921. С. 5.

595

Там же. С. 6.

596

Бьюкенен Д.У. Записки дипломата… С. 163.

597

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 90–95

598

Бьюкенен Д.У. Записки дипломата… С. 164.

599

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. 1914–1917 гг… С. 262.

600

Там же. С. 263.

601

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг… С. 265.

602

Там же. С. 267.

603

Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте. М.: Республика, 1993. С. 89.

604

Там же. С. 90.

605

Локкарт Р. История изнутри. Мемуары британского агента. М., 1991. С. 68.

606

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов… С. 290.

607

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов… С. 291.

608

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. 1914–1917 гг… С. 111.

609

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. 1914–1917 гг… С. 112.

610

Там же. С. 112–115.

611

Симанович А.С. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина… С. 13–14.

612

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг… С. 218.

613

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.)… С. 260–261.

614

Там же.

615

Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 2015 г. – 2 июля 2016 г.)… С. 260–261.

616

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 90–95

617

Там же.

618

Юсупов Ф.Ф. Мемуары. Перед изгнанием. 1887–1919… С. 90–95

619

Маклаков В.А. Некоторые дополнения к воспоминаниям Пуришкевича и князя Юсупова об убийстве Распутина // Современные записки (Париж). 1928. Кн. 34. С. 271–272.

620

Юсупов Ф.Ф. Конец Распутина. Париж, 1927. С. 51.

621

Мусский И.А. 100 великих заговоров и переворотов. М.: Вече, 2009. С. 131.

622

Купчинский Ф.П. Я сжег Григория Распутина. СПб., 2001. С. 2.

623

Сожжение Распутина//Утро России. 1917. 16 марта

624

Купчинский Ф.П. Я сжег Григория Распутина… С. 7.

625

Палеолог М.Ж. Россия накануне революции. Москва – Петроград: гос. изд-во, 1923. С. 171.

626

Барк П.Л. Воспоминания… С. 81–83.

627

Барк П.Л. Воспоминания… С. 81–83.

628

Эренбург И.Г. Лик войны… С. 24–25.

629

Эренбург И.Г. Лик войны… С. 51–52.

630

Там же. С. 103–104.

631

Ман. Рестораны в курортах Франции // Ресторанное дело. 1914. № 9. С. 9.

632

Рефлектор. Декрет о трезвости // Ресторанное дело. 1915. № 1. С. 8.

633

Кожемякин М. Окопное меню французского солдата Первой мировой. URL: http://zhurnal.lib.rU/m/mihail_kozhemjakin/pinard.shtml.

634

Petain. URL: http://vbonhushist.llvm-serv.net/pages/petain.htm.

635

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. М.: Соцэкгиз, 1934–1938. Т. 1–2. С. 238.

636

Там же. С. 239.

637

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары… С. 240.

638

Там же. С. 242.

639

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары… С. 244.

640

Турист. Вести из-за рубежа. По берлинским ресторанам // Ресторанное дело. 1916. № 11. С. 9–10.

641

Там же.

642

Турист. Вести из-за рубежа. По берлинским ресторанам… С. 9–10.

643

Турист. Вести из-за рубежа. По берлинским ресторанам (От собственного корреспондента «Ресторанного дела») // Ресторанное дело. 1917. № 1. С. 13–14.

644

Там же.

645

Нейтральный. Германия. Вымирающая «порода» пивопийц // Ресторанное дело. 1916. № 11. С. 12.

646

Кудрявцев Ф.Г. Повесть о моей жизни. СПб.: Союз писателей Санкт-Петербурга, 1914. С. 71.

647

Кудрявцев Ф.Г. Повесть о моей жизни… С. 71.

648

Там же. С. 72.

649

Маюров А.Н. Партия «сухого закона» в США и «сухой закон» // Подспорье. 2011. № 1. С. 16–23.

650

Прилуцкий В.В. Зарождение движения за трезвость в США и начало борьбы за «сухой закон» // Вестник Брянского гос. ун-та. 2012. № 2. С. 166–171.

651

Берд Р. История обществ воздержания в Северо-Американских Соединенных Штатах. СПб., 1843. С. 39, 51; Пушкарев А.Н. Становление трезвого движения в Соединенных штатах Америки // Здоровый образ жизни российской молодежи. Тюмень, 2014. С. 23–27.

652

Берд Р. История обществ воздержания в Северо-Американских Соединенных Штатах… С. 226.

653

Рид Д. Вдоль фронта… С. 151.

654

Касии А. Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона». 1919–1929 гг. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 7.

Content

Сергей Сафронов

Введение

1. Установление «сухого закона» – путь к финансовому краху Российской империи

1.1. «Неожиданный министр финансов» П.Л. Барк и его курс на «сухой закон»

1.2. Начало Первой мировой войны. Нападение на германское посольство в Санкт-Петербурге

1.3. Борьба с «пьяным бюджетом» как шаг в «финансовую пропасть»

1.4. «Заем свободы» 1917 г. Попытка «заткнуть» финансовую «дыру» в государственном бюджете

2. Российская армия и алкоголь

2.1. История винной порции в русской армии

2.2. Офицерские собрания и пьянство

2.3. «Идеальная» мобилизация как повод для продления «сухого закона»

3. Пьянство в действующей армии в период Первой мировой войны

3.1. Ставка Верховного главнокомандующего. «Многие сильно огорчались невозможностью достать водки и вина»

3.2. Алкоголь в действующей армии: «флакон одеколона – предел мечтаний неплебейского офицера»

3.3. Кровь и вино. Экспедиционный корпус русской армии во Франции и Греции

4. Положение в России и за границей в период «сухого закона»

4.1. Общественно-политическая дискуссия по поводу «сухого закона»

4.2. «Откуда-то было раздобыто изрядное количество водки». Антинемецкие погромы 1915 г. в Москве

4.3. «Святой черт», «демон Романовых» Г.Е. Распутин и царская семья

4.4. Питейная политика в годы Первой мировой войны в странах Антанты и Четверного союза

Заключение

Список литературы и источников

Мемуары и воспоминания

Материалы и документы

Публицистические произведения

Монографии

Научные статьи

Примечания