Чехов. Книга 15. Последнее дело

Глава 1

Возвращение

Шёл тёплый летний дождь. Не Петроградский — холодный и колкий, а тот, что частенько заставал меня в деревне, где я проводил лето. Он мягко гладил голову и плечи. Я стоял посреди старого сада, знакомого до странной боли в груди. Земля под ногами была мягкой, раскисшей, в воздухе висел пронзительный запах мокрой травы, листьев и сырой коры. Ветви яблонь над головой чуть скрипели, покачиваясь, словно вспоминали старые мелодии.

Рука больше не беспокоила. Только жгло, как будто боль ушла, но след от неё остался где-то глубже, не на коже. Я посмотрел на ладонь. Ни крови, ни пореза. Только след, почти невидимый, словно ожог, оставшийся от чего-то важного. Как память.

— Павел…

Я вздрогнул. Звук был знакомым, до ломоты в сердце. Я не слышал этого голоса уже много лет. Но вспомнил сразу. Я обернулся.

Она стояла под яблоней. Светлая, тонкая, почти прозрачная. Лицо было ровным, спокойным. Именно таким я запомнил его по старым фотографиям, на которых всегда чувствовалась тень улыбки и налет печали. И в груди разлилось странное, мягкое тепло. Тот покой, которого мне всегда не хватало.

Я улыбнулся. И шагнул к ней. Сначала медленно, а потом быстрее, будто боялся, что она исчезнет, если замешкаюсь.

— Ты не должен был сюда приходить, — сказала женщина тихо, но твёрдо. Голос её звучал не как упрёк, а как нежное напоминание.

— Меня что-то привело, — ответил я.

Мама кивнула, будто так и знала.

— Ты упрямый. В этом ты сильно похож на него.

Я не стал спрашивать, кого она имела в виду. Это и так было понятно. Я не отвёл взгляда. Она стояла слишком близко, и от неё исходило тепло — настоящее. Будто это не был сон, а она не была иллюзией. Когда она коснулась моей щеки, пальцы были живыми. Мягкими. Тёплыми.

— Ты боишься идти его путём, — сказала она, ласково. — И правильно. Твой отец наделал немало глупостей, прежде чем начал понимать, кем он хочет быть. Но тебе не нужен его путь. У тебя должен быть свой.

— Он считал, что поступает правильно, — сказал я, почти с вызовом. — Как и ты. Как и я.

— Мы все так считаем, — прошептала она. — Это способ не слышать свою совесть. Пока она не замолчит навсегда. Щукин тоже так думал. Верил в своё право ломать чужие судьбы. Но ведь это не делает его правым… верно?

Я мотнул головой. Медленно. Тяжело.

— Верно.

Она чуть приблизилась, и в голосе её вдруг появилась тревога. Мольба.

— Постарайся не совершать их ошибок. Переступив черту, ты уже не вернёшься. Ты станешь другим. Ты сделаешься холодным и пустым.

— Я уже её переступал… — начал я, но она покачала головой.

— Тогда это было необходимо. Тогда ты боролся. А сейчас — ты убегаешь. Прячешься от боли. Придумываешь справедливость, чтобы не чувствовать обиды. Это не путь. Это — ловушка. Иллюзия, которая не спасёт. Не исцелит. Не принесет тебе счастья.

Ветер налетел резко, словно кто-то распахнул двери в другое время. Деревья зашумели — громко, тоскливо. Я вздрогнул. Поднял голову. Ещё мгновение назад светлое небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами. А дождь… исчез. Внезапно. Вместо него с неба начал падать снег — густой, колючий. Слепящий.

Я задрожал. Зубы застучали, тело сжалось в попытке удержать остатки тепла. Руки сами обняли грудь, словно защищали от чего-то гораздо сильнее холода. Как будто всё вокруг рушилось. Сад становился чужим. Исчезал.

— Тебе пора возвращаться, — сказала мама, и голос стал глуше, так как ветер уже относил его прочь. — Иначе ты потеряешься. И я останусь здесь. Не смогу проснуться в своем мире.

Я хотел что-то сказать. Шагнуть к ней. Удержать. Но ноги подогнулись, и всё начало расплываться, растворяться. Мир распадался на куски света и тени. Она исчезала первой — сначала лицо, потом руки, затем тень её платья.

Тьма поглотила всё. Только голос остался. Тихий, как дыхание сквозь сон.

— Не вступай на путь, который выбрал когда-то твой отец… иначе ты перестанешь быть собой…

И я падал. Долго. Вглубь себя. В темноту, в которую страшно заглядывать.

* * *

— Ну и что ты наделал?

Этот голос был первым, что я услышал, когда пришел в себя. Медленно открыл глаза, и мир сперва плыл, будто я смотрел на него через мутное стекло. Мягкий свет падал от лампы в углу, пахло мятой и чабрецом — смесью, которую Яблокова добавляла в отвар, когда болел Фома.

Я повернул голову. В кресле в изголовье кровати сидела Яблокова. В строгом платье, с прямой спиной и губами, сжатыми в тонкую линию. Вид был такой, будто я задолжал ей полжизни и сейчас она собиралась взять хотя бы часть долга. И ей для этого даже утюг не понадобится — она сможет положить мне на кожу раскаленную ладонь.

— Вы о чём? — хрипло спросил я, попытался приподняться, но тело ещё не слушалось.

Я сделал вид, что не понимаю. Не потому, что собирался солгать. Просто хотел немного оттянуть момент. Понять, сколько она уже знает. И в эту секунду на лице Людмилы Фёдоровны промелькнула тревога. Почти материнская. Но тут же исчезла, как будто она велела себе не показывать её.

— Ты сам понимаешь, о чём, — сказала она, уже тише. Но уверенность, которая обычно звенела в её голосе, будто бы ослабла.

Я округлил глаза, постаравшись вложить в выражение лица искреннее удивление.

— Не понимаю.

Женщина не стала спорить. Взяла со столика небольшой серебряный колокольчик и трижды в него позвонила.

Через несколько секунд дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Лаврентий Лавович. Волосы взъерошены, рубашка небрежно выбилась из-под ремня. Вид у лекаря был встревоженный, но в глазах мелькнула радость, когда он осознал, что я в сознании.

— Что случилось? — спросил парень. — Как вы себя чувствуете, Павел Филиппович?

— Нормально, — выдохнул я, и даже сам удивился, как неуверенно это прозвучало.

— Говорит, что ничего не помнит, — сухо добавила Яблокова.

Лекарь подошел ближе. Я поднял руку:

— Я не говорил, что не помню. Просто… уточнил, что именно вы имели в виду.

На губах Людмилы Фёдоровны появилась слабая, почти незаметная улыбка.

— Одно слово: адвокат, — бросила она.

Лекарь профессионально, но аккуратно пощупал лоб, оттянул веко, заглянул в глаза. Затем наложил какое-то плетение — нежное, как прикосновение руки матери, и по телу тут же разлилась теплая волна. Я выдохнул, едва ощутимо, и почувствовал, как внутреннее напряжение понемногу отпускает.

— Всё в норме, — произнёс Лаврентий Лавович, отступив назад. — Само собой, для вашего случая.

— Он особенный? — слабо усмехнулся я.

— Когда я приехал по вызову Людмилы Фёдоровны, вы были бледнее той простыни, на которой сейчас лежите. А на вашей шее оказался такой след… признаюсь, я сперва решил, что вас вытащили из петли в последнюю секунду.

— Это была гаррота, — тихо сказал я. Голос хрипел, но звучал уверенно.

— Я знаю, — кивнул Лаврентий. — Кустодии уже провели обыск здания. Орудие убийства нашли.

— Орудие, при помощи которого было совершено покушение на убийство, — поправил я.

— И правда, в норме, — пробормотала Яблокова, и впервые за всё время в её голосе прозвучала… нежность. Сквозь усталость, через иронию. Но спутать эту эмоцию с другой не вышло бы при всем желании.

— Если что — зовите, — сказал Лаврентий и быстро ретировался, как человек, которому надо записать в своем дневнике, что некромант вновь воскрес.

Мы остались с Яблоковой вдвоём. Я лежал молча, смотрел в потолок.

Людмила Фёдоровна переложила плед мне на грудь, поправила край подушки. Невыносимо буднично. Как будто я просто плохо пообедал, а не вернулся с того света.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Не за что, — отрезала она и добавила уже тише: — Однажды я прибью тебя сама, чтобы не мучился и не мучил других. И оставлю при доме. Будешь мне газетки по утрам читать.

Я не мог не улыбнуться в ответ.

— Филипп Петрович дежурил здесь с самого момента, как тебя привезли, — начала Яблокова. Голос её звучал ровно, без нажима. — И Софья Яковлевна с Ариной Родионовной тоже. И Фома.

Она ненадолго замолчала, будто давая мне время на то, чтобы всё это услышать по-настоящему, не мимоходом. Я слушал, ощущая, как каждое имя ложится в грудь, как маленький якорь.

— Правда, князь Чехов спешно уехал. С Маргаритой что-то случилось.

Едва прозвучало это имя, как внутри будто щёлкнуло. Лицо скривилось само собой — мгновенно, почти непроизвольно, словно я откусил лимон. В душе колыхнулась ненависть. Глухая, горячая, как боль, от которой не избавишься ни словами, ни временем.

Яблокова никак не отреагировала. Словно бы и не заметила. Или сделала вид. А может, просто не хотела отвлекаться на лишнее.

— Так что сейчас здесь только Софья Яковлевна и Нечаева. Они устроились в гостевой, дежурят по очереди, — продолжила она, поправляя плед на моих плечах. Движение было простое, почти механическое, но в нём — забота. — Одно время тут ещё ночевали Шуйский с Беловой, и даже Елена Анатольевна с Плутом приезжали. Но их насилу вытолкали. До чего оказались настырными. Два сапога — пара. Ах, да. Александр Васильевич обещался заехать. Зимин звонил, грозил прикатить и отругать тебя по-свойски. Так что, пока все эти люди не растерзали тебя за твой очень… глупый поступок, я хочу знать: зачем ты поехал на встречу со Щукиным один?

Я посмотрел на неё, не отводя взгляда. И ответил так, как было:

— Потому что он об этом попросил.

На её лице промелькнула лукавая, почти добродушная усмешка. Та самая, которой она иногда встречала мои особенно нелепые аргументы.

— То есть, если бы он сказал спрыгнуть с крыши, ты бы его послушался?

— Он утверждал, что знает что-то о моей матери. Но потребовал приехать в одиночку.

Она кивнула. Не резко — спокойно, как человек, который уже не удивляется ничему.

— И ты поверил…

Я открыл было рот, чтобы объяснить, и в этот момент всё вспомнилось — остро, как удар: призрак, женщина с пустыми глазами, её голос… И амулет. Камень, к которому она была привязана. Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— У него был призрак… — начал я и резко попытался подняться. Сердце забилось учащённо, и в следующую секунду Яблокова неожиданно ловко вскочила с кресла.

Её руки были крепкими. Она прижала меня к кровати с такой силой, что я понял — не встану, если она не позволит.

— У тебя, часом, не помутнение, Павел Филиппович? — её голос звучал всё так же спокойно, без повышенного тона, но в глазах сверкнула тревога.

— Амулет, — выдохнул я, всё ещё пытаясь вырваться. — Он мне нужен. К нему привязан…

— Если ты о той штуке, которую держал в руке, то он у меня, — быстро перебила Яблокова. — Тише. Всё в порядке. Амулет в доме.

Я почувствовал, как всё внутри оттаивает, как паника отступает. Медленно выдохнул и перестал бороться. Глянул на неё и кивнул.

Она убрала руки. Села обратно в кресло, но не спускала с меня взгляда.

— Что за призрак?

Я задышал ровнее. Мысль собиралась по кускам.

— Я всё расскажу, — пообещал я, чуть тише. — Когда все соберутся.

Она не спорила. Только слабо кивнула.

— Лучше поведайте, как вы меня нашли?

Мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Не от слабости — от какой-то внутренней неловкости.

Людмила Фёдоровна поджала губы, опустила глаза и ненадолго замолчала. В её лице появилось то особенное выражение, когда она колебалась между тем, чтобы сказать правду сразу или сначала немного пожурить. Она смотрела на меня внимательно, изучающе, будто заново оценивала, сколько во мне осталось глупости и упрямства. А потом всё же тяжело вздохнула и заговорила:

— Когда ты уехал… дома стало как-то… слишком тихо. Не сразу поняла, в чём дело. Вроде всё как всегда — двери на месте, чай в термосе, записки нет. Но что-то не так. А потом… наши призраки не пришли смотреть «Несчастливы порознь». И тут я уже поняла — дело нечисто.

Я невольно улыбнулся. Конечно. Она заметила. Даже в тишине знала, что я исчез не просто так.

— И начали искать, — сказал я, больше утверждая, чем спрашивая.

— Начала, — кивнула она, и в голосе её была лёгкая обида. — Они, между прочим, спрятались в каморке Евсеева. От меня спрятались, глупые. И сидели там, будто в осаде. А с ними был… осколок. Зеркала.

Я поднял брови.

— Они всё рассказали?

Прежде чем она успела ответить, из-за стены донёсся обиженный голос Козырёва:

— Мы молчали.

— Как подпольщики, — с невозмутимым выражением лица подтвердила Людмила Фёдоровна. — Ни уговоры, ни угрозы. Только бубнят: «Он уехал по делам, всё в порядке, не мешайте». Но, Павел… — она посмотрела на меня долгим взглядом, — вид у них был такой, что даже слепой бы понял — что-то произошло. Пришлось звонить Гришане.

— Серьезно? — поразился я.

— Я умею общаться с разными людьми, — терпеливо пояснила женщина. — Собак дрессировать мне не приходилось, но я справилась с твоим новым водителем.

— Он не…

Яблокова отмахнулась и продолжила:

— Он выяснил, куда повезло тебя такси. А дальше — дело техники.

— И он… привёз вас? — недоверчиво спросил я, всё ещё с трудом представляя себе, как Гришаня и Яблокова едут куда-то вместе по экстренному вызову.

— А что тебя так удивляет? — фыркнула она. — Я, между прочим, легенда школы огня. Кое-что ещё умею… — она замялась, а потом поправилась чуть мягче: — Умела. Но перед тем как ехать, я всё же сообщила адрес твоему отцу и Морозову. Они прибыли, но правда, уже позже. Честно говоря, едва не наступили на тебя.

Я медленно выдохнул. В груди стало тяжело от одной мысли, как близко это было… И как много людей снова встали за моей спиной.

— Ты почему призраков через зеркало не вызвал, дурик? — вдруг резко спросила Людмила Федоровна, как будто всё тепло на секунду сменилось гневом.

— Потому что Щукин бы их сожрал, — спокойно ответил я. — И стал бы только сильнее.

Она посмотрела на меня внимательно. В её взгляде на мгновение мелькнуло что-то вроде признания. Не похвалы, но понимания.

— Хорошо, что осколок сработал, — мягко произнесла она. — Правда, Лаврентий Лавович потом около часа сращивал ткани на твоей ладони. Ты сильно её распорол. Если бы не талант нашего целителя — ходить тебе с куриной лапкой до конца жизни.

Яблокова смешно потрясла ладонью, имитируя птичью лапу.

Я, почти не думая, поднял правую руку. Тонкий шрам на ладони казался серебристым.

— Если бы я не приехала… — продолжила она уже тише, — ты мог истёчь кровью и остаться там, рядом с ним. Рана была глубокая. Пришлось прижечь, чтобы ты не умер раньше времени. Поэтому и остался след. Шрам — это меньшее, что с тобой случилось.

— Это не важно, — ответил я.

Людмила Федоровна прищурилась, окинула меня оценивающим взглядом и заявила:

— Я бы на месте отца тебя выпорола. Розгами, вымоченными в соленой воде. Чтоб не повадно было шастать по всяким злачным местам.

Я смотрел на неё, и сердце медленно сжималось. Не от боли, а от тепла. Она сидела рядом — такая упрямая, громкая, колючая. Но ведь отправилась за мной. Была рядом, когда оказалась нужной.

— Спасибо, — произнёс я едва слышно.

— Я прямо посоветую ему это сделать. Не сомневайся.

Разговор прервал звук открываемой двери. Через секунду послышался узнаваемый голос:

— Павел!

Я едва успел повернуть голову, как Софья Яковлевна уже оказалась рядом. Она вошла быстро, целеустремлённо, как всегда, когда тревожилась. Яблокова молча шагнула в сторону, уступая ей место у изголовья. За плечом бабушки я заметил Арину Родионовн. Она стояла у стены, в голубом домашнем платье, немного растерянная, но внимательная.

Бабушка не сказала больше ни слова — просто склонилась надо мной и принялась ощупывать моё лицо, ладони, плечи. Движения её были быстрыми, как у человека, который не верит на слово, пока сам не убедится. В её пальцах всё ещё ощущалась сила — та, что не исчезла с годами. Сила женщины, которая повидала и пережила больше, чем любой хроникёр успел бы записать.

— Ты цел… — прошептала она почти про себя, и её лицо смягчилось. Но только на миг. Потому что в следующее мгновение в её взгляде вспыхнул огонь, и привычная строгость вернулась с удвоенной силой.

— Итак, зачем ты поехал к Щукину? Один?

Голос был негромким, но в нём звучал тот особый оттенок, от которого в детстве хотелось немедленно опустить глаза и начать объясняться.

— Я задавала ему тот же вопрос, — вмешалась Яблокова, спокойно, будто подкрепляя обвинение.

Я немного приподнялся на подушке, сдерживая раздражение. Всё-таки даже после всего случившегося — допрос по расписанию.

— Мне нужно обсудить это с тобой, — сказал я, глядя на бабушку. — Наедине. Это касается семьи.

Софья Яковлевна пристально посмотрела на меня, прищурилась, будто пытаясь уловить что-то за словами, но кивнула.

— Пойдём, голубушка, — мягко сказала Людмила Фёдоровна, подходя к Арине Родионовне. Она осторожно положила руку ей на плечо. — У меня как раз есть особенный травяной сбор.

Арина кивнула, но перед тем как выйти, на секунду задержалась взглядом на мне. Тревога в её глазах не рассеялась. Я коротко улыбнулся — успокаивающе, насколько позволяли силы.

Когда дверь за ними закрылась, бабушка опустилась в кресло у кровати. В её движениях была сосредоточенность и лёгкая усталость — но не слабость. Она смотрела на меня внимательно, будто видела не только тело, лежащее на постели, но и всё, что со мной произошло. Как будто просвечивала меня насквозь.

— Зря ты их прогнал, — спокойно сказала она. — Они тоже часть семьи.

Я пожал плечами.

— Призраки, что витают в стенах, всё равно расскажут. Но мне нужен именно твой совет.

Я собрался с мыслями, сделал вдох и начал рассказ. Медленно, точно, без лишних подробностей. Я поведал всё, что услышал от Щукина на заброшенной мануфактуре, не сглаживая углов. И то, как призрак, ведьма, привязанная к амулету, подтвердила его слова. Голос у меня временами дрожал, но бабушка не перебивала ни разу. Слушала до конца. Внимательно, по-настоящему.

Когда я замолчал, в комнате повисла тяжёлая тишина. Софья Яковлевна медленно выпрямилась, глядя на меня.

— Где этот призрак сейчас? — спросила она с лёгким напряжением.

— Где-то в доме, — ответил я. — После того как меня перенесли, она, скорее всего, испугалась перемещения. И спряталась в предмете.

Бабушка кивнула. Ровно, не выказывая ни удивления, ни страха.

— Это хорошо, — сказала она тихо.

Мы оба замолчали. Комната будто застыла. В тишине звуки были особенно слышны — скрип дерева, дыхание, шелест ветра за окном.

— Не понимаю, зачем он рассказал тебе всё это, — наконец уточнила она.

— Чтобы я передал тебе, — ответил я просто. — Он знал, что я не стану молчать, когда стану призраком. А дальше всё покатилось бы, как падающие костяшки домино.

Она слегка склонила голову, и в глазах её мелькнуло понимание.

— Звучит логично… — произнесла она и вдруг нахмурилась, прищурилась. — А ты что задумал?

Последняя её фраза относилась уже ко мне. Бабушка внимательно всматривалась в моё лицо — как только бабушка умела: цепко, глубоко, почти болезненно. И я знал, что не получится скрыть. Не сейчас.

— Я хочу убить эту женщину, — произнёс я тихо. И слишком спокойно.

Дорогие читатели. Просим у вас поддержки. Это помогает писать больше и с удовольствием. Ваши комментарии греют сердце.

Глава 2

В строю

Софья Яковлевна едва заметно отпрянула. Её глаза, ещё минуту назад полные строгого спокойствия, потемнели, а губы сжались в тонкую, упрямую линию. Она сидела рядом, но я вдруг почувствовал, как между нами вдруг повисло какое-то мрачное молчание. Как занавес, который она сама опустила, чтобы скрыть ту боль, что знала слишком хорошо.

— Нет, — покачала она головой, и голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Ты не сможешь вызвать на дуэль женщину, которая ждёт ребёнка. Она — член твоей семьи. А если решишься на бесчестное убийство… это разрушит не только твою репутацию, Павел…

— Плевать на репутацию, — резко выдохнул я и сжал пальцы в кулак так сильно, что побелели костяшки. И в этом коротком ответе было слишком много: злости, боли, усталости. Всего того, что я прятал за спокойствием, за внешней уверенностью. — Она убила маму. Покушалась на меня. Едва не погубила Фому. Она как бешеная собака. Её нужно… остановить. Чтобы ни в этом мире, ни в том — никогда больше она не посмела совершить подобное…

Слова повисли в воздухе, холодные и резкие. Даже лампа в углу комнаты замерцала.

— Нет, — повторила бабушка. Голос стал резче, чем обычно, как будто сквозь него прорвался страх. — Ты слышишь меня, Павел? Она носит ребёнка. И если твой отец, каким бы стойким он ни был, сможет принять её смерть… гибель ребёнка он не простит. Ни тебе, ни себе. И главное — дитя не виновато. Оно не выбирает родителей.

Я молчал. Хотел было возразить, но язык не слушался. В груди сжалось что-то тонкое, болезненное, похожее на стыд.

— А проклятие… — прошептал я, будто в надежде найти лазейку, которая всё изменит.

— Его можно обойти, — мягко ответила бабушка, и в её голосе снова появилась привычная твёрдость, только теперь она была другой — оберегающей. — Решение есть. Но оно… кардинальное. И, скажу честно, твоему отцу оно точно не понравится. Я поговорю с Александром Васильевичем. Потом расскажу тебе.

— Что за решение? — спросил я с осторожностью.

— Узнаешь позже. А пока, — она поднялась с кресла, — тебе нужно… потерпеть. И не делать ничего. Слышишь? Ничего. Дай нам время. Себе — тоже.

Я кивнул. Сейчас я чувствовал себя не тем, кто принимает решения, а мальчиком, которого остановили в самый важный момент. И, может быть, впервые — правильно.

— А ещё… — сказала она, и её голос стал мягче, по-домашнему тёплым, — проведи время с Ариной. Девочка все эти дни была рядом. Ни на минуту не отходила. Ни сна, ни еды. Только сидела у твоей постели.

Я вздрогнул.

— Сколько я был без сознания?

— Четыре дня, — спокойно ответила она. — Лаврентий Лавович погрузил тебя в транс. Говорит, организм был на пределе. Ещё немного — и тебя не удалось бы вернуть. Ты был почти за гранью, Павел. Яблокова нашла тебя едва живого. Лекарь думал, ты будешь лежать как минимум пару недель. Но ты, как всегда… торопишься. Даже с выздоровлением не можешь подождать.

— Мне казалось, я просто проспал. Может, час…

Бабушка впервые за всё это время улыбнулась. Так как умела только она — не лицом, а взглядом, голосом, всем своим присутствием. В этом жесте было столько любви, что сердце сжалось.

— Тебе снилось что-то хорошее, — сказала она. — Ты улыбался во сне.

Я не ответил. Просто закрыл глаза и тяжело вздохнул. И в этот момент из глубин памяти, будто шёпот сквозь туман, прозвучали слова матери:

«Не вступай на путь, который выбрал когда-то твой отец…»

Когда я снова открыл глаза, бабушка уже поднималась с кресла. Движения её были плавными, сдержанными. Как у человека, который не хочет тревожить слишком рано. Она подошла к двери, но прежде чем выйти, обернулась. В её взгляде было всё — тревога, сила, нежность и боль, которая не затянулась до конца.

— Не приноси в этот мир смерть, мой хороший, — сказала она. — Поверь, это меняет тебя. Ломает что-то светлое в душе. С каждым разом ты теряешь часть себя. Пока не остаётся ничего, ради чего хочется просыпаться. Тогда внутри не селится лютый холод, который ничем не прогнать. Я знаю, о чём говорю.

— Но ты ведь живёшь, — напомнил я тихо, почти извиняясь.

В её лице промелькнуло что-то странное, ранимое. Такая нежность и усталость, каких я прежде не видел. Я приподнялся на локте, не веря своим глазам.

— Мне кажется… — начала она тихо, почти шепотом. — Что я обрела силу некромантки не просто так. Я пришла в этот мир уже… тёмной. Не помня ничего о прошлой жизни, но с душой, полной боли. Гнева. Если бы не твой дед… он сумел меня полюбить. И я захотела ответить ему. Подарить хоть немного тепла. Потом — появился твой отец. Он стал моим светом, спас меня от горя, когда мой супруг погиб. А когда Лилия умерла… остался ты. Моя радость. Мой смысл.

Она на мгновение замолчала, словно собиралась с силами.

— Я знала, что не могу заменить тебе мать. Но хотела быть рядом. Хотела вырастить тебя… дать тебе тепло. Пусть я и не самая лучшая…

— Ты лучшая, — перебил я. — Мне повезло с бабушкой.

Она слабо улыбнулась. И в этой улыбке было всё. Даже то, что не говорилось вслух.

— Если ты правда так считаешь… — она сглотнула. — Ради меня не опускайся во тьму. Если сделаешь это — я никогда себе не прощу. Потому что это будет и мой грех тоже. Моя вина.

Она на секунду задержалась, а потом добавила:

— И, поверь, Павел… Эта Империя не вынесет даже одного по-настоящему тёмного некроманта. А сразу двое… разорвут её. А значит, мы погубим всех, кого любим. Пока мы остаемся собой — мы их любим. Потом мы перестанем быть людьми и станем для родных наказанием.

Она развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. А я остался один — с тишиной и с её голосом, который ещё долго звучал в ушах. И пониманием: как бы мне ни хотелось вернуться на путь мести — теперь я осознал, что не имею на это права.

* * *

Дверь открылась почти неслышно. Лишь скрип петли и лёгкое движение воздуха подсказали мне, что кто-то вошёл. Я повернул голову и увидел Арину Родионовну. Она была в простом платье, в домашних тапочках, с распущенными волосами, которые лёгкой волной спадали ей на плечи. Лицо у девушки было бледным, а глаза усталыми.

Она закрыла дверь за собой, не говоря ни слова, прошла к кровати. Затем медленно села на край, так, будто боялась потревожить меня своим весом. Или не была уверена, что имеет на это право. Я чуть подался вперёд, чтобы сказать ей что-нибудь. Быть может, о том, что я рад её видеть, что всё уже хорошо, но только не успел.

Она вдруг резко всхлипнула и закрыла лицо ладонями. Слёзы пришли без предупреждения. Тихо, с надрывом. Без крика, без рыданий, но от этого стало только больнее. Как если бы душу рассекли острым ножом.

Я сел ровнее, медленно, чтобы не спугнуть Арину. Протянул руку, осторожно коснулся её плеча, затем провёл пальцами по её волосам. Сделал это мягко, будто гладил воду. Её тело дрожало. Она не смотрела на меня, просто сидела, уткнувшись в ладони, и, кажется, пыталась собраться, но не могла.

— Тсс, — прошептал я. — Всё хорошо. Я здесь. Всё уже позади.

Она покачала головой, и голос её прозвучал глухо:

— Ты был на грани, Павел… — Она выпрямилась, и слёзы всё ещё блестели на её щеках. — Я сидела здесь, держала тебя за руку и понимала, что, возможно, ты не проснёшься. Что мне просто… некого будет больше ждать. Нечего будет держать. Я не могла ни есть, ни спать. Просто считала вдохи. Твои. Свои.

Я взял её ладонь, вложил в неё свою. Её кожа была прохладной. Я не стал спорить, не стал говорить, что всё обошлось. Потому что знал, что для неё это был не просто страх. Это была утрата, которую она почти успела принять.

— Я буду осмотрительным, — сказал тихо, глядя ей в глаза. — Обещаю…

Она резко выдохнула, словно вытолкнула из легких что-то лишнее, накопившееся внутри.

— Не обещай мне того, чего не сможешь исполнить, — проговорила она сурово.

— Арина…

— Я не верю тебе, — перебила она. Не с упрёком, а с грустью. — Я уже смирилась, Павел. Я знаю, кого выбрала. Того, кто думает не о себе. Который идёт туда, где страшно. Где опасно. Где не прощают ошибок. Я понимаю. Но… всё равно страшно.

Я молчал. Она снова опустила глаза, уронила голову, и я вновь провёл ладонью по её волосам, осторожно, медленно. Мы сидели рядом, плечо к плечу, дыхание к дыханию, и я чувствовал: это больше, чем просто тревога. Это — любовь, которая боится потерять.

— Я не жалею, — вдруг сказала она. — Ни на секунду. Даже если снова будет больно. Даже если ты уйдёшь, не сказав, когда вернёшься. Даже если однажды не возвратишься вовсе. Я всё равно не отступлю. Потому что когда ты рядом, мир дышит по-другому. Ты мой некромант.

Я осторожно притянул её ближе. Она не сопротивлялась. Просто прижалась к моей груди щекой и замерла. И в этот момент я понял: она приняла мой путь. Не потому что ей легко, а потому что она сильная. Сильнее, чем я думал. И потому что любит. Мне ужасно хотелось сказать ей о своих чувствах. Но отчего-то показалось, что если я сделаю это сейчас, то все испорчу. Отравлю этот момент болью и страхом. И не смогу потом все исправить.

— Я не заслужил такую, как вы, — тихо прошептал я, надеясь, что сейчас этого хватит.

Девушка хмыкнула, но не стала ничего отвечать. Мы так и сидели. Без слов. А за окном начался дождь, будто всё, что не мог сказать я, говорил он — каплями по карнизу, ритмично, ласково, как сердце, которое всё ещё билось. Ради неё. Ради нас.

— Пойдёмте ужинать, — тихо предложила девушка, когда из-за двери донесся звон ложек.

— Что на ужин? — глухо уточнил я, совершенно не испытывая аппетита.

— Что-то горячее, — вздохнула моя невеста и подняла ко мне лицо. — Фома ужасно волнуется. Думает, что на самом деле вам хуже, и Лаврентий Лавович схалтурил. Хотя призраки его успокаивают. Но вы же знаете нашего Фому. Он пока сам не увидит — не успокоится.

— Мне надо одеться. Не идти же в пижаме… — смущенно пробормотал я.

— Бросьте, вы дома. И тут все свои. Вот завтра вы можете снова начать быть важным адвокатом. А сегодня…

Я мягко погладил ее по щеке.

— Главное, не помереть в пижаме. А то меня потом Яблокова будет изводить этим до конца времен.

Я медленно поднялся, сунул стопы в тапки. Арина быстро шмыгнула в ванную комнату и вернулась с расческой. Она наскоро привела мои волосы в порядок.

— Так лучше, — усмехнулась она и направилась к двери.

Я вышел из комнаты, придерживаясь за стену. Ноги всё ещё казались чужими и тяжёлыми, как после долгой лихорадки. Но около меня была опора — крепкая, живая. Арина Родионовна шагала рядом, не обгоняя и не подталкивая. Её пальцы лежали на моём локте крепко, но бережно. В глазах ее не было ни тени жалости. Только спокойная решимость. Та самая, что не требует слов и сильнее любого охранного плетения.

Кухню наполнял мягкий, почти вечерний свет. Лампа под потолком горела ровно, отбрасывая тёплое золотистое сияние на старые, полированные временем доски стола. За столом уже собрались. Кроме живых здесь топтались призраки, которые при виде меня заулыбались.

Яблокова хлопотала у плиты. На ней был передник с голубыми цветочками, а волосы собраны в привычный узел — упрямый, как она сама. На лоб выбивалась прядь, и она отбрасывала ее от лица, пока ловко нарезала пучок зелени на деревянной доске.

Из кастрюли, стоящей на огне, доносился запах чего-то томлёного, мясного, с ноткой чёрного перца и сливочного масла.

Бабушка — вся собранная, в своем привычном строгом платье и с неизменной чашкой чая стояла у окна. Фома нахохлился в углу, рассматривая собственные пальцы.

Лаврентий Лавович сидел на стуле, натирая салфеткой ложки, выложенные в ряд на краю стола. Он поднял голову и, увидев меня, прищурился с улыбкой:

— А вот и наш герой.

Фома отлип от спинки стула, потянулся было встать, но потом только дёрнулся, как совестливый мальчишка, который не знает, нужно ли бежать навстречу или делать вид, что ничего особенного не происходит.

— Осторожно, — шепнула Арина, и мы вместе подошли к столу. Она помогла мне опуститься на стул.

Я сел, и стол вдруг показался непривычно большим. Словно за эти несколько дней он сделался выше, шире. А может, я после последних событий стал меньше. Передо мной тут же появилась тарелка. Глубокая, с золотистым ободком по краю, а в ней блестел масляными каплями наваристый суп. Домашняя еда, которая не лечит раны, но возвращает к жизни.

Никто не спрашивал, как я. Не смотрел с жалостью. Не напоминал о случившемся. Никто не делал вид, что сегодня особый вечер. И в этом было всё — забота, понимание, принятие. Всё продолжалось, будто я просто вернулся после долгой прогулки.

— Фома, ну рассказывай, — попросила Яблокова, разливая чай по чашкам. — Что за история у тебя случилась сегодня на рынке?

Питерский хмыкнул, как будто ждал этого вопроса.

— Да что рассказывать… Я, значит, за мясом пошёл. Подхожу — улыбается один такой. Говорит: еще теплое. А сам глазки в сторону. Я говорю: дайте лопатку. А он мне тычет — серое, прожилками. Я как понюхал — чуть не окосел. А он: «Это особая порода, благородное мясо, свежее, утреннее». Я ему: «Это утро было два дня назад». Продавец хотел было скандал закатить, а ему другой торгаш шепнул, что не стоит ругаться с помощником некроманта. А не то его мясо назавтра уйдет прямо с прилавка.

— Помогло? — тотчас уточнил лекарь.

— А то. Тут же для меня нашлось свежее мясо. Да такое, из которого не стыдно знатную похлебку сварить для нашего Павла Филипповича.

Смех прокатился по столу. Тихий, щадящий, как вечерний дождь. Яблокова покачала головой:

— Я ж тебе говорила, не ходи к тем лавочникам. Они и котлету из гвоздей слепят, если дело к вечеру. Надо к ним на рассвете идти. И сразу намекнуть, что ты не дурак, а потому можешь несвежим мясом и по морде двинуть.

Бабушка поставила чашку на блюдце и неожиданно заметила:

— А на днях, между прочим, подорожали ковры. Снова. Азиатские. Те, что с восточными узорами. Говорят, теперь мода на серые — жутко унылые и без воображения.

— Ох, — протянул Лаврентий, закатывая глаза. — Эти новости доведут до беды. Что за время пошло — всё дорожает. Моя экономка тоже недовольна этой новостью с коврами. Принялась закупать соль и спички. И мне совершенно не понять, какая связь между коврами и солью.

— Вы слишком молоды, чтобы это понимать, — усмехнулась княгиня. — Народ у нас любит делать запасы. И довольно часто поводы и впрямь имеются.

Яблокова пожала плечами и вдруг выдала:

— Ничего. Ковров у нас и так — на два поколения вперёд. Хватит и на свадьбу, и на поминки, и на всё, что между. У меня в кладовой стоят красные. Те, которые деткам нравятся — с завитушками.

— Чтобы сказки не читать на ночь, — хмыкнула Софья Яковлевна.

За столом снова зазвучал тихий смех. Арина ласково коснулась моего плеча, как бы напоминая: ешь. Я взглянул на неё. Она улыбнулась, и в глубоких глазах светилось спокойное счастье. Я посмотрел на Фому, на Лаврентия, на бабушку, которая зачем-то уже вытирала чистую ложку. На Яблокову, бормочущую себе под нос что-то про халатность торговцев. И вдруг понял: моя жизнь была здесь. Сидела за этим столом. Пряталась в тёплой лампе над головой, в шорохе воды в чайнике, в заботливых взглядах, в шумном рассказе Фомы, в лёгкой, нарочито спокойной иронии бабушки, в запахе пирога, касании Арининой ладони, в тихой поддержке призраков.

Я поднял ложку, зачерпнул суп. Он был горячим, терпким, с лёгкой остротой перца. И когда вкус разошёлся по нёбу, я вдруг ощутил, как в груди расправилось что-то тёплое.

Мне есть для чего жить. Есть для кого оставаться собой. Есть за что держаться в этом мире.

И пусть впереди ждали разбирательства с «Содружеством», разборка с Маргаритой и множество других проблем, но сейчас, в этой комнате, за этим столом, где пахло хлебом и укропом, я был жив по-настоящему.

Глава 3

Внезапный визит

Я проснулся от запаха свежеиспечённого хлеба, который, казалось, только вынули из печи, и теплого, насыщенного настоя зверобоя. Видимо, Яблокова с самого утра колдовала на кухне, тихонько позванивая посудой.

Кажется, Людмила Фёдоровна была этому по-настоящему рада тому, что в доме собралось много людей. Вчера она нехотя проводила бабушку. Долго держала ее у дверей, словно не желая отпускать, о чём-то шепталась с ней в прихожей, и только потом закрыла за ней дверь. Но Арину Родионовну Яблокова не отпустила. Сказала, что в доме слишком много мужчин, и если оставить её одну, то будет «неловко и не по этикету». Арина только усмехнулась и осталась ночевать в её комнате.

Я встал с кровати, добрел до ванной, наскоро привел себя в порядок и вышел в гостиную, где встретил Фому, который сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал газету. Но заметив меня, быстро положил прессу на стол и произнес:

— Доброе утро, вашество. Как спалось? Как себя чувствуете?

— Доброе, — ответил я и сел за стол. — Чувствую себя прекрасно. Спалось тоже отлично. Без сновидений, как и положено некроманту.

— О как, — пробормотал Фома и почесал затылок, взлохматив пятерней волосы. — А я думал, вам снится Преисподняя, трон Темной Девы, что правит тем миром, и толпы мертвецов, которых вам надобно пересчитывать и регистрировать.

Мы рассмеялись, а я почувствовал, как напряженность в воздухе вдруг резко разрядилась. Осмотрелся по сторонам и уточнил:

— А где Арина Родионовна? Она еще спит?

Фома покачал головой:

— Вскочила с утра пораньше, наскоро выпила чаю и тут же ушла в приемную. Сказала, что до завтрака займется работой. У нее там какие-то бумаги не разобраны.

Из гостевой комнаты вышел Лаврентий Лавович. Лекарь выглядел немного заспанным и растрепанным. Он внимательно осмотрел меня с видом заведующего лабораторией, и произнес:

— Выглядите намного лучше, мастер Чехов.

— Спасибо, — ответил я. — Вашими стараниями.

— Это хорошо, — рассеянно пробормотал лекарь и провел пятерней по волосам, взъерошив их. — Потому что сегодня мне придется ненадолго вас покинуть. Если что-звоните. Я мигом приеду.

— Но вы ведь вернетесь, да? — вмешался Фома, скрестив руки на груди. — Потому что нет ничего важнее, чем здоровье некроманта. Я вам как шаман говорю.

— Я приеду, как только смогу, — торопливо ответил Лаврентий, застёгивая пуговицу на манжете. — Но правда, на сегодня слишком много вызовов.

— Вот так и доверяй целителям, — пробурчал Фома и глубоко втянул носом воздух, уловив запах пирогов.

Возникшую тишину разорвал резкий звонок телефона. Такой громкий, что все непроизвольно вздрогнули. Этот звук исходил из кармана пиджака Фомы, и я осторожно уточнил:

— У тебя новый аппарат.

Питерский кивнул. Вынул телефон из кармана, уставился на экран, а затем встал с кресла и быстро отошёл к окну. Принял вызов и понизив голос, начал что-то объяснять.

Лекарь тем временем виновато посмотрел на меня:

— Простите, Павел Филиппович… Мне и впрямь пора. Если почувствуете недомогание, даже самое легкое — сразу звоните.

— Всё в порядке, — махнул я рукой. — Вас подвезти? Гриша наверняка свободен и донесет вас до нужного адреса. Как он говорит, «с ветерком».

Лицо лекаря вытянулось, и он резко замотал головой:

— Нет-нет. Я на трамвае. Мне это привычнее. И… спокойнее. Слишком много лошадей под капотом машины у вашего Гришани. А еще он любит лихачить. Так и на столе прозекторской оказаться недолго.

Спорить я не стал. И лекарь направился к выходу из гостиной.

Но у двери его перехватила Людмила Федоровна.

— Большое вам спасибо, что отреагировали на просьбу одинокой женщины и прибыли на помощь, — с улыбкой произнесла она, и я увидел, как Яблокова незаметно сунула в карман пиджака лекаря конверт, а в руки свёрток в вощёной бумаге.

— Людмила Фёдоровна… — смутился целитель. — Не надо…

— Не спорьте, юноша, — возразила она. — Жалованье вам положено по договору. А в свертке пирожки. Вы не стали завтракать и наверняка не успеете пообедать. Даже не догадаетесь заглянуть в булочную. А работать на голодный желудок вредно. Вы нам нужны полным сил.

— Святая женщина, — выдохнул он.

— Никому не говорите, — фыркнула Яблокова, но ее глаза заблестели. — Репутацию мне ещё портить не хватало.

Лекарь смущенно опустил взгляд и поспешно выскочил из гостиной.

— Вы совсем засмущали светило медицины, — заметил я.

Яблокова только хитро улыбнулась:

— Завтрак скоро будет готов.

Фома, который как раз закончил разговор по телефону, подошел к столу и покачал головой:

— Увы, но позавтракать я не смогу. На службе возникли неотложные дела. Вы здесь справитесь, вашеств… Павел Филиппович?

Я улыбнулся:

— Все в порядке. Я просто немного приболел. И даже слегка выздоравливаю.

— Ну и славно, — кивнул Фома. — Идите на поправку. И не напрягайтесь. Я попытаюсь заехать вечером. Но сами понимаете.

— Прекрасно понимаю, — ответил я. — Государева служба не имеет четкого графика.

— Это точно, — подтвердил Фома и направился к выходу, оставив нас с Яблоковой одних.

— Ты ведь не станешь сегодня работать? — прозвучал суровый голос Людмилы Федоровны, как только на лестнице послышались тяжелые шаги Питерского. — Приём отменили. Всех посетителей перенесли на неделю. Арина с утра обзвонила всех, кто мог бы появиться без записи. Мир не рухнет, пока ты пару дней поваляешься в кровати. Особенно если учесть тот факт, что после выпуска адвокат Чехов почти без выходных помогал всем, никому не отказывая в помощи.

— Не буду, — заверил я соседку. — Просто посмотрю документы в кабинете.

Яблокова поджала губы и недоверчиво взглянула на меня:

— Завтрак через двадцать минут, — напомнила она. — И я буду ждать вас вместе с Ариной Родионовной на кухне.

Я кивнул, принимая условия Людмилы Федоровны, и направился в кабинет. Нечаева уже ждала в приемной. Она сидела за столом, перебирая бумаги лежащих перед ней папках, и время от времени делала пометки в журнале. Но когда я спустился в приемную, она оторвалась от своего занятия и взглянула на меня:

— Доброе утро, — с улыбкой произнесла она и тут же участливо спросила. — Как вы себя чувствуете?

— Отлично, — ответил я, подходя к ее столу. — Я в порядке.

Её пальцы едва коснулись моей ладони. Случайно. Почти незаметно. Но от этого прикосновения стало чуть теплее. Но мгновение было недолгим. И я с трудом удержался от ругательств, когда Василий высунулся из стены и подмигнул мне с невинной наглостью.

— Вы в кабинет? — тут же уточнила Нечаева, тоже заметив призрачного гостя. — Я сделаю вам чай.

— Спасибо.

Я пересек приемную, вошёл в кабинет и опустился в кресло. А через несколько минут в помещение вошла Нечаева, которая держала в руках поднос с чайником и чашкой.

— Вот.

Она поставила посуду передо мной и добавила:

— Я буду в приемной. Нужно кое-что доделать.

— Людмила Федоровна сказала, что через пятнадцать минут будет готов завтрак, — предупредил ее я. — И если мы не явимся…

Арина Родионовна округлила глаза и приложила ладони к щекам в притворном ужасе:

— Тогда нужно поторопиться, чтобы не навлечь на себя ее гнев, — произнесла она и вышла из кабинета, оставив меня одного.

Я же налил в чашку отвар, сделал глоток и откинулся на спинку кресла. Покосился на лежавшую на углу стола папку, на которой было аккуратным почерком написано «Содружество». Но сейчас агрохолдинг волновал меня меньше всего. Я хотел в тишине и одиночестве подумать про Маргариту. Она нашла очень удобное место, чтобы спрятаться. Там, куда сложно отправить призрака, и пробраться самому. Но пока она там, могут пострадать люди. Как едва не погиб Фома, когда наемники взорвали «Империал».

Размышления прервала хлопнувшая входная дверь. И тихий голос в приемной. И я удивленно поднял бровь: Людмила Федоровна вроде обмолвилась, что прием отменен. И…

— Павел Филиппович, — голос Арины Родионовны прозвучал приглушённо. — К вам приехал князь Чехов.

От этих слов мир на мгновение замер. Отец, который всегда был пунктуален, прибыл без предварительного звонка. Словно бы в спешке. Скорее всего, дело очень важное. И если бабушка рассказала ему про Маргариту, мне предстоял тяжелый разговор.

— Иду.

Я сделал глоток отвара, не спеша встал с кресла, словно пытаясь оттянуть минуту, когда я все же покину кабинет. Подошел к двери, толкнул ее и вышел из помещения.

Отец стоял в приемной. Собранный и серьезный. Безупречный тёмный костюм, перчатки в руке, трость в ладони. Он редко ее носил с собой, и это значило, что князь волновался. Его лицо оставалось спокойным. Но его глаза безошибочно выдавали эмоции, которые овладели этим человеком. А еще он старался не смотреть на меня. В момент, когда я появился в дверях, взгляд его скользнул в сторону, задержался где-то на часах, на лампе, на углу стола — только не на мне.

— Доброе утро, — произнёс я, нарушая тишину.

Он кивнул. Немного запоздало. И только потом выдавил:

— Здравствуй, Павел.

Голос был чуть хриплым. Сдержанным. Почти чужим. И я приоткрыл рот от удивления. Я ожидал многого, но не такой реакции.

— Ты прибыл как раз вовремя. Людмила Федоровна обещала подать вкусный завтрак.

Я попытался было улыбнуться, чтобы разрядить обстановку, но улыбка вышла натянутой. Неестественной.

— Сперва я хотел бы с тобой поговорить, — глухо ответил он и добавил. — Наедине.

Я кивнул и жестом пригласил его в кабинет. Филипп Петрович прошёл, не касаясь ничего, будто боялся что-то испортить своим присутствием. Сел на край кресла.

— Как ты? — спросил он, по-прежнему избегая смотреть на меня.

Я пожал плечами:

— Выжил и даже пришел в сознание. Уже неплохо.

Старший Чехов снова кивнул. Механически, словно болванчик. Опустил глаза на руки, переплёл пальцы, крепко сжал их. Молчание затянулось, но я не спешил его прерывать. Он сам должен был начать.

— Я… — выдохнул наконец отец, и голос его дрогнул, но остался в границах привычной строгости. — Я не знал. Я не знал, что всё зашло так далеко. С Маргаритой. С этим… проклятием. Я должен был понять. Должен был остановить. Но…

Он замолчал. И я вдруг заметил, как побелели костяшки на его пальцах. Князь не знал, как говорить об этом. Он не умел просить прощения. Но даже молчание его сейчас кричало громче слов.

— Я подвёл тебя, сын — глухо сказал он, глядя в пол.

Я не знал, что ответить. В груди поднималось что-то тёплое и горькое. Как боль, которая уже стала частью тебя. Я просто смотрел на него. На человека, который всегда был каменной глыбой, стеной. А теперь сидел передо мной и не мог на меня посмотреть.

— Я виноват перед тобой, — продолжил он. — И не знаю, как это искупить. Как это все исправить. Да и не уверен, что вообще смогу это исправить. Но… я хотел, чтобы ты знал. Я здесь. Если ты скажешь, что мне уйти — я уйду.

Отец не договорил. Просто замолчал, и снова взгляд скользнул в сторону. Не на меня. На штору, на щель между книгами, на что угодно, только не в мои глаза.

А я вдруг понял: он пришёл, наплевав на гордость неумением признания своей неправоты. Пришел с тем, что раньше бы старший Чехов назвал слабостью. И, может быть, именно в этом — всё искупление, на которое он способен.

Я смотрел на отца ещё несколько секунд. На его напряжённую спину, на стиснутые в замок руки. Он сидел, будто отгородился от всего: от мира, от меня, от себя самого. А потом я тихо прошёл через комнату и опустился рядом с ним — на пол, на пятки, как когда-то в детстве, когда приходил к отцу с глупым страхом или раной на коленке. Только теперь страх был не мой.

Тогда он гладил меня по голове и терпеливо все объяснял. А теперь я смотрел на него снизу, словно с другой стороны. И внезапно понял: я больше не мальчик, который ищет, за что держаться. Я стал тем, кто может сам подать руку, чтобы помочь.

— Мы оба оказались жертвами, — сказал я спокойно. Тихо, но с той внутренней ясностью, что приходит после долгих сомнений. — Это не твоя вина. И никогда не была. Ты не мог знать. Не мог остановить. Ты просто жил. Делал, как считал правильным. А иногда пытался выжить. Времена были такие. Я это знаю.

Он будто сжался ещё больше. И, не отвечая, медленно закрыл лицо ладонями. Словно не хотел, чтобы я видел, как в нём сдвигается что-то старое, с трудом поддающееся движению. Не знал, как выдержать эту простую фразу. И я вдруг понял: ему больно от неё. Потому что отец хотел, чтобы вина была — чтобы было что искупить. Что-то, что он мог бы исправить.

Но я не стал ни трогать его за плечо, ни говорить больше. Просто остался с ним. Сидел на корточках, как взрослый рядом с ребёнком, которого нужно не убедить, а просто быть возле него. И в этом молчании было странное чувство. Будто всё вдруг поменялось местами. И я стал взрослым. А отец тем ребенком, кому сейчас очень страшно. И, может быть, впервые в жизни между нами не было ни расстояния, ни титулов, ни теней обид. В адвокатском кабинете были двое: отец и сын.

Дверь скрипнула, и в проёме помещения появилась Людмила Фёдоровна. Волосы ее были собраны в небрежный пучок, но с прядью, словно случайно прикрывающей тонкий шрам. Она шагнула внутрь и замерла.

Я всё ещё сидел у кресла, на пятках, чуть наклонившись к отцу, который закрывал лицо руками, будто пытался собрать себя обратно. В комнате стояла тишина, мягкая, почти теплая. И когда Людмила Фёдоровна увидела нас, её глаза на миг округлились, а затем она осторожно начала пятиться, будто испугалась нарушить что-то очень личное.

Но замешательство длилось лишь миг. Она быстро вернулась к себе, к привычному тону — но голос всё же дрогнул, стал чуть тише:

— Утренний чай и завтрак готов. И я… думаю, что Филиппа Петровича можно позвать в гостиную и попить чаю.

Князь чуть дёрнулся, резко опуская руки и выпрямляясь в кресле. В голосе его прозвучала усталость, скрытая раздражённость, смешанная с привычной отстранённостью:

— Благодарю, но я прибыл не за этим.

Он всё ещё избегал смотреть на меня. Будто пытаясь вернуть себе контроль. И стать тем строгим, упрямым, властным начальником охранного отделения, которого я помнил. Но у него не выходило..

— Так никто и не говорит, что вы прибыли за этим, — с нажимом ответила Яблокова. — Я просто предлагаю чай, как того велит социальный протокол. И как делают гостеприимные хозяева, которые рады гостю.

Отец открыл было рот, чтобы ответить, но Яблокова раздраженно его перебила:

— И учтите: отказа я не приму. Хороший чай уместен в горе и в радости. И не надо вам сидеть в этом кабинете, словно вы чужой. Идемте в гостиную, как и положено своим.

Я посмотрел на неё. И вдруг увидел в стоявшей в дверях женщине не соседку, не хранительницу дома. А кого-то другого. Кто отчего-то хочет помочь отцу.

Я поднялся с пола и мягко коснулся локтя старшего Чехова:

— Пойдём. Иначе клянусь Искупителем, она выльет нам обоим на головы этот чай. Чтобы до нас быстрее дошло. А потом спокойно заварит новый. И предложит его с той же улыбкой.

Князь удивленно вскинул брови, уголки губ дрогнули. Отец взглянул на Людмилу Федоровну. Взгляд был тёплым, чуть удивлённым. Он будто только сейчас с его глаз спал морок, и отец увидел её по-настоящему.

— С такой… подругой, — сказал Филипп Петрович негромко, — трудно пропасть.

Людмила опустила глаза, но не отвела взгляда надолго. В её лице что-то поменялось, но в голосе осталась прежняя твёрдость:

— Вот именно. Хватит на сегодня дел. Пора идти на завтрак. Арина Родионовна уже ждет нас в гостиной.

Отец немного помедлил, но кивнул.

— Ну вот и чудно, — подытожила Людмила Федоровна. А затем она развернулась и высоко подняв голову, вышла из комнаты.

— Идем, — сказал я отцу.

И мы вместе вышли из кабинета.

Глава 4

Старый знакомый

Людмила Фёдоровна накрыла стол с особой тщательностью. И я очень удивился, увидев перед собой тяжёлые благородные приборы из серебра, с тонкой гравировкой Императорского монетного двора. Настоящее, старое, отполированное до мягкого блеска серебро, которое я видел и в доме своей бабушки.

— Не помню, чтобы у нас была такая посуда, — пробормотал я.

— А она есть, — ответила Яблокова, разливая по чашкам чай. — Берегла его для особенного случая, который всё не находился. — А накануне нашла это добро в кладовой. Коробка рассохлась от времени. И я подумала: а ведь особенного дня можно и не дождаться. Почему бы не начать сегодня делать такие вот «особенные случаи»?

Мы с Ариной переглянулись. У нее в глазах мелькнуло одобрение и теплая, почти девичья радость.

— Вот и правильно, — отозвалась она, взяв в руку вилку и покрутив ее в пальцах. — Такие красивые вещи прятать грешно.

— Этот набор я покупала в лавке Императорского монетного двора еще при Демидовых, — продолжала Яблокова, не скрывая улыбки. — Копила деньги, откладывала каждый рубль. Отстояла очередь, сама. Тогда давали не больше одного набора в руки. А я в те годы еще надеялась, что это станет частью моего приданого.

Она замолчала, но не с горечью, а скорее с лёгкой усмешкой над собой. Той Виноградовой, которая ещё верила, что всё обязательно складывается по плану.

— Во времена Смуты похожие приборы продавали с рук на перекрёстках, — с лёгкой ностальгией заметил отец, прихлёбываясь из чашки. — И на барахолках.

— Было и такое, — произнесла Яблокова и подняла руку.

Я не успел придумать, зачем, как она слегка потянулась к Филиппу Петровичу, словно собиралась потрепать его по волосам. Так как она, еще будучи призраком, иногда делала со мной, когда думала, что я не замечаю. Но в последний момент аккуратно смахнула с его плеча пылинку. Просто, почти как бы между делом.

Филипп Петрович вздрогнул, словно его обожгло чужое прикосновение. Он не взглянул на нее, но в его лице промелькнуло что-то хрупкое. И я впервые увидел в нем не князя, не отца, не властного начальника охранного ведомства, а просто человека, которому давно не проявляли заботы без причины.

— А блины у вас сегодня особенно удались, Людмила Фёдоровна, — произнес я, чтобы сменить тему.

Она улыбнулась. И мне показалось, что женщина слегка покраснела:

— Спасибо, — ответила она.

— Вы ещё в резиденции императора проявили себя знатной хозяйкой, — сказал отец и тут же, заметно смутился. В голосе прозвучала неуверенность, как будто он сам удивился, что сказал это вслух. — Я имею в виду, что…

— Спасибо, — мягко перебила его Яблокова.

Она взяла тарелку с блинами и аккуратно поставила перед гостем и произнесла:

— Откушайте, сделайте милость.

— Я вам кажусь голодным? — с лёгкой усмешкой отозвался отец.

— Чтобы попробовать что-то вкусное, не обязательно страдать от голода, — спокойно возразила Яблокова. И тут же, как бы по привычке, подвинула к нему баночку с мёдом. — Горячее с мёдом всегда лучше усваивается.

Отец не стал спорить. Просто взял вилку, неспешно намазал верхний блин стопки, сложил его, откусил кусочек.

Я вдруг понял: отец не торопится не потому, что хочет насладиться едой. Просто не желает, чтобы этот момент закончился. Как человек, которому долго было холодно, а теперь он сидит у печки, в тепле, и не знает, когда снова придется выйти на ветер.

— Хорошо тут у вас, — вдруг произнёс отец, глядя в окно, за которым светило теплое Петроградское солнце. — И дом замечательный.

Яблокова не ответила. Только поправила салфетку на коленях, как человек, который слышит больше, чем ему сказали.

А я просто сидел, смотрел на них и думала, что, может быть, мир действительно можно удержать не магией, не властью, а такой вот простой трапезой. Где блины пахнут мёдом, человек, с которым ты не говорил полжизни, вдруг ест за твоим столом. И впервые за последнее время не кажется гостем.

— Фомушка от нас съехал, — смущенно добавила Людмила Федоровна. — Хотя последние дни и ночевал здесь, но все же скоро женится и будет жить в своем доме. Как и положено.

Соседка вздохнула и с какой-то затаенной тоской покосилась на меня и Арину. Но тут же отвернулась к окну.

— Мне иногда кажется, что лучше бы мне было оставаться по ту сторону…

Последние слова прозвучали почти шёпотом. А затем Людмила Федоровна запнулась и прижала пальцы к губам. Я понял, что она вновь забылась и решила, будто никто ее не слышит. Словно она все еще была мертвой.

— Нет, не лучше, — внезапно уверенно заявила Нечаева. — Вы для нас не посторонняя. И все только рады, что вы вернулись с другой стороны.

Хозяйка дома вздохнула, украдкой утерла краем салфетки глаза.

— Мне несказанно повезло получить второй шанс. Знаю. И спасибо, что делаете мою жизнь… настоящей.

Отец деликатно откашлялся, чуть выпрямился в кресле и бегло взглянул на часы. Не с нетерпением, а скорее ощущая необходимость вернуться из этой уютной кухни в большой мир, где его ждало множество дел.

— Тебе пора? — спокойно поинтересовался я.

— Увы, — тихо ответил он. — Надо решить кое-что по работе. А потом я хочу взять пару выходных… если получится.

Я чуть прищурился:

— Думаешь, без тебя на службе всё развалится? Императорская армия прекрасно работала тысячи лет. И уж точно проживет без тебя пару дней.

Князь посмотрел на меня. А потом медленно покачал головой, и в голосе его появилась тихая грусть:

— Знаешь, Павел… мне сейчас кажется, что даже если всё сгорит в синем пламени, то пусть горит. Всё, кроме вас.

Он говорил просто, словно человек, который впервые за долгое время понял, что самое важное у него в руках, это не папки с приказами, не дела, а такие вот редкие минуты покоя.

— Думаю, можно обойтись и без этих глобальных разрушений и синего пламени, — произнес я, вставая из-за стола.

Отец тоже поднялся на ноги. И мы молча пошли к лестнице.

У порога мы остановились. Князь помолчал. Глаза его снова искали точку, на которую можно смотреть, не встречаясь взглядом.

— Спасибо тебе, — тихо произнес он. — За понимание. И за то, что… ты не захотел пойти на крайние меры.

Я немного опустил голову, не жалая признаваться в том, что эта идея до сих пор меня так и не покинула. Не стал говорить и про мать, с которой разговаривал, когда был без сознания. Просто ответил:

— Это не совсем моя заслуга. Бабушка была очень… убедительной. Она попросила меня не делать того, из-за чего мне будет стыдно смотреть на отражение в зеркале. Я не хочу ее разочаровывать. И не хочу делать больно тебе.

Он молча положил руку мне на плечо. Крепко сжал его. А потом развернулся, толкнул дверь и перешагнул через порог.

И тут же столкнулся нос к носу с Алексеем Суворовым, который поднял руку, чтобы нажать на звонок, вздрогнул от неожиданности, когда створка резко распахнулась.

— Филипп Петрович, — рассеянно пробормотал он и, заметив меня, облегченно выдохнул, — значит, слухи верны, и Павел Филиппович в добром здравии.

— Вашими молитвами, — ответил князь и коротко кивнул, — Всего хорошего.

— До встречи, — отреагировал я, наблюдая, как отец, выпрямившись, медленно спускается с крыльца и направляется к арке.

А потом сделал приглашающий жест:

— Проходи уже. Не стой на пороге как истукан.

Суворов шагнул в прихожую, огляделся и вполголоса, почти заговорщически спросил:

— Ты что, помирился с отцом? Или он просто заходил проверить, на кого составлено твое завещание?

— Некроманты не пишут завещаний, — фыркнул я.

С верхней площадки лестницы донесся голос Яблоковой:

— Веди друга в гостиную. Чай еще не остыл.

Суворов удивленно вскинул брови:

— У тебя появилась домоправительница?

Я закатил глаза:

— Вот так не виделись пару недель, и ты уже решил, что я вдруг обзавёлся супругой, собакой и татуировкой на всю спину.

— Профиль Императора, конечно, принято бить на грудь, — подхватил он с тем же непочтительным выражением.

— Ты откуда знаешь? — с интересом уточнил я, и Алексей пожал плечами:

— Видел в делах острожников. Я же теперь государственный обвинитель. Или ты забыл?

— Помню, — хмуро ответил я.

— А тебя, смотрю, окунуло в быт, — продолжил Алексей, осматривая гостиную. — Неужели случилось страшное, и ты вдруг решил остепениться? Вести книгу учета расходов, вязать носки и выращивать кактусы?

— Тебя, между прочим, за это время вообще не было видно. Неужели семья наконец тебя приручила? — парировал я.

Суворов усмехнулся и слегка поморщился:

— Я звонил тебе несколько раз. Кто-то поднял трубку, но молчал. Даже не сопел в динамик, как обычно бывает, когда тебе звонят недоброжелатели.

Я бросил взгляд в сторону стены, где мелькнул любопытный нос Василия. И буркнул:

— Призраки баловались. Один особенно любит слушать чужие разговоры.

— Ну, раз уж такой приём, — пробормотал Алексей и чуть смущённо поправил воротник кителя, — может, чаю с блинами?

— Серьёзно?

— Нет, — он покачал головой. — На самом деле, я по делу.

— По зачем моему другу понадобился адвокат? — изобразил я удивление.

— Я здесь не для этого, — отмахнулся он. — И вообще, я бы вряд ли решился нанять тебя. Слишком хорошо помню, как ты иногда спал на лекциях. А экзамены, если верить легендам, успешно сдавал с помощью призраков очень вредных преподавателей, с которыми ты нашел общий язык.

Я усмехнулся, но внутри что-то шевельнулось. Сказано вроде в шутку, а всё равно царапнуло — то ли потому, что напомнило о годах, которые не вернуть, то ли потому, что мне очень не хотелось быть объектом мифологии. Все же друг должен был меня знать, а не верить в глупые слухи.

— Пойдём. Расскажешь, зачем пришёл. Только без загадок. Я ещё не совсем оправился, чтобы решать ребусы.

— А я и не собирался, — буркнул он и пошел следом, оставляя за собой легкий запах морского одеколона и хлопот, который гость притащил с собой в мой дом.

Мы вошли в кабинет. Я разместился за столом и пригласил гостя присесть. Суворов осмотрелся по сторонам, потом откинулся в кресле, положив руки на грудь:

— А ты неплохо устроился, — проворчал он, но голос прозвучал скорее с уважением, чем с завистью. — Говорят, к тебе нужно записываться на прием на месяц вперед. Кто бы мог подумать, что ты станешь такой важной птицей. И всего через пару месяцев после выпуска.

— Может, и так, — пожал плечами я. — Об этом стоит спросить у секретаря. Она у нас всё фиксирует.

— Слышал, у тебя и секретарь новый, — подмигнул Алексей. — Неужто ты всё же решился нанять какую-то даму с формами…

— Прекрати, — скривился я, чувствуя, как в голосе просачивается раздражение. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я помолвлен.

— Что, правда? — театрально вскинул брови Суворов и прижал ладонь к груди. — А я-то, наивный, думал, всё это просто салонные сплетни. Ну, мол, князь Чехов снова отмахивается от кандидаток, а бабушка его всё не сдаёт… Она же всегда была против договорных браков, не так ли?

— Всё так и есть, — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Никаких условий или расчётов. Я сам сделал этот выбор. По своей воле.

Алексей будто нахмурился, слова мои не уложились в голову сразу:

— Мы ведь не встречались всего пару недель, а ты уже успел найти невесту… Я видел снимок. В «Ведомостях». Там, где вы вдвоём в яблоневом саду. Подумал, что ты просто решил прикрыться. Чтобы кандидатки на брак с тобой немного сбавили натиск.

— Я бы не стал так поступать с девушкой, — спокойно возразил я. — И уж тем более с ней.

Он замолчал на мгновение, потом понизил голос и с интересом начал задавать вопросы:

— Это ведь твой секретарь, да? Арина Родионовна? А как же принципы? Ты всегда говорил — никаких романов с теми, с кем работаешь…

— Алексей, — строго предупредил я. — Если продолжишь в том же духе, рискуешь меня оскорбить. И хуже того — задеть девушку, которая мне дорога.

Суворов потупился и развёл руки:

— Павел Филиппович, да я и не думал. И в мыслях не было… Прости, если пошутил неудачно. Я не хотел тебя зацепить.

Я вздохнул, а потом снова поднял на него взгляд:

— Говорю прямо, чтобы не было ни намёков, ни домыслов. Между мной и Ариной Родионовной никогда не было ничего, что можно было бы назвать «служебным». Она очень порядочная девушка. Умная, добрая. И я бы никогда не позволил себе унизить ее каким-то флиртом или легкомысленным поведением.

Суворов откинулся назад, и лицо его потемнело. Словно он вдруг понял, что сказал лишнее. И произнес медленно, почти виновато:

— Ясно. Прости ещё раз.

— Всё в порядке, — мягко сказал я. — Просто хотел, чтобы ты знал. А насчёт женитьбы… Если Арина Родионовна не передумает, и к тому времени я ещё буду жив, то я женюсь. Потому что не вижу ничего дурного, когда брак — не обязанность, а желание. Не спасение, радость. И, может, хоть один раз в жизни выбрать стоит не долг, а счастье. Пусть даже на свой страх и риск.

Суворов улыбнулся уголком губ и посмотрел на меня так, как смотрит на человека, которого давно знаешь, но вдруг заметил в нем что-то новое. Он не стал больше шутить. Только тихо произнес:

— Тогда я искренне желаю этого счастья, Павел Филиппович. Ты его заслужил.

— Спасибо, — сказал я, с теплотой, глядя на друга. — Жаль, что не удалось увидеться с тобой раньше и рассказать обо всём.

— Брось, — махнул рукой Алексей. — У меня тоже было забот по горло. Отец решил, что пора заняться семейными делами. И, знаешь… оказалось, что быть взрослым — это вообще не так весело, как казалось в лицее.

— Проблемы? — я насторожился и хоть старался, чтобы голос звучал нейтрально.

— Мелочи, — отмахнулся он, пытаясь сделать это как можно более беспечно. Но я заметил, как на миг напряглись его плечи, и понял, что не всё так просто, как он пытается показать.

Я не стал давить, только напомнил:

— Однако ты пришел ко мне по делу. Так ведь?

Алексей на секунду задержал взгляд, потом быстро оглянулся, словно желая убедиться, что дверь плотно закрыта, и никто из домашних не подслушивает. Его голос вдруг стал тише, чуть настороженно:

— Ты ведь знаешь, что Алиса Белова на днях официально получит титул?

— Наслышан, — осторожно подтвердил я, не желая влезать в чужие планы, если вдруг это окажется более личным, чем он готов озвучить.

— Скромничаешь, — хмыкнул Суворов. — Я знаю, что ты приложил руку к этому делу с тем судьёй. Пусть и не афишировал. Впрочем, это было по-рыцарски.

Я пожал плечами, стараясь скрыть неловкость. Вмешательство в дело Алисы не было чем-то особенным. Она была моим добрым другом.

— Но разговор не об этом, — продолжает Алексей, понизив голос. — Ты же знаешь… Алиса и я всегда были хорошими друзьями. С детства. Мы учились вместе, бывали в одних домах. У нас никогда не было какой-то романтики, но…

Он замолчал, подбирая слова. А затем продолжил:

— Не так давно прошёл слух, что Белов подыскивает супругу для своей дочери. Думаю, дело в том, что ему не удалось купить титул. Может, старик перешёл кому-то дорогу. А может, просто бюрократия… Не суть. Но по слухам, он понял, что если не удастся заполучить титул за деньги, то нужно «пристроить» дочь другим способом. Через выгодный брак.

Я не удивился, что об этом действительно шептались в кулуарах.

— Алиса замечательная, — мягко продолжил Суворов, и в голосе его не было ни бравады, ни показной страсти. Только уважение и что-то очень простое, теплое. — Умная, сдержанная, честная. Ее не обманешь легкими фразами. Она умеет думать. И не кивает своим положениям. Но пока у нее не было титула, я не мог ей ничего предложить. Мой отец никогда бы не допустил подобного мезальянса. А теперь…

Он замолчал, посмотрел в окно, потом вновь перевёл взгляд на меня. И продолжил:

— Теперь, когда у нее будет титул, я готов сделать ей предложение. С чистой совестью. Как взрослый человек, готовый взять на себя ответственность. И, как самого близкого друга, хочу попросить тебя об одной услуге.

Глава 5

Поддержка некроманта

Я застыл, глядя на товарища, потому что видел его таким впервые. Алексей сидел напротив, чуть ссутулившись, сцепив ладони в замок. Он был больше похож на неуверенного в себе гимназиста перед экзаменом, а не на того веселого гуляку, которого я знал. Только лицо товарища казалось спокойным, но в глазах было напряжение. А еще мне подумалось, что Алиса и правда очень хорошо скрывала свои отношения с Шуйским, если слухи о романе Великого князя и практикантки жандармерии так и не просочились в жадное до всяких историй высокое общество.

— Что за услуга? — осторожно уточнил я, стараясь сохранять спокойствие в голосе, как будто спрашивал о пустяке.

Алексей замер на мгновение. Потом набрал в грудь воздуха и заговорил на выдохе быстро и негромко:

— Ты мой лучший друг. С гимназии. И я доверяю тебе как никому другому. Знаю, что только ты меня поймешь и поддержишь, что бы не случилось. И я очень хочу, чтобы ты стал свидетелем на свадьбе.

Я опустил взгляд. А затем осторожно произнес:

— Не торопись. Сначала тебе стоит поговорить с самой Алисой. Ее ведь это тоже касается. Быть может, у нее есть кто-то на примете.

Он дернул бровью, откинулся на спинку кресла и взглянул с прищуром, в котором я сразу узнал то самое выражение, с которым он сражался с трудными задачами по праву.

— Ты намекаешь, что у Алисы уже кто-то есть? — произнёс он с лёгким смешком. — Да ну, брось. Вряд ли. Она слишком зациклена на карьере. Ты ведь это знаешь. Для ее семьи слишком уж многое поставлено на карту.

Он замолчал, перевёл взгляд в окно, а потом снова на меня.

— Или ты о чем-то знаешь? — уточнил друг уже без былой уверенности. — Ты ведь виделся с ней в последние дни. Ты бы заметил, если бы… — запнулся он, с трудом подбирая формулировку. — Она говорила о ком-то? О ком-то важном для нее?

Я неспешно поднял взгляд. Секунду помедлил, потому что предстоящая ложь другу давалась мне нелегко. И я очень боялся, что сказанное будет казаться неестественным. Но все же произнес.

— Мы не обсуждали ее личную жизнь.

Суворов выдохнул. В глазах появилось напряжение. Как будто я только что сказал что-то странное. Он попытался усмехнуться, отмахнулся, но голос выдал: уверенности в нем не осталось.

— Если бы у нее кто-то появился… она бы рассказала… наверное.

Пальцы друга поглаживали подлокотник кресла, а на лбу залегла напряжённая складка. Я знал этого человека очень давно. И сейчас он выглядел как мальчишка, который забрался в чужой сад за яблоками, и его поймали сидящим на ветке.

— Но ты ведь что-то знаешь, — тихо сказал он. — Ты бы не стал так смотреть, если бы всё было просто. Не тянул с ответом. Ты для этого слишком честный.

Я опустил глаза, ненавидя себя за то, что должен принести дурные вести.

— Алексей, — выдохнул я, подбирая слова медленно, — ты сам знаешь, Алиса упряма, и если что-то решит, то никто ее не свернёт с пути. Даже ее друзья.

— Именно потому я был уверен, что из нас получится хорошая пара. Мы могли бы жить душа в душу. Как два человека, которые давно знают друг друга. Уважают и ценят. Понимаешь?

— Понимаю. Как в тех сериалах про подростков, — ответил я. — Но почему ты никогда не говорил об этом с ней? Ни разу не намекал, что видишь вас в будущем парой?

— Потому что это было бы бесчестно, — нахмурился парень. — Ты ведь понимаешь, что между нами всегда была пропасть. Мой титул делал меня неподходящим для нее кандидатом.

— Причина в твоем отце, который не принял бы вашего союза? — сухо уточнил я.

— Отец, конечно же, хотел для меня выгодной партии. Он не настолько прогрессивен, как твоя родня. Но я бы смог с этим справиться. Никто бы не стал заставлять меня вступать в союз, которого я не желаю. Однако, Алиса бы никогда не приняла моих ухаживаний. Потому что они стали бы для нее оскорбительными.

— С чего ты взял? — ошеломленно спросил я.

— Потому что она слишком гордая, — как само собой разумеющееся выдал Суворов. — Она так упрямо училась, доказывала каждому, что достойна занимаемого места в обществе. Мы с ней подружились только потому, что она ни с кем больше не могла найти общий язык. Вспомни, она ведь даже подруг себе не искала.

— Но это другое, — возразил я. — Тебе стоило хотя бы намекнуть…

— Я не хотел ее этим оскорблять. Что я мог ей предложить? Отношения, которые пришлось бы скрывать? Она достойна равного союза. Я полагал, что, получив титул от мужа, она станет ощущать себя униженной.

— Поразительно, — я потер переносицу. — Ты всегда казался мне проницательным человеком.

— Думаешь, что я был не прав? — удивился парень.

— Даже уверен в этом. Возможно, у тебя был бы шанс стать для нее близким человеком, тем, кого бы она выбрала…

Он понимающе хмыкнул. В голосе была боль, которую он постарался превратить в иронию.

— Значит, все же кто есть-то, — подытожил он, говоря сам с собой.

Я не подтвердил, но и не стал отрицать. Он сам всё понял.

— Ты знал? — спросил он после паузы, глядя куда-то мимо. — С самого начала?

— Подозревал, — признался я. — Но думал, что это пройдёт. Что она… просто под впечатлением от человека. Но с каждым разом становилось очевиднее: это не игра. Не увлечение. И все серьезно.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Спасибо, что дал понять, что мне не стоит идти с этим к Алисе. И я надеюсь, что она выбрала кого-то по-настоящему достойного. Кстати, кто он?

Друг выжидательно взглянул на меня. Но я лишь пожал плечами, давая понять, что не могу говорить об этом вслух. Суворов прищурился, а потом глаза его распахнулись. Все же делать выводы он умел.

— Не может быть… — он прижал пальцы ко рту. — Неужто это… Шуйский?

Некоторое время в комнате стояла тишина. Только часы на полке отстукивали секунды. Суворов встал, прошёл к окну, приоткрыл его на ладонь, чтобы впустить немного воздуха, и прислонился к раме плечом.

— Она достойна хорошего человека, — наконец глухо сказал он. — Мне казалось, что тем самым человеком могу стать я. Но я опоздал. Или всё не так понял. Думал, если дождусь, если сыграю по правилам… всё как-нибудь сложится. А пока я сомневался, она просто… выбрала. Или просто другой мужчина не стал сомневаться и ждать. Оказался мудрее. И смелее.

Я не стал его поправлять. Всё и правда так сложилось не потому, что Алексей был плохим, или опоздал. Просто Алиса выбрала сердцем другого человека.

Он обернулся, и в его глазах была благодарность. И как мне показалось — облегчение.

— Спасибо, что не стал делать вид, будто ничего не знаешь, — произнёс он. — Ну, вернее попытался, но, как всегда, не смог остаться в стороне.

Я пожал плечами:

— Это не мой секрет. Поэтому ты должен был догадаться сам. И прошу: не распространяйся об этом. Хотя, думаю, скоро Алиса сама все расскажет.

— Ты всегда был таким, — протянул Алексей. — Честным до скрипа в костях.

— Прости, если сделал тебе больно, — ответил я.

Он усмехнулся, немного горько.

— Больно — это когда теряешь человека. А я всего лишь потерял иллюзию. Я просто считал, что у нас с ней есть шанс. Я хотел использовать этот шанс. Не ради выгоды. А потому что считал, что мы сможем стать опорой друг для друга.

— Думаю, ты и правда мог бы стать для нее кем-то надежным, — сказал я искренне. — Но знаешь, мне кажется, что такие союзы не приносят тепла. Каждый из нас имеет право быть любимым.

— Я очень надеюсь, что князь Шуйский не станет повторять моих ошибок. Что он не будет играть в благородство, а прямо сделает девушке предложение.

— Полагаю, что это будет правильно, — сдержанно улыбнулся я.

— Я всё равно за неё рад, — добавил он. — Алиса — не та, кому подойдет быть чьей-то «выгодой». Она достойна любви. Настоящей. И если Шуйский не сумеет… если не сможет сделать ее счастливой, то я женюсь на его вдове.

— Ты вызовешь князя на дуэль? — хитро усмехнулся я.

— Алиса сама его упокоит, — уверенно заявил Суворов, пряча за улыбкой неуверенность. — Ты точно знаешь, что он ее не обидит?

— Уверен, — ответил я.

Гость расправил плечи, собираясь вновь натянуть привычную маску и выйти в мир, снова стать тем самым ироничным, саркастичным Алексеем Суворовым.

— Ну, и не бери в голову, — ухмыльнулся он, заметив мой внимательный взгляд. — Найду я кого-нибудь себе в спутницы. Быть может, и впрямь влюблюсь в какую-нибудь чудесную девушку. Только не из жандармерии. Мне теперь эта служба снится в кошмарах.

Я удивленно посмотрел на него, и Суворов поспешно добавил:

— Не из-за Алисы. Просто проверки по работе, которые связаны с жандармерией. Их слишком… много. Иногда я ловлю себя на мысли, что я жандарм, а не сотрудник прокуратуры. Так много времени мне приходится проводить в разных отделениях этого ведомства.

— Придирчивый ты, — усмехнулся я в ответ, чувствуя, как с плеч словно бы упало что-то тяжелое, размером с гору.

Суворов же потер подбородок и задумчиво продолжил:

— А что, я тоже попробую поискать свою судьбу. Говорят, что счастье должно быть обоюдным. Вот возьму и встречу ту, которая выберет настоящего меня. И не потому, что так надо, а из-за того, что меня полюбит.

Я молчал. И вдруг заметил, что этот момент мой товарищ и правда стал взрослее.

— Если уж даже некромант нашел себе спутницу, то мне и вовсе солнце в спину светит, — продолжил Суворов с привычной усмешкой. — Я-то куда более симпатичный, чем ты. И с чувством юмора. С харизмой. И вообще…

— Тут не поспоришь, — согласился я, пряча улыбку.

— А ведь я уже прикинул, как ты будешь стоять рядом в каком-нибудь синем сюртуке и читать тост на полторы страницы. Надеялся, что кто-нибудь будет рядом, если я споткнусь.

— Я рядом, дружище, — сказал я и подался чуть вперёд. — И остаюсь рядом. Только не как свидетель на свадьбе. А как друг. И если будет больно — приходи. Если захочется ругаться — позвони. Даже если просто понадобится молча посидеть — я буду рядом.

— Спасибо, — тихо ответил приятель.

Алексей бросил взгляд на стол, потом чуть двинулся вперед, кивнув на лежащую у края папку.

— Неужто агрохолдинг нанял тебя для защиты?

Я покачал головой:

— Наоборот.

Он вскинулся и хищно прищурился заметив:

— Практикант, который всего пару месяцев назад окончил лицей, бросает вызов самой крупной агропромышленной компании Империи. Ничего не напоминает?

Я посмотрел на него с лёгким недоумением. Алексей выдержал паузу и довольно улыбнулся:

— Притчу, которую нам рассказывали жрецы на первом курсе — Он поднял указательный палец к потолку, как будто читал с кафедры. — Когда юноша бился с гигантом.

Я слегка нахмурился, но через секунду усмехнулся:

— Насколько я помню, юноша победил гиганта.

— Вот именно, — заметил Алексей. — Одним точным ударом.

Он замолчал, опершись лопатками на спинку кресла. Я чувствовал, что за его спокойной фразой пряталось куда больше, чем просто шутка.

— Ладно, герой. Только ты гляди, не подставляй подбородок. Гиганты, они, как известно, не валятся с первого удара.

— Учту, — тихо ответил я.

— А что там? — протянул друг, с интересом глядя на папку. — Неужто ты смог что-то на них накопать?

— Пока нет. А что?

— Да, видишь ли, в чем дело, братец, — начал Суворов. — Эта организация хуже упырей. Столько крови у меня попили, что на меня даже комары не позарятся. На эту организацию постоянно приходит множество жалоб на нарушение всего, что только можно. А прижать их я не могу.

— Почему? — уточнил я, стараясь принять самый простодушный вид. И это сработало. Алексей поморщился и произнес:

— Павел Филиппович, ну ты как маленький.

Он замолчал на пару мгновений, словно размышлял, стоит ли продолжать. Затем осмотрелся, будто по привычке, оставшейся, видимо, ещё со времён учёбы, когда делился с кем-то ответами на контрольной. Наконец, понизил голос и, наклонившись немного вперед, заговорил:

— У этого «Содружества» очень высокий покровитель. Неофициально, конечно. И каждый раз, когда я начинаю какую-нибудь проверку, приходит намёк. Не всегда прямо — чаще мягко, через начальство. Что, мол, люди в «Содружестве» уважаемые, налоги платят исправно, рабочие места оформляют… И вообще, не стоит понапрасну портить жизнь организации, которая, как говорится, «нас, сирых и убогих, кормит».

Он усмехнулся, но в этом была не насмешка, горькое раздражение.

— А так-то хотелось бы, конечно, прижать эту контору, — продолжает он чуть тише. — Но для этого нужно что-то… увесистое. Очень. Из-за обычных жалоб они даже не морщатся.

Я кивнул в ответ, уже почти уверенный в том, что причина интереса Суворова к делу не только справедливость. Если молодой помощник прокурора сумеет осадить такую махину, как «Содружество», это будет победа. И не просто одна из. А та, что открывает двери, вешает медали на новые мундиры. После такого дела его практика будет окончена и молодого сотрудника примут в штат. И скорее всего, даже повысят в должности. Мне же нужны были союзники в этом деле. Поэтому ответил:

— Ну, если могу помочь…

— Вот и договорились, — подытожил Суворов.

Я чуть наклонился вперед:

— Конечно, хотелось бы посмотреть жалобы. Если это возможно.

Он нахмурился, прикусил губу — и, видно, быстро прикинул вероятные риски.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Пришлю тебе экземпляры через частного курьера. Сам понимаешь… все это не совсем по инструкции.

— Прекрасно понимаю, — сказал я.

Алексей встал из кресла, потянулся, словно только сейчас вспомнил, сколько времени провёл за беседой. Я заметил, что с лица его исчезло напряжение, с которым он пришёл. Стоило признать, что какое-то время спустя, он наверняка поймет, что затея женится просто из благородства — не самая лучшая идея. Алексей был слишком живым, чтобы становиться заложником брака по расчету. Пусть и не по финансовому расчету.

— Ладно, друже, — сказал он, поправляя воротник. — Засиделся я у тебя. Пора и честь знать. А то мой начальник — сущий сатрап. Не терпит опозданий и дерзости. Того и гляди, съест меня живьём. А мне пока ещё помирать неохота. Зная тебя, не удивлюсь, если ты мне уйти спокойно не дашь. Поселишь меня на пороге вместо дверного звонка.

Я улыбнулся, не без сочувствия:

— Идём, провожу.

Мы вышли из кабинета и не спеша прошли через приемную. На пороге он задержался, оглянулся и, как бы невзначай, произнёс:

— Прости… мы в последнее время редко видимся.

Я пожал плечами не упрекая:

— Работа. Я понимаю.

Он смотрел рассеянно, сам себе:

— Да. Наверное, это и есть взрослая жизнь.

— Именно, — признал я, мягко и без тени иронии. — А помнится, кто-то ещё недавно говорил, что впереди лето, и можно будет отдохнуть.

Алексей фыркнул, театрально махнув рукой:

— Не напоминай. Если бы я знал в лице, что всё будет вот так — остался бы ещё на одном курсе. Учился бы без спешки, сдал бы все экзамены со второго раза, спал бы на лекциях… Жил бы как человек.

— Получал бы оценки от старых преподавателей, — уточнил я с усмешкой. — Может, еще и в общежитие захотел бы вернуться? Есть в столовых котлеты из хлеба?

— И это тоже, — рассмеялся он. — Но, черт побери, всё же было легче. Не надо было торопиться взрослеть.

Я не ответил. А Суворов продолжил:

— Нет, нужно будет обязательно собраться в ближайшее время. Как в старые добрые времена. Быть может, сходить куда-нибудь выпить кваса.

Я не стал говорить ему, что «как в старые добрые времена» уже не получится. Никогда. Потому что он и Белова теперь были на государевой службе. И за любое попадание в прессу, им могли грозить серьезные неприятности, вплоть до увольнения. А взрослым людям приходится быть осмотрительными. Друг явно тоже об этом подумал, и на его лицо набежала тень. Он тяжело вздохнул и произнес:

— Спасибо, Павел Филиппович. Я тут почти женился, почти развёлся, и все это под присмотром некроманта. Помяните мое слово, однажды кто-нибудь всерьез назначит вас святым. И не отвертетесь.

— Типун вам на язык, мастер Суворов. Но я всегда рад быть полезным.

Мы пожали друг другу руки. И когда за Алексеем закрылась дверь, я ещё пару мгновений стоял на пороге. Легкая грусть залегла в груди. Будто я отпустил из своей жизни что-то важное. Потом я тряхнул головой и направился в кабинет.

Глава 6

Союз нерушимый

Я развернулся, и только теперь заметил Арину Родионовну, которая сидела за секретарским столом:

— Надеюсь, вашему товарищу не понадобилась помощь адвоката? — уточнила девушка.

— С чего вы взяли?

— Ну, вы обсуждали что-то в кабинете, а значит, разговор был приватным, раз вы не позвали его в гостиную.

— А, нет, — ответил я. — Вернее, разговор и правда был приватным, но у Суворова все хорошо.

Девушка улыбнулась, но не стала больше задавать вопросов. Вместо этого спросила:

— Вы хотите заняться делами?

— Делом, — поправил ее я.

— «Содружество»? — уточнила Нечаева, и я кивнул.

— Я сделаю вам чай.

— Спасибо.

Я пересек приемную, открыл дверь в кабинет и прошёл внутрь. Опустился в кресло. А затем взял лежавшую на краю папку. И тяжело вздохнул. Мой обычный подход вряд ли здесь сработает. Компания уже наверняка наняла шаманов, которые избавили и центральный офис и все поместья от призраков. Значит, допрашивать было некого. Можно было, конечно, попытаться, но лучше бы заранее продумать план «Б». На случай если план «А» не сработает. И визит Суворова мне помог мне понять, куда двигаться дальше. Если не выходит справиться с этим делом одному, нужно найти тех, кто сможет помочь мне прижать организацию.

Первым был Суворов. Но даже в команде с работником прокуратуры это дело мы не осилим. И я задумчиво забарабанил пальцами по столу. А затем вынул из кармана телефон, и принялся искать в списке контактов нужный номер.

* * *

Через десять минут я довольно выдохнул. Откинулся на спинку кресла, рассеянно вертя в ладони телефон. Первая часть плана была выполнена. И часть предполагаемой будущей команды была готова к встрече. Осталось последнее. И самое сложное.

Я вздохнул, оттягивая этот момент. А потом все же нашел в списке контактов нужный телефон и нажал на кнопку вызова.

Трубку не брали долго. И я уже хотел было отменить вызов, как в динамике послышался недовольный голос:

— Добрый день, мастер Чехов. Не сказал бы, что рад вас слышать…

— Добрый, — бодро ответил я. — Как продвигаются поиски зацепок на моих клиентов?

— Вы звоните, чтобы поиздеваться, Павел Филиппович?

— Что вы. Просто хочу предложить вам помощь.

Собеседник замолчал. А затем, в динамике послышалось:

— То есть, вы хотите сами сдать своих клиентов, мастер Чехов? Я правильно понял?

— Не совсем, — ответил я. — Хочу предложить вам куда более крупную рыбу, мастер-начальник третьего отделения.

— Я исполняю обязанности начальника… — начал было Дубинин и осекся. А затем произнес, — Неужто настолько крупная рыба?

Я усмехнулся:

— Если бы такая добыча водилась в море, ее приняли бы за доисторического монстра. И пришлось бы вытаскивать на берег на сухогрузе.

— Заинтриговали, Павел Филиппович, — произнес собеседник. — Давайте подробнее…

— Не по телефону, — поспешно перебил его я. — Давайте при личной встрече. Скажем, через час. В ресторане «Сердце пиратов».

— Странный выбор места, — ответил Дубинин. — Но чего еще ждать от некроманта, да еще и адвоката. Но учтите, если это какая-то ваша шутка, Павел Филиппович, клянусь Искупителем, уже завтра все ваши клиенты и все, до кого я дотянусь, окажутся в моем ведомстве. На сорок восемь часов. А уж повод для этого я найду, можете быть уверенным.

— Даже не сомневаюсь в серьезности ваших слов, — заверил я Дубинина.

Собеседник завершил разговор не попрощавшись. И я пробормотал, вспомнив Шуйского:

— Наверное, это традиция начальства третьего отдела охранного отделения.

В кабинет негромко постучали. А через мгновение вошла Арина Родионовна. В руках секретарь держала поднос, на котором стоял исходящий паром чайник и чашка.

— Благодарю, — кивнул я, когда Нечаева поставила передо мной чашку.

— Нашли что-то? — уточнила девушка и кивнула на лежавшую на столе папку.

— Нет, — ответил я. — Но мой товарищ Суворов подсказал мне одну идею. И мне потребуется ваша помощь.

— А в чем именно? — живо полюбопытствовала Нечаева.

— Видите ли в чем дело, — начал я. — Компания для борьбы с «Содружеством» подобралась весьма… разношерстная. И если вы поможете мне убедить их работать совместно…

Девушка лукаво улыбнулась:

— Сделаю все, что в моих силах, Павел Филиппович, — ответила она. — Когда едем?

Я взглянул на экран телефона, сверяясь со временем, и сказал:

— Через полчаса.

— Хорошо. Тогда я постараюсь закончить дела и буду готова.

Нечаева вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь. Я же налил себе в чашку горячего отвара, уловив аромат мяты, сделал глоток, потом выдохнул и откинулся на спинку. На миг прикрыл глаза, позволяя себе пару лишних секунд тишины перед тем, как ехать на самые сложные переговоры в моей еще недолгой карьере.

* * *

Ресторан, в котором была назначена встреча, располагался на территории «Сынов». И уже за несколько кварталов от нужного места я стал замечать на торцах домов метки анархистов.

Машина остановилась напротив нужного здания, над дверью которого висела вывеска с улыбающимся пиратом в тельняшке и треуголке. Правый глаз корсара был закрыт черной повязкой.

— Благодарю.

Я расплатился с извозчиком и вышел из машины. Подал Нечаевой ладонь, помогая ей выбраться из салона.

— Интересное здание, — оценила секретарь, рассматривая ресторан.

— Скорее всего, когда-то здесь была небольшая мануфактура, — ответил я оглядываясь.

На крыльце дежурил десяток крепких парней в куртках с нашивками «Сынов». Они делали вид, что заняты беседой, время от времени косясь на парней в армейском камуфляже, которые топтались у припаркованных на стоянке машин. Значит, часть посвященных в план людей, уже были на месте.

— Идемте, — произнес я спутнице, и мы направились к крыльцу. Едва мы поднялись по ступеням, бойцы «Сынов» прервали разговор и поприветствовали меня.

— Распорядитель отведет вас, — произнес один из парней, открывая перед нами дверь.

— Благодарю, — ответил я, пропустил девушку вперед и шагнул следом за ней в помещение.

Зал ресторана в пиратской тематике встретил нас полутьмой и тишиной. Под высоким потолком, между балками, свисали канаты, потемневшие, будто их вытаскивали из воды не раз и не два. В углу у входа нас встретил сидевший на бочке скелет, облачённый в мундир с эполетами. Костлявая рука держала кубок. На табличке рядом значилось: «Капитан Последний Чек. Пил в кредит.» Около него красовался выбеленный временем корабельный руль, с табличкой: «Не крутить, если не хотите навлечь на себя проклятие капитана». А в центре зала, на подиуме, была установлена мачта, вокруг которой стояли столы.

Деревянный настил пола скрипел так, будто под ним скрывался подвал с куда более любопытным содержимым, чем просто коммуникации. В углу стояла бочка с надписью «Ром. Под строгим наблюдением дневального», а справа расположилась стойка распорядителя. Массивный стол, на котором возвышалась стилизованная книга заказов с надписью: «Корабельный журнал. Нарушители покоя пойдут на корм рыбам». Рядом со стойкой стояла статуя пиратского капитана, в черной треуголке и красном кителе. На плече фигуры сидел созданный силой разноцветный попугай. И едва дверь за нами стала закрываться, он повернул голову в нашу сторону и выкрикнул:

— Пленных не бр-р-р-рать!

Я покосился на Арину Родионовну, пытаясь угадать ее реакцию. Но девушка с интересом вертела головой, а затем восторженно произнесла:

— Очень красиво.

— И это только один зал, мастер, — послышался рядом голос, заставивший нас обернуться. Рассматривая помещение, я совсем упустил из виду распорядителя, который подошел к нам:

— Идемте, мастер Чехов, — произнес он, указывая вглубь зала. — Я провожу вас.

Мы направились следом, рассматривая висевшие на стенах обрывки канатов, веревочных лестниц и обломки весел. Распорядитель свернул, и нам открылся новый зал, в центре которого стояла статуя одноногого старого шарманщика с трубкой в зубах. А вдоль стен расположились длинные столы. Каждый стол был отделен от соседнего высокими деревянными перегородками, так что казалось, будто ты попадаешь в каюту на старом фрегате. Некоторые из перегородок были исцарапаны: «Тут был Джими», «Билли — жалкий трус» и прочие декоративные признания, выполненные, видимо, перочинным ножом.

На стенах висели фальшивые карты сокровищ, вбитые в раму медными гвоздями. В углу виднелся портрет, покрытый сажей: судя по табличке, это был «Адмирал Гибс, кормящий акул». Рядом с ним была массивная дверь, на которой было начертано: «Камбуз. Сухопутным крысам вход воспрещён»

Потолок зала украшала сеть, в которой застряли запечатанные бутыли, внутри которых виднелись свернутые клочки бумажек с посланиями, обломки костей и чучело рыбы-молота.

— Атмосферно, — заметил я.

— Очень красиво, — восхищенно добавила Нечаева и добавила, наклонившись ко мне, — Тут нет посетителей. Это ведь не случайность?

— Думаю, что ресторан зарезервирован нашим старым знакомым, — уверенно ответил я.

Из этого зала была ведущая на второй этаж лестница, по которой мы поднялись на широкую площадку, стилизованную в стиле капитанского мостика. Освещение здесь исходило от латунных фонарей, подвешенных под балками, и от больших ламп в виде масляных светильников, установленных по периметру зала. Свет был тёплый, чуть мутноватый, как сквозь туман — и это только усиливало ощущение изоляции от суши. Доски пола были отполированы до блеска, но местами на них нарочно оставили царапины, потеки и тёмные разводы, словно от пролитого рома и соли морской воды. В центре зала располагался массивный штурвал. За ним стояло покрытое темной кожей кресло. Рядом с креслом была панель, на которой кто-то прилежно вырезал надпись: «Молись, чтобы буря не разбила нас в щепки». У штурвала стоял манекен в офицерском флотском мундире. Один глаз у него был закрыт повязкой, другой был стеклянным, с внутренней подсветкой. Словно он пристально наблюдал за каждым входящим гостем.

А слева от входа располагалась панорамная стена, за которой виднелась огромная иллюзия шторма: за мутным стеклом клубились тучи, мигали молнии, бушевал нарисованный океан. Порой стекло чуть подрагивало, будто корабль и впрямь нырял в волну. Акустика была выстроена так, что гул прибоя и крики чаек доносились откуда-то сверху, создавая ощущение, что ты действительно на корабле.

Столов в этом зале было намного меньше, чем в нижних. И я сразу увидел нужных мне людей.

Свиридова и Плут сидели за столом в углу зала. Напротив них расположился Волков. Вся троица не сводила друг с друга настороженных взглядов.

— Добрый день мастера, — поприветствовал я их, едва распорядитель подвел меня к столу.

— Добрый, — ответил Волков. — Когда вы звонили мне, то не упомянули о том, что мы будем видеться не просто на чужой территории, а еще и в присутствии анархистов.

— Я думал, что вам нечего делить, — произнес я.

— Это вы верно подметили, — подтвердил Плут. — Делить нечего, кроме Петроградских улиц.

— Думаю, на время вам придется заключить перемирие, — произнес я и сел за стол. — Потому что на кону будет стоять существование ваших организаций.

Взгляды Плута и Волкова устремились на меня, и я продолжил:

— Должность начальника третьего отделения сейчас занимает некий Дубинин. Вернее, он исполняет обязанности начальника, но очень хочет остаться в этом кресле. А для того чтобы его кандидатуру утвердили…

— Ему нужно громкое дело, — закончил за меня Волков. — Например, прекратить существование одной или нескольких крупных городских банд.

Я довольно кивнул:

— Но если мы предложим ему достойную альтернативу, не менее крупную рыбу, то он не просто оставит нас в покое, но еще и поможет нам эту рыбу поймать.

— А рыбой будет «Содружество»? — догадался Плут.

— Именно, — подтвердил я, не став уточнять, осведомленность главы «Сынов».

Плут и Волков переглянулись:

— Не по правилам такое, Павел Филиппович, — протянул глава «Сынов». — Нам с жандармами сотрудничать не с руки.

Я провел пальцами по волосам:

— «Черной Сотне» ничего не мешало вести дела с судьей.

При упоминании отца, сидевшая за столом Свиридова бросила на Волкова холодный взгляд и подняла подбородок, всем видом показывая, что не испытывает смущения. Плут тотчас приосанился и едва сдержался, чтобы не взять спутницу за руку. Было заметно, что между этими двумя все не так просто.

— И где теперь монархисты? — хмыкнул Волков.

Я вздохнул и начал терпеливо объяснять:

— Никто не заставляет вас работать против своих организаций. Это скорее… временный союз ради того, чтобы выжить. Если мы не предложим новому начальнику третьего отделения что-то существенного, от вас он не отстанет. До тех пор, пока не найдет то, за что вас можно отправить в острог. А так как времени у него мало, скоро он начнет действовать более активно. И, быть может, даже агрессивно.

Плут и Волков снова переглянулись:

— А если мы не сдюжим, и «Содружество» уйдет? — пробормотал Гордей.

— То вы ничего не потеряете, — внезапно сказала Свиридова. — Дубинину нужно громкое дело. И он его получит. Любым путем.

Плут криво усмехнулся:

— Умеете вы убеждать, мастер Чехов, — произнес он. — Если Дубинин займет пост, то просидит в кресле до тех пор, пока Шуйский будет главным в жандармерии. А за то время все сроки давности за старое выйдут. А мы легализуемся. Так что я в деле.

Волков помедлил, но кивнул:

— Я тоже «за». По этой же причине. Но это…

— Скорее разовая акция, — продолжил за него Гордей.

— Тогда по рукам, — согласился Волков. — Я в деле, Павел Филиппович.

Я с трудом сдержал вздох облегчения. Но не успел как следует порадоваться первой половине дела, как за спиной послышались тяжелые шаги, а затем знакомый недовольный голос произнес:

— Очень надеюсь, что вы собрали здесь всех этих людей исключительно для того, чтобы я их арестовал, мастер Чехов. Если это так, я немедленно вызову наряд, и…

Я обернулся. Дубинин стоял в нескольких шагах от стола, рассматривая собравшихся с таким видом, как обычно смотрят на пирующих на темной кухне тараканов. И от вида начальника третьего отделения, лица Плута и Волкова вытянулись от удивления. Даже невозмутимая Свиридова на мгновенье приоткрыла рот.

— Добрый день, мастер Дубинин, — поспешно произнес я и встал из-за стола. — Не совсем для ареста…

— Тогда ваша шутка вышла из-под контроля, — холодно оборвал меня жандарм. — Всего хорошего, мастер Чехов.

— Дайте мне ровно минуту, и если я не смогу вас заинтересовать, вы покинете это заведение, и выпишите мне штраф за ложный вызов, — поспешно произнес я.

Дубинин нахмурился, а затем взглянул на закрепленные на запястье часы:

— Минута, Павел Филиппович, — произнес он. — Ровно. Время пошло.

— Вам нужно громкое дело, чтобы заявить о себе, и я знаю, где вам его взять, — торопливо начал я. — Если в крупнейшем агропромышленном комплексе Империи окажется не все так гладко, дело может раскрыть многие преступления. А если вы раскроете дело против такой организации, то по громкости оно затмит дело Свиридова…

Дубинин покосился на меня с интересом и уточнил:

— Что за комплекс?

— «Содружество», — выпалил я.

— У вас есть что-нибудь против них?

Интерес в голосе Дубинина усилился, но я покачал головой:

— Пока нет. Но уверяю вас, мы обязательно их найдем.

— Мы, — усмехнулся начальник третьего отделения жандармерии. — То есть вы, два жулика, и мастер Свиридова? Хорошая команда. А улики, которые вы добудете, мне можно будет сразу выбросить, потому что получены они будут с нарушениями?

— Я…

— Для того чтобы пойти против «Содружества», мне нужны будут стопроцентные доказательства. Иначе штат их юристов сотрет меня в порошок.

— Понимаю, — кивнул я. — Просто…

— Мы не собираемся фальсифицировать доказательства, — заговорила Нечаева. — Но можно же хотя бы попытаться. А если дело провалится, никто не обвинит вас в том, что вы как-то в этом замешаны. Подумайте, что вы теряете?

Дубинин замер, глядя на подходящую к нему Арину Родионовну. На его лице появился знакомый осоловелый взгляд подчинения, но он тут же исчез. И жандарм третьего отделения замотал головой, отгоняя морок.

— А если вы не сумеете…

— Мы уже идем по следу, — соврал я. — Просто пока он очень зыбкий. Но он приведет нас к нужным дверям. В буквальном смысле.

— Откуда…

— Из надежных источников, — ответил я почти правду. — Очень надежных, поверьте.

— И кто из вас будет ломать эти двери? — с сарказмом уточнил Дубинин. — Этот вот, — он кивнул на Плута

Глава «Сынов», к моему удивлению, не стал отвечать резко. Только расправил плечи и заявил:

— Если будет надо, я и стены вынесу, господин хороший.

— Неужели? — зло прошипел жандарм.

— Но с пониманием юридических последствий, — добавила Елена Анатольевна и холодно усмехнулась. — Закон нарушать мой клиент не собирается. Уверяю.

— Если вы согласитесь, то получите дело, которое станет трамплином в карьере, — снова вмешалась в разговор Нечаева. И я заметил, как секретарь коснулась кончиками пальцев рукава жандарма. — Получите пост главы третьего отделения, нужные знакомства. Про вас напишут в газетах. Вы же не хотите оставаться в тени предыдущего начальника. Вы для этого слишком хороши. И это правильно. Вы заслуживаете большего…

Несколько секунд Дубинин молчал. Затем, будто нехотя, подошел к столу, на котором стояла бутыль с питьевой водой, налил себе немного в кружку и сделал глоток.

— Ненавижу журналистов, — произнёс он наконец. — Но люблю результат. Ваша минута давно истекла, мастер Чехов.

Он вернул кружку на стол, обернулся и произнёс:

— У вас есть неделя. Если за это время вы не покажете мне ни одной доказательной цепочки, которая ведёт к «Содружеству»…

Я кивнул.

— Условие принято.

Дубинин оглядел остальных.

— И если хоть один из них… — он махнул рукой в сторону Плута и Волкова, — … перейдёт черту, я с удовольствием отправлю их в острог. Их организации перестанут существовать на улицах, к великой радости законопослушных подданных столицы.

— Они не перейдут, — пообещал я, и жандарм криво усмехнулся:

— Удачи вам, мастер Чехов. Она вам понадобится.

Он рассеянно кивнул Нечаевой, а потом резко развернулся и вышел из зала.

Глава 7

Выбор пути

Волков и Гордей проводили жандарма одинаково недружелюбными, тяжелыми взглядами. Они не сказали ему вслед ни слова. Но их молчание говорило громче любых фраз. И мне подумалось, что даже после легализации эти люди какое-то время не будут идти на сделки с государством.

Я же перевёл взгляд на Свиридову. В отличие от мужчин, она не терялась в мрачных мыслях. Пока жандарм ещё был в комнате, она сидела в кресле чуть в стороне, вежливо и почти отрешённо наблюдая за ситуацией. Но стоило ему выйти, как её глаза скользнули к Арине Родионовне.

Елена Анатольевна смотрела внимательно, с прищуром. Так оценивают новых игроков, чьих возможностей пока не знаешь. Она видела, как Арина разговаривала с Дубининым, как держалась, какие слова подбирала, и как ловко ей удалось манипулировать жандармом. И, судя по выражению ее лица, сделала какие-то свои выводы. Возможно, поняла, что Нечаева не просто милая девушка в красивом платье. Свиридова никогда не была глупой. Адвокатесса чувствовала людей. И отметил это про себя: Арину видят. И те, кто умеет думать, скоро начнут еще и понимать причины такого поведения ее собеседников, что может обернуться немалыми неприятностями. Это нужно было учитывать.

— Этот жандарм легко станет проблемой, — протянул Петров, не глядя на собеседников. А затем сплюнул через плечо и трижды постучал по деревянной столешнице, как делали, чтобы не спугнуть удачу.

— Потом с ним можно будет разобраться, — проговорил Волков, и в каждом слове звучала тяжесть. — Сейчас он голодный. И поэтому рвет из-под себя. Парню нужна постоянная должность. Мы сделаем все, чтобы он ее получил.

— Думаешь, что от этого Дубинин будет нам благодарен? — хмыкнул Плут, но Волков покачал головой:

— Нет. Этот нас за людей не считает. И его сложно за это винить. Молодым жандармам нас представляют сущими демонами, которые хотят повергнуть Империю в хаос, — Юрий криво улыбнулся. — А вот если он и сытый начнёт лютовать, то придётся укоротить этому волку ноги. Но сдается мне, мы сможем с ним договориться. Он не показался мне слишком глупым.

— Со старшим Чеховым в свое время вы не договорились, — подала голос Елена Анатольевна.

— Тогда времена были другие, — просто ответил Волков. — И князь был сильным противником, которого нельзя было игнорировать. А между собой мы всегда находили общий язык.

Мужчина взглянул на меня, а потом перевел взгляд на Гордея.

— Жаль, что у нас также не получится договориться, — бросил он, не скрывая усмешки.

Голос Плута был ледяным:

— Не надо лукавить, мастер Волков. Вам не жаль.

Анархист выделил слово мастер, и Юрий напрягся. Воздух в комнате будто стал плотнее.

— Ваша правда, Гордей Михайлович, — негромко, но уверенно ответил после паузы «кадет». — Мне на вас плевать с высокой колокольни. Без обид. Это просто факт.

Он скрестил руки на груди, подчеркивая, что не собирается спорить или доказывать что-то.

— Но в ближайшее время нам придётся поработать вместе, — продолжил он. — Хотите вы того или нет, но при встрече вам придётся подавать мне ладонь. Формальность, но такая, которую никто из нас не сможет обойти.

Плут медленно поднял голову, с прищуром посмотрел на Юрия. Усмешка на его лице была совсем не весёлой.

— Не обязательно, — фыркнул он, как бы между делом. — У меня с формальностями давно натянутые отношения. И я могу их игнорировать.

В комнате стало тише. Юрий не повысил голоса, и даже не думал читать нотаций. Он просто взглянул на Гордея так, что даже у меня внутри что-то кольнуло. И следующие слова легли как свинец:

— Я настаиваю.

Плут хотел было фыркнуть, чтобы поставить точку в этом споре. Он уже чуть повёл плечом, даже губы дёрнулись. Но взгляд Волкова поймал его, точно крюк в плоть.

Глаза у Волкова были спокойные. Но в его взгляде было что-то такое, от чего Гордей вдруг замер на едва уловимое мгновение. Но этого хватило, чтобы весы качнулись в сторону Волкова.

Юрий не блефовал, не навязывался и не угрожал. Просто был собой. И даже Плут, привыкший идти против строя, почуял в нём силу. Ту самую, которую не купишь и не отберёшь.

— Это ничего не значит, — бросил Гордей с издевкой.

— Это значит всё, — устало ответил Юрий и потер переносицу. — Уважение — это всё, что остаётся у человека, когда всё остальное отняли при острожном досмотре. Уж поверь, парень, я в этом знаю толк.

В комнате стало тише. И Плут открыл было рот, чтобы упомянуть, что уж он-то тоже толк в этом знает, но вовремя замолчал. Потому что понял: он был в остроге. А Волкову довелось побывать на каторге. Поэтому анархист отвёл взгляд, поняв, видимо, что продолжит спорить, то, попросту проиграет.

Волков повернулся ко мне. Лицо его заметно смягчилось. И на нем даже появилось что-то вроде улыбки.

— Что же, Павел Филиппович, — начал он, и голос звучал почтительно. — Вы смогли удивить старого дельца вроде меня. Поверьте, это мало кому удается.

Он чуть наклонил голову в знак уважения.

— Что до Дубинина… — продолжил Волков и бросил короткий взгляд на часы, — он дал нам отсрочку. И за это вам моя благодарность. Мы с ребятами успеем кое-что перевезти…

Мужчина метнул взгляд на Плута. Тот всё так же сидел с отстранённым видом, будто вовсе не слышал. Хотя мы оба знали: он слышал и запоминал.

— Время мы используем в своих интересах, — проговорил Волков уже тише. — И когда этот упырь начнёт нас опять прижимать… — он чуть скривился, словно откусил лимон, — то может обнаружиться, что рычагов давления у него станет в разы меньше.

Я молча кивнул.

— А нам особенно и не нужно напрягаться, — лениво отмахнулся Плут, откидываясь на спинку кресла. Вид у него был нарочито беззаботный, будто происходящее его не касалось вовсе. Он даже зевнул и потянулся, давая понять, что разговор его скорее утомляет, чем тревожит.

— А как же склад на Причальной? — буднично, с ленцой уточнил Волков и вскинул бровь.

Рука Гордея, лежавшая на подлокотнике, чуть напряглась. Лицо оставалось безмятежным, но в уголке глаза дрогнула мышца. Еле заметно, но для внимательного наблюдателя это было как удар в гонг. Он медленно повернулся к Юрию и сухо уточнил:

— Какой склад?

Волков посмотрел на него с видом добродушного старшего товарища, который знает, как ведут себя юнцы, впервые пойманные на лукавстве. И с притворным удивлением произнёс, растягивая слова:

— «Кошелёк-кошелёк, какой кошелёк?» — прогнусавил он, пародируя чей-то голос. — Это вы мастеру Чехову можете рассказывать сказки о том, что решили отойти от воровских дел. Но меня не обманешь.

Юрий говорил ровно. Но в этих словах не было и тени сомнения. Он знал. Не догадывался, а был уверен в сказанном. И Плут это понял.

— На Причальной? — сухо переспросила Елена Анатольевна. В её голосе не было ни удивления, ни негодования — только спокойствие, в котором слышался скрытый металл. Она медленно повернула голову и посмотрела на Плута долгим, пристальным взглядом.

Гордей, впрочем, не отшатнулся. Он повёл плечом, изобразив лёгкую скуку, и небрежно усмехнулся, будто обсуждали не его склад, а переменчивую Петроградскую погоду.

— Этот человек не понимает, о чём говорит, — отозвался анархист. — Слышал звон, да не знает, где он. На таких показаниях даже самый голодный жандарм дело бы не завёл.

Юрий Волков откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. Взглянул на собеседника с ленивым интересом, будто разглядывал не человека, а букашку под лупой.

— Этот человек, юноша, сидит с вами в одной комнате, — мрачно усмехнулся «кадет». — И если уж вы так настаиваете, я могу прямо назвать, что сложено у вас в восьми коробках у стены. Могу назвать номер вагона, в котором всё это приехало. И дату, и время. Даже сказать, в какую точку за границей эти ящики поедут через две недели.

Плут не пошевелился. Едва заметная складка легла между его бровями. Он набрал в грудь воздух, чтобы ответить, но Волков его опередил.

— После этого вам придётся либо признать, что я говорю правду, — спокойно, почти доброжелательно произнёс Юрий, — либо… назвать меня лжецом. И тогда, юноша, я очень захочу услышать доказательства. Или разговор меж нами пойдет другой.

Плут молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло тревожное напряжение, едва уловимое, как тень, прошедшая по воде. Волков сидел спокойно. Будто у него было все время, отмеренное Искупителем. Но именно в этом спокойствии и чувствовалась угроза.

Елена Анатольевна не сводила взгляда с Плута. Медленно, будто не желая спугнуть хрупкое равновесие, она подалась чуть вперёд. Её голос, когда она заговорила, прозвучал ровно:

— Есть вероятность, что вы не знаете, что находится в вашем складе.

— Такое случается, — добавил я.

Плут чуть приподнял брови, но промолчал. Вся его поза кричала о пренебрежении, но напряжение с плеч никуда не ушло.

— Ну и? — наконец проронил он. — Предположим, вы не врёте, мастер Волков. Что дальше?

Юрий слабо усмехнулся.

— А дальше вы начнёте понимать, мастер Гордей, что скоро всё будет иначе. Что времена, когда каждый вёл свою игру, прошли. Если анархисты хотят остаться на свободе, придётся учиться уважать тех, кто рядом. Не обязательно любить. Просто уважать. Иначе… вы знаете, как бывает.

Он не повысил голоса, не дал обещаний и не стал играть на страхах.

Боковым зрением я заметил, как Арина Родионовна, стоявшая в проёме, чуть сжала губы. Она чувствовала напряжение не хуже остальных — и держалась так же ровно.

— Ладно, — буркнул Плут и откинулся на спинку стула. — Пусть будет по-вашему. Пока.

Он сделал паузу и добавил:

— Но если вы меня подставите, мастер Волков…

— Тогда я не лучше тех, против кого сейчас сижу, — спокойно ответил Юрий. — Но я не подставлю. Ни вас ни Павла Филипповича. Мы либо выстоим вместе, либо пропадём поодиночке.

Плут посмотрел на него с прищуром. Потом перевёл взгляд на меня. И впервые за всё время коротко кивнул мне. Но этого было достаточно.

Арина Родионовна встала рядом со мной. Девушка просто положила ладонь мне на плечо, как будто это было естественно. Она оглядела всех присутствующих. Взгляд её был мягкий и внимательный, как будто Нечаева рассматривала не в лица, а в то, что за ними пряталось.

— Мы собрались здесь без свидетелей, — заговорила секретарь ровным, негромким голосом. — Без необходимости пускать друг другу пыль в глаза. У нас есть цель. Общий враг, которого нужно одолеть.

Она говорила неторопливо, делая паузы, позволяя каждому слову осесть в душе. Сказанное звучало как очевидные вещи. Такие, какие произносят на кухне под лампой, когда уже стемнело и пора спать, но разговаривать всё равно хочется.

— И, может быть, стоит оставить обиды позади. Хотя бы на время, — продолжила девушка. — Ведь каждый из вас наверняка устал от этой долгой войны. Я не особенно разбираюсь, чем отличаются ваши организации. Но мне кажется, что и те и другие просто хотят жить в мире. Без страха. Без потерь.

Голос её стал тягучим, какой бывает у человека, который говорит от сердца. Смысл сказанного, казалось, впитывался в воздух, просачивался в сознание, заполнял тишину, делал её светлее.

Я почувствовал, как по комнате разливается что-то невидимое, тонкое, почти неуловимое, но действующее. И от этого внутри стало теплее и спокойнее. Острые углы напряжения сгладились, будто кто-то прикрыл их мягкой тканью.

Я осторожно коснулся её ладони на своем плече. Тихо, без усилия, лишь слегка сжал, напоминая: хватит, не надо больше. То, что она делает, работает слишком хорошо. И если кто-то из присутствующих осознает, что это внушение, то эффект будет потерян.

Она поняла мой намек сразу. Её пальцы чуть дрогнули и девушка смущенно замолчала. Манипуляция медленно рассеялась, как лёгкий пар над чайником, когда убираешь его с огня.

Но, кажется, никто, кроме меня, не заметил. Ни Волков, ни Плут, ни Свиридова. Они сидели молча. Кто с насупленным видом, кто с задумчивостью, кто с лёгкой растерянностью. Как будто слова девушки открыли какую-то дверь, в которую каждый теперь должен был зайти сам.

И я подумал: может быть, именно с таких слов и начинается перемирие. Не с громких клятв и бумажных соглашений. А с простой, тихой просьбы отказаться от прошлого и попробовать жить иначе. Хотя бы ненадолго.

Волков откинулся на спинку стула. Он молча смотрел на свои пальцы. Потом заговорил, словно обращался сам к себе:

— Я слишком стар, чтобы снова играть в это.

Плут напрягся.

— Я устал, — добавил Юрий после короткой паузы. — Мне бы… тишины. Чтобы без этих выстрелов в спину, перешёптываний за дверью, без того, что каждый молодой щенок мечтает ухватить тебя за горло, потому что в его глазах ты просто старая собака, давно потерявшая нюх.

Он посмотрел на меня, чуть скосив глаза, и тихо усмехнулся:

— И ведь, может, Плут даже прав. Зубы уже не те. Щелкнуть могу, но только если подпустят близко. А сейчас близко никто не подходит, слишком научены. Да и я сам уже не рвусь. Спать люблю больше, чем раньше. Серьёзно. Сон стал таким редким подарком…

Он замолчал. Протянул руку, будто хотел дотронуться до чего-то невидимого на краю стола, но передумал.

— Мечтаю жить нормально, — продолжил он. — Не по законам улицы или Империи. По своим. Чтобы хоть раз дышать полной грудью, не шарахаясь от каждого шороха. Чтобы в дверь стучали не с ордером или ножом. Чтобы никто не спрашивал, зачем ты жив, и сколько за тобой долгов. Не ждал, когда оступишься.

Он поднял на меня глаза. Тихие, усталые, в которых всё ещё жива память обо всём, что он делал. И о том, чего уже не хотел повторить.

— Потому и сижу здесь, и даже руку помощи протянул, — кивнул в сторону Плута. — Не потому, что слаб или боюсь. Мне попросту не нужны конфликты. У меня позади долгая жизнь, в которой каждое утро начиналось с тревоги, а вечер заканчивался в напряжении.

Я понимал, что он говорил не только для меня. Быть может, и впрямь пытался показать Плуту, что ждет его через годы.

Юрий провёл ладонью по столу, будто что-то стирал. Или, наоборот, желал оставить след.

— Хочу жить, а не выживать, не пытаться все контролировать. А чтобы чай был с мятой, а соседи знали по имени, а не по прозвищу. Чтобы сын мог гордиться, а не шептать фамилию. Вы понимаете?

Я кивнул. Он говорил просто, но в каждом слове был смысл. Волков больше не тянулся к прошлому. Он его знал, носил на себе, как шрам, но не гордился. И не хотел повторять.

— Потому и сижу здесь, — сказал он тише. — И даже не огрызнулся на ворчание Плута. Потому и слушаю вас, Павел Филиппович. Верю — ещё можно успеть. Хотя бы для себя.

Он замолчал, и на мгновение в комнате стало особенно тихо.

— Я не хочу стать такой же старой собакой, как вы, мастер Волков — ответил вдруг Плут.

Он повернулся, и я заметил в его лице не привычную насмешку, а что-то другое — тень усталости, которую он всё это время прятал за ухмылками.

— Я вижу, как вы смотрите на меня. Думаете, что мы щенки. Молочные зубы, кровь играет, а мозгов ещё не появилось. Может, раньше так и было. Но я уже не тот.

Он встал и прошёлся по комнате, словно не мог усидеть на месте. Остановился у стола и поднял взгляд.

— Я не хочу в сорок с чем-то просыпаться в грязной квартире, с пистолетом под подушкой и думая, что каждая ночь как последняя. Не хочу выходить на дело, когда стемнеет, потому что днём слишком много глаз. Хочу жить… нормально. В доме с окнами в сад. Где меня знают по имени, а не по кличке. Где никто не боится встречного взгляда.

Он усмехнулся, но без удовольствия.

— Я не щенок, мастер Волков. И слишком хорошо знаю цену всему этому — и жизни, и земле, и деньгам, которые с кровью доставались. И скажу честно: не такой уж это лакомый кусок. Проблем больше, чем проку. Слишком много тех, кто считает, что ты им чем-то обязан.

Он выдохнул и добавил тише:

— Я хочу жить среди тех, кто меня не помнит. Чтобы однажды проснуться и знать — сегодня не приедтся никому врать. Ни себе, ни другим.

Повисла тишина. В ней было что-то настоящее. Без бравады, без показных жестов. Просто голос человека, который впервые сказал вслух то, о чём раньше думал только в темноте, лежа один в комнате, где тишина бывает особенно оглушающей. А еще я вдруг подумал, что не Арина Родионовна заставила их так думать. Просто под ее влиянием они сказали то, что давно зрело в их душах. И от этой мысли я едва заметно улыбнулся.

Глава 8

План, надежный, как…

Свиридова сидела прямо, как будто ее спина была выточена из хорошей стали.

— Если старые разногласия на время забыты, — начала она, глядя поочерёдно на всех, — может быть, перейдём к обсуждению плана?

Голос её звучал спокойно, ровно, но я уловил в нём некую сухую сосредоточенность. И поразился как она мягко, но уверенно возвращала разговор в русло, где было меньше эмоций и больше конкретики.

— Нам нужны улики, — продолжила она. — Те, которые примет Дубинин. Обычные уличные слухи его не устроят. Он не станет рисковать, если не будет твёрдо уверен, что у него на руках неоспоримые факты, с которыми можно будет пойти к прокурору.

На секунду в комнате стало чуть тише. Волков кашлянул, Петров откинулся на спинку стула, но никто не перебил Елену Анатольевну.

— И времени у нас всего неделя, — добавила она. — Не месяц, не два. Неделя. Потому что если за это время мы ничего не представим, то Дубинин не из тех, кто забывает обиды. Если мы не справимся, он возьмется за нас с новыми силами. И скорее всего сдержит обещание про острог.

Я кивнул, соглашаясь с коллегой.

Плут и Волков переглянулись. В этом взгляде показалось осторожное любопытство. Будто два старых зверя ощупывали друг друга глазами, проверяя: кто первый предложит более дикий способ расправы. Но никто из них не решился предложить что-то первым.

Именно поэтому Елена Анатольевна поспешила вставить своё — спокойно, но чётко, как человек, который знает, с кем говорит и почему:

— И скажу сразу: похищения работников с последующим избиением и пытками нам не подойдут.

Фраза прозвучала буднично, без осуждения, как будто речь шла о чём-то вроде «не забудьте зонтик, будет дождь».

Волков чуть наклонил голову и развёл руками, словно оправдываясь перед учтивым, но строгим преподавателем.

— Что вы, мастер Свиридова, — проговорил он с мягкой интонацией, даже чуть насмешливой. Но мне показалось, что в голосе его всё же скользнуло лёгкое разочарование. Просто досада человека, у которого был в уме уже готовый, пусть и спорный, ход. И этот ход только что вычеркнули с доски.

Плут тоже выглядел смущенным. Но лишь коротко усмехнулся. Как будто сам себе говорил: «Ну и ладно. Попробуем по-другому»:

— Эх, жаль прошли те времена, когда такой вот начальник третьего отделения за такие разговоры мог вдруг скоропостижно скончаться от избытка свинца, — протянул он, и Волков усмехнулся:

— Что ты помнишь о тех временах, мальчик? — произнес он. — Ты тогда был мал и глуп. Да и слухи, которые ты слышал или смотрел в телевизоре, сильно преувеличены. Даже в Смуту людей сажали. Причем, очень часто. Уж поверь, я знаю, о чем говорю.

Плут хмыкнул, но спорить не стал. В комнате повисла пауза. Спокойная, как стол, с которого убрали острые ножи.

Свиридова едва заметно поморщилась. Эта гримаса длилась не дольше вздоха, но я уловил её. Елена Анатольевна перевела на меня изучающий взгляд.

— Можно попытаться поискать призраков, которые пойдут в свидетели, — произнесла она сдержанно, скорее как предположение.

Я медленно кивнул, но тут же развёл руками:

— Можно. Но, думается мне, шаманы «Содружества» избавились от таких едва только приказчики холдинга узнали, что я вступаю в дело.

Елена не стала спорить. Она коротко кивнула, будто признавая, что всё это звучит логично.

— Полагаю, что ни одного духа нам не найти, — продолжил я рассеянно. — Всех, кто мог говорить, упокоили. Или увели в такую глушь, что и следа не осталось.

Елена Анатольевна тяжело вздохнула и скрестила руки на груди, прищурив глаза.

— А вы, наверняка, сами сообщили о себе, — проговорила она сухо. — В излюбленной манере: пришли на встречу, и угрозами с шантажом пытались заставить «Содружество» отступить?

В её голосе прозвучала ирония, которой она прикрывала разочарование. Мне вдруг стало неловко. Не потому что она ошиблась — наоборот, потому что угадала слишком точно. Слишком легко. И, кажется, не только она одна так подумала.

Я отвёл взгляд, задержал дыхание, а потом выровнял голос, стараясь говорить спокойно:

— Если вы имели в виду нашу первую встречу, то там я использовал вполне законные основания. А вовсе не угрожал, и тем более не шантажировал.

Слова прозвучали нейтрально. Но я знал, что напор и тон, с которым я говорил тогда, могли быть восприняты как давление. Может, так оно и было. Тогда внутри горело желание сыграть на опережение, не дать им почувствовать силу. И всё это теперь неудачным эхом возвращалось ко мне.

В комнате повисло напряжение. Плут усмехнулся уголком губ и посмотрел на свою спутницу со смесью гордости и одобрения. Волков бросил короткий взгляд в мою сторону и заметил:

— Я видел уже слишком много лобовых атак, которые заканчивались ничем. Вам не стоит себя винить. Иногда именно так и надо поступать. Иначе не поймешь, сработает или нет.

Свиридова склонила голову набок, глядя на меня с такой вежливой ехидцей, что любой, кто ее не знал, решил бы сейчас последует комплимент.

— И какой теперь план? — осведомилась она, подняв брови. — За неделю построить поместье или купить его и надеяться на то, что «Содружество» решит его у вас отобрать?

Я открыл было рот, но не успел ответить.

— А если… — подал голос Плут, — если, например, подкинуть одному из их приказчиков девицу… из недавно упокоенных… — он запнулся, покосившись на Свиридову, — и потом объявить, что он из этих?.. Ну вы понимаете. Из извращенцев.

В комнате повисла пауза, чуть вязкая и немного комичная. Из тех, когда все уже поняли, что было сказано, но еще не решили: смеяться, отругать или сделать вид, что не слышали.

Свиридова медленно повернулась к Плуту. Посмотрела на него так, как смотрят на человека, который только что предложил починить порванное исподнее скрепкой и молитвой. Молча. С достоинством.

— Простите, — произнесла она наконец. — Это было сейчас… сказано вслух?

Плут внезапно покраснел и пожал плечами:

— Ну, а что. Народ любит скандалы. Особенно с мертвецами. Прессу можно предупредить заранее. Подбросить пару намёков в местные издания. Сыграть на низменном интересе к чужим отклонениям…

— И все это за неделю? — уточнил я, стараясь сохранить лицо.

— За двое суток можно, — с энтузиазмом ответил он. — Только нужно знать, где копать. Ну, и мертвую девушку раздобыть.

Свиридова подняла глаза к потолку и выдохнула:

— Отлично. Осталось только выбрать кладбище.

Я молчал. И, пожалуй, даже сочувствовал ей. Ибо, кажется, коалиция у нас собралась не из простых.

— В этой идее есть кое-что, — протянул я, и в комнате сразу стало чуть тише. Все удивлённо посмотрели на меня. Даже Волков, казалось, оторвался от своих мыслей. Только Плут довольно ухмыльнулся, хлопнул себя по колену и метнул в сторону Юрия взгляд, в котором читалось: «А говорил — щенок».

Я выдержал паузу, а потом добавил, глядя перед собой:

— Если один из приказчиков недавно умер…

— Да это несложно организовать, — слишком живо подхватил Плут, но тут же осёкся. Елена Анатольевна метнула в него взгляд такой силы, что, будь он немного сильнее, мог бы и вспыхнуть.

— … то можно будет попытаться воскресить и допросить его труп, — спокойно закончил я.

Сказанное повисло в воздухе. Я поставил ладони на стол, чуть подался вперёд.

— Без насилия. Без скандала. Если повезёт, и тело ещё не разложилось слишком сильно — я смогу вытащить из него часть памяти. Воспоминания, мотивацию, или хотя бы имена. А это уже направление для удара.

Свиридова медленно кивнула. Её лицо оставалось каменным, но пальцы расслабились. Для неё это был почти знак согласия.

— Осталось выяснить, кто из них умер недавно, — добавил я. — И где его похоронили. Остальное — дело техники.

— А если его кремировали? — не удержался Волков.

— Тогда будем работать с живыми, — пожал плечами я. — Но пока надежда есть, лучше её использовать.

В этот момент мне показалось, что впервые с начала собрания мы не просто перебрасывались репликами, а начали двигаться в одном направлении. Пусть и медленно. Пусть и каждый со своим умыслом. Но всё же вместе.

— А ещё можно выяснить тех, кто помогает «Содружеству», и поискать мёртвых в их окружении, — задумчиво протянул Волков, склонив голову набок, словно прикидывал что-то в уме. — Думаю, они тоже могут что-то знать.

Я покачал головой:

— Не думаю, что они оставили нам такую лазейку. Если приказчики и правда работают с сильными мира сего, те наверняка давно прикрыли все тылы. Стерли следы, уничтожили свидетельства. А мёртвых… таких мёртвых, как нам нужны, рядом с ними просто не осталось.

Юрий слабо усмехнулся и, не глядя на меня, сказал тихо:

— Знаете, Павел Филиппович… Я знал таких колоссов. Таких, что, казалось, сами тень отбрасывали в другую сторону. В начале они очень осторожны. Даже чересчур. Просчитывают каждое движение, перестраховываются, словно боятся собственной силы.

Он поднял взгляд, в котором виделся опыт, усталость и легкая тень сожаления.

— Но потом… приходит уверенность. Мол, если никто не поймал за столько лет — значит, и не поймает вовсе. Если не рухнули вчера, значит, и завтра устоим. Они начинают верить в собственную исключительность. В то, что играют по особым правилам, которые больше ни на кого не распространяются. А потом… потом пропускают удар. Не потому, что слабые, а потому что расслабились. Потому что решили, что нож больше не опасен. И вот именно тогда — именно в этот момент — и приходит расплата.

Он замолчал. Только пальцем негромко постучал по столу, словно ставя точку.

И, как бы банально это ни прозвучало, я понял: он прав.

Плут закатил глаза, будто услышал что-то слишком наивное, чтобы тратить силы на спор. Он даже не обернулся к Волкову, просто отвёл взгляд в сторону, сделав вид, что оценивает полотно на стене. Видимо, решил не ворошить только что зарытую топорную ссору. На этот раз все же промолчал.

Юрий всё видел, но никак не отреагировал. Только чуть приподнял брови и взглянул на Плута с лёгким, почти дружелюбным снисхождением — как старший, который привык к юношескому бунту и знает, что тот пройдёт. Он не стал заострять внимание на этом моменте, а вместо этого повернулся ко мне и протянул ладонь.

— Сделаем, как договорились, — произнёс он негромко.

Я сжал его руку.

— Осторожно, — только и сказал я. — В этой игре никто не бессмертен.

Юрий чуть кивнул

— К слову о бессмертных, — негромко отозвался Плут, не глядя на нас напрямую. Голос его был ровный, но с лёгким напряжением, как у человека, который давно всё обдумал, но не спешил делиться. — Мы должны предусмотреть вариант, в котором не сможем угодить Дубинину. И этот легавый решит, что ему можно будет нас тиранить.

— Мы со всем разберёмся, — легко отмахнулся Волков.

Но Плут нахмурился, губы его скривились, и он всё-таки поднял взгляд. Прямой, чуть прищуренный.

— Он может оказаться проблемой… — повторил он чуть тише, но гораздо серьёзнее. — Слишком правильный. А с такими, как он, знаешь ли, договориться труднее, чем с убийцей.

— Знаете, — негромко продолжил Гордей, — мне вот всё кажется, что этот Дубинин совсем не просто так взялся нас по очереди тиранить. Он не о правде мечтает, а о повышении. Думается мне, что он спит и видит, чтобы мы друг с другом сцепились. Чтобы «Сыны» и «Кадеты» передрались насмерть. А он потом — с ведром и веником. Доблестно всё «вычистит» и отчитается начальству.

— Гордей Михайлович, — протянул Волков, чуть покачав головой. — Да у нас и без Дубинина дела идут как на краю могилы. Мы и сами готовы перегрызть друг другу глотки. Нам помощники не нужны.

Он сцепил пальцы на животе. Казалось, его ничем уже нельзя было удивить — ни жандармами, ни предательствами, ни смертями. Всё это он уже видел, пережил, переварил.

Плут фыркнул и отмахнулся, как будто от назойливой мухи:

— И раньше так было. Всегда кто-то кого-то не любил, всегда скрежетали зубами. Только разница в том, что раньше нас держала система — или страх, или общие враги, или уважение. А теперь… каждый сам по себе. Как собаки у миски.

Он на секунду замолчал, потом усмехнулся:

— Вот только миска та всё меньше. А псы злее. И я не удивлюсь, если кто-то вроде Дубинина решил просто подтолкнуть. Чуть-чуть. Чтоб сами себя и сожрали.

В комнате снова стало тише. Плут нахмурился и потёр пальцем висок, будто мысли, роящиеся в голове, начинали давать о себе знать неприятным зудом.

— Если так дальше пойдёт… — пробормотал он, не глядя ни на кого. — Придётся идти работать на завод. Стану Петровым Иваном, буду клепать детали в две смены и не отсвечивать.

Он сказал это беззлобно, почти спокойно. Волков усмехнулся, не глядя на него, и покачал головой. Его ладонь легла на стол тяжело, с лёгким скрипом в суставах.

— Я для этого слишком стар, — ответил он негромко. — Старого пса новым трюкам не учат.

Он говорил это просто, без жалости к себе. Будто просто констатировал факт, как если бы вышел срок старой лицензии.

— К тому же, — добавил он чуть тише, — у нас, у старых, лапы уже не те, чтоб держать гаечный ключ. А голова… она всё равно будет думать, как обойти начальника цеха и устроить свой подпольный склад.

Он едва заметно усмехнулся. И глаза его прищурились с тем же выражением, с каким кто-то другой мог бы рассказать добрую байку из прошлого.

Плут на секунду взглянул на него, и в этом взгляде не было ни презрения, ни насмешки. Только молчаливое понимание. Такое, какое бывает у тех, кто слишком долго живёт по краю и вдруг замечает: крылья-то уже не те. Но ещё держат. Пока.

Мы попрощались без суеты. Плотно кивнули Волкову и Плуту — каждый остался при своём, но больше не рвал когти друг другу. На этом, казалось, было достаточно. Я поднялся первым, и, чуть придерживая Арину Родионовну под локоть, мы вышли в коридор, не спеша спустились на первый этаж, и вышли в прохладный вечер.

Улица дышала дымкой. Мягкий свет фонарей ложился на мокрый асфальт, от которого уже начинала тянуть влажной ночной сыростью. Я помог Арине устроиться в машину, закрыл за ней дверцу и обошёл капот, чтобы сесть рядом.

Двигатель загудел, будто нехотя, и мы поехали. За окнами проплывали дома, витрины и редкие прохожие. Арина молчала несколько минут, разглядывая свою перчатку — будто что-то вспоминала. Потом повернула голову ко мне:

— Вы заметили, как Волков с Плутом стараются не смотреть друг другу в глаза? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что кто-то может подслушать даже сквозь стекло.

Я кивнул, не отрывая взгляда от дороги:

— Заметил.

Помолчал чуть, прежде чем добавить:

— И это может быть как признаком старой обиды… так и условием перемирия. Порой проще не смотреть, чтобы не сказать лишнего.

Она медленно кивнула. Посмотрела в окно. Свет из витрины на углу выхватил её точеный профиль.

— Тяжело, наверное, так жить, — тихо проговорила она. — Всё время среди тех, с кем заключаешь временный мир. Не доверяя. Не зная, в какой день могут напасть.

— Не все умеют иначе, — ответил я. — А некоторые уже не верят, что смогут.

Машина шла ровно, и в салоне было тихо. Только ровное дыхание рядом и редкий хруст шин по песку. Я бросил взгляд на Арину — она уже снова смотрела вперёд.

— Самое удивительное, что они очень похожи друг на друга. И те и другие просто хотели выжить в Смуту. К тому же каждая организация сейчас желает уйти от нелегальных дел.

— Вы правы, — не стал спорить я.

— И почему они продолжают цапаться? — нахмурилась Нечаева. — Будто в этом есть смысл.

— Быть может это наше общее дело поможет им перестать воевать, — предположил я.

— Некромант — миротворец, — протянула Арина Родионовна задумчиво и улыбнулась. — Звучит. Надо будет написать на визитке…

— Не надо, — быстро возразил я и понял, что меня отпускает напряжение, накопленное за весь вечер. — Спасибо, что вы были со мной.

— Спасибо, что позвали с собой, — ответила девушка и вложила в мою ладонь свою.

Глава 9

Вечерние разговоры

Машина свернула на знакомую улицу. Мягко притормозив у бордюра остановилась у арки.

На скамейке у своей квартирки привычно сидел Евсеев. И мне показалось, он не двигался с этой лавки весь день. Поджав ноги, закутанный в старую куртку, он грел в ладонях кружку. Пар от напитка поднимался медленно, растворяясь в прохладном вечернем воздухе. Лицо слуги было сосредоточенным, но спокойным. Он не поднимал глаз, будто знал, что именно в эту минуту мы и приедем.

На его плече восседал ленивый, тяжёлый, но солидный кот, который как будто сам выбрал себе роль часового. Глаза у него были закрыты, хвост свисал петлёй, а уши подрагивали от ветра. Второй кот устроился на скамейке рядом. Он вытянул лапы, выгнул спину, будто только по великой милости решил не уходить в дом.

Коты выглядели так, словно контролировали всё происходящее во дворе — и не нуждались ни в чьих объяснениях. Только короткий взгляд полосатого Литра был брошен в нашу сторону, не удивлённый, не дружелюбный, а, скорее, констатирующий: «Прибыли».

Я коротко кивнул. Евсеев ответил тем же, чуть склонив голову и виновато указав взглядом на кота, устроившегося у него на плече. Пушистый страж восседал, словно в кресле почётного караула, и, кажется, даже приоткрыл один глаз, чтобы убедиться, что я не против его присутствия.

Я понимающе махнул рукой, давая понять, что подниматься вовсе не обязательно. Пусть сидит, если удобно.

— Всё спокойно, Павел Филиппович, — сообщил он и не спеша отсалютовал мне кружкой. В голосе звучала привычная уверенность. — Госпожа Яблокова угостила меня каким-то новым чаем. Кажется, она проверяет на мне его действие.

Я скосил взгляд на дымящуюся кружку и, стараясь спрятать усмешку, спросил:

— И как ощущения?

— На всякий случай я пробую по глотку, — ответил он, прищурившись, но с очевидной доброй иронией. — Мало ли. Но если вдруг — коты меня сторожат. Случись чего, они, не сомневайтесь, поднимут переполох. У них инстинкт.

Я перевёл взгляд на Пряника, который по-прежнему развалился на скамейке, лениво почесав за ухом задней лапой и не проявляя ни капли боевой готовности.

Я в этом не был уверен, но спорить не стал. Всё же для Евсеева эти коты были чем-то большим, чем просто пушистыми хвостами.

Мы с Ариной поднялись по знакомым ступеням. С порога нас встретили тёплые ароматы: душица, зверобой, немного лаванды, и, конечно, свежая сдоба.

Из кухни доносился негромкий звон посуды, свист чайника, а затем короткий смешок. Это призраки, по обыкновению, рассказывали Яблоковой истории. Порой они перебивали друг друга, вставляя то неуместный стишок, то забытое имя, словно старались развеселить не только её, но и самих себя.

Скоро в дверном проёме показалась и сама хозяйка. В новом тёмно-синем платье, с повязанным набок фартуком. В руках у неё было кухонное полотенце, которым она вытирала ладони. Завидев нас, она остановилась. Несколько секунд разглядывала нас:

— Наконец-то, — просто сказала, а потом недовольно бросила через плечо, даже не оборачиваясь, — Василий, и как ты, скажи на милость, умудрился упустить появление княжича с нашей дорогой Ариной Родионовной?

В ответ из кухни тут же послышалось лёгкое поскрипывание, как будто кто-то невидимый осторожно поставил кружку на блюдце. Через мгновение из-за дверного косяка выскользнул Козырев.

— Ну так ведь, — начал он тоном уверенного чиновника, — они у нас свободные люди. Куда захотели — туда и пошли. Я чего, им сторож, что ли?

Он развёл руками, но раскаяния в этом жесте не было. Скорее, просто констатация факта.

— Чего я буду смущать молодёжь? — продолжил Василий, как ни в чём не бывало. — Чтобы потом хозяин решил, будто я нос сую куда не следует? Нет уж, я человек старой закалки: сам тихо обитаю и другим жить не мешаю.

— Тихо? — фыркнула женщина. — Да ты у нас самый громкий из всех обитателей.

— Просто я заметный. Потому что умный и красивый, — без смущения заявил старик.

Любовь Фёдоровна только тихо фыркнула в ответ, не комментируя, но и не споря. Видимо, согласие в доме сегодня было достигнуто даже между живыми и мёртвыми.

— Хозяин все равно считает, что ты слишком навязчив, — беззаботно бросил Борис Николаевич, с видом человека, уже готового к отступлению.

Я успел только скользнуть взглядом в сторону Козырева. Тот как раз собирался возразить. Но лишь раскрыл рот, и тут Борис, по своему привычному стилю, ловко провалился сквозь пол, словно это была заранее отрепетированная сцена в старом театре.

Козырев застыл на секунду, ошеломлённый коварством приятеля, потом шумно выдохнул и пробормотал что-то себе под нос — не то ругательство, не то обращение к судьбе, которая снова столкнула с негодяем. Впрочем, внятной речи не получилось: он пробормотал что-то вроде «о-о-о… да чтоб тебя…», махнул рукой и с достоинством скользнул в стену, оставив после себя только лёгкое ощущение моральной несправедливости.

— Каждый раз одно и то же, — не отрываясь от своего занятия вздохнула Любовь Фёдоровна. — Как дети малые. Только и знают, что спорить да исчезать.

Арина Родионовна, стоявшая у двери, тихо усмехнулась. Я — тоже.

— А у вас вид…

Людмила Федоровна обернулась, прищурилась, задержала взгляд на моём лице, потом на Арине, и махнула рукой с неожиданной театральностью:

— … как будто вас держали на допросе, а потом отпустили только потому, что забыли, за что схватили.

Арина невольно усмехнулась, уткнувшись взглядом в пол, будто пыталась спрятать улыбку. Я же пожал плечами:

— Обычная рабочая встреча со сложными людьми.

— Люди всегда сложные, — отозвалась Яблокова, чуть склонив голову набок. — Но это не повод возвращаться домой с таким видом, как будто вы по дороге потеряли честь, совесть и полмешка картошки.

Я почувствовал, как у Арины дрогнуло плечо. И я заметил, что она едва сдерживала смех. Я сам улыбнулся и покачал головой:

— Честь и совесть при нас. А картошку, если на то пошло, можно прикупить на рынке.

— Ох, молчи уж, — махнула рукой Яблокова, но голос её был мягким, почти ласковым. — Садитесь за стол. У меня в духовке пирог, а в чайнике — сбор. Надёжный, проверенный. От тревожных мыслей помогает.

— Надеюсь, не тот, что вы тестируете на Евсееве? — на всякий случай уточнил я.

Яблокова вскинула брови и возмущённо покачала головой:

— Ничего такого я с ним не делаю! — отозвалась она, глядя так, будто я только что усомнился в её честности как хозяйки и как женщины. — Ладно он не знает, какая я порядочная. Но вы, Павел Филиппович…

Она прищурилась и чуть наклонила голову вперёд, словно вглядываясь, не пошутил ли я. А затем уточнила:

— Неужто и правда думаете, что я стану тратить яд на какого-то дворника?

Я только усмехнулся уголками губ, не отвечая.

— К тому же, — добавила она уже мягче, — коты его любят. Вы заметили? Как только он во двор выходит, так один на плечо, второй под бок прижимается. А ведь котов не обманешь. Они сердцем чуют, кто свой. У них на это интуиция получше, чем у некоторых людей.

Она на секунду замолчала, покачала головой и добавила с заботой:

— Так что чай безопасный. Проверенный. А Евсееву просто полезно. От суеты, и тревог.

— Значит, нам этого же чаю нальёте? — беспечно уточнил я.

— Сначала проверим, как наш дворник проведёт этот вечер, — без тени смущения отозвалась Яблокова, поправляя фартук. — Быть может, этот настой слабит. А нам ни к чему такие приключения среди ночи. Особенно в доме, где призраки и так за троих шумят.

— А как же… — начал было я, но договорить не успел.

— Длинный день требует хорошего варенья, — отмахнулась она с важностью, как будто выдавала лекарский диагноз. — Сегодня принесли в подарок для некроманта. Очень редкое, к слову. Земляничное. И его мы его уже проверили на…

Она запнулась, будто впервые задумалась, стоит ли делиться всей правдой, и на долю секунды даже смутилась. Это было настолько редкое зрелище, что я не сразу понял, что вижу.

— … на призраках, — наконец закончила она. — Всё безопасно. Ни один не пожаловался.

— Потому что они уже мёртвые? — предположил я.

— Вот и не спорят, — невозмутимо ответила Яблокова. — В отличие от некоторых. А чай с душицей для тех, у кого лицо белее скатерти. Подходит почти всем присутствующим.

Яблокова поставила на столик в гостиной фарфоровые чашки из любимого набора с чуть потёртым золотым рисунком по краю. От напитка пахло травой и мёдом, пар тянулся в воздухе тонкой ленивой нитью.

Потом Людмила Федоровна принесла блюдо с булочками — румяные, с глянцевой корочкой, от которой шел лёгкий, сладковатый аромат топлёного масла. За ними — деревянная доска с пирогом: творог, зелёный лук, немного тмина. Вкус детства, если в этом детстве был сад, бабушка и утро без спешки.

Наконец, она поставила в центр стола баночку густого, рубиново-красного варенья с ягодками земляники, аккуратно всплывшими кверху. Варенье будто светилось в стекле, подхватывая отблески лампы.

Я посмотрел на Арину — она уже держала чашку обеими руками, греясь о неё. Поблагодарила хозяйку тихо, почти рассеянно, и, не говоря ни слова, села в кресло. Подогнула под себя ногу, устроившись так, словно в этом доме она была не гостьей, а частью его. В этом её движении было столько спокойной усталости, непритворной домашней степенности, что я невольно выдохнул.

Я опустился в соседнее кресло. Взял свою чашку, согрел пальцы о керамику. Чай был крепче, чем я ожидал.

— Вот так, — сказала Яблокова с довольной улыбкой. — Человека нельзя ругать, пока он не поел. А вы оба устали. Меня не обманешь.

Сама она села напротив, взяла в руки чашку — не ради чая, а чтобы оставить нам компанию.

Я просто выбрал булочку, разломил её пополам, намазал густым, земляничным вареньем, таким, как в детстве. Запах сладости, чуть кисловатый, свежий, как будто только из леса. Мы сидели молча, пили чай и ели простые угощения. Говорить не хотелось. И никто не нарушал уютной тишины.

Спустя время пришлось вызывать машину для Арины Родионовны. Она поднялась, задержавшись у стола чуть дольше, чем было нужно. Поправила салфетку. Допила чай.

— Спасибо вам. За угощение… и за всё остальное. Спасибо, — произнесла она негромко.

Людмила Фёдоровна вдруг замялась. Нахмурилась, будто хотела что-то сказать, но передумала. А потом, почти порывисто, шагнула вперёд и крепко обняла Арину. Затем тут же отступила, будто испугалась, что позволила себе слишком многое.

— Мне несложно заботиться о тех, кто мне дорог, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. Затем она гулко сглотнула и, опустив взгляд, занялась чайником, будто это стало очень важным.

Мы не удивились. Иногда она мысленно возвращается в то время, когда считала себя мертвой. Потому никто и не стал делать акцент на этой фразе. Арина просто мягко улыбнулась и кивнула. После этого я проводил её до самой арки. Без спешки. Молча. Плечом к плечу. Воздух был вечерний, тёплый, с лёгким запахом камня и роз, которые цвели под подоконником.

— Я напишу, когда приеду домой, — сказала Арина, устраиваясь на заднем сиденье такси. Голос её был спокойным, но в нем звучала та тихая уверенность, что греет сильнее любого прощального объятия.

— Спасибо, — ответил я. — За поддержку. Мне важно, что вы со мной заодно.

Она чуть кивнула. В её глазах было что-то светлое, простое и настоящее.

— Так и должно быть, — серьёзно произнесла она и протянула мне руку. Я коснулся губами кончиков её пальцев. Легко, почти невесомо.

Дверь мягко захлопнулась, и машина тронулась с места. Я проводил взглядом её задние фары, пока они не скрылись за поворотом, и лишь тогда развернулся.

Воздух во дворе был уже прохладным. Где-то в стороне шуршали шаги, лаяла собака, да кто-то едва слышно стучал по оконной раме.

Я неспешно вернулся во двор.

В темноте дворник продолжал сидеть на скамье, почти сливаясь с вечерней тенью. Фонарь отбрасывал на его плечи мягкое жёлтое пятно света, которое делало его фигуру особенно неподвижной, почти статуей. Я замедлил шаг и подошёл ближе присмотревшись.

— У вас всё хорошо? — осторожно спросил я.

Евсеев чуть повернул голову, не сразу, будто только сейчас вынырнул из собственных мыслей.

— Ногу не чувствую, — с усталым смешком посетовал он.

Я мгновенно насторожился, рука сама полезла в карман за телефоном.

— Что? — спросил я, уже готовый вызвать Лаврентия Лавовича, не разбираясь в деталях.

— Не решаюсь сдвинуться, чтобы не мешать Литру, — быстро пояснил он, кивнув на спину, где восседал кот. — Вот нога и затекла.

Я на секунду замер, а потом выдохнул и с облегчением убрал телефон обратно в карман.

— Да бросьте, — усмехнулся я. — Неужто удобство кота важнее вашего самочувствия?

— Он сегодня особенно ласковый, — почти извиняющимся тоном отозвался Евсеев. — С утра всё вокруг носился, не находил себе места. Я уж подумал, что случиться что-то дурное. А теперь вот прилёг. Устроился.

— Может, он просто просил вашего внимания, — кивнул я. — Но ногу вам стоит всё-таки размять.

— Потерплю, — отозвался он спокойно. — Иногда, знаете, лучше не шевелиться. Сидишь себе, дышишь, смотришь, как ночь опускается на город, и думаешь, что, может быть, не всё так плохо.

Кот тем временем лениво повёл ухом, будто подтвердил его слова, и чуть глубже вжался в шерстяной ворот куртки. И я вдруг понял, что мне тоже не хочется торопиться. Не хочется уходить.

— Однажды вы меня поймёте, — улыбнулся Евсеев, не глядя прямо, а куда-то в тень, притаившуюся под густыми кустами роз. — Придёт день, и на ваших коленях заснёт ваш ребёнок. И вы не шелохнётесь. Даже дышать будете тише, чтобы не потревожить своё сокровище.

Я смущённо пожал плечами. И хотя ответ лежал на языке, вслух ничего не прозвучало.

— Мне Искупитель не дал детей, — тихо продолжил он, уставившись на небо. — И, может, оно и к лучшему.

— Почему? — спросил я неуверенно.

Евсеев усмехнулся. Грустно, без горечи, просто по-человечески.

— А какой бы с меня был отец? — медленно произнёс он и нахмурился. Пальцами осторожно взял опустевшую кружку и поставил её на доску рядом с собой. — У меня душа… не из тех, что умеют быть ориентиром. Усталая она. Больше на пугало похожа, чем на якорь. Я за чужими детьми приглядывать могу. За котами вот… А своего побоялся бы испортить.

Он сказал это спокойно, без жалости к себе. Просто как факт. Как признание, которое уже прожито и принято.

Я не нашёлся с ответом. Только сел рядом, на край скамейки, совсем чуть коснувшись второго кота — Пряника, развалившегося на доске. Он серьёзно взглянул на своего человека не мигая. Казалось, кот размышлял, стоит ли наградить Евсеева своей благосклонностью. Но спустя мгновение всё же соизволил — вытянул шею и потерся лбом о его ладонь. Дворник усмехнулся и погладил питомца вдоль спины.

— Большую часть жизни я не был хорошим человеком, — произнёс он негромко, глядя куда-то в ночь. — Конечно, я не был душегубом… Не воровал, не обижал слабых. Но хмель, — он на мгновение задержал дыхание, — никого не делает лучше.

Кот лениво ткнулся мордой в его пальцы, будто поддакивая. А Евсеев продолжил:

— Пил я… горькую. Не по праздникам, не для веселья — а чтобы день прошёл и не остался в памяти. Не могу даже вспомнить трезвые дни, в которых делал хоть что-то годное. Просто существовал. Топтался. Прятался за усталостью, за погодой, за тем, что «всем тяжело». А на деле просто не знал, зачем живу.

Он замолчал. Не оправдываясь, не выпрашивая сочувствия. Как бывает когда слушатель не станет судить, а рядом свои коты, которые всё равно останутся, даже если ты никому больше не нужен.

— Ты работал, — напомнил я. — Твой бригадир отзывался о тебе как о хорошем работнике.

Евсеев хмыкнул, без насмешки, но и без особого тепла.

— Это потому что я никогда ему не отказывал, — ответил он. — Всегда был готов выйти в смену. Вечно пахал, как проклятый. И в праздники, и в выходные. Без обращения к лекарям, даже когда совсем худо было. А что с того?

Он развёл руками, глядя в темноту двора, будто спрашивал не меня, а тьму, в которой прятались его воспоминания.

— Кто-то мне памятник поставил на площади? Или, может, улицу в мою честь назвали? Я ведь однажды смену в цельную неделю отработал. Сменщики пили по-чёрному, на проходной их не пустили, а работа-то стоять не будет. Ну я и остался. Тогда даже премию дали. И грамоту вручили, с печатью, всё как положено. И бутылку сунули.

Он замолчал, опустил голову, как будто перед ним снова возник тот самый лист с рамкой и сухим текстом благодарности.

— Я ж не с первого дня пьяницей стал. Это всё… постепенно. По чуть-чуть. В эту яму не падаешь — в неё спускаешься, — тихо сказал он. — Медленно, почти незаметно. Думаешь: «Я не такой, не пропащий. Просто день тяжёлый. Просто устал. Просто один стакан — и всё». И вроде бы можно остановиться. Просто не сегодня. Завтра, когда будет повод, когда легче станет. Когда… когда-то.

Евсеев тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу. Рука у него была крепкая, натруженная, пальцы шероховатые. Так у людей, которые всю жизнь что-то держат: лопату, гвоздь или себя.

— А потом оказывается, что завтра давно прошло, — добавил он чуть тише. — И ты уже не тот, кем был. И сил отставить стакан — нет. Потому что с ним хоть как-то, а без него совсем пусто.

Он не смотрел на меня. Просто говорил. Без жалоб, без просьбы о сочувствии. Как человек, который уже всё понял — и простил себе, насколько это возможно.

— Я ведь когда-то был перспективным, — сказал Евсеев после короткой паузы. Голос его звучал глухо. — Бригадир меня продвигал. Говорил: «Учись, тебе бы в мастера пойти. Станешь моим заместителем — я спокоен буду». А потом… перестал об этом упоминать.

Он тихо усмехнулся, но без веселья.

— Я не сразу это заметил. Всё думал — забыл, запарился, потом скажет. А после гляжу — на месте зама уже другой. Тот, кто стакан в кармане не носил.

Он откинулся на спинку лавки, положив ладонь на кота, который не шевелился, будто тоже слушал.

— Мне жаль, — сказал я не ради утешения, а просто потому, что так чувствовал.

Евсеев покачал головой.

— Жалеть надо тех, кто пострадал без вины, — отозвался он негромко. — А мне никто горькую в рот не заливал. Сам заходил в рюмочную. Сам и выползал оттуда, как червь мокрый.

Он выдохнул и прикрыл глаза на миг.

— Знаешь, Павел Филиппович… иногда думаешь — вот бы всё повернуть вспять. Воротиться. Сделать иначе. Но потом вспоминаешь — это ты тогдашний тоже был ты. Со всеми слабостями, с этой самой усталостью, с вечным «потом». И даже если бы снова — не факт, что выбрал бы лучше.

Он замолчал. А кот, до этого тихий, вдруг фыркнул и мягко ткнулся лбом ему в грудь, словно живым весом хотел вытолкать лишние слова. Евсеев чуть усмехнулся, глядя на него.

— Вот, кто меня держит, — сказал он, — на земле. И на скамейке тоже.

Я не знал, что ответить. Слова показались неуместными, лишними.

Евсеев и не ждал слов, продолжив:

— Я по гроб жизни буду вам благодарен, мастер. А может, и после, — с этими словами он покосился на меня с привычным, слегка хитрым прищуром. — А вдруг и после смерти сгожусь на что-нибудь. Или всё ж решусь уйти. Ярослав мне рассказывал многое про межмирье. Говорит, не страшное это место, если идти с чистой душой. Я думал об этом.

— Еще рано, — тихо перебил я его, не меняя интонации. — Надо жить. Смерть придёт сама. И, уверяю, ни один человек от неё не ускользнул.

Он молча кивнул.

— Кто б мне раньше сказал — не поверил бы, — произнёс он. — Что некромант даст мне путёвку в жизнь. А вот как сложилось. Странная штука — судьба.

Он погладил Литра, и кот, будто поняв серьёзность момента, подставил лоб под ладонь.

— Вы должны знать, Павел Филиппович, — продолжил дворник, не глядя на меня. — Пусть вы темный. Пусть некромант. Но есть в вас что-то такое… от чего душа начинает сиять. Это не про свет и не про магию. Это… как когда пускают второй автобус с утра по маршруту и обычным людям становится чуть легче жить.

Он вздохнул и негромко продолжил:

— И каждый, кто приходит к вам — уходит уже другим. Чище. Спокойнее. Может, не сразу, может, не навсегда. Но меняется. И если вы когда-нибудь попросите… хоть о чём-то… или будете нуждаться — эти люди, все до одного, сделают для вас всё, что смогут. Потому что вы того стоите.

Я смотрел на него уставшего, но всё по-своему крепкого. И вдруг понял, что этот вечер с тихим разговором тоже что-то значит. И тоже кого-то меняет.

— Я не прошу… — начал было я, но умолк.

Потому что на мои колени как ни в чём не бывало забрался Пряник. Вальяжно и с достоинством уселся, а потом с удивительной точностью ткнулся носом мне в подбородок. Нагло. Как будто намекал, что и мне надо послужить кошачьей части жителей дома.

Ничего не оставалось делать, как погладить пушистую спину.

— Не зарекайтесь, — не поднимая головы заметил Евсеев. Голос у него был тихий, отстраненный, почти отстранённый. — Может, время ещё не пришло. Вы просто знайте: просить — не значит быть слабым. Для этого тоже сила нужна. Всем, даже самым крепким, иногда нужна помощь.

Мы замолчали.

Где-то над головой в ночном небе мелькнуло движение — тонкие линии упавших звёзд пересекли тьму. Я не успел загадать желания, а Евсеев успел заметить.

— Ух ты, — тихо охнул он, а потом неожиданно вскочил с места. — Простите, Павел Филиппович, но мне пора. Передайте любезной Людмиле Федоровне, что её чай имеет то самое свойство, о котором она подозревала.

Он говорил серьёзно, почти официально, будто выполнял важное поручение. И, не дожидаясь реакции, направился к своему подъезду. Шёл с характерной осторожностью, подволакивая затекшую ногу, но уверенно. Литр изо всех сил старался удержаться у него на плече, не теряя достоинства.

Я проводил их взглядом, а потом посмотрел на Пряника.

Кот флегматично покосился на дверь, за которой скрылся его человек. Потом степенно сошел с моих колен, потянулся и принялся умываться, как будто ничего особенного не происходило.

Тепло от его лап ещё оставалось на ткани брюк. Я снова поднял голову и успел загадать желание под следующую падающую звезду.

Глава 10

Утро

Я проснулся бодрым, свежим и готовым к новым свершениям. Тело не ныло, голова была ясной, как бывает только после долгого и по-настоящему спокойного сна. На мгновение даже показалось, что ничего плохого в последние дни и не происходило. Просто утро. А я лежу в своей комнате, не желая вставать с кровати.

Из размышлений меня вырвал привычный шелест книжных страниц, который доносился из угла. Я повернул голову. Борис Николаевич, в своём обычном виде — полупрозрачный, растрепанный, с выражением равнодушия ко всему происходящему вокруг, перебирал книги на полке у стены. Он бормотал себе под нос что-то неразборчивое, но, заметив, что я проснулся, тотчас оторвался от чтения и назидательно произнёс:

— Вам, Павел Филиппович, просто необходимо соблюдать график сна. А не то не ровен час, вы рискуете рано помереть. Даже для некроманта это, знаете ли, перспектива так себе.

Я лишь вздохнул.

— А темные, они ведь и впрямь бессмертные? — будто между делом уточнил призрак. Но я отчетливо услышал в него словах плохо скрываемый интерес.

— С чего вы взяли? — уточнил я, потягиваясь и не особенно стараясь скрыть иронию в голосе.

— Прочитал в одной из книг императорской библиотеки, — торжественно сообщил Борис Николаевич, подняв к потолку указательный палец, — причём, судя по марке печати, экземпляр был предназначен для высших чинов. А такие, как известно, исправно врут.

Я усмехнулся. Было в его уверенности что-то одновременно наивное и трогательное. Как у школьника, который думает, что прочитав одну книгу, понял, как устроен мир.

— Всё мы смертные, Борис Николаевич. Просто кто-то чуть дольше доходит до конца. А некоторые успевают наделать шума по дороге.

Призрак на мгновение задумался, затем покачал головой и вернулся к полке. Кажется, он всё ещё надеялся найти среди моих книг ту, которой не хватало в серии. Я же поднялся, накинул халат и, проходя мимо, тихо добавил:

— Кстати, вы снова вошли в спальню без стука.

— Это… чисто рефлекс, — пробормотал он, будто бы извиняясь. — Ваша темная сила слишком притягательна. Хоть дверь заколачивай.

Я только махнул рукой.

— К слову о книгах императорской библиотеки: ваш лекарь мечтает заглянуть туда, — заметил Борис Николаевич, как бы невзначай, но с такой интонацией, будто сам только что вспомнил нечто исключительно важное. — Даже не так: он, наверное, глаз готов отдать, лишь бы взглянуть на нее.

— Так и есть, — отозвался я, направляясь в ванную. Голос у меня был всё ещё хрипловатый от сна, но в теле чувствовалась необычайная лёгкость.

Я вошел в помещение, закрыл за собой дверь, но едва успел включить воду, как из стены, аккурат между зеркалом и полотенцесушителем, тихо выскользнул Борис Николаевич. Он поправил воображаемые манжеты и важно произнёс:

— А ведь я всегда здесь. И вполне можно было просто со мной поговорить.

Я замер, чувствуя, как уголки губ поднимаются в непроизвольной усмешке.

— Это ещё по какому поводу?

— Ну как же! Я эти самые книги знаю, — он положил ладонь на грудь, будто давал присягу. — Они все проходили через мои руки, когда я составлял каталоги. Лично решал, какие тома следует оставить в общем доступе, а какие убрать куда… — он сделал многозначительную паузу и прищурился.

— Куда? — хмыкнув, не удержался я.

— … подальше, — закончил Борис Николаевич с почти детской улыбкой. — Есть такие книги, Павел Филиппович, которые лучше не открывать без свечи, крепкого отвара и хорошего ментального щита.

— А вам, выходит, и щит был без надобности? — с интересом уточнил я.

— Я, между прочим, был очень устойчив к стрессам, — гордо напомнил призрак. — Меня было сложно смутить. Ну… — он смутился и добавил словно между прочим, — я к тому времени все чаще прикладывался к бутылке. И потому не замечал моральных травм. Был бы умнее — непременно обратился к лекарю. Как наш Евсеев. Вот кто по-настоящему сильный человек. Я слышал, что он покусал жандарма. А сейчас посмотришь на него и не поверишь, что он мог бы совершить подобное варварство.

Я покачал головой и всё-таки включил воду. Призрак в отражении расплылся, будто его фигура была всего лишь каплей на зеркале.

— И вы действительно помните то, что было написано во всех тех книгах? — спросил я, вытирая лицо полотенцем и выглядывая из ванной.

— Некоторые из них я даже переписывал, — гордо произнес Борис Николаевич. А затем он понизил голос до почти заговорщического шепота и сделал шаг ближе, будто хотел сообщить мне нечто очень тайное. — Когда понадобилось сократить кое-что… дописать… ну, в общем, чуточку изменить, чтобы не смущать неокрепшие умы.

— Это чьи же это умы вы имеете в виду? — неожиданно, с едва прикрытым возмущением, раздался голос из спальни.

Я даже не стал оборачиваться: узнаваемый тембр, сдержанный и недовольный, говорил сам за себя. На спор явился Козырев.

Борис Николаевич едва заметно вздрогнул. С деланным достоинством выпрямился и обернулся на голос. Мне показалось, что он даже обрадовался возможности поспорить со своим приятелем.

— Про меня сплетничаешь? — с укоризной протянул Василий, покосившись сначала на Бориса Николаевича, а потом переведя полный негодования взгляд на меня. А затем кивнул в сторону призрачного библиотекаря и продолжил, стараясь добавить в голос укоризны. — От него я такой каверзы ждал. От книжного червя любого ожидать можно. Но вас, Павел Филиппович, я завсегда считал человеком порядочным. Хоть и некромантом, но всё же…

Я только вздохнул, а Борис Николаевич, не меняясь в лице, спокойно возразил:

— Мы обсуждали моё прежнее место работы. Императорскую библиотеку, если быть точным. Это место, где собрано много книг. И читателей. Очень достойных людей, между прочим.

— Не брешешь? — подозрительно сощурился Козырев, будто в нём на мгновение проснулся его дурной нрав. Он шагнул ближе ко мне, наклонил голову — не угрожающе, а скорее с желанием встретиться с глазами собеседника. — А ну, скажите-ка мне, Павел Филиппович, правду он говорит?

— Истину, — подтвердил я и, выдержав короткую паузу, добавил чуть мягче: — Я бы не стал обсуждать вас за спиной. Даже несмотря на то, что я некромант.

Василий вскинул брови, выпрямился и, кажется, чуть смутился от моей честности. Но тут же снова насупился:

— Ну и ладно. А то ведь знаю я таких, как наш Бориска… интеллигенция. Сначала чай, потом философия, а потом начнет ересь нести.

— О вас мы говорим исключительно с уважением, мастер Козырев — поспешно заверил его я — Вы у нас как совесть дома. Хотя… временами — излишне строгая.

— Кто-то ведь должен следить, чтобы в доме был порядок, — тут же повеселел Козырев. — Вы, Павел Филиппович, и впрямь не тот, кто станет говорить за спиной гадости про хорошего человека.

— Это вы, что ли, хороший? — с ленцой усмехнулся Борис Николаевич и махнул рукой. — Полно вам. Ну где вы, и где «хороший человек».

Сказав это он, как всегда в моменты подобной пикировки, сделал было попытку провалиться сквозь пол. Слишком уж привычным стало такое театральное исчезновение — красивый способ выйти из разговора. Однако в этот раз все пошло не так.

Козырев явно ждал момента исчезновения. Он ловко метнулся вперёд и схватил товарища за ухо — точнее, за то, что в материальном мире было бы ухом.

— Врёшь, не уйдёшь! — довольно прохохотал он, но тут же осёкся. Его пальцы на мгновение прошли сквозь пустоту, и Борис Николаевич исчез, оставив после себя только лёгкое дрожание воздуха, как от внезапного сквозняка.

Козырев замер. Потом оглядел руку, как будто и впрямь надеялся найти в ней хоть тень того, кого поймал.

— И как прикажете это понимать? — обиженно бросил он. — Этот полудохлик вечно куда-то прячется. И я не могу его найти. То в книге растворится, то в лампе. Как джинн проклятый.

Я, стараясь сохранить серьёзное выражение лица, мягко пояснил:

— Слабые призраки могут впадать в сон. Особенно если рядом слишком много энергии. Или если разговор им наскучил.

— А-а, — с подозрением протянул Козырев. — То есть я, значит, скучный?

— Нет, — примирительно сказал я. — Просто вы слишком живой.

Василий хмыкнул, почесал затылок — скорее по привычке, чем по надобности — и пробормотал:

— Ладно. Пусть спит. Потом разбудим. Я ему ещё припомню его дерзость, — протянул он, усаживаясь прямо на крышку унитаза, по-хозяйски закинув ногу на ногу. — Бориска явно меня боится. Знает, что я сильнее. Могу его и прихлопнуть ненароком. Не со зла, а потому что я слишком крепкий.

— Это точно, — кивнул я, решив не спорить.

Василий громко вздохнул, явно довольный тем, что его мнение приняли без возражений, и добавил уже тише:

— Вы только ему не говорите… но я ведь привык к этому бездельнику. Хоть он и горемычный, и иногда занудный без меры, но в целом — вроде бы ничего себе. Порой, как начнёт рассказывать… Мы с Ярославом заслушиваемся. Прямо как на сеансе в старой лектории. Только не знаем, сам ли придумывает или впрямь по памяти шпарит.

— Вот оно что, — приподнял бровь я с деланным любопытством. — Значит, Бориса вы не тираните? И мне не о чем беспокоиться?

— Бросьте, — отмахнулся Василий с тем видом, как будто я смертельно его оскорбил. — Я его только стращаю. Ну так… слегка. Для профилактики. А на деле — разве же я обижать стану? Я что, мерзавец какой? Он же беззащитный, как ребёнок. Его вилкой ткни — и будет четыре дырки в пузе.

Призрак посмотрел на меня совершенно серьёзно, как будто ожидал, что я приму этот образ как факт. Я только усмехнулся и покачал головой:

— С вами скучно не бывает, Василий.

— Это уж точно, — довольно сказал призрак.

Я не стал говорить, что, скорее всего, Борис Николаевич был куда мощнее Козырева и Ярослава вместе взятых. Да, выглядел он рассеянным, вечно прячущимся от разговоров, исчезающим в полу при первом удобном случае… Но это была осторожность, а не слабость. И если бы Козырев когда-нибудь догадался про такое, то непременно начались бы споры, состязания, спонтанные «дуэли» и попытки доказать, кто из них чего стоит на самом деле. А тогда можно было бы сразу распрощаться с идеей тихого дома и хоть какой-то гармонии среди призраков.

Поэтому я только выдержал паузу и ничего не сказал.

Тем временем Василий задумчиво отряхивал рукав и вдруг произнёс как бы невзначай, почти буднично:

— Бабу нам надо, Павел Филиппович.

Он это выдал с тем самым видом, каким люди говорят о нехватке соли на кухне или том, что пора бы поменять батарейки в пульте.

Я машинально моргнул, выныривая из собственных мыслей, и оторопело переспросил:

— Чего?

Василий скрестил руки на груди и глядел в пол с тем выражением лица, которое обычно бывает у старших родственников, озабоченных судьбой младшего члена семьи. Сам он выглядел немного смущенным, но убежденным в собственной правоте.

— Девку призрачную надобно найти в нашу компанию, — заявил вдруг собеседник, словно речь шла о приобретении нового чайника. — Какую-нибудь умную. Хотя… — он тут же усомнился и покачал головой, — откуда смышленая баба-то найдется… тем более в призраках.

Я, тем временем, только что закончил омовение, и теперь вытирался махровым полотенцем, не торопясь вмешиваться в монолог Василия. Тот продолжал, словно не замечая:

— Нам бы в дом тихую какую-нибудь, такую, чтоб ей Бориска нудел, а она слушала и кивала. Он же у нас разговорчивый, а толку — чуть. Скучает, бедолага.

— Решительно отказываюсь от подобной авантюры, — буркнул я, закутываясь в полотенце и осторожно ступая по напольной плитке босыми стопами.

Василий посмотрел на меня, будто я только что отказался подавать стакан воды умирающему.

— Чего вам стоит? — искренне удивился призрак. — Борису на пользу пойдет общество дамы. А мне… будет спокойнее, если он не будет оставаться один надолго.

Я вздохнул, но ничего не ответил, и тогда Василий добавил уже тише:

— Порой мне кажется, что наш Борис забывается и заговаривается. Как бы не стал диким. Или того хуже — не развеялся. Он же у нас… тонкий. Не злой, не сильный. А таким в одиночестве хуже всего.

Козырев снова уставился в пол, будто боялся встретиться со мной взглядом. Я понял, что вся эта болтовня про «бабу в дом» — не про желание свести кого-то с кем-то. А про заботу. Про боязнь потерять одного из немногих, кто стал здесь своим в их странной призрачной семье.

— Подумаю, — ответил я наконец, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— В дом надо постоянную женщину, — уточнил он с совершенно серьёзным видом. — Ну, чтобы душевная была. Не для романтики, не подумайте. А так для правильного настроения.

Он замолчал, как будто сам растрогался от собственной идеи.

— Ты хочешь, чтобы я кого-то призвал? — уточнил я, всё ещё не до конца уверенный, что понял, о чём речь.

— Не-не, — поспешно замахал руками Василий. — Призывать это совсем не дело. Это как насильно звать в гости. Я просто… если встретите вдруг, ну ту, одинокую, о которой никто не заботится, то скажите, что у нас тут есть свободный и чистый угол. С котами, кстати. А еще, у нас дома кормят.

Он бросил взгляд в сторону двери, за которой в кухне, скорее всего, Пряник гонял веник. А затем продолжил:

— Это может стать решающим фактором. Она бы у нас пожила. Может, по хозяйству чего подсказала бы. Или книжки бы с Николаичем сортировала. Вы посмотрите, он же натурально заскучал. А Ярослав так вообще ничего, кроме криминальных романов, не читает. У нас этих книжонок в мягких обложках целый ящик от прежних арендаторов остался.

Я слушал, и всё больше ощущал, что в этом бредовом, на первый взгляд, предложении было нечто по-настоящему трогательное. Василий просто хотел, чтобы в здесь стало еще чуточку теплее. Чтобы кто-то ещё напоминал живом, хорошем доме.

И наконец, я сдался:

— Если такая душа найдётся — спрошу, захочет ли. Но ты уж не навязывайся. Она должна сама согласиться.

— Я что, по-вашему, диктатор? — возмутился Василий, но беззлобно. — Я, между прочим, человек деликатный. Особенно с женщинами.

Я рассмеялся тихо, и на душе вдруг стало чуть легче.

— Вот где он пропадает? — Козырев оглянулся по сторонам, словно приятель мог притаиться за шторами или залезть под умывальник. — Ему надо больше общаться. А я, между прочим, человек простой. Не выношу его нудежа слишком долго. Слов не понимаю, зато кулаки чешутся. Вот хочется взять и двинуть. Не со зла, а чтобы уравновесить, понимаешь? Но ведь он не выделывается. Он и правда шибко учёный.

Я слушал молча. И даже, наверное, с пониманием. У каждого в доме свой характер, и призраки не исключение. Но всему есть предел. Особенно когда ты только проснулся, на тебе махровое полотенце, а обсуждение личных границ ведётся буквально в дверях ванной.

— Я тебя услышал, — спокойно, но с нажимом произнёс я. — А теперь изволь оставить меня наедине с собой.

— Зачем? — искренне удивился Василий, продолжая стоять на месте, как ни в чём не бывало.

— Пошёл вон, — тихо, но с такой интонацией, которую даже кот бы понял, — добавил я, указав на стену.

Призрак мигом направился к двери, проносясь сквозь неё, но не удержался:

— Так бы сразу и сказали, что вам туалет нужен, — проворчал, и его голос растворился в коридоре.

Я остался один. Наконец-то. Вздохнул, закрыл за собой дверь и тихо пробормотал, глядя в зеркало:

— Проходной двор…

Зажмурился, приложил ладони к щекам. А затем медленно вздохнул. Дом был живой. Слишком живой даже несмотря на то, что мертвых здесь было больше чем живых. Я довольно улыбнулся и вышел из ванной, оделся и покинул комнату. Пора возвращаться к насущным делам, которые не требовали отлагательств. Тем более что отведенного Дубининым времени становилось все меньше.

Глава 11

Исполнение обещаний

Я вышел в гостиную, где меня уже ожидала Людмила Федоровна. Она сидела за столом, на котором стояла блюдо с румяными булочками и вазочкой с джемом. Яблокова, закинув ногу на ногу, читала какой-то журнал. На соседке был серо-синий шерстяной жакет, застёгнутый на все пуговицы, и длинная юбка, из-под которой виднелись носы лакированных туфель. Волосы Яблокова аккуратно собрала в пучок. А на лице женщины я с удивлением заметил сдержанный макияж, который выгодно подчеркивал ее красоту:

— Доброе утро, Павел Филиппович, — не отрываясь от чтения, начала она. — Присаживайтесь, булочки еще горячие.

— Призраки доложили, что я проснулся? — догадался я.

Яблокова кивнула:

— Они самые. Вам пора уже привыкнуть, что никакой личной жизни у некроманта быть не может. Не в такой компании. Не припомню, чтобы я вела себя так беспардонно.

Я скрыл улыбку, не желая напоминать соседке, как она бесцеремонно входила в мою спальню, будучи призраком. Наверняка Людмила Федоровна заявит, что такого не было и в помине. И спорить с ней выйдет себе дороже.

Потому я молча прошел к столу и сел в кресло. Взял пышную булочку, намазал его джемом, налил в чашку чай. Уточнил:

— Что пишут в утренней прессе?

— Что пчеловоды Северо-Запада хотят организовать союз и политическую партию, — ответила Яблокова. — И пробиться в Государственную Думу на ближайших выборах. Для защиты интересов пчеловодов Империи.

Я откусил сдобу и сделал глоток чая, который был крепким, терпким, с пряным послевкусием.

Людмила Федоровна положила на край стола:

— В интересное время живем, — задумчиво произнесла она. — Пчеловоды хотят собственную партию. А могли бы просто собираться да обсуждать проблемы, распивая из самовара чай с медом. Но им зачем-то понадобилась вся эта канитель.

— Вы сегодня какая-то… особенно нарядная, — произнес я,

На щеках женщины проступил едва заметный румянец:

— Спасибо, — смущенно ответила она и потянулась поправить локон, но тут же себя одернула. — Хочу сегодня выбраться в город. На променад.

Я сделал глоток чая и удивленно поднял бровь:

— Зачем? Если вам что-то нужно, я отправлю кого-нибудь в лавку.

Женщина отмахнулась:

— Да зачем? Я и сама могу.

— Может, вам надо составить компанию?

— Не стоит, — отмахнулась женщина с показной беззаботностью. — В конце концов, я современная дама и вполне способна передвигаться по городу без сопровождения.

Я нахмурился. Яблокова явно что-то недоговаривала. Уж очень необычной была ее реакция. Она всегда была рада провести время вместе с кем-то из близких, а одинокая прогулка в городе еще вчера повергла бы ее в ужас. И я уже открыл было рот, чтобы начать осторожный расспрос и вывести женщину на чистую воду, как внизу послышался стук входной двери и цоканье каблуков. А через мгновение в гостиной появился Ярослав:

— Прибыла Арина Родионовна, — сообщил он.

Я кивнул:

— Спасибо.

Яблокова поспешно встала с кресла и направилась на кухню:

— Принесу для гостьи посуду, — не оборачиваясь, ответила она на ходу и скрылась в смежной комнате.

Арина Родионовна вошла в гостиную через несколько мгновений. На секретаре было легкое приталенное тёмно-синее платье. И я не мог не заметить, что в последнее время девушка почти всегда носила цвета моей семьи. Она остановилась в проеме двери:

— Доброе утро, Павел Филиппович, — произнесла Нечаева.

Я улыбнулся:

— Вы вовремя. Я как раз устроился пить чай.

— С булочками, — добавила Людмила Федоровна, возвращаясь в гостиную. — Присаживайтесь, попробуйте. Мне кажется, сегодня сдоба особенно удалась.

— Спасибо, — пробормотала Арина Родионовна и прошла к столу. Села в свободное кресло, взглянула на лежащий журнал:

— Не знала, что вы…

— Я очень долго спала, — перебила Яблокова секретаря. — Вот и читаю всякое. Чтобы наверстать время, которое провела в стеклянном гробу в подвале.

— Ящике, — поправил я соседку почти автоматически.

Яблокова налила чай в чашку и протянула ее Нечаевой:

— Вот. Утренний сбор. Называется «Бодрящий». Вы попробуйте. Очень надеюсь, что вам понравится.

Девушка рассеянно кивнула и приняла чашку из рук Людмилы Федоровны:

— Спасибо…

— Да было бы за что, — добродушно улыбнулась женщина. — Ну, мне пора. Вы пейте чай, завтракайте, не буду вам мешать.

Она встала с кресла, одернула юбку и направилась к лестнице.

— Что это с ней? — тихо уточнила Нечаева, когда Яблокова скрылась из виду.

Я только пожал плечами:

— Сам не знаю. Первый раз вижу ее такой. Обычно она язвит, шутит. Но чтобы была настолько милой…

Выпечка и правда оказалась вкусной. И когда тарелка опустела, а чай был допит, мы отправились в приемную.

— Какие планы на сегодня? — уточнила девушка, усаживаясь за свой стол. — «Содружество»?

Я кивнул:

— Нужно придумать, с какого конца браться за это дело. Времени у нас всего неделя.

— Шесть дней, — поправила меня секретарь, включая компьютер.

В кармане завибрировал телефон. Я вынул аппарат, на экране высветился номер Соболева. Того самого, кому я не так давно помог. Я нахмурился и нажал на кнопку приема вызова:

— У аппарата.

— Доброе утро, Павел Филиппович, — послышался в динамике голос промышленника, в котором звучало волнение. — Не могли бы вы принять меня в своем кабинете?

Я взглянул на часы и уточнил:

— В какое время?

— Признаться, я в пяти минутах езды от вас. И если вы уже принимаете…

— Хорошо, жду, — произнес я.

— Спасибо большое. До встречи

Я завершил вызов и убрал аппарат в карман. Арина Родионовна оторвалась от своих занятий и вопросительно взглянула на меня.

— Звонил промышленник Соболев, — ответил я. — Он хочет приехать и обсудить какое-то дело. Проведите его в мой кабинет, когда придёт. И если будет несложно, приготовьте нам чай. Мне будет достаточно половины чашки.

— Разумеется, — коротко кивнула девушка.

— Спасибо.

Я направился в кабинет. Открыл дверь, вошел в помещение, сел за стол.

Промышленник не обманул, и через пять минут в приемной послышались шаги и приглушенные голоса. А еще через мгновение, в дверь кабинета неуверенно постучали.

— Войдите.

Створка открылась, и в проеме появился Соболев, в аккуратном твидовом костюме, светлой рубашке и начищенных туфлях. В руках промышленник держал портфель.

— Доброе утро, Павел Филиппович, — произнес он.

— Доброе, — ответил я и сделал приглашающий жест. — Прошу, проходите. Присаживайтесь.

Промышленник кивнул, прошел в кабинет и занял место в кресле напротив.

— Благодарю, что смогли найти для меня время. Я хотел бы попросить вас об одном деле, — начал он, открывая портфель. — Мое предприятие начало расширяться, и мы хотели бы подать заявку в Промышленную Палату. На регистрацию своего клана. В дело хотят вступить новый инвестор и четыре промышленника на правах равного товарищества.

Он вынул из портфеля бумаги, разложил их передо мной и продолжил.

— Это товарищеские соглашения о создании промышленного клана. Мы можем запустить производство хоть завтра. Предложение очень заманчивое, Павел Филиппович. Но нужно собрать все необходимые документы, составить все заявления и бумаги…

Он замялся, словно не решаясь продолжить.

— А еще, у вас есть опасения, что инвестор или товарищи получат больше власти в совете, и начнут тянуть одеяло на себя? — прямо уточнил я, взяв со стола бумаги.

— Да, вы правы. Я этого боюсь, — честно признался промышленник. — Наслышан же как бывает, когда в мануфактуру приходят инвесторы, а потом собственники теряют право управления и продают свою долю в предприятии.

В этот момент в кабинет вошла Арина Родионовна. В руках девушка держала поднос, на котором стояли исходящий паром чайник и две чашки.

— Прошу.

Она поставила посуду на стол

— Благодарю, Арина Родионовна, — вежливо ответил я.

Девушка кивнула и удалилась, прикрыв за собой дверь.

— Прошу, — я указал на чайник, и промышленник рассеянно кивнул:

— А, да. Спасибо.

Он налил в чашку напиток и отставил ее в сторону:

— Я очень долго к этому шел, мастер Чехов, — произнес он. — И не могу доверить это дело никому, кроме вас. Мне нужно грамотное юридическое сопровождение. Потому что любая ошибка…

Он не договорил, но я понял суть сказанного и без продолжения. Если отдать в Палату документы, которые будут содержать ошибки, то бумаги вернут на доработку, отметив срок для устранения недочетов, а повторное рассмотрение назначат через год.

— Я помогу вам, — ответил я. — А еще помогу вам с подачей документов на получение титула. Полагаю, вы идете к этому уже не первый год. И решили, что вам пора получить отчество.

На лице Соболева проступила неуверенная улыбка:

— Вы прозорливы, мастер Чехов. Я и впрямь решил, что пришло время выйти на новый уровень. Как знать, завтра могут ужесточить правила для получения титула. Они и сейчас неподъемные для многих желающих. Но ходят слухи, что все может измениться. Кто-то говорил, что все начинается с мелочей. Сначала дорожают ковры, потом соль…

— Это же все слухи, — отмахнулся я с легким недоумением.

— Однако, народная мудрость не просто так называется, — ответил Соболев. — Потому я и впрямь решил озаботиться получением титула, Павел Филиппович. Прошу составить договор на оказание услуг, и я все подпишу. Я узнал, сколько стоит представительство по таким делам у палаты адвокатов Петрограда и готов удвоить цену за срочность.

Я взглянул в окно и заметил через арку, как на набережной промелькнула стайка подростков в серых приютских робах. От них отделились две фигуры и направились во двор. Их встретил Евсеев и указал рукой на лавку, видимо, пояснив, что я сейчас занят с посетителем.

Вздохнув, я уточнил у сидевшего напротив промышленника:

— Вы же будете расширять производство, не так ли?

Соболев с готовностью кивнул:

— Конечно. Сейчас ищем помещения для аренды, запускаем новые линии производства…

— Нанимаете дополнительных людей, — продолжил я, и промышленник удивленно взглянул на меня:

— Только не говорите, что вы решили завершить карьеру адвоката и уйти в конструкторы. Если ваша практика под угрозой, я могу предложить вам должность ведущего юрисконсульта в нашем клане.

Я улыбнулся и покачал головой:

— Нет, с практикой все хорошо.

— Слава Искупителю, — выдохнул промышленник, и в его голосе послышалось облегчение.

— Просто…

Я замялся, подбирая слова. А затем продолжил:

— Просто недавно я познакомился с детишками из приюта. Они хотели нанять меня для одного дела. Они хорошие ребята, смышленые. Просто жизнь их не особо баловала. И я хотел бы курировать их приют.

Соболев понимающе кивнул:

— И то верно.

Я заговорщицки улыбнулся и продолжил:

— И мы можем им помочь. Вместе с вами.

Соболев нахмурился, что-то обдумывая, а затем кивнул и сунул руку в карман:

— Да, конечно, — пробормотал он, вынимая портмоне. — Я готов перечислить на нужды сирот любую сумму, которую назовете. Правда, большой суммы наличности при себе у меня может не оказаться, но…

— Вы меня неправильно поняли, — перебил его я. — Вы же можете взять часть старших мальчишек в подмастерья для ваших новых мануфактур. Думаю, им будет интересно попробовать себя в производстве типа вашего. Понимаю, что, скорее всего, не все захотят работать, но многие готовы поменять свою жизнь.

Промышленник застыл, глядя на меня с удивлением:

— Могу, — растерянно ответил он. — Подпишу договоры на испытательный срок, все честь по чести. И если парни смышленые — оставлю работать. Я всегда готов платить людям с головой и которые работу любят. У нас и жилые комнаты есть для молодых, кто в город приезжает и жилья не имеет. Ну или оно им не по карману.

Я покачал головой:

— А я оформлю для них жилье от Империи. Которое положено приютским при выпуске. Главное — помочь им встать на правильный путь. Дать шанс. И одарить не одеждой, из которой завтра они вырастут, не сладостями, что уже через будут съедены. Многие приюты учат своих воспитанников профессиям, но список этих профессий не так и велик. Я не прошу у вас платить бездельникам или бестолковым ребятам. А дать работу тем, кто впрямь будет стремиться делать все как положено.

— Напишите адрес приюта, — быстро произнес Соболев. — И я сам поеду туда с предложением о найме. Нам понадобится много рабочих рук. Кого-то придется учить, если у них стремление будет. Я и с этим готов помочь.

Я довольно улыбнулся:

— Спасибо вам, Игорь. Это доброе дело.

— Не так давно я мог лишиться всего, Павел Филиппович. — просто ответил тот. — Но вы решили все так, чтобы я не обанкротился. И сделали это не доводя процесс до разбирательства, которое могло бы затянуться. А я добро помню. Так что с детишками я бы вам в любом случае помог. Пишите адрес.

Я кивнул, вынул из пачки чистый лист и взял ручку.

Когда Соболев подписал договор об оказании услуг и попрощался, я откинулся на спинку кресла и дождался стука в дверь.

— К вам посетители, — тихо сообщила Арина Родионовна.

— Пусть проходят, — велел я.

В кабинет вошел Леонид и Ванька. Они важно поблагодарили Нечаеву за внимание и прикрыли дверь.

— Здравы будьте, господин некромант, — протянул Леонид, слегка поклонившись.

Ванька повторил его жест и шмыгнул носом.

— Вы ко мне по делу? — уточнил я.

— Стали бы мы просто так отвлекать занятого человека, — протянул Леонид.

— По делу, — перебил его Ванька, уселся на стул напротив меня и положил на колени клетчатую кепку, совсем новую, судя по ткани. — У нас с вами договор был. И по этому договору вы не должны были нам дальше помогать. Верно?

— Все так, — согласился я.

— Вчера к нам в приют прикатил мельник с дочкой. И долго переговаривались с матерью настоятельницей. Та потом нас вызвала к себе и заявила, что мельник и дочка евойная хотят взять нас к себе в работники.

— И что в этом плохого? — не понял я.

— Это ваших рук дело? — перебил приятеля Леонид. — Вы за нас попросили?

— Мы вам, конечно, благодарны, Павел Филиппович, за то, что вы нашей судьбой обеспокоены, — продолжил Ванька обстоятельно, — было бы славно на мельнице работать, да еще и всей вместе. С Мишкой. Вот только…

Он шмыгнул носом и покосился на приятеля, который так и не сел на свободное кресло, а стоял рядом, словно поддерживая Ваньку.

— Если вы пригрозили мельнику, намекнули, что тот обязан и нас пристроить, то это все аукнется Мишке. А мы этого не хотим. Мы подумали и решили: пусть лучше Мишка один устроится по-людски. А мы не пропадем…

— Не пропадем, — повторил за ним Леонид с наигранной веселостью.

— Мы тоже найдем себе место под солнцем, — продолжил младший приютский.

— Найдем, — уверенно кивнул его старший товарищ.

— Похвально, что вы решили не мешать другу улучшить свою жизнь, — произнес я. — Вот только я не обсуждал с мельником вашу судьбу. Я договорился с промышленником, который обещал выделить рабочие места на мануфактуре.

— А с мельником, стало быть, не говорили? — оживился Леонид. — И не грозили ему всякими призраками?

— Да что ты такое говоришь? — оборвал его Ванька и укоризненно, по-взрослому покачал головой. — Кто же станет в таком признаваться? Ежели некромант и грозит кому, то об этом знают только его помощники и тот, кому он угрожает. Станет он об этом всем подряд рассказывать.

— А давайте его себе заберем? — внезапно послышалось из стены.

Козырев выбрался из картины и уселся на свободное кресло.

— Он же вылитый я в детстве — умный, красивый и основательный парнишка. Давайте возьмем себе. Он же почти как кот, только человек.

Я не стал отвечать Василию, понимая, что подобным напугаю гостей. Вместо этого заговорил с мальчишками:

— Если мельник и решил взять вас к себе, то по своему желанию. А не с моей подачи.

— Ему стоит доверять? — глухо уточнил младший мальчишка, который в отличии от старшего товарища, не сиял от счастья. — Он хороший человек?

— Мне показалось, что он порядочный и не злой. Но если вас это успокоит, то можете объявить вашему новому работодателю, что по всем юридическим вопросам вы теперь советуетесь со своим адвокатом. То есть — со мной.

— Тогда он не станет нас тиранить, — выпалил Ледонид.

— И не убьет, чтобы тайна Мишкина нигде не выплыла, — весомо заметил Ванька, удивив меня взрослым мышлением. — Давайте договор составим, мастер.

Мальчишка вынул из кармана блестящую монету и положил ее на стол.

— И мы заплатим, чтобы все было по закону.

— А я попрошу вам собрать булочек с собой, — серьезно предложил я.

— Приемлемо, — кивнул Ванька и, наконец, улыбнулся. И в комнате стало светлее.

Глава 12

Новые факты

Спустя несколько минут подростки ушли, унося с собой пакет, набитый ещё тёплыми булочками. Я стоял у окна и, чуть отодвинув штору, смотрел, как их силуэты растворяются в тени арки. Шли быстро, не оглядываясь. Капюшоны надвинуты низко, плечи напряжены, шаг — резкий, пружинистый. Они не бежали, но было видно: спешили. Будто по привычке опасались, что доброта может обернуться подвохом.

— Лёд тронулся, — послышался за спиной голос Козырева.

Я не оборачивался. Только улыбнулся уголками губ, покачал головой. Потом отвел взгляд от опустевшего двора и ответил:

— Пока он только начал трещать. Впереди ещё очень долгий путь.

В следующую секунду в дверь тихо постучали. Я прошёл к столу.

— Войдите, — произнёс я.

На пороге возникла Арина Родионовна.

— Простите, что отвлекаю, — произнесла она, прижимая к груди большой жёлтый конверт. — Минут пять назад заходил курьер. Передал вот это. Сказал — лично в руки, и больше ни слова.

Она аккуратно опустила свёрток на поверхность стола и, немного помедлив, спросила:

— Ни обратного адреса, ни маркировки. Он принёс этот пакет от неизвестного отправителя. В журнал посещений я его вписывать не стала.

Я кивнул и посмотрел на жёлтую бумагу. Сверток был крупный, словно в него положили энциклопедию. На сгибе красовалась красная сургучная печать без оттиска. Будто кто-то намеренно не хотел оставлять следов.

— Ну? — донёсся голос Козырева. Он по-хозяйски устроился у книжной полки и теперь разглядывал корешки томов. — Будем вскрывать? Или сперва напишем завещание?

— Некромантам это не обязательно, — напомнил я, раздумывая не призвать ли тотем на случай отравления.

— Грамотно составленное завещание еще никому не помешало, — важно заявил призрак — Не к добру такие посылки. Уж поверь моему опыту.

— А у тебя, Василий, опыт на что не глянешь — всё не к добру, — пробормотал я.

Телефон в кармане завибрировал. Я вынул его. На экране — имя Суворов. Конечно.

Я принял вызов.

— У аппарата, — произнёс я, чуть смягчив голос.

— Вы запрашивали документы, мастер, — отозвался он, небрежно и нарочито сухо, как будто вещал с кафедры. Тон был абсолютно канцелярский, но за ним я легко прочитал привычную ухмылку. Знал, что я пойму.

Я скользнул взглядом по пакету, кивнул, хоть он и не мог этого видеть.

— Благодарю, — отозвался я с тем же официальным тоном.

Суворов завершил вызов без прощаний. Почти мгновенно. Видимо, звонил со службы.

Я убрал телефон в карман и довольно улыбнулся. Потому что теперь всё встало на свои места.

— Лёд затрещал ещё сильнее? — с иронией поинтересовался Козырев.

— Очень на это надеюсь, — отозвался я и, не торопясь, вынул из подставки нож для бумаг. Лезвие легко вошло в край пакета. Печать треснула, как скорлупа, и осыпалась на крышку стола кусочками.

Внутри оказалась увесистая пачка бумаг. Я выложил её перед собой.

— Это то, о чём я думаю? — с лёгким прищуром уточнила Нечаева. Она стояла у двери, но, похоже, явно не собиралась уходить, пока не получит ответ.

Я кивнул, не отрывая взгляда от заголовка на первом листе.

— Один доброжелатель, пожелавший остаться неизвестным, решил внести свою лепту в общее дело, — произнёс я. — Помочь империи, так сказать, и выявить все нарушения нужной нам организации.

Пробежал глазами по строчкам.

— И, конечно же, здесь наверняка ничего серьёзного… — добавил я, пролистывая следующий лист.

— Очень надеюсь, что получится найти что-то полезное, — отозвалась Арина и вышла из кабинета.

Я открыл ежедневник, взял ручку и устроился поудобнее. Документы от Суворова лежали передо мной аккуратной пачкой — с виду добротные, внушительные, как отчёт о проделанной работе за пару лет. Задумчиво я начал читать, параллельно выписывая на лист имена — тех, от кого поступали заявления.

Проверка заняла около сорока минут. В стопке были жалобы, служебные записки. В основном — по мелочам. То парковку не там организовали, то закупки провели странно, то аренду без конкурса. Всё вроде бы не смертельно, но неприятно. Прокуратура вмешивалась регулярно, «Содружество» реагировала быстро — спешили отвечать, слали письма, объяснялись. Не затягивали, не прятались. Вели себя, как те, кто знает, где грань — и старается её не переходить. По крайней мере, официально.

Сложив первую часть в сторону, я сделал пометку на листке: показательно послушны. Подчёркнул дважды.

Отдельной стопкой лежали жалобы на бездействие жандармерии. Почерк в них был разный — кто-то писал аккуратно, по шаблону, кто-то от руки, с явным раздражением. Но суть повторялась: людям отказывали в возбуждении уголовных дел, а в ответ направляли одинаковые формулировки.

Я пролистывал их одну за другой. В каждой — стандартная отписка: жалоба перенаправлена в соответствующий отдел, ответ будет предоставлен в установленный законом срок. И действительно — спустя ровно тридцать дней он приходил. Короткий, без лишних слов: состав преступления не выявлен. Всё чисто, всё по инструкции. Только по этим же делам — судя по косвенным данным — дальше всплывали совсем другие подробности.

Ирония ситуации заключалась в том, что именно эти отписки и были пока самым полезным, что нашлось в папке от Суворова. Остальное — шелуха

Я бросил ручку на стол — с тихим шорохом она покатилась к краю, но не упала на пол. Откинулся на спинку кресла, потер переносицу, пытаясь разогнать напряжение, что успело скапливаться всё это время.

На столе, сбоку от бумаг, лежал мой список. Я покосился на него. Имена, фамилии, названия компаний. Кто-то жаловался по мелочи, кто-то — на серьезные нарушения. Список вышел приличный, хотя начинал я его без особых ожиданий.

Но сколько бы ни было фамилий, настроя на подвиги у этих людей, скорее всего, не будет. Не тот у нас климат, чтобы люди бегали по инстанциям в свободное от работы время. А уж собраться всем вместе и подать коллективное заявление в Торговую палату… Тут и оптимисту станет грустно.

В кармане вновь ожил телефон. Я нащупал его, вынул и взглянул на экран. Беловa. Улыбнулся, принял вызов:

— У аппарата.

— Привет, Чехов, — послышался знакомый голос. — Интересный ты выбрал путь.

— Ты о чём? — спросил я, хотя уже начинал догадываться.

— Дубинин с самого утра ходит, как кот у миски со сметаной. Говорит, что вот-вот два особо ценных жителя города уедут в острог, а один адвокат — отправится в свободное плавание. Без лицензии. Не в курсе, кого он имеет в виду?

Я чуть откинулся в кресле, прижал телефон к уху плечом.

— В курсе, — ответил я. — И, если честно, даже удивлён, что он до сих пор не шлёт мне ежедневные напоминания о том, сколько у меня осталось дней свободы. Или часов.

— И что ты наделал? — спросила Белова.

Я знал ее давно и потому понимал, что сейчас она либо восхитится либо начнет поучать.

— Пообещал ему сдать улики по «Содружеству», — признался я, потирая шею.

— Вот оно что, — протянула Алиса. И в голосе уже явственно слышалось уважение. — Смело. А улик…

— У меня пока нет, — честно сказал я.

На том конце повисла короткая пауза, но не осуждающая — скорее, проверяющая.

— Ну теперь понятно, чему так рад Дубинин, — произнесла она, и мне даже показалось, что она улыбнулась.

— Не понимаю, — протянул я. — Почему все начальники третьего отделения так отчаянно мечтают насолить молодому стажёру?

— Потому что этот самый стажёр в первые дни работы публично унизил бывшего начальника отделения, — спокойно напомнила она.

— Если ты сейчас про историю с мёртвой Оксаной…

— Именно про неё, — подтвердила Белова с ощутимой через динамик улыбкой.

— И долго мне это будут припоминать?

— Всегда. Кстати, Дубинин нанял специальный отдел, чтобы те прочесали всё здание на предмет призраков, — сказала Белова с той самой нейтральностью, за которой обычно прячут веселье.

Я хмыкнул, не удержался:

— И что они им сделают? Призраки, напомню, в другом измерении. Им, мягко говоря, всё равно на состав комиссии.

— Уж не знаю, — протянула Алиса. — Но шаманы отчитались, что призраков больше нет. Всё чисто.

Я покачал головой, криво усмехнулся:

— Твой новый начальник, похоже, умеет делать выводы и учиться на чужих ошибках. Редкое качество.

— Я чего звоню, Чехов, — сказала Белова, сменив тон на чуть более официальный. — Скоро состоится торжественная церемония по поводу получения мной титула. И я бы очень хотела, чтобы ты там присутствовал.

— Постараюсь быть, — честно ответил я. — Если это всё, то прошу меня простить.

— У тебя, как всегда, много дел, — хмыкнула она. Легко, без упрёка, но с пониманием.

— Ага, — вздохнул я. — И если я не буду торопиться их решать, то одного адвоката через шесть дней лишат лицензии. А это, как ты понимаешь, скажется на моей юридической практике.

Я уже собирался попрощаться, но взгляд зацепился за лежащие на столе листы. Мысль назрела сама собой, как это обычно и бывает.

— Слушай, — произнёс я, не отключаясь, — а в жандармерии случайно нет материалов по «Содружеству»? Ну, несчастные случаи на производстве, увечья, смерти… Всё, что не попало в прокуратуру, но у вас могло осесть.

В динамике на несколько секунд повисло молчание. Я уже успел подумать, что связь прервалась, но потом послышался голос Алисы:

— Должны быть, — глухо проговорила она, наверно прикрыв трубку ладонью. — Скорее всего, отказной материал, который хранится в архиве, но…

— Можешь что-нибудь поискать? — почти с мольбой спросил я.

— Хорошо, — вздохнула Алиса. — Вот почему, когда я тебе звоню, я всегда в итоге получаю очень важное задание?

— Потому что мы работаем в одной сфере и должны помогать друг другу? — осторожно предположил я.

— И то верно, — согласилась она, уже чуть мягче. — Ладно. Пришлю тебе с курьером всё, что найду. Скажи, в архиве нет призраков? Ты наверняка знаешь об этом.

Я вспомнил парня в кепке, который нашел в подвале себе надежное убежище, и улыбнулся.

— Скажи вслух, что ты мой друг и никто тебя не тронет, — посоветовал я. — Можешь даже попросить помощи в поиске.

— Ясно.

Связь прервалась. Я убрал телефон, положил его рядом с бумагами. На какое-то время в кабинете снова стало тихо. Только часы на стене тикали — упрямо, как обычно.

Козырева в комнате уже не было. Видимо, разговор с Беловой показался ему недостаточно увлекательным, и он отправился заниматься чем-то более важным.

Я включил компьютер. Экран зажёгся привычным светом, мелькнула заставка, система задумалась, посчитала, что я достоин доступа, и, наконец, впустила. Я вышел в Сеть, открыл поисковик и набрал в строке: Агрохолдинг Содружество.

Первые ссылки были бесполезными. Официальный сайт, фотографии улыбающихся людей на фоне мешков с зерном, новости о внедрении очередных стандартов и зелёных технологий. Кто-то постарался. Я лениво прокручивал вниз, даже не открывая — смысла не было. Там всё было слишком правильным.

И только на третьей странице начали появляться вещи поскромнее. Форумы, пара старых публикаций, где внизу мелькали знакомые фамилии. Никакой сенсации, но хотя бы зацепки. Хоть что-то, с чего можно начать распутывать клубок.

Нашлась сухая статья двухлетней давности. Без подробностей, без комментариев. Писали, что один из приказчиков «Содружества» свёл счёты с жизнью. Тело обнаружили на дорожке у служебного особняка, а жандармерия начала проверку по факту. И всё — ни тебе итогов, ни упоминаний о причинах. Просто короткая заметка между сводкой ДТП и прогнозом погоды.

Я быстро переписал адрес в блокнот, вырвал листок и сунул его в карман.

Встал из-за стола, на ходу накинул пиджак и направился к порогу.

Арина Родионовна подняла голову от бумаг:

— Нужна помощь?

— Спасибо, но, пожалуй, в этот раз я справлюсь сам, — ответил я с улыбкой и выскочил наружу.

* * *

Машина плавно подъехала, как будто всё утро только и ждала у обочины моего выхода. Я едва вышел из арки, а окно водительской двери уже опустилось. Из него появилось довольное лицо Гришани — такое, будто он только что выиграл в лотерею. Может, и правда поспорил с кем-то, что поймает меня прежде другого водителя.

— Куда-то едем, мастер адвокат? — поинтересовался он с прищуром.

Я кивнул. Он уже потянулся к дверце, видимо, хотел устроить мне торжественную посадку с полным набором жестов, но я не стал дожидаться и обошёл машину сам. Сел на переднее пассажирское сиденье, устроился поудобнее.

— Нам нужен этот адрес, — сказал я, протягивая ему сложенный листок.

Гришаня взял бумагу, развернул, пробежался глазами и кивнул, всё ещё улыбаясь.

— Поехали. Здесь недалеко.

Особняк приказчика оказался на Северном острове — в тихом районе, где не случалось громких скандалов.

Машина пересекла мост, и за окнами поплыли аккуратные двух- и трёхэтажные дома. Каждый со своим характером — кто с башенкой, кто с витражами, кто просто с претензией. Всё по индивидуальным проектам, как любят те, у кого вкус есть, но чувство меры иногда подводит.

Мы свернули с главной улицы и запетляли по узким проулкам, где дворники знали своих поимённо, а чужих встречали с недоверием. Наконец, машина плавно остановилась у нужного адреса.

— Прибыли, мастер, — произнёс Гришаня, выключая двигатель.

Я кивнул, открыл дверь и выбрался наружу. Остановился у ворот, глядя на дом. Вроде бы обычный, но что-то в нём не давало сразу шагнуть вперёд.

Особняк прятался за высоким кирпичным забором — не новым, но ещё крепким. За ним виднелся серовато-жёлтый фасад, когда-то, наверняка тёплый и приветливый, теперь потемневший. Лепнина местами потрескалась, колонны при входе держались стойко, ржавчина еще не тронула ворота.

Высокие окна прятались в тени, стекло в них потускнели. Плющ, кажется, не спрашивал разрешения — вился по стенам, добирался до подоконников, тянулся вверх, как будто хотел забрать дом себе.

Крыша была крутая, четырёхскатная с выцветшей черепицей. На углу — башенка с облупившимся куполом, из которого торчал ржавый шпиль. Под ней — балкон с коваными перилами, поросшими мхом. Выглядел он так, будто всё ещё ждал кого-то с чашкой чая и пледом, но давно уже без гостей.

К каменному крыльцу вела дорожка. Когда-то ровная, теперь местами перекошенная, с редкой травой между плитками. Мох начал наступление с южной стороны и пока побеждал.

Из глубины сада тянуло прохладой. Ветер был лёгкий, но не совсем дружелюбный — как вежливое напоминание, что здесь не рады посторонним.

А ещё тут были призраки. Стоило мне задержаться у ворот, как они начали медленно тянуться ко мне — привычно, без спешки, будто узнали своего.

Первой появилась старая служанка. Маленькая, сухонькая, с тонким лицом и остреньким подбородком. Вышла из флигеля, предназначенного для прислуги, и направилась прямо ко мне. Шла без звука, чуть покачиваясь, как будто несла поднос, которого давно уже нет. Я стоял спокойно, давая ей подойти. И только когда она приблизилась, заметил едва различимые пятна на её лице. Темнее кожи, почти слившиеся с тенями. Видимо, она попробовала еду, которая предназначалась хозяину и оказалась отравлена.

Из окна второго этажа выглянул подросток. Лет пятнадцати, не больше. Лицо бледное, волосы прилипли к вискам, как будто он всё ещё был мокрым от дождя, которого давно не было. Глянул на меня — спокойно, без страха. Просто отметил, что я здесь.

А следом, из дверей особняка, вышел высокий худой мужчина. На белой рубахе — яркое пятно. Не размазанное, не потускневшее. Такое, что даже спустя десятилетия не даёт забыть, где всё закончилось.

Из-за дома вышла женщина средних лет. Шагала не спеша, как будто просто вышла подышать воздухом. На ней было старомодное платье с цветочным узором. В руках она держала чашку, которой уже не существовало. Остановилась в нескольких шагах, посмотрела мимо меня, словно в сад за спиной. И осталась стоять, будто ожидая кого-то другого.

В проёме между балконом и башней появилась ещё одна фигура — мужчина постарше, с хромотой в костюме, который носили лет двести назад. Видно, был когда-то приказчиком или старшим слугой. Стоял, опираясь на трость, и казался раздражённым. Он то исчезал, то появлялся вновь, как человек, которому мешают сосредоточиться. Скорее всего, призрак уже становился диким, и лишь чудом оставался похожим на себя прежнего.

На заднем дворе, у подсобки, где тень от забора ложилась гуще, показалась девочка лет десяти. Она кружилась в балетной юбочке со счастливой улыбкой, не замечая никого вокруг, и исчезла с первым порывом ветра.

Призраки потянулись ко мне без спешки, как будто соблюдали какую-то старую церемонию. Я всмотрелся в силуэты. Но нужного среди них не было.

На всякий случай я зажёг Фонарь Харона. Слабое пламя вспыхнуло на ладони, осветило воздух вокруг. Туман чуть дрогнул, обозначил границы присутствия, но за его плотной пеленой никто больше не показывался. Ни новых лиц, ни спрятавшихся теней.

Я коротко кивнул, разорвал плетение и позволил свету погаснуть. Тишина не изменилась. Лишь лёгкий сквозняк из сада шевельнул сухие листья у крыльца.

Призраки тем временем остановились в паре шагов от меня. Стояли ровно, будто репетировали это заранее. Мужчина, тот самый с тростью, склонил голову:

— Приветствуем, избранный Мары, — прошелестел он.

Остальные тут же повторили его жест. Почти синхронно. Без звона и помпы, но с внутренним порядком, которому, похоже, ещё следуют.

— Я ищу бывшего хозяина особняка, — сказал я. — Который… покончил с собой.

Призраки обменялись взглядами. Мужчина с тростью вновь заговорил:

— Не вы один его ищете, мастер. Приходили тут недавно люди, тоже расспрашивали. Только не остался он в этом мире.

Я задумчиво посмотрел на особняк. Покой здесь стоял вязкий, старый, и в нём что-то не сходилось. Видимо, погибшему действительно никто не помог. Всё было по его воле. Сам решил уйти. Возможно, даже не из-за отчаяния — а потому что не видел смысла жить дальше.

— А можете описать тех, кто приходил? — спросил я, не отводя взгляда от призраков.

Они переглянулись. Долго. Будто решали — стоит ли рассказывать.

Наконец, вперёд выступила та самая женщина-служанка. Говорила негромко, но твёрдо:

— А если поможем… ты переведёшь нас на ту сторону? Устали мы здесь, мастер. Живых, которым помогать, давно нет. Дом никак не передадут наследникам. Что-то там с бумагами не то. А без живых мы слабеем. Тут ведь всё просто: нет связей — нет опоры. А друг друга… — она чуть отвела взгляд, — жрать не хочется. Мы, может, и мёртвые, но не звери. Привыкли мы друг к другу. Слишком долго вместе.

Я молча кивнул.

— Помогу, — сказал я. — Слово высокорожденного.

Женщина слегка поклонилась.

— Их трое было, — первым заговорил подросток. Голос тихий, сдержанный, но в нём ощущалась тревога, не ушедшая до конца. — Двое мужчин и женщина. И с ними были голодные призраки. Они их сдерживали, но по виду было понятно — не для своей защиты. Держали, чтобы натравить, когда им покажут цель.

Я понял, что речь о шаманах с «ручными» призраками. Теперь было ясно, как у них всё так гладко сходится. Не нужен ни суд, ни допрос — только сигнал. Всё решается быстро, тихо и без лишних следов. Хитро. И по-своему эффективно.

— А вас они почему не развоплотили? — спросил я, чуть хмурясь.

Мужчина с тростью пожал плечами. Спокойно, будто не в первый раз не понимал мотивов живых:

— Кто их знает?

Я кивнул, перевёл взгляд на остальных.

— Описать мужчин можете?

Женщина-служанка начала говорить неторопливо, по порядку. Она описала возраст, одежду, манера держаться, голос. Всё, что удалось запомнить. Когда она закончила, я снова кивнул:

— Спасибо.

— Вы обещали… — напомнил мужчина в старинном костюме и замерцал.

Я щёлкнул пальцами и рядом оказался пенек. По отметине на боку стало ясно — Буся. Он довольно заурчал и направился к ближайшему дереву, вероятно поздороваться.

— Я помню, — сказал я призракам. — И держу слово.

Рядом со мной вспыхнул портал, готовый принять мертвых.

Глава 13

Исповедь

Машина ещё не доехала до знакомой арки, а я уже почувствовал, что случилось что-то из ряда вон выходящее. У ворот метался Ярослав, как будто потерял не только покой, но и ориентиры. Он не стоял, не ждал — он именно метался, выискивая взглядом наш автомобиль. И как только машина показалась на повороте, он сорвался с места и рванул навстречу. Буквально влетел сквозь капот, как и подобает призраку, и оказался в салоне, заставив Гришаню недовольно поморщиться.

— Павел Филиппович, вам надо срочно домой, — затараторил бывший культист с такой скоростью, что слова сливались в сплошной поток. Потом замер, бросил косой взгляд на водителя и подозрительно уточнил:

— А он точно меня не видит? Уж больно морда у него хитрая.

Я приподнял бровь. Гришаня, как назло, кашлянул, но, судя по всему, от пыли. Ярослав всё ещё выглядел взъерошенным и неспокойным. Лицо у него было бледнее обычного, голос дрожал, хотя он и старался держаться.

И тут я окончательно понял: что-то действительно произошло. Что-то такое, что даже у мёртвых дрожат руки.

Я коротко попрощался с Гришаней, достал из бумажника пару купюр и протянул ему. Он привычно покачал головой:

— Не стоит…

— Именно столько стоит твоя работа, — отрезал я спокойно.

Он взял деньги неохотно и коротко попрощался.

Я торопливо вышел из авто, шагнул в сторону двора, чувствуя, как за спиной хлопнула дверца машины, и тут же бросил через плечо:

— Что произошло?

Ярослав шёл рядом, чуть сбоку, на полшага позади. Голос его прозвучал неожиданно спокойно:

— Арину Родионовну мы отправили домой.

Я сбился с шага.

— Зачем?

— Потому что так надо, — раздалось от порога.

Я повернулся. Козырев вышел на порог и, что редкость, был без своей обычной усмешки. Лицо у призрака было сосредоточенным, даже чуть жёстким.

— Потому как нам надо спасать ситуацию, — продолжил он, — а наша Аринушка может помешать…

Я остановился у крыльца, чувствуя, как в груди поднимается нехорошая тяжесть. А волосы на затылке начинают приподниматься.

— Что происходит? — спросил я уже без обиняков. Терпения на загадки не оставалось.

Из стены неспешно вынырнул Борис Николаевич, поправляя воротник, будто только что вернулся с важной встречи.

— Ничего особенного, — произнёс он с видом человека, который очень хочет сгладить острые углы. — Просто наша Яблокова решилась, наконец, разобраться со своими проблемами.

— В этом и беда! — не выдержал Василий и начав взволнованно махать руками.

Я вошёл в дом и почти выкрикнул в пустоту:

— Людмила Фёдоровна, прошу, помогите понять…

— Её здесь нет, — перебил меня Козырев. Его голос прозвучал на удивление сухо и негромко.

Я резко обернулся.

— Где она? — нахмурился, только сейчас вспоминая, что утром Яблокова ушла в город одна. Без сопровождения.

— Вы только не злитесь, — быстро заговорил Козырев, как делал всегда, когда понимал, что влип. — Я… ну, я вместе с Ярославом…

— Я не при чём, — тут же отрезал парень, появившись из-за стены. Он мотнул головой, как пёс, словно пытаясь стряхнуть с себя вину. — Он сам всё это затеял.

— Давай уже, — выдохнул я. — Признавайся.

— Я отрезал кусочек своего зеркала, — поспешно начал Василий. — И одну из крошек вложил в медальон нашей женщины. В тот, который она всегда носит на шее. Там ещё внутри фотокарточка, на которой ничего нельзя разобрать…

— Ближе к делу, — перебил я, стараясь не выдать тревоги. Лекцию о вторжении в личное пространство решил отложить на потом.

Козырев чуть выпрямился, заметив, что ругать его не собираюсь, и заговорил быстрее:

— Она странно себя вела последние пару дней, вашество. Всё время что-то бормотала себе под нос. Но не как раньше — не ласково, не по-домашнему, а зло, отрывисто. Будто с кем-то спорила. Я сначала подумал, что она… ну, того…

Он замолчал, покрутил пальцем у виска, намекая, что Яблоковой пора в дом скудоумия, потом добавил чуть тише:

— Но она была в себе. Просто… будто злилась. И не на нас. На кого-то другого. Или на себя.

— Давай уже к делу, — поторопил его Борис Николаевич. — Или мне рассказать?

— Не лезь вперёд батьки в пекло! — резко отозвался Василий и метнул в приятеля возмущённый взгляд. Потом повернулся ко мне и продолжил уже спокойнее:

— Я не собирался за ней следить. Просто подумал, что если положу кусочек зеркала в её кулон — ничего страшного не произойдёт. Ну, чтобы… если что, увидеть. Вдруг понадобится.

Он помялся, выдохнул и добавил:

— А теперь вот думаю, что пригодилось. Что-то может случиться. Точнее, уже почти случилось.

Призрак подошёл к большому зеркалу у стены и, не торопясь, провёл ладонью по стеклу. Поверхность пошла лёгкими волнами, словно покрылась изморозью, а потом — затянулась мутной дымкой. Через несколько секунд в зеркале проявилось изображение: незнакомая комната с высоким потолком, комодом у стены и занавешенными окнами.

— Что это? — я шагнул ближе, стараясь разглядеть.

— Это место, где сейчас кулон. Где она, — пояснил Василий.

Я не услышал продолжения, потому что в зеркале появилась Людмила Фёдоровна. Она возникла внезапно, как будто шагнула из пустоты. Очевидно, что мы смотрели на чужой дом сквозь зеркало, которое отозвалось на кусочек зачарованного стекла Козырева.

Яблокова подошла ближе, остановилась напротив отражения и на миг задержала взгляд на собственном лице. Осторожно, будто не хотела привлекать лишнего внимания, поправила волосы, закрывая шрам. Рука её едва заметно дрожала.

Глаза были другие. Не уставшие, а полные боли. Такой, какой я не видел в них даже в те минуты, когда она решилась умереть окончательно в то страшное утро у хрустального ящика с телом.

— Где она находится? — спросил я. Тихо, будто боялся вспугнуть её движение.

Коснулся стекла пальцами. Оно оказалось тёплым. Будто с той стороны его тоже трогали пальцами.

В этот момент в зеркале, позади Людмилы Фёдоровны, появилась другая женщина. Узнал я её сразу. Это была матушка Арины Родионовны.

— Что там происходит?.. — пробормотал я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Она почти час ходила перед этим домом, не решаясь войти, — пояснил Ярослав. Говорил он спокойно, но я слышал в его голосе то же самое напряжение, что и чувствовал сам.

— Людмила Фёдоровна, — донеслось до нас из зеркала. Голос был мягкий, почти вежливый, но в нём чувствовалась отточенная многолетней привычкой формальность. — Я сообщила супругу, что вы пришли на приём. Он готов вас принять прямо сейчас. Простите, что не могу предложить вам ничего, кроме чая…

— Не стоит, — ответила Яблокова. Её улыбка была напряжённой, словно удерживалась на лице усилием воли. — Мне не нужны напитки. Только консультация лекаря. Я благодарна, что он нашёл для меня время. Знаю, что ваш супруг очень занятой человек.

Она держалась прямо, спокойно. Но я знал её слишком давно, чтобы не заметить — держится она на остатках сил.

— Родион Романович всегда готов помочь старым знакомым… ох, простите мою бестактность… — смутилась Ольга Ивановна и потупилась. — Я имела в виду…

— Всё в порядке, — спокойно отозвалась Яблокова, и даже усмехнулась коротко, добродушно. — Я и впрямь не особенно молода.

— Звучит странно, потому как вы выглядите чудесно, — с искренним тоном ответила Нечаева и сделала приглашающий жест в сторону коридора. — Прошу, проходите.

Людмила Фёдоровна кивнула и пошла вперёд, не торопясь. Движения у неё были ровные, размеренные, как будто она заранее знала, куда и зачем идёт. Изображение в зеркале едва заметно дрогнуло, словно воздух качнулся от жара.

Они шли молча, и каждая отражающая поверхность по пути: стеклянные абажуры, рамки с фотографиями, полированная дверная ручка — передавала их шаги. Отражения мелькали в нашем зеркале и сменялись, как кадры в старой киноленте.

Я смотрел, не моргая, с ощущением, что вот-вот произойдёт что-то, чего уже нельзя будет повернуть обратно.

— Зачем она поехала туда? — я нахмурился, не понимая, к чему всё это идёт.

— Я в любой момент могу войти туда, — тихо сообщил Василий, глядя на зеркало, будто проверяя его на прочность.

— Правда? — удивился я, чуть обернувшись к нему.

— Фома мне сказал, что вы проходили сквозь зеркало… — добавил он неуверенно.

Я смутно вспомнил тот эпизод. Как вырывался из межмирья в императорском особняке. Память подавала только обрывки: холод стекла, темноту, гул чужих голосов. Я тряхнул головой, словно стряхивая это всё с себя, и шагнул ближе к зеркалу. Припал к нему пальцами, уловил тепло и вслушался.

Из глубины доносились звуки: глухие шаги, легкое поскрипывание паркета, спокойный голос Ольги Ивановны. Я не мог разобрать слов, но чувствовал, что всё идёт куда-то не туда.

Кабинет был просторным: высокий потолок, книги вперемешку с полированными фигурками на полках и мягкий свет из абажура в углу. Всё здесь было устроено так, чтобы убаюкивать, располагать, отвлекать. Но Яблокова словно не замечала ни одной детали. Она стояла на пороге, сдержанная, но тревожная. Слишком прямая для человека, пришедшего за утешением.

— Дорогой, твоя знакомая… — послышался голос Ольги Ивановны.

Отражения в зеркалах показывали, как она мельком взглянула на Яблокову и чуть замялась у двери. Родион Романович, не спеша поднявшись из-за стола, коротко кивнул:

— Конечно.

Он подался чуть вперёд, чтобы разглядеть жену, и спросил спокойно, будто между делом:

— Ты собиралась к Арине?

— Верно, — кивнула Ольга Ивановна. — Она сегодня освободилась пораньше и пригласила меня к себе на чай. Я не знала, что у нас будут гости…

— Не стоит ради меня менять свои планы, — хрипловато отозвалась Людмила Фёдоровна. — Мой случай не настолько сложный, чтобы понадобилась помощь второго лекаря.

— Всё верно, — согласился Нечаев.

Он подошёл к жене и, не говоря ничего лишнего, мягко сжал её плечо. Простое движение и в нём было больше тепла, чем в сотне слов. Он улыбнулся, но в уголках глаз на мгновение мелькнуло что-то темная. Тень беспокойства.

— Езжай. Передавай привет дочери. Скажи… — он чуть замялся, — пусть соберётся к нам в выходные.

— Хорошо, — отозвалась Ольга Ивановна, немного задумчиво.

Она ещё раз взглянула на Яблокову, кивнула ей — вежливо, почти тепло — и аккуратно прикрыла за собой дверь. Остались только они двое.

Какое-то время Нечаев стоял спиной к ней. В отражении стеклянной дверцы я видел, как он медленно прикрыл глаза, как едва заметно дрогнули губы — будто он проглотил слово, которое не посмел произнести вслух.

— Люба… не ожидал тебя увидеть… — выдохнул он, не оборачиваясь.

— … живой, — закончила за него Яблокова и скрестила руки на груди. В её голосе не было ни дрожи, ни сомнения. Только твёрдость. — Конечно, ты не ожидал, что я переживу твое предательство.

Я замер. Внутри похолодело. Всё стало тише. Даже кровь в ушах зазвенела глухо, как в подвальном помещении. А потом снова послышался его голос, уже ровнее:

— Ты права. Не ожидал.

Он повернулся, и их взгляды встретились. Никаких жестов, никаких попыток приблизиться. Только прямой, открытый взгляд, будто он всё ещё не знал, как с ней говорить.

— Ты совсем не изменилась, — едва слышно прошептал он. — Будто только вчера…

— Будто только вчера ты убил меня, верно? — перебила она, и в её голосе прозвучало злое веселье.

— Люба… — он опустил голову, и плечи его чуть поникли. — Столько лет прошло. И не было дня, чтобы я не вспомнил…

— Хватит лжи, — оборвала она его и прошлась по кабинету, не спеша. Внимательно глядела на полки, будто вглядывалась в самую суть вещей, а не в безделушки. — Ты жил. А живые не думают о мертвых каждый день. Поверь, я знаю, о чём говорю.

Она замерла у книжной полки, коснулась пальцем фигурки собачки. Потом медленно повернулась к лекарю. Теперь в её лице было меньше напряжения, но и тепла там не прибавилось.

— Странно только то, что ты изменился, — сказала она, чуть склонив голову — Я проверила снимки. И поняла, что ты изменился до неузнаваемости сразу после того, как оставил меня бездыханную в моем доме. А потом… все эти годы выглядишь вот так, — она неопределённо махнула рукой, — будто время для тебя просто остановилось.

Нечаев не отводил взгляд. Не перебивал.

— Мне предложили изменить внешность. Сделать себя старше, — тихо сказал он. — Чтобы никто не смог связать меня и…

— … и меня, — закончила за него Яблокова и горько усмехнулась. — Никто бы не искал Родиона в теле взрослого мужчины. Тут ты прав. Тебе даже не пришлось менять имя. Просто взял фамилию жены и начал практику как будто ты опытный, умудрённый жизнью лекарь. Верно?

Он чуть склонил голову, но не ответил.

— Твои пациенты, наверное, восхищаются тем, как хорошо ты сохранился. Супруга… — она запнулась. — Супруга, наверное, тоже.

— Она ничего не знает о моем прошлом, — поспешно перебил её Нечаев. — Я познакомился с Оленькой позже. Она согласилась выйти за меня замуж, несмотря на видимую разницу в возрасте.

— Ты заплатил ей за этот брак, — холодно отрезала Яблокова. — Купил себе фамилию, положение, спокойную жизнь. Всё, что было нужно.

— План был такой, — согласился он, и голос его прозвучал почти отстранённо. — Именно так всё и задумывалось.

На миг повисла тишина. Он будто собирался с силами. А потом тихо добавил:

— Но мы с Оленькой… с Ольгой… — голос его сбился, он замолчал, опустив голову. Как будто признаться в чём-то дальше было бы уже не просто нарушением плана, а предательством самого себя.

— Если бы можно было всё вернуть назад… — тихо продолжил Нечаев. — Я бы никогда не…

— У жизни нет версии «если», — оборвала его Людмила Фёдоровна. — Мы живём сегодня. После того, что уже совершили. После боли, после ошибок. И я до сих пор не понимаю, как ты с этим продолжал жить все эти годы. Как можно смириться с тем, что ты предал того, кто доверял?

— Люба… — выдохнул он.

— Теперь у меня другое имя, — ровно ответила она. — Другая жизнь. Жизнь после долгих лет… после того, как ты меня убил. Я ведь тоже не могла отпустить прошлое. Только у меня не было выбора. Всё это время я была мертва.

— Не говори так, — попросил Нечаев. — Ты страдала, но время лечит. Оно сглаживает.

— Я была мёртвой, — повторила Яблокова, и её голос дрогнул. — Не в переносном смысле. Мёртвой. Моё тело всё это время лежало в подвале моего дома. В гробу. Одиноко. Безымянно. А моя душа томилась в ловушке. Я не могла выйти за порог, не могла уйти. Я жила в замкнутом круге из боли, из памяти, из твоего предательства.

Он попытался что-то сказать, но слова будто застряли в горле.

— День за днём я вспоминала, как ты ушёл, — продолжила она, — как оставил меня там, зная, что никто не спасёт. И это предательство — оно не отпускало. Оно держало мою душу за гранью. А ты… ты построил себе новую жизнь. Лекарь. Муж. Человек с чистой биографией.

В её голосе не было крика. Лишь суровая правда.

Мужчина побледнел, как будто только сейчас осознал, что всё это не дурной сон и не игра памяти. Он показался вдруг чужим в собственном кабинете. Попятился, не глядя на преграды, и тяжело опустился в кресло у стены.

— Одно из украшений… то самое, что я считала просто дорогой безделушкой… — тихо сказала Яблокова, — оказалось артефактом. Оно держало моё тело в стазисе. Все эти годы.

— Я не знал… — прошептал Родион, потрясённо глядя на неё, будто боялся, что она исчезнет.

— Иначе бы добил? — с усмешкой уточнила она, устало склонив голову.

На её лице промелькнуло страдание, почти неуловимое. Но исчезло мгновенно — как вспышка, которую успел заметить только тот, кто слишком хорошо её знал.

— Я жалел… — выдохнул он. — Все эти годы. Каждый день.

Он ударил себя кулаком в грудь — жест скорее отчаянный, чем драматичный. В глазах проступила влага, но он не вытирал слёз.

— Я был слабым, — выговорил он. — Мне надо было отказаться. Сказать: «нет». Но я испугался. Захотел выжить. Сохранить свою шкуру… ценой твоей жизни.

— А я думала, дело в деньгах, — спокойно произнесла Яблокова. — Всю свою посмертную жизнь я была уверена, что ты просто продал меня. Как ненужную вещь.

— Нет, — едва слышно пробормотал он. — Всё было иначе. Я связался с человеком… страшным человеком. Его звали Рипер.

Она приподняла бровь.

— Даже так?

— Он хотел, чтобы я помог ему. Но не сказал, в чём именно. Я дал слово… по глупости, по молодости… Он обманул меня. Сказал, что я должен буду лишь отвлечь одного человека, и всё.

— Меня, — твёрдо подтвердила она, губы скривились в холодной усмешке. — Ты отвлёк меня от защиты собственной жизни. Блестящая работа, Родион.

Он закрыл глаза.

— Я знаю, что прощения мне нет… И не прошу…

Вместо ответа Яблокова с силой смахнула с полки несколько фарфоровых фигурок. Те разлетелись по полу, крошась на острые обломки. Один из осколков прокатился почти до ноги Родиона и застыл. Но мужчина не пошевелился.

— Какого прощения ты ждешь? — прошипела она. Воздух дрогнул от жара. — Предатель. Подонок…

— Всё так, — признал он, выпрямляясь медленно, словно кости вдруг стали тяжелыми. Но всё же поднялся. Не сразу, с натугой он взглянул на неё прямо. — Я заслужил наказание. Ты имеешь право на месть.

Я не выдержал. Подступил ближе к зеркалу, почувствовал, как стекло нагрелось от напряжения — и прохрипел, почти не разжимая зубов:

— Василий. Протащи меня туда.

— Уверены? — тихо и, как мне показалось, слишком спокойно уточнил призрак.

— Я сказал…

Но Яблокова перебила и его, и меня — вдруг, неожиданным, горьким смехом.

— Месть?.. — переспросила она и качнула головой. — Я грезила об этом. О том, как однажды найду тебя и сотру в пыль. До праха костей. Без следа. Я мечтала об этом ночами, пока стояла в тишине своей гробницы, неспособная забыть ни твои глаза, ни то, как ты от меня отвернулся.

Её голос дрогнул, но она не позволила себе замолчать. В этом голосе не было истерики. Была боль — старая, но всё ещё живая. Боль человека, который слишком долго не говорил о ней вслух.

— Ты в своём праве… — глухо проговорил лекарь.

Она не ответила сразу. Лишь повернулась к ближайшему зеркалу — тому самому, в котором мы её видели, — и замерла, вглядываясь в своё отражение. Под глазами залегли тени, губы сжались в тонкую упрямую линию. Всё её лицо словно натянулось, заострилось. Секунда — и перед нами стояла уже не женщина, а та, что вернулась из мрака. Почти призрак.

— В своём праве, — повторила Яблокова, уже другим голосом. Будто разговаривала не с Нечаевым, а с самой собой. Как с кем-то, кто знает больше всех. Потом медленно обернулась и метнула взгляд через плечо:

— И ты даже не попытаешься спастись?

— Я хочу… — он осёкся, будто эти слова давались ему тяжелее, чем любое признание. — Я хочу написать признание.

Она вскинула бровь. В глазах — ни удивления, ни веры.

— Чтобы очистить совесть? Думаешь, это поможет тебе попасть на ту сторону и начать новую жизнь?

— Чтобы тебя не наказали за месть, — ответил Родион. Голос дрогнул, но не сорвался. — Я изменился. Я не тот, кем был тогда. И это не искупление… я понимаю. Но я должен сделать хоть что-то. Я тебе должен.

На миг в комнате воцарилась тишина. И только потом Яблокова чуть кивнула.

— А вот это правда, — сказала она тихо. — Ты мне должен. И именно за этим я пришла.

Нечаев нахмурился, но даже не потянулся к плетению, чтобы вызвать тотем. Он смотрел на Яблокову с настороженной обречённостью, как на человека, от которого ждал удара, но не собирался защищаться.

— Я тоже изменилась, — устало сказала она и носком туфли подвинула осколок фарфора, тот негромко хрустнул под каблуком. — У меня появилась семья. Настоящая.

— Я всё поясню в записке, — глухо проговорил Родион. — Ни один судья тебя не накажет…

— А говоришь, что изменился, — перебила она и едва заметно качнула головой. — До сих пор думаешь, что я стану, как ты. Ударю и молча уйду.

Он чуть подался вперёд, развёл руки, будто пытаясь удержать разговор в границах.

— Люба… чего ты хочешь?

— Никогда и нигде не говори о том, что знал меня, — проговорила она ровно, почти без эмоций. — Не вздумай даже упоминать, что мы когда-то были знакомы. Понял?

Он открыл рот, но слова застряли. А потом — как будто догнал. Лицо его изменилось, дрогнуло, на миг побледнело.

— Ты… ты всё это время оставалась в том доме… — прошептал он. — Там теперь живёт он… Чехов. Он вселился в него…

Пауза.

— Арина… она… моя дочь…?

Он едва не пошатнулся, и рядом с ним тут же, с глухим звоном активировался тотем. Ангел, высокий, светящийся, с развернутыми крыльями, заслонил собой всю стену. Но Яблокова даже не вздрогнула.

— Павлуша любит твою дочь, — заявила его Яблокова не впечатлившаяся тотемом целителя, который вполне мог попытаться заставить ее перестать дышать. — Она замечательная. Уж не знаю, как тебе удалось воспитать такую чудесную девушку. Но именно ради них я здесь.

— Что ты задумала?

— Я хочу оставить прошлое позади. Хочу, чтобы у детей была жизнь, в которой нет боли. Если я убью тебя, то Арина будет несчастна. И Павел тоже. И ради них ты принесешь мне клятву молчать обо всем, что случилось в том доме. Когда ты будешь видеть меня на семейных праздниках — делай вид, что не убивал меня в прошлом.

Нечаев вдруг будто потерял опору. Он закрыл лицо руками, опустил голову… и, как подкошенный, рухнул на колени. Беззвучно, без слов. Его плечи дрожали, сотрясаемые рыданиями, от которых он, казалось, сам ужасался больше всех. Словно до этой минуты не позволял себе ни капли слабости, а теперь не осталось сил держать её внутри.

Яблокова чуть качнулась вперёд, не сразу решаясь приблизиться. Несколько секунд она просто смотрела. Не на мужчину, а словно в прошлое. Потом медленно подошла. Осторожно положила ладонь ему на голову — почти как мать ребёнку — и произнесла тихо, но отчетливо:

— Мы имеем право на прощение. Особенно когда на кону стоит так много.

Он не ответил. Только чуть сильнее сгорбился под её рукой, будто её прикосновение обожгло сильнее любых слов.

Яблокова отняла руку, развернулась и шагнула к двери. Распахнула её, не резко, но уверенно. И спокойно вышла в коридор, не оборачиваясь.

Я всё ещё ощущал на себе чужую боль — в груди будто осталась тянущая нить, связывающая с тем, что происходило по ту сторону зеркала.

— Идём туда? — неожиданно спросил Козырев у самого уха. Я вздрогнул, не сразу поняв, откуда голос. Он стоял рядом и смотрел на меня, будто ничего особенного только что не произошло.

— Главное, не опоздать, — флегматично отозвался Борис Николаевич, медленно покачивая головой.

— А чего? — не унимался Василий. — Напугаем мужика. Скажем, что всё знаем. Он потом будет у нас шелковым!

— Вот вроде взрослый человек, а такую чушь несёт, — закатил глаза Ярослав.

Я не стал вмешиваться. Просто молча отошёл от зеркала и опустился на пол, чувствуя, как подгибаются ноги. Не потому что устал, а потому что слишком много всего вдруг навалилось. В отражении ещё виднелся Нечаев — всё так же на коленях, сгорбленный, с ангелом за спиной. И этот ангел смотрел прямо на меня. Внимательно. Он видел меня сквозь стекло.

— Закрой его, — выдохнул я.

Козырев молча кивнул и исполнил просьбу. Изображение растворилось в мягкой ряби, и стекло снова стало просто зеркалом.

— О том, что мы тут видели — никогда и никому ни слова, — тихо, но жёстко добавил я.

— Да мы…

— Это приказ, — отрезал я. — Никогда. И никому. Если хоть кто-то из вас проболтается — развею всех троих.

Призраки переглянулись. Без слов. Потом один за другим кивнули без возражений. И это было правильно.

На душе было мутно. Я подался вперёд, прислонившись локтями к коленям, и сжал пальцами переносицу.

— Чаю бы, — повторил я чуть тише, словно для себя.

— Сейчас сделаю, — отозвался Борис Николаевич. — Только без этих ваших новых сборов. Человеку покой нужен, а не эксперименты.

Он исчез в направлении кухни. Со второго этажа послышался звон посуды, стук дверцы шкафа.

— Может, она не расскажет? — негромко спросил Ярослав, устроившись на ступеньке. — Ну, про Родиона. Про то, что видела. Про то, что помнит.

Я не сразу ответил. В комнате повисла тишина, в которой слышно было, как кипит вода в старом чайнике.

— Вы бы ей сказали… что мы всё видели, — осторожно заметил Василий, снова оказавшись рядом. — Ну… чтобы по-честному.

Я покачал головой:

— Не сегодня.

Он кивнул и, поджав губы, скрылся обратно.

Я остался сидеть в гостиной, не двигаясь. Я думал о том, что не все знаю о мертвых, особенно если они воскресли и решили жить по-новому.

Глава 14

Вечерние откровения

В приемной стояла тишина. За окном шумел город, а здесь всё будто замерло: мягкий свет лампы, едва уловимый скрип половиц под ногами невидимых призраков.

Я перевёл взгляд на стену. Картина висела здесь с самого начала, с того дня, когда я впервые оказался в этом доме. И каждый раз, направляясь в кабинет или выходя из него я видел это полотно, на котором был изображен домик в обрамлении зелени. Скромный, аккуратный, утопающий в листве. В таких домах должно пахнуть мятой, старой древесиной и яблоками, которые сушат на зиму. Окно строения на рисунке было распахнуто. И глядя на него на душе становилось светлее.

Я никогда не спрашивал Людмилу Фёдоровну о том, кто написал это полотно. Ни разу не поинтересовался, почему каждый раз, когда её взгляд скользил по изображению, в нём появлялось то самое тёплое, затаённое выражение. Как будто она на мгновение возвращалась туда, за порог этого домика, где её когда-то ждали, где звали по имени не по привычке, а с любовью.

Я просто смотрел и ни разу не спросил о важном.

А ведь Яблокова стала частью моей жизни. Сидела в нашей гостиной, ругала меня за трудоголизм, стряпала пироги, лечила чаем. Я ловил её взгляд, когда рассказывал о новом деле. Искал в её лице то самое одобрительное выражение. «Ты правильно поступаешь, Чехов». Она всегда была рядом. Как воздух, как привычка, как часть семьи, которую выбирают.

А я до сих пор не знал, кто её убил.

Не потому, что не мог выяснить. А потому что не спросил. Не решился или не захотел. Придумал себе оправдание: мол, не хочу лезть в душу, не желаю бередить раны. А по правде… я просто струсил. Побоялся боли, которую мог увидеть в её глазах. Побоялся не справиться — с чужим горем, с правдой, которая могла оказаться страшнее вымысла.

Но разве так поступают с теми, кто тебе дорог?

Мне стоило проявить участие. Надо было узнать и разделить с ней это страдание. Сказать ей: я рядом, если хотите рассказать. Или — не говорите, если слишком больно, но я всё равно здесь. Это и есть близость. Не проживать чужое, а быть рядом.

Я опустил взгляд. Посмотрел на край стола, на плед, аккуратно сложенный на диване. Всё вокруг носило на себе её присутствие. Даже если бы она исчезла насовсем — я знал, что она осталась бы в этом доме. В нас. Во мне.

Но теперь я знал правду. И понимал, что должен поддержать Яблокову. Чтобы хоть раз стать для неё тем, кем она столько раз становилась для меня — защитой, опорой, семьёй.

Она пришла, когда уже стемнело. День тихо ушёл за горизонт, оставив после себя мягкий сумрак, в котором Петроградский двор выглядел особенно уютным. Лампа над входом в арку едва мерцала. И вдруг в проеме мелькнули фары машины, свет которых прорезал вечерние сумерки.

Высокая фигура неспешно отошла от такси. Людмила Фёдоровна шагала медленно, размеренно, как человек, не спешащий домой.

На лавке, как всегда, дежурил Евсеев с неизменной кружкой чая. Он не вскочил, не бросился навстречу Яблоковой. Только чуть приподнял голову и кивнул. Людмила Фёдоровна рассеянно махнула ему рукой.

Один из котов, кажется, Пряник, бросился ей навстречу, как только приметил. Он скользнул по дорожке между клумбами, с мягким, радостным «мрр». Людмила Федоровна нагнулась, погладила его между ушами.

Потом она подошла к кустам роз, что росли под самым окном. Все также молча, не торопясь. Женщина склонилась к ним, медленно, глубоко вдохнула аромат. В этом жесте было что-то очень человеческое. Как напоминание, что, несмотря ни на что, эти цветы живут. Не для кого-то, а просто потому что могут. Даже когда их хозяйка умерла, чтобы спустя годы воскреснуть.

Розы, ухоженные, крепкие, свежие, были настоящей гордостью двора. Благодаря природнику, что наведывался к нам раз в неделю, кусты оставались в порядке. Я знал, что эти цветы важны для Яблоковой. Не как украшение, не как садовый каприз, а как память о жизни. Именно эти цветы радовали ее, когда женщина была призраком.

Я понял, что заходить в дом она не собирается. Людмила Фёдоровна присела на скамейку. Вечер окончательно вступил в свои права. Воздух стал плотнее, тише, и всё вокруг словно немного замедлилось.

Людмила Федоровна, как всегда, потянулась к розам. Коснулась белых лепестков кончиками пальцев. Как будто передавала им свои воспоминания. У неё это всегда получалось как-то естественно: прикасаться к живому с уважением, будто цветы тоже могут услышать, если им сказать по-настоящему.

Я медленно встал с кресла, открыл дверь. Она поддалась без скрипа. Вышел на крыльцо, но не сделал и шага вперёд. Стоял на ступенях, словно боялся спугнуть этот редкий покой, что разлился по двору.

Яблокова не повернулась. Даже не шелохнулась. Только чуть склонила голову.

— У тебя никогда не получалось подкрадываться, Павел Филиппович, — проворчала она беззлобно.

Я не успел и подумать, что сказать в ответ, как она уже кивнула в сторону:

— Попробуй потренироваться на кошках.

Я проследил за её взглядом. Коты Евсеева валялись в траве неподалёку, перекатываясь с боку на бок. Один из них пытался поймать мотылька — вытягивал лапу с таким азартом, будто от этого зависела судьба мира. Второй лишь следил за движениями своего приятеля, лениво жмурясь.

— Не хотел вас смущать, — улыбнулся я и подошёл ближе, стараясь говорить спокойно. — Может, стоит посадить здесь другие цветы?

— Глупости, — отмахнулась Людмила Фёдоровна, но на губах её появилась грустная, тёплая улыбка.

Она всё ещё смотрела на розы. Но когда её взгляд встретился с моим, между нами на секунду зависло то редкое и честное молчание, когда уже не нужно ни объяснений, ни вступлений. Она поняла. Просто увидела в моём лице: я знаю всё.

— Мне стоило догадаться, что ты обо всём узнаешь, — тихо произнесла она, чуть наклонив голову. — Не удивлюсь, если меня сдал Василий. С него станется проследить за порядочной женщиной и настучать.

В её голосе звучала и ирония, и усталость, и что-то, похожее на благодарность. На последнем слове она бросила выразительный взгляд на стену дома, на которой угадывался силуэт призрака. Бледный, едва различимый — он почти сразу растаял, будто понял, что вмешиваться не стоит.

— Это совершенно неважно, — отмахнулся я.

— А что же, по-твоему, важно? — спросила она спокойно.

Я медленно опустился на скамью рядом. Дерево было прохладным от вечернего воздуха. Я глубоко вздохнул, стараясь подобрать слова, которые не будут звучать вымученно.

— Я привык говорить с вами открыто, — признался, глядя вперёд.

— И не стоит менять привычки, — оборвала меня Людмила Фёдоровна. Голос её стал чуть жёстче от проверенной временем прямоты. — Не хватало ещё, чтобы ты принялся лицемерить. Со мной не надо любезничать. Будь собой, некромант.

Я повернулся к ней, но она уже смотрела на меня. И я вдруг осознал, как легко ей удаётся находить для меня правильные слова.

Несмотря на то что она давно уже перестала быть мёртвой, в её взгляде всё ещё жила та тишина, что приходит с другого берега. Не жуткая, не давящая, а трезвая. В её глазах было знание. И это знание пробирало до костей.

— Мало кто способен прощать… — начал я, не глядя на неё.

— Брось, — фыркнула Людмила Фёдоровна. — Это не так уж и сложно. Просто берёшь — и перестаёшь желать убить мерзавца, который причинил тебе боль.

Я чуть повернул голову. Она сидела прямо, руки сложены на коленях, голос звучал спокойно, как будто говорила о погоде. Но я знал, что за этим стояло гораздо больше.

— Но продолжаешь помнить обо всём, — добавила она уже тише, почти устало.

— А надо ли помнить подобное? — спросил я.

— Опыт, Павел, — сказала она, и в её голосе зазвенела та самая твёрдость, которая делала ее Виноградовой. — Это единственное, что стоит собирать и хранить. Не антиквариат, не воспоминания, не сожаления. Опыт. А если ты сделаешь глупость и забудешь прошлое, то будешь обречён повторять одни и те же ошибки. До тех пор, пока не выучишь урок. Или не погибнешь.

Я опустил взгляд, на мгновение замолчал. Потом тихо сказал:

— Вы не совершили ошибку.

Она посмотрела на меня. Взгляд был долгим, благодарным, но всё равно — не прощающим самой себе просчета.

— Меня обманули, — сказала она. — Да. Но я позволила этому произойти.

Яблокова покачала головой, и этот жест был не о горечи, а о принятии. Как будто она уже давно договорилась со своей болью. Не выкинула её и не переболела. А просто — приняла. Как шрам на коже лба. Как часть себя.

И в этот момент я вдруг понял — прощение, о котором она говорила, начиналось не с другого человека. А с себя. И что, возможно, именно это труднее всего.

— Это мой промах, — тихо сказала она. Голос её был ровным, почти бесстрастным, но за каждым словом чувствовалось напряжение. — Я должна была рассмотреть в Родионе червоточину. Но… в те времена мы оба были другими. Моложе, голоднее, порой беспринципнее.

Она не смотрела на меня. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль.

— Я любила Родю… Родиона, — сказала она после паузы. — А он… он считал, что любил меня.

На губах появилась горькая улыбка.

— Разница была в том, что у него нашлось кое-что более ценное, чем женщина, которой он когда-то пообещал вечность.

Мне нечего было ответить. Слова будто бы иссякли. Всё, что я мог бы сказать, показалось бы жалким — или хуже того, фальшивым.

Я хотел взять её за руку, чтобы она почувствовала: я рядом. Но не решился.

Потому что в какой-то момент понял: я могу сломать ее этим прикосновением. Она сидела рядом с прямой спиной, с сухими глазами, с этой ироничной, почти вызывающей усмешкой. Такая же как и всегда. Вот только я видел через зеркало ее лицо в доме своего убийцы. И никогда не смогу забыть то выражение обреченности и обиды. То, что она всегда скрывала.

И сейчас она не плакала, не жаловалась. Просто говорила о том, как в жизни бывает: когда ты отдаёшь сердце, а тебя в ответ предают и убивают.

Между нами закачался жар. Вечер становился душным. Лепестки белых роз начали медленно темнеть по краям, превращаясь из свежих в хрупкие, ломкие, коричневые. От Людмилы Федоровны тянулся горячий воздух. Она не замечала, как ее сила скользит под кожей и пытается выбраться наружу.

Лишь бесстрашный полосатый кот подошёл к нам. Мягко, беззвучно, как умеют только кошки, он запрыгнул на скамью и, не дожидаясь разрешения, устроился у Яблоковой на коленях, свернувшись пушистым клубком.

— Прянечка, — тепло произнесла Людмила Фёдоровна, и уголки её губ впервые за вечер приподнялись по-настоящему. — Ты ж моя радость.

Она провела ладонью по его спине — медленно, вдумчиво, будто возвращала себя в равновесие. Пряник замурлыкал, наверняка понимая, что его кошачья миссия выполнена. Воздух вокруг стал свежее. Я оттянул воротник рубашки, осознавая, что мы были очень близки к тому, чтобы просить Евсеева принести огнетушитель.

— Я не виню его, — продолжила Людмила Федоровна чуть слышно, почти в пространство. Но я знал, что говорит именно мне. — Родион сделал свой выбор. Имел право.

Она замолчала, всё так же продолжая гладить кота.

— Быть может, я поступила бы так же, — добавила она спустя мгновение. — Этот Рипер, тот, кто уговорил Родиона предать меня, он темная личность. Я понятия не имею, в каком месте я перешла ему дорогу. Но точно знаю, что причина у него была. Времена были лихие. И я никогда не утверждала, что жила святошей. Может я мешала его делам. Или сунула нос куда не следует. Предложи мне кто-то подобную сделку в те времена… кто знает? Я бы тоже могла согласиться и замараться в убийстве.

Она пожала плечами. Легко, почти беззаботно. Я покачал головой. Не мог с этим согласиться.

— Вы бы не пошли этим путём, — тихо возразил я.

Она фыркнула не оборачиваясь:

— Ты меня не знаешь, Павел.

— Знаю, — сказал я упрямо, почти твёрдо. И в этот момент был в этом уверен.

Не потому, что она была безупречной. Внутри Яблоковой всегда был стержень — тот самый, на который опираются дома, семьи, жизни других. И если бы перед ней и впрямь был такой выбор, она бы сделала его не ценой предательства.

— Ты узнал меня позже, — сказала она негромко. — При жизни… при первой жизни я была другой.

Её голос был ровным, но в нём чувствовалась тень сомнения — не в себе, а в том, как я её вижу. Как будто боялась, что я приукрашиваю и заполняю пробелы так, как удобно мне.

— Нет, — я нахмурился. — Вы никогда не были подлой. В этом я уверен.

Она чуть удивлённо склонила голову, как будто не ожидала от меня такой прямоты.

— Потому что только человек, неспособный на предательство, не ждёт его от других, — продолжил я. — Вы повернулись спиной к близкому человеку, потому что и представить не могли, что вас способны ударить. Потому что сами бы так никогда не поступили.

Людмила Фёдоровна вздохнула, словно отпуская что-то внутри. Как будто слова мои ее успокоили.

— Может, и так, — медленно произнесла она. А потом на губах появилась та самая её фирменная усмешка, чуть лукавая, чуть уставшая. — Только никому не говори об этом. Ты мне всю репутацию испортишь.

— Не скажу, — пообещал я.

И, наконец, позволил себе то, чего избегал весь вечер. Осторожно положил свою ладонь поверх её пальцев.

— Спасибо вам, — тихо сказал я, глядя ей в глаза.

— За то, что не убила Родиона? — беспечно переспросила Людмила Фёдоровна, приподняв бровь. — Тогда бы я сразу вызвала подозрения. К тому же, я поняла, что Родион сейчас и впрямь другой человек. Он уже не тот, кем был много лет назад. Это я была мертвой и оставалась в этом доме. А он жил и помнил о сделанном. Такое влияет на людей… я думаю. Да и с Ариной бы испортила отношения. А она мне нравится.

В её голосе была лёгкость, почти шутка. Но я ощущал за словами силу.

— За то, что поставили моё счастье выше своей жажды справедливости, — мягко уточнил я. — Об этом я и говорил. Мало кто способен отодвинуть свои интересы на второй план.

Она посмотрела на меня чуть искоса, и уголки её губ дрогнули в знакомой полуулыбке.

— Просто я хотела, чтобы ты был мне должен, — усмехнулась она.

— Вы можете говорить сейчас все что угодно, — ответил я, стараясь удержать ту же лёгкость, но всё же голос дрогнул. — Но я знаю правду.

— Но ты всё равно мне должен, — упрямо повторила она, глядя в сторону, будто уже мысленно прикидывая, как именно воспользоваться этим долгом. — И в любой момент я могу запросить у тебя ответную услугу. Знай это.

Я кивнул без колебаний.

— Всё, что посчитаете нужным.

Это была не игра в вежливость. Я действительно был должен. Не только за то, что она пощадила человека, который этого не заслуживал. А за всё, что было до этого. За чай на кухне, за советы, за то, что в какой-то момент она стала частью моего дома, моей судьбе и моей семьи.

— Ох, ничему тебя жизнь не учит, Павел Филиппович, — покачала головой Людмила Фёдоровна, и в голосе её прозвучала смесь укоризны и скрытой, тёплой заботы. — Даёшь обещания, даже не подумав, что я могу тебя и прижать за это к стеночке.

— Я вам верю, — спокойно ответил я.

— Ничему не учит… — повторила она, но уже тише. Вздохнула и вдруг, почти неожиданно для нас обоих, обняла меня.

Я почувствовал, как её руки легли мне на плечи — осторожно, но твёрдо. И всё вокруг будто стало другим. Воздух уплотнился, вечер стал тише, розы за нашей спиной перестали шевелиться. Даже дыхание кота стихло на секунду, прежде чем он возмущённо фыркнул и, с явным чувством оскорблённого достоинства, спрыгнул с её коленей и убежал в траву.

А я замер. Не из-за неловкости. А потому что боялся спугнуть этот момент — редкий, честный, слишком настоящий. Когда человек, прошедший через боль и предательство, позволяет себе слабость. Или, наоборот, силу — быть открытым для новых людей.

Глава 15

Доброй ночи

Какое-то время мы сидели молча. Не хотелось рушить возникшее хрупкое равновесие. Над клумбами порхали ночные бабочки, фонарь у арки приманивал мотыльков и всяких мелких мошек, а тишина между нами обволакивала, как плед, оставленный на веранде.

Людмила Фёдоровна не спешила отпускать моё плечо, а я не торопился рушить этот трогательный момент. Иногда именно в этих простых, молчаливых вечерах скрываются самые важные слова, которые так и не произнесены. И именно в них чувствуешь, как по-настоящему близок человек.

— Ну что ж, — наконец сказала Людмила Федоровна, с лёгким вздохом убирая руки. Голос её прозвучал глухо и устало, — Пора, а то мои ноги думают, что я снова стала призраком.

Я усмехнулся. Встал, медленно выпрямляясь, и протянул ей руку. Она посмотрела на ладонь, будто что-то вспоминала, и только потом — без лишних слов — взялась за неё. Пальцы её были горячими, как у мастера огня, которая недавно собиралась полыхнуть. Яблокова поднялась с той же неспешностью, с какой и появилась во дворе.

Мы молча двинулись к крыльцу. Трава под ногами слегка шуршала, и этот звук казался громким на фоне затихающего вечера. Коты провожали нас ленивыми взглядами. Один зевнул, не поднимая головы, другой только дернул ухом, но оба остались лежать в траве.

На ступенях я придержал дверь, пропуская соседку вперёд. Она скользнула внутрь почти бесшумно и сразу направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

В гостиной зажегся мягкий свет. Я прошёл в комнату, осмотрелся задержавшись взглядом на кресле. Казалось, что ничего не изменилось. Но это было не так. Я решил больше не молчать о важном.

— Людмила Федоровна, я вас никогда не спрашивал… — начал я, подбирая слова аккуратно.

— Значит, и не нужно было, — отмахнулась она, почти буднично, направляясь в сторону кухни.

— Нужно, — тихо, но твёрдо возразил я. — Внизу, на стене в приёмной, висит картина с домом. Вы как-то сказали, что она для вас важна. Намеком. Но я так и не спросил — почему.

Она замедлила шаг. Не остановилась сразу, не обернулась, просто на секунду застыла на месте, как будто собираясь с мыслями. Потом всё же повернула голову. Улыбнулась, с той особенной грустью, какая появляется от воспоминания, которое слишком бережно хранилось.

— Эх, Павел, — только и выдохнула она. Покачала головой, как бы отгоняя что-то невидимое. Я уже почти решил, что она уйдёт, что снова уйдёт в молчание, как бывало раньше. Но, видно, вечер и правда был особенный.

Она остановилась у двери, не проходя дальше. Повернулась ко мне чуть боком. Заговорила негромко, почти вполголоса, будто всё ещё сомневалась, стоит ли раскрывать то, что так долго прятала:

— Этот дом… он когда-то был настоящим. Стоял в одном уездном городке, на берегу, где к вечеру ветер всегда пах речной водой и камышом…

Голос её был тихим, сдержанным. Но в нём слышалось всё — и тепло, и потеря, и то, что иногда невозможно выразить ни словами, ни тоном. Только — паузой.

— Когда-то я жила в небольшой квартирке на Фонтанке, — начала Яблокова, не поднимая глаз. — Ничего особенного. Просто две комнатки с мебелью, которая скрипела даже когда на ней никто не сидел. Я тогда отчаянно пыталась пробиться в люди. Верила, что мне просто необходим дом. Настоящий. И казалось, что стоит только обзавестись своей крышей, пусть даже со ссудой на полжизни, и всё сразу переменится. Я стану стоящим человеком. Полноценным.

Она замолчала. На губах появилась еле заметная улыбка. Та, что появляется не от радости, а от того, что вспомнилось что-то важное. И тихое.

— В то время я встретила одного бедного художника, — продолжила она чуть тише. — Он писал пейзажи. Не гнался за признанием, не торговал лицами. Просто рисовал то, что видел.

Даже при его скромных ценах покупка картин для меня тогда была… ну, мягко говоря, расточительством. Но я всё равно приобрела одну. Этот самый нарисованный дом.

Она на мгновение замолчала. Перевела взгляд куда-то в сторону, будто увидела ту картину прямо сейчас.

— Это был мой первый дом, — сказала она наконец. — Пусть и на холсте. Кажется, именно с этой покупки я впервые позволила себе поверить, что имею на что-то право. Что могу чего-то хотеть… и даже получать.Потом, конечно, я купила дом. И даже не один. Но эта картина… — она чуть улыбнулась. — Мне от неё всегда становится теплее на душе.

— Спасибо, что поделились, — тихо сказал я.

— Хватит меня смущать, — отмахнулась она с привычной резкостью, которая в этот момент звучала почти мягко. — Не дай Искупитель, этот проходимец Козырев увидит меня в таком уязвимом состоянии и решит, что из Яблоковой теперь можно верёвки вить.

— Не подумает, — серьезно пообещал я.

В доме было тихо, как бывает после разговора, где всё важное уже сказано.

Одно из окон оставалось приоткрытым, и сквозь него тянуло густым, прохладным воздухом. Он был насыщен вечерними запахами: розы, пряная трава у калитки, влажная кора старой яблони, жареные семечки, которыми торговали на набережной. Всё это смешивалось в единый, тяжёлый и уютный аромат — такой бывает только летом, когда тепло, наконец, отступает, но ещё не отпускает полностью.

За стеклом темнело небо. В нем мелькали быстрые, неровные силуэты летучих мышей. Они выныривали из теней, пересекали воздух и исчезали, как будто растворялись в сумерках.

Я откинулся на спинку кресла. Глаза уставились в одну точку — не в предмет, а скорее в пространство, где ничего не происходило, и потому именно туда просились мысли. В голове всплыли подробности. Сухие, официальные: приказчик, добровольный уход, странности в отчётах и команда зачистки, которая прибыла на адрес.

— Опять сидишь, как чугунный памятник на Николаевском вокзале, — раздался за спиной ироничный голос.

Я обернулся. Людмила Федоровна стояла в дверях кухни. В руках она держала поднос, на нём чайник и две чашки. Всё выглядело настолько по-домашнему, что даже стало немного не по себе. Она уже переоделась — на ней было простое, мягкое платье, чуть помятое, будто его только что достали из шкафа. Волосы были распущены, как бывало у неё в такие редкие вечера, когда она позволяла себе быть просто собой.

Заметив, что я на неё посмотрел, Людмила Фёдоровна нахмурила брови.

— Что смурной такой, будто Император подписал указ об амнистии всем идиотам?

— Думаю, — просто ответил я.

Она хмыкнула, но без насмешки, словно помнила, чем это обычно заканчивается.

— Ого. Опасное занятие, — сказала она и подошла ближе.

Поднос она поставила на стол, аккуратно, чтобы не звякнули чашки. Потом села в кресло напротив, закинула ногу на ногу. Взглянула на меня внимательно, с прищуром. И замерла, будто опять забыла, что жива. Я не торопил ее, ждал, и через минуту Яблокова отмерла.

— Про новое дело? — уточнила, как бы между прочим.

Я кивнул.

— Сегодня ездил к особняку бывшего приказчика «Содружества». Дом стоит заброшенный, но пустым его не назовёшь. Там было полно призраков. Кто из прислуги, кто из жильцов. Остались те, кто не успел уйти. Или не захотел. А вот самого хозяина там нет. Хотя, если верить репортёрам, он покончил с собой.

Яблокова фыркнула. Её пальцы привычно, даже чуть лениво разливали по чашкам настоявшийся отвар. Тонкие струйки пара потянулись вверх, заполняя воздух ароматами — терпкими, густыми, с лёгкой кислинкой. Там смешались мята, боярышник, зверобой и что-то ещё, неуловимое. Как будто в каждой чашке был добавлен свой, особенный секрет.

— Свел счеты с жизнью, говоришь?

Тон у неё был почти нейтральный, но я знал: если она переспросила, значит сейчас она добавит что-то очень важное

— Да, конечно, самоубился он, — продолжида Людмила Фёдоровна, даже не попытавшись скрыть скепсис. — Такие ушлые да скользкие обычно за жизнь до последнего держатся. Поди инсценировал смерть, а сам свалил за границу с наворованными деньгами.

Она потянулась к подносу, взяла одну из чашек и протянула мне.

— Держи. Поможет.

Я коротко, с благодарностью кивнул в ответ. Взял чашку обеими руками и сжал её между ладоней. Сделал глоток. Настой оказался насыщенным, крепким, как раз то, что нужно.

— Тогда призраки бы рассказали про такое, — сообщил я негромко.

Людмила Фёдоровна покосилась на меня исподлобья, с намеком на ехидство.

— Прямо так и рассказали бы? Ты, поди, и спросить забыл.

— Я уточнил, что ищу хозяина особняка, — спокойно ответил я, не глядя на неё. — Призраки сказали, что его нет в этом мире.

Она помолчала. Слишком долго для обычного разговора. Потом медленно нахмурилась, как будто в голове сама себе что-то сопоставила. Откинулась на спинку кресла. Глаза её оставались прикрытыми на долю секунды дольше, чем следовало.

— Выходит… попался душелову? — осторожно спросила она, не повышая голоса.

— Скорее всего, так и было, — медленно произнёс я. — Если человек действительно уходит из жизни добровольно, его забирает душелов. И тогда — путь только один: на вокзал. Значит, ему не помогали. Значит, решение было его. И он… начал новую жизнь.

Я замолчал. Глаза скользнули в сторону, зацепились за пустое пространство между двумя книжными полками. Там обычно стоял Борис Николаевич и рассматривал нашу библиотеку.

— Или, — продолжил я, почти шепотом, — если он был… ну, не совсем чист, то его могла прибрать Мара.

Яблокова не ответила сразу. Потом, сдержанно, почти неслышно спросила:

— Ты хочешь наведаться к ней?

Я качнул головой. Без резкости. Просто коротко.

— Не особенно, — сказал я. — Просить Мару об одолжении — всё равно что составить расписку. А оказаться у неё в долгу… Не самая разумная идея. И пусть мы с ней, как ни крути, почти породнились, — я скривился, — но занимать у этой дамы я пока не спешу.

Яблокова слегка усмехнулась, но улыбка вышла тусклой. Она покрутила чашку в руках.

— Если на адрес приказчика приходила группа зачистки из шаманов, с голодными призраками, — протянул я, — значит, он явно что-то знал. Что-то, о чём предпочли не писать в отчётах. Раз руководство вдруг вспомнило про дела давно минувших дней — значит, запахло серьёзным. И, скорее всего, это «что-то» и подтолкнуло приказчика к решению. Он понял, чем всё закончится. И выбрал своё окончание сам.

Яблокова тихо покачала головой, слегка прищурившись.

— Я бы сказала — очень серьёзное, — медленно произнесла она. — Раз уж человек, который совесть ещё в младенчестве удавил, пошёл на такой радикальный шаг.

Я чуть склонил голову, но возражать не стал сразу. Сделал вдох, и только потом ответил:

— Дело не в совести, — спокойно сказал я. — Он просто увидел, как быстро затягивается петля. Наверху приняли решение. Скорее всего, если бы его взяли живым, дали бы каторгу. Долгую, беспросветную. А может, даже бессрочную. И и не только ему одному. Он смалодушничал. Ушёл из жизни, потому что понял — выбора не осталось.

Я сделал паузу, глядя куда-то мимо комнаты, сквозь стены. Как будто там, на том краю, можно было что-то ещё разглядеть.

— Вот и прибрал его душелов, — тихо добавил я. — Раз на земле его больше ничего не держало.

Яблокова уже открыла рот, явно собираясь что-то сказать, но не успела. В кармане пиджака завибрировал телефон — негромко, но отчётливо, как будто напоминая, что вечер ещё не закончился. На экране высветилось имя: Плут. Неглубоко вздохнул и нажал на кнопку.

— У аппарата, — ответил я, откинувшись в кресле.

— Добрый вечер, мастер Чехов, — послышался из динамика знакомый голос Гордея. Говорил он в своей обычной манере — чуть громче, чем нужно, и с тем оттенком уверенности, который часто прикрывает лёгкое волнение. — Что интересного было у дома бывшего приказчика?

— Гришаня? — уточнил я, уже догадываясь, кто меня сдал.

— Он разговорчивый, — подтвердил Плут. — Особенно если его угостить киселем с плюшками. Не обижайтесь, он ведь не открыл никаких секретов.

Я скользнул взглядом в сторону, чуть приподняв бровь.

— Ну так что? — не сразу, с небольшой паузой спросил Плут. — Удалось что-нибудь узнать по «Содружеству»?

Я ответил спокойно, без лишних эмоций:

— Хотел проверить, остался ли там призрак самоубийцы.

— И как? — уточнил Гордей.

— Призрака там нет, — поведал я. — Но местные духи рассказали, что к особняку приезжали шаманы от Содружества, чтобы уничтожить духа. Видимо, не рядовые — раз уж смогли приручить голодных призраков. А те, как известно, подчиняются не каждому.

Я кратко изложил всё, что успел выяснить. Голос Гордея на том конце провода помолчал пару секунд, словно обдумывая сказанное мной.

— Понял, — сказал он, когда тишина уже почти стала неловкой. — Попрошу ребят на улицах пробить, кто под такие ориентировки подходит. Как только что-то узнаю — позвоню, мастер-некромант. На связи.

— До встречи, — ответил я.

Экран мигнул, вызов завершился.

Я положил телефон на стол, рядом с чашкой, и на какое-то время просто смотрел в пустую середину комнаты. В ней, как всегда, было тише, чем хотелось.

— Иди ложись, — мягко сказала Яблокова. Голос у неё был спокойный, почти бытовой, но в нём ощущалось нечто большее — забота, привычная, не показная. — Утро тоже никто не отменял. А если ты всю ночь думать будешь, утро будет не таким бодрым, как хотелось бы.

— Ваша правда, — кивнул я. Слов без нужды не добавлял.

Тело отзывалось лёгкой усталостью, голова — нет. В ней, наоборот, всё крепче укоренялась одна мысль: завтра обязательно надо позвонить Беловой. Узнать, что там нарыли жандармы на старого приказчика.

— Пойду поставлю тесто на завтра, — сообщила Яблокова. — А ты марш спать, пока снова в голову не полезло что-нибудь про работу.

Я усмехнулся.

— Не полезет. До утра все обойдутся и без меня.

— Вот и отлично. А если не обойдутся — пусть звонят по официальным каналам, — буркнула она. — У нас не круглосуточная приёмная.

Я поднялся, подошёл к двери и задержался.

— Спокойной ночи, Людмила Фёдоровна.

Она обернулась через плечо.

— И тебе.

Я вошел в свою комнату, на ходу расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Свет зажигать не стал. Скинул пиджак, положил на спинку кресла. Я лег простыни, не раздеваясь полностью и уставился в потолок.

И всё-таки, прежде чем закрыть глаза, подумал — а что, если картина и правда была первым домом Виноградовой? И если в жизни всё начинается не с ключей, а с того, что ты однажды разрешаешь себе мечтать.

Ночью меня разбудил возмущенный шепот Ярослава:

— Ну почему я? Давайте вы сами его позовете.

— Не умничай. Тебе не идет, — язвительно отозвался Козырев. — Буди хозяина. Как бы чего дурного не случилось. Наша женщина может этого дурака и прибить.

— Кого? — уточнил я сипло.

— Вот видишь, сам проснулся, — обрадовался Василий. — Вашество, там этот упырь пришел. Волков, кажется. Пытается камушком в окно Людмилы Федоровны попасть. Бориска не дает ему этого сделать, — голос Козырева наполнился гордостью, — Тренируется наш «младшенький».

— Камешком? В окно? — сонно переспросил я. — Зачем?

— Так обычно всякие проходимцы пытаются приличных девиц выманить из дома на разговор.

— Да не может быть, — я подошел к окну и впрямь увидел Волкова, который кидал в комнату моей соседки что-то размером с косточку от абрикоса.

— Пугануть его? — предложил Ярослав с азартом.

— Чем бы дитя не тешилось… — пробормотал я, выходя из своей комнаты.

В гостиной нашлась причина визита кадета. Людмила Федоровна смотрела на гостя сквозь занавеску.

— Вероятно, он догадался, что это вы и есть, — почему-то шепотом произнес я.

— Юрка просто пьяный, — усмехнулась Яблокова. — Уж это я могу понять, хоть и много лет прошло.

— Может мне с ним поговорить, — предложил я.

Соседка покачала головой и обратилась к бывшему культисту:

— Ярик, дорогой, проводи этого героя до машины. Там его ждет водитель. И как только его ребятки из «сынов» не поколотили? Те, которые дежурят у нашего дома каждую ночь.

— У нас перемирие, — пояснил я, глядя, как наш призрак мягко направил Волкова прочь. Тот и сам не понял, зачем ему понадобилось срочно вернуться в салон своей машины и скомандовать шоферу ехать домой.

— Это поможет лишь на время, — вздохнула Людмила Федоровна. — Юра очень настойчивый.

— Он был в вас влюблен…

— В меня много кто был влюблен. Одному это не помешало меня убить, — усмехнулась женщина и я заметил, что впервые она говорит о своей смерти без тяжести. А потом она и вовсе хихикнула. — Дожилась — поклонники спать не дают на старости лет.

— Может и впрямь ее замуж отдать, — тихо предложил Козырев, провожая взглядом хозяйку дома. — В следующий раз я пойду пугать жениха.

Я лишь покачал головой и направился к себе.

Глава 16

Утренние визиты

Мне снилось что-то странное.

Я стоял в саду. Вокруг было темно. Высоко в небе дрожало тусклое, сияние луны. Оно мягко касалось верхушек яблонь, освещая круглые плоды, тяжёлые от сока. Ветви деревьев медленно покачивались, и их шелест напоминал чей-то тихий, едва различимый зов.

Я остановился. Шепот повторился. На этот раз чуть яснее, будто приблизился. Голос был знаком. Узнаваем настолько, что внутри сжалось. Казалось, стоит ещё чуть-чуть, и я вспомню, чьим он был.

Я медленно огляделся. Нигде не было видно ни одного силуэта. Но ощущение, что кто-то рядом, не покидало. Шепот не угасал. Он звал, спокойно, но настойчиво.

Между стволами деревьев появилась женская фигура в простом белом сарафане. Она шла спокойно, не торопясь, словно всё вокруг было ей давно знакомо.

Казалось, что незнакомка меня не видит, но вдруг, как будто уловив мой взгляд, остановилась и обернулась. Лунный свет падал на её плечи и волосы, но лицо оставалось неразличимым, будто его скрывало само сновидение. Ни одного чёткого очертания, только ощущение, что я уже когда-то смотрел в эти черты. Она шевельнула губами, но слов я не услышал. Затем незнакомка жестом пригласила идти за ней.

Я шагнул вперёд. Земля под ногами была всё такой же влажной и тёплой, воздух стоял неподвижный. Сделав ещё несколько шагов, я почувствовал, как пространство вокруг начинает меняться. Сначала исчезла высокая трава, будто кто-то её срезал. Деревья расступались, становясь всё реже и ниже. Шепот листвы стих, его заменило ровное, глухое молчание.

Скоро от сада не осталось и следа. Вместо него раскинулось заросшее низкой травой поле, на середине которого стоял небольшой домик. Светлые стены, тёмная крыша, узкое крыльцо у входа. Окна были закрыты ставнями, и от этого дом казался тихим, будто он спал. Возле него не было ни дороги, ни тропинки, ни одного знака, что здесь когда-то бывали люди.

Незнакомка остановилась на пороге. На несколько мгновений замерла, ожидая, пока я подойду ближе. Затем она открыла дверь, медленно, без звука, и исчезла внутри.

Я подошёл. Дверь, на первый взгляд простая, деревянная, оказалась тяжёлой. Потянул на себя, и створка нехотя заскрипела, открывая проход в темноту. Я шагнул внутрь, не зная, чего ожидать.

Дом был пуст. Никаких окон, печи или даже скрипящего под ногами пола. Просто гладкая, серая поверхность. Воздух казался неподвижным. В центре единственной комнаты стояла та самая женщина в белом сарафане.

Я успел сделать пару шагов, и за моей спиной с глухим щелчком захлопнулась дверь. Женщина посмотрела на меня и улыбнулась. И наконец я смог рассмотреть черты лица моей матери.

Я хотел что-то сказать, но замер. Глаза женщины изменились.

Сначала еле заметно — как будто в них мелькнул другой свет. А потом чётко: зрачки вытянулись в вертикальную щель, стали узкими, словно у змеи. Золотой оттенок заполнил радужку, медленно расплавляясь, как металл в жару.

Спустя несколько мгновений в этих глазах не было уже ничего человеческого. Черты лица стали острее, и через мгновение Мара склонила голову, будто в задумчивости, и внимательно посмотрела на меня. Потом слегка приоткрыла рот, собираясь что-то сказать.

В этот момент за спиной раздался скрежет. Глухой, протяжный, будто кто-то провёл по доскам чем-то острым. Я резко обернулся.

Дверь, через которую я вошёл, вздрогнула. Доски чуть прогнулись внутрь, но не открылись. Скрежет повторился. Теперь уже громче. Звук словно шёл изнутри самого дерева, как если бы кто-то скреб по нему когтями — настойчиво, методично.

Я хотел двинуться, но не успел. Стены вокруг принялись дрожать. Потом они стали расплываться, будто краска сползала с холста. Дом исчезал. Комната растекалась, теряя очертания. Воздух стал плотнее, и всё вокруг словно втягивалось в себя, исчезая.

Я резко открыл глаза. Несколько секунд лежал, не шевелясь и глядя в потолок. Дыхание было ровным, но тяжёлым. Понадобилось время, чтобы понять, что я снова в своей комнате. Всё было на месте — подушка, плед, лампа у кровати. Но ощущение, будто что-то пришло со мной из того сна, всё ещё не отпускало.

Комната оставалась погружённой в темноту, тяжёлые шторы надёжно отрезали свет. Казалось, ночь всё ещё продолжается, хотя разум уже просыпался.

Скрежет повторился. Короткий, резкий, с характерным дрожанием, как будто что-то царапнуло дверь. Я повернул голову. Звук шёл от входа. Почти сразу за ним раздалось настойчивое, требовательное мяуканье.

Я вздохнул, провёл рукой по лицу и, не спеша, спустил ноги на пол. Доски были прохладными, но не ледяными. За несколько шагов я оказался у двери и приоткрыл ее.

В комнату уверенно вошёл Пряник. Его хвост был поднят трубой, усы двигались, улавливая запахи. Он по-хозяйски оглядел комнату, фыркнул и тут же потерся о мои ноги. Громкое мурчание заявило, что у кота всё идёт по плану.

Я наклонился было, чтобы его погладить, но питомец уже вышел, бесшумно ступая по полу. Будто только что он не разрушил жуткий сон, не вытащил меня из мира смерти.

Зевнув, я побрёл в сторону ванной, стараясь не думать ни о сне, ни о странном ощущении, которое всё ещё держалось где-то в груди. Холодная вода быстро вернула меня в реальность.

Я оделся не торопясь и вышел в гостиную. В комнате было тихо. Шторы пропускали немного света. Ровно столько, чтобы можно было различить очертания мебели.

В кресле, свернувшись клубком, лежал Пряник. Едва я вошел, он посмотрел на меня, потом неспешно спрыгнул на пол и направился в сторону соседней комнаты. Я пошёл за ним, не задавая вопросов.

На кухне кот остановился у своей миски, обернулся, посмотрел на меня с лёгким ожиданием.

Я присел, протянул руку и погладил его по спине. Пряник довольно заурчал и не двинулся с места.

Он знал, что я ему должен, и более того он осознавал, что я это понял. Он никуда не уходил, лишь смотрел внимательно, переминаясь с лапы на лапу. Да чуть подёргивал ушами, будто ловил каждый звук.

Прошёл к холодильнику, открыл его. На второй полке, в глубине, стояла знакомая круглая миска с прозрачной крышкой. Под ней лежали кусочки охлаждённой рыбы, уже разделанный — без костей и всего лишнего. То, что Пряник и Литр особенно ценили.

Кот напрягся, сделав небольшой шаг вперёд. Он уже знал, что это за контейнер, и лёгкое урчание у него в груди стало громче.

Я снял крышку, не спеша, чтобы не разлить бульон, и аккуратно выложил рыбу в миску питомца. Аромат тут же распространился по кухне — мягкий, свежий, с едва различимой солоноватой ноткой. Пряник подошёл вплотную, но ждал, пока я отойду. Только когда я сделал шаг назад, он опустил морду и принялся есть. Спокойно, размеренно, с достоинством. Как и всё, что он делал.

Я прислонился к столешнице и посмотрел на него.

Кот ел с удовольствием, не торопясь. Как будто знал: в этом доме ему всегда найдётся место, и никто никуда не торопит.

После этого я вынул и ящика заварочный чайник, недоумевая, почему Яблокова не выходит из своей комнаты, как обычно поутру. Но понимал, что ничего дурного не случилось, потому как призраки меня уже оповестили бы о произошедшем.

Внезапно из стены появился Ярослав. Он кивнул в знак приветствия и подошёл ближе.

— Уже на рассвете Волков возвращался, — сказал призрак тихо, почти как бы между делом. — Подошел прямо к крыльцу. Растрепанный, протрезвевший. Стоял у двери, с охапкой красных роз.

Я посмотрел на него внимательнее. Ярослав продолжил без спешки.

— Ума не приложу, как он сумел открыть ворота. Но в дом проникнуть не пытался. Оставил цветы у порога. Потом постоял ещё немного, как будто чего-то ждал. После развернулся и ушёл. Пару раз только оглянулся.

Я молча кивнул.

— А спустя полчаса к двери спустилась Яблокова, — продолжил он. — В халате, босиком, с распущенными волосами. Вышла на крыльцо, заметила цветы. Постояла немного, потом взяла их.

Он посмотрел в сторону, будто снова видел это перед глазами.

— Унесла их к себе. Дверь не закрыла плотно. Я заглянул и увидел, как она сидела на краю кровати, с цветами рядом. В руках — старый альбом. Фотографии перебирала. Тихо всё было. Она даже свет не включала.

Ярослав замолчал на секунду.

— Я просто подумал… может, ей сейчас важно, что кто-то был рядом. Не обязательно говорить. Просто быть. Но я не решился зайти. Мне за нее тревожно.

— Спасибо, что за всем проследил, — сказал я спокойно, чуть кивнув в сторону Ярослава, и призвал тотем, чтобы покормить призрака.

Бывший культист рассеянно погладил пенек по боку и без жадности взялся за ниточку силы.

— Мы тоже без дела не сидели, — донеслось из-за спины, и голос Козырева прозвучал так, будто он стоял там уже давно, просто не счёл нужным напоминать о себе раньше.

Он вышел вперёд, как всегда, уверенно, и рядом с ним проявился Борис Николаевич, чуть опустив взгляд и сдержанно улыбаясь, будто извиняясь за что-то, о чём никто не спрашивал.

— Приятного аппетита, — усмехнулся я, позволяя духам напитаться тьмой, а сам тем временем прошёл к плите и поставил на огонь чайник.

Я остановился у стола, опёрся ладонями о край, глядя перед собой, хотя в этот момент видел не комнату, а обрывки сна, которые всё ещё оставались где-то на границе сознания.

Зачем Мара появилась в моем сне? Хотела о чём-то предупредить, или просто решила напомнить о себе, как она это иногда делает. Тихо, без лишних слов, но так, чтобы забыть не получилось. Я задумался об этом, пока слушал, как на плите медленно закипает вода, и только спустя мгновение нахмурился, когда в голове вдруг чётко встала мысль, от которой внутри будто щёлкнуло.

Именно она приходила в тот первый сон, когда я был без сознания. Та женщина с мягким голосом, с глазами матери. Это Мара просила меня не убивать Маргариту. Она не требовала и не настаивала, а именно просила, глядя теми самыми глазами, которые я так долго избегал вспоминать.

Я забарабанил пальцами по столешнице, просто чтобы дать мыслям разойтись кругами. Получается, Мара просила не мстить, не ломать то, что ещё не произошло. И беспокоилась она не о моем благе. А значит…

Сама Маргарита ей вряд ли интересна. Слишком земная, слишком простая. Тогда зачем?

Я медленно выпрямился, глядя в одну точку.

Значит, Мара обращала внимание не на неё, а на того, кто внутри неё. На ребёнка, который ещё не родился.

И если её внимание направлено туда, то вопрос уже не во мне или мачехе, а в чём-то гораздо большем. Зачем подземной богине нужен этот ребёнок? Что она в нём увидела?

Размышления прервал телефон, который зазвонил в кармане пиджака. Я вынырнул из мыслей, нащупал аппарат, вытащил его и взглянул на экран — номер Беловой. Нажал на приём вызова, поднеся телефон к уху.

— У аппарата, — сказал я спокойно.

— Доброе утро, Мастер Чехов, — услышал я знакомый голос, ровный, чуть усталый, как бывает у людей, которые уже с раннего утра кому-то что-то доказывают. — Я отправила к тебе курьера с документами. Пришлось повозиться, чтобы собрать всё по несчастным случаям этого вашего…

Она не договорила, но и не нужно было. Я знал, о чём речь, и кого именно она имела в виду.

— Спасибо, — отозвался я и добавил. — Можешь сделать ещё кое-что?

— Слушаю, — ответила она сразу, без колебаний.

— Пару лет назад покончил с собой Александр Ладыженский, — начал я, не повышая голоса. — Бывший приказчик «Содружества». Тогда жандармы быстро закрыли дело, списав всё на самоубийство.

— Но это было не оно? — цепко уточнила Белова.

— Судя по всему, как раз оно, — подтвердил я. — Но теперь мне особенно интересно, что именно подтолкнуло его к этому шагу. В какой момент он понял, что выхода больше нет.

— Попробую узнать, — коротко отозвалась Алиса. — Но ничего обещать не могу.

— Хорошо, — сказал я и убрал телефон от уха, как раз в тот момент, когда вызов завершился.

Экран погас. В комнате снова стало тихо.

Чайник зашипел, переходя в негромкое бульканье, и я выключил плиту, убрав телефон обратно в карман. Оперся руками на столешницу, давая себе немного времени, чтобы переварить услышанное. Если жандармы действительно вели Ладыженского по какому-то делу, это многое объясняло. Возможно, он знал больше, чем должен был. Возможно, почувствовал, что за ним идут.

Информацию стоило бы поискать в Сети. Репортёры обычно первыми узнают, когда начинаются проверки, особенно если речь идёт о таких структурах, как «Содружество». Журналисты редко дремлют когда пахнет скандалом.

Я подумал ещё немного и решил, что этим займусь позже, после чая. Открыл верхний шкафчик, нашёл бумажный пакет со сбором. Смесь трав была привычной — лёгкий мятный аромат, немного чабреца, пара сушёных лепестков зверобоя. Насыпал несколько щепотей в фарфоровый заварник, залил кипятком, закрыл крышку и оставил настояться.

Утро тихо пробиралось в кухню через окно. Свет был рассеянный, будто осторожный. Он мягко ложился на поверхность стола, скользил по стенам, делал всё чуть светлее, но не спешил.

На подоконнике Пряник развалился, вытянув передние лапы и прищурившись. Он смотрел в окно, как будто ждал кого-то или просто наслаждался утренней тишиной. Хвост его подрагивал в ритме дыхания, и казалось, что именно он задаёт темп этому спокойному началу дня.

На первом этаже хлопнула входная дверь. Я услышал звук, но не обратил на него особого внимания. Если бы пришёл кто-то посторонний, призраки дали бы знать. Или, скорее всего, вовсе не стали бы открывать. Значит, не курьер, не чиновник и не случайный прохожий.

Снизу донёсся глухой стук тяжелых шагов

Я напрягся. По походке было понятно — не Арина Родионовна, у неё походка почти неслышная, да и двигалась она легче. Возможно, Фома решил заглянуть с утра пораньше, но в этом что-то не совпадало. Не тот ритм, не тот вес.

Шаги дошли до лестницы, затем послышался скрип ступеней. Человек поднялся на второй этаж и вошёл в гостиную. Я выглянул из кухни, всё ещё держа в руках полотенце.

В комнате стоял Александр Морозов.

Вид у него был слегка растрёпанный, будто вышел из дома поспешно, не взглянув в зеркало. Волосы чуть взъерошены, взгляд сосредоточенный, но уставший. Он оглядел комнату, задержался на мне и нервно кивнул, будто сам не до конца понял, как оказался в этом доме так рано.

— Доброе утро, Павел Филиппович, — кивнул Морозов, когда наши взгляды пересеклись. Голос у него был обычный, ровный, но в глазах чувствовалась некоторая напряжённость, будто с утра он уже успел побывать на переговорах и они оказались тяжелыми.

— Можем побеседовать наедине? — уточнил он, не делая лишних пауз.

— Проходите на кухню, — начал я, указывая рукой в сторону, но Морозов едва заметно покачал головой.

— Лучше внизу. В кабинете, — попросил он без лишних пояснений.

Я кивнул, вышел из кухни, и мы вместе направились к лестнице. Его шаги стали увереннее, будто с принятым решением пришла и цель. Мы спустились на первый этаж, прошли через приёмную, где воздух всё ещё хранил прохладу ночи, и оказались у двери моего кабинета.

Я пропустил гостя вперёд, и сам вошёл следом, прикрыв за собой дверь. Внутри было тихо. Всё оставалось на своих местах — книги, кресло, письменный стол. Только тень в углу казалась чуть гуще, чем обычно.

Я сел в свое кресло и жестом указал Морозову на место напротив. Он, впрочем, остался стоять, сделав несколько шагов к окну, остановился у подоконника, не глядя на меня.

— Надеюсь, ваши призраки не будут нас подслушивать, — сказал он не громко, но внятно, при этом обращаясь не столько ко мне, сколько в пространство, будто говорил с домом напрямую.

Фраза прозвучала как просьба, но по тону скорее напоминала предупреждение.

В следующую секунду по ту сторону стены послышался негромкий шорох, кто-то быстро зашептался, а потом звук оборвался. Дом стих. Даже часы на полке словно стали тикать тише.

Александр коротко кивнул, удовлетворённый происходящим. Повернулся боком к окну, сцепил пальцы за спиной и замер. Плечи были напряжёнными, взгляд направлен куда-то вдаль. Он молчал, не делая попытки начать беседу. Просто стоял.

Я следил за ним ожидая. Время шло, а он всё не говорил. Это уже не было простой заминкой — Морозов явно подбирал слова, и каждое заранее взвешивал.

Я нахмурился, отклонился назад и положил ладони на подлокотники кресла. Что бы он ни собирался сказать, это давалось ему с трудом. Внутри у меня с каждой секундой крепло ощущение, что разговор будет не просто серьёзным, а личным. И, возможно, болезненным.

— Знаю, у вас возникли сложности с… Маргаритой, — сказал Морозов наконец, всё ещё не поворачиваясь.

Я не ответил, просто посмотрел на него, не торопя события.

— Вам нужен разумный вариант разрешения этой… ситуации, — продолжил он после короткой паузы. — Радикальное решение здесь не подойдёт.

Он повернулся ко мне, взгляд остановился прямо на моём лице.

— Не из-за самой Маргариты, — добавил он. — Тут дело не в ней. Вы же понимаете, вы не смогли бы вызвать её на дуэль, всё же беременная женщина. Закон этого не допустит. Конечно, можно было бы обойти правила, использовать связи, обставить всё как особенный случай.

Может быть, у вас и получилось бы избежать ответственности.

Он слегка пожал плечами, почти машинально.

— Вы адвокат, Павел Филиппович. И адвокат неплохой. Но у вас нет опыта в подобного рода делах. Не по правовой части, а по… содержательной.

Говорил он без резкости, даже без намёка на раздражение. Его голос оставался уравновешенным, почти безжизненным, как будто разговор шёл о чём-то сугубо практическом. Словно речь была не о жизни человека, а о сухой процедуре, которую нужно провести аккуратно, не допуская лишнего шума.

— Я бы не совершил ошибки, — холодно ответил я, глядя ему прямо в лицо. — Потому что знаю, как работает система. И знаю, как использовать её слабые места.

Александр усмехнулся, почти беззвучно, чуть приподняв уголок губ.

— Когда-то я думал так же, — сказал он. — И закончил в одиночке. Холодный бетон, ни окна, ни часов, ни света. Только крысы. Хотя стоит признать, что некоторые из них были дружелюбными.

Он сделал короткую паузу. Взгляд ушёл внутрь, как будто на мгновение он снова оказался в тех стенах, среди сырости и глухого молчания.

— Впрочем, выбраться оттуда я тоже смог, — добавил он спустя мгновение. — Ценой одной жизни. Человека, мягко говоря, не самого хорошего. Но всё равно — жизни.

Я не отвёл глаз.

— Вы состояли в банде жандармов, — напомнил я. — И до сих пор на свободе.

Морозов чуть усмехнулся и покачал головой, будто сам себе.

— Тогда все было куда проще, — ответил он спокойно. — Пять жандармов на три района, постоянные убийства, кражи, исчезновения. Людей убивали десятками, и никто особенно не разбирался. Если обнаруживали тела кого-то из разбойного люда, то считали, что это просто очередная разборка. А если находили стрелявшего, даже если это был один из своих, дело закрывали как несчастный случай. Времена были такие.

Он сделал шаг к столу, не садясь, и посмотрел на меня спокойно.

— Но сейчас другое время, Павел Филиппович. И сейчас всё иначе. Дубинин не тот, кто закроет глаза. Он вцепится в вас как голодный пес. При первом подозрении, даже не факте — подозрении, — он поднимет весь третий отдел.

Морозов чуть наклонился вперёд.

— Я слышал, что вы с ним не особенно ладите. А значит, ваше разоблачение — это вопрос времени, а не вины. Стоит вам оступиться — и он воспользуется шансом. Это может стать для него ступенью к повышению.

— Допустим, — произнёс я спокойно, удерживая взгляд на нём. — У вас есть предложение?

— Иначе бы я не пришёл, — ответил Морозов тем же ровным тоном.

В его голосе не было ни напряжения, ни упрёка. Он просто констатировал факт, будто речь шла о расписании поездов.

— Но предупреждаю сразу: легко не будет. Это не тот случай, где можно остаться в стороне и только наблюдать. Вы должны будете участвовать. И не формально, а по-настоящему.

Я кивнул. Медленно. Потом чуть наклонился вперёд и, сузив глаза, произнёс сдержанно, почти шепотом, но с холодной уверенностью:

— Если это поможет Маргарите не умереть, но исчезнуть навсегда и без следа, то я сделаю всё, что смогу. Всё, на что хватит моих сил.

Глава 17

Добро пожаловать в…

Некоторое время, в кабинете царила тишина, нарушаемая только тиканьем висевших на стене часов. Морозов стоял спиной ко мне и задумчиво смотрел в окно, как будто что-то искал в дымке над крышами. Свет проходил мимо него не касаясь. Словно лучи боялись задеть его фигуру. Он выглядел не как человек, а как тень — серая, отстраненная, тихая. И пожалуй, слишком спокойная. Словно решение было принято уже давно, а меня всего лишь поставили перед фактом. Я заговорил первым.

— Итак, что за способ избавиться от Маргариты?

Голос прозвучал глухо, будто треснувший колокол в пустой часовне. Морозов не обернулся сразу. Только повёл плечом:

— Нам нужно будет отправить ее в другой мир.

Я нахмурился:

— А конкретнее?

Александр наконец обернулся и посмотрел на меня:

— Вам нужно будет заманить ее в портал, Павел Филиппович. Это несложно. А в другом мире в нее зальют зелье, чтобы она забыла прошлую жизнь и начала все с чистого листа.

Он вынул из кармана флакон с яркой жидкостью. Шагнул к столу и положил его передо мной. Я долго смотрел на стекло с жидкостью, словно ждал, что она зашипит или лопнет. Флакон лежал на краю письменного стола, как капкан. И почему-то именно в этот момент в памяти всплыло: так выглядела бутылочка духов моей матери. Узкая, изогнутая, с такой же резьбой на стекле.:

— Второй шанс? За все, что она сотворила, у неё будет второй шанс? — зло усмехнулся я. — Единственный мир, в который я бы с радостью ее проводил — это тот серый мир с залом ожидания. И поездами.

Морозов нахмурился:

— Других способов, скорее всего, нет, Павел Филиппович.

Я пожал плечами:

— Как по мне, их великое множество. Несчастный случай, пуля, суицид…

Александр усмехнулся:

— У нее есть ребенок, Павел Филиппович. Проклятое дитя. Такие рождаются крайне сильными сущностями.

— Проклятье оставит в мире только одного, — упрямо заявил я, и Морозов кивнул:

— Все верно. Но никто не обещает, что это будете вы. Я сталкивался с такими… детьми. Чаще всего они уникумы. С темной силой. Это очень лакомый кусок как для местных божеств, так и для существ вроде Рипера. А они куда сильнее, чем местные хранители.

Я на секунду замер, вспомнив, как спокойно бывший глава «Сынов» приручил дух-аватар божества, извлеченного из Щукина.

— Таких как Рипер великое множество, мастер Чехов, — продолжил Морозов. — И они очень любят вмешиваться в дела смертных. Преследуя только им понятную выгоду. И на этого ребенка наверняка уже есть планы у многих. Потому что такие дети творят историю целых миров, Павел Филиппович. И не всегда эта история ведет мир к добру. Так что возможно, эта ситуация возникла неспроста.

Я поднялся с кресла, медленно прошёлся по комнате. Отчего-то мне вспомнился момент, где мама очень просила не убивать Маргариту, пока я был без сознания. И сегодняшний сон, когда у мамы вдруг появились змеиные глаза Мары. Может быть, Александр прав? И в этот момент, солнечный луч скользнул по полу, задев пыльные книги.

— Отец в курсе? — уточнил я после паузы.

— Этот план прорабатывался сообща с Филиппом Петровичем, и Софьей Яковлевной. Все считают, что это лучшее решение.

Он немного помолчал, затем добавил:

— Хотя, признаться, это решение далось очень нелегко для вашего отца. Для него вся эта история стала ударом.

Я только кивнул. Взглянул в окно. За стеклом колыхались розы. Несколько лепестков неспешно опадали, будто устали держаться.

— Когда нужно будет спровадить Маргариту?

— Сегодня, — коротко ответил Морозов. — Пока всё готово. Пока она ещё верит вашему отцу. Пока она не сорвалась и не натворила глупостей.

— Но нам не удастся вытащить ее из монастыря, — начал было я.

Александр покачал головой:

— Она уже не в монастыре, Павел Филиппович, — ответил он. — Филипп Петрович придумал легенду, будто до конца практики вы отбываете в Сербское княжество. И будете заканчивать практику там. И на сегодня назначен прощальный семейный обед.

Я кивнул, словно вынося приговор:

— Ловко. Ну раз все уже продумано, давайте доделаем это.

Морозов выдохнул, как мне показалось с облегчением, и направился к выходу. Я задержался в кабинете, затем взял со стола флакон с зельем и последовал за ним.

Арина Родионовна еще не прибыла, и в приемной было пусто. Даже призраки удалились куда-то по своим делам. Людмила Федоровна так и не вышла из своей комнаты. Мы пересекли холл и вышли из дома.

Машина Морозова уже стояла у крыльца. Мы спустились по ступеням, я занял место на переднем сиденье. Александр же сел за руль и завел двигатель. Авто выехало со двора.

— Куда едем? — уточнил я. — К бабушке?

Александр покачал головой:

— Маргарита знает, что там много призраков. И она сама предложила встретиться в особняке Филиппа Петровича. Мы были готовы к такому повороту.

Я усмехнулся, понимая всю иронию ситуации. Морозов повернулся ко мне и вопросительно взглянул на меня.

— История сделала петлю, — ответил я. — Потому что именно в доме отца она и началась. Только теперь в роли жертвы выступит Маргарита.

Александр кивнул:

— И правда удивительное совпадение.

На некоторое время в салоне воцарилась тишина. А затем я уточнил:

— И… что там будет? Ну, как будет происходить этот переход?

— Я уже создал круг перехода в саду вашего отца, — ответил Морозов. — На правой тропинке у поворота на задний двор. Все уже настроено на определенный мир, нужно только заманить Маргариту внутрь, и активировать переход.

Я кивнул. Мандража не было. Лишь спокойствие:

— А кто проводит ее в другой мир?

Александр пожал плечами:

— Думаю, я вполне справлюсь. Дело несложное, Павел Филиппович. На двадцать минут.

Я усмехнулся:

— Обычно после таких фраз и возникает начало долгого и тернистого пути.

— Надеюсь, этот раз будет исключением, — ответил Морозов.

Я только покачал головой. И остаток дороги мы проехали молча.

Особняк Чеховых возвышался над кварталом. Крыша с белыми водостоками, потемневшие от времени фронтоны, и сад, пахнущий сырой корой и яблоками. Дом смотрел на нас огромными арочными окнами, как уставший зверь.

За кованными металлическими воротами начинался вылизанный до блеска сад. Розы на аккуратно подстриженных кустах уже начали терять лепестки. Было заметно, что князь давно не приглашал природника, который должен был следить за бутонами.

Морозов въехал на территорию, остановился возле фонтана. Некоторое время мы сидели в салоне, рассматривая дом.

Дверь дома открылась, и на крыльцо вышел отец. Он остановился, глядя в нашу сторону. И я отметил, что он выглядит очень уставшим. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую нитку. Пустые глаза, в которых не отражалось ничего, кроме усталости. Даже седина в коротко стриженных волосах серебрилась гуще, чем прежде.

— Пора, — произнес Морозов и открыл дверь.

Я вздохнул и хотел было что-то сказать, но слова словно застряли в горле. Поэтому, просто кивнул.

Мы подошли к крыльцу, поднялись по ступенькам.

— Здравствуй, отец, — произнес я, боясь увидеть в его взгляде осуждение.

— Привет, — ответил он тихо. — Слуги отпущены. Делайте, что должны. Я могу помочь…

Морозов покачал головой:

— Не думаю, что это уместно, — ответил он. — Это ваша жена.

— Бывшая… жена, — поправил его отец, но я заметил, с каким трудом ему дались эти слова.

— И вы можете замешкаться в самый ответственный момент, подставив всю операцию, — продолжил Александр. — Где она?

— В летней беседке, — глухо сказал Филипп Петрович.

Морозов кивнул и направился по дорожке, обходя дом. Я же попросил:

— Побудь в доме.

— Если она… — начал было Филипп Петрович, но я покачал головой:

— Она меня не убьет. Не сможет. И я… постараюсь не причинять вред ей. И ее ребенку. Ступай в гостиную. Вдвоем на крыльце мы выглядим слишком подозрительно.

Отец вымученно улыбнулся. А затем вдруг произнес:

— Спасибо.

Он на мгновенье сжал мое плечо, а потом отпустил. Попятился, развернулся и потянул на себя дверь. Скрылся в доме, словно растворился в тени. Я же спустился на тропинку.

Послышались приближающиеся голоса. А через мгновение, Александр и Маргарита вышли из-за угла дома. И увидев эту женщину, я приложил все силы, чтобы успокоить рвущийся наружу гнев и казаться спокойным и ничего не подозревающим.

Мачеха выглядела настороженной. Лицо ее было бледно, а под глазами залегли темные круги. Заметив меня, она вымученно улыбнулась и кивнула в знак приветствия.

— Добрый день, Маргарита Ивановна, — вежливо ответил я. — Как поживаете?

— Ну, я вас оставлю, — словно бы спохватился Морозов. Он стоял за спиной Маргариты, и я заметил, как он слегка кивнул в сторону одной из дорожек. Туда, где находился портал.

— Спасибо, — с улыбкой ответила Маргарита. — Мне надо поговорить с сыном… наедине.

При упоминании слова «сын» в груди опять вспыхнула волна ярости. Но я только улыбнулся:

— Очень хотел бы прогуляться по саду, перед долгой разлукой с родным домом. Надеюсь, вы составите мне компанию?

Маргарита вздрогнула и покосилась в сторону беседки:

— А…

— Давайте подождем, пока прибудут остальные, — перебил ее я и протянул локоть. Женщина взяла меня под руку, и мы неспешно направились в сторону, куда указал мне Морозов.

— В последнее время много чего произошло, — заговорила Маргарита. — Филипп Петрович нашел с вами общий язык. И я очень этому рада.

Я на это лишь кивнул, не решаясь говорить вслух. Потому как не верил, что голос меня не подведет.

— Знаете, я много думала… и поняла, что напрасно потратила столько лет на обиды. Нам надо было перешагнуть через них.

— Согласен, — сказал я.

— Раньше я смотрела на вас и видела вашу покойную мать. Наверно, это прозвучит глупо, но я ревновала… А сейчас я вижу в вас Филиппа. Вы стали почти таким же. То же выражение глаз, тот же голос. И даже его манера двигаться…

На мгновенье на лице мачехи появилось выражение боли, но она тут же закусила губу и вернула себе безмятежный вид.

— Вы правда жалеете о прошлом? — все же спросил я.

Она кивнула сразу же, даже не дав себе секунды на раздумье.

— Если бы все можно было исправить… я бы поступила иначе. Но жизнь устроена по-другому.

— Даже смерть не исправляет ошибки прошлого, — продолжил я и ощутил, как женщина вздрогнула. — Знаете, я никогда и никому не рассказывал о том, как встретил свою мать после смерти.

Маргарита сбилась с шага и бросила на меня полный ужаса взгляд. Но я удержал ее рядом с собой и продолжил:

— Я так и не рассказал об этом никому. Ни бабушке, ни отцу. Только вам я поведаю об этом.

Перед внутренним взором словно старая кинопленка крутились сцены моего детства, которые я принуждал себя забыть все эти годы. Мой голос звучал немного хрипло, но каждое слово было отчетливым:

— Я воочию видел, как мама поначалу не осознавала, что умерла. Она заходила ко мне в спальню, чтобы петь колыбельные и исчезала до следующей ночи. Потом она стала оставаться дольше. И в какой-то момент поняла, что произошло. Все потому, что я уронил столовые приборы и они прошли сквозь нее. Я помнил, как мама металась по дому, не ударяясь о стены. Как она выла от безысходности, пугая меня до первых седых волос. Затем она придумывала игру, в которой ничего страшного не произошло. И все можно вернуть. Вот только ничего нельзя было вернуть. Она осознала это и ушла в тень. Я подолгу ждал ее, искал в углах комнат. Забирался под кровати и в шкафы в самую темень, где просил маму вернуться. Она пришла уставшая и слабая в одну из грозовых ночей. И коснулась самого моего сердца. Моя тьма отозвалась и накормила ее. В ту ночь она едва меня не убила.

— Искупитель, — простонала Маргарита и приджала пальцы к губам.

— Подняться с кровати мне удалось с трудом. И несколько следующих ночей призрак матери пожирал меня с отчаянной жаждой. Я не мог ей сопротивляться. Или не хотел. Сейчас никто бы не смог сказать о причинах моей жертвенности. Но когда сил во мне уже не осталось, она поняла, что происходит. И решила уйти. Сама. Она отправилась как можно дальше от моей комнаты в этот сад… Она голодала, но не шла пожирать юного некроманта. Даже после смерти она оставалась матерью.

Я взглянул на Маргариту Ивановну, которая словно язык проглотила.

— Теперь и вам надлежит стать матерью. Я верю, что вы сумеете.

— Смогу, — шепнула она и сморгнула слезы. Они покатились по ее щекам, оставляя мокрые дорожки. — Софья Яковлевна развеяла Лилию? Она позаботилась о ее призраке, когда тот истощился? — спросила она меня спустя минуту.

— Нет. Мне пришлось отвести ее на другую сторону, — произнес я.

— Будучи ребенком? — прошептала женщина.

Я в ответ кивнул.

— Мне страшно, — призналась она совершенно искренне. — Вдруг мой ребенок станет таким же… Я не хочу…

— Вам придется любить его, — ответил я с нажимом. — Или ее.

— Или ее, — мачеха повторила за мной на выдохе и замолчала.

Над нами вспорхнула птица и улетела прочь.

— Поздравляю с переводом в Сербское княжество, — продолжила спутница и взглянула на меня. — Вы этого заслуживаете. Вы так упорно трудились на практике…

Сад казался тише обычного. Ни скрипа, ни ветра, ни даже насекомых. Только хруст гравия под нашими шагами.

Я покачал головой, украдкой осматривая местность в поисках ловушки:

— Очень тяжело оставлять родной Петроград.

Маргарита натянуто улыбнулась:

— Вы же не переезжаете туда насовсем. Не успете оглянуться, как пролетит время и нужно будет возвращаться, Павел Филиппович.

Где-то сбоку мелькнул силуэт. Видимо, Морозов решил переместиться поближе к месту активации портала.

— К тому времени, у вас с отцом уже будет ребенок, — добавил я. — Мой брат. Или сестра.

Маргарита не ответила. Просто покосилась в сторону заднего двора. Где нас ждала беседка.

— Вы не хотите чаю? — вдруг спросила она. — Обсудим все в беседке. В тишине и за чашкой отвара. Я привезла особый, монастырский…

— Кстати, прошу прощения, что не мог навещать вас в монастыре, — перебил ее я, уводя тему разговора. — Я очень хотел, но увы, было много дел.

Она кивнула:

— Я знаю. Филипп Петрович говорил, что у вас хватало работы.

— Как вам, кстати, монастырская жизнь? — продолжил расспрашивать я. И боковым зрением заметил какие-то странные рисунки на земле в нескольких шагах дальше по тропинке.

К несчастью, Маргарита тоже их заметила. Или почувствовала, что-то. Потому что женщина замедлила шаг, двигаясь все медленнее.

— Простите, Павел Филиппович, я устала, — пожаловалась она. — Женщине в моем положении тяжело совершать такие длительные прогулки. Давайте вернемся в беседку?

— Мы можем свернуть там, — я указал на тропинку, которая проходила рядом с кругом. — И выйдем как раз на задний двор.

Она замерла. Я почувствовал, как ее накрыла тень. На секунду, ее взгляд стал жестче. Но через мгновение, она кивнула:

— Хорошо. Простите, что жалуюсь на самочувствие…

— Что вы, — отмахнулся я. — В вашем положении это вполне нормально. Вы же носите под сердцем одного из наследников семьи.

— Наследников, — одними губами прошептала она.

Моя нога наступила рядом с кругом. А в следующее мгновение, я схватил женщину и потянул ее на себя. Она растерялась и вскрикнула.

Я не ошибся, и руны круга, в котором мы оказались, начали наливаться огнем. Значит, ловушка была именно здесь.

Руны вспыхнули. Воздух затрещал, как сухая бумага, и завертелся в воронку. Морозов уже выскочил к ней, но Маргарита среагировала в тот же миг. Словно была к этому готова.

Тотемы-вихри возникли за ее спиной мгновенно. А следом, Александра сбил порыв ветра. Такой силы, что бывший кустодий отлетел на метр, впечатался в дерево и сполз на землю, оставаясь лежать там без движения. Тут же женщина рванулась ко мне, остановившись на краю круга. И в этот раз, в ее глазах не было и намека на ту усталую дружелюбность, что была несколько мгновений назад. Только чистая, незамутненная ненависть:

— Проклятые хитрые твари, — прошипела она. — Решили меня обмануть.

Она взмахнула руками:

— Простите, Павел Филиппович. Ничего личного, но это проклятье… оно не оставляет мне выбора.

Она говорила так, словно бы пыталась извиняться. Я вздохнул. Сжал в кармане пиджака склянку, которую захватил со стола в своем кабинете. И которую забыл передать Морозову. И отчего-то понял, что все это было предопределено задолго до того, как мы с Маргаритой отправились на прогулку к заранее расставленной ловушке. И проводить мачеху в другой мир должен был именно я.

Маргарита атаковала, но из моей спины вырвались черные крылья, которые закрыли меня от острых как бритва воздушных серпов. А следом я одним движением черных крыльев легко разорвал вихревой кокон. Взглянул на женщину, которая застыла, растерянно глядя на меня.

— Ты… — пробормотала она. — Без тотемов.

Я кивнул. Рванулся вперед, сбивая ее с ног, и унося вместе с собой в бездну.

— Я не хочу умирать! — услышал я истошный крик женщины, которую ненавидел. И которую крепко прижимал к себе.

— Ты и не умрёшь, — прошептал я, склонившись к ней. — К сожалению.

А затем падение резко прекратилось, выбросив нас в высокую траву. Весь мир опрокинулся, выкрутив суставы. Пахло дождём и лесом. В ушах звенело. Я успел перекатиться, ударившись спиной и удерживая на себе женщину, внутри которой рос мой брат. Или сестра. Невинный ребенок, у которого появился шанс выжить

Я с трудом поднялся. Колени дрожали. Пальцы были исцарапаны.

Портала не было. Маргарита лежала без сознания у моих ног. А рядом тянулась старая дорога. И покосившийся указатель в паре шагов от нас гласил:

«Добро пожаловать в город Северск». За знаком начиналась чужая земля.

Глава 18

Другой мир

Я зябко поежился от резкого порыва холодного ветра. Хотя судя по зелени, лето было в самом разгаре. Осмотрелся по сторонам. Но разглядывать здесь было особо и нечего. Небо было серым, тяжёлым. Густой, ярко зеленый словно с фотографии лес тянулся по обе стороны от дороги. И пустая трасса, которая вела за указатель. Потер ладонью подбородок, раздумывая, как выпутаться из сложившейся ситуации.

Единственным, что мне приходило на ум, было создать портал в вотчину Мары, и уже от нее вернуться в родной Петроград. Впрочем, я тут же отмел эту идею. Я оказался в другом мире. А значит, и местная богиня подземного мира, тоже может быть другой. И принять меня в гостях она может не так тепло, как хотелось бы. Есть вероятность, что окажусь в чужом подземном мире уже на роли постояльца. Можно, конечно, было создать портал на вокзал и попытаться уехать оттуда в родной мир, но я не знал, долго ли продержусь живым на той стороне. И тем более, как я оттуда выберусь.

Оставалось только надеяться, что меня вытащит Александр Морозов. Впрочем, вдалеке, в дымке виднелись силуэты домов пригорода. Значит, близко есть населенный пункт. Уже неплохо.

— Там наверняка есть люди, а людям всегда потребуется адвокат, — пробормотал я, стараясь вложить в тон как можно больше иронии. — Да и призраков я в этом мире могу убирать. Наверное. Но сперва нужно доделать начатое.

Я опустился на колено рядом с Маргаритой. Она лежала на мокрой траве, волосы прилипли к лицу, а губы были чуть приоткрыты и шевелились, словно женщина что-то шептала во забытьи. На ресницах блестели капли влаги, которые так и не успели скатиться.

Я сунул руку в карман пиджака и нащупал крошечный флакон. Стекло было чуть тёплым, будто жило своей жизнью, и внутри тихо колыхалась мутно-зелёная жидкость. Вынул пробку, почувствовал резкий запах полыни и чего-то еще горьковатого.

— Ну, держись, — пробормотал я и осторожно влил зелье в приоткрытый рот Маргариты.

Она едва шевельнулась, как ребёнок, которому во сне дали лекарство. Но проглотила снадобье. Спустя несколько мгновений, она закашлялась. Веки дрогнули, и глаза Маргариты открылись. Только теперь они показались мне чистыми, пустыми, незнакомыми. В них не было ни гнева, ни боли. Только растерянность. Как у человека, который впервые увидел мир. Я помог ей сесть и отступил на шаг. Женщина обвела глазами дорогу, лес, меня — и губы ее дрогнули.

— Кто… я? — прошептала она.

Я удивленно поднял бровь. Либо я влил в нее слишком много зелья, либо эффект был куда сильнее, чем я ожидал.

— Вы совсем ничего не помните?

Маргарита покачала головой.

— Что произошло… Я… — в ее голосе прорезалась паника.

— Вас зовут Василиса, — бодро начал врать я.

Она моргнула, и где-то в глубине взгляда вспыхнула робкая искра доверия. Она поверила. Я протянул ей руку, и она ухватилась за ладонь. Поднялась на ноги. Отряхнула с подола платья травинки:

— И что мы здесь делаем? Как мы здесь оказались?

— Просто пытаемся вернуться домой, — тепло ответил я.

Маргарита нахмурилась:

— А где дом? — уточнила она.

— Там, — я указал в сторону города, и Маргарита кивнула.

— Да… там.

Я протянул ей руку, и она, чуть помедлив, взяла меня за локоть. И мы направились в сторону прячущихся в туманной дымке домов.

* * *

Северск встречал нас тихо. Видимо, здесь недавно прошел дождь, потому что на узких уложенные брусчаткой улочках, были лужи, в которых отражалось небо. Улочки вели сквозь ряды аккуратных двухэтажных домов, выкрашенных в пастельные тона — выцветшие голубые, бежевые, охристые. Кое-где краска облупилась, но от этого дома не казались заброшенными. На многих подоконниках были видны глиняные горшки с геранями и пеларгониями. Где-то на верёвке сушились полосатые полотенца.

Вдоль улиц росли липы и березки, обрамляя тротуары кружевом ветвей. В воздухе пахло свежей выпечкой из стоявшей на углу булочной с выцветшей вывеской «Хлеб и пироги». Внутри за стеклом теснились круглые караваи и коричневые, посыпанные сахаром и корицей крендели. Неподалеку от булочной стояли два старика с бумажными пакетами в руках. Один неторопливо рассказывал другому про рыбалку, размахивая ладонью с узловатыми, загрубевшими от работы пальцами. Рядом с ними, разлегшись на деревянной скамейке, скучал кот с белой грудкой. Он лениво прищурил глаза, когда мы проходили мимо, повел ухом, и тут же снова заснул.

Мимо нас прошла молодая мать с коляской. С ней шёл улыбающийся мальчишка, который держал в ладошке веревочку на конце которого покачивался синий шарик. Он сосредоточенно перепрыгивал с камня на камень и иногда тихо хихикал от собственного успеха. Шарик то и дело подскакивал в воздухе и снова опускался, будто подыгрывал шалости ребенка.

А еще я не видел здесь призраков. Во всяком случае, они не потянулись ко мне от ближайших домов. Может быть, метка Мары здесь не действовала. А может быть, местные душеловы работали лучше, чем в нашем мире. Проверять догадки при помощи «Фонаря Харона» мне не хотелось.

Василиса шагала рядом молча. Её глаза, большие и чистые, цеплялись за каждый огонёк, каждый дом, каждую вывеску, за лица редких прохожих. Она смотрела, на окружающий город со смесью страха и любопытства. Как ребёнок, впервые увидевший мир.

Она никогда не казалась мне такой одухотворенной и красивой как сейчас. Подумалось, что такой Маргарита могла быть в далекой юности, когда еще не была отравлена гадкими поступками. Быть может сейчас у нее и впрямь появился шанс на новую жизнь. Может на самом деле она имела право на это.

Я чувствовал, как иногда из-за занавесок в нашу сторону бросали взгляды. Быстро, украдкой, как если бы местные знали друг друга и наблюдали за нами, признав в нас чужаков. Я видел, как из темноты узкого переулка мелькнули двумя светлыми пятнами глаза бездомной собаки. Она тихо зарычала, но не вышла на улицу. Зато из переулка появилась пара молодых ребят. Парень в куртке, застёгнутой до подбородка, девушка в ярком шарфе, концы которого трепали порывы ветра. Они о чем-то переговаривались и смеялись тихо, будто боялись потревожить город и шли близко друг к другу, сплошной тенью на мостовой.

Мы миновали мост через узкий канал, вода в котором была чёрной, на поверхности медленно покачивался кем-то сплетенный венок из цветов. Под мостом что-то булькнуло, и Василиса вздрогнула, вцепившись в мой рукав.

— Это всего лишь рыба, — успокаивающе произнес я. Женщина встревоженно посмотрела на меня:

— Рыба, — повторила она и кивнула.

Узкие улочки вывели нас к старой площади. В центре стоял чугунный фонтан, в котором едва слышно журчала вода. Рядом сидела пожилая женщина с корзиной яблок, мирно беседуя с соседом. У чугунного фонаря, продавал газеты мальчишка в серой, приютской робе.

На углу площади расположился серый двухэтажный дом с двумя колоннами и высокой аркой над входом. На арке был закреплен щит с гербом, а выше шла надпись «Городская управа». Вывеска была выкрашена густой зелёной краской, которая облупилась по краям, но буквы всё ещё читались чётко.

— Мастер Чехов?

Знакомый удивленный голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Я резко обернулся. В нескольких шагах от меня стоял парень, который когда-то приходил с Александром Морозовым. Михаил. Он смотрел на меня полными удивления глазами, затем замотал головой, словно пытаясь отогнать морок.

— Мастер Морозов, — рассеянно ответил я.

Василиса-Маргарита перевела удивленный взгляд с Михаила на меня. Уточнила:

— Это наш друг?

Я кивнул.

— Искупитель… Павел Филиппович, как вы здесь оказались? — произнес после паузы Михаил.

Я только пожал плечами:

— А я вот решил прогуляться.

Морозов кивнул, делая вид, что принимает эту версию.

— А ваша подруга… — он перевел взгляд на мою спутницу, нахмурился. В глазах сверкнула холодная сталь.

— Василиса, — ответил я.

Женщина молчала, глядя в мостовую. Ветер трепал её волосы, и на миг моя спутница напомнила мне девочку, которая заблудилась в собственном сне.

Морозов покачал головой и вздохнул:

— Как я понимаю, Василиса местная и живет здесь? — уточнил он.

— Да, — протянул я и произнес, обращаясь к спутнице:

— Нам с мастером Морозовым нужно пару минут поговорить. Прошу меня простить.

Василиса рассеянно кивнула, и я шагнул к Михаилу. Отвел его в сторону,

— Ведьма… — произнёс Морозов почти шёпотом.

— Что?

— Я вижу её ауру, — пояснил парень. — Она носит под сердцем проклятое дитя.

Он покосился на Василису, которая с интересом рассматривала прилавок с фруктами. Продавщица протянула ей яблоко и с улыбкой пояснила, что не просит за него денег.

Моя спутница счастливо улыбнулась и взяла плод.

А Михаил тихо уточнил:

— Она не помнит себя?

— Не помнит. Я дал ей снадобье, которое мне вручил Александр, — ответил я. — Когда она очнулась после перехода, то не помнила себя. Я решил дать ей новое имя. Подумал, что так будет лучше.

— И правильно, — согласился Михаил. — Старое имя — это прошлое. Если вспомнит свою прошлую жизнь, то проклятье проснётся.

Я не стал уточнять, что будет, если Маргарита вспомнит собственное имя. Морозов пристально взглянул на Василису. Некоторое время прищурившись рассматривал ее, а потом кивнул.

— Ведьма с проклятым ребенком. Но пока она чиста. Вы привели ее из Петрограда? Из своего Петрограда?

Он взглянул на меня, ожидая ответа.

— Александр сказал, что этот вариант подходит лучше всего, — едва слышно ответил я. — Он должен был проводить ее сам. Но все пошло не по плану.

Морозов задумчиво потер ладонью подбородок, и я с тревогой уточнил:

— Она же приживется здесь?

Михаил усмехнулся:

— И даже наверняка идеально впишется. Это княжество привечает многих необычных людей, мастер Чехов.

Он посмотрел на меня, словно бы хотел что-то добавить, но в последний момент передумал.

— По счастью, не так давно я купил здесь квартиру, — произнес он. — А вашей спутнице нужно жилье на первое время. Сам я появляюсь в этом мире нечасто, так что пусть поселится в здешней городской квартире. Хотя…

Он взглянул на стоявшую в стороне рассеянную Василису, улыбнулся и добавил:

— Пожалуй, я даже оформлю собственность на нее. Считайте, это мой ей подарок.

— Я возмещу вам, — начал было я, но Михаил только махнул рукой:

— Жилье здесь стоит не так дорого, Павел Филиппович. Идемте.

Он развернулся и направился прочь с площади. Я же подошел к Василисе и взял ее под локоть:

— Идемте домой.

Женщина кивнула и покорно направилась со мной. Я вдруг понял, что не могу ненавидеть ее такой — беззащитной и наивной. И злиться на нее тоже не могу.

* * *

Квартира занимала весь верхний этаж старого кирпичного дома на главной улице Северска.

Парадная встретила нас тишиной и запахом сухой древесины. Мы поднялись по широкой лестнице. Морозов остановился, повернул ключ в тяжёлой дубовой двери.

— Прошу, — произнес он, приглашая нас войти. И мы шагнули в помещение.

Внутри было просторно и светло. Гостиная встречала огромными окнами, за которыми виднелась улица с липами. Полы были набраны из широких дубовых досок. В центре комнаты стоял массивный диван с высокой спинкой, обтянутый тёмно-зелёной бархатной тканью. По обе стороны от дивана располагались широкие кресла с коваными ножками и мягкими подушками. На спинках висели вязаные накидки, отдающие лёгким запахом сушёных трав. Рядом стоял низкий журнальный столик из красного дерева с изящной резьбой по краям.

В углу расположился высокий книжный шкаф, за стеклянными дверцами которого аккуратно стояли книги в потёртых переплётах. Некоторые переплеты были затянуты тонким слоем пыли, другие, судя по всему, брали в руки совсем недавно.

Рядом со шкафом висели в резной деревянной раме часы с боем. Стрелки двигались лениво, и казалось, что их размеренный ход подстраивается под ритм квартиры.

Василиса пересекла гостиную, остановилась у окна. Её лицо отражалось в стекле, и на миг казалось, что в этой квартире она родилась и выросла.

— Красиво… — прошептала она, будто боялась спугнуть тишину.

Я взглянул направо, где за аркой была кухня, за широким деревянным столом которой легко могла бы собраться целая семья.

— Неплохо устроились, — заметил я. — В Петрограде за такую квартиру пришлось бы продать душу.

— Здесь еще есть две спальни и два санузла, — добавил Морозов. — Но повторю: квартира обошлась мне недорого. Здесь в принципе сложно продать недвижимость. Город такой.

Я подошел к окну, провёл рукой по деревянной раме и почувствовал под пальцами шероховатость лака, который давно не обновляли. И в груди разлилось странное тепло. Здесь было то, чего почти не осталось в Петрограде: неторопливая жизнь.

Перевел взгляд на Василису. Она осторожно опустилась в кресло и довольно улыбнулась. Робко, как ребёнок, который впервые почувствовал себя в безопасности. И сейчас мачеха не была похожа на ту хищницу, которая еще совсем недавно хотела убить меня.

— Видимо, нашей гостье все нравится, — заключил Михаил. — Осталось решить сущие формальности.

— Нельзя оставлять ее без присмотра, — засомневался я.

— Тут по соседству обитает старик. Он присматривает за квартирой пока меня не бывает. Его дети уехали в столицу, чтобы остаться там навсегда. Думаю, что она с радостью примет Василису в семью. Можно даже оформить вашу… Василису как его вернувшуюся дочь. Старик будет счастлив воспитывать внука.

Я покачал головой:

— Разве это возможно?

— Воевода этого княжества мой хороший… друг, — перебил меня Михаил. — Думаю, с этим сложностей не возникнет.

Я покачал головой:

— Вы очень интересный человек, Михаил Владимирович. У которого есть свои люди во многих мирах.

Морозов только пожал плечами:

— Так вышло, — просто ответил он. — Ну, если все в порядке, нам пора возвращаться в Петроград. Вы слишком много времени провели в этом мире, Павел Филиппович. А человек с вашими талантами очень быстро привлекает внимание сильных мира сего. И поверьте, лучше бы вам с ними не знакомиться.

Я кивнул. Подошел к сидевшей в кресле Василисе. Та подняла лицо и взглянула на меня. И я заметил, что эта женщина… счастлива. Словно бы, наконец, нашла место, где ей хорошо.

— Мне пора, — мягко произнес я.

Василиса удивленно подняла бровь и открыла было рот, но я поспешно добавил:

— У меня еще много работы.

Василиса нахмурилась, но затем кивнула:

— Да, работа.

— К вам скоро зайдет ваш батюшка. Он позабится о вас и вашем малыше.

Она обхватила себя руками до того, как услышала мои последние слова. Словно вспомнила про округлившийся живот.

— Малыш…- тихо прошептала она и на мгновенье напряглась, словно ощутила угрозу.

— С ним все хорошо. С вами все хорошо. И теперь все будет…

— Хорошо, — произнесла она с полувопросительной интонацией.

— Да. Теперь да. И я… прощаюсь.

— Прощайте, друг.

На лице мачехи отобразилась горечь, словно она понимала, что мы больше никогда не увидимся. А затем она вдруг встала и крепко обняла меня:

— Берегите себя, друг, — прошептала она, и я кивнул:

— Я постараюсь.

Она отпустила меня, отстранилась, а затем махнула рукой:

— Ну все, ступайте. Не беспокойтесь обо мне…

На секунду мне показалось, что в уголке глаза Василисы выступила слеза. Женщина же отвернулась, чтобы ее смахнуть. Словно не хотела казаться такой… беззащитной.

— Идите, — настойчиво повторила она и отвернулась, глядя в окно.

Я взял с кресла плед и накинул Маргарите на плечи. Женщина в отражении прикрыла глаза и потерлась щекой о мою ладонь, которую я не успел убрать.

— Спасибо… — тихо выдохнула она. — Теперь мне не холодно.

Я кивнул, развернулся и направился к выходу. Морозов последовал за мной.

Глава 19

Дорога домой

Переход обратно в Петроград был резким и тяжелым. Сначала мир встал на дыбы, перевернулся, а потом рассыпался в прах. В ушах стоял нарастающий звон, затем мы провалились в черное ничто. Нас окружила вязкая тьма, липкая и холодная, обволакивающая, как цепкие руки множества мертвецов. Уши заложило, будто я нырнул в ледяную воду, и в животе тянуло от бесконечной пустоты. Под ногами не было ничего: никакой опоры, только жуткое ощущение, что падение никогда не закончится.

А потом произошло резкое возвращение в реальность. И мир снова наполнился звуками и запахами.

Солнечный свет больно полоснул по глазам, заставляя зажмуриться. Подошвы коснулись земли, которая отдавала сыростью, старой листвой и яблоками, которые успели упасть и чуть подпортились. Ладони коснулись мокрой травы. Сделал глубокий вдох, проверяя, вернулся ли я на самом деле. Пальцы дрожали. В теле чувствовалась странная тяжесть. Такая, будто меня вывернули наизнанку, прокрутили через мясорубку и собрали обратно.

Ветви ближайшей ко мне яблони скрипнули от ветра. Где-то в густых кронах деревьев щебетали, переговариваясь, птицы. И их звонкие голоса казались неестественно слишком громкими после давящей тишины в пустоте между мирами.

Видимо, Михаилу удалось вернуть меня в Петроград почти сразу после того, как я его покинул. Потому что в паре шагов от круга под деревом без движения лежал Александр Морозов. И я попытался было встать, чтобы подойти к нему, но тело словно было налито свинцом, и не слушалось. Я сделал вдох и только теперь осознал, что дрожу. Каждая мышца ныла, суставы горели, зубы стучали, а голова отказывалась соображать.

Впрочем, растерянного призрака рядом с телом я не наблюдал. Значит, Морозов жив и даже не при смерти.

— Я…

Хриплый голос прозвучал чужим.

— Вы совершили два перехода за короткий промежуток, — послышался рядом спокойный голос Михаила Морозова. — Подобные путешествия забирают много сил. Ваше состояние — это норма для новичка. Через несколько минут вы придете в себя.

Я с трудом повернул голову. Михаил Морозов стоял рядом и смотрел на меня спокойно, но в его взгляде читалась усталость. Он с интересом оглядел сад, заметил лежавшего без сознания Александра. Нахмурил брови, шагнул к бывшему кустодию. Присел рядом, коснулся кончиками пальцев вены на шее.

— Живой, — с облегчением пробормотал он. — Его так просто не сломать. Он вам как-нибудь расскажет, какие беспорядки устраивал в родном мире. Знаете, Павел Филиппович, что наш Александр неубиваем.

— Это у нас семейное, — прошептал я, не уверенный, что парень меня услышал.

Я попытался встать, но колени предательски подогнулись. Волна слабости накатила с новой силой, мир поплыл.

— Полежите пару минут, Павел Филиппович, — произнес Михаил. — Силы вернутся.

Я кивнул и закрыл глаза. Слышал, как ветер шелестит листвой, как где-то в кронах переговариваются птицы. После тишины межмирья эти звуки казались оглушительными. Я открыл глаза и заметил, как Михаил напитывает созданный Александром круг.

— Увы, мне пора домой, Павел Филиппович.

Я кивнул:

— Спасибо, что проводили. Признаться, даже не знаю, как я выбирался бы домой.

— Пустяки, — отозвался Михаил. Внимательно взглянул на меня, словно изучая, и внезапно произнес:

— Вы темный. А значит, и сами когда-нибудь научитесь таким переходам.

Я не успел ответить. Михаил улыбнулся, шагнул в созданный Александром круг. И растворился в возникшем под его ногами вихре, оставив меня одного. Я с трудом поднялся, сделал неуверенный шаг к лежавшему под деревом Александру. Но в этот момент бывший кустодий тяжело застонал и сел, прислонившись спиной к шершавой коре ствола. Дотронулся ладонью до затылка. Зашипел и отдернул руку. Взглянул на нее. Кончики пальцев были перепачканы чем-то красным:

— Какая шустрая и сильная… женщина, — пробормотал он, осматриваясь по сторонам. Заметил меня. И сразу все понял:

— Искупитель… — просипел он, пытаясь подняться на ноги. — Павел Филиппович… Как вы?.. Как вам удалось вернуться в Петроград?

— Меня провёл Михаил, — ответил я спокойно.

Александр нахмурился, но ничего не сказал. Он наконец встав во весь рост и отряхнул пальто.

— А Маргарита? — неуверенно уточнил он.

— Я проводил ее, — произнес я. — Но вы не предупреждали, что женщине совсем отобьет память. Она не помнила не только меня, но и самых базовых вещей.

— Такое бывает, — успокаивающе произнес Морозов. — Зелье действует трое суток. Затем, часть памяти постепенно вернется. Самая общая, например навыки читать и писать.

Он вдруг замолчал, словно о чем-то вспомнил. Воровато осмотрелся по сторонам, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что я раньше не видел — страх. Даже не страх, а настоящий ужас.

— Я не расскажу бабушке, что сам провожал Маргариту, — тихо пообещал я. — Даю слово высокорожденного.

Морозов вымученно улыбнулся:

— Спасибо. Если Софья Яковлевна узнает…

— То превратит вас в призрака, который будет страдать и после смерти, — закончил я за него. — Я слишком хорошо знаю характер своей бабушки.

Мы оба коротко рассмеялись. Смех вышел вымученным, но он снял часть давящей тени.

— Давайте навестим Филиппа Петровича, — предложил я.

Морозов кивнул, и мы, не торопясь, направились к особняку.

Дом встретил нас дневной тишиной и мягким светом, падающим в комнату сквозь высокие окна. Филипп Петрович сидел в кресле, локоть на подлокотнике, взгляд устремлён на картину с летним пейзажем, который был очень похож на наш сад.

Но стоило нам войти, он вскочил с кресла.

— Я почувствовал всплеск Силы… — с тревогой начал он.

— Всё хорошо, — успокоил его Морозов. — Маргарита отправлена в новый мир. Начнёт жизнь с чистого листа. И очень надеюсь, что проживет ее более достойно.

Филипп Петрович прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Его плечи заметно опустились.

— Спасибо вам, Александр Васильевич, — тихо сказал он, и в голосе прозвучала тяжёлая усталость.

Князь прошел по комнате, плотно сжав губы и сцепив руки за спиной. На лице отражалась целая буря эмоций. Я понимал: он не хочет знать деталей. Или делает вид, что не хочет.

В комнате было тихо, слышно было, как скрипнул паркет под его шагами и где-то в саду торопливо затрещала сорока.

— Я на минуту вас оставлю. Надо привести себя в порядок. Иначе Софья Яковлевна будет переживать, увидев рану.

— Рану? — встрепенулся отец.

— Я ударился о ветку, — гладко солгал Морозов. — Видимо, сказываются годы. Я ведь уже немолод.

Он довольно бодро для старика прошел в коридор, который вел в сторону гостевых комнат.

Филипп Петрович внезапно подошел ко мне и взял за плечо.

— Я не должен был просить тебя. Это несправедливо. Тебе и так пришлось пережить многое и…

— Ты прав. Пережить, — я сделал ударение на этом слове. — Мы живы. Все мы. И Маргарита с ребенком тоже.

— Знаешь, я собирался уйти вместе с ней. Просил отправить меня туда же. Чтобы быть рядом, чтобы воспитывать ребенка. Хотя бы ради него… Но Морозов уверил, что это плохая идея. Он пояснил, что мое присутствие будет мучить ее. К тому же переход в другой мир может сдвинуть распределение сил. И уже я стану для ребенка смертельным соседством. И один из нас должен будет умереть.

Филипп уронил руки и отошел к окну. Он покачал головой.

— Я так виноват…

— Нет, ты не виноват, — возразил я. — Все, что с нами произошло — это судьба.

— Меня успокаивает только то, что ребенок останется с матерью. Она уже сейчас любит его. Любит… Морозов обещал позаботиться о том, чтобы она не нуждалась.

— У нее есть дом. Есть тот, кто будет относиться с ней как к дочери, — кивнул я.

Отец повернулся, чтобы встретиться со мной взглядом. Потом осмотрел меня, отметив намокшие от росы ботинки, следы травы на костюме. ОН не спросил ни о чем. Но понял. Не зря мой отец был следователем. Он подошел ко мне и крепко обнял.

— Я никогда не смогу отдать тебе этот долг.

— Ты ничего не должен, — ответил я, слегка похлопав его по спине.

— Нам пора, — сказал я мягко.

— Хоть бы чаю… — попытался отец, но я покачал головой:

— Прости. У меня ещё дела.

Он кивнул, взгляд его стал рассеянным.

— Да… дела, — пробормотал он.

— До встречи, Филипп Петрович, — коротко попрощался Морозов.

— До встречи, — ответил отец и опустился обратно в кресло, словно силы покинули его вместе с нашим уходом.

Мы вышли в сад. Дневной свет делал всё вокруг ярче и живее.

Я открыл дверь, сел на переднее сиденье. Александр Васильевич занял место за рулем, завёл мотор. Машина мягко покатилась по гравию, колёса глухо шуршали по листве.

Некоторое время ехали молча. Я рассматривал прячущиеся за высокими коваными заборами двухэтажные дома, что тянулись по обе стороны от дороги. Морозов первым нарушил тишину:

— Павел Филиппович, — произнес он. — Спасибо вам за сегодняшнее. Без вас мы бы не справились. А еще благодарю за то, что предложили сохранить мой промах в тайне.

Я только кивнул. Слова тут были лишними.

— Потеря Маргариты сильно сказалась на вашем отце, — продолжил Александр.

— От потери супруги он отойдет быстро. Все-таки, эта женщина была причастна к гибели моей матери. И покушениям на меня. Так что ее он отпустил легко. А вот потеря дитя, которое носила Маргарита, далось ему нелегко.

— Он был намерен заботиться о ребенке. Собирался отправиться вместе с супругой.

— Это и впрямь могло быть опасным для него и ребенка? — уточнил я.

— Переходы в другие миры — это не то же самое, что зайти к соседу на огонек. В крови вашего отца тоже есть тьма, хоть и не такая явная как у вас. И как она могла бы трансформироваться в другом мире — большой вопрос. Как по мне — темные становятся сильнее в новом мире. И это могло бы отразиться на проклятье. Филипп стал бы вашим аналогом в новом мире. Я уверен, что он погубил бы малыша одним своим присутствием.

— Так или иначе, ему сейчас нужно побыть одному, — я рассеянно провел пальцами по волосам. — А завтра он, скорее всего, прибудет в гости. Если же нет — я сам его навещу.

— Вам виднее, — покладисто сказал Морозов.

Я вынул из кармана телефон. Удивленно поднял бровь, потому что на экране был пропущенный звонок от Беловой. Видимо, Алиса умудрилась набрать мне, когда я был в другом мире. Поначалу хотел было перезвонить девушке, но немного подумав, просто убрал телефон в карман. Сперва я хотел хотя бы прийти в себя. Я задумчиво посмотрел в окно. После Северска и межмирья, дневной Петроград почему-то казался особенно завораживающе прекрасным. Осталось только разобраться с «Содружеством», и…

Так, размышляя об агрохолдинге, я не заметил, как погрузился в сон.

* * *

— Прибыли, Павел Филиппович.

Знакомый голос Морозова вырвал меня из полудремы, и я с неохотой открыл глаза. Машина стояла у крыльца дома. Александр Васильевич взглянул на меня и осторожно уточнил:

— Как вы себя чувствуете, Павел Филиппович?

— Нормально, — ответил я и добавил. — Теперь.

После сна в машине я и правда чувствовал себя лучше. Озноб пропал, усталость тоже прошла.

Морозов кивнул. Я открыл дверь, вдохнул запах разогретого камня и свежего дерева. И уточнил:

— Михаил…

Я замялся, вспоминая отчество.

— Владимирович, — подсказал Александр, и я кивнул:

— Михаил Владимирович сказал, что я темный, а, значит, тоже могу перемещаться между мирами.

Александр повернулся в мою сторону, несколько мгновений пристально рассматривал меня. А затем произнес:

— Вы темный, а у нас чаще всего проявляются способности мироходца. Так что, если вы захотите…

Я задумался, а затем кивнул:

— Наверное. Однажды…

Морозов вымученно улыбнулся:

— Хорошо. Только вам стоит знать, что прогулка между мирами — это не увлекательное и веселое событие. У этого есть множество подводных камней.

— Понимаю, — согласился я и уточнил. — Не зайдёте в гости, Александр Васильевич?

— В другой раз, Павел Филиппович, — устало улыбнулся он.

— Тогда до встречи, — попрощался я и поднялся по ступеням. Открыл дверь и вошел в приемную, где меня встретила Арина Родионовна. Девушка сидела за своим столом, увлеченно записывая что-то в блокнот. Но едва я вошел, как девушка вскочила с кресла и встревоженно уточнила:

— Павел Филиппович, где вы были? И Людмила Федоровна, как оказалось, не в курсе, куда вы отправились.

— Нам даже пришлось звонить Софье Яковлевне, — послышался с лестницы строгий голос Яблоковой. — Чтобы узнать, куда пропал этот несносный мальчишка.

— Ездил к отцу, — спокойно ответил я. — Всё в порядке.

Арина Родионовна и Яблокова переглянулись:

— Софья Яковлевна сказала то же самое, — произнесла Людмила Федоровна, подходя ко мне. — Очень интересный визит к отцу, скажу я тебе Павел Филиппович. Потому что по возвращении с этой семейной встречи ты вернулся таким…

Соседка замялась, подбирая слово, а затем все же сказала прямо:

— Краше в гроб кладут. Как будто ты в одиночку сражался с целой армией призраков.

— Не сражался, — ответил я. — Даю слово высокорожденного.

Яблокова хмыкнула и недовольно поджала губы. Некоторое время пристально смотрела на меня, но я старался держать самое невинное лицо. Наконец, Людмиле Федоровне это надоело.

— Ладно, пойду печь кексы, — вздохнув, произнесла она. Развернулась и направилась к лестнице. И не оборачиваясь, добавила. — К обеду, они будут готовы. Так что в час дня вы оставляете свои дела и поднимаетесь в гостиную на чаепитие.

— Слушаюсь, — отрапортовал я, и Яблокова скрылась на втором этаже.

Нечаева же замерла, склонив голову, и как-то странно посмотрела на меня. А затем произнесла:

— Можно поговорить с вами наедине, Павел Филиппович?

Я кивнул:

— Охотно.

Мы прошли в кабинет. Дневной свет струился сквозь шторы, ложился на стол. Я встал у кресла, сцепил пальцы и замер. Нечаева же плотно закрыла за собой дверь и обернулась ко мне:

— Разговор очень… конфиденциальный, — начала она, и я кивнул. Громко произнес:

— Советую призраков не подслушивать этот разговор.

За стеной послышалось шуршание и полные разочарования шепотки. И я добавил:

— Сейчас я зажгу «Фонарь Харона», уважаемая Арина Родионовна, и проверю.

Поставил тотемы, чтобы призраки почувствовали силу, и шуршание усилилось. Видимо, любопытные призраки поняли, что некромант не шутит, и поспешили убраться. Я довольно усмехнулся и обратился к стоявшей напротив Нечаевой:

— Итак, что вы хотели сказать?

— Вы были в другом мире? — прямо в лоб спросила Арина Родионовна.

Этот вопрос поставил меня в тупик. Я аж рот приоткрыл от удивления:

— Но… как вы…

— От вас пахнет силами перехода, — пояснила секретарь. — Я чую такое. Особенно после того, как память ко мне вернулась. Вас проводил Морозов по какому-то… очень важному делу?

Я покачал головой:

— Простите, я не могу говорить об этом. Я дал слово…

Девушка немного помедлила, но все же кивнула:

— Понимаю. Просто…

Она замялась, и я уточнил:

— Что?

Девушка покачала головой и неожиданно сказала мягким голосом:

— Ничего, Павел Филиппович. Просто иногда стоит отпускать людей. Дать им возможность избавиться от старых привязанностей и быть счастливыми. Призраки прошлого могут внести в их мир только страхи и боль.

Я кивнул, понимая, к чему клонит Арина Родионовна:

— Вы правы.

— Какие планы на день? — она быстро сменила тему.

— Узнайте, пожалуйста, кто написал статью про погибшего приказчика. Мне нужна фамилия журналиста.

Девушка улыбнулась:

— Заодно сделаю вам бодрящего отвара. А то смотритесь вы, если честно, и правда не очень. Слишком уж бледный, как будто…

— С того света вернулся? — с улыбкой произнес я, и Арина Родионовна рассмеялась. Кивнула и вышла из кабинета.

Телефон в кармане завибрировал. Я вздохнул, подумав, что это, скорее всего, Белова, которой я так и не перезвонил. Узнала, что я вышел на связь, и решила позвонить и рассказать про приказчика. Вынул аппарат, взглянул на экран и удивленно поднял бровь. Потому что номер на дисплее принадлежал не Алисе, а Плуту. Разговаривать сейчас не хотелось ни с кем. Но после недолгих колебаний, я все же принял вызов:

— У аппарата.

— Добрый день, Павел Филиппович, — бодро сообщил Плут, — нашли шаманов. Допросили.

— Я надеюсь… — начал было я.

— С ними разговаривал Гришаня, — поспешно добавил Гордей. — В присутствии Свиридовой. Она следила строго, так что никаких нарушений закона.

— И что они сказали?

— Подтвердили, что работали на «Содружество». Люди они не штатные. Сделали все по стороннему контракту. Сейчас в Петрограде начали открываться конторы, которые предлагают такие услуги. Их наняли проверить адреса и устранить только определенных призраков. Платили двойную цену, так что люди особо вопросов не задавали.

— А закона, который регулировал бы их деятельность, еще нет? — произнес я, больше для самого себя.

— Елена Анатольевна сказала то же самое, — подтвердил Плут.

— Ясно, — тихо ответил я. — Попробуйте подойти к делу с другой стороны.

— Пытаемся, мастер Чехов, — ответил Гордей, и я завершил вызов. С

Сел в кресло, взглянул в окно. Там жил своей обычной жизнью Петроград, который купался в непривычном для лета жарком солнечном счете. Легкие порывы ветра покачивали листья на ветвях деревьев. По мостовой неспешно прогуливались пары, лоточник продавал кренделя, а юркий мальчишка в серой приютской робе сновал между прогуливающимися, пытаясь всучить им свежую газету. А у меня почему-то не выходили из головы слова Нечаевой. Про то, что иногда призракам из прошлого не нужно мешать людям проживать их новую жизнь.

Глава 20

В гостях у репортера

Стук в дверь прервал мои размышления. Я вздрогнул, замотал головой, отгоняя мысли. И произнес:

— Войдите.

Дверь распахнулась, и в проёме появилась Нечаева. В руках девушка держала поднос, на котором стоял чайник и пустая чашка.

— Вот, — произнесла она, поставив посуду на стол. — Этот отвар должен восстановить силы.

— Спасибо.

Я взял чайник, налил в чашку черный напиток. И в этот момент девушка положила передо мной вырванный из блокнота листок:

— Нашла имя репортёра, который писал статью о приказчике, — пояснила Арина Родионовна. — Феликс Грумов.

Я приподнял бровь и взглянул на помощницу, ожидая продолжения.

— Сам репортер скончался. Застрелился в собственной квартире.

Я кивнул и сделал глоток горького отвара, чувствуя, как по венам словно пробежал огонь. А усталость и головная боль начала отступать.

— Удобно, — протянул я. — Очень надеюсь, что он ушел из жизни не по собственной воле. И вы нашли адрес?

Нечаева кивнула:

— Я записала данные.

Я сделал еще глоток, поставил на стол пустую чашку, взял с подноса сложенный лист и поднялся с кресла.

— Отлично. Значит, самое время побеседовать с мёртвым журналистом. Спасибо за помощь.

— Всегда рада быть полезной, — ответила Нечаева и улыбнулась.

Я вышел из кабинета, пересек гостиную и вышел на крыльцо. Спустился по ступеням и вышел из двора, вынимая из кармана телефон. Я хотел было набрать Гришане, но у выхода из арки меня ждал неожиданный сюрприз. В виде Юрия Волкова, который как раз выбирался из припаркованной машины. Заметив меня, он застыл.

— Доброе утро, мастер Волков, — поприветствовал его я.

— Доброе, Павел Филиппович, — ответил тот.

— Вы ко мне? — уточнил я. — Если да, то прошу меня простить. У меня появилось срочное дело в городе.

— Да, — растерянно ответил Волков, почему-то глядя мне за спину. Туда, где за аркой виднелся силуэт дома. Но в следующую секунду, взгляд Юрия стал собранным. — Если хотите, могу вас отвезти.

— У вас, наверное, полно дел, — начал было я, но Волков только махнул рукой:

— Пустое. Как говорил один… человек, до пятницы я совершенно свободен. Прошу в машину.

Он открыл дверь и сел на водительское сиденье. Я занял место рядом. Волков обернулся и вопросительно взглянул на меня:

— Куда едем, мастер? — спокойно уточнил он.

Я вынул из кармана лист, протянул его Юрию. Тот взял его, развернул, взглянул на текст:

— Вам повезло, что с вами поеду я, — произнес он. — Места там неспокойные. И вам нужно солидное сопровождение.

Он завел двигатель, и авто выехало на дорогу.

— Вы ко мне зашли по делу? — спросил я, когда мы отъехали на пару километров от дома.

Мужчина бросил на меня короткий взгляд, словно желал убедиться, что я на самом деле хочу знать правду. В потом вздохнул и негромко сообщил:

— Решил вас проведать. И узнать… все ли у вас хорошо. Все же у нас с вами общее дело.

Стало понятно, что правды от Волкова сегодня я не услышу. Спрашивать его о ночных визитах я не стал. Потому что знал — это меня они не касались. Скорее всего и сегодня Юрий пришел, чтобы увидеть Людмилу Федоровну. Пока это не было проблемой. И я надеялся, что так все и останется.

* * *

Песочная улица располагалась на самой окраине Петрограда. Она была названа из-за складов, на которых хранился песок для множества мануфактур района. Сидевший за рулем Волков нахмурился, то и дело глядя по сторонам.

— Неприятное место, княжич, — пробормотал он.

Я только усмехнулся, заметив на торце одного из домов старое граффити черносотенцев:

— Вроде монархистов жандармы с улиц изжили.

— Изжили да не совсем, — ответил водитель. — Остатки банды раскололись и теперь пытаются поделить наследство.

Словно в подтверждение его слов, впереди на тротуаре появился десяток человек. Рукава черных курток закатаны, на лицах сосредоточенность. Тяжелые ботинки топали по мостовой. А из подворотни навстречу им вышли такие же, в таких же черных куртках.

Даже на расстоянии я почувствовал, как дрогнул воздух от выпускаемой силы. На камнях мостовой появились тотемы. А через секунду завязалась бойня. В которой бойцы не особо заботились о том, выживут ли оппоненты.

Волков едва слышно выругался и поспешно свернул в проулок, чтобы объехать драку.

— Так даже лучше, — сказал он, обращаясь ко мне. — Тут срезать можно.

Я невольно подумал, что Юрий не выглядит встревоженным. Вероятно, он привык к подобным побоищам.

Грумов жил в сером панельном пятиэтажном доме с облупленным фасадом. Волков остановился у крыльца, заглушил двигатель и обернулся ко мне:

— Прибыли, мастер-адвокат. Этот дом. Кажется.

— Подождите меня в машине, — попросил я, и Юрий нахмурился.

— Вы уверены? Как бы не случилось чего.

— Мне так будет спокойно.

— Вы там будете один…

Я взглянул на мужчину и криво усмехнулся:

— Я никогда не бываю один, мастер Волков.

Собеседник нехотя кивнул. Я вышел из машины. Поднялся по полустертым бетонным ступеням, вошел в парадную.

И в этот момент ко мне потянулись призраки. Их было много. Очень. Все они молча следовали за мной, пока я поднимался по лестнице. Заговаривать они не решались. Просто двигались молчаливой свитой. Так, в их сопровождении, я поднялся по широкой лестнице на третий этаж. Остановился напротив нужной двери.

Судя по покрытой пылью створке, в квартире никто не жил. К моему удивлению, пыль лежала ровным слоем. И я с трудом переборол в себе соблазн прочертить линию пальцем. Видимо, призраки в квартире обитали. Они и отпугивали ребятню, чтобы те не писали на пыли надписи и не рисовали разные рожицы.

Словно прочитав мои мысли, дверь медленно, со скрипом открылась. И на пороге появился мужчина одетый в пижаму и домашние тапочки. Он взглянул на меня и произнес:

— Добро пожаловать в мою обитель, некромант.

— Вы Феликс Грумов? — уточнил я, и призрак кивнул:

— Так и есть, некромант. Проходите.

Он посторонился, пропуская меня в квартиру. И я вошел в пахнущую пылью прихожую, услышав, как за моей спиной захлопнулась входная дверь.

Прихожая была узкой, с заваленной обувью полочкой и старым зеркалом в раме. Рядом, на вешалке, висел серый длинный шарф. Пол был застелен потертым линолеумом с рисунком под паркет.

— Да вы проходите в гостиную, — послышался за спиной тихий голос призрака.

Я прошел по узкой прихожей и вошел в просторную комнату. На стенах с пожелтевшими обоями висели выгоревшие фотографии. Почти всю стену справа занимал стеллаж, за стеклянными дверцами которого стояли книги, папки с кипами жёлтых вырезок, брошюры, старые газеты, кое-где между ними расположились чашки с засохшими следами кофе.

На письменном столе у окна, которое выходило во двор, царил творческий беспорядок. Здесь расположилась пепельница, выгоревшая почти добела открытая пачка сигарет, стопка газетных вырезок.

Призрак подошел к окну, развернулся и взглянул на меня:

— Не думал, что ко мне ещё кто-то придёт, — пробормотал он, сложив руки за спиной.

— Уютно тут у вас, — протянул я, осматривая комнату. — Признаться, я думал увидеть место смерти, а здесь…

— У меня было много времени, чтобы убрать устроенный тут бардак. И даже расставить все по местам после обыска, — ответил хозяин квартиры. — Вернуть все, как было.

— Вам помогли уйти из жизни? — осторожно уточнил я, и Грумов кивнул.

— Из-за того приказчика «Содружества»… — начал было я. — Который покончил с собой?

— Андрей Миронович Клыков, — усмехнулся Грумов и вдруг покачал головой. — Не знаю. Я вел несколько дел, и каждое могло стать причиной моей смерти.

Он широко развел руки и вздохнул.

— Таков путь репортера, — продолжил он. — И я был к этому готов, мастер…

— Павел Филиппович Чехов, — представился я.

— Наслышан. Знаю, как зовут народного некроманта. Ну, мое имя вам известно, — ответил Грумов, приглаживая растрепанные при жизни волосы. — Так вы пришли по поводу Клыкова?

Я кивнул, и призрак усмехнулся:

— Редкая мразь, — протянул он.

— Вы знаете, почему этот мерзавец решил покончить с собой?

Грумов усмехнулся:

— Потому, что жандармы вот-вот взяли бы его за старые грехи. Андрею Мироновичу грозила пожизненная каторга.

— За грехи? — не понял я, и Грумов удивленно посмотрел на меня. Потом осторожно уточнил:

— Вы вообще ничего не знаете про историю «Содружества», юноша?

Я покачал головой:

— Они начали слишком активно зачищать хвосты. И призраки, которые могли что-то рассказать, исчезли.

Репортер кивнул:

— Неудивительно. Я занимался «Содружеством» почти пятнадцать лет, мастер Чехов. И сейчас…

Разговор прервал едва слышный шум, словно бы кто-то осторожно ковырялся в дверном замке. Я покосился на Грумова:

— Вы ждете гостей?

Призрак покачал головой и хотел было пройти в прихожую, но я его остановил:

— Не стоит. Если это те, о ком я думаю, то с вами расправятся еще раз.

Осторожно вынул из кармана телефон. Быстро написал сообщение Юрию:

«В дом кто-то входил в последние несколько минут»?

Ответ пришел почти моментально:

«Тут целый черный микроавтобус, Павел Филиппович. Трое от него только что вошли в парадную».

Я довольно усмехнулся, и жестом подозвал призраков, которые застыли у входа:

— Стойте здесь, — едва слышно произнес я, и духи согласно закивали.

Входная дверь скрипнула, отворяясь, и в прихожей раздались приглушенные голоса:

— Да куда их так тянет? — удивленно прошептал кто-то. — Словно…

В гостиную ввалились трое. Двое мужчин и девушка. Рядом с ними парили призраки, которых, по-видимому, удерживали перчатки с нанесенными рунами. Те были надеты на мужчинах и женщине. Едва вся эта процессия вошла в комнату, призраки рванули ко мне. Руны на перчатках вспыхнули, с трудом сдерживая волю голодных духов.

Гости застыли, переводя удивленный взгляд с меня, сидевшего в кресле, на стоявших рядом призраков.

— Добрый день, мастера, — поприветствовал я гостей. — Только что вы, к слову, нарушили одну из статей свода законов уголовных и исправительных. Четыреста шестьдесят восьмую. Проникновение со взломом в чужое жилище, без цели кражи. У вас же другие цели?

Я внимательно посмотрел на них. Гости переглянулись и поспешно замотали головами.

— Значит, — я задумчиво потер подбородок. — Группа лиц… годков восемь каторги каждому. Если судья будет в хорошем настроении.

— А сами вы… — начал было один из мужчин.

Я развел руки и ответил:

— А меня пригласил хозяин квартиры. Вот этот.

Я кивнул в сторону Грумова, а затем вынул из кармана телефон:

— Так что придется мне вызвать жандармов, господа.

Гости снова переглянулись, и боковым зрением я заметил, как один из мужчин кивнул в мою сторону:

— Даже не советую пытаться натравить на меня или Грумова своих цепных призраков, — произнес я, набирая номер. — Как вы уже заметили, ну или почувствовали, в этой комнате полно призраков. Если я поставлю тотемы и напитаю их силой — они мигом сожрут ваших ручных помощников, а потом и вас

Я провел рукой, вызывая тотемы, и от пней потянулись к призракам нити силы, напитывая духов и заставляя их проявиться в материальном мире.

— В лучшем случае от вас останутся только пятна на полу, — продолжил я, делая вид, что ищу в телефоне нужный номер. — В худшем…

Я замолчал, притворившись, что потерял интерес к разговору.

— Что… в худшем? — севшим голосом произнесла девушка.

— В худшем — вы станете батарейками, — спокойно пояснил я. — И призраки будут питаться от вас, погрузив в некое подобие транса. Совместных сил у них хватит, чтобы вас заморозить. Погрузить в состояние, когда вы будете все чувствовать, но сил на сопротивление не останется. Вас будут жрать годами.

Я сделал вид, что нажал кнопку вызова, и приложил телефон к уху.

— А куда вы звоните? — робко уточнил один из гостей.

— В жандармерию, — спокойно ответил я. — Я же предупреждал.

— Не нужно, мастер-некромант, — поспешно произнесла девушка. — Мы…

— Вломились в чужое жилье, — перебил ее я. — Кстати, если мастер Грумов окажется мне полезен, то в ваших уголовных делах появится отягчающее обстоятельство.

— К-к-к-акое? — с трудом проблеял один из гостей.

— С целью скрыть другое преступление, — пояснил я.

От троицы отделился высокий мужчина, который, судя по всему, был в группе за старшего. Ох заискивающе улыбнулся.

— Зачем же жандармерию, мастер-некромант, — вкрадчиво начал он. — Мы же живые люди. Можем договориться.

Я вздохнул, и убрал телефон в карман. Спокойно взглянул на непрошенных гостей. Только теперь понимая, что повадки этого «старшего» очень уж напоминали поведение каторжника. Скорее всего, он состоял в одной из банд. Что же, это объясняло, почему эти шаманы подписались на взлом. Я холодно осведомился:

— Зачем вам понадобился Грумов?

— Нас наняли люди из одной организации… — начал было парень.

— Из «Содружества»? — прямо уточнил я.

Гости боязливо переглянулись. Видимо, они не желали сдавать заказчика. Но и в острог им не хотелось.

— Этого мы сказать не можем, — набравшись храбрости, произнес один из гостей. Он шагнул ко мне и закатал рукав куртки, под которым виднелась татуировка «Черной Сотни». — Да и острогом нас не особо запугать. Пуганные. А если мы заказчика сдадим — кто с нами работать подпишется?

— Поверь мне, добрый человек, нынешняя каторга тебе не понравится.

Знакомый голос из прихожей заставил нас обернуться. В комнату, растолкав плечами, вошел Волков. Мужчина скрестил на груди руки, взглянул на шамана и продолжил:

— Меня зовут Юрий Волков. И меня знают во многих острогах и на каторгах Империи.

С этими словами он задрал рукав, показывая татуировку жнеца:

— И я могу вам гарантировать, что вас выпотрошат в Крестовском остроге. Возможно, даже в карантинной хате.

Мужчина побледнел и отшатнулся. А Волков перевел взгляд на меня и участливо спросил:

— Мешают, Павел Филиппович?

— Что вы, даже наоборот. Мне вдруг стало жутко интересно, зачем они пришли и кто их нанял… — протянул я. — Но увы, они не хотят говорить.

Юрий кивнул:

— Это вполне решаемо, — произнес он и вынул из кармана телефон. — Буквально через три минуты сюда приедет бригада очень злых людей. И…

— Да у нас самих внизу ждет… — начал было один из монархистов, но Волков его перебил:

— Два человека роли не сыграют. А прикрыть вас, сирот, никто больше не сможет. Спишут на местные разборки, да и все.

Монархисты снова переглянулись. А затем, старший тяжело вздохнул:

— Ладно, Павел Филиппович. Мы готовы на разговор. Но не под протокол.

Я кивнул:

— Словно высокорожденного.

— Нас нанял человек из «Содружества», — произнес шаман. — Особо в подробности он не вдавался, а мы и не спрашивали.

Я довольно улыбнулся:

— Ну вот, видите? Можете же, когда хотите. А кого вам заказало «Содружество»?

— Грумова. Бывшего репортера, — хмуро ответил шаман. — Они еще просили квартиру обыскать, чтобы найти папки про холдинг. Если они, конечно, в квартире.

Грумов зло оскалился и открыл было рот, чтобы ответить, но я знаком заставил его замолчать.

— Ну вот и молодцы, — подытожил я, обращаясь к шаманам. — Можете быть свободны. А своим заказчикам передайте, что призрак срочно понадобился адвокату Чехову, который взял его под защиту.

Шаманы переглянулись, явно не обрадованные таким поворотом событий.

— Ну, что замерли, дамы и господа? Свободны. У меня с репортером еще предстоит разговор. И он не для лишних ушей. Мастер Волков, проводите, пожалуйста, гостей на улицу. И мастера шаманы…

Гости уставились на меня.

— Не вздумайте делать глупостей. Если бы решите навредить своими ручными призраками моему товарищу, — я кивнул на Волкова, — или направите их через внешнюю стену, надеясь, что они успеют навредить репортеру… — судя по досаде во взгляде главаря, я понял, что раскрыл его план, — Я злопамятный. И обязательно вас накажу за подобную выходку.

— Накажете? — осторожно уточнил старший шаман.

— Сделаю своими призраками, — холодно пояснил я. — Вечно будете мне служить. И будете мечтать о том, чтобы я вас развеял. Я сделаю ваше посмертие поистине невыносимым.

Глава 21

Лед тронулся

Дважды шаманов просить не пришлось. Они поспешно покинули квартиру. И через несколько мгновений за незваными гостями захлопнулась входная дверь.

— Пожалуй, я за ними прослежу, — тихо сказал Волков. Его голос был сдержан, но в нём зазвучала та напряжённая энергия, с какой хищник чует добычу. Юрий поспешно направился прочь, на ходу вынимая из кармана пиджака телефон. Видимо, мой знакомец все-таки решил подстраховаться и позвонить своим товарищам, чтобы они помогли в случае чего.

В комнате повисла тишина, только занавеска медленно колыхалась от сквозняка. Призрак стоял у окна, растворённый в солнечном рассеянном свете. Бледный, полупрозрачный, с провалами темных глаз — Грумов выглядел спокойным, но в этой спокойствии чувствовалось столько тяжести, что у меня внутри невольно сжалось.

— Они… — начал было хозяин квартиры, и я кивнул:

— Приходили по вашу… душу. Видимо, «Содружество» зачищает все концы, даже самые старые. Раз вспомнили про вас.

Призрак рассеянно провёл рукой по подоконнику, совсем не замечая, как пальцы прошли сквозь дерево.

— Они еще вернутся, — тихо прошептал он, глядя в окно на улицу, где монархисты уже подходили к микроавтобусу. — И мне нечем будет им ответить.

Призрачный репортер с беспокойством взглянул на меня, словно ожидая поддержки. Солнечный свет проходил сквозь его плечо. Он казался прозрачным, но его глаза были живыми. Испуганными и полными памяти.

— Я готов взять вас с собой, — произнес я. — Если знаете, где находится предмет, к которому вы привязаны. В моем доме они до вас не доберутся.

На лице Грумова проступило что-то вроде облегчения:

— Сейчас, — пробормотал он, подходя к стеллажам. — Она была где-то здесь. Но после моей смерти… кто-то брал её в руки. Я чувствовал. Словно дёрнули за жилу, что осталась соединять меня с этим миром.

Его силуэт чуть дрожал, а в воздухе ощутимо похолодало. Призрак исчез в стеллаже, а через мгновение книги, стеклянные дверцы распахнулись, и пожелтевшие папки, стопки старых газет разлетелись по комнате. А через мгновение Грумов шагнул из стеллажа. Перед собой он бережно нес старую выцветшую фотографию, на которой подросток в шляпе держит за руку девушку.

Я заметил, как изменился призрак. Очертания Грумова будто стали плотнее, черты лица резче.

— Это она, — выдохнул он. — Пока она у меня, я помню, кем я был. Как жил. И за что умер.

Он молча передал мне фотокарточку. Бумага оказалась неожиданно тёплой, будто в ней ещё хранилось чьё-то прикосновение, или может быть, что-то другое — память, чувство, след давно ушедшего взгляда. В тот же миг призрак вздрогнул. Его силуэт потерял чёткость, как будто что-то резко потянуло его изнутри, за самую тонкую, незаметную нитку. Он замер.

— Это Фрося, — наконец заговорил он, глядя на снимок. Голос стал тише, спокойнее, с оттенком чего-то почти человеческого. — Мы познакомились, когда я был ещё гимназистом. Бойкая девчушка, вечно с распущенной косой и чернилами на пальцах. Стихи писала — тайком, на обрывках бумаги, и прятала их в книжки. Я влюбился в неё, как влюбляются мальчишки — сразу и бесповоротно. Мне тогда казалось, что с ней — целый мир, а без неё — пусто.

Он помолчал. Я не перебивал.

— Мы вместе выпустились из гимназии. Гуляли по набережной, мечтали. Хотели пожениться, несмотря на то, что её родня была против. Я был беден, а она из семьи с положением. Я ей не ровня, и это всем вокруг было ясно, кроме нас двоих. Но…

Он осёкся. И замер так, как умел только призрак — совершенно, будто время на мгновение перестало существовать.

Несколько долгих секунд он просто смотрел перед собой. Глаза оставались открытыми, но взгляд будто ушёл внутрь. Потом призрак заговорил снова, оставаясь всё таким же неподвижным:

— Мне показалось, что без семьи мне будет проще. Что свобода и карьера важнее. Я тогда был полон амбиций и глупостей. Думал, что стану известным, свободным, нужным. И сказал ей об этом не как размышление, а как принятое решение. Смело сообщил, что она мне мешает. Что держит на месте.

Он покачал головой, чуть заметно.

— Я, глупец, даже носовой платок с собой принёс. Подумал, что она разрыдается, а я дам ей платок, и это будет достойное прощание. Но Фрося не плакала. Она просто посмотрела мимо меня. И в этом взгляде было столько холода, что у меня внутри что-то сжалось. Я попытался заговорить, все исправить, взять слова обратно, но она уже отстранилась. Решительно вырвала руку из моей ладони. И ушла.

Он медленно опустил взгляд. Голос стал чуть тише.

— Я пожалел об этом почти сразу. Хотел вернуться, извиниться, но было поздно. Её родители только этого и ждали. Меня рядом с ней больше не было. Через несколько месяцев она вышла замуж, как говорили, за какого-то дипломата. Потом уехала. Слышал, в Мезоамерику. Кажется, стала там консулом после смерти супруга.

Я нахмурился. Имя сразу не всплыло, но фраза о женщине-консуле с холодным сердцем звучала знакомо. Я уже слышал об этом. И теперь, похоже, начинал понимать, о ком шла речь.

— Если я заберу фотокарточку с собой, то вы уйдёте со мной, — сказал я спокойно. — Но предупреждаю сразу: вы больше не вернётесь в эту квартиру. Никогда.

Грумов замер. Он смотрел на меня, и в этом взгляде была смесь удивления, сомнения, растерянности. Казалось, он знал, что когда-нибудь это произойдёт, но был не готов, что «когда-нибудь» наступит сегодня.

Он медленно перевёл взгляд по комнате. Тоскливо, как человек, которого выселяют из единственного места, где всё хоть как-то понятно. Его пальцы сжались, как будто он действительно прикасался к знакомым предметам — к книгам на полках, к старой скатерти на столе, к фарфоровой чашке с выщербленным краем. Повернулся в сторону окна, где под лёгким слоем пыли висела занавеска, и будто бы хотел потянуться к ней, но так и не решился.

Он снова застыл, как это умели только мёртвые — полностью, без малейшего движения. А потом заговорил, будто торопясь уйти от мысли о расставании:

— Наверное, вы хотите узнать, что мне удалось выяснить про «Содружество»?

Я кивнул. Спокойно, сдержанно, но с готовностью.

— Признаться, именно за этим я и пришёл, — сказал я. — Надеялся, что у вас есть хоть какие-то сведения об агрохолдинге.

На тонких губах Грумова появилась ухмылка. Она была мрачная и упрямая, с налётом удовлетворения, которое бывает у тех, кто, наконец, дождался своего часа.

— Я копал под них почти десять лет, мастер-некромант, — произнёс он, и в голосе его появился азарт. — Ещё со времён Смуты. Тогда многое было не на виду, но всё уже начиналось. И теперь, раз уж пришло время — я готов рассказать всё, что знаю.

Его голос стал более чётким, как будто решимость и жажда поквитаться делали его сильнее.

— Я бы с радостью послушал, — произнес я.

Призрак немного помолчал. Подлетел к окну, выглянул во двор, на облупленный фасад соседнего дома, как будто что-то там ещё связывало его с этим миром:

— Вы знаете хоть что-нибудь про «Содружество»? — не оборачиваясь, начал он. Голос его был глухим, чуть дрожащим, как у человека, вспоминающего нечто, что лучше было бы забыть.

— Расскажите всё, — тихо сказал я.

— Смута была лихим временем, которое поменяло многое, — начал Грумов после недолгой паузы. — Все грабили всё и всех. Некоторые люди высоко взлетели, и сейчас большие и уважаемые люди только потому, что тогда быстро отбросили понятия честь и совесть, и начали ловить рыбку в мутной воде. В руках нужных людей быстро скопились капиталы, которые пахли порохом, большой кровью и сотнями смертей. И эти капиталы нужно было как-то легализовать. И тогда нескольким светлым головам пришла идея, как легализовать капиталы.

— Земля, — догадался я, и призрак кивнул. Двинулся от окна к книжной полке. Его шаги были беззвучны, но воздух шевелился:

— Во владениях Демидовых были тысячи гектар земли. Большинство из которой была пахотной, сдаваемой в аренду от Империи. А в начале Смуты Демидовых не стало. И земля сделалась ничьей. Её можно было взять. А можно было купить за бесценок.

— И тут в схеме появился мастер Клыков?

Грумов снова кивнул:

— Андрей Миронович в те времена был никем. Так мелким государевым слугой в земельном реестре. Но он знал, где земли спорные, а где — непонятно кому принадлежат. Часть земель новый Император пытался реализовать под продажу мелким помещикам. Само собой за бесценок. Зачастую, такие помещики были ничем не хуже разбойного люда. И пытались отнять друг у друга лакомые куски. Часто, в результате такой дележки лилась кровь. Либо владельцы земель оказывались в остроге. И Миронов сперва помог «Содружеству» скупить ничейные земли через подставные компании. А иногда помещики умирали при странных, невыясненных обстоятельствах. И в результате несчастных случаев на воле или на каторгах. Один повесился в конюшне. Другой умер от укуса змеи. Третий сгорел на собственной мельнице

Я молчал. Внутри уже начала складываться картина. Я знал, что он скажет дальше.

— А когда самые лакомые куски из таких земель закончились, «Содружество» начало переоформлять спорные земли путем разных афер и мошеннических схем.

— Это многое объясняет, — произнес я.

Призрак подошёл ближе. Его глаза были пугающе живыми.

— «Содружество» вливало в купленные земли колоссальные средства, которые брали в банках в кредит. И тут основателям снова повезло. Потому что банки в Смуту открывали такие же мутные люди. И большинство банков, в которых были оформлены кредиты, обанкротились. Осталась только пара, но отдать им долги не было никакой сложности. А земли, для разработок которых по бумагам покупалась техника и нанимались люди, зарастала травой. До самого конца Смуты. Но люди, которые создали эту схему, получили чистые капиталы объемом в сотни тысяч. Миронов и остальные получили должности, титулы, и вышли в Высокий Свет. Все про это забыли. Все, кроме нового начальника третьего отделения. Который и возобновил расследование. Петля вокруг Миронова начала затягиваться. Приказчик понял: счёт подан, отвертеться уже не выйдет. Впереди бессрочная каторга и бесчестье для семьи. И Миронов выбрал путь из открытого окна.

Грумов замолчал. Комната словно стала холоднее. Я чувствовал, как между досок пола поднимается сырой воздух.

— У вас остались хоть какие-нибудь доказательства?

Грумов кивнул и посмотрел в окно.

— Да, — тихо ответил он после паузы. — Мне удалось кое-что собрать. Я спрятал все, но не здесь. Я понимал, что рано или поздно ко мне придут. Я арендовал банковскую ячейку. «Промышленный Кредитный», отделение на Литом проспекте. Она оплачена… ещё месяца на три.

— Этого может хватить, — ответил я.

Призрак усмехнулся, и в этом было что-то почти отцовское. Уважение.

— Пора, — сказал я. — Вы дадите показания. А ваши бумаги дадут делу ход. И эти организаторы не отвертятся. Даю слово высокорожденного.

Он кивнул — впервые за всё время уверенно.

— Только перед тем, как мы покинем вашу квартиру, я должен сделать кое-что важное, — произнес я и обернулся к призракам, которые застыли в стороне и с уважением смотрели на меня. Обратился к ним. — Я могу перевести вас за грань. Всех, кто желает.

Призраки некоторое время молча смотрели на меня. И я добавил:

— Те, кто хочет перейти, просто сделайте шаг вперед.

Первым двинулся старик в залоснившемся пиджаке. Он шел медленно, будто боялся споткнуться. Я призвал тотем, создал портал, и фигура старика растаяла в проёме, и на секунду в комнате запахло свежей землёй после дождя. Следом потянулись остальные. Кто-то с облегчённым вздохом, кто-то с тихим «спасибо». Через двадцать минут в комнате остался только десяток призраков, которые решили остаться. Я разорвал плетение потустороннего портала и устало произнес:

— Не балуйтесь тут. В Петрограде появилось отделение жандармов, которые занимаются призраками. Так что если будете хулиганить и стращать людей — на вас быстро найдут управу.

В подтверждение моих слов Буся затряс корнями. Призраки согласно закивали, давая понять, что согласны с правилами. Пенек довольно кивнул, словно послушание призраков было целиком его заслугой. Я решил не возражать, отправил гордый пенек в межмирье и сделал шаг к выходу, чувствуя, как холод от его присутствия стелется за моей спиной. Уже у дверей обернулся. Репортер стоял в паре шагов от меня. И мне показалось, что на миг его силуэт дрогнул, и я увидел молодого, уверенного человека, каким он, наверное, был в тот день, когда подписал свою первую статью. Но затем морок спал. И я вышел из квартиры.

Лестница показалась длиннее, чем была, когда я поднимался в жилье репортера. Я вышел из парадной, остановился на крыльце осматриваясь. Воздух во дворе пах сырой листвой. Черный микроавтобус монархистов уехал, на парковке стояло только несколько машин, у капотов которых топтались люди в камуфляжной форме. Волков выделялся на их фоне дорогим черным костюмом. Он стоял и общался с ребятами, но, заметив меня, прервал разговор. Уточнил:

— Узнали что-то?

Я кивнул:

— Даже больше, чем хотел.

— Тогда едем? — уточнил «кадет».

— Едем, — ответил я и сел в машину.

* * *

Солнце било в лобовое стекло, но в салоне было прохладно. Город за окном тёк, как вода: лениво, обыденно, в привычном ритме. В салоне стояла тишина, слышен был только шорох шин по мокрому асфальту и редкие удары дворников по стеклу нарушали этот гулкий вакуум. Сидевший за рулем Волков не расспрашивал о подробностях разговора с репортером. Я чувствовал его напряжение по тому, как он стискивал руль. Я заметил, как «кадет» то и дело косится в боковые зеркала.

— Хвост, — коротко сказал он. — Черная тонированная машина. Сидит почти от адреса. Едет на дистанции.

Я медленно повернул зеркало. Машина шла за нами как приклеенная, точно на одном расстоянии. Не приближаясь, но и не теряя нас из вида. Внутри что-то неприятно шевельнулось.

— Монархисты не медлили, — тихо сказал я. — Уже доложили, что мы унесли с собой нечто важное. И «Содружество» не могло не среагировать. Скорее всего, подрядило тех горе-шаманов или их друзей понаблюдать за нами.

Волков повернулся ко мне, уточнил:

— Что делаем?

Я пожал плечами:

— Спокойно едем дальше. Монархисты не скудоумные, чтобы нападать на нас по дороге. Скорее всего, в «Содружестве» решили, что мы можем привести их к тайнику репортера. Но мы поедем домой. Как и планировали.

Волков молча кивнул.

Улица впереди казалась длиннее, чем должна быть. В каждом переулке мерещился блеск стекла, у обочин стояли припаркованные машины с темнеющими окнами, за которыми можно было спрятать всё, что угодно: от скучающего водителя до притаившихся в засаде бойцов. Плечи сами собой напряглись, глаза начали цепляться за каждую вывеску, за каждый отблеск света на мокром металле.

Напряжение не спадало до момента, пока Волков не повернул к уже знакомой арке. Двор дома встретил тишиной. Даже вороны на яблоне сидели молча, вжимая головы в плечи. Только лужи блестели под солнцем, как зеркала. Волков остановился у крыльца, и я открыл дверь:

— Спасибо, что составили мне компанию, мастер Волков. Зайдете на чай.

«Кадет» покосился на открытое окно второго этажа. Из гостиной слышались голоса. И Юрий на секунду замер, будто вслушиваясь. А затем покачал головой:

— Нет, мастер Чехов. Мне пора.

— Как знаете, — ответил я и вышел из авто.

— Звоните в случае чего, — произнес Юрий, и я кивнул.

— Непременно.

Закрыл дверь, поднялся по ступеням крыльца и вошел в приемную. Дом встретил прохладой и тишиной. Я прошёл в кабинет, чувствуя, как следом тянется лёгкий озноб: призрак шел следом за мной, привязанный к фотокарточке, которую я нес в кармане. Закрыл за собой дверь. Репортер же проявился у стены и вопросительно посмотрел на меня, словно ожидая пояснений.

Я подошёл к окну. С улицы тянуло сыростью. Под кустом роз притаился Пряник, который пристально наблюдал за купающимися в лужах воробьями. В его позе было что-то угрожающе терпеливое.

— Мы начинаем, господин Грумов, — не оборачиваясь к призраку, сказал я. — Посмотрим, кто кого.

Глава 22

Призрачное общежитие

Размышления прервал стук в дверь:

— Павел Филиппович, — послышался из приемной голос Нечаевой. — Людмила Федоровна…

Я поморщился, вспомнив, что должен был отобедать в компании Яблоковой. Взглянул на часы и с трудом сдержал вздох облегчения. У меня оставалось еще десять минут. И я поблагодарил Искупителя за то, что успел вернуться ко времени. Потому что я обещание совсем вылетело у меня из головы.

— Сейчас буду, — коротко ответил я. Обернулся к стоявшему в центре кабинета Грумову:

— Подождите меня здесь.

— А… — начал было бывший репортер, но я его перебил:

— Я скоро вернусь, и мы обсудим план дальнейших действий.

И быстро вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Арина Родионовна ждала меня в приемной:

— Мне кажется, вы прошли по очень тонкому льду, Павел Филиппович, — заметила она, когда мы шли к лестнице.

Я только пожал плечами:

— Я должен был встретиться с репортером. И, как оказалось, торопился я не зря.

Нечаева обернулась ко мне, вопросительно взглянула, ожидая продолжения. И я вкратце пересказал ей свой визит к Грумову.

— Выходит, «Содружество» забыло про этого репортера, — задумчиво произнесла девушка. — Но вы вовремя вмешались.

— Нам повезло, — ответил я.

Мы вошли в гостиную, и разговор прекратился словно сам собой. А через долю секунды я услышал голос Людмилы Федоровны:

— Вы привели в дом нового призрака, Павел Филиппович? — с лёгкой ноткой укоризны в голосе спросила Яблокова, появившись в дверях кухни.

— Так получилось, — развёл я руками, не оправдываясь, просто констатируя.

Женщина прищурилась, но промолчала. Только чуть заметно качнула головой, как будто что-то мысленно отметила для себя.

— Такие вещи надо уточнять заранее, — мягко пожурила она, не повышая голоса. — Дом не гостиница, Павел Филиппович. А с большим количеством призраков здесь становится холодно, как в склепе. И неуютно.

Я виновато пожал плечами и открыл было рот, но Яблокова махнула рукой, указывая в сторону кухни:

— Давайте, к столу. Настой уже дошёл. Чайник, между прочим, второй раз кипятить не планирую.

— Мне нельзя было оставлять этого духа в его квартире, — спокойно сказал я, усаживаясь за стол. — Его могли уничтожить.

— С таким подходом ты со всего Петрограда начнёшь собирать бездомных и убогих призраков, — возвращаясь к теме проворчала Людмила Федоровна, проходя мимо с чайником в руках. — А дом у нас, на минуточку, не резиновый.

Я молча смотрел, как она разливает настой по чашкам, ловко придерживая крышку.

— Нам, конечно, повезло, — продолжила она. — Ярик у нас замечательный мальчик. Тихий, порядочный. Василий… тоже хороший. И Борис Николаевич… ну, Борис Николаевич — это вообще редкость. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь, даже среди живых.

Я сдержанно усмехнулся, но ничего не сказал. Напоминать о том, как она поначалу встречала Ярослава, смысла не было. Ещё совсем недавно она сама не пускала его на порог.

Теперь же называла его хорошим мальчиком и ставила в пример.

— У нас новый сосед, — раздался из стены глухой голос, после чего из штукатурки аккуратно, как из воды, показалась голова Козырева. Он выглянул внутрь кухни, осмотрел присутствующих и обиженно насупился.

— Мы же условились, что вы приведёте женщину, — произнёс он с тем видом, будто его надежды на светлое будущее оказались жестоко обмануты.

— Что? — Яблокова отреагировала мгновенно. Голос у неё стал заметно резче, а взгляд наполнился колючим холодом. — Это что ещё за разговоры? Вы что, и правда решили устроить здесь общежитие? Ох, чуяло мое сердце…

Она посмотрела на меня, приподняв бровь и явно ожидая ответа.

— Технически, мы не живём, — спокойно протянул Борис Николаевич, проходя мимо двери с книгой в руках. — Потому правильнее говорить: общеобиталище.

Он сказал это тоном преподавателя на лекции, не замедляя шаг, и, судя по всему, был доволен точностью формулировки.

Я бросил взгляд на Пряника, который мирно спал на подоконнике и, кажется, был единственным, кого вся эта ситуация вовсе не беспокоила. Хотя и он, скорее всего, был бы не против, если бы «новые соседи» приносили с собой что-нибудь съедобное.

— Не отвлекайтесь от темы разговора, мастер Чехов, — произнесла Людмила Фёдоровна, не дожидаясь ни пояснений, ни комментариев. Она говорила это строгим учительским тоном, стоя с чашкой в руке и внимательно следила за каждым моим движением.

— Не отвлекаюсь, — тут же ответил я.

— Вот и хорошо, — кивнула она, поставив чашку передо мной. — А теперь, Павел Филиппович, отвечай: о какой женщине идет речь?

Козырев в это время уже полностью вышел из стены, поправил воротник и многозначительно покосился через дверной проем в сторону Бориса Николаевича. Тот стоял у стеллажа с книгами. Лицо у Василия приняло выражение тонкой скорби, будто я вот-вот готов был нарушить призрачный кодекс молчания. Он покачал головой — чуть, почти незаметно, но в этом движении было столько намёков, что впору было звать дешифровщика.

Я посмотрел сначала на одного, потом на другого, а затем на Людмилу Фёдоровну, которая всё ещё ждала ответа.

Покачал головой и развёл руками, будто пытался придумать, как выкрутиться с минимумом потерь. Сказать правду — значит выдать планы Козырева. А он потом мне еще лет сорок будет припоминать такое предательство. Но ситуацию спас сам Василий.

— Как-то зашёл разговор о том, что у нас в доме не хватает мёртвых баб… то есть, женщин, — заявил он, подаваясь вперёд с выражением лица человека, который искренне верит, что помогает.

Я закрыл глаза ровно на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы Яблокова уже подбоченилась и смерила всех присутствующих взглядом, от которого в иных обстоятельствах хлеб зачерствел бы прямо на столе.

— И кому из вас, простите, не хватает? — уточнила она, глядя сначала на Василия, потом на Бориса Николаевича, а затем и на меня, как на возможного организатора этой «инициативной группы».

Арина Родионовна вежливо отвела взгляд и спрятала улыбку за деликатным покашливанием.

Козырев, поняв, что ситуация грозит перерасти в разбирательство с элементами воспитательной беседы, вновь вмешался.

— Павел Филиппович решил, что будет… гармонично, — начал он, избегая прямых формулировок, но под моим осуждающим взглядом сдался. — Ну, завести в доме ещё одну ба… — он осёкся, кашлянул и исправился, — женщину.

Он произнёс это слово с особым ударением, как будто пытался вложить в него одновременно и уважение, и покаяние, и тонкую надежду на прощение.

Яблокова молчала, но выражение её лица ясно давало понять, что разбирательство ещё впереди.

— И зачем? — с прищуром спросила Яблокова, глядя на меня с видом строгим, почти официальным. Но я сразу заметил смешинки в её глазах — те самые, что появлялись, когда она хотела пожурить, но не всерьёз.

— Вот чего вам в жизни не хватает, Павел? — продолжила она. — Или это Василию нужна компания?

При этих словах Козырев, не произнося ни звука, буквально соскользнул в стену, исчезая с тем выражением лица, какое бывает у человека, который вдруг вспомнил, что у него где-то срочное дежурство или непродленная посмертная командировка.

Яблокова покачала головой, подошла к столу и аккуратно принялась разливать чай по чашкам, действуя точно, с привычной уверенностью.

— Давай договоримся, Павел, — сказала она, не отвлекаясь от дела. — Если ты приводишь домой призраков на передержку — хорошо, твоё право. Но предупреждай, пожалуйста, тех, кто, как минимум, их видит и слышит так же, как ты.

Она поставила передо мной чашку и только потом добавила, уже мягче:

— Это ведь не одного тебя касается. У нас тут, может, и потустороннее общежитие, но всё-таки не общественное.

— Согласен, предупреждать надо, — кивнул я, обхватывая ладонями чашку. — В свое оправдание я хотел бы сказать, что это очень важный свидетель по делу «Содружества», который обещал мне помочь вывести агрохолдинг на чистую воду.

Людмила Федоровна нахмурилась:

— И где же вы его взяли? — поинтересовалась она.

— В квартире, где он жил, — просто ответил я. — Кстати, я успел на адрес буквально за секунду до того, как туда прибыла команда зачистки.

— И как же ты решил вопрос? — полюбопытствовала соседка.

— Мне помог один человек. Тот самый, который отвозил меня на адрес.

— И кто же это, если не секрет? — голос Яблоковой был всё ещё ровным, но в нём уже слышалось лёгкое ожидание подвоха.

— Юрий Волков, — спокойно ответил я. — И при нём я как-то не решился звонить и сообщать, что вернусь не один.

Яблокова замерла. Лишь на секунду, но рука, державшая чайник, чуть дрогнула. Она поставила его на доску, как будто опасаясь расплескать настой.

— Он раньше за вами ухаживал? — тихо и очень деликатно поинтересовалась Арина Родионовна, даже не поднимая глаз от чашки.

— Ещё до того, как он попал в острог, а потом и на каторгу, — тихо ответила Людмила Фёдоровна, и в голосе её не было ни горечи, ни обиды. Только тихая усталость, как от воспоминания, которое давно отпустило, но оставило за собой лёгкую тень. — Он всегда был сложным человеком. Неудобным, непростым. Но из тех, кто держит слово. Не предаёт. Даже когда всё вокруг рушится.

Она помолчала немного, словно решая, стоит ли продолжать, а потом всё же добавила, не глядя ни на кого:

— У нас с Юрой были общие дела. Я помогала ему с поставками хмельного, когда ещё действовал Демидовский сухой закон. Не по зову совести, конечно, а по обстоятельствам. Он даже жил какое-то время у меня в подвале, скрываясь от жандармерии. Там был потайной ход, который вел в соседнее здание. Так было проще.

Она говорила спокойно, как будто вспоминала не свою жизнь, а старую историю.

— До чего ж интересная у вас была жизнь, — ахнула Арина Родионовна, приподняв брови и чуть склонив голову.

Яблокова тепло улыбнулась ей в ответ, наклонилась и поправила на волосах девушки заколку, которая сбилась набок. Движение было лёгким, будничным, с домашней заботой, что не требует слов.

— Оглядываясь назад, — сказала она спокойно, — мне самой трудно поверить, что я не погибла раньше. Времена были такие… Непростые.

Она взяла чашку, сделала глоток и поставила её на блюдце, прежде чем продолжить:

— Но мне, видимо, везло. Или, может, дом меня берег. Или характер помог. Он у меня не самый мягкий, но пригодный для выживания. Я даже как-то умудрилась не попасть под горячую руку начальника третьего отделения жандармерии.

Она сказала это с лёгкой усмешкой, без хвастовства. Но в голосе прозвучала гордость, позволителеьная человеку, успевшему пройти сквозь годы и выйти с целым списком историй, которые можно вспоминать при чае.

— Давайте лучше пообедаем, — сказала Яблокова. — Поболтать мы ещё успеем, когда будет уместно. Не зря же я, в конце концов, готовила вкусности.

Она подошла к плите и ловко, не торопясь, начала разливать по тарелкам горячую похлёбку. Аромат поплыл по кухне. Он был насыщенный, чуть терпкий, с нотками рыбы, корнеплодов и чего-то свежего, пряного. В густом отваре плавали кусочки овощей и мелко рубленная зелень.

Когда тарелки были расставлены, она принесла тёплый хлеб, с хрустящей корочкой.

Я взглянул на накрытый стол и только тогда понял, как сильно проголодался. Потому взял ложку, вдохнул аромат и начал медленно, с удовольствием есть. Разговоры могли подождать.

Пока мы молча доедали похлёбку, Яблокова между делом начала рассказывать:

— Евсеев сегодня на рынке добыл отличной рыбы. Не замороженная, не дышащая прошлогодним льдом, а настоящая — пахнет водой, как положено. Хватит ещё, чтобы вечером запечь в духовке. Чтобы потом никто по ночам не хлопал дверью холодильника.

Она взглянула на меня, будто заранее подозревая, кто именно может стать нарушителем порядка.

— Надеюсь, — продолжила она, — что вечером заглянет Фома Ведович. Он рыбу очень уважает. Только видит хвост и у него сразу настроение поднимается. А Иришка, между прочим, так и не вернулась из своей поездки в деревню.

— До сих пор? — с лёгким удивлением подняла брови Арина Родионовна. — Это уже странно. Может, там что-то дурное приключилось? Надо бы выяснить.

Я взглянул на Яблокову, но та только качнула головой, будто Иришкин характер был для неё давно прочитанной книгой:

— Уж кто-кто, а Иришка сама кого хочешь испугает, не то что потеряется. Скорее всего, застряла у кого-то из дальних тётушек и варит там варенье по особому столичному рецепту.

Она сказала это буднично, но в голосе сквозило беспокойство.

— Думаю, что Питерский в курсе дел невесты. Но я все же спрошу, не нужна ли ему помощь, — кивнул я.

— Правильно. Спроси, Павел Филиппович. Сам Фомушка может постесняться обратиться за помощью. Он же у нас стеснительный. И как только с целым отделом справляется? Они ж там из него веревки вьют, наверное.

— Зря вы так считаете, — возразил я. — Фома у нас парень неглупый. Он себя в обиду не даст.

— Хорошо если так, — вздохнула Людмила Федоровна и добавила, бросив на меня короткий взгляд, — Но ты проследи по своим каналам, Павел Филиппович, чтобы все у него было как надо.

— Прослежу, — пообещал я.

Обед закончился, и я нехотя встал с кресла.

— У вас еще остались срочные дела, Павел Филиппович? — уточнила Нечаева.

Я кивнул:

— Хотел бы поговорить с Грумовым, а потом попробовать провернуть одно дело.

Арина Родионовна нахмурилась, но кивнула:

— Если я могу помочь — обращайтесь, Павел Филиппович.

Я задумался, а затем сказал:

— Скорее всего, ваша помощь мне и правда понадобится. И я был бы очень признателен вам.

Мы вышли из гостиной, спустились в приемную:

— Подождите меня здесь, — попросил я и направился к кабинету. В спину мне донеслось растерянное «Хорошо».

Я вошел в комнату, закрыл за собой дверь. И передо мной развернулась весьма забавная картина.

Грумов стоял у окна, а в паре шагов от него замерли Козырев, Ярослав и Борис, которые пристально рассматривали призрачного репортера.

— Так ты ответь на вопрос, ты кто будешь? — настаивал Василий.

— Странник я, — прогнусавил Грумов. — Из Псковской губернии.

Призраки удивленно переглянулись:

— Не понял, — произнес Козырев.

Грумов лукаво улыбнулся и открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент я решил вмешаться в беседу.

— Это репортер Грумов, который гостит у нас и помогает мне раскрыть дело «Содружества».

Призраки мигом обернулись:

— Да мы что, Павел Филиппович, — тут же начал Козырев. — Мы ничего. Просто заметили приблудного, вот решили расспросить, с какими помыслами он к нам пожаловал.

— Надеюсь, я смог ответить на ваш вопрос, — прервал я призраков. — А теперь мне нужно поговорить с мастером Грумовым наедине.

Призраки переглянулись и согласно закивали, всем видом давая понять, что все осознали. А затем, один за другим шагнули в стену, растворившись в доме.

— Простите моих соседей, — произнес я, обращаясь к Грумову. — У них очень своеобразное чувство юмора.

— Понимаю, — ответил репортер. — Это их территория, и их настороженность мне весьма понятна. Особенно в наше нелегкое время.

— Думаю, вы сможете найти с ними общий язык, — заключил я. — А теперь я хотел бы поговорить с вами о деле.

Призрак с интересом взглянул на меня, ожидая продолжения. И я произнес:

— Вы говорили о том, что укрыли бумаги по делу «Содружества» в ячейке отделения «Промышленного Кредитного Банка».

— Не совсем так, — поправил меня Грумов. — У меня были наработки по старым делам «Содружества».

Я довольно кивнул:

— В отсутствии других доказательств, этого может хватить. Итак, я предлагаю съездить в отделение и постараться забрать бумаги. Я выступлю вашим представителем, и вместе мы попросим приказчика, чтобы он вскрыл ячейку и выдал вам ваше имущество. Ваша родня так и не вступила в наследство, так что пока еще вы единственный собственник всего. Пусть и призрачный.

— А если приказчик не отдаст? — с сомнением уточнил Грумов.

— Тогда нам придется действовать по плану «Б», — решительно ответил я. — Но эти документы мы из ячейки изымем. Идемте, мастер Грумов.

С этими словами я направился к выходу из кабинета. Репортер последовал за мной.

Глава 23

Визит в банк

Нечаева встретила меня в приемной. Секретарь была уже собрана и готова к поездке:

— Арина Родионовна, — начал я. — Мне придется поехать к нужному месту с Гришей. Вы же должны будете добраться до места встречи отдельно, не привлекая внимания. Очень желательно, чтобы приказчик или управляющий банка не видел нас вместе. Мне нужно, чтобы вы очень деликатно использовали свою силу.

— Вы решили кого-то ограбить? — пошутила девушка.

— В другой раз, — с улыбкой ответил я. — Я не стану делать что-то противозаконное. Если вы будете ждать меня в зале…

Девушка кивнула:

— А где это место встречи, Павел Филиппович? — деловито уточнила она.

Я продиктовал адрес и поспешно добавил:

— Я позвоню вам, когда нужно будет выдвигаться.

Девушка удивленно взглянула на меня, видимо, не понимая, зачем такая конспирация, но вопросов задавать не стала. Просто кивнула.

— Я все объясню, Арина Родионовна, — добавил я. — Но после того как мы завершим дело.

Она взглянула на меня с доверием, и от этого выражения на сердце стало тепло. Я привлек девушку к себе и коснулся губами ее щеки.

— Спасибо за понимание. Я вам обязан…

— Однажды я с вас стребую этот долг, — произнесла девушка, и ее щеки вспыхнули, когда она отстранилась.

— Буду ждать, — ответил я и с этими словами вышел из дома, пересек двор и нырнул в арку.

Мои опасения подтвердились. Машину монархистов я заметил, как только вышел из двора. В десятке метров стояло всё то же неприметное авто, что ехало за нами от дома репортёра Грумова. Скорее всего, бывшие черносотенцы не подумали, что Волков мог их засечь, пока вёз меня домой. Либо эти представители банды были недалекими. Впрочем, один вариант не исключал другой.

Я сделал шаг, и передо мной тут же остановилась машина такси. Боковое стекло плавно опустилось, и из салона выглянул улыбающийся Гришаня:

— Доброго денечка, мастер-некромант, — весело произнёс он.

Я кивнул, открыл дверь и сел внутрь.

В салоне едва слышно играла какая-то мелодия, и водитель поспешно убавил звук. Повернулся ко мне.

— Видишь тех гостей? — уточнил я, едва заметно кивнул в сторону припаркованной машины.

Гришаня покосился на монархистов, поморщился:

— Кто ж их не заметит. Грязно следят, сидя у всех на виду, думая, что их не замечают. Впрочем, это в их стиле. Скудоумные, что с них взять? Отвлечь их мастер?

Я кивнул:

— Если несложно. И желательно продержать их тут как можно дольше.

Водитель довольно усмехнулся и вынул из кармана телефон. Быстро набрал номер.

— Алло, привет, братец. Тут проблема нарисовалась. Черная, ага, вся в тонировку закатанная. На противоположной стороне от офиса адвоката. Только промурыжьте их подольше. Ага, жду.

Он завершил вызов, убрал в карман телефон, повернулся ко мне:

— Ну все, теперь ждите, — весело произнес он. — Скоро начнется спектакль.

Через пару минут в переулок с надсадным рыком мотора влетела потрёпанная отечественная машина, заставившая нас с Гришаней одновременно уставиться в окно. А через пару мгновений послышался визг тормозов, и авто под лязг и звон стекла влетело в багажник черносотенцам.

Двери потрепанной машины распахнулись, и из них высыпало пятеро в куртках с нашивками «Сынов». Один из прибывших, со шрамом через все лицо, решительно направился в сторону монархиста, который вышел из черного тонированного авто:

— Ты что, совсем без башки? — на ходу начал он, направляясь к черносотенцу. — Не учили, что на повороте парковаться нельзя? Как вопрос решать будем? Мирно и на месте, или я сейчас пацанам позвоню, а они уже вас на нити раздерут?

Оставшиеся «Сыны» обступили машину, не давая напарникам монархистов покинуть салон и в то же время загораживая им обзор.

— Ну, я же говорил, спектакль будет первоклассный, — довольно заключил Гришаня. — Жаль не получится досмотреть до финала.

Я только кивнул и тихо произнес:

— Поехали.

— Куда? — уточнил водитель, поворачивая ключ в замке зажигания.

— В «Промышленный Кредитный банк». Тот, что на Литом, — ответил я.

Водитель кивнул, нажал на газ, и машина мягко скользнула прочь, пока на заднем плане продолжался несогласованный с властями карнавал. Я же вынул из кармана телефон и позвонил Нечаевой. Девушка взяла трубку почти сразу.

— Можете выдвигаться, Арина Родионовна, — произнес я. — Прошу быть осторожнее на выходе. Там произошла небольшая авария.

— Не извольте беспокоиться, — хитро усмехнулась девушка и положила трубку.

— Не могу не отметить, — произнёс я, обращаясь к водителю, — что с задачей ты справился более чем достойно.

— Я старался, — скромно кивнул он. — Знаете, как приятно решать проблемы красиво? Не очень приятно быть монстром. Была бы моя воля — я бы работал артистом. Или переговорщиком. Язык у меня подвешен.

Я покосился на водителя, пытаясь определить, не шутит ли он. Но вид у Гришани был самым что ни на есть серьезным. Поэтому я лишь кивнул:

— Пожалуй, ты прав.

Парень не ответил. Просто смотрел на дорогу. Я же откинулся на спинку сиденья.

Мой извозчик гнал так, будто его черти несли. И до адреса банка мы добрались минут за пятнадцать. Гришаня затормозил у поребрика и с весельем произнес:

— Прибыли, мастер.

— Не глуши двигатель, — посоветовал я.

Водитель удивленно поднял бровь:

— Зачем? — не понял он.

Я только пожал плечами и загадочно произнес:

— Кто знает, может быть, нам придется быстро уносить ноги.

Парень недоверчиво уставился на меня, но глушить двигатель и впрямь не стал. Я же открыл дверь, вышел из авто, поднялся по ступеням крыльца. Грумов следовал за мной.

Офис банка возвышался на углу улицы. Крепкое каменное здание было построено ещё до Демидовых, специально для первого офиса «Промышленного Кредитного Банка». Во время правления Демидовых, банк, как и многие организации, перешел в собственность Империи, и со временем стал банком номер один. Это позволило ему пережить Смуту, и существовать до наших дней.

Выглядело здание величественно. Фасад был выложен из белого тесаного камня, местами потемневшего от дождей, но всё ещё внушающего уважение и даже суеверный страх перед образом, который был изображен на купюре среднего номинала. Над входом висела старая бронзовая табличка, на которой было написано название учреждения.

Я поднялся по широким ступеням, привратник распахнул передо мной двери. Кивнул в знак благодарности, протянув привратнику свернутую купюру. И вошел в зал.

Помещение было отреставрировано под начало прошлого века. Высокие потолки, на которых была восстановленная лепнина, лакированные деревянные панели, конторка у входа, за дубовой стойкой. За ней стоял распорядитель в безупречном сером костюме тройке. В углу тикали старинные механические часы. Даже форма сновавших в зале по своим делам банковских работников была точной копией одежды служащих начала века.

В зале было достаточно много народа. Но мой взгляд нигде не выхватывал Арину Родионовну. Видимо, девушка еще не добралась. Учитывая скорость, которую развил на своей ласточке Гришаня — удивляться не приходилось. Придется тянуть время.

Я сделал пару шагов, остановился у стойки, за которой стоял распорядитель в сером сюртуке. И произнес:

— Павел Филиппович Чехов, — представился я. — Адвокат. Я привёл клиента, который хочет забрать вещи из арендованной им ячейки.

Мужчина скользнул по мне взглядом. Удивленно поднял бровь, и только спустя несколько секунд понял, что за клиента привел адвокат-некромант.

На мгновенье лицо распорядителя побледнело, но он быстро вернул себе прежний вид:

— Один момент. Я вызову управляющего, — произнес он и снял трубку со стоявшего на стойке телефона.

Я же отошел в сторону, сел в кресло у окна и медленно выдохнул. Принялся со скучающим видом рассматривать зал. И потянувшихся ко мне призраков. Которых, к моему удивлению, в банке оказалось очень много.

В левом углу стояла женщина во вдовьем чепце и с вуалью, застывшая перед старым портретом на стене. Призрак. Её взгляд был прикован к изображённому там мужчине, вероятно, погибшему слишком давно, чтобы его имя кто-то ещё помнил. Неподалеку от нее стоял усатый мужчина в сюртуке образца додемидовской эпохи. Он то и дело доставал из кармана часы, открывал крышку и смотрел на циферблат, словно боялся куда-то опоздать. Рядом с ним стояла девушка в платье начала века, с кружевной накидкой и перчатками, чёрными от крови. Её лицо было спокойным, почти равнодушным, но плечи дрожали. Она держала в руке шляпку.

У двери замер служащий в мундире времён Великой Смуты. Его лицо было рассечено, как от удара прикладом, и он всё ещё держал в руках планшет с записями. Время от времени он что-то шептал. То ли клиенту, которого давно нет, то ли себе самому. А рядом с ним застыл дружинник, на груди которого было несколько следов от пуль.

Дальше, в полутени, сидела целая семья. Мать в грубом клетчатом пальто, ребёнок на коленях, старик с пером в петлице. Видимо, они сидели в очереди, когда банк в очередной раз пытались ограбить. И теперь остались здесь насовсем, ожидая, когда их вызовут в помещение кассы.

Они столпились на расстоянии, словно боялись подойти и потревожить покой некроманта. Просто рассматривали меня, кто с надеждой, а кто с любопытством.

— Павел Филиппович?

Я обернулся. Рядом с креслом стояла служащая с аккуратной причёской и голосом, будто выученным на курсах хороших манер.

— Добрый день, — я встал с кресла, всматриваясь в выгравированное на тонком металлическом бейджике имя. — Ангелина Романовна.

Девушка кивнула:

— Добрый день, мастер Чехов. Я представляю интересы «Первого Промышленного Банка». Итак, чем я могу вам помочь.

Я достал из кармана пиджака удостоверение адвоката и произнес:

— Я прибыл к вам, чтобы помочь одному моему клиенту забрать документы, которые пока еще принадлежат ему.

Призрак появился рядом со мной, заставив Ангелину побледнеть. Но к ее чести женщина не попятилась и даже не попыталась осенить себя священным знаком. Я же спокойно продолжил:

— Так как в право собственности по завещанию еще никто не вступил. Я, конечно, могу восстановить своего клиента в правах через суд, и потребовать открытия ячейки, но очень хотел бы договориться с вами, не доводя дело до суда.

— А у вашего клиента есть с собой документы, подтверждающие личность? — осторожно уточнила управляющая, покосившись на Грумова.

— Это моя ячейка, — сказал Грумов. Голос его звучал глухо, но внятно. — Я оставлял там документы девятнадцатого числа. Моя подпись даже есть в журнале.

Управляющая все же качнулась, но устояла на ногах. Мгновение колебалась. Перевёла взгляд на меня и повторила.

— Документы клиента? — спросила она.

Я чуть качнул головой в сторону репортера.

— Боюсь, из документов у моего клиента есть только свидетельство о смерти.

Управляющая моргнула:

— Сожалею, но для открытия ячейки необходим паспорт, доверенность, решение суда…

Сначала я увидел за спиной Ангелины Романовны силуэт. А затем почувствовал едва заметную, но очень знакомую силу. Управляющая вдруг замерла. Покосилась на призрака, который стоял в нескольких шагах от меня. Тот пытался казаться спокойным, но у него не особенно получалось, отчего образ мертвого слегка подрагивал.

— Призраки не умеют лгать, — ровно сказал я. — Им это попросту не нужно.

Управляющая несколько мгновений не мигая смотрела на меня.

— К чему нам эти проволочки? — вкрадчиво продолжил я, понимая, что на сотрудницу банка прямо сейчас влияет сила убеждения Нечаевой. — Мы можем урегулировать все мирно и без привлечения лишнего внимания. Скандалы никому ни к чему, не так ли? И прецеденты вам не нужны. Подумайте, к чему может привести этот эпизод.

Женщина и сама не хотела ввязываться в судебные разбирательства. Она слишком хорошо понимала, что после освещения этой истории в прессе ко мне могут обратиться другие призраки, капиталы которых все еще хранились в банке. А там и наследники заявят о свои правах. Так и до разорения недалеко. В глазах управляющей вспыхнул священный ужас. Она даже тряхнула головой, чтобы отогнать дурные мысли.

— Давайте решим все на месте. Я гарантирую вам правомерность требований моего клиента. И мое слово имеет вес.

Женщина молча кивнула и жестом пригласила Грумова следовать за ней. И репортер направился за управляющей вглубь зала. Я же нахмурился, заметив наконец странную незнакомку, которая стояла за спиной Ангелины Романовны. Выглядела незнакомка необычно. Несмотря на теплый летний день, на ней было длинное в пол осеннее пальто, а лицо скрывала широкополая шляпа. И я уже открыл было рот, чтобы уточнить кто передо мной, как незнакомка подняла подбородок, заставляя полу шляпы показать мне верхнюю часть лица. Затем девица игриво подмигнула мне, подошла почти вплотную и прошептала:

— Я читала в книге по криминалистике, что лучше всего менять образ, чтобы потом в случае чего меня не смогли опознать.

Я с трудом удержался от облегченного вздоха. Голос принадлежал Нечаевой:

— А как вы…

— С этим мне помогла Людмила Федоровна, — прошептала девушка.

— Спасибо, что поддержали, — едва успел сказать я, как Арина Родионовна покосилась в сторону, а затем шагнула прочь, растворившись среди ожидающих свою очередь людей.

— Павел Филиппович, — послышался рядом мужской голос, и я обернулся.

— Вам будет удобнее подождать в зале для высокородных. Там тише и… более подходящая обстановка для клиента вашего статуса. Также вам там предложат чай и свежую прессу.

Я взглянул на него. Потом на призраков у дальней колонны, которые не сводили с меня напряженных взглядов. И потому я медленно произнес:

— Благодарю, но у меня есть одно важное дело.

Распорядитель настороженно нахмурился, но не стал спорить. Просто кивнул и вернулся за стойку. Он старался не показывать облегчения, но я заметил, что парень был рад оказаться от меня подальше.

Я же шагнул к выходу, поманив за собой призраков.

* * *

За зданием банка оказался удобный безлюдный двор, где я призвал тотемы и поставил портал. Буся выбрался из-под земли и направился изучать окрестности. Он нашел у ограды нору и принялся копаться в ней корнем.

Я же уточнил у собравшихся призраков, кто готов покинуть этот мир. Призрачные обитатели банка потянулись к порталу, благодаря меня за шанс уйти прочь. Хотя мальчишка был не против остаться, наблюдая за увлеченным своим занятием Бусей. Однако мать ухватила его за руку и утянула за собой. Спустя несколько минут, во дворе остался только дружинник.

— Я решил не уходить, мастер-некромант, — произнес он уверенно.

Я удивленно поднял бровь, и он добавил:

— Служба есть служба. Та семья, что ушла на Ту сторону, почитай, по моей вине здесь оказалась. Я разбойную банду пытался задержать, вот и…

Он развел руками, словно сожалея, что так вышло:

— Вот и остаюсь, чтобы остальных уберечь. Кого смогу. Воришек сейчас не меньше, чем во времена Смуты. Да и лихие люди опять же нет-нет, да заходят. А я день и ночь на страже. Помогаю живым по мере сил.

— Благое дело, — согласился я, развоплощая портал.

— Дом Головина всё ещё стоит, мастер-некромант? — спросил вдруг дружинник хрипло, будто спрашивал не про здание, а про живого человека. — Его еще все сносить собирались, еще при моей жизни. Да все никак.

— Стоит, — ответил я с доброй улыбкой. — Куда ему деться.

Дружинник молча с видимым облегчением кивнул:

— Хоть что-то в этой жизни не меняется, — произнес он и прошел через стену в сторону банка. Я же обернулся к пню, который скромно стоял рядом со мной что-то пряча позади деревянной спины. Это «что-то» пищало.

— Буся, что ты там нашел? — осторожно уточнил я, подозревая, что ответ мне не понравится.

Пенек закатил горящие глаза и продемонстрировал мне толстую крысу. Бедняга смотрела на меня с видом мученицы. Она настолько была шокирована происходящим, что даже не сопротивлялась, бережно опутавшим ее корням. Очевидно, что у зверька вся жизнь проносилась перед крохотными глазами.

— Отпусти ее, — попросил я тотем. Он насупился и покачнулся всем телом, видимо, таким образом копируя мотание головой у человека.

— У нее ведь, наверное, семья осталась. Крысята будут скучать по маме, — продолжил я увещевать Бусю. — А у нас дома коты. Они ведь съедят эту… малышку.

Пенек тяжело вздохнул, погладил крысу и понес ее обратно к норе.

Я подумал, что надо почаще позволять тотемам играть дома с котами. Пряник любил, когда его гладят. А Литр с радостью будет охотиться за корнями. С этими мыслями я вышел со двора, обогнул здание, и вернулся в банк. Как раз в тот момент, когда в зал вышла управляющая. За ней по пятам следовал репортер, в руках у призрака была толстая папка, плотная, с потертыми углами.

— Всё в порядке. Подписи совпали. Кодовое слово верное, — отчиталась управляющая, все еще немного заторможенная от происходящего. — Ячейка была вскрыта, документы выданы… владельцу.

Я кивнул.

— Благодарю. И за процедуру, и за понимание.

С этими словами я развернулся и направился прочь из банка.

Глава 24

Дела прошлого

У выхода из банка меня поджидал сюрприз. У крыльца стояло несколько машин. Черных, с вмятинами, будто нарочно пыльных. Рядом дежурили парни в одинаково серой одежде. Настолько неприметной, что сама их неприметность начинала бросаться в глаза.

Я едва успел спуститься по ступеням, как одна из дверей распахнулась, и из машины практически выскочил Плут. Следом за ним, чуть медленнее, но с тем же напряжением в движениях, вышла Елена Анатольевна. Лица были собранные, глаза цепкие.

На Елене Анатольевне был красный пиджак. Но не тот, к которому привыкли все, кто знал её как княжну Свиридову. Цвет был другой — глубже, чуть уходящий в малиновый, без прежнего глянца. И, что характерно, заметить это мог лишь тот, кто знал, как отличить фамильный оттенок от просто эффектного.

Она подняла руку, поправила воротник пиджака. Движение было точное, почти нервное, как у человека, который привык держать лицо при любых обстоятельствах. Гордей, не теряя ни секунды, оказался рядом, выставил локоть, предлагая опору, будто они только что собрались идти на бал, а не встречать меня у банка.

Выглядело всё это довольно серьёзно. Настолько, что даже Плут умудрился ни разу не усмехнуться. А это, надо признать, само по себе уже повод насторожиться.

Я удивлённо приподнял бровь, внимательно осматривая прибывших, которые выглядели так, словно приехали вытаскивать меня минимум из осаждённого особняка.

— Садитесь в машину, Павел Филиппович. А мы отвлечем… — глухо предложила Свиридова.

— Кого? — я даже оглянулся, чтобы проверить, нет ли за мной погони.

— Мне позвонил Гришаня, — заговорщически сообщил Плут, понизив голос, будто вокруг могли стоять агенты с прослушкой. — Сказал, что вы, Павел Филиппович, решили… ограбить банк.

— Этого просто не может быть… — с лёгким трепетом выдохнула Свиридова, будто ещё не до конца исключала такую возможность, но очень надеялась, что всё обойдётся.

— Кто? Я? — переспросил я, с самым невинным выражением лица, на какое был способен в данный момент.

Свиридова, не обращая внимания на мой тон, кивнула и поджала губы:

— Гриша сообщил, что мастер Чехов сказал: ты, мол, мотор не глуши, я только быстро зайду и выйду. И призрака с собой взял.

Плут, меж тем, откинулся чуть назад, сложив руки на груди, и кивнул в сторону банка:

— Ну, а мы что? Мы люди ответственные. Услышав такое — сразу сюда. Машины, группа поддержки, красивая девушка для отвлечения внимания. Всё как положено.

Я посмотрел на него, потом на Свиридову, затем снова на Плута.

— Призрака я, между прочим, взял исключительно ради дела, — тихо заметил я. — В законных целях. И без всякого намерения творить беспредел.

— Наверное, ваш пособник хранилище вскрыл? — с интересом уточнил Гордей, глядя на меня пристально, словно всерьёз рассчитывал услышать, где именно спрятаны слитки золота и на каком этаже лежит мешок с облигациями. — Или для разведки?

В его голосе звучал вполне искренний интерес, с которым дети обычно спрашивают: «А что будет, если нажать вот сюда?»

Я несколько мгновений стоял, переводя взгляд с одного лица на другое, пытаясь осмыслить весь абсурд происходящего. Потом всё же позволил себе усмехнуться.

— Не думаю, что с моим опытом и навыками, да ещё и в одиночку, у меня получилось бы провернуть такое дело, — спокойно сказал я.

Плут и Свиридова переглянулись с молчаливым облегчением. На лице Плута появилась знакомая полуулыбка, а Свиридова, наконец, чуть расслабила плечи, как будто до этого весь путь сюда сдерживала дыхание.

Я мог бы пошутить по поводу сбежавших через заднюю дверь тотемов с деньгами, но пожалел своих приятелей — уж слишком серьёзно они восприняли возможность моего нового амплуа.

— Добрый день, мастера, — послышался за спиной знакомый голос Арины Родионовны.

Я обернулся. Она как раз спускалась по ступеням, лёгкая, собранная, с тем самым выражением лица, которое у неё появлялось каждый раз, когда она была чем-то чуть недовольна, но старалась не подавать виду. Пальто она уже сняла и держала в руках аккуратно сложенным, будто только что вернулась не из банка, а с приёма у министра.

— Мне пришлось немного задержаться, — пояснила она, подойдя ближе. — Нужно было поговорить с управляющей. Я посоветовала им нанять в охрану хотя бы пару шаманов. Чтобы отслеживали перемещения призраков.

Плут, стоявший чуть в стороне, при этом явно надеявшийся на скорый и тихий доход, скривился так, будто только что потерял выигрышный билет.

По всему его виду было понятно: у него уже была на примете пара знакомых, которые могли бы без особого шума «отследить» что угодно — и, возможно, даже продать это по итогам третьим лицам.

Но теперь этот нехитрый план, судя по всему, рухнул. Даже не успев родиться. Я наблюдал за этой сценой с лёгким внутренним удовлетворением.

— И правда, — пробормотал я, слегка растерянно.

Только теперь до меня дошло, что и сам мог бы сказать управляющей пару дельных слов. Особенно о призраке-жандарме, который в связке с шаманом мог бы принести куда больше пользы, чем просто блуждая по коридорам и пугая воришек. Почти идеальным ночным сторожем, которому даже не нужно платить зарплату.

— Отвезёте нас домой? — обратился я к Плуту, решив, что на сегодня с инициативами вполне достаточно.

— Охотно, — кивнул Гордей с лёгким наклоном головы, почти с шофёрской галантностью. — Прошу, мастер Чехов. Мастер Нечаева.

Он распахнул заднюю дверцу. Мы с Ариной устроились на мягком, траченном временем диванчике. Я разместился у окна, Арина села ближе к центру. Запах в салоне был лёгкий, с едва заметной ноткой ладана.

Плут обошёл машину, сел за руль. Свиридова, по-прежнему молчаливая, заняла место рядом, пристёгивая ремень с отточенной грацией, как будто это был вечерний наряд, а не простая безопасность.

Плут повернул ключ, мотор завёлся с лёгким урчанием. Машина плавно выехала на дорогу, вписываясь в поток.

— Кстати, когда я выходила из дома, — спокойно заметила Нечаева, глядя в окно, — там, недалеко от арки, была какая-то потасовка. «Сыны» с кем-то разбирались… шум стоял приличный.

Плут бросил на нас взгляд через зеркало заднего вида, и я сразу заметил, как уголки его губ медленно расползлись в лукавую улыбку. У него было выражение лица, когда человек одновременно и горд собой, и доволен происходящим, и немного хочет, чтобы его похвалили.

— Монархисты следили за нами от квартиры Грумова, — пояснил я, устроившись поудобнее. — Нужно было избавиться от «хвоста» до того, как мы приедем в банк.

— Красивое решение, — рассеянно произнесла Нечаева, всё ещё не отрывая взгляда от улицы. Голос у неё был спокойный, но в нём чувствовалось уважение.

— Это придумал Гришаня, — добавил я, как бы между прочим, не претендуя на лавры. — А «Сыны» оказались очень расторопны.

Девушка кивнула и перевела взгляд на папку, которая лежала у меня на коленях. Я провёл пальцем по корешку и тихо, почти себе под нос, произнёс:

— Скоро мы узнаем, чем так дорожило «Содружество».

Салон на секунду наполнился лёгкой выжидающей тишиной. Машина двигалась ровно, улицы мелькали за стеклом и день продолжался как ни в чём не бывало. Хотя кое-что в нём уже изменилось.

В кармане завибрировал телефон. Вынул аппарат, взглянул на экран. Номер оказался незнакомый. Я нахмурился и нажал на кнопку, принимая вызов.

— У аппарата, — сказал я ровно.

— Доброе утро, Павел Филиппович, — раздался в динамике негромкий голос. Не старческий, но и не молодой. Незнакомец говорил с той особенной хрипотцой, которая появляется у людей, много лет разговаривающих шёпотом.

— Доброе, — отозвался я, чуть медленнее обычного. — С кем имею честь?

В ответ послышался короткий смешок. Сухой, неуютный.

— Моё имя вам ничего не даст, мастер-некромант. Я лишь связующее звено.

И звоню, чтобы передать предложение от моего нанимателя.

Он сделал паузу, будто хотел, чтобы я выпрямился в кресле и внимательно вслушался в каждое слово.

— Вы передадите нам Грумова, — продолжил он, — а мы отказываемся от всех притязаний на земли мастера Кочергина.

В салоне повисла тишина. Плут не обернулся, но по тому, как он сжал руль, я понял, что он тоже всё слышал.

— Любопытная сделка, — произнёс я спустя паузу. — Мне нужно её обдумать.

— Думайте, Павел Филиппович, — отозвался незнакомец, и вызов тут же оборвался, без прощания.

Я медленно убрал телефон его в карман. Взглянул на папку, лежащую на коленях. Тонкая бечёвка казалась вдруг куда туже натянутой.

— «Содружество»? — догадалась Нечаева, чуть повернув ко мне голову.

Я кивнул:

— Видимо, монархисты решили на время умолчать о том, что провалили зачистку Грумова. А «Содружество», похоже, только сейчас узнало, что старый репортёр всё ещё где-то здесь, пусть и не совсем на этом свете.

На переднем сиденье Свиридова не обернулась, но голос её прозвучал чётко:

— И что они хотят?

— Обмен, — ответил я, глядя в окно, словно там могла быть подсказка. — Предлагают отказаться от претензий на земли Кочергина, если мы передадим им Грумова. Всё по-простому. Как на рынке.

— А кто такой Грумов? — уточнил Плут, всё ещё глядя на меня через отражение.

— Призрак, — спокойно пояснил я. — Репортёр, который много лет назад начал копать под «Содружество». Тогда его, как водится, убрали, но, как выяснилось, не до конца.

В машине повисла тишина. Даже мотор гудел ровнее, как будто тоже слушал.

Папка на моих коленях словно стала тяжелее. А воздух в салоне — плотнее.

— И что вы думаете? — спросила Свиридова, всё так же не оборачиваясь.

— Не отступать от плана, — ответил я без обиняков. — Того самого, что мы обсудили в ресторане. Сейчас особенно важно. Нам всем нужно выкупить свободу от Дубинина.

Плут чуть замедлил ход и свернул на боковую улицу. Возле арки, где недавно что-то шумело, теперь было тихо. Потасовка, устроенная «Сынами», закончилась. На месте остался только легкий хаос в виде пары перевёрнутых мусорных урн, да чьих-то забытых кепок. Рядом стоял микроавтобус жандармерии с характерной синей полосой и гербом. Внутри него, по всей видимости, уже сидели самые активные участники устроенного театра на свежем воздухе.

Я окинул взглядом сцену, ничего не сказал, но отметил, что сработали они быстро.

— Если вашим людям потребуется адвокат, — произнёс я, снова обращаясь к Плуту, — дайте знать.

Гордей не ответил сразу, но в зеркале заднего вида мелькнул его взгляд. Он не был благодарным или насмешливым. Просто внимательным…

Машина мягко свернула в арку, проехала по узкому проезду и остановилась у знакомого крыльца.

— Могу назначить пару человек, чтобы присмотрели за домом, — предложил он, выключая двигатель. Говорил спокойно, будто речь шла о видах на урожай, а не о потенциальной угрозе. — Мало ли, на что решатся монархисты. После сегодняшнего звонка я бы не удивлялся ничему.

Я на секунду задумался. Но покачал головой.

— Не стоит, — сказал я. — У меня своя охрана. Надёжная.

Плут пожал плечами:

— Как знаете, мастер Чехов. Предложение остаётся в силе. Если передумайте — дайте знать. И сразу уточню, что это вас ни к чему не обяжет.

Свиридова мягко тронула Гордея за локоть, выражая одобрение. А потом обернулась:

— Если вам понадобится консультация коллеги, то я буду рада оказать поддержку.

— Благодарю. Но надеюсь, что смогу справиться.

Я кивнул, открыл дверцу машины и выбрался наружу. Прохладный воздух сразу коснулся лица, пахнул пылью дороги и, как мне показалось, чем-то чуть дымным.

— Спасибо, что доставили до дома, — сказал я обернувшись.

— Всегда рад, — коротко ответил Плут, уже начиная что-то набирать на своём телефоне.

Я обошёл машину, открыл заднюю дверцу и протянул руку Арине. Она, не задерживаясь, вложила свою ладонь в мою. Я помог ей выйти, и мы вместе направились к дому.

За спиной снова заурчал мотор, и авто плавно тронулось прочь.

* * *

Приемная встретила нас тишиной. Дом будто затаился, прислушиваясь к нашим шагам.

— Напишите объявление, что адвокат Чехов сегодня не принимает, — тихо сказал я, разглядывая висящий на стене календарь с закруглёнными уголками.

Арина кивнула без слов и направилась к стойке, уже доставая ручку и листок из ящика. В привычном порядке, без лишних вопросов.

Я же прошёл в кабинет, толкнул дверь и закрыл её за собой. Тихо не защёлкивая. Комната встретила запахом бумаги, и еле уловимой пыли.

Сел за стол. Положил перед собой папку. Откинулся на спинку кресла, позволяя себе выдохнуть. И просто смотрел на документы. Может быть, именно в ней ключ ко всему. А может только пустые отчёты и пара обрывочных сведений, которые не дадут ни ясности, ни пользы.

И всё же, сколько бы я ни откладывал, оставался только один способ узнать. Набраться духу. И открыть.

Стук в дверь оторвал меня от размышлений. Я медленно выпрямился и произнёс:

— Войдите.

Дверная створка скрипнула, приоткрылась, и в кабинет осторожно заглянула Арина Родионовна.

— Я сделала всё, как вы просили, — сообщила она ровным тоном.

— Спасибо, — кивнул я, не двигаясь, по-прежнему глядя на папку, лежащую передо мной на столе, будто она была миной замедленного действия.

Арина на секунду задержала взгляд на папке, потом взглянула на меня. В её глазах промелькнула осторожность, и она, чуть склоняя голову, негромко спросила:

— Вы её… ещё не открывали?

Я покачал головой, немного устало, но без раздражения.

— Никак не решусь. Вдруг это просто ложный след.

Из угла кабинета донёсся недовольный фыркающий звук. Там проявился репортер, который выскользнул из фотокарточки, которую я вынул из ежедневника и разместил рядом с папкой.

— Ничего он не ложный! — раздался голос Грумова. Призрак уставился на меня, как обиженный учитель на ленивого ученика. — Стал бы я, по-вашему, арендовать ячейку в банке под всякую макулатуру?

Он покачал головой с таким выражением лица, что даже столешница, казалось, слегка смутилась.

— У меня, между прочим, профессиональная интуиция, — добавил он. — Да и платил я за хранение, между прочим, из собственного кармана. Ещё при жизни.

Я перевёл взгляд на Арину. Она еле заметно улыбнулась и тихо добавила:

— Надо просто проверить.

Я глубоко вздохнул, словно собирался не раскрыть папку, а распахнуть ящик с прошлым, который не факт, что стоило трогать. Потянул за бечёвки, развязал аккуратный узел, и крышка мягко легла в сторону.

Передо мной лежала увесистая стопка листов. Они были несвежими, с чуть потрепанными краями, будто каждый из них уже жил какую-то свою, отдельную жизнь. Я провёл пальцем по верхнему листу и начал их перебирать.

Рукописные заметки, с неровным почерком и выцветшими чернилами. Отпечатанные на машинке листы, старые выписки, договоры купли-продажи, акты передачи, с печатями и подписями поверх печатей.

Бумаги пахли архивом, чернилами, и палью. И чем дальше я листал, тем сильнее чувствовал, что это не просто бумажный мусор. Наконец-то боги улыбнулись, и мне удалось напасть на след.

— Ну? — с любопытством спросила Арина, немного привстав, чтобы заглянуть через стол. Голос у неё был почти нетерпеливый, но сдержанный — как у человека, который ждёт финала романа, но понимает, что спешить нельзя.

— Интересные записи, — пробормотал я, не отрывая глаз от очередного документа. — Очень интересные. Особенно для Суворова. Он вполне сможет признать старые сделки незаконными, а часть земель обратить в пользу Империи. Он, скорее всего, с удовольствием это сделает.

Я перевернул очередной лист и на секунду задумался.

Из угла раздался голос Грумова. Он не был громким, но в нём звучало что-то тяжёлое.

— Дело всей моей жизни, — сказал он с грустью.

Я отвёл взгляд от бумаг, позволив глазам отдохнуть от блеклого текста и перекошенных подписей. Репортёр стоял у окна с опущенными плечами, почти сливаясь с отражением стекла, и глядел во двор. В его голосе не было триумфа. Только усталость и едва заметная тоска. Та, что приходит, когда ты, наконец, дожил до развязки, но все, кто должен был её увидеть вместе с тобой, давно уже ушли.

— Вы можете довести его до финала, — сказал я спокойно, почти буднично. Но голос прозвучал твёрже, чем я ожидал.

Призрак обернулся, поднял на меня взгляд. На его лице мелькнула надежда, осторожная, почти испуганная.

— Это как? — уточнил он, с долей недоверия, будто всерьёз не рассчитывал, что кто-то предложит ему нечто большее, чем покой.

— Вы можете написать серию статей, — пояснил я, чуть откинувшись в кресле. — Если я напитаю вас силой, вы вполне сможете взаимодействовать с техникой. Набрать текст, сохранить файл. Вам может помочь Борис Николаевич, если понадобится. А потом мы вместе с вами отнесём материалы в редакцию. Думаю, что нам не откажут.

Он молчал, и тогда вмешалась Арина, с тем самым тёплым энтузиазмом, с которым она иногда одобряла мои безумные идеи.

— А можем даже в издательство, — добавила она с улыбкой. — Представьте, по вашему расследованию выйдет книга. С вашей фамилией на обложке. Пусть и посмертно.

Грумов на секунду застыл, как будто это был вызов. Потом медленно выпрямился, и в его глазах появился блеск, словно кто-то вернул ему голос и смысл.

Призрак вдруг стал чуть плотнее, как будто сама возможность завершить дело вернула ему очертания.

— Вы правда мне поможете? — спросил он, чуть приглушённым голосом, будто боялся спугнуть ответ.

— Правда, — кивнул я. — Хотя предупреждаю сразу: материал, скорее всего, сможет выйти только после того, как Суворов передаст дело в суд. Ну и писать вы будете долго. Очень долго. Это ведь не заметка на полосу, а целая история — с корнями, документами и тенями в подвалах.

— Все так, — согласился Грумов, и начал мерить шагами кабинет, как будто таким образом пытался расчистить пространство для мыслей. — Так… с чего начать… надо сначала структурировать — материалы, интервью, наблюдения… Ох, и стиль подтянуть, а то за столько лет язык, пожалуй, я мог подрастерять навык.

— Начать стоит с покупки оргтехники, — спокойно вставил я, наблюдая за его метаниями по комнате. — Арина Родионовна, вы ведь не откажетесь заказать для нашего репортёра компьютер?

Девушка, стоявшая у дверей, кивнула без лишних слов, но с лёгкой, понимающей улыбкой. В её взгляде читалось одобрение.

— Спасибо, — поблагодарил я Нечаеву, кивнув в её сторону, и позволил себе немного откинуться на спинку кресла. Спина уже ныла от утренней суеты, а мысли — от тяжести того, что ещё только предстояло сделать.

На столе передо мной лежали бумаги в деликатном беспорядке, который казался хаосом только со стороны. На самом деле я знал, где что лежит, и в каком углу прячется тот самый лист, который нужен будет в самый неподходящий момент.

Я провёл взглядом по машинописным строчкам. И произнес, скорее для самого себя:

— Итак, материала Суворову хватит. Больше, чем достаточно, чтобы начать проверки. А вот Дубинину… ему можно попробовать скормить махинации с землёй. Если он сможет доказать особо крупный размер и найти пару активных фигурантов — то у него будет шанс закрыть дело до истечения сроков давности.

— Кто такой Дубинин? — живо откликнулся Грумов, материализуясь у шкафа, словно специально прятался до этой реплики. И я заметил, как у него внутри что-то щёлкнуло — профессиональный интерес, очевидно, не ушёл вместе с телом.

— Новый начальник третьего отделения жандармерии, — пояснил я. — Вернее, исполняющий обязанности начальника. А для того чтобы это звание получить, ему нужно что-то очень громкое. Желательно, чтобы это дело попало в прессу.

Грумов понимающе кивнул, словно потеряв интерес к данному разговору.

— Неплохо было бы объединить усилия жандарма с Суворовым в рамках одного дела, — продолжил я, — Им обоим будет выгодно это завершить, и они не станут мешать, если мы подключимся.

Грумов остановился в центре комнаты, скорее всего обдумывая предыдущую книгу. Я же продолжал перебирать бумаги, аккуратно, без спешки, откладывая в сторону всё, что имело хоть какой-то смысл для Суворова. В какой-то момент стопка в левой части стола стала выше, чем в правой, и я понял, что основная работа сделана.

Когда папка опустела, я аккуратно закрыл её, провёл пальцем по краю и положил в ящик стола.

После этого достал телефон из внутреннего кармана пиджака. Осталось сделать ещё одну вещь. Перед тем как набирать номер Суворова нужно было кое-что уточнить.

Я снова взглянул на бумаги. Порой, чтобы всё сдвинулось с места, нужно не так много. Всего-лишь папка с забытыми документами, и один мёртвый репортёр, у которого всё ещё есть что сказать…

Глава 25

Переговоры и договоры

Морозов взял трубку почти сразу, словно ждал звонка.

— Слушаю вас, Павел Филиппович, — послышался в динамике его хриплый голос.

— Добрый день, Александр Васильевич, — отозвался я, удобно устроившись в кресле. — Хотел бы попросить вас об одной услуге. Неоднозначной, конечно, но, как по мне, весьма полезной. Причём всем нам.

На другом конце повисла короткая пауза. Ни шумов, ни помех — просто тишина. Та самая, в которую собеседник вдумчиво смотрит в стену, поджимает губы и уже просчитывает, что ему это может стоить и чем обернётся. А потом раздался размеренный голос:

— Признаться, вы смогли заинтересовать старика.

Голос был всё тот же — спокойный, с примесью лёгкой иронии. Но я его знал: если Морозов так говорит, значит, он уже мысленно приготовился надеть шляпу.

— Не так давно ко мне обратился человек, который просил у меня защиты от «Содружества», — начал я, стараясь говорить спокойно, но не слишком туманно. В таких беседах лучше не тянуть с сутью, но и в лоб подавать не всегда разумно.

— Об этой истории в курсе уже весь Петроград, — отозвался Морозов без раздражения, скорее, с лёгким смешком, как человек, которому обо всем доложили, пока он ещё варил утренний кофе.

Я усмехнулся, но промолчал, давая возможность старику выразить мнение об этой ситуации. В ответ повисла тишина, но не глухая, а та, в которой старший собеседник раздумывает, стоит ли хвалить или подначить.

— Павел Филиппович, знаете… — наконец продолжил он, чуть замедлив речь. — Я за свою жизнь повидал многих: и тех, кто брался за дело ради славы, и тех, кто ради выгоды. Но когда человек встаёт за слабого потому что «иначе нельзя», это, знаете ли, даже старика вроде меня немного трогает. Даже такого циничного и злого.

Я чуть хмыкнул, услышав в голосе Морозова не столько сентиментальность, сколько уважение, тщательно спрятанное за ворохом иронии и опыта.

— Не скрою, — продолжил он, — мне всегда импонировали те, кто способен влезть в драку не за себя. Особенно если при этом понимают, куда суются и сколько это может стоить. Так что… что бы вы там ни задумали, юноша, я с вами.

— Спасибо.

— Смелее, Павел Филиппович. Если вы захотели прижать мерзавцев основательно, — задумчиво продолжил Морозов, голос его стал ниже, как будто он склонялся ближе к трубке, — можно было бы подключить старых друзей. Я имею в виду проверенных кустодиев. Не всех, конечно. Только тех, кто не подведет. Знаете, Павел Филиппович, в делах такого холдинга, как «Содружество», вполне может найтись что-нибудь крамольное. Скажем… заговор против Империи. Или подготовка диверсии. Старая статья, зато рабочая.

Я усмехнулся и покачал головой, забыв, что собеседник меня не видит.

— Заманчиво звучит, — признался я. — Особенно для кого-то вроде Дубинина. Он бы только обрадовался такому повороту. Но у нас есть и реальные зацепки. Бумаги, свидетели. Те самые вещи, которые работают без громких слов и завуалированных обвинений в государственной измене. Мне бы не хотелось подгонять статью под личную неприязнь.

— Любое подобное дело — всегда личное, — возразил Морозов, а потом тихо вздохнул, — Понимаю. Всё по «букве». Хотя, скажу откровенно, иногда хочется не по «букве» поступить, а по совести. Порой я тоскую по временам Смуты. Когда можно было прибить какую-нибудь погань и списать на то, что у него в руке был предмет, напоминающий нож. И никто не придирался.

Я не желал вступать в спор, понимая, что крыть мне нечем.

— В результате небольшого… скажем так, самостоятельного расследования, — продолжил я, поудобнее устроившись в кресле, — мне удалось выйти на один интересный след. Нашёлся призрак. Бывший репортёр по фамилии Грумов. При жизни он пытался копнуть глубже в дела «Содружества» — и, судя по всему, копнул слишком удачно. Теперь он, можно сказать, наш внештатный консультант.

— И что же там удалось раскопать акуле пера? — с легкой иронией поинтересовался Морозов. Голос у него оставался ровным, но я почувствовал в нем напряжение.

— Много всего интересного, — уклончиво ответил я. — В основном то, что касается активов Империи. Оказалось, что определённые участки земель были выведены из государственной собственности через длинную цепочку сделок. Всё тихо, гладко, юридически аккуратно. Но если начать разматывать нитку — всё ведёт к «Содружеству». А значит, и к тем, кто стоит за ними.

На том конце провода повисла тишина. Ни хрипов, ни кашля, даже не скрипнуло кресло. Только ровное молчание, в котором чувствовалась работа мысли.

Морозов обдумывал, сопоставлял, решал, сколько в этом политического, сколько личного, и как сделать так, чтобы в итоге выгоду получила именно семья. Это было молчание старого волка, готовящего бросится за добычей.

— И что же вы хотите, Павел Филиппович? — наконец спросил Морозов, после недолгой, но насыщенной паузы. Голос у него оставался спокойным, но в нем появилась та внимательная сухость, с которой обычно говорят люди, уже прикидывающие, во что им это выльется. — Сроки давности по преступлениям времён Смуты давно вышли.

— По самим преступлениям — да, — кивнул я, — но отсчет по незаконному обороту имперских земель начнётся с той минуты, как Империя официально узнает, что её обокрали. И тут, как говорится, время работает на нас.

На другом конце связи снова повисла тишина, чуть короче, чем предыдущая.

— И вы хотите… — начал Морозов, явно уже зная продолжение, но всё же давая мне возможность сформулировать мысль вслух.

— Чтобы вы посодействовали в организации аудиенции с Императором, — закончил я за него. — Я планирую передать материалы Суворову, прокурорскому работнику, которого я уважаю и которому, в целом, полностью доверяю. Но боюсь, что «Содружество» уже пустило корни достаточно глубоко, чтобы повлиять даже на прокурорскую проверку. А вот если дело окажется на личном контроле Императора — тогда даже самые ловкие юристы холдинга будут чувствовать себя… скованно.

— Хорошо, Павел Филиппович, — отозвался Морозов быстро, как будто уже взвесил риски и принял решение. Но затем добавил, с привычной твёрдостью: — Только учтите: доказательства должны быть очень весомые. Без бумажной пыли и слухов. Конкретика. Цепочки. Имена. Суммы.

Я чуть усмехнулся и взглянул на аккуратно сложенные бумаги на столе.

— У нас будет всё. Даже с запасом. Главное — чтобы тот, кто это увидит, не отмахнулся и отвернулся.

— Не отвернётся, — коротко пообещал Морозов. — Это уже моя ответственность. Главное — соберите доказательства.

— Для обжалования этих сделок доказательств вполне хватит, — спокойно заверил я. — Всё документально, с датами, подписями и следами, которые они почему-то не сочли нужным заметать.

— Хорошо, — ответил Александр после короткой паузы. — Я дам знать, когда будут результаты.

— Спасибо, — произнёс я и добавил, немного громче — Есть просьба, Александр Васильевич. Не про статью, не про заговоры.

— Неужто вы решили выбрать для своей невесты помолвочное кольцо? — хитро осведомился родич, заставив меня сглотнуть. — Я помню, что вы не так давно пережили пару событий, которые вполне могли завершиться для вас печально. Вы даже пропустили помолвку, которая прошла, пока вы были без сознания. Но пора и честь знать, Павел Филиппович. Девушка может решить, что вы передумали.

— Это не так, — горячо возразил я.

На другом конце провода послышался хитрый смешок.

— Но сейчас бы мне хотелось попросить вас о том, чтобы за моим домом и близкими присмотрели ваши люди. Без шума.

— Кустодии? — сухо уточнил старик.

— Да, из тех, кому вы сами доверяете. Я беспокоюсь, что люди из «Сотружества» могут попытаться надавить на меня через Арину. Через Лаврентия или Фому.

Морозов сразу понял, к чему я веду. Я услышал, как он чуть выдохнул в трубку, будто сам мысленно обошёл кругом дом, взглянул на окна и соседей.

— Бандитскую крышу вы отклонили? — спросил он просто. — Уверен, что вам предлагали помощь и «Кадеты» и «Сыны».

— Да, — подтвердил я. — Я отказался от предложения «прикрыть». Там слишком много людей с мутным прошлым, на которых «Содружество» может надавить или просто купить. А я предпочитаю спать спокойно и не переживать о тех, кто мне дорог.

— И вы доверите мне выбор вашей охраны? — уточнил Морозов как-то очень настороженно.

— Вам я верю, — ответил я без раздумий и добавил, — И кустодиям, которых вы выберете тоже.

Морозов хмыкнул.

— У вас было бы будущее в нашей службе, мастер Чехов.

— Я слишком упрямый, — возразил я. — И не смог бы подчиняться приказам без раздумий.

— Поверьте, иногда отсутствие выбора и свободы воли — благо. Но хорошо. что вы на своем месте. Пусть так и будет.

Он ничего не добавил, просто завершил вызов. Без прощаний, без формальностей. Всё, как и ожидалось.

Я медленно отложил телефон, позволив себе короткий выдох облегчения. Первая часть плана — самая напряженная была позади. Несмотря на родство, Морозов мог и отказать в моей просьбе. Однако он нашел ее уместной. А значит, надо работать в этом направлении.

Я взглянул в окно. Двор был тихим и спокойным, как будто за окном, в моем кабинете не решалась судьба многих людей.

Теперь оставалось самое «простое» — уговорить сотрудничать прокурорского работника Суворова. Он был моим другом, но при этом еще и человеком с острым умом, тяжёлым почерком и врождённой подозрительностью к любому делу, которое кажется простым.

Оставалось быть предельно честным. И чуть-чуть убедительнее обычного.

Я нашёл в списке контактов нужную строку и нажал на кнопку вызова.

Гудки тянулись лениво, один за другим, как будто телефон на том конце специально проверял моё терпение.

Я уже потянулся прервать вызов, когда наконец в динамике раздалось сухое, сдержанное:

— Слушаю, Павел Филиппович.

— Есть дело, мастер- будущий прокурор, — ответил я спокойно, но без лишних обходных фраз. — Такое, которое не хотелось бы обсуждать по телефону. Лучше бы вы заехали ко мне в кабинет

— Что-то срочное? — сразу же перебил меня Суворов.

В голосе не слышалось ни капли раздражения. Только деловой интерес и лёгкое напряжение. Он знал, что я не звоню без повода.

— Очень, — подтвердил я. — Кажется, мне удалось накопать кое-что по нашему с вами старому делу.

— Скоро буду, — коротко произнёс Суворов и завершил вызов без прощаний.

Я отнял телефон от уха, положил его на стол и на миг задумался, глядя в пустую стену напротив. Потом чуть откинулся на спинку кресла, позволив себе редкое, почти удовлетворённое движение. На губах появилась тёплая, усталая, но настоящая улыбка.

— Посмотрим, что получится из этой идеи, — пробормотал я с предвкушением.

Ведь всё самое сложное только начиналось. И, возможно, всё самое важное тоже.

* * *

Суворов прибыл через двадцать минут. Сперва хлопнула входная дверь, затем в приемной послышались быстрые шаги и знакомый голос, который сбивчиво что-то объяснял Арине Родионовне. А через несколько мгновений, дверь в кабинет открылась, и на пороге появился Суворов. За его спиной маячила Нечаева.

— Арина Родионовна, сделайте нам, пожалуйста, чай, — мягко попросил я секретаря. девушка кивнула и скрылась в приемной. Алексей же вошел в кабинет, захлопнул за собой дверь:

— Ну? — нетерпеливо уточнил он, подходя к столу. — Что удалось узнать?

Я улыбнулся и жестом указал ему на свободное кресло:

— Присаживайтесь, Алексей Михайлович. Рассказ предстоит долгий, а в ногах, как известно, правды нет.

Суворов нахмурился, но все же сел в кресло. Взглянул на меня. И вместо ответа я протянул ему папку, которую изъял из банковского хранилища. Суворов покосился на нее, осторожно взял, словно та в любой момент могла взорваться. Пальцы его привычным движением расправили края, он открыл первую страницу и быстро пробежался глазами по строкам.

— Искупитель меня забери… — пробормотал он, перелистывая бумаги. Я заметил, как взгляд старого товарища мгновенно стал цепким, прокурорским. — Погоди-ка.

Он резко поднял глаза на меня и уточнил:

— Это всё из времени Смуты?

Я кивнул:

— Всё верно. Согласись, если устроить проверку и обжаловать сделки, чтобы возвратить полученное преступным путем имущество в доход Империи…

Суворов тихо выругался и опустил взгляд обратно в папку, аккуратно переворачивая бумаги, словно боясь повредить старые документы. Я видел, как напряглась его челюсть, а на висках запульсировала вена.

— Это не просто махинации, — тихо произнёс он наконец.

— Именно. — Я подался вперёд. — И почти все участники до сих пор сидят в креслах, будто ничего и не произошло.

Разговор прервала хлопнувшая дверь. В кабинет вошла Арина Родионовна, которая несла в руках поднос. Она подошла к столу, поставила поднос перед нами и уточнила:

— Что-нибудь еще, Павел Филиппович?

Я покачал головой:

— Нет, спасибо.

Девушка сдержанно кивнула и покинула кабинет.

Мы остались вдвоём. Суворов снова взял папку и тяжело вздохнул. Я же поднял чашку, сделал глоток отвара и чуть заметно улыбнулся.

— До чего же чудесный напиток готовит моя невеста. Вы попробуйте, Алексей Михайлович.

Суворов только нервно кивнул, продолжая переворачивать страницы. А затем поднял на меня взгляд и рассеянно уточнил:

— Можно уточнить, где ты все это взял?

Я пожал плечами:

— Я же некромант. Мне повезло найти одного призрака, который при жизни был репортером. Он и рассказал мне про этот клад. Кстати, сам репортер скончался от чьей-то пули.

— Его убили по приказу «Содружества»? — тут же живо уточнил Суворов.

— Вот этого я не знаю, — честно ответил я и кивнул на папку. — Он не говорил о своей смерти. Но здесь и без убийства хватит материала. Для внеочередного звания и повышения по службе точно.

Суворов нахмурился:

— Все это нужно будет проверить на подлинность. Это множество экспертиз. И я уверен, что мой непосредственный начальник завернет проверку, мотивируя это тем, что все обойдется казне в копейку. Да и времени отнимет много.

— Возможно, — не стал спорить я. — Если расследование не попадет на личный контроль императора. Все же, дело касается махинаций с государевой собственностью. А рыночная стоимость этой собственности сотни тысяч, если не миллионы.

Суворов непонимающе посмотрел на меня:

— Ты хочешь устроить аудиенцию у императора… — начал было он.

— Попытаться устроить, — поправил я товарища. — Все-таки я обычный адвокат. Хоть и некромант.

Суворов покачал головой:

— Никогда бы не подумал, что бывший выпускник лицея, практикант-адвокат, прижмет хвост крупнейшему агрохолдингу империи всего через пару месяцев после получения диплома.

— Попрошу, — я наставительно поднял указательный палец и продолжил. — Попробовать прижать агрохолдинг, потому что пока я ничего не обещаю. Но если все получится…

Я на несколько мгновений задумался, а затем произнес:

— Только у меня будет к тебе одна просьба.

— За такие бумаги ты можешь просить что угодно, — тут же отозвался Суворов.

— Будь осторожен с такими предложениями, Алексей Михайлович. К твоей удаче, мне нужно что-то для Дубинина, который очень хочет громкое дело. А я произвел на него плохое впечатление при нашей первой встрече.

— Умеешь же ты знакомиться с начальством жандармерии, Павел Филиппович, — фыркнул Суворов, и я пожал плечами:

— Так вышло. Если исполняющий обязанности начальника третьего отделения получит свой кусок, он отстанет от меня.

— Да здесь на всех хватит, — ответил Алексей, и я кивнул:

— Спасибо. Тогда давай попытаемся договориться о встрече с ним.

С этими словами я взял лежавший на столе телефон и принялся искать нужный контакт в списке.

Глава 26

В чайной

Дубинин взял трубку почти сразу. Словно ждал моего звонка. Или просто понимал, что звонок важный.

— Слушаю вас, Павел Филиппович, — послышалось в динамике. Голос был деловой, но я без труда уловил нотки иронии. — Если вы хотите попросить ещё немного времени…

— Наоборот, — перебил я его спокойно. — Я звоню, чтобы сказать, что мне удалось найти кое-что по «Содружеству».

На том конце повисла тишина. Не обидная и не театральная, а такая, в которой человек морщит лоб и быстро перестраивает разговор из разряда «сейчас буду вас журить» в «а ну-ка, рассказывайте».

— Вот как? — наконец произнес Дубинин, и в голосе его теперь звучало куда меньше иронии и заметно больше осторожности.

Пауза получилась короткой, но многозначительной. Как у человека, который либо не поверил в услышанное до конца. Я усмехнулся про себя, проводя пальцем по крышке лежавшей передо мной папки.

— И даже хочу предложить вам союз, — продолжил я, делая голос чуть мягче, чтобы сгладить острые углы.

На том конце трубки откашлялись, после чего Дубинин ответил холодно, словно уже готовился отмести предложение:

— Если вы хотите рекомендовать мне объединиться с уголовниками вроде «Сынов» или Волкова, то советую вам сразу оставить эту идею.

Интонация была ровной, но явно давал понять: подобный вариант для него что-то вроде оскорбления.

— Вовсе нет, — спокойно отозвался я, будто и не заметил дерзкого тона. — Наоборот. Бумагами по «Содружеству» заинтересовалась городская прокуратура. И если вы, как глава третьего отделения, объедините усилия с независимым работником прокуратуры, то получите не только законное основание для действий, но и гораздо меньше бюрократических барьеров.

Я позволил себе короткую паузу, прежде чем добавить:

— А главное — дело станет громким. А значит, заметным. И это, согласитесь, гораздо перспективнее, чем просто в одиночку тянуть дело.

На том конце трубки тишина уже звучала иначе. Словно собеседник обдумывал мои слова. И это, признаться, было первым добрым знаком за весь разговор.

— Порой вы меня удивляете, Павел Филиппович, — наконец произнёс Дубинин. Голос его звучал задумчиво, но без упрёка — скорее, как у человека, который не может определиться, хвалит он тебя или пытается понять, с кем вообще имеет дело. — С одной стороны вы дружите с анархистами и кадетами, с другой — заводите связи в прокуратуре.

— Был ещё знакомый судья, — невинно добавил я. — Правда, его, увы, сослали в Московию. А ещё я как-то общался с бывшим начальником нового отделения шаманов… Щукиным, вроде. Очень интересный был собеседник, кстати…

— Оставьте эти перечисления, мастер Чехов, — сухо перебил меня Дубинин. В голосе мелькнула тень усталости.

Но мой намёк явно был понят. А значит, диалог продолжится на нужном мне уровне.

— Я хотел бы предложить вам встретиться, — перешёл я к делу, решив не затягивать разговор больше чем нужно. — Обсудить детали. Можем у меня в офисе или на нейтральной территории. Как вам будет удобнее.

— Давайте лучше на нейтральной, — отозвался Дубинин после короткой заминки. — Где-нибудь в центре и без лишних ушей.

— Договорились, — согласился я с лёгкой усмешкой. — Скажем, чайная на Садовой. Там сейчас не слишком людно. Да и напитки готовят лучше, чем в жандармерии.

— Уже звучит подозрительно удобно, — пробурчал Дубинин, но, кажется, одобрительно.

— Обещаю, без анархистов, «кадетов» намёков на заговор, — добавил я.

На другом конце провода раздался короткий, но вполне искренний смешок с оттенком лёгкого удивления:

— Любите вы, Павел Филиппович, всякие темные истории.

— Работа такая, — спокойно ответил я, чуть приподняв бровь, как будто он мог это увидеть. — Через час вам будет удобно? Я буду с прокурорским работником, которому полностью доверяю.

— Хорошо, — отозвался Дубинин, уже без усмешки, но всё ещё с тем тоном, в котором чувствовалась осторожная заинтересованность.

Затем линия оборвалась. Я ещё немного посидел, глядя на погасший экран телефона, а затем убрал аппарат в карман, откинулся в кресле и на мгновенье закрыл глаза.

— Встреча назначена, мастер Суворов, — сказал я, сдерживая удовлетворённую нотку в голосе. — Осталось только договориться о совместной работе.

— Иногда это самое сложное, — протянул Алексей со знакомой сухой усмешкой.

Я поднялся из-за стола, аккуратно собрал бумаги в папку, провёл ладонью по её тёплой обложке, и направился в приёмную.

— Арина Родионовна, — обратился я к секретарю, которая сидела за столом, склонившись над ежедневником. — Не могли бы вы сделать копии этих документов?

Нечаева подняла глаза, и в её взгляде мелькнули искорки интереса.

— Конечно, Павел Филиппович, — отозвалась она с лёгкой улыбкой и поднялась из-за стола.

Подошла к принтеру, аккуратно взяла папку из моих рук. Выглядело так так, будто библиотекарь держал в руках очень старинную книгу.

— Я принесу вам копии и оригиналы в кабинет, — добавила она, уже вкладывая первый лист в приёмный лоток.

Я кивнул и задержался на секунду, наблюдая, как она ловко управляется с техникой. Подумалось, что Александр Васильевич был прав. Мне стоит озаботиться выбором кольца. И сделать уже все как положено. Если я умудрюсь обидеть Нечаеву, но никогда не смогу себя простить.

Вдруг захотелось прямо сейчас бросить все дела, взять девушку за руку и направится прочь. На набережную, залитую косыми лучами Петроградского солнца. Чтобы видеть только глаза Арины и слышать ее голос…

Она обернулась ко мне и едва заметно улыбнулась, словно смогал прочитать мои мысли.

— Ни о чем не переживайте. Я справлюсь, — тихо сказала она, будто имела в виду не работу, а что-то другое.

Я нехотя вернулся в кабинет, прикрыл за собой дверь и сел за стол. Взглянул на часы, висящие над книжным стеллажом — стрелки не спешили. Это, пожалуй, был редкий случай, когда время действительно позволяло немного выдохнуть.

— У нас ещё есть время, чтобы допить чай, — сказал я, беря свою чашку и устраиваясь поудобнее.

— Решил не показывать оригиналы документов Дубинину? — уточнил Суворов, чуть склонив голову набок, как человек, который заранее знает ответ, но всё-таки из принципа спрашивает.

— С него и копий хватит, — отмахнулся я. — Тем более, Дубинина я знаю без году неделю. А «Содружество» играет вдолгую. Если они уже успели его купить, мы, как говорится, пролетим в классическом стиле. С потерей доказательств и отличной историей «как всё пошло не так». А других улик у нас, как ты понимаешь, нет. Я сейчас доверяю только близким.

Суворов усмехнулся.

— Ну вот на встрече и узнаем, — спокойно заключил он, — на чьей стороне начальник третьего отделения. Или хотя бы выясним кто он такой.

Я кивнул, глядя в чашку. Чай успел остыть, но всё ещё пах как надо. А это уже что-то.

Суворов взял чашку обеими руками, как будто пытался согреться не от температуры, а от самого жеста. Поднёс её к лицу, вдохнул терпкий, с легкой горечью аромат. Но будто передумав, так и не сделал глотка. Просто сидел, смотрел в пар, чуть нахмурившись.

— Да, жизнь оказалась куда интереснее, чем-то, к чему нас готовили в лицее, — пробормотал он, почти себе под нос. — Забавно всё это, Павел Филиппович. Не так давно мы сидели за одной партой, спорили, кто кого обойдёт на экзаменах… А теперь вот.

Он кивнул в сторону стола, туда, где ещё недавно лежала папка.

— Разбираемся с делами Империи, — добавил он с лёгкой усмешкой, в которой звучало больше философии, чем иронии.

Я кивнул в ответ.

— Помнишь, как Вяземский говорил: «Настоящий юрист обязан быть холодным как лёд»? — произнёс я. — А в итоге… внутри каждого из нас горит маленький костёр. Иногда амбиции, иногда — желание роста, или же просто…

— … желание помогать тем, кто оказался в беде, — закончил за меня Суворов.

Мы оба замолчали. Не потому, что больше нечего было сказать, а потому что в этот момент слов действительно было достаточно.

Иногда важно не говорить больше чем нужно. Особенно — перед тем, как всё может измениться.

Я задумался, глядя в чашку. Тёмный отвар медленно остывал, на поверхности едва заметно дрожала тонкая плёнка.

В кабинете повисла тишина. Её нарушил мягкий скрип двери. В кабинет вошла Арина Родионовна. В руках у неё лежала аккуратно выровненная и перевязанная тёмной лентой стопка копий.

— Всё готово, Павел Филиппович, — произнесла она спокойно, но в голосе чувствовалось: она понимала, как много может значить эта папка для всего, что мы начали.

— Спасибо, Арина Родионовна, — кивнул я, принимая документы и положив их рядом с чашкой.

Нечаева кивнула в ответ и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Оставив нас с кипой бумаги и ощущением, что партия уже началась.

Я открыл верхний ящик стола, нащупал пальцами новую картонную папку, в которую аккуратно вложил стопку свежих копий. Перебрал бумаги, выровнял, чтобы ничего не торчало, и начал медленно, не торопясь, перебирать листы. Часть их легли в папку, а другие я убрал в стопку.

— Если Дубинин работает на «Содружество», то ему не следует видеть все, — пояснил я, заметив вопросительный взгляд приятеля.

— Умно, — оценил Суворов.

Я принялся завязывать тесемки. Был в этом жесте что-то ритуальное, почти старомодное — как будто я не документы собирал, а затягивал петлю на шее у «Содружества».

— Ну, ко встрече с Дубининым мы готовы, — произнёс я, не столько для Алексея, сколько для себя.

В этот момент в кармане пиджака завибрировал телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Морозова. Удивляться не стал, но внутренняя пружина завибрировала от напряжения. Поднял трубку:

— У аппарата.

— Павел Филиппович, — голос Александра Васильевича был чуть ниже обычного. — Аудиенция возможна завтра.

— Уже? — удивился я. — Так быстро?

Морозов редко торопился. И уж точно не любил суету. А если аудиенция назначена на завтра, значит, либо звёзды сложились в удачную композицию, либо кто-то очень весомый захотел услышать, что у меня есть сказать.

В динамике повисла короткая пауза. Потом Морозов с привычной деловитостью сообщил:

— Павел Филиппович, завтра будет вручение титула вашей знакомой, Алисе Беловой. Император будет лично присутствовать на церемонии. А после я могу попросить его уделить вам пару минут. Только пару. Не больше. Имейте это в виду.

Я нахмурился, машинально проведя пальцем по краю стола, и тяжело вздохнул.

Всё дело с «Содружеством» так заполнило голову, что я напрочь забыл о предстоящем событии. А ведь не так давно почти торжественно обещал Алисе, что буду на церемонии. Что ж, теперь обещание предстоит выполнить с двойной мотивацией.

— Понял вас. Благодарю, Александр Васильевич, — ответил я, возвращая голосу спокойствие.

— До завтра, Павел Филиппович, — коротко сказал бывший кустодий и завершил вызов.

Экран телефона погас, оставив меня наедине с легким чувством вины и мыслями о том, что теперь помимо папок, прокуроров и Дубинина, придётся ещё вспоминать, какой костюм считается уместным на церемониях с императором. Подозреваю, что белый.

Я положил телефон обратно на стол, чуть прикрыв экран ладонью, словно опасался, что Морозов продолжает нас подслушивать. Затем перевёл взгляд на сидевшего напротив Суворова. Он всё ещё держал чашку, но, кажется, давно забыл о её содержимом.

— Ну что, друг мой, всё может решиться уже завтра, — сказал я, с тем спокойствием, в котором едва заметно слышалось волнение. — Завтра Алиса получит отчество. И если повезёт, то после церемонии удастся поговорить с самим Императором. Не каждый день, согласитесь, такая программа.

— Завтра, — тихо повторил Суворов, и, как мне показалось, в его голосе промелькнула лёгкая растерянность. Не страх и не сомнение — просто тот момент, когда масштаб происходящего догоняет даже самого холодного юриста.

Я кивнул, сделал последний глоток чая, уже полностью остывшего, и поставил пустую чашку на стол. Фарфор легонько звякнул, как будто ставил точку.

— Но у нас ещё полно дел сегодня, Алексей Михайлович, — напомнил я, стряхнув с себя торжественность грядущего. — Кстати, вы прибыли на машине?

Суворов молча кивнул, ставя свою чашку рядом с моей.

— Тогда в дорогу, — сказал я поднимаясь.

* * *

Машина Суворова стояла у самого крыльца. Автомобиль был явно не из дешёвых: благородные формы, мягкий блеск лака, сдержанная хромировка. Впрочем, Алексей Михайлович никогда не гнался за показной роскошью, но если уж что-то выбирал, то делал это с умом и вкусом.

Шофера при нём, как и ожидалось, не было. Суворов молча обошёл авто, открыл водительскую дверь и спокойно сел за руль.

Я устроился на переднем пассажирском сиденье, положив на колени папку с документами, как некую хрупкую ценность, которую следовало охранять даже в мирное время.

Внутри салона было стерильно чисто, пахло кожей и чем-то слабым, цитрусовым. Возможно, чаем из термоса или парфюмом, которым Суворов пользовался на случай внезапного свидания.

Автомобиль выехал в арку, плавно влившись в уличное движение. И, глядя на размеренный ход машины, я подумал, что с таким напарником дело, как у нас, может и доехать до финала.

Чайная на Садовой была неподалёку от моего офиса. Это было старое место, с потёртыми ступеньками и запахом чая, который словно бы впитался в стены заведения. Доехали мы быстро, почти без пробок, что в нашем городе уже само по себе выглядело подозрительно. Пожалуй, это был один из тех редких дней, когда пространство само решает не мешать.

— Зря так торопились, — заметил Суворов, припарковав машину на свободное место прямо у входа.

Он снял руки с руля, откинулся назад и бросил взгляд на часы.

Я покачал головой, открывая дверцу:

— Зная Дубинина, он прибудет заранее. Идём.

Я вышел из машины, аккуратно прикрыл за собой дверь и огляделся. И направился к заведению.

В зале было спокойно. У дальнего столика двое студентов прятались за толстыми томами и, судя по выражению лиц, надеялись, что знания проникнут в них через крепкий чай. У окна сидел пожилой господин, скрывавшийся за газетой так усердно, словно не читал её, а охранял государственные тайны. Возможно, и охранял, потому, как всякое могло случиться.

Распорядителя на входе не наблюдалось. Мы с Суворовым переглянулись.Так как ни один из нас не был против свободы действий, то мы направились к столику в углу. Удобный, с прямым обзором на вход, но не на проходе. В самый раз для людей, которые пришли не сплетничать, а договариваться.

Я опустился в кресло, положил папку рядом. Будто случайно, но так, чтобы при желании легко прикрыть её ладонью или локтем. Еще бабушка говорила, что документы могут быть разными, но чужих взглядов никто не отменял. Особенно когда речь идёт о «Содружестве» и прочих любителях бумажной игры в шахматы с трупами.

— Выглядишь так, будто ждёшь экзамена, — пробормотал Суворов, посмотрев на меня исподлобья, и мельком оглядел помещение.

— По сути, так и есть, — ответил я, делая вид, что рассматриваю сахарницу, хотя уже в третий раз мысленно проигрывал предстоящий разговор. — Экзамен на доверие. Только вот билетов нет, а завалить можно всерьёз.

Мы сидели спокойно, но в воздухе повисла лёгкая натянутость. Как перед заседанием суда, где все документы готовы, но оппонент может достать козырь из рукава в самый неподходящий момент. Впрочем, на этот раз мы были с козырями.

Дубинин появился минут через десять. Высокий, в тёмном плаще, под стать репутации главы третьего отдела жандармерии.

Он вошёл неторопливо, будто проверяя крепость пола, спокойно, без суеты осмотрел зал, и тут же заметил нас Неторопливо направился в нашу сторону.

И именно поэтому я держал папку чуть ближе к себе. Контроль — вещь переменчивая.

— Павел Филиппович, — произнёс он спокойно, почти лениво, но в голосе проскользнула вежливость.

Затем перевёл взгляд на моего спутника и усмехнулся, тонко, почти одобрительно:

— Алексей Михайлович Суворов. Какая компания. Сын городского адвоката — и вот, уже в прокуратуре.

Фраза прозвучала почти как комплимент, но с лёгким налётом недоверия.

Мы поднялись, встали в полный рост, обменялись рукопожатием. Я невольно отметил: ладонь у Дубинина сухая, без нервной влажности, а сам жест получился крепким. Может даже чересчур. Не из желания впечатлить, а скорее — напомнить, кто в городе держит третье отделение.

— Присаживайтесь, — предложил я, жестом указав на свободный стул напротив.

Дубинин криво усмехнулся. Вроде бы не возражал, но и не спешил изображать дружелюбие. Сел, аккуратно закинул одну ногу на другую.

Суворов тем временем спокойно поднял руку, подал знак официантке, которая почти сразу направилась к нам.

Через пару минут перед нами уже лежала чайная карта, и каждый из нас мог выбрать себе напиток, достойный разговора.

— Помнится, по телефону вы говорили, что у вас есть доказательства преступлений «Содружества», — без лишних прелюдий начал Дубинин, едва перед нами поставили чашка, а официантка отошла от стола.

Голос у него был спокойный, но в нём ощущалась та самая нить напряжения, которую умеют держать только люди, привыкшие к сложным разговорам.

Я молча кивнул, подтолкнул папку к нему. Сделал это аккуратно, будто выкладывал карту на игральный стол.

— Вот, — сказал я.

Дубинин прищурился, глядя на папку, но внешне остался всё тем же — сдержанным, собранным, почти ленивым. Он взял её, словно невзначай, как будто таких досье ему приносят по три штуки перед обедом. Раскрыл аккуратно, без спешки. Начал перелистывать страницы.

Листы шелестели глухо, будто переговаривались между собой, обсуждая, как много они могут испортить жизнь тем, чьи имена там значились.

А я, не торопясь, отпил чай и, краем глаза, наблюдал за выражением лица начальника третьего отделения.

Спустя пару страниц, его равнодушие дало первую трещину. Сначала появился лёгкий интерес. Едва заметное движение бровей. Тот самый взгляд, когда человек ещё делает вид, что просто читает, но уже про себя считает: сроки, связи, риски. Что ж, значит, не зря мы сюда пришли. И не зря взяли с собой копии.

— Ну надо же… — протянул Дубинин, не поднимая головы, скользя взглядом по строкам так, словно проверял не просто документы, а сценарий драмы, где все герои обречены. — А вы, Павел Филиппович, оказывается, не только клиентов умеете из могил вытаскивать.

— Та девушка, которую я привёл на допрос, была не из могилы, — спокойно пояснил я, делая глоток чая.

Эта фраза заставила начальника третьего отделения наконец оторваться от страниц. Он настороженно посмотрел на меня в упор, нахмурился, будто не до конца понял, шутка это или откровение.

— Что? — уточнил он, чуть тише, чем раньше.

— Да так, — отмахнулся я. — Не берите в голову. Главное, что этих бумаг вполне должно хватить, чтобы инициировать проверки по старым делам «Содружества».

Дубинин хмыкнул, но на этот раз без насмешки. Скорее, с пониманием, что разговор выходит из разряда «любопытного» в «опасно продуктивный».

Дубинин откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, затем сцепил пальцы в замок.

— Допустим, я поверю, — произнёс он медленно, словно размышляя вслух. — Хотя, если уж на то пошло, это всего лишь копии. А значит, вполне может оказаться, что всё это — аккуратный муляж, сделанный на старенькой машинке в подвале какого-нибудь борца за справедливость.

Я пожал плечами.

— У меня есть свидетель, — сказал я. — Мертвый. Репортёр, который передал мне эти бумаги лично. Да, ситуация из тех, что в официальных отчётах пишутся с пометкой «по показаниям нестандартного характера». Но Алексей Михайлович видел эти документы и может подтвердить, что оригиналы существуют. И что я их не нарисовал.

Дубинин перевёл взгляд на Суворова, словно хотел убедиться, что тот готов подтвердить сказанное мной.

Алексей коротко кивнул.

— Подтверждаю, — произнес он. Просто и без нажима. И этой фразы было достаточно, чтобы Дубинин понял: либо верит обоим, либо признаёт, что втянулся в разговор с двумя соавторами театральной постановки.

Дубинин молчал несколько секунд — не просто тянул паузу, а будто взвешивал каждое слово, просчитывая возможные последствия.

Потом, не спеша, закрыл папку. Постучал по ней указательным пальцем.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Допустим, всё так, как тут написано.

Хотя, откровенно говоря, ваши бумаги уж слишком хорошо сложены, чтобы принять их за правду без малейшего подозрения. И…

— Я предлагаю вам совместное дело, — спокойно перебил я, не дожидаясь, пока он снова закопается в риторику. — Мастер Суворов начнёт проверки по имеющимся материалам. Вы же откроете следствие по факту махинаций с землями империи, совершённых группой лиц. А там уже, как водится, следствие покажет. Кто знает, что всплывёт в процессе.

Я сделал паузу, отпил глоток остывшего чая и добавил, уже чуть мягче, почти между делом:

— Говорят, некоторые помещики, которые отказывались продавать землю, умирали… скажем так, при весьма странных обстоятельствах. Так что формальный повод у вас есть. А неформальный — он, как известно, всегда найдётся, если посмотреть под нужным углом.

Дубинин слегка нахмурился, будто пытался понять, то ли я его уговариваю, то ли мягко подталкиваю в нужную сторону. Я же просто ждал. Иногда самые важные дела начинаются с короткого кивка.

— Вы предлагаете нам выйти с этим против крупнейшего агрохолдинга? — с усмешкой уточнил Дубинин, откинувшись на спинку стула и сцепив пальцы в замок. — Увы, ваши оригиналы, которые, напомню, я даже не видел, вполне могут оказаться обычной макулатурой. Красиво напечатанной — но всё же макулатурой. Так что…

— Я просто предлагаю сделать то, что в интересах Империи, — спокойно перебил я, не повышая голоса, но и не давая увести разговор в сторону. — А уж каждый волен решать, как это называть: патриотизм, амбиции, или просто желание спать спокойно.

Дубинин усмехнулся в ответ, но на этот раз усмешка была иной. Словно он вдруг заметил, что перед ним сидит не очередной кабинетный болтун, а собеседник с вполне себе железным хребтом. И, пожалуй, впервые за всю встречу в его взгляде мелькнуло нечто похожее на уважение.

— Адвокат, который ратует за Империю… — протянул он, словно пробуя сочетание слов на вкус. — В интересное время мы живём, Павел Филиппович.

Он снова бросил взгляд на Суворова, затем вернулся ко мне.

— Что ж, ваше предложение может быть весьма… занимательным. Если мастер Суворов действительно начнёт проверку, я с радостью присоединюсь к делу. А там посмотрим, кто кого первым выведет из равновесия — мы агрохолдинг, или они нас. Мне остается надеяться, что вам хватит связей, чтобы нас не раздавили в первый же понедельник. Вы же понимаете, что «Содружество» попытается на вас надавить?

— И на вас, — напомнил я.

— Мне не привыкать, — отозвался Дубинин и наконец улыбнулся. — Сделаю все, что смогу.

Я кивнул. Потому что именно этого ответа и ждал. Холодной войны не получится. А вот хорошая прокурорско-жандармская операция — почему бы и нет.

Особенно если на кону не только правда, но и старые долги перед Империей.

Глава 27

«Эгоист»

Мы еще некоторое время посидели, а затем Дубинин коротко попрощался и покинул заведение. Мы же допили чай, а когда чайник опустел, Суворов сам вызвался отвезти меня домой, несмотря на то, что я уже тянулся к телефону, намереваясь вызвать такси. Его реакция была мгновенной: он покачал головой с видом человека, который уже мысленно представил сводку криминальных происшествий.

— Я бы не стал на твоём месте вызывать машину, — сказал он. — Неизвестно, кто окажется за рулём.

Я приподнял бровь и с лёгкой усмешкой уточнил:

— Думаешь, на меня организуют покушение?

Я хотел свести все к шутке, но Алексей ее не оценил. Напротив, посмотрел так серьёзно, что даже остывший чай в моей чашке будто стали менее ароматным.

— Думаю, что «Содружеству» хватит влияния, чтобы не только организовать твоё убийство, но и попытаться избавиться от твоего призрака, — сухо отозвался он. — Достаточно будет свернуть с моста в реку — и тебя не станет.

— Я некромант, — напомнил я. — Есть теория, что некроманты бессмертны.

Суворов только усмехнулся:

— Всегда может найтись человек, который будет готов на все. В том числе, и на загробную месть воскресшего некроманта. Вопрос только в цене.

Я вздохнул и убрал телефон обратно в карман. С одной стороны это казалось паранойей, с другой было хорошей юридической интуицией. Ну а с третьей, в словах Суворова была доля правды. Нашлись же желающие, которые подорвали мой «Империал».

— Водитель тоже рискует погибнуть, — возразил я, не теряя последних крупиц здравого смысла.

— Не удивлюсь, если наши противники найдут кого-нибудь, на кого можно надавить, — спокойно ответил Суворов. — Или кого-то на грани отчаяния. А если человеку нечего терять, то он и за руль сядет, и на тормоза не нажмёт. И даже своей жизнью дорожить не будет.

Он говорил без нажима, почти как семейный лекарь, объясняющий, почему стоит воздержаться от дешёвого зубного мастера, который, судя по рекомендациям, «отличный специалист и руки у него золотые», но при этом, этот специалист не имеет лекарской лицензии и принимает в сыром подвале старой общественной бани. Исключительно потому, что «злые конкуренты лишили его возможности работать легально».

Пришлось согласиться. Неохотно, но всё же. Иногда безопасность — это не призраки, которые охраняют от врагов, а друг с прокурорским удостоверением и личным транспортом.

Мы вышли из ресторана, направились к машине, когда в кармане ожил телефон. Я достал аппарат, мельком взглянул на экран — номер был незнакомым.

Пару секунд я колебался. Потом всё же нажал на кнопку ответа.

— Павел Филиппович, вас беспокоит Родион Романович. Я отец Арины…

Я машинально сжал трубку крепче, будто это могло повлиять на смысл сказанного. На мгновение свет перед глазами словно поблек, сделался тусклым, как в плохо отпечатанном снимке. Сердце замерло, воздух в груди стал тяжёлым, с металлическим привкусом, как бывает, когда в голову от страха ударяет кровь. В голове уже начали роиться тяжёлые, как свинцовые пчёлы, мысли:

«Неужели добрались до Арины… Неужели, несмотря на все меры, я допустил непоправимое»…

Сквозь звон в ушах, прерываемый эхом собственного дыхания, прорезался вопрос Суворова:

— Что с тобой, Павел Филиппович?

В его голосе было неподдельное беспокойство. А я всё ещё держал трубку, и Нечаев на другом конце линии ждал моего ответа.

Я заставил себя вдохнуть. Один раз. Потом ещё. Потому что, прежде чем что-то решать — надо хотя бы дослушать.

Алексей положил мне руку на плечо. Прикосновение было крепким и дружеским. Его пальцы сжались чуть сильнее, и я почувствовал лёгкую дрожь, которая поднималась со дна моей души.

— Павел, — тихо позвал он, встряхивая меня. — Эй…

Я медленно повернул к нему голову. Мысли ещё кипели, сила внутри гудела, словно горная река, которой тесно в каменном русле. И когда я взглянул на Алексея, то заметил, как он невольно отпрянул. Словно он увидел кого-то чужого. На его лице не было ужаса. Лишь осторожное отступление, шаг назад, который ты не контролируешь, а делаешь инстинктивно, чтобы оказаться от хищника чуть дальше, чем расстояние прыжка.

И тогда я понял, что опять сорвался.

Почувствовал, как что-то во мне дёрнулось, выгнулось, словно кожа не удержала — и из-под неё, на одно мгновение наружу вырвался тот, кто знает смерть в лицо.

Меня отрезвил страх человека, который знает меня с юности. Он делил со мной лекции, кофе, сомнения. И сейчас перестал быть уверенным, что перед ним друг.

Если бы я оставался собой, то он бы не сделал этот шаг назад.

Я резко тряхнул головой, сбрасывая напряжение, будто выжимая себя изнутри. Потянулся к лицу рукавом, ладонями, чем угодно, чтобы скрыть то, что точно никто не должен был увидеть. Никому нельзя было заметить сияние в глазах. То самое — ядовитое, как болотный свет, которым нечисть в сказках заманивает в трясину.

— Всё в порядке, — хрипло пробормотал я, будто самому себе. Добавил тише и на этот раз уже обращаясь к другу. — Уже в порядке.

Алексей стоял молча. Всё так же в полушаге от меня. Но все еще держал руку на моем плече. Он не ушёл и не бросил меня одного. И это значило больше, чем любое слово.

— … вы можете со мной увидеться? — голос в трубке прозвучал словно сквозь вату, тускло и чуть не к месту, как будто пришёл из сна, который я не запомнил.

— Что? — хрипло переспросил я, машинально прижимая телефон крепче к уху, будто от этого смысл быстрее прорвётся сквозь шум в голове.

— Я хотел бы с вами встретиться, — повторил собеседник. — Нам есть о чём поговорить.

Я резко выпрямился, словно током кольнуло, и спросил то, что в этот момент было важнее всего:

— С Ариной всё в порядке?

На другом конце провода воцарилась пауза. Не короткая и не долгожданная, а настороженная. Затем голос Родиона Романовича снова прозвучал в динамике, но ниже, мрачнее, с легкой тенью тревоги:

— Она ведь сегодня на работе. В вашем кабинете, — затем продолжил с ударением. — Или я о чём-то не знаю?

Я почувствовал, как сжал челюсть, а ладонь, держащая телефон, непроизвольно напряглась.

— Я сейчас на выезде, — выдохнул я, стараясь говорить ровно, но в голос всё равно прорывалось то, что не удавалось сдержать. Земля под ногами будто сделалась зыбкой, как старый паркет в доме с привидениями. Вроде держит, но доверия не вызывает. — Мне показалось, что вы звоните по поводу Арины Родионовны. Что с ней… что-то случилось.

— А что с ней может произойти? — отозвался Родион Романович, и в голосе его как стальной клинок о гранит звякнул металл.

— Когда вы хотели бы встретиться? — резко сменил я тему, в надежде, что это хотя бы частично сгладит впечатление от моего ответа, полного тревожной заботы и лёгкой паники.

— Как можно скорее, — коротко бросил будущий родственник. Тон был деловой, как у человека, который не привык к прелюдиям.

— Я сейчас недалеко от центра, — быстро сориентировался я. — Мы могли бы пересечься где вам удобно.

— Вы знаете, где находится клуб «Эгоист»? — спросил Родион Романович, голос у него был всё тот же: сухой, спокойный, но с оттенком недоверия, которое ощущалось где-то между лопатками. — Я как раз здесь. Могу выписать вам пропуск.

— Спасибо, у меня есть, — ответил я, на автомате вытирая со лба испарину. Ладонь оказалась прохладной, а вот кожа лба была горячей, как будто мозг уже прокручивал десяток тревожных сценариев. — Прибуду в ближайшие полчаса.

— Жду, — лаконично отозвался Родион Романович.

Связь оборвалась, и я, не раздумывая, сунул телефон в карман пиджака. Он показался тяжелее, чем обычно, как будто вместе с аппаратом я убирал в карман что-то ещё — напряжение, догадки, ту самую паузу, в которой он не стал сразу отвечать про Арину. Паузу, за которую я успел умереть и воскреснуть.

— Что-то случилось? — прозвучал рядом голос Алексея Михайловича. Товарищ был спокойным, только в глазах таилась внимательность, которую не спутать с равнодушием.

Я мельком взглянул на него. Он не призвал тотемы, не начал читать молитвы на случай, если я вновь начну светиться, как маяк в загробном тумане. Просто стоял рядом. Как человек, который видел во мне что-то нечеловеческое, и всё равно остался.

И я был ему за это благодарен.

— Мне нужно в клуб «Эгоист». Нечаев назначил мне встречу, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри всё еще ощутимо покачивалось.

— Он в этом обществе? — с уважением протянул Суворов, удивление на лице сменилось лёгким восхищением. — Важный у тебя родственник.

Я только кивнул, не вдаваясь в подробности. Не стал рассказывать, что у нас в семье все мужчины автоматически становились членами этого клуба. Без лишних вопросов и церемоний. Вот только для меня «Эгоист» всегда оставался чем-то вроде фамильного сервиза: вот он есть, но использовать не с кем. Да и не тянуло туда.

Здание клуба «Эгоист» не имело вывески. Лишь старая, потемневшая от времени дубовая дверь с бронзовой ручкой и узкой вертикальной прорезью, за которой горел тусклый свет. Дом когда-то был кинотеатром — с полукруглым фасадом, облупленной лепниной над входом и высокими окнами, которые теперь были зашторены изнутри тяжёлой тканью. Фасад скрывался в глубине окружённого со всех сторон домами двора-колодца, чьи окна смотрели не наружу, а друг на друга, как уставшие собеседники, которым нечего сказать.

Это место не рекламировалось и не приветствовало случайных гостей. «Эгоист» существовал по законам старого Петрограда — в нём было всё, что требовалось: уединение, тишина и ощущение, что за этими стенами решаются вопросы, которые обычным людям лучше не слышать.

Здесь не играли музыку. Здесь говорили вполголоса. Или вовсе молчали.

Я бывал тут в детстве — отец привёл меня, когда счел нужным «показать, как устроен мир взрослых мужчин». Мне тогда было лет восемь. Я сидел в углу, одетый в слишком большой пиджак, и наблюдал за тем, как взрослые дяди в шелковых жилетах и дорогих часах пьют чай из фарфора, больше похожего на музейный, и произносят короткие, обрывистые фразы.

Никто не шутил. Никто не смеялся. Все говорили так, будто каждое слово стоило денег.

Но самым странным были не люди.

Призраков в «Эгоисте» было не просто много. И они словно были частью интерьера. Одни сидели в креслах, не отрывая взглядов от стен. Другие слонялись между столами, иногда наклоняясь к говорящим, чтобы что-то прошептать им на ухо. Некоторые подходили ко мне — осторожно, как будто я был хрупким сосудом, но смотрели на меня с явным интересом. Словно ждали, что я их услышу. И я слышал. Тогда ещё не всегда отчетливо, путаясь в голосах, но все же слышал.

Это был один из первых опытов, когда я осознал, насколько тяжёлой может быть тишина. Особенно та, которую никто, кроме тебя, не нарушает.

Привратник у входа в клуб «Эгоист» был из тех людей, что, кажется, родились сразу в форменной жилетке и с выражением лица «я вас сюда не звал». Он не улыбался, не здоровался первым и не торопился открывать дверь, даже если перед ней стоял кто-нибудь с фамилией из учебника по истории.

Посторонние сюда не входили. Ни по случайности, ни по недосмотру. И происхождение, и звания, и внушительные регалии — всё это оставалось на уровне «интересно, но не для нас». Войти можно было лишь при наличии клубной карты — аккуратного удостоверения с золотым тиснением, которое члены общества хранили с той же осторожностью, что и завещание.

Альтернативой был одноразовый пропуск, выписанный действующим участником клуба. Бумага редкая, будто благословение на вход в закрытый орден. Без неё даже наследник Империи остался бы за дверью, в компании сквозняков и собственного недоумения.

Сегодня, к счастью, пропуск у меня был. В кармане пиджака, под удостоверением адвоката, чуть примятый, но действительный. И я лишь надеялся, что лицо моё не выдает, насколько не хотелось вновь встречаться с тем самым взглядом из разряда: «Ну-с, а вы уверены, что знаете, куда идёте?»

Я никогда сюда не стремился. Просто не видел смысла бывать тут. Здесь мне не с кем было говорить. Но сегодня всё было иначе.

В этот раз мне предстояло войти в этот клуб не как сын своего отца, а как человек, которому действительно есть что обсудить. И, возможно, не только с живыми.

Суворов остановился аккуратно напротив въезда в арку, ведущую во двор старого клуба, и нахмурился. Машина тихо заглохла, а он повернулся ко мне с выражением, в котором смешались беспокойство, сомнение и осторожная попытка подобрать слова.

— У тебя всё в порядке?

Я выдохнул. Медленно, словно выдыхал не воздух, а клубок мыслей, застрявших где-то в груди. Не знал, с чего начать. Да и как объяснишь другому человеку, что в какой-то момент тебя самого стало чуть больше, чем положено? Говорить про крылья, которые мне уже пару раз сослужили добрую службу, я точно не собирался. Не хватало еще, чтобы приятель начал осенять себя священным знаком в моем присутствии.

Мне и самому до конца неясно, что со мной произошло. Но точно было ощущение, что нечто… вырывалось из моей души.

Стоит поговорить о таком с бабушкой. Уж она наверняка знает про подобные всплески у тёмных. Да и Морозов, подозреваю, в курсе — даже если сам не расскажет, то намекнёт, как человек, знающий вкус темноты изнутри.

Но как оказалось, Алексея беспокоило совсем не это.

— Нечаев хочет расторгнуть помолвку с его дочерью? — всё ещё не отводя взгляда неожиданно спросил он.

Я растерянно моргнул, а потом покачал головой. Затем пожал плечами, словно эти жесты могли заменить слова, которых пока не было.

— Родители любят Арину, — сказал я, наконец, спокойно. — И не станут её неволить в выборе спутника. Просто я не был готов к этому звонку. Сам понимаешь, момент не самый удачный.

Покосившись на Алексея, я нехотя продолжил:

— Тебя смутило только это? А не то, что я…

— Я никогда не видел тебя испуганным, — перебил он меня спокойно, но с той прямотой, от которой не отмахнешься. — И, признаться, надеюсь, что никогда больше не увижу. Впрочем, за все годы, что я тебя знаю, ты не проявлял сильных эмоций. Обычно ты уравновешен. Такой… холодный профессионал, которому даже чай наливают с уважением. Я к тебе такому привык. Всегда хотел походить на тебя, уметь также справляться с эмоциями.

Он пожал плечами, как бы между делом, и добавил уже тише:

— Если у тёмных переживания выглядят так, как у тебя несколько минут назад… то я начинаю понимать, почему ты сдерживался всё это время. Выглядит это, Павел, жутковато. И, мягко говоря, даже неожиданно.

— Но ты не сбежал, — напомнил я, с лёгким прищуром, пытаясь разрядить атмосферу.

— Просто ты знаешь, где я живу, — отмахнулся он, но в голосе послышалась ирония, а в лице — лёгкое смущение. Почти неуловимое, как у человека, которого застали за чем-то хорошим, но не предназначенным для афиширования.

Я кивнул, немного помолчал и, глядя в окно на каменный фасад клуба, честно сказал:

— Спасибо, что не отвернулся. Для меня это важно.

— Знаешь, у тебя и без меня хватает близких. Так что не думаю, что ты много бы потерял, если бы я рванул прочь, сверкая пятками, — пошутил друг.

— Спасибо, — повторил я.

— А скажи, Павел Филиппович, — вдруг подобравшись ко мне, выдал Суворов, — правда, что ты взлетал на крыльях во дворе острога? Об этом судачат в городе не первый день.

Я поморщился, едва сдержав смешок. Не потому, что вопрос был дурацким. Наоборот, задан он был с таким серьёзным видом, будто речь шла о пересмотре закона о наследовании. Да и сам факт того, что Алексей озвучил это вслух, говорил о том, что слухи о моем полете уже капитально пустили корни.

— Ну вот сам ты как думаешь? — лениво отозвался я, повернувшись к нему, будто обсуждали не магические инциденты, а прогноз погоды на выходные.

— Врут? — полувопросительно протянул он нахмурившись. А потом уже увереннее, почти с облегчением, заявил:

— Врут, конечно.

— И не краснеют, — подтвердил я с невозмутимым видом и распахнул дверцу машины.

На прощание добавил, уже мягко, без шутки:

— Береги себя. Ты теперь тоже можешь оказаться на прицеле у «Содружества».

— Буду осторожен, — ответил он, и в этот раз без иронии.

Потому что были вещи, над которыми не смеялись даже некроманты и прокурорские работники.

Глава 28

Из тьмы

У входа, заложив руки за спину, со скучающим видом дежурил привратник в красной форме. Едва я вошел в арку, от входа потянулись призраки, которых здесь было так много, что привратник зябко поежился и заозирался по сторонам, уловив потусторонний холод.

Я сделал едва заметный знак мертвым, что поговорю с ними позже, и шагнул к крыльцу. Поднялся по ступеням, вынул из кармана пиджака удостоверение. Вынул из-под обложки пропуск, который за столько лет успел примяться. Я продемонстрировал документ охраннику. Тот придирчиво проверил бумагу, будто у кого-то хватило бы смелости его подделать. Торопить его я не стал. Сказались долгие диалоги с призраками, когда паузы между фразами могли длиться по часу. Для подобных бесед я всегда держал при себе книгу, чтобы было чем заняться в тишине. Наконец, мужчина в строгой форме убедился, что пропуск действительный, уважительно поклонился и с улыбкой произнес:

— Добро пожаловать, мастер Чехов.

Он открыл передо мной дверь, и я шагнул внутрь.

Зал был с высоким сводом и выцветшими фресками, и широкие арочные окна, которые кто-то старательно завесил тяжёлыми бархатными шторами. Несмотря на то что за окном был солнечный день, в помещении царил полумрак, освещаемый только редкими настольными лампами с магическими светлячками. В холле пахло лаком старого дерева, сигарным дымом и травами чайных отваров. Пыли здесь не было, несмотря на то, что именно ее и ждал любой, кто видел красные азиатские ковры, прикрывающие дощатый пол. А еще здесь было тихо тишина, которую нарушал лишь шелест газетных страниц, да приглушённый звон фарфора.

На стенах были развешаны картины и черно-белые фотографии, на которых императорский Петроград выглядел совсем не таким, каким он был за окнами. А по всему залу были расставлены резные столы начала века, и кресла, в которых сидели гости, читающие газеты. Казалось, что они нарочно пришли сюда, чтобы ознакомиться с новостями из прессы.

Здесь была та атмосфера, которую так любили завсегдатаи клуба. Она пришла из того времени, когда Демидовы еще не пришли к власти. Причем я всегда с удивлением отмечал, что многие члены общества «Эгоист» появились в высшем свете только во времена Демидовых. При старых семьях, эти люди в лучшем случае были бы бастардами. Теперь же, они сидели за столами, листали пожелтевшие подшивки газет, пили особый отвар из хрупких фарфоровых чашек, и с надуманной ностальгией рассуждали о старых временах.

Я шагнул в зал и сразу почувствовал на себе десятки взглядов, в которых читалось досада. Потому как юный Чехов посмел слишком громкими шагами нарушить болотную тишину этого места. С моим талантом приходилось сталкиваться с откровенной враждебностью. Потому я не я не обратил на неодобрение никакого внимания.

— Павел Филиппович.

Едва слышный голос за спиной заставил меня обернуться. В паре метрах от меня стоял мастер-распорядитель. Заметив, что я обратил на него внимание, он улыбнулся одними губами. Улыбка не тронула его холодных глаз. Мужчина невозмутимо продолжил, едва шевеля губами:

— Вас ожидают на втором этаже. Позвольте вас проводить.

Не дожидаясь ответа, распорядитель развернулся и направился к лестнице. Я последовал за ним.

Переговорные комнаты располагались на втором этаже. Это было место, где заключались союзы и оговаривались сделки. Потому что беседовать в главном зале было признаком дурного тона.

Мы поднялись по застеленной алой дорожкой лестнице, вышли в коридор, по обе стороны которого тянулись двери. Распорядитель остановился у нужной, трижды постучал в створку и открыл ее, впуская меня внутрь:

— Прошу.

— Спасибо, — поблагодарил я и шагнул в комнату.

Родион Романович сидел в тяжёлом кожаном кресле у камина. Взгляд Нечаева был устремлён в огонь, и казалось, он не просто грелся, а советовался с пламенем, которое отбрасывало рыжеватые тени на лицо лекаря, отчего тот напоминал портрет с потемневшей рамы, что висели в домах старых родов, храня чужие грехи под слоем лака.

По обе стороны от него находились призраки. Один был мужчиной в парадном фраке с потускневшими пуговицами, второй — хрупкой девушкой с высоко поднятой головой и выражением презрения, столь неподдельным, что казалось, вот-вот станет осязаемым. Они не сводили друг с друга глаз, будто вся их загробная вечность теперь сводилась к этой комнате и этой немой дуэли.

О характере отношений несложно было догадаться: изящная серебряная шпилька была воткнута прямо в грудь мужчины, а на шее девушки отпечатались красноватые следы. Будто память о тех пальцах, что когда-то сжимали её горло.

История была явно не для светской хроники. И тем более не для уха неподготовленного гостя.

Шторы в комнате были плотно задернуты, словно кто-то боялся, что дневной свет растопит тишину. Темнота здесь была не просто фоном. Она позволяла словам звучать свободнее, а людям быть честнее. Или хотя бы честнее выглядеть.

Я сделал шаг вперёд, ощущая, как воздух стал гуще. Призраки среагировали: мужчина едва заметно склонил голову, как будто признавая моё присутствие, а девушка, не сводя с него взгляда, прошептала едва слышное:

— Наконец-то.

Я не стал уточнять, кого она ждала: меня или отмщения.

Нечаев поднялся с кресла с той неспешной грацией, которая свойственна людям, привыкшим к власти. Он склонил голову в приветствии:

— Павел Филиппович. Рад, что нашли время для встречи со мной.

Я ответил лёгким наклоном головы, в котором, несмотря на вежливость, сохранялось чуть больше сдержанности, чем в словах:

— Для вас, Родион Романович, я всегда найду время.

На Нечаеве был светлый бежевый костюм с гербом его семьи, аккуратно вышитым на груди. Собеседник на миг приложил ладонь к гербу, будто черпал в этом жесте спокойствие, или напоминал себе, с кем говорит. Потом мягко указал на кресло напротив.

Я опустился в него, стараясь не выдать того, что с каждой секундой атмосфера в комнате становилась всё плотнее. Один из призраков, тот самый, с уязвлённым взглядом и шпилькой в груди, тихо скользнул за мою спину.

Создавалось странное впечатление, что я оказался в ловушке. Старой, обитой бархатом, но всё же ловушке.

— Не знал, что у вас есть пропуск, — начал Нечаев, усаживаясь обратно в кресло с той неторопливостью, которая в других обстоятельствах могла бы показаться уютной, если бы не два призрака в комнате и не огонь, отбрасывающий на стены такие уж слишком длинные тени.

— В нашей семье есть традиция состоять в этом клубе, — ответил я, чуть пожал плечами. — Хотя, признаюсь, я считаю, что в этом нет особой необходимости.

Нечаев посмотрел на меня поверх сложенных пальцев и чуть склонил голову вбок:

— Могу я быть с вами откровенным?

Я коротко кивнул. В таких местах, как этот, врать было бы глупо. Да и бесполезно.

— Быть может, вы так считаете оттого, — продолжил он, — что имели привилегии с самого своего рождения. Когда получаешь что-то без усилий, то и ценишь это меньше. Не потому, что вы плохой человек. Просто… не было нужды бороться за доступ к таким местам.

Я слушал внимательно. Тон собеседника был мягким, почти академическим. Как будто он читал лекцию, в которой я неожиданно оказался живым примером.

И я понимал, что речь сейчас не о клубе. Не о гербе на пиджаке, и даже не о праве входить без стука. Мы говорили о чём-то большем. Я не стал спорить. Не потому, что был согласен. Просто знал, что это не та часть беседы, где нужны возражения. Это была подводка. И я приготовился слушать дальше.

— Вы взбудоражили мою дочь, — произнёс Нечаев негромко, почти буднично, будто обсуждал перемены в погоде. Но голос его не колебался, в нём не было ни тени сомнения — только чётко очерченная тревога, которую несли слова. — Она стала иной. Уверенной. Решительной. Даже резкой, я бы сказал. Но, признаю, упрямство у неё с детства. С этим она появилась в моей жизни. Меня это никогда особенно не беспокоило.

Он сделал паузу, короткую, словно прицеливаясь.

— Но знаете, что меня действительно тревожит?

Я не ответил. Просто молчал, сдержанно, вежливо, как того требовала обстановка. И ждал. Потому что такие люди не бросают слов на ветер. Если Нечаев начал этот разговор, значит, вывод у него уже готов.

— Она слишком верит вам, Павел Филиппович, — продолжил он, не меняя интонации. — Слишком.

В камине негромко треснуло полено, и оранжевый отсвет дрогнул, легкомысленно исказив черты лица сидевшего напротив мужчины. На одно мгновение глаза Нечаева потемнели.

Я медленно вдохнул, стараясь не выдать, как внутри всё напряглось.

— Выйдите вон, — произнёс я негромко, но с такой ясностью, что звук слов разрезал воздух, как лезвие по ткани. Я обернулся, и взгляд мой был направлен не на Нечаева.

Родион Романович вздрогнул. Не резко, но заметно. Его мышцы напряглись, словно Нечаев понял, что сейчас происходит нечто, выходящее за границы привычного. Лекарь осознал: я обращаюсь не к нему.

— Мастер… — прошелестел голос. Призрак — мужчина с глазами, в которых тлела тоска — бросил взгляд на девушку-призрак. Та скрипнула зубами, словно от ярости, столь застарелой, что даже смерть её не остудила.

— Освободите нас… — продолжил дух.

— Позже, — отрезал я. — Сейчас оставьте нас.

Я махнул рукой. Сделал это не театрально, без излишней драматичности, просто отсылая мёртвых прочь. Они понимали такие жесты лучше слов.

— Проследить, чтобы тот, кто слушает, не знал, о чём вы говорите? — прошипела девушка, застыв, словно колебалась: уйти или остаться.

Я нахмурился. Она подняла руку, указала на тёмное отверстие под потолком — узкое, похожее на вентиляционную решётку.

— Нас не должны слышать, — произнёс я и, не отводя взгляда, проследил, как призраки растворяются в стене. Пространство чуть дрогнуло, и в один миг стало тише, плотнее, как если бы комната на секунду перестала дышать.

— Здесь не принято следить за членами клуба, — тихо, сдержанно возразил Нечаев, всё ещё наблюдая за тем местом, где только что стояли мёртвые.

Я вздохнул. Не тяжело, не наигранно, но как тот, кому приходится говорить что-то не слишком приятное, но необходимое.

— Глупо надеяться на приватность беседы в месте, где все молчат, — пояснил я. — Здесь проще услышать тех, кто говорит.

Нечаев слушал меня не перебивая.

— Но мёртвые… — добавил я тише, — не позволят услышать, о чем мы с вами будем говорить.

Нечаев пожал плечами, как будто взвешивая в воздухе все сказанное. Жест был не враждебным, скорее осторожным. Потом собеседник поднял взгляд и посмотрел на меня в упор. В этом взгляде не было угрозы, но и добрым он не был.

— Я собираюсь беречь Арину, Родион Романович, — сказал я, и голос мой прозвучал твёрже, чем ожидал от себя. Хотя сердце, признаться, стучало с предательской торопливостью, словно пыталось выбить ритм для какого-то важного решения, которое ещё не было озвучено.

Комната на мгновение затихла. Лишь камин продолжал жить своей жизнью: дрова потрескивали, языки пламени лениво облизывали поленья, отбрасывая на стены тени, похожие на старинные шрамы.

— Она для меня не просто увлечение, — продолжил я уже тише, но от этого не менее решительно. — Не та, кого бы я посмел оскорбить мимолётной страстью. Я не смогу обидеть ту, кто… Кто согревает моё сердце.

Нечаев чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к этим словам. На лице его появилась тень воспоминания.

— Вы так молоды… — начал он, и голос на секунду дрогнул. Собеседник осёкся, будто резко наткнулся на край чего-то личного, болезненного. Затем тяжело выдохнул и закончил:

— Я был немногим старше вас, когда совершил самую страшную ошибку в своей жизни.

И в этом признании, коротком, без пояснений, чувствовалась искренность, которая редко звучит вслух, которую нельзя не услышать.

Я не отводил взгляда. Внутри всё продолжало тихо колебаться. Не от страха или гнева, а от чего-то иного, более глубинного. Как будто прямо за рёбрами поднималось марево, колышущееся изнутри, тёплое и холодное одновременно.

Оно двигалось, будто что-то древнее шевелилось внутри моего существа, настойчиво напоминая, кто я есть на самом деле. Я лишь надеялся, что мои глаза остаются человеческими, не озарёнными потусторонним светом.

— Уверен, вы знаете, о чём я говорю, — произнёс Нечаев, и голос его едва заметно дрогнул. — Вы говорите с мёртвыми…

— Нет, — медленно, с подчёркнутой ясностью покачал я головой. — Вы не понимаете, я их слышу. Повелеваю, если пожелаю. Владею. Их желания для меня — не закон. Они вторичны.

Правда, сказанная без прикрас, пугает больше всего. Нечаев моргнул. В горле у него что-то резко дёрнулось, и он оттянул узел галстука, будто тот вдруг стал слишком тугим.

— Разве шаманы… не слышат их также? — спросил он неуверенно, словно хватался за последнюю возможность найти границу, где заканчивается страх и начинается понимание.

— Только если мёртвые этого захотят, — ответил я. — Шаманы уговаривают. Я призываю. И мёртвые подчиняются.

Пламя в камине вспыхнуло чуть сильнее, словно на этих словах воздух стал плотнее. Нечаев отвёл взгляд, а потом прошептал:

— Вы всё знаете…

Родион не спрашивал. Он уже знал.

— Призрак Людмилы… не мог вам не рассказать, — начал собеседник, и теперь в его голосе было не сомнение, а усталое признание. Нечаев понял, что его тайны перестали быть только его.

— Я никогда не требовал от неё ответов, — возразил я спокойно, но твёрдо. — Она обитала в доме, в который я заехал. Мы стали соседями. Затем приятелями. А уже потом…

Я осёкся. Не потому, что не знал, как продолжить, а потому что некоторые вещи нужно было произносить с осторожностью. Особенно перед отцом своей невесты.

— Кто она вам? — нахмурился Родион Романович. Голос его был не резким, но за этим вопросом стояла вся тревога мужчины, который слишком долго жил с ощущением, что что-то упустил.

Я чуть опустил взгляд, потом снова взглянул на него, ровно и спокойно.

— Я бы назвал её другом. Но, по сути, она мне куда ближе. Людмила Федоровна стала человеком, который заботится о тех, кто стал для нее близкими.

Нечаев отвёл взгляд, как будто эти слова кольнули его куда-то глубже, чем он ожидал. Пальцы его слегка сжались на подлокотниках кресла. И, помолчав, вдруг произнёс тихо, с тяжёлым дыханием:

— Я знал её немного другой.

Голос Родиона стал ниже, глуше, будто слова вырывались из самых глубин памяти.

— Она была сильной. Жесткой. И мне всегда казалось… что она любит деньги больше, чем людей.

Он гулко сглотнул, как будто сам удивился, что решился это сказать вслух. А в пламени камина что-то хрустнуло. Словно треснула давняя иллюзия.

Я покачал головой, признавая, что у каждого человека своя Людмила Федоровна. И не все знают ту, которая варит чай по утрам и прячет заботу за строгим взглядом.

— И именно потому она спасла вас от последствий дуэли? — спросил я, чуть склонив голову к плечу. Голос мой оставался ровным, но внутри все заледенело.

Нечаев не сразу ответил. Он сделал глубокий вдох, будто собирался с духом, но выдох у него вышел слишком коротким, будто из него вытянули всё тепло.

— Она выбрала не меня, — наконец проговорил он. Глухо. Словно сам себе, не мне.

— Тогда она дала вам шанс не погибнуть, — тихо, но твёрдо возразил я. — Потому что знала: вы умрете, если останетесь рядом с ней. Она вас отпустила. И не убила вас, когда у нее была такая возможность. В тот момент, когда Людмила умирала, она могла спалить не только дом. Она была способна обратить в пепел весь квартал вокруг. Но… Там был человек, которым она дорожила.

Я не повышал голоса. Просто говорил без обвинения или осуждения.

— Вас спасла только любовь женщины, которую вы убили.

Я отвернулся. Не потому, что хотел избежать взгляда. Просто не смог смотреть в глаза человеку, который только сейчас, спустя годы, понял, что именно с ним произошло. Что он не просто уцелел, а его пощадили ценой своей жизни.

Послышался хриплый вздох. Пауза затянулась, и потом, уже почти беззвучно, он прошептал:

— Я не думал, что…

Продолжения не последовало. Нечаев замолчал.

Я поднялся на ноги. Сделал это медленно, не спеша, словно опасался спугнуть хрупкое равновесие, которое внезапно установилось между нами. Шагнул к окну, откинул плотную портьеру в сторону. В комнату ворвался резкий, холодный, как ледяной клинок, свет. Он рассек полумрак, в котором до этого было удобно прятать тени прошлого.

Я прищурился, давая глазам привыкнуть, а мыслям собраться в кучу.

— Павел Филиппович, — послышался позади дрогнувший голос Нечаева. — Я хочу вас попросить… Не мстите Арине за мои грехи.

Он произнёс это почти шёпотом. Но в этих словах было куда больше силы, чем во всей его прежней уверенности.

— Я должен ответить за всё сам.

Я не обернулся. Смотрел на двор, где над крышей соседнего дома скользил солнечный свет. Он казался слишком живым на фоне этого разговора. Почти неуместным.

— Каким образом? — уточнил я, не меняя интонации. Словно продолжал вести допрос, только куда более личный, чем положено по этикету.

Сзади повисла пауза. Я слышал, как Нечаев глубоко вздохнул.

— Я не могу прийти в жандармерию с повинной, — сказал он наконец. — Тем самым я испорчу репутацию дочери. Сломаю ей жизнь. И своей супруге.

Голос стал ниже, будто он говорил сам с собой.

— Но я готов уйти. Уехать. Удалиться.

Родион замолчал, а потом произнёс чуть тише, почти с покорностью:

— На севере, на самой границе Империи… есть монастырь. Приют для тех, кто не вернётся к мирской жизни. Я готов провести там остаток дней.

Комната снова погрузилась в тишину, и только пламя в камине продолжало жить своей жизнью, потрескивая, как память.

— И в чём будет заключаться плата? — спокойно, почти буднично осведомился я, не отводя взгляда от окна.

— Что? — не сразу понял Нечаев.

— Вы оставите всех, кто в вас нуждается, здесь… — я повернулся к нему, не повышая голоса, продолжил, — а сами спрячетесь от жизни в келье. От гнева, от стыда, от необходимости быть рядом. Не думаю, что это справедливо. Ни по отношению к ним, ни к вам самому.

— Но… — начал было он, но я перебил, не давая уйти в оправдания.

— Арина не будет счастлива, если вы окажетесь вдали от неё и её матери. А та, между прочим, искренне вас любит.

— Я тоже… люблю своих девочек, — прошептал Родион Романович. Слова прозвучали едва слышно, но в них была боль.

Я молча сдвинул шторы. Свет исчез, уступив место полутьме. Комната стала мягкой, тусклой. Пламя в камине вспыхнуло, будто отреагировало на слова, отбрасывая на ковер дрожащие отсветы.

— Значит, мы можем оставить всё как есть, — проговорил я, глядя в огонь. — Вы будете для своей семьи тем, кем должны быть. Поддержкой. Мужчиной, которого любят, и которому верят.

Я повернулся к нему.

— Я никогда не упрекну вас в том, что произошло в прошлом. Как и Яблокова. Неважно, какой она была тогда. Сейчас она та, кто принял решение простить. Значит, так тому и быть.

Нечаев сидел, не двигаясь, будто не решался поверить в то, что услышал. Потом шевельнул губами:

— Арина…

— Ей не надо знать, — тихо, но решительно сказал я. — Она сильная, да. Но даже самые сильные не всегда должны нести всё. Давайте убережём её от этой правды. Пусть она останется здесь, в этой комнате, в этой темноте. Навсегда.

Нечаев опустил голову, будто внутри него утих последний порыв сопротивления. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

И произнёс:

— Так тому и быть. Но ваше решение не даёт вам права мешать мне заботиться о дочери.

Я кивнул:

— Согласен.

— Тогда завтра вы выйдете вместе на церемонию получения титула госпожи Беловой. Пусть у Арины будет на пальце кольцо. И на вашем. Я хочу, чтобы Империя видела: моя дочь сделала свой выбор. И чтобы вы понимали: если ошибётесь…

Я кивнул, давая понять, что услышал. И чувствуя, как в груди поднимается тяжёлое, но ясное чувство ответственности.

Я позволил себе короткий вдох, ровный, как перед важной репликой в зале суда. А затем ответил:

— Я понял вас, Родион Романович. — Произнес спокойно, почти официально. — Ошибок не будет.

Нечаев чуть прищурился, взгляд его стал ещё острее, будто он искал в моём лице хоть тень сомнения. Но, не найдя, кивнул:

— Хорошо, — сказал наконец собеседник. — Я не стану мешать выбору дочери. Но и не позволю никому его превратить в фарс.

Он положил тяжелую ладонь на резной подлокотник и на миг прикрыл глаза. Пламя камина высветило глубокие морщины, и мне почудилось, что передо мной не только отец невесты, но и человек, слишком давно несущий тяжелый груз.

— Скажите, Павел Филиппович, моя дочь знает, кто вы? Какой вы внутри?

— Знает, — ответил я односложно.

— А вы… — спустя паузу спросил Нечаев. — Вы знаете, кто она? Насколько она… уникальна?

— Знаю, — сказал я, вложив в это слово особый смысл. — Я не причиню ей боли.

— Хорошо, — произнес Родион Романович, и на его губах появилась тень улыбки. — Я рад, что смогли поговорить.

— Благодарю вас за откровенность. И за доверие. Но мне пора.

— Конечно, — вздохнул Нечаев и поднялся на ноги.

Мы пожали руки, а потом я вышел из комнаты.

В конце коридора меня ждал распорядитель, который молча повёл меня обратно. Шаги по ковру звучали приглушённо, но я всё равно ощущал на себе десятки невидимых взглядов.

Глава 29

Тайны закрытого клуба

Я остановился посреди холла клуба и огляделся. Мертвые, которые встречали меня у входа, собрались в комнат и не сводили с меня внимательных взглядов.

— Желаете задержаться? — тихо уточнил распорядитель, но я заметил, что на его лице появилось нетерпение.

— Я хочу знать, кто пытался подслушать мою беседу, — произнес я негромко, но этого оказалось достаточным, чтобы все присутствующие в зале отвлеклись от своих занятий и повернули головы в мою сторону.

— О чем вы? — сипло осведомился сидящий на потертом кресле у окна старик. Он свернул газету, положил ее на стол перед собой и строго взглянул на меня. — Молодой человек…

— Я спрашиваю не живых, — бесцеремонно перебил я мужчину и щелкнул пальцами.

Буся тотчас выбрался из-под пола и деловито принялся осматриваться. Он замер, с восхищением заприметив роскошный фикус в горшке, который стоял у арки, что вела к выходу. Даже приосанился, чтобы казаться выше.

— Что вы себе позволяете, молодой человек? — возмутился невысокий мужчина в бежевом костюме с пышными усами. — Я требую, чтобы вы немедленно покинули заведение. Вы нарушаете правила…

— Здесь не принято говорить громко, — заметил я с холодной усмешкой. — Но вы не услышите голосов тех, кто станет мне отвечать. Если только я этого не пожелаю.

— Что происходит? — из бокового коридора вышел высокий мужчина в клетчатом пиджаке и в сбитой на одну сторону шляпе. Он был возмущен и совершенно точно был мертв, судя по огромному красному пятну, испортившему когда-то белоснежную рубашку. — За все годы в наших стенах не происходило такого вопиющего безобразия…

— И вам здравствуйте, — усмехнулся я и щелкнул пальцами. От тотема потянулись тонкие нити, которые проявили бывшего хозяина заведения для остальных посетителей.

Завсегдатаи «Эгоиста» замерли, рассматривая мужчину, который будто сошел с висевшего над камином портрета.

— Кто-то из членов клуба распорядился прослушивать мою беседу, Олег Николаевич, — пояснил я, прочитав имя мужчины на табличке под картиной. — И хоть в ней не было ничего тайного, я все же хочу знать — кто это был. Кто посмел нарушить правила этого клуба и подслушать приватный разговор.

— Молодой человек, вы что-то путаете… — пробормотал побледневший распорядитель, который старательно избегал взгляда мертвого хозяина «Эгоиста». — Этого не может быть. Правила клуба гласят о том, что никто не имеет права подслушивать разговоры в комнатах второго этажа.

Я усмехнулся:

— Вот как? Тогда может быть выясним правду у тех, кто никогда не лжет? — спокойно отозвался я и взмахнул руками, являя свету всех мертвых в помещении.

Живые замерли, в ужасе рассматривая своих соседей. Призраки принялись поправлять прически и одежду, пытаясь привести внешность в порядок. Словно это было возможно.

— Итак, я хотел бы уточнить, — в гнетущей тишине произнес я, обращаясь к призракам. — Кто позволил подслушать разговор?

Призраки одновременно подняли руки, указывая пальцами на старика у окна, который чуть раньше возмущался шуму.

— Трофимов, — просипел Олег Николаевич. — Как ты мог, пройдоха. Мы ведь с тобой когда-то…

Старик поднялся на ноги и направился к выходу.

— Я не собираюсь участвовать в этом фарсе, — пробормотал он, но не успел дойти до двери. Путь ему преградил Буся, который взмахнул позаимствованным из подставки зонтом, словно боевой дубиной. Выглядел пень невероятно внушительным. Он покосился на фикус в горшке, будто убеждаясь, что тот наблюдает за его геройским поведением, и воинственно застрекотал.

В руках Трофимова вспыхнуло пламя, а за плечами появились, сливаясь в хороводе, огненные птицы-тотемы.

— Настоятельно не рекомендую вам вредить моему тотему, — заявил я совершенно серьезно.

— Вы мне угрожаете? — старик бросил мне фразу через плечо. И жар от птиц потек по комнате.

— Предупреждаю, — ответил я и повел ладонью в воздухе. — Я дорожу этим пнем. И если вы позволите себе лишнее, то я не стану мешать мертвым членам клуба разделаться с тем, кто нарушил правила этого самого клуба.

— Кто здесь без греха — пусть первым бросит в меня камень, — отмахнулся Трофимов, но птицы над ним исчезли.

Он развернулся и сложил на груди руки.

— Здесь каждый хоть раз нарушал эти дурацкие правила, — заявил он под неодобрительный шепот своих приятелей. — Мне стало любопытно, зачем сюда явился некромант.

— Всего лишь интерес старого интригана, — заметил кто-то из тех. — Не судите строго…

— Трофимов нарушил не правила «Эгоиста», — отрезал я, заставляя каждого в зале замереть. — Он нарушил приватность беседы некроманта Чехова. Вероятно, в этих стенах вы начали верить в свою избранность. Но здесь имеется свод правил. Олег Николаевич, напомните всем присутствующим, что грозит тем, кто нарушает приватность бесед в этих стенах?

Мертвый хозяин покачал головой и прошел к каминной полке, на которой лежал том в кожаной обложке. Призрачные пальцы скользнули сквозь нее.

— Каждый нарушитель будет изгнан, — прошелестел он. — И императору должно быть подано ходатайство, подписанное всеми членами клуба. Это является основанием для разбирательств. И финалом разбирательств может быть гражданская казнь…

— Мои предки основали этот клуб, — возмутился Трофимов. — И я не сделал…

— Этот клуб основал я, — грозно перебил его мертвый хозяин, указывая пальцем в сторону Трофимова. — И ты нарушил правила. Опозорил нашу семью.

Плечи Трофимова вмиг поникли:

— Я не мог отказать этим людям, — начал он, словно оправдываясь.

— Что за такие важные люди? — уточнил я, догадываясь, впрочем, кто мог заказать такое рискованное мероприятие.

— «Содружество», — отчетливо прозвучал женский голос с лестницы.

Я обернулся, увидев спускающуюся по ступеням девушку, которая встретила меня в комнате с Нечаевым.

— Человек, который пытался записать ваш разговор, сказал это слово, — пояснила девушка.

— Он жив? — сухо уточнил я, не обращая внимания на то, что Трофимов схватился за сердце.

— Я оставила его живым, повелитель, — девушка учтиво мне поклонилась, а потом настойчиво попросила, — отпустите меня. Тут невыносимо. Я устала от сплетен и… от своего убийцы.

— Ты первая начала, — буднично бросил мужчина со шпилькой в груди, словно ему приходилось говорить это каждый день за прошедшую сотню лет.

— Давайте обсудим это во дворе, — произнес я, обращаясь ко всем собравшимся призракам. — Всем кто хочет уйти в иной мир — проследуйте во двор. Остальные должны пообещать не вредить живым.

После того, как я произнес последнюю фразу, один из мертвых недовольно фыркнул:

— Единственное что могло радовать — и то запрещают. Что это за посмертие? Когда нельзя даже устроить хороший сердечный приступ или толкнуть кого-то в спину на лестнице…

— Так это был ты? — возмутился один из призраков и принялся закатывать рукава.

— Все вон! И никаких свар! — приказал я мертвым, и те послушно направились во двор.

Обернулся к залу. Все члены клуба с бледными лицами сидели за столами. Видимо, такое шоу с призраками они видели впервые.

— Позовите лекаря, — попросил я, хмуро глядя на осевшего на пол Трофимова.

— Лекарь уже здесь, — послышался голос от лестницы. И я обернулся.

На ступенях стоял Нечаев. И вид у него был немного растерянный.

— Сможете помочь этому человеку? — уточнил я и кивнул на Трофимова.

— Что с ним? — деловито спросил Нечаев.

— Скорее всего, сердце, — предположил я.

В несколько быстрых шагов Нечаев спустился по ступеням, подошел и Трофимову, призвал тотемы. Я же покосился на зашторенное портьерой окно, за которым меня ждали призраки. Вынул из кармана телефон, и набрал нужный номер и направился к выходу.

— Слушаю, вашество.

Голос Питерского прозвучал в трубке, когда я уже вышел на крыльцо.

— Привет, вы в городе, Фома Ведович? — уточнил я.

— Да бросьте вы так официально, — послышался в динамике смущенный голос Фомы. — В городе, а что? Что-то случилось?

— Тут много призраков с признаками насильственной смерти, — ответил я. — Если ты пошлешь сюда наряд…

— Слушаю очень внимательно, — голос в динамике мигом стал серьезным. — Какой адрес?

Я продиктовал другу адрес, и, услышав «Сделаю», завершил вызов. Вернулся в здание.

Люди по-прежнему сидели в своих креслах, не двигаясь и глядя на стоявших в зале нескольких оставшихся призраков.

Нечаев сидел над Трофимовым, от ладоней лекаря к мужчине тянулись нити света.

— На сегодня клуб закрыт, — громко объявил я собравшимся гостям. — Скоро сюда прибудет следственная бригада. Как оказалось, за годы в этом заведении произошло слишком много интересного.

Дважды посетителей просить не пришлось. Все поспешно вскочили со своих мест и направились к выходу, оставив нас с Нечаевым и Трофимова, который лежал на полу без сознания.

— Посторожите этого, который подслушивает, — попросил я оставшихся в зале призраков. Те согласно кивнули и шагнули сквозь стену. Я же подошел к лекарю и уточнил:

— Что с ним?

В этот момент, Трофимов закашлялся и зашевелился. И Нечаев разорвал плетение, погасив тотем. Поднялся, взглянул на меня. Утер рукавом выступившую на лбу испарину:

— Жить будет, — устало ответил он. — Уж не знаю, что вы с ним обсуждали, но у мастера Трофимова случился небольшой удар. Состояние я стабилизировал.

— Спасибо, мастер Нечаев, — слабым голосом прохрипел пациент и поднялся на ноги.

— Можете оставить нас на минуту? — попросил я, обращаясь к лекарю. — У нас с мастером Трофимовым еще есть разговор.

Нечаев кивнул:

— Я буду неподалеку, — пробормотал он. — На случай если этот разговор приведет ко второму удару.

Родион Романович направился к выходу. Я же перевел взгляд на Трофимова:

— Итак, мастер. Вы пропустили на территорию человека, который не имеет членства в клубе.

— И вы рассказали об этом во всеуслышание перед гостями, — усмехнулся собеседник. — И теперь закрытый клуб с почти вековой историей, под угрозой.

Я только равнодушно пожал плечами:

— Вы сами меня к этому склонили. Сейчас у вас есть проблемы куда более серьезные, чем репутация этого заведения. Например, гражданская казнь. Прослушивание разговоров высокородных в личных целях затрагивает честь аристократов, что может привести к ряду дуэлей. Думаю, не я один попал в такую некрасивую ситуацию…

Трофимов усмехнулся:

— Вы ничего не докажете, Павел Филиппович.

Я тяжело вздохнул:

— Эх, если бы вы знали, сколько раз я слышал эту фразу. Парадокс заключается в том, что чаще всего, после этого я прекрасно все доказывал. Призракам достаточно дать показания, и все.

Лицо Трофимова слегка побледнело.

— И я могу простить вам это… недоразумение. И даже попытаться договориться с мастером Нечаевым, чтобы он не выдвигал обвинение. Если вы дадите показания против «Содружества».

Если до этого момента, лицо Трофимова было слегка бледным, то теперь оно сравнялось по цвету с простыней:

— Вы… вы, — забормотал он. И я на секунду удивленно нахмурился. А затем усмехнулся:

— Видимо, дело не в деньгах, мастер Трофимов. Осмелюсь предположить, что вы должны агрохолдингу.

Собеседник несколько секунд молчал, а затем кивнул:

— Эта организация умеет заводить друзей. И также умеет от них избавляться.

— Мои призраки сейчас охраняют исполнителя, который может сдать вас. Вопрос в том, кто быстрее даст показания на холдинг. Дело-то серьезное.

Трофимов покачал головой:

— Поверьте, Павел Филиппович, он скорее откусит себе язык. В прямом смысле этого слова. Он не проживет в остроге и дня.

— Его могут взять под защиту жандармы… — начал было я, но Трофимов меня перебил:

— Помнится, некие люди, по слухам, анархисты, зарезали мастера Добронравова прямо в платной камере. А там речь, скорее всего, шла даже не о деньгах. Люди просто хотели оказать услугу.

Я поморщился, признавая, что Трофимов был прав.

— Эти люди доберутся до нас даже в частной лекарне мастера Нечаева, — продолжил собеседник. — Так что мне проще пройти процедуру разбирательства.

Я покачал головой:

— Тот исполнитель уже проболтался про «Содружество» призракам. Он и вас сдаст.

— И что скажут призраки? Что слышали, как человек просто произнес «Содружество», пока ваши ручные призраки его душили? — ехидно уточнил Трофимов. — Такие себе показания для жандармерии, Павел Филиппович.

Я только пожал плечами:

— Хорошо. Я приду к вам этим предложением на днях. Если вы, конечно, еще будете живы.

Сказав это я развернулся и направился к выходу. И уже у порога столкнулся в Фомой и парой шаманов, которые входили в зал. Вслед за ним тенью маячил Суворов.

— Добрый день, Павел Филиппович, — сказал мой товарищ.

— Добрый, — ответил я и шагнул к нему, протягивая руку для приветствия. — Приехали опросить призраков?

— По их виду, там много дел старых закрыть можно, — ответил Фома, пожимая протянутую мной ладонь. — Сейчас опрашивать начнем. Я просто поздороваться пришел. Ну и мастер из прокуратуры с нами.

Он кивнул в сторону Суворова, и Алексей вышел вперед:

— Что тут произошло, Павел Филиппович? — уточнил он. — Я сидел в машине, когда из заведения народ повалил, а потом машина жандармерии прибыла. С Фомой Ведовичем.

— Вскрылась одна маленькая грязная тайна этого заведения, — усмехнулся я. — Ну и призраков опросить надо.

Товарищ растерянно кивнул и уточнил:

— А что с мастером Трофимовым?

— С ним все хорошо, — заверил его я. — А вот к вам у меня есть одно дело. Даже славно, что вы пришли.

Призвал тотем и вызвал призраков, которые дежурили на втором этаже:

— Он пришел в себя? — спросил я, когда мужчина и женщина материализовались в комнате.

Девушка кивнула:

— И попытался сбежать.

— Но от нас сложно сбежать, — с гордостью добавил мужчина и с со смесью тоски и нежности взглянул на свою спутницу, пока она не обратила на него внимание.

Я задумчиво посмотрел на призраков. А затем повернулся к Суворову:

— Алексей Михайлович, вы очень вовремя. В данном заведении был пойман человек, который подслушивал частные разговоры в закрытых комнатах.

— Нанесение ущерба чести, достоинству и репутации аристократов, — мигом сориентировался товарищ, и я кивнул:

— Думаю, он может дать показания. Как явку с повинной, чтобы не заботиться об ордере.

Алексей Михайлович нахмурился:

— Отлично. А где он?

Я напитал призраков силой и попросил:

— Приведите сюда этого подслушивающего.

Помощники кивнули и снова исчезли в помещении. Я же обратился к Алексею:

— Перед тем как вы опросите человека, который сейчас явится с повинной, можно вас на минуточку?

Товарищ кивнул:

— Конечно.

Мы отошли чуть в сторону, и я вкратце пересказал историю про подслушивание.

— Слежка в корпоративных целях, — довольно уточнил Суворов. — Серьезное преступление.

— И если ты подтянешь его и Трофимова под «Содружество», это будет совсем отлично, — добавил я. — Только Трофимов ни в какую не хочет говорить.

Суворов усмехнулся:

— Кажется, я видел во дворе призрака, который похож на тот портрет на стене.

Он указал на картину, под которой было написано «Олег Николаевич».

— Наверное, они родственники, — задумчиво продолжил он. — И этот родич может положительно повлиять на Тимофеева.

Я несколько секунд непонимающе смотрел на товарища, пока до меня, наконец, не начал доходить смысл сказанного:

— Он же может присутствовать при опросе, — довольно заключил я. — А я напитаю его силой. А потом оставлю здесь…

Я обернулся в сторону Трофимова и направился к выходу. На крыльцо вышел Буся, словно трофей вынося горшок с фикусом.

— Уже покидаете нас, Павел Филиппович? — ехидно уточнил тот, но я покачал головой:

— Позову со двора вашего родственника. Он может присутствовать при опросе. А потом я, скорее всего, оставлю его с вами. Пусть побудет с вами ближайшие пару недель. Быть может тогда вы станете сговорчивее. Беседы с мертвыми способствуют…

Я блефовал, но старик об этом не знал. И перспектива соседствовать с недовольным мертвым его изрядно напугала. Это стало решающим козырем:

— Не надо родственника, — поспешно крикнул старик и прикрыл ладонью глаза, чтобы произнести трагическим голосом, — Я все расскажу.

Глава 30

Ромео и Джульетта

— Готово, повелитель.

Голос призрачной девушки раздался сверху, с лестницы. В комнате тут же воцарилась тишина. Мы с Суворовым одновременно обернулись. По ступеням неспешно спускалась процессия: двое духов вели между собой молодого человека лет двадцати пяти.

Парень был бледен, как ряса синодника, и выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание. Глаза бегали из стороны в сторону, словно у пойманной мыши. Казалось, что он всё ещё надеялся найти выход, которого не было. Руки тряслись, и не от холода.

Призраки двигались спокойно, будто каждый из них прошёл этот путь сотни раз. Один шёл чуть позади, другой шагал впереди парня, отрезая пленному все возможные маршруты к бегству. Они просто вели его, как охрана, которая и не подумает прикоснуться, но которую невозможно миновать.

Спустившись в приёмную, процессия направилась ко мне. Шпион, если его вообще можно было назвать таковым, остановился, когда оказался на расстоянии вытянутой руки.

— Спасибо, мастера, — поблагодарил я призраков и слегка склонил голову. Те молча повторили жест и отступили в тень, не теряя настороженности.

Я посмотрел на парня. Он был мокрым, словно его вытащили из воды. Тонкая рубашка прилипла к спине, а взгляд метался от стены к полу. Лишь изредка обращался к лицам живых.

— Так, значит, вы подслушивали беседу? — спокойно поинтересовался я, сложив руки за спиной.

Парень поднял глаза. Попытался заговорить. Его губы дрогнули.

— Я… — выдавил он.

И этого короткого «я» хватило, чтобы дрожь в голосе сделала за него всю работу. Признание звучало гораздо убедительнее любой исповеди.

— К вам у меня претензий нет, — произнёс я, глядя прямо на бледного юношу. — Почти. Вы всего лишь выполняли чужую волю. Сколь бы ни была она недальновидна.

Я перевёл взгляд на фигуру, стоявшую у стены. Трофимов, в своём безупречном костюме, казался частью интерьера. Но лишь до той самой секунды, когда я чуть кивнул в его сторону.

Он вздрогнул. Едва заметно, но для меня вполне достаточно. Однако взгляд он не отвёл. Понимал, что смысл терять лицо, если ты уже, по сути, проиграл партию.

— Его вы и провели в зал, мастер Трофимов? — уточнил я.

— Я его пропустил, — хрипло признался тот, чуть кашлянув в кулак. — Вы и так это знаете, Павел Филиппович.

Юноша быстро закивал, словно поддакивал не столько словам, сколько самому факту признания. Мол, да-да, это он, не я.

— И зачем же? — спросил я ровно, чуть склонив голову.

Трофимов выдохнул. Не шумно, но тяжело. Как человек, который понял, что назад пути нет. Что всё уже сказано. Осталось только сказать это вслух.

— Отпустите паренька, — тихо произнёс он. — Как вы правильно выразились…

Он всего лишь исполнял чужую волю.

Он произнёс фразу моими же словами, но сделал это без издёвки. Скорее с усталостью. В них не было жалости, но появилась капля сожаления. А это, как известно, уже хороший признак.

Я кивнул и перевёл взгляд на всё ещё стоявшего неподалёку паренька. Он продолжал переминаться с ноги на ногу, будто пол под ним был натёрт холодом, а не воском.

— Что вы успели услышать из моей беседы с господином Нечаевым? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Вы только начали говорить, — заторопился он, — и тут… мне так стало стыло, что сама душа едва не вымерзла… — парень торопливо осенил себя священным знаком. — Мне подумалось, что вот, наверное, так оно и бывает… когда умирают.А потом — меня кто-то… ухватил за горло. Ледяными пальцами.

— Что вы успели услышать? — повторил я чуть напряжённее, чувствуя, как за спиной начинает шевелиться тьма.

— Ничего, ваше сиятельство, честное слово, — выдохнул он. — Когда перед глазами вдруг проявилась эта… жуткая девка, то у меня все мысли исчезли. Я и думать не мог ни о чём, кроме как о том, как же это страшно.

— Это я жуткая? — прошипела призрачная девушка и тут же оскорблённо поджала губы. Глаза сверкнули, а воздух вокруг неё закачался.

— Он просто глупец, душа моя, — примирительно отозвался второй дух, со шпилькой в груди. Он наклонился в сторону спутницы с той галантной мягкостью, на которую способны только мёртвые, у которых вечность впереди. — Ты… прекрасна.

Девушка на мгновение вспыхнула. Смущение окрасило её призрачное лицо теплом, которого давно не было в её природе. Но уже в следующую секунду она насупилась, презрительно скривила губы и демонстративно отвернулась от своего восторженного визави, с видом духа, которому подобных признаний делают по три раза за сутки.

— Я успел… ну… я успел различить, как вы поздоровались… и про то, что вы из известной семьи… — затараторил юноша, не дожидаясь, пока я снова задам вопрос. — Но это и без вашей беседы всем известно, честное слово, это же все знают…

Он говорил быстро, на одном дыхании, будто надеялся, что от скорости его слов зависит спасение души. И, возможно, в этот момент он был отчасти прав.

Я прищурился, позволив паузе немного повиснуть, а затем спокойно, но с должной степенью серьёзности произнёс:

— Если вы расскажете хоть кому-нибудь… хоть одной живой душе… о том, что слышали в приватной комнате от меня и мастера Нечаева…

Он уже замер, но я не дал ему времени расслабиться:

— Эти призраки вас запомнили. — Я кивнул на стоящих в полутени духов, которые и не думали исчезать. — Они найдут вас.

Парень на мгновение стал ещё бледнее. Я даже не полагал, что человеческое лицо способно приобрести такой оттенок. Он сглотнул и закивал так рьяно, что я испугался за его шею.

— Всё понял. Никому. Молчу как могильная плита, — пробормотал он, понизив голос до шёпота.

— Можете быть свободны, — кивнул я, и призраки, словно по команде, расступились.

Юноша рванул к выходу, будто знал короткий путь ко спасению. За ним не погнался никто. Даже его собственная тень, похоже, осталась немного обескураженной происходящим.

Я неспешно повернулся к Трофимову. Он всё ещё стоял у стены, словно школьник, которого вызвали к доске, но задали вопрос по теме, которую он так и не удосужился выучить.

— Итак, вы обещали нам всё рассказать, мастер… — протянул я, намеренно оставив паузу после обращения, давая понять, что время увиливаний подошло к концу.

— Не под протокол, Павел Филиппович, — тут же попросил Трофимов и бросил короткий, явно тревожный взгляд на Суворова, который, в отличие от нашего испытуемого, сохранял полное спокойствие. Впрочем, я знал, что за этим скрывается способность запоминать каждое слово, если потребуется.

Трофимов перевёл взгляд на призраков. Но те не двигались, будто тоже ждали команды.

— На улице, — обратился я к призрачной паре, — сейчас человек из специального отряда жандармерии опрашивает духов. Если вам есть что рассказать…

— Наконец-то! — театрально выдохнула девушка и сорвалась с места, стремительно полетев к стене, за которой находился двор.

— Эй, ты куда? — возмутился её партнёр, чуть ли не подпрыгивая. — Подожди!

И, не дожидаясь ответа, бросился следом, стараясь не отстать.

Я проводил их взглядом, не скрывая усмешки, и чуть покачал головой.

— Как они друг друга за годы не сожрали — загадка, — заметил я, обращаясь скорее к самому себе. — Ну вот, — сказал я, оборачиваясь к Трофимову и оглядываясь по сторонам, — больше здесь призраков нет. Мы можем спокойно поговорить. Скажем, там.

Я кивнул в сторону небольшого столика у окна. Самый обычный, круглый, с добротными креслами по бокам. Трофимов ничего не ответил, просто молча кивнул, и мы неторопливо направились к предложенному мной месту. Я устроился поудобнее, откинулся на спинку и посмотрел на него внимательно.

— Итак? — спросил я.

Трофимов не спешил. Облизнул губы, глубоко вдохнул, и только тогда заговорил. Голос его был глухим, с хрипотцой, в которой слышалась усталость. Не просто физическая, а та, что въедается в кости, если слишком долго носить в себе невысказанную правду.

— Сложно отказывать влиятельным людям, Павел Филиппович, — вымолвил он, опуская взгляд куда-то в пространство между мной и Алексеем.

Суворов, который сидел рядом и до этого молчал, вдруг ожил. Он подался вперёд, голос его прозвучал чётко и немного резковато:

— С вами договаривались люди из «Содружества»?

Трофимов медленно покачал головой. В нем не было раздражения, а только усталость. Как будто он до последнего надеялся, что этот разговор так и не начнется.

— Нет, — тихо ответил он. — Это были другие люди. Очень высокие, которые сидят в очень высоких креслах. В просторных кабинетах, где на стенах висят портреты не ради красоты, а ради напоминания. И ковры там не для уюта, а чтобы приглушать звук шагов. Вы понимаете, о ком я.

Он не смотрел ни на меня, ни на Суворова. Говорил как бы в воздух, будто надеялся, что его слова растворятся, не оставив следа. Но след они оставляли — вязкий, холодный, с привкусом страха, к которому он так и не привык.

— Как эти люди связаны с «Содружеством»? — быстро подхватил Алексей, и я краем глаза отметил, как в нём просыпается тот самый интерес, с которым он обычно рылся в архивных делах или спорил с профессорами на лекциях. Рабочая жилка, обострённая чутьем, как у ищейки, уловившей запах добычи.

Трофимов усмехнулся. Спокойно, беззлобно, почти по-доброму. Потянулся к чайнику, налил себе в кружку остывшего отвара, сделал большой глоток и скривился, как будто попробовал настойку на перце.

— Крепко настоялась. Это хорошо, — прокомментировал он рассеянно.

Подняв взгляд, он медленно перевёл его на Суворова, и голос его зазвучал чуть суше, почти как у лектора:

— Я же сказал, юноша, — эти люди сидят в креслах, которые ближе к трону, чем к торговым рядам. Им не по статусу и, главное, не по чину заниматься купеческими или производственными делами.

Суворов кивнул. Спокойно, не перебивая, будто ждал подтверждения догадки, и тут же уточнил:

— А ведением дел занимается родня этих людей?

На это Трофимов только хмыкнул, как человек, который много раз слышал одно и то же заблуждение, но каждый раз вежливо разочаровывает собеседника.

— Родня этих людей тоже не бедствует, Алексей Михайлович, — усмехнулся он. — Все они с гербами, при местах, в титулованных браках. Не гоже им пачкать руки о золото, если можно тронуть его только взглядом и владеть им. Пачкаются о деньги и заведуют ими другие. Послушные люди, формально входящие в совет приказчиков. Умело расставленные марионетки. Ни на шаг в сторону, ни на полслова против. Надёжные и предсказуемые. И каждый знает, что их держат за ниточку.

— А… у вас, может, есть список этих… советников? — робко поинтересовался Суворов, чуть поддавшись вперёд, будто надеясь случайно заглянуть в чужую папку.

Но Трофимов покачал головой. Не резко, но так, чтобы стало понятно — разговор идёт не про вчерашние слухи, а про вещи, за которые до сих пор пропадают люди.

— Нескольких знаю, — признал он. — Но не вздумайте, Алексей Михайлович, относиться к ним как к обычным бюрократам. Эти люди без всяких колебаний могут сломать жизнь мне… вам… и даже вам, Павел Филиппович. И поверьте, в их случае совсем неважно, сколько у вас званий и кто у вас в родне. Они не спрашивают разрешения — они просто делают то, что считают нужным.

Мы с Суворовым переглянулись. На лице Алексея отразилась смесь профессионального любопытства и предвкушения. Я тоже не удержался от ухмылки.

— А это уже интересно, — протянул я, чуть склоняя голову набок. — Если бы вы дали показания против этих людей…

Трофимов вздохнул. Глубоко со всей тяжестью, которая копилась на его плечах, похоже, не первый год. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но я опередил его, не дав уйти в лишние сомнения.

— Послушайте, — мягко, но чётко заговорил я, — если дело дойдёт до разбирательства, и вы согласитесь выдать этих людей, я обещаю вам одно: у вас будет охрана. Настоящая. Не эти ребята с дубинками из районного участка, а призраки, что чуют смерть за версту, и бойцы из спецотряда шаманов. Таких, которые могут унюхать угрозу ещё до того, как кто-то подумает навредить. Никто к вам не подберётся, даже если очень постарается.

Трофимов замер. Смотрел на меня в упор, внимательно, будто впервые видел не адвоката, некроманта, сына бывшего начальника охранки, а просто человека, которому можно поверить. Несколько долгих секунд он колебался. А потом, как будто внутри что-то щёлкнуло, и мужчина коротко кивнул.

— Согласен, — хрипло выдохнул он. — Только дайте слово, что поможете, Павел Филиппович. И избавите меня от родича. Не хочу я слышать этого брюзгу с его рассказами о важности семьи.

— Даю слово высокорожденного, — ответил я, даже не раздумывая. Эти слова были для него куда важнее подписей и печатей. — Пишите адрес. Я пришлю охрану сегодня же.

* * *

Мы вышли из здания, и я сразу заметил Фому. Он стоял чуть поодаль о крыльца и, слегка склонившись, терпеливо допрашивал призраков. Со стороны сцена выглядела почти анекдотично: массивный, основательный Питерский в форме, с блокнотом в одной руке и ручкой в другой, и вокруг него полупрозрачные фигуры, как лоскуты тумана. Они, впрочем, были предельно серьёзны и охотно отвечали на его вопросы, а снующие рядом шаманы с деловыми лицами поспешно записывали каждое слово под протокол, чуть не бегая карандашами по страницам, чтобы не упустить ни одной детали.

Когда за нашей спиной хлопнула дверь, Фома обернулся, тут же расплылся в улыбке и, не дожидаясь, пока мы подойдём, сделал шаг навстречу.

— Спасибо вам, Павел Филиппович, — заговорил он с явным воодушевлением. — Вы даже не представляете, какую работу проделали. Здесь можно будет закрыть сразу несколько дел времён Смуты. Те самые, что годами пылились в архивах, пока начальство чесало в затылке и решало, кого бы к ним приставить. А тут на тебе, готовый отчёт с подтверждёнными свидетелями. И ещё и мёртвые, что характерно. Надёжнее быть не может.

Я усмехнулся, кивнул и негромко сказал:

— Рад, что оказался полезен. Можно вас на пару слов, Фома Ведович?

Он тут же коротко махнул рукой своим помощникам, мол, продолжайте без меня, я скоро, — и зашагал рядом. Мы свернули в сторону арки, туда, где не было лишних ушей.

Я немного сбавил шаг, чтобы убедиться, что нас никто не догоняет, и только тогда заговорил:

— Фома Ведович, — начал я, стараясь подбирать слова спокойно, — не могли бы вы помочь мне… в частном порядке?

Питерский остановился, повернулся ко мне всем корпусом, нахмурил брови, с явным удивлением и медленно кивнул.

— Конечно, Павел Филиппович, — ответил он, чуть понизив голос, как это делают люди, привыкшие к тонким просьбам, за которыми может скрываться всё что угодно. — Всё, что угодно. Только скажите, в чём дело.

— Мне нужно, чтобы ты отрядил нескольких человек из своего отдела, — начал я, стараясь говорить спокойно, без нажима, будто речь шла о вполне бытовой просьбе. — Для защиты одного важного свидетеля. Всего на пару дней, не больше.

Фома склонил голову набок, прищурился и взглянул на меня с лёгкой ухмылкой:

— Это вы про владельца клуба, да? — уточнил он и небрежно кивнул в сторону дома, откуда мы только что вышли.

— Он самый, — подтвердил я. — Может дать показания, которые мне очень нужны. Без них дело просто не пойдёт. Вот адрес.

— Сделаю, Павел Филиппович, — тут же отозвался Фома с привычной решимостью, будто я попросил его принести с кухни чашку чая, а не организовать внештатную охрану. — И сам подежурю для надёжности. Мало ли.

— Спасибо, — тихо произнёс я.

Фома отмахнулся от благодарности, как от назойливой мухи:

— Да что вы, вашество. Пустяки это всё. А вы для меня столько сделали… я даже не успел должок вернуть. Кстати, я здесь почти закончил. Вас домой подвезти?

Я оглянулся через плечо. Суворов всё ещё дежурил у крыльца, скрестив руки на груди, и с лёгким прищуром наблюдал, как шаманы бегают вокруг призраков с бумажками, ручками и мешочками с травами. Вид у него был сосредоточенный, но, по глазам, я понимал, что ему невероятно любопытно смотреть за работой с мертвыми.

— Был бы признателен, — кивнул я.

Фома понимающе улыбнулся, легко хлопнул меня по плечу. Впервые за все время нашего знакомства. Убрал листок в карман и пошёл отдавать последние указания своим людям. А я направился к Суворову, ощущая тепло дружеской ладони всей кожей.

— Домой, Павел Филиппович? — уточнил Алексей, даже не обернувшись, когда я подошёл.

— Не смею больше занимать ваше время, — ответил я, покачав головой. — Благодарю за компанию, Алексей Михайлович. И за помощь.

— А этот? — Суворов кивнул в сторону здания клуба.

— За ним присмотрят ребята Фомы Ведовича, — объяснил я. — Пару дней, полагаю, не больше. Если завтра всё сложится как надо, то и вовсе обойдёмся без продлений.

Алексей кивнул, и я уловил нотку удовлетворения от выстроенной логики и почти завершённого процесса.

— Тогда показания Трофимова можно будет приобщить к проверке, — заключил он, словно ставя аккуратную точку в досье. — До завтра, Павел Филиппович.

Мы обменялись крепким рукопожатием. Суворов развернулся и пошёл к своей машине. А я остался на месте, позволяя себе на секунду остановиться, чтобы вдохнуть прохладный вечерний воздух и мысленно отметить: день, как ни странно, закончился лучше, чем начался.

— Павел Филиппович, вы едете?

Я обернулся. Фома стоял у капота черной машины с номерами жандармерии. Шаманы уже грузились в служебное авто с синей полосой на борту. И я заметил новый логотип отделения. Щит цвета ночи, и загробного мира, в центре которого был изображен фонарь с золотым пламенем в виде черепа внутри. Видимо, знак «света закона», который освещает даже мир мёртвых. По бокам от щита стояли жандарм в парадной форме, и полупрозрачный силуэт призрака в кандалах. Над щитом была изображена золотая императорская корона, а под щитом вилась лента с девизом: «Vivos custodimus, mortuos regimus»

— «Живых охраняем, мёртвых направляем», — пробормотал я, оценив креатив людей, которые создавали герб. — Красиво. Просто и со вкусом.

— Павел Филиппович…

Голос Фомы вырвал меня из созерцания герба.

— Сейчас. Я кое-что обещал призракам. Можете подождать несколько минут?

Фома кивнул:

— Буду в машине.

Через несколько мгновений автомобили Суворова и жандармского экипажа одна за другой выехали с территории, шум мотора стих в отдалении, и площадка снова погрузилась в привычную тишину. Я проводил взглядом уезжающие авто, на секунду задержался, потом неторопливо направился к кучке призраков, которые собрались чуть поодаль, как настороженнные гимназисты.

Не дойдя до них буквально пары шагов, остановился. Вдохнул поглубже, сосредоточился и призвал тотемы. Они откликнулись сразу, без промедлений. Туман начал клубиться между ними, сгущаясь в узкий овальный проём, похожий на зрачок, за которым таилась бесконечность из света.

Я обернулся к призракам, все они замерли выжидая. Кто-то с интересом, кто-то с тревогой, а кто-то просто молча.

— Если вы готовы покинуть мир живых и уйти на ту сторону, — сказал я ровно, но мягко, — прошу пройти в портал.

Первые двое шагнули вперёд без колебаний — как будто давно ждали этого момента и просто не знали, где искать дверь. Их силуэты растворялись в тумане почти бесшумно, без вспышек и прощаний. Остальные призраки переглянулись с сомнением.

— А что там, мастер-некромант? — тихо спросил один из них, переминаясь с ноги на ногу. Голос у него был робкий, но не дрожал.

Я сделал шаг вперёд, чтобы говорить ближе:

— Новая жизнь, — ответил я. — С чистого листа. Без старых ошибок. Без тяжести.

— Вроде как… второй шанс? — уточнил кто-то из задних. В голосе дрожала надежда, но ещё не до конца оформленная.

— Вроде того, — подтвердил я и кивнул. — Только шаг нужно сделать самому.

Они молчали. Но я уже знал: каждый из них сейчас решает за себя. И если решение будет принято, то без лишних слов.

Тишина стала плотной, как пар над чашкой горячего чая, и один за другим призраки начали тянуться к порталу. Кто-то медленно, будто прощаясь с каждым шагом. Кто-то уверенно, с прямой спиной и сдержанным лицом. Кто-то оборачиваясь, кто-то молча, но все они шли, как идут в новый дом.

Когда последний силуэт растворился в клубящемся тумане, пространство у арки стало вновь открытым и пустым. Почти.

Я повернулся и заметил, что у входа в здание клуба всё ещё оставались двое. Те самые — мужчина и девушка, которых я заметил раньше. Их присутствие ощущалось как лёгкое напряжение воздуха. Они стояли рядом, но не близко. Между ними оставалось какая-то неловкость, в котором пряталась давняя боль.

— Вы остаетесь? — спросил я, подойдя ближе.

Девушка кивнула и чуть потупилась, словно собираясь с духом, а потом вдруг заговорила:

— А можно как-то… ну… начать новую жизнь вместе?

Я удивлённо вскинул бровь:

— Ещё полчаса назад вы, насколько я помню, откровенно ненавидели друг друга.

Они переглянулись, как пара, давно привыкшая понимать друг друга без слов. И оба кивнули, совершенно одинаково.

— Так и есть, — подтвердил мужчина. — Просто…

Он запнулся, как будто нужное слово где-то рядом, но скользит от него, не даваясь в руки. Девушка взглянула на него в упор и произнесла:

— Мы как-то привыкли друг к другу.

Мужчина чуть улыбнулся. Неуверенно, но искренне. И закончил за неё:

— Хотелось бы и дальше быть рядом. Мы многое переосмыслили. И вот…

Он протянул к девушке руку. Нерешительно, словно боялся, что она исчезнет или оттолкнёт. Она, в ответ, сделала шаг вперёд, коснулась его пальцев. Осторожно и легко. Их руки встретились в воздухе, почти не соприкасаясь, но этого оказалось достаточно, чтобы между ними что-то дрогнуло. Пространство вдруг стало будто гуще, воздух затрепетал, как гладь воды от дыхания ветра. И в этой дрожи была хрупкая, почти неощутимая, но настоящая надежда.

Я усмехнулся, покачал головой и тихо пробормотал, будто самому себе:

— Неисповедимы пути Искупителя… Ну что ж, можно попытаться и этот вопрос как-нибудь уладить.

Осторожно закрыл портал, позволив туману затянуться и раствориться в воздухе, а на его месте распахнул другой — уже с иным направлением, и, как мне казалось, с более сложной географией.

— Идите за мной, — бросил я через плечо, не оглядываясь, и просто шагнул в провал. Тень сомкнулась за спиной, и в следующий миг всё вокруг сменилось.

Портал вывел меня точно к знакомым воротам. Они, будто ждали, открылись сами собой, медленно и бесшумно, как в старой сказке.

Я сделал шаг вперёд. Земля под ногами была сухой, хорошо утрамбованной. Воздух — прохладный, с терпкой горчинкой старых трав и древесной золы.

На пороге уже стояла Мара. Она вышла заранее — как будто знала, что я появлюсь именно здесь и сейчас. Скрестила на груди руки, прищурилась с деланной ленью, а на губах её играла рассеянная улыбка.

— Какой чудный гость зашёл ко мне сегодня, — произнесла она, медленно оглядывая меня с головы до ног, словно искала, с чего бы начать разбор. — Признаюсь, вопрос с мачехой ты разрешил очень… оригинально.

Голос у неё был тёплым, как мёд, но восторга в нём не звучало. И я не обманулся. Просто кивнул, принимая её слова как благодарность.

— Какими судьбами ты заглянул в мою обитель? — с лёгким интересом поинтересовалась Мара, ступая с крыльца и подходя ближе, будто хотела разглядеть во мне нечто, чего раньше не замечала.

— Желаю пригласить вас на настоящую помолвку с Ариной Родионовной, — ответил я спокойно.

Мара чуть склонила голову, и в её взгляде мелькнул неподдельный интерес.

— Вот как? — протянула она, и уголки губ изогнулись, но не в усмешке, а скорее в задумчивости. — И что же ты хочешь в подарок?

Я на секунду помолчал, потом обернулся. Призраки, та самая пара, всё ещё стояли позади, чуть в стороне, словно не решались сделать шаг без моего разрешения.

— Чтобы эти двое начали новую жизнь, — произнёс я. — В одном мире и в одно время. Если это, конечно, возможно.

Владычица подземного мира вскинула брови, с удивлением, в котором угадывался даже лёгкий налёт недоумения. Несколько мгновений она просто смотрела на меня, будто решала, серьёзно ли это или новая попытка торга. А потом вдруг тихо рассмеялась. Смех у неё был не злой, но с оттенком сарказма, словно всё происходящее слегка выходило за пределы её понимания добра и зла.

— Ты просишь за этих? — она кивнула в сторону призраков, будто это были не души, а треснувшие чашки на столе.

Я пожал плечами:

— Иногда нужно давать второй шанс. Даже если люди его не заслужили.

— Как благородно, — протянула Мара, сдерживая усмешку. — Ты мог бы попросить что угодно. Силу, знания, ключ от дверей, которые никто не открывал веками. А ты просишь в подарок счастье… этим. Которые, напомню, когда-то убили друг друга.

Она покачала головой и добавила, уже почти с нежностью, как человек, который всё видел и всё понял:

— Глупо, мастер-некромант. Но… красиво.

— У меня уже есть всё, что нужно для счастья, — ответил я спокойно, без пафоса. — Крепкая семья, любимая работа, лучшая невеста, верные друзья. О большем человек мечтать и не смеет.

Она прищурилась и чуть склонила голову набок, а потом хитро улыбнулась — так, как улыбаются только те, кто уверен: судьба ещё внесёт свои коррективы в твой список «всё, что нужно».

— Будь по-твоему — протянула Мара. — Но учти: я даю им второй шанс. А вот что они с ним сделают — не моя забота.

Она плавно взмахнула рукой, будто приглаживая воздух, и рядом с призраками открылся новый портал. Не мрачный и не клубящийся. За ним виднелось солнце — тёплое, почти настоящее, с мягкими тенями и лёгким шорохом листвы, словно за той гранью их действительно ждала жизнь, а не просто перерождение.

— Идите, — велела Мара, не громко, но так, что не ослушаешься. — Вы будете жить рядом. Будете смутно помнить друг друга. А дальше… всё зависит от вас.

Призраки склонили головы. В их жесте было что-то трогательное, не рабское, а благодарное.

— Спасибо вам, владычица подземного мира, — хором произнесли они и переглянулись. И в этом взгляде, между отблесками тени и света, я вдруг увидел ту самую искру, которая когда-то связала их, а потом развела по разные стороны смерти.

Девушка задержалась на секунду. Уже занесла ногу за порог портала, но вдруг обернулась ко мне. Её взгляд был ясным, спокойным, но немного влажным.

— Спасибо, мастер-некромант, — произнесла она. Тихо, почти шёпотом. И мне показалось, что в уголке её глаза действительно блеснула слеза.

А потом она шагнула вперёд, и солнце за порталом сомкнулось за её спиной.

— В новом мире они, скорее всего, опять истребят друг друга, — послышался почти насмешливый голос Мары.

— Это ведь не точно, — спокойно отозвался я, оборачиваясь к владычице подземного мира. — Каждый имеет право на второй шанс. Даже если в прошлый раз всё пошло наперекосяк.

Мара фыркнула, будто ей хотелось возразить. Вместо этого она скрестила руки на груди, немного склонила голову и с театральной тяжестью вздохнула:

— Признаться, добрая я сегодня. Ты сумел растрогать моё сердце, мастер-некромант. Что редкость. Так что… лови.

Она сделала лёгкое движение рукой, и в воздухе что-то мелькнуло. Я автоматически протянул ладонь и поймал предмет. На коже оказался холодный, гладкий стеклянный шар — внутри, будто в капле замершего времени, плавал крошечный призрак.

— Это… — начал я, удивлённо разглядывая находку.

— Приказчик, который покончил с собой, — перебила меня Мара, без всякого драматизма, словно речь шла о давно отданной книге из библиотеки.

— А, — протянул я. — А откуда…

— Слухами полнится не только земля, но и подземный мир, — устало усмехнулась она. — Считай это моим подарком. А вот проводы этой парочки — жест доброй воли. Хотя уверена: они всё равно рано или поздно прирежут друг друга. Такая у них натура.

Я склонил голову.

— Спасибо вам, — произнёс без насмешки.

Но Мара только махнула рукой, будто отгоняя бабочку:

— Иди уже, пока я не передумала. А то ещё попрошу у тебя танец. А мои танцы, знаешь ли, очень сильно привязывают. Потом не отлепишься.

— Главное, на помолвку приходите, — быстро попрощался я, чувствуя, как в её голосе появляется тот опасный оттенок, за которым могут последовать сюрпризы.

Потому, не дожидаясь продолжения, шагнул в портал.

В следующий миг я снова оказался во дворе клуба. Всё было на своих местах — тишина, запах древесины, вечернее небо. Я выдохнул, достал шар, посмотрел на него ещё раз, затем убрал в карман.

Я подошёл к машине и заглянул в окно. На заднем диванчике, величественно стоял горшок с фикусом. Рядом с ним, в напряжённой позе стража Империи, сидел Буся и бережно придерживал украденное растение, словно оно вот-вот могло выскочить в окно и сбежать обратно.

— Это ещё что за новость? — усмехнулся я, приподнимая бровь.

— Буся считает, что фикусу тут не место, — с готовностью пояснил Фома, облокотившись на дверь. — Мол, здесь ему плохо, душно, и никто не разговаривает с ним ласково. А у вас, говорит, будет в самый раз. Думаю, Людмила Федоровна будет только рада новому зелёному жильцу.

— А нас, часом, не привлекут за кражу особо ценных предметов интерьера? — уточнил я, не столько с тревогой, сколько по привычке.

Буся в ответ насупился. Взглядом, полным укора, посмотрел на меня исподлобья, как бы намекая, что, во-первых, фикус — не имущество, а личность, и, во-вторых, обратно он его не отдаст ни при каких обстоятельствах. Потом бережно обнял горшок корнями и что-то едва слышно заворчал на своем древесном.

Я пожал плечами. Бывают в жизни моменты, когда спорить не имеет смысла. Этот был как раз из таких. Сел на переднее сиденье, пристегнул ремень.

Фома уселся за руль, повернулся ко мне и с довольной улыбкой спросил:

— Ну, куда едем, вашество?

— Домой, — ответил я, и это слово прозвучало особенно приятно.

Фома кивнул, завёл двигатель, и машина мягко покатилась из арки, унося нас в сторону знакомых улиц и спокойного вечера, где фикус будет принят как родной.

Глава 31

Домой

Фома вел машину уверенно. Улицы мелькали за окнами, и казалось, будто шаман жил в Петрограде десятки лет, знал каждый двор, каждую арку. Я только собирался отметить про себя эту уверенность, как Питерский, словно прочитал мои мысли, ухмыльнулся и сказал:

— Коты всегда находят путь домой.

Он чуть наклонился вперед, обводя взглядом дорогу, и добавил уже мягче:

— Я хоть и скитался по разным углам, да только ваш дом для меня всегда останется родным.

Я посмотрел на него, заметив, как он привычным движением поправил ворот рубахи. От этого его признания на душе стало теплее.

— Для меня это много значит, — кивнул я и покосился на Бусю, который устроился на заднем сиденье с видом истинного победителя, будто только что выиграл приз у самого императора.

— Малыш у вас с серьезным нравом, — заметил Питерский, покачав головой. — Всех шаманов отгонял от цветка. Да так яростно, что ни один не посмел близко подойти к фикусу. Видать, приглянулся он ему.

— Для тотемов вообще несвойственно иметь характер, — отозвался я усмехнувшись. — По крайней мере, у других аристократов. Для большинства тотем — всего лишь инструмент.

— Значит, вам повезло, — резюмировал друг, и на его губах мелькнула улыбка.

— Мы давно не виделись, — заметил я, внимательно всматриваясь в его лицо. — Надеюсь, что ты не слишком загружен работой.

— По самые уши, — нехотя признался парень и чуть смутился, словно сам понимал, что звучит это странно. — В свой дом заглядывал всего пару раз. Ночую в отделе. Хорошо еще, что в кабинете есть диван. Мне ведь многого и не надо…

— Не дело это, — покачал я головой, припомнив знакомые тени под глазами людей, которые однажды решили обменять жизнь на служебные бумаги. — Мой отец тоже жил работой. И поверь, ничего хорошего в этом нет. Только иллюзия, что ты нужен и незаменим. На деле же ты остаешься у пустого стола, с холодным чаем и чужими делами вместо собственной судьбы.

— Верю, — вздохнул Фома и повел плечами, будто пытался стряхнуть с них груз, что лип к нему день за днем. — Просто сейчас много всего навалилось…

— Так будет всегда, — уверил я друга, прекрасно зная, что у дел свойство множиться, как призракам у порога некроманта: стоит одному появиться — глядишь, уже целая толпа.

Но Фома только тяжело вздохнул и, уставившись в окно, глухо произнес:

— Да и не к кому мне возвращаться домой. Там пусто.

— Неужто Иришка все еще не приехала? — уточнил я осторожно, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал нагло.

— Не приехала, — хмуро сообщил шаман. — Как укатила в деревню, так и остается там.

— Может, с ней что-то приключилось? — предположил я. — Между вами же всё по-прежнему?

— Наверное, — буркнул Фома и тряхнул головой, как будто хотел стряхнуть с себя неуверенность вместе с дорожной пылью.

— Что это значит? — мягко уточнил я, наблюдая, как он сжимает руки на руле чуть крепче обычного.

— Она мне звонит, почитай, каждый день, — нехотя начал Фома. — Говорит, в деревне дел выше крыши. То родне нужна помощь, то козёл сбежал, то банки под закатку закончились. Надо, мол, наварить варенья, наготовить консервов — на всю семью, как в осадное время.

Он усмехнулся, но в этой усмешке чувствовалась усталость.

— Такое ощущение, будто она там командует целым батальоном, а не просто помогает бабкам с засолкой огурцов.

— Неужто кроме неё больше некому? — нахмурился я, подозревая неладное.

— Она уверяет, что некому, — сдержанно ответил Фома. — Говорит, что каждый год они с матушкой заезжают в деревню, чтобы помочь родне со стороны её покойного батюшки. Зинаида, мол, даже отпуск для этого берет. Вот и в этот раз, как только лето началось, махнули туда. Варенье крутить да икру из кабачков закатывать.

— Странно это, — пожал я плечами. — Ведь Иришка собиралась поступать. Не поверю, что она передумала получить образование.

— Не передумала, — кивнул Питерский. — Мы с ней договорились, что она получит специальность. Даже несмотря на замужество. Я ведь человек, как сейчас говорят, прогрессивный. Не стану, значит, требовать, чтобы супружница непременно сидела дома и щи варила…

Он на секунду замолчал, а потом тихо добавил, с почти мечтательной ноткой:

— Хотя щи у Иришки получаются… самые лучшие. Такие, что в них можно не только ложку поставить, но и всю душу утопить. И не жалко будет.

— Быть может, стоит самому отправиться в гости к деревенским? — предложил я, глядя на него исподлобья. — Могу составить компанию. Только чуть позже. В ближайшее время мне нужно решить вопрос с «Содружеством».

— Я тут поузнавал про это самое «Содружество», — произнёс Фома негромко, будто опасался, что даже закрытые окна в машине донести наши слова не туда. — И, знаете… подумал, что, может, оно и к лучшему, что моя невеста уехала из столицы. От греха, как говорится, подальше.

— Заметил слежку за собой? — уточнил я, вглядываясь в его лицо.

— Не уверен, — глухо бросил парень. А потом тяжело вздохнул и добавил: — Я раньше никого не боялся. Всегда знал, что у меня жизней не меньше семи осталось. Да и чего мне было терять, кроме целой шкуры? Но сейчас… научился озираться. Научился слушать тишину и запоминать тех, кто слишком долго стоит на одном углу. Видно, взрослею. Или просто стал понимать, сколько всего могу потерять.

— Придётся привыкать к этому, — кивнул я. — Но как только разберёмся с этим делом, надо будет навестить родичей твоей невесты. А то еще решат, что ты передумал жениться, и начнут подыскивать ей тракториста. Или, не дай Искупитель, зубного лекаря. Такие в деревне на вес золота.

— Не передумал, — проворчал Фома, чуть надавив на газ, будто хотел ускорить разговор. — И буду только рад вашей компании. Вас Зинаида уважает. А если придётся вести с ней неприятную беседу… ну, сами понимаете, хорошо бы иметь за спиной некроманта. На всякий случай.

— Думаешь, она может отобрать у тебя семь оставшихся жизней? — усмехнулся я.

— Говорят, что тёщи и не на такое способны, — хмыкнул шаман, но потом посерьёзнел и добавил: — Я беспокоюсь, что матушка Иришки всё ещё не знает, кто я таков. И когда проведает…

— Будет рада принять тебя в семью, — уверенно заявил я, не дав ему договорить.

— Вы не можете этого знать, — возразил Питерский, скосив на меня взгляд, в котором смешались сомнение и надежда.

— Каждая приличная женщина просто обязана любить котов, — заметил я рассудительно. — А ты как-никак один из самых важных котов в Империи. К тому же Зинаида произвела впечатление именно порядочной женщины. Так что всё у тебя будет хорошо. Главное — не царапай мебель и не меть углы.

— Хорошо, если так, — наконец на лице Фомы появилась та самая знакомая улыбка, от которой даже хмурое утро казалось чуть светлее. — Умеете вы, Павел Филиппович, поднять настроение. Даром что некромант.

— Настроение, как и мёртвых, поднимать — дело одинаково несложное, — отмахнулся я. — Главное, произнести правильные слова и вовремя щёлкнуть пальцами.

Машина свернула в знакомую арку, колёса привычно клацнули на решётке ливнёвки, и мы въехали во двор. Я только успел заметить, как на крыльце мелькнула фигура Ярослава — призрак, как всегда, опередил всех. Почти сразу дверь распахнулась, и на порог вылетела Яблокова.

Она не пошла, а бросилась к машине, как будто за рулём был не Фома, а внук, вернувшийся с войны. И едва тот выбрался из салона, как оказался в её цепких объятиях.

— Искупитель свидетель, дня не проходит, чтобы я не жалела, что ты съехал, — воскликнула она, сжав его так, будто собиралась проверить, не хрустнут ли кости. — Ты похудел! Неужели заболел? Или ешь, что попало? Если так, то знай: я буду возить тебе обеды на службу. Через жандармов, через кустодиев, хоть голубиной почтой — но накормлю.

Яблокова отстранилась от Фомы всего на шаг, но руки убирать не спешила. Одной ладонью бережно взяла его за подбородок, другой провела по щеке, будто хотела убедиться, что он и впрямь перед ней, живой, настоящий.

— Ах ты ж мой золотой, — пробормотала она почти шёпотом и принялась гладить его лицо кончиками пальцев. Делала она это мягко, по-матерински.

Женщина заглянула ему в глаза. Смотрела долго, не мигая, и в её взгляде сверкнул свет и тот самый материнский страх, что накатывает, когда младший ребёнок слишком долго не возвращается домой.

— И как тебя город не съел без присмотра? — прошептала она, и пальцы её скользнули в густые волосы волосы шамана, ловко приглаживая непокорную чёлку.

А у Фомы от её прикосновений между волос вдруг, как ни в чём не бывало, показались два кошачьих уха. Он даже голову чуть наклонил — в точности как кот, которому чешут за ушком.

— Ты ж мой хороший, — шепнула Яблокова, и в её голосе появилась слабая хрипотца от накативших слёз. Она тут же смахнула их тыльной стороной ладони, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла сдержанной.

— Ты почаще приезжай. Даже если ночью с работы… я всегда накормлю. А утром завтрак приготовлю.

Я аккуратно помог Бусе выбраться из машины, следя, чтобы тот не повредил фикус. Буся держал цветок с такой бережностью, будто выносил из пожара смысл жизни. Горшок оказался цел, листья невредимы, а Буся смотрел на них так, будто только что обрел потерянного много лет назад друга детства.

— А это что? — удивлённо прищурилась Людмила Федоровна, едва заметив наше зелёное пополнение.

В этот момент пенёк, не теряя ни секунды, подбежал к ней и принялся стрекотать, потрясая корнями с видом чрезвычайной важности. Он дрожал от возмущения, корешки топали по камням, словно доказывая неотложность возложенной на тотем миссии спасения зеленых насаждений.

Яблокова слушала его с такой серьёзностью, словно у неё на приёме оказался министр иностранных дел. Кивала, хмурилась, даже приподняла бровь в одном месте, что у неё случалось крайне редко и всегда означало внутренний протест.

А потом она заговорила, и я опешил:

— Неужели? Конечно, нельзя было оставлять Машеньку в таком ужасном месте.

— Машеньку? — переспросил я, опасаясь, что фикус обзавёлся именем без моего ведома.

— Это Маша, — заявила Людмила Федоровна так уверенно, будто речь шла о нашей дальней родственнице, внезапно нашедшейся спустя годы, и указала на цветок. — Буся понял, что она чудом смогла выжить в том ужасном месте. Там не было ни света, ни радости. Как только люди могут создавать подобные условия и в них существовать?

— Люди могут и не такое, — согласился я, глядя на фикус, который, казалось, действительно дышал облегчённо. — Вы не против растения в доме?

— Как можно не приютить такую красоту, — всплеснула руками Яблокова, будто речь шла уже не о растении, а как минимум о сироте с трогательной судьбой. — Проходите в дом. Я запекла рыбу. Вышло очень аппетитно. И для фикуса местечко найдём поприятнее. Чтобы ей было уютно.

Она развернулась и пошла к крыльцу, а я переглянулся с Бусей. Тот кивнул, прижимая к себе горшок, словно Машеньку могли в любой момент отобрать.

— Я думал, что фикус — мальчик, — шепнул мне Фома, склоняясь ближе.

— Мне даже думать об этом кажется странным, — так же шепотом поделился я, не в силах скрыть ироничную улыбку. — Мы же всё-таки не в роддоме с цветочными табличками.

Из приёмной, словно по сигналу, вышла Нечаева. Шла она быстро, но с достоинством, как будто спешила, но не хотела этого показывать.

— Я рада вас видеть, Фома Ведович, — воскликнула она, кладя руку ему на плечо.

Жест был тёплый, почти ласковый. Фома тут же смутился. Даже уши порозовели.

— Ну, что вы со мной как с чужим, — пробормотал он, пряча взгляд куда-то в пол. — Всегда на «ты» говорили, а сейчас…

Он переминался с ноги на ногу, будто оказался на приеме в неподобающей одежде.

— Прости, просто тогда уж и ко мне можно по-простому, — предложила девушка с лукавой усмешкой, легко пожав плечами.

— Мне… придётся привыкать к такому, — вздохнул Питерский. — А дела у меня… идут. Завтра, между прочим, меня пригласили на торжество госпожи Беловой. Официальное пригласительное письмо прислали. Пришлось заказать костюм из тех, которые принято одевать на подобные мероприятия. В карточке было указано, в каком цвете мне положено быть — в белом. Значит, на церемонии должен присутствовать сам император.

— Так вот что принёс почтальон! — всплеснула руками Арина Родионовна и, не теряя ни секунды, вернулась к своему столу, где как раз лежала аккуратная стопка корреспонденции.

Через мгновение она снова подошла ко мне и с торжественностью, достойной архивариуса имперской канцелярии, вручила конверт из плотной белой бумаги. Моё имя на нём было выведено красивым, чуть старомодным почерком, тёмно-красными чернилами. Почти как вином по пергаменту.

— Началось, — пробормотал я, поворачивая конверт в руках.

А тем временем Людмила Федоровна, без лишних слов, ухватила Фому под локоть и с видом, не терпящим возражений, повела его наверх. Вероятно, намереваясь накормить, допросить и проверить на признаки хронической усталости. Всё, как полагается для возвращения беглеца в родные стены.

Я быстро вскрыл конверт. Внутри оказалась карточка пригласительного билета, плотная, с золотым тиснением по краю и ароматом свежих чернил.

К моему облегчению на ней значилось два имени — моё и моей невесты.

— Это для нас с вами, — протянул я бумагу Арине, глядя, как она чуть растерянно берёт карточку.

Она пробежалась взглядом по строкам и ахнула:

— Павел Филиппович и Арина… — губы дрогнули, и она бросила на меня неуверенный взгляд, будто искала подтверждение, что это не ошибка типографа и не розыгрыш с призрачным подтекстом.

— Прошу вас надеть аксессуары цветов Чеховых, — сказал я ровно, без пафоса, но с той теплотой, которая не нуждается в декорациях. — Мне стоило сделать это давно…

Я замолчал на миг, чувствуя, как слова становятся плотнее в горле.

— Повторить клятвы помолвки, которую я… тогда пропустил. И кольцо…

Нечаева заметно смутилась. Щёки её порозовели, взгляд скользнул в сторону, будто она искала спасения в тенях приёмной. Неловко потянув за тонкую цепочку на шее, она извлекла из выреза платья кольцо с крупным сапфиром.

— Софья Яковлевна вручила мне это от вашего имени, — прошептала она, стараясь говорить спокойно, но голос всё же дрогнул. — Но я… не решилась его носить. Всё же…

— Простите, — сказал я тихо, бережно взяв её ладонь в свою. Коснулся пальцев губами — не как благородный жених, а как человек, который слишком долго откладывал самое важное. — Я вёл себя совершенно неподобающе. Мне стоило произнести эти слова давно…

Я медленно опустился на одно колено, ощущая истину: сейчас или никогда.

Нечаева стояла, затаив дыхание, а на щеках её разлился румянец. Она стала ещё прекрасней, как будто этот самый момент нужен был ей так же, как и мне.

— Дорогая Арина Родионовна… Арина… — начал я, чувствуя, как сердце отчего-то ведёт себя неровно, словно решило, что для таких слов нужно особое сопровождение. — Прошу вас оказать мне честь… То есть… сделать меня счастливым, согласившись стать моей невестой.

— Да, — прошептала она, почти неслышно, и протянула мне помолвочное кольцо Чеховых — оно было тёплым от её кожи, словно хранило в себе частицу её сердца.

Я аккуратно надел ободок на её тонкий безымянный палец, стараясь не дрожать, и лишь после этого поднялся на ноги.

Она несколько мгновений смотрела на кольцо, словно не веря, что оно на месте, что это происходит на самом деле. Сапфир ловил свет, переливался, как осколок неба в ясный день. А потом Арина подняла ко мне лицо, и в её глазах сияло такое счастье, что всё вокруг на мгновение словно замерло.

— Да, — повторила она, уже громче, с чуть дрожащим голосом, и приподнялась на носочки.

Я наклонился. Наши губы встретились в осторожном поцелуе. В нём не было страсти, не было торопливости, а только нежность, благодарность и тихое обещание: быть рядом, слышать, оберегать.

Её ладонь легла мне на щёку, и я прикрыл глаза, позволяя этому мгновению растянуться, впитаться в кожу, в память, в сердце. Словно весь шум мира отступил, оставив нас наедине.

Глава 32

Домашние посиделки

Гостиная встретила нас запахом запечённой в духовке рыбы, укропа и свежего хлеба с семечками. Лампа под кружевным абажуром заливала кухню мягким золотым светом. За столом уже сидела Людмила Фёдоровна. Она поправила салфетку на коленях и с довольным видом смотрела на Фому.

Тот снял пиджак и, закатав рукава, подтягивал отверткой петлю на дверце буфета.

— Когда этот мастер по мебели придет, как обещал, вы обязательно велите оставить старые ручки. Уж больно они хорошие. Будет жаль, если он заменит их на новые.

— Как скажешь — так и сделаю, — кивнула Яблокова. — Мне и самой нравится старинные. Есть в них какая-то особая прелесть.

Питерский закрыл дверцу, прислушиваясь к звуку петель. Довольно хмыкнул и убрал инструменты в свой старый ящик.

— Думала, что ты его заберешь с собой, — заметила женщина.

— Пусть останется здесь, — возразил парень и добавил, погладив металлическую крышку, — я все же думаю, что порой мне придется здесь что-то чинить.

— Никто не возражает, — сказал я, привлекая к себе внимание.

Шаман кивнул. В нём не чувствовалось ни напряжения, ни смущения. Он выглядел так, будто вернулся домой после долгого пути. Фома вымыл руки и сел за стол. Затем отломил кусочек хлеба, обмакнул в соус от рыбы и довольно зажмурился, словно кот, получивший миску сливок. Лицо его светилось довольством.

— Никто не готовит как наша Людмила Федоровна.

— Иришка готовит не хуже, я уверена, — усмехнулась женщина.

— У нее по-другому выходит. Не хуже, — согласился парень и вздохнул, — Но вашу готовку я ни с какой не спутаю.

— Спасибо, мой хороший, — произнесла Яблокова с особой теплотой и погладила Питерского по плечу. — Мне тебя сам Искупитель послал, не иначе.

— Скажете тоже, — пробормотал шаман и бросил на меня смущенный взгляд.

— Ну, как служба? — спросила хозяйка, чуть склонив голову.

Фома проглотил кусок и отозвался с нарочитой невозмутимостью, но при этом с улыбкой:

— Работы хоть отбавляй. Но Павел Филиппович поделился со мной одной мудростью, которой я решил следовать.

— Наш некромант плохого не посоветует, — добродушно заметила Людмила Фёдоровна.

— Мастер-адвокат сказал, что надо меньше работать, — хитро усмехнулся шаман.

— Неужели? — хмыкнула Яблокова. — Зато сам он у нас вовсе не гнушается сверхурочной работы. А на самое важное у него времени не остается.

Запечённая рыба, покрытая золотистой корочкой, источала такой аромат, что даже кот, лежавший до того на подоконнике, не выдержал и лениво потянулся, скосив глаза на угощение. Мы с Ариной Родионовной решил не отставать: вымыли руки и уселись за стол. Людмила Федоровна вручила нам салфетки, а приборы уже были приготовлены.

Фома принялся есть с таким аппетитом, что было ясно: он дома, и здесь никто его не осудит. Парень даже позволил себе пошутить:

— Павел Филиппович, боюсь, если меня так кормить будут каждый вечер, я из шаманов в булочники переквалифицируюсь.

— Так и запишем, — усмехнулся я, — капитан отдела хлебобулочных расследований.

Все тихо рассмеялись. В гостиной закряхтел Буся, который успел переставить фикус уже в третий угол. Но каждый раз ему что-то не нравилось, и он тащил горшок в другое место.

— Пусть выбирает место по душе, — тихо проговорила Яблокова, заметив, что я поглядываю на тотем.

Я кивнул, заметив, как к работе Буси присоединился Козырев. Он по традиции решил помочь и сдвинул полку с книгами. Несколько томов свалились на пол, и в комнате тут же появился Борис Николаевич. Он возмутился такому варварскому отношению к книгам. Оставалось лишь надеяться, что эта перепалка не перерастет в конфликт. Не хотелось бы портить впечатление от вечера разборками с мертвыми.

Арина Родионовна в этот момент слегка коснулась моей ладони, предлагая ломоть хлеба. Людмила Фёдоровна, уловив движение, взглянула на руку девушки, перевела взгляд на неё, а затем на меня.

— Павел Филиппович… — хозяйка прищурилась, будто проверяя догадку. — Неужто наш княжич, наконец, поступил как приличный человек?

Арина кивнула, и румянец мгновенно залил её щёки. Голос прозвучал чуть тише обычного, но в нём было столько света, что я непроизвольно задержал дыхание:

— Павел Филиппович официально сделал мне предложение.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина, лишь часы на стене тихо отмеряли мгновения. Потом Людмила Фёдоровна всплеснула руками, её лицо озарилось искренней радостью, и она воскликнула:

— Да ведь это замечательно! Поздравляю вас, мои дорогие!

Она вскочила на ноги и почти сразу оказалась между мной и Нечаевой. Сначала женщина запечатлела на моей щеке поцелуй, а потом проделала то же самое с Ариной.

— Слов нет, как я рада. Вы замечательная пара. А у меня как раз на вашу помолвку есть отличный подарок…

— Ковер? — предположил я.

Яблокова запнулась, явно разочарованная тем, что я перебил ее, но все же собралась и заявила:

— Ковер надо заслужить, Павел Филиппович. А вы только что обесценили мою попытку быть доброй.

— Простите, — я торопливо постарался исправиться.

— Поздно, — отрезала Людмила Федоровна, но я видел, что в ее глазах светится улыбка. — Ковер я подарю Арине Родионовне. А вам достанется бумага, в которую он был завернут. Так и знайте — половина ковра могла быть вашей, но вы свое счастье упустили.

— Протестую! — воскликнул я, пытаясь сдержать смех.

— Протест отклонен, — с напускной серьезностью заявила женщина и пригладила мои волосы. — В другой раз будешь более осмотрительным, адвокат Чехов. И следующий шанс заполучить такой дорогой подарок будет на твою свадьбу.

— Сначала мне надо доучиться и получить документ о совершеннолетии, — смущенно сообщила Нечаева. — Думаю, что мои родители согласятся с нашими планами.

— Не сомневаюсь в этом, — кивнул я.

— Вот и славно, — счастливо заулыбалась Яблокова. — Я так люблю свадьбы.

Фома, уже успевший проглотить очередной кусок рыбы, не удержался и вставил:

— Только не устраивайте ее в понедельник. У всех служащих в этот день совещание.

— Никто не делает свадьбы в понедельник, — заметила Людмила Федоровна, возвращаясь на свое место.

— Так и Павел Филиппович у нас особенный — некромант все ж, а не абы кто, — пробасил Питерский.

Напряжение, которое могло возникнуть при упоминании родни Нечаевой, улетучилось с лица Яблоковой без следа.

Буся, наконец, установил цветок у кресла в гостиной и остался доволен проделанной работой. Когда двое призраков начали повышать голоса, пенек щелкнул корнем и на мгновенье втянул в себя темную силу. Домашние духи тотчас стали полупрозрачными и замолчали, косясь на Бусю с невольным уважением. Тот же, как генерал на смотре войск, окинул присутствующих горящим взглядом и проскрипел что-то одобрительное. А потом вернул силу призракам.

Вечер превратился в праздник — тихий, домашний, без лишнего шума. Мы сидели за столом, говорили о делах и хлопотах, о завтрашней церемонии, о новом титуле Беловой и о том, что впереди у нас только лучшее.

Я любовался профилем Арины Родионовны, наслаждался едой и с удовольствием слушал рассказы Фомы о его новой работе. В какое-то время поймал взгляд Яблоковой. Мне показалось, что в нем проскользнула легкая печаль, которая тут же сменилась умиротворением.

Когда мы вышли во двор, воздух встретил нас прохладой и запахом влажного камня. День догорал, и вечер ложился на город мягким покрывалом.

— Не беспокойтесь, Павел Филиппович, я доставлю Арину Родионову домой в целости и сохранности, — сказал Фома и уже шагнул вперёд, открывая дверцу своей машины.

Я проводил девушку до машины. Она остановилась у самой дверцы и обернулась. В свете фонаря её глаза блестели так ярко, что весь двор будто озарился мягким сиянием.

— До завтра, — тихо сказал я, стараясь вложить в эти слова всё то, что чувствовал. — Я заеду за вами перед церемонией.

— До завтра, Павел Филиппович, — ответила она взволнованно. Мне показалось, что она хотела сказать что-то еще, но осеклась, смутившись свидетелей нашей беседы.

Она села в салон, платье мягко заскользило по сиденью, и дверь закрылась с тихим щелчком. Фома устроился за рулем, и машина тронулась плавно, без рывков, будто тоже понимала, что везёт самое ценное, что у меня есть.

Я прошел до арки и смотрел вслед автомобилю, пока красные огоньки фар не растворились в темноте улицы. В груди разливалось чувство счастья, от которого становится легче дышать и теплее жить.

— Хороший вечер, — послышалось с лавки, на которой по своему обыкновению устроился Евсеев с чашкой горячего чая и одним из котов.

— Твоя правда, — ответил я и медленно зашагал к порогу.

Я вернулся в гостиную, застав Людмилу Фёдоровну, которая устроилась в кресле у лампы и фикуса. В руках она держала книгу. На столике рядом дымилась чашка чая. Аромат мяты и чабреца перебивал даже запах жареной рыбы, который всё ещё витал в воздухе.

Из кухни доносились голоса. Оказалось, что призраки прекрасно справлялись с уборкой и мытьем посуды.

— Вы не беспокоитесь, что они разобьют тарелки? — уточнил я у Яблоковой.

— Даже если разобьют, то на счастье, — с поразительной легкостью отмахнулась она, словно никогда не страдала излишней бережливостью. — К тому же — пусть лучше побьют посуду, чем я стану ее мыть, — добавила хозяйка дома.

— Ваша правда. Может нам купить посудомойку? — предложил я.

— Ну, Павел Филиппович, ты уж в крайности не бросайся, — женщина погрозила мне пальцем. — Ты хоть догадываешься, какие нам приходят счета за свет?

— Не знаю, — усмехнулся я, довольный тем, что некоторые вещи остаются неизменными.

— Вот и не знай, — припечатала Яблокова. — К тому же с призраками приятно иметь дело: профсоюза у них нет, денег платить не надо. А после работы у них не остается запала для того, чтобы между собой пререкаться.

— Везде выгода, — согласился я.

— Улыбаешься, — заметила Яблокова, не поднимая глаз от книги. — И это правильно. Запоздалая настоящая помолвка всё же лучше, чем та, что была.

Я хмыкнул и подошёл ближе.

— Вы ещё скажите, что я безнадежно медлил.

Она подняла на меня взгляд и улыбнулась. Выражение ее лица сделалось хитрым.

— Разве это секрет? Запомни, пока ждёшь идеального момента — жизнь проходит мимо.

Я сел напротив, откинувшись на спинку кресла.

— Не спорю, момент я искал долго. Но, признаться, и сам рад, что решился.

— Вот и молодец, — мягко кивнула она. — Мужчина обязан говорить вовремя. Иначе потом всю жизнь будет слушать, что упустил шанс.

— Думаете, Арина будет мне напоминать?

— Обязательно, — засмеялась Людмила Фёдоровна. — Умная женщина всегда напоминает мужчине о его промедлениях. Но не для того, чтобы упрекнуть. А чтобы он больше не забывал о том, что по-настоящему важно.

Я улыбнулся, чувствуя, что спорить с такой логикой бессмысленно.

— А ещё, пока ты провожал свою невесту, — сообщила она с самым невинным видом, — я успела заказать ей цветы. Прямо к порогу ее квартиры.

Я даже растерялся.

— Вы…

— Конечно, я, — перебила она. — Надо понимать, что девушке нужны не только серьёзные слова, но и красивые жесты. Ты же хочешь, чтобы Арина чувствовала себя счастливой?

— Хочу, — признался я. — Вы, Людмила Фёдоровна, настоящий стратег.

— А ты, Павел, наконец-то начал взрослеть, — сказала она и вернулась к своей книге, будто разговор был исчерпан.

Я ещё некоторое время молча наблюдал за ней и думал, что, пожалуй, без этой заботливой и порой саркастичной женщины моя жизнь была бы куда беднее.

— Завтра мы вместе с Ариной пойдем на прием, — напомнил я. — Наверное, надо будет попросить бабушку выслать моей невесте семейные украшения.

— Возьму это на себя, — улыбнулась Яблокова. — Я как раз собиралась найти повод позвонить княгине. Будет славно, если я расскажу ей о том, что кольцо с сапфиром теперь красуется на пальце ее невестки.

— Софья Яковлевна наверняка тоже решит, что я долго тянул, — я криво усмехнулся.

— Естественно, — кивнула собеседница. — Ты нам не безразличен. Потому мы и журим тебя.

— Мне придется с этим смириться, — я развел руки в стороны.

— Выбора у тебя все равно нет.

Из кухни донесся пронзительный звон посуды, а потом из стены выглянул Козырев и заискивающе сообщил:

— Мы там кое-что…

Новый звон сотряс воздух. Яблокова глубоко вздохнула и махнула рукой, давая понять Василию, что наказывать их никто не станет.

— Посудомойка, кстати, стоит не особенно дорого, — словно между прочим бросил я.

— Проще будет завести в доме призрачную женщину, которая будет следить за этими…- Людмила Федоровна усмехнулась. — Но я беспокоюсь, что Василий и Борис начнут из-за нее брачные танцы и разнесут весь дом.

— Мое дело — предложить, — заключил я и взглянул на часы.

Мы обменялись ещё парой фраз о завтрашнем дне. Яблокова пожелала мне спокойной ночи тоном, в котором слышалась почти материнская забота. Я направился в свою комнату. Быстро принял душ и лёг, впервые за долгое время ощущая, что всё действительно складывается правильно.

Дом дышал ровно и мирно. И даже призраки, казалось, в эту ночь решили не тревожить нас.

* * *

Я проснулся оттого, что в окно пробился первый робкий свет. Теплый, ещё сонный, но настойчивый. Пахло домашним хлебом, чаем и чуть-чуть ладаном, которым Людмила Фёдоровна любила «освежать воздух» в особенно важные дни. Я потянулся, нехотя вылез из-под одеяла и поплёлся в ванную.

Вода в душе бодро хлестала по плечам, будто хотела вымыть остатки сна вместе с сомнениями и раздумьями.

Когда я вернулся в спальню, полотенце всё ещё висело на шее, а волосы прилипли ко лбу. И тут меня ждал сюрприз. На спинке кресла был развешан белый костюм — аккуратно выглаженный, с жилетом и галстуком. Каждая складка на месте, каждая пуговица сияет так, будто её полировали часами.

Я сразу понял, чьих это рук дело. Людмила Федоровна отличалась особой любовью к мелочам. Если уж она решал подготовить наряд, то сделала это с педантичностью лучшего камердинера.

— Великолепно, — пробормотал я, рассматривая костюм.

Я облачался медленно. Белый костюм сидел идеально, будто был сшит именно для этого утра. Материя мягко ложилась на плечи, пуговицы застёгивались без усилий, а воротник не пытался меня задушить. Для сегодняшнего дня я выбрал запонки с гербом семьи и синий платок, который разместил в нагрудном кармане пиджака.

Затем оглянулся в зеркало. В отражении был человек, которому предстоял важный день. И, честно говоря, вид у него был весьма достойный.

Я вышел из спальни, поправляя манжеты. В гостиной меня ожидала Людмила Фёдоровна. Она устроилась за столом, где уже был накрыт завтрак: тарелка с румяными блинчиками, корзинка с булочками, вазочка с вареньем, чайник. Всё выглядело так, будто она заранее знала, что я выйду именно в этот момент.

— Вот и наш жених, — сказала она, оглядев меня с головы до ног. — Ну надо же… Павел, я тебя таким ещё не видела.

— Это вы про костюм или про то, что я проснулся вовремя? — уточнил я, садясь за стол.

Она хитро прищурилась и поставила передо мной чашку чая.

— И про костюм, и про то, что выглядишь человеком, которому не стыдно показаться людям.

— Серьёзная похвала, — заметил я и взял чашку.

— Сегодня у меня нет повода ворчать, — Яблокова покачала головой. — Всё на месте, всё к лицу. В таком виде, Павел Филиппович, и умереть не стыдно.

Я поперхнулся чаем и закашлялся. Чудом не испачкал одежду, успев прикрыться салфеткой.

— Приятно знать, — прохрипел я. — Вы умеете приободрить с утра.

Людмила Фёдоровна рассмеялась так, что в уголках глаз появились морщинки.

— Когда облик у человека хороший — значит, он готов к любым обстоятельствам. Даже к самым… непредвиденным.

— Отлично, — вздохнул я. — Теперь я спокоен. Если что, буду выглядеть прилично на всех фотографиях для некрологов.

Она снова рассмеялась и, дотронувшись до моего плеча, добавила уже мягче:

— Шутки шутками, но ты правда хорош сегодня. И если Арина увидит тебя в этом костюме, то окончательно решит, что не ошиблась.

Я ничего не ответил — только кивнул. А внутри, вопреки белому костюму и солнечному утру, всё похолодело. Слова Людмилы Фёдоровны застряли под рёбрами, как заноза.

Быстро покончив с трапезой, я попрощался с Яблоковой и спустился к выходу.

Во дворе уже стояла машина представительского класса. Лакированный кузов сиял, как зеркало, отражая солнечные блики.

Водитель в безупречных перчатках стоял у дверцы. Выглядел он так серьёзно, будто собирался везти не меня, а как минимум министра.

— Машину прислал князь Чехов, — сообщил он, и я кивнул.

Я устроился в салоне. Запах кожи и дорогого полироля окружил со всех сторон.

— Куда едем, мастер Чехов? — раздался спокойный голос водителя.

— К Нечаевой, — ответил я.

Машина тронулась почти неслышно, и город поплыл за окнами. Утренний Петроград был ещё сонным: булочники расставляли корзины с хлебом, дворники лениво махали метлами.

Я смотрел на всё это и думал, что мир, как ни странно, продолжает жить по своим законам. Люди спешат, ругаются, торгуются, а я еду к девушке, которая согласилась стать моей невестой. Ирония судьбы заключалась в том, что даже в этот момент я чувствовал, что внутри остаётся тень от слов Яблоковой.

«В таком виде и умереть не стыдно», — эхом звучало в голове.

Я усмехнулся про себя и поправил манжет:

— Надеюсь, сегодня всё же обойдётся без такой проверки.

Глава 33

На бал

Машина мягко затормозила у дома Нечаевой. Я не стал дожидаться, когда водитель, как и положено по этикету, откроет мою дверь. Сам выбрался из салона и направился к парадной.

Стоило мне оказаться под сводами здания, как знакомая фигура возникла рядом: стёганый халат, растрепанные волосы, в руках неизменная газета, которую Карпович, кажется, никогда так и не дочитывал.

— Ринат Давидович, — произнёс я, чуть склонив голову, и направился к лестнице, чтобы по пути узнать от словоохотливого призрака новости.

Старик просиял так, будто я только что назначил его главным судьёй империи.

— О, господин некромант! Узнали! Да ещё и по имени-отчеству обратились… Вот это уважение!

Он довольно заулыбался и поправил сбившиеся на затылке волосы, которые тотчас вернулись в прежнее положение.

— Я ведь слежу тут за всем, как и обещал, — важно отрапортовал Карпович. — Порядок в доме соблюдается, новых жильцов… э-э… мертвых то есть, не появилось. Та дамочка, что любила прыгать с лестницы, так и не вернулась. Видимо, нашла себе новое пристанище, — он театрально вздохнул, — а я уж привык к её представлениям.

— Рад слышать, что всё спокойно, — кивнул я. — Без новшеств.

— Как же без новшеств, — оживился он, — соседи с третьего этажа опять ругались из-за опозданий супруга к ужину. Но до битья посуды не дошло, так что я даже скучаю. На шестой этаж въехала старуха из важных аристократов. Всю квартиру заставили вазами и коробками. А внутри ничего любопытного. Я надеялся, что там будет чей-то прах, проклятая шкатулка с танцующей балериной или на худой конец чья-нибудь сухая кость. Но на деле нашлись новые ковры из азиатской империи. Такие безвкусные, скажу я вам. Вот раньше были ковры — красные… — призрак мечтательно прикрыл глаза.

Я усмехнулся, решив, что в этих коврах определенно есть какая-то магия, раз даже призраки говорят о них с придыханием.

— Главное, что без новых усопших, — отметил я.

— Именно! — гордо расправил плечи Карпович. — А я ведь говорил, что на моём посту всё будет под контролем.

Я двинулся по парадной вверх по лестнице, и Карпович, разумеется, поплёлся рядом. Подошва его тапочка слегка шаркала по ступеням, и создавалось впечатление, будто я иду с живым соседом, которому не терпится поделиться последними новостями. Газету он сунул подмышку, освобождая руки для жестикуляции.

— А вы знаете, Павел Филиппович, — заговорил Ринат Давидович вполголоса, будто боялся, что кто-то подслушает, — вчера к вашей барышне приезжал её батюшка.

— О? — приподнял я бровь. — Сам явился?

— Собственной персоной! — торжественно кивнул призрак. — Поздновато, правда. Часы били уже десять, когда он вошёл. Сначала я подумал: неужто какой-нибудь ухажёр с запоздалым визитом? Но нет, оказался отец. Привез ей платье в большом чехле. Оно мне показалось свадебным, но я мало смыслю в современной моде.

Мы преодолели ещё на один пролет.

— И как долго Родион Романович пробыл у дочери? — уточнил я рассеянно.

— Недолго, — вздохнул старик. — Около получаса, не больше. Но, знаете ли… когда он уходил, барышня выглядела так, будто ей звёзды с неба подарили. Счастливая была, прямо светилась вся.

Я усмехнулся и поправил манжет.

— Значит, редкие визиты отца ценятся особенно.

— А как же! — горячо поддержал Карпович. — Слово родителей — оно ведь всегда весит много. Даже если между делом сказано. А Арина потом ещё долго по дому ходила и счастливо вздыхала.

— Вот видите, — заметил я. — Даже в вашем дежурстве есть место хорошим новостям.

Старик кивнул с серьезностью.

— Я потому и слежу за порядком, — сказал он, поднимая газету, словно знамя. — Чтобы все жители дома всегда могла вернуться в свои квартиры и чувствовали себя в безопасности. А вы, мастер Чехов, будьте быть спокойны: я всё вижу, всё слышу.

— Верю, — сказал я.

— Новая жиличка меня беспокоит только.

— И чем же?

— Старовата. Как бы не померла и не стала таскаться за мной. А я ведь мужчина инетерсный, видный, хоть и мертвый. Но ко всему прочему я женатый, знаете ли. И мне не до всяких… бабушек, пусть даже с маникюром и прической, как у императрицы. Тем более, у нее даже кота нет. Что за женщина может быть в ее возрасте без кота? Это не просто неприлично, но даже подозрительно.

Карпович всё никак не унимался, пока мы поднимались по лестнице. Газету он прижал к груди, будто это был отчёт в канцелярию, и продолжал рассказывать обо всём, что видел и слышал.

— Ах да, совсем забыл! — он вдруг хлопнул себя по лбу. — Сегодня с утра к барышне заходил ваш водитель, из семьи Чеховых. С коробкой в руках, аккуратненькой такой, перевязанной лентой. Передал Арине Родионовне — и был таков. Даже чаю не попросил, представляете?

Я приподнял бровь. Водитель, коробка, лента… Всё это подозрительно напоминало один из тех сюрпризов, что любит устраивать бабушка.

— И что было дальше? — спросил я, хотя и так уже догадывался.

— Затем барышня закрылась. И я не стал входить, как мы с вами и договаривались. К тому же, как я понял, она тоже меня стала видеть. Теперь так просто уже и не зайдешь в гости. Сразу заприметит, — скорбно сообщил призрак. — Но по ее восхищенному шепоту я понял — подарок ей пришёлся по душе.

Мы как раз подошли к её двери. Я постучал, и она почти тотчас отворилась.

Арина стояла на пороге. И я понял, что Карпович ни словом не обманул: коробка явно содержала нечто большее, чем простой аксессуар. На девушке было торжественное белое платье с аккуратным синим кружевом по скромному вырезу декольте, тёмно-синий пояс подчёркивал талию, а перчатки того же оттенка делали образ завершённым и строгим.

Но главное — это были украшения. Я узнал их сразу: фамильный гарнитур Чеховых, сапфиры и бриллианты, которые бабушка берегла для особых случаев. На Арине они смотрелись так, словно всегда принадлежали ей. Синие камни переливались в утреннем свете, ловя каждый луч, и делали её ещё светлее, ещё прекраснее.

Я на мгновение задержал дыхание. Осознал, что это знак. Софья Яковлевна, не сказав ни слова, сотворила настоящее чудо: теперь все, кто увидит Арину, будут знать, что она официально моя невеста.

— Павел Филиппович, — робко улыбнулась девушка, — вы вовремя.

Я кивнул, всё ещё не находя слов. Лишь отметил про себя, что бабушка умеет расставлять акценты лучше любого оратора: иногда одно ожерелье говорит громче всех клятв.

А Карпович довольно хмыкнул у меня за спиной, точно тоже понял скрытый смысл происходящего.

Я сделал шаг ближе, и пальцы сами нашли девичью руку. Тёплую, лёгкую, будто созданную для того, чтобы держать её в своей ладони. Затем слегка наклонился, почти коснувшись губами её перчатки.

Арина улыбнулась, но не смутилась, как бывало раньше, а наоборот, проявила неожиданную смелость. Она аккуратно потянула меня за руку ближе к себе, и её глаза сверкнули таким светом, что на секунду весь мир вокруг перестал существовать. Девушка привстала на носочки, и я ощутил её осторожное, едва уловимое прикосновение к уголку моих губ.

— Я так рада, что вызвала у вас именно такую реакцию, — прошептала она, и в её голосе прозвучала игривая нотка. — Раз вы потеряли дар речи, значит, я выгляжу действительно достойно.

Я не выдержал. Все мои попытки сохранять хладнокровие рухнули в тот миг, и я вернул ей поцелуй. Уже не робкий, а настоящий, полный всего, что не успел и не смог сказать словами.

Когда мы отстранились, дыхание сбилось, сердце колотилось так, будто собиралось пробить грудную клетку. Я прикрыл глаза и выдохнул:

— Ближайшие пару лет мне будет очень… сложно.

Девушка не отстранилась. Наоборот, подняла руку и мягко коснулась моей щеки. Её пальцы показались горячими сквозь перчатку, но в этом прикосновении было столько обещания, что я едва удержался, чтобы снова не притянуть её к себе.

— Мы справимся, Павел Филиппович, — тихо сказала Арина, и в её голосе не было ни тени сомнений.

Она смотрела прямо в мои глаза. И я понял: да, мы справимся со всем вместе.

Мы шагнули из квартиры в парадную, и прохладный воздух привел меня в чувство. Но сердце всё равно продолжало стучать как-то судорожно.

Арина шла рядом, держась чуть ближе, чем обычно, и платье её тихо шуршало при каждом шаге.

— Вам тяжело дышать, Павел Филиппович, — заметила Арина, бросив на меня внимательный взгляд. — Или это я вас так напугала?

— Напугали? — я усмехнулся, стараясь говорить спокойнее. — Это было слишком мягко сказано. Вы меня буквально разоружили.

— Тогда я довольна, — сказала она с лукавой улыбкой и чуть прижалась к моему локтю, будто проверяя, не дрожу ли я.

Сапфиры и бриллианты сияли при каждом движении: ожерелье, серьги, браслет. Всё смотрелось настолько органично, будто эти украшения всегда принадлежали ей. И я уловил в себе неожиданное чувство: не тревогу, а удовлетворение. Радость от того, что теперь весь мир увидит её именно такой: не просто секретарем, не просто девушкой из аристократической семьи.

— Вы так смотрите, — заметила Арина, чуть улыбнувшись, — будто видите меня впервые.

— Возможно, так оно и есть, — ответил я. — Вчера вы были моей невестой только для нас двоих. Сегодня вы будете ею для всего высшего света.

Она задержала взгляд, в котором отразились и смущение, и гордость.

— И вы довольны этим?

— Более чем, — сказал я, и в моем голосе не было сомнений. — Пусть все знают. Пусть гадают, обсуждают, осуждают или завидуют. Главное, что теперь никто не посмеет поставить под вопрос, кто вы для меня.

Мы вошли в кабину лифта. Арина поправила синий пояс на талии и тихо добавила:

— Софья Яковлевна всё устроила так, будто это было заранее задумано.

— Она мастер в таких делах, — усмехнулся я. — Один гарнитур говорит громче сотни слов. Теперь каждый, кто увидит вас, поймёт, что вы часть семьи Чеховых.

— А вы… не боитесь, что для кого-то это прозвучит слишком громко?

Я серьёзно взглянул на Арину Родионовну.

— Нет. Наоборот. Я хочу, чтобы весь город знал. Чтобы ни у кого не осталось ни малейших сомнений.

Она тихо выдохнула, и в её улыбке появилось то самое тепло, из-за которого я чувствовал себя почти беззащитным и одновременно всемогущим.

Мы вышли во двор. Машина уже ждала у ворот, водитель почтительно распахнул дверцу. Я помог Арине сесть в салон, и сам устроился рядом с ней..

* * *

Машина вскоре мягко замедлила ход и остановилась у самого порога высокого здания. Каменные колонны на фасаде возвышались так торжественно, будто сами участвовали в церемонии и были не менее важны, чем гости. На лестнице уже толпились слуги и распорядители в строгих костюмах.

Я помог Арине выйти. Её белое платье с синей отделкой засияло ярче, когда на него упал солнечный свет. Сапфиры вспыхнули так, что ближайшая дама вуалью прикрыла глаза, чтобы не выглядеть случайной свечкой на фоне люстры.

К нам почти сразу подошёл распорядитель. Это был высокий мужчина с лицом, которое словно было создано для того, чтобы смотреть строго и уважительно одновременно. Он протянул руку.

— Ваш пригласительный, мастер Чехов.

Я вынул конверт, который успел помять в кармане и передал мужчине. Тот мельком взглянул на бумагу, и выражение его лица смягчилось: теперь к уважению прибавилась капля почтения.

— Прошу, пройдите внутрь, — сказал он и слегка поклонился. — Вас уже ожидают.

Мы с Ариной обменялись коротким взглядом, и я повёл её по ступеням.

Внутри здание встретило нас пышностью, от которой даже Виноградова ахнула бы и принялась подсчитывать расходы. Стены украшали гербы старинных семей — цветные щиты, вышитые на тканях, сияли золотом и серебром. Над всем этим возвышался императорский герб, так что сразу было ясно: кто в этом зале главный.

По обе стороны коридора стояли высокие вазы с живыми цветами. Здесь были лилии, розы, редкие орхидеи. Аромат был такой густой, что казалось, будто попал не в парадный зал, а в цветочную оранжерею, где заблудились все парфюмеры столицы.

На полу тянулись красные дорожки — мягкие, глубокого бархатного оттенка. Каждый шаг по ним звучал приглушённо, будто сам зал не желал тревожить торжественность момента.

Гости уже собирались. Все облачены в белоснежные костюмы, и лишь аксессуары, галстуки, пояса, перчатки, броши, выдавали цвета их семей. Получалось словно живое полотно: белый фон, расшитый десятками оттенков — изумрудным, сапфировым, рубиновым. В этой пестроте было что-то странное: каждый хотел выделиться, но в итоге все смотрелись как часть одного тщательно продуманного орнамента.

Я поймал себя на мысли, что мой собственный белый костюм теперь смотрится куда увереннее. И что рядом со мной Арина с сапфирами Чеховых выглядит не хуже любой княгини. А может, и лучше, потому что в её улыбке было то, чего не купишь ни за какие фамильные драгоценности.

Мы едва успели сделать несколько шагов по залу, как к нам буквально выплыла Екатерина Юрьевна. Белое платье на ней было слишком пышным и куда более напоминало подвенечное, чем светский наряд. На фоне остальных гостей, облачённых в строгие костюмы и умеренно украшенные платья, она выглядела так, будто собиралась не на церемонию, а под венец.

— Добрый день, Павел Филиппович, — протянула она со снисходительной улыбкой. Её взгляд скользнул по мне, но задержался на Арине. Точнее, на драгоценностях, сверкающих на её шее и руках.

Улыбка Екатерины дрогнула, и в уголках губ мелькнула едва заметная досада.

— Какая прелесть… — произнесла она чуть тише и тут же добавила вслух: — Так это и есть ваша невеста?

— Разумеется, — спокойно подтвердил я.

— Позвольте поинтересоваться, — она наклонила голову, изображая любезность, — давно ли вы обручены? И как скоро ожидается свадьба?

В её голосе звучала подчеркнутая вежливость, но в глазах горело нетерпение и слишком уж живой интерес.

— Это семейное дело, — отозвался я сухо, и, возможно, даже чересчур холодно.

Екатерина Юрьевна сделала вид, что смутилась. Опустила ресницы, губы её сложились в деликатную улыбку, но каждый, кто хоть раз видел эту даму, понимал, чувство смущения ей чуждо.

— Ах, простите, — протянула она. — Я ведь вовсе не хотела показаться любопытной.

— Конечно, — вежливо кивнул я.

Она ещё раз оценивающе оглядела Арину, задержав взгляд на широком браслете с фамильными сапфирами. В её улыбке было больше зависти, чем света.

— Всё же замечательно, — заключила она, — что столь достойный союз, наконец, состоялся. Империя любит красивые истории.

Я слегка склонил голову и ответил:

— А мы, Екатерина Юрьевна, довольны, когда красивые истории происходят с нами.

Арина едва заметно сжала мою руку, и я почувствовал, как напряжение спадает. Но в воздухе остался лёгкий привкус тревоги, словно Екатерина ещё не сказала всего, что думала.

Мы уже почти двинулись дальше, но Екатерина Юрьевна, словно не желая уступить, повернулась прямо к Арине Родионовне. Её улыбка оставалась приторной, но в голосе проступила стальная нотка:

— Скажите, милая, а вас не смущает история с Еленой Анатольевной? Ведь именно она, если мне не изменяет память, какое-то время считалась будущей невестой Павла Филипповича.

Я краем глаза заметил, как подобралась Арина и успел подумать, что такой выпад может её задеть. Но Нечаева только выпрямилась, глаза её блеснули, и голос прозвучал твёрдо, без колебаний:

— Я не намерена обсуждать Елену Анатольевну в её отсутствие, — спокойно произнесла Арина. — Но при встрече непременно скажу ей, что вы интересовались её судьбой. Полагаю, она будет польщена, что о ней беспокоятся.

На лице Екатерины Юрьевны промелькнуло нечто неожиданное: сначала лёгкая бледность, будто её ударили, затем по щекам разлилась краска. Она открыла рот, словно хотела что-то возразить, но слова застряли в горле.

Я коротко кивнул.

— Благодарю за проявленное внимание, — произнёс я холодно. — Но мы должны идти дальше.

Мы двинулись по красной дорожке, оставив племянницу императора в её тщательно скрытом, но всё же очевидном смятении.

Я украдкой посмотрел на Арину. Она держалась с достоинством, её походка оставалась уверенной, а взгляд — спокойным. В этот момент я ощутил глубокое удовлетворение: моя избранница вовсе не беззащитная барышня, нуждающаяся в постоянной защите. Она умеет постоять за себя. И, что самое ценное, делает это без лишнего шума — спокойно, достойно, так, что противник оказывается обезоружен ещё до того, как успеет подготовить ответ.

И я подумал, что бабушка и Яблокова наверняка остались бы довольны этим мгновением.

Глава 34

Церемония

Мы оставили Екатерину Юрьевну и шагнули в главный зал. Двери распахнулись беззвучно, словно почуяли, что входят не просто гости, а свидетели целого спектакля, который императорская канцелярия готовила, очевидно, не одну неделю. Потому что я был наслышан, что каждое вступление в титул обычно подается с яркой, необычной подачей. Чтобы поступившая на служение семья навсегда запомнила красоту этого мероприятия и передавала потом рассказ о событии из поколения в поколение. С Фомой вышло иначе, потому как его титул был нужен для работы нового отдела жандармерии и не нуждался в обсуждениях.

В глаза сразу ударил яркий свет, который заставил меня непроизвольно зажмуриться и быстро проморгаться. Сотни свечей и хрустальных ламп сияли так ярко, будто организаторы боялись, что хоть один уголок останется в тени. Под потолком висели тяжёлые люстры, каждая могла бы потянуть на небольшое состояние.

В зале пахло свежими цветами и воском. Пол был застелен мягкими красными дорожками, которые приглушали шаги, будто сам зал старался держать гостей в рамках приличий. Гербы старинных родов выстроились вдоль стен, яркие, вышитые золотом и серебром. Над всеми возвышался императорский символ: золотой грифон с мечом и скипетром, глядящий на собравшихся так, что сразу становилось ясно: сегодня решает он, а не люди.

Гости уже собрались в зале, разделившись на плотные группы. Белоснежные костюмы ослепляли не хуже люстр, и только цвет аксессуаров выдавал принадлежность к семье. Синий, изумрудный, рубиновый, янтарный… казалось, будто в зал высыпали целый набор драгоценных камней, решив нарядить их в человеческий облик.

Разговоры звучали вполголоса, но стоило нам появиться, как десятки глаз скользнули в нашу сторону. Взгляды были разные: любопытные, оценивающие, иногда откровенно завистливые. Сапфиры на Арине сверкнули в свете люстр так, что на секунду все разговоры стихли.

Я почувствовал, как её рука крепче сжала мою. Я наклонился и почти неслышно произнёс:

— Не волнуйтесь, они всего лишь проверяют, правильно ли мы оделись.

Арина едва заметно улыбнулась, и мне стало легче.

Но всё равно зал давил своей правильностью, своей отрепетированной торжественностью. Казалось, что каждый шаг отмерян, каждое слово гостей выверено, и даже дышать следовало в такт имперскому гимну.

Я вздохнул и отметил про себя: если уж попадать в театр, то лучше в тот, где билеты дешевле и кресла мягче. Но выбора у нас сегодня не было.

Размышления прервал подошедший распорядитель, на этот раз более представительный, с серебряной цепью на груди и видом человека, которому даже взгляд на красную дорожку кажется служебной обязанностью. Он поклонился с лёгким щелчком каблуков и жестом пригласил следовать за ним.

Мы двинулись следом. Люди расступались почти незаметно, но чувствовалось, будто всё это продумано. Никакой суеты, всё тихо и гладко, будто и сам воздух здесь репетировал церемонию.

Кто-то улыбался, кивая нам, кто-то просто следил глазами, не удосуживаясь скрывать любопытство. Я уловил пару особенно внимательных взглядов, скользнувших по украшениям Арины. Камни сияли так вызывающе, что, казалось, они сами знали о своём предназначении: заявить громко и недвусмысленно, кто рядом со мной.

Мы прошли под гербами. Огромный грифон возвышался прямо над головами, будто сам император наблюдал из-под сводов зала за шагом каждого гостя. Красные дорожки уходили вперёд и расходились в стороны, ведущие к местам прибывших на церемонию.

Нам отвели места во втором ряду, с хорошим обзором и достаточно на виду, чтобы никто не усомнился в статусе. Кресла были обиты белым бархатом, и садиться на них стоило осторожно, словно на что-то священное. Я помог Арине устроиться, поправил её стул и уловил, как рядом замерла группа приглашённых.

— Всё слишком серьёзно, — тихо пробормотал я, наклоняясь к Арине. — Похоже, даже чихнуть здесь можно только по расписанию.

Она взглянула на меня сдержанно, но в уголках её губ мелькнула улыбка.

Распорядитель уточнил все ли хорошо и удостоверившись, что мы довольны, поклонился и отошёл. А вскоре над залом прокатился тихий звук колокольчиков, и разговоры начали стихать. Атмосфера становилась плотнее, торжественность нарастала, словно стены сами подталкивали нас к мысли: вот-вот начнётся что-то важное.

Я оглядел зал и подумал, что всё здесь все от гербов до дорожек создано для того, чтобы напоминать: ты часть Империи, которая смотрит на тебя пытаясь определить, достоин ли ты герба.

Колокольчики смолкли и зал будто задержал дыхание. На миг стало слышно только лёгкое шуршание платьев и осторожное покашливание в дальних рядах. Даже свечи на люстрах будто бы начали гореть ровнее, будто и им велели вести себя прилично.

Распорядитель вышел на середину ковра, поднял руку, и голос его прозвучал удивительно звонко, отражаясь от мраморных стен:

— Господа! Церемония начинается.

Разговоры стихли окончательно. В зал один за другим вошли высокие гости. Первым был глава жандармерии, в белом мундире с золотыми аксельбантами, от которых даже люстры могли бы позеленеть от зависти. Следом шли несколько членов императорского совета, каждый с лицом человека, которому доверили хранить не только государственные тайны, но и рецепт любимого соуса Его Величества.

Музыка гимна уже стихала, когда двери вновь отворились. По залу пронеслась едва уловимая волна, и все повернули головы почти одновременно, как по команде.

В зал вошёл отец.

Филипп Петрович выглядел, как всегда, мрачно и собранно. Его белый мундир сидел безупречно, но на лице отражалось то же, что я помнил с детства: суровая сдержанность, из-за которой даже собственные тени предпочитали держаться от него подальше. В его взгляде читалась такая уверенность, что мне на секунду показалось: если грифон на императорском гербе решит ожить, то первое, что он сделает, это встанет по стойке «смирно» перед моим отцом.

Я отметил в себе иронию: кто-то приходит на церемонии, чтобы показаться. Он же, чтобы напомнить всем, что опасность может носить белый цвет и при этом смотреться элегантно.

Филипп Петрович не задержался в проходе, не удостоил никого долгим взглядом. Он шёл ровно, почти бесшумно, и зал будто сам расступался перед ним. Казалось, дорожка под его шагами становилась жёстче, а воздух вокруг тяжелее.

Князь прошёл мимо нас. Я почувствовал, как Арина чуть крепче сжала мою ладонь. Я же лишь коротко кивнул отцу, хотя сомневаюсь, что он это заметил.

Филипп Петрович занял место рядом с императорским креслом, по правую руку от трона, сохраняя привычную неподвижность. Казалось, он и сам был частью этого мраморного зала: холодный, величественный, внушающий уважение одним фактом присутствия.

В зале пронеслось еле слышное перешёптывание. Все поняли, что и здесь он остаётся тем, кто всегда ближе к центру силы, чем остальные. Я вздохнул и подумал: ну что ж, теперь торжественности в зале точно не убавится. И всё же на миг старший Чехов позволил себе движение. Его взгляд скользнул по рядам, задержался на нас.

Я ощутил это почти физически. Вид его был по-прежнему строгим, но за этой суровой оболочкой вдруг мелькнуло нечто иное, едва уловимое, но отчётливое: одобрение. И даже гордость. Он не улыбнулся. Не кивнул. Никаких жестов, которые могли бы заметить окружающие. Только короткий взгляд, в котором я, к собственному удивлению, узнал то, чего всегда ждал в детстве.

Я поймал его взгляд и слегка склонил голову. На секунду между нами установилось молчаливое согласие. Арина, уловив это, осторожно сжала мою руку. Я понял: она тоже почувствовала. И в её глазах отразилось то же тепло, которое вдруг прокралось в мою душу, несмотря на весь холод зала. Я выдохнул. И отметил про себя: пожалуй, этот взгляд стоил куда больше, чем любые слова или награды.

Наконец, двери распахнулись настежь, и торжественно прозвучало:

— Его Императорское Величество!

Все поднялись. Я тоже встал на ноги, поправив манжет, и заметил краем глаза: Арина держалась спокойно, без дрожи, как будто всю жизнь только тем и занималась, что встречала императоров.

В зал вошёл сам Император, в белом, как и все, но разница была очевидна: на нём белый цвет смотрелся не как одежда, а как символ. Герб на груди сверкал золотом так ярко, что на мгновение я прищурился.

Оркестр, затаившийся у дальней стены, вдруг взял первые ноты гимна. Трубы и скрипки поднялись вместе, наполнив зал музыкой, от которой даже дорожки, казалось, встали по стойке «смирно».

Я поймал себя на мысли: музыка звучит прекрасно, величественно… но слишком уж громко. Прямо как вся эта церемония. Империя явно боялась, что мы забудем, где находимся.

— Надеюсь, гимн не повторят на бис, — тихо пробормотал я, наклоняясь к Арине.

Она едва заметно улыбнулась, глаза её блестели. И я подумал, что даже в этой торжественной обстановке, среди сотни белых костюмов и тысяч свечей, самое настоящее и живое — это её улыбка рядом.

Император встал перед троном. Движение было неторопливым, но в нём чувствовалась та уверенность, которая не требует лишних жестов. Он не спешил говорить, а просто смотрел.

Взгляд его медленно скользил по залу, задерживаясь то на одном ряду, то на другом. И в это мгновение я ощутил, как сила повелителя словно сгущается в воздухе. Она легла тяжёлым покрывалом на плечи присутствующих, прижимая к креслам и дорожкам. Вдохнуть стало труднее, как будто весь зал оказался в глубокой воде.

Я заметил, что почти все опустили головы. Кто-то подчинившись привычке, кто-то не выдержав тяжести императорского взгляда. Белые костюмы и платья вдруг перестали казаться нарядными и превратились в некое подобие униформы покорных.

Где-то в глубине зала раздался шумный выдох, почти стон, и чей-то голос сорвался на короткое «ах!». Несколько человек одновременно обернулись. Там, в дальнем ряду, один из гостей не выдержал и потерял сознание. Слуги подхватили бесчувственное тело и почти бесшумно вынесли прочь, будто и для таких случаев у них давно была отработанная инструкция.

Император не дрогнул. Даже не попытался сделать вид, что его смутила эта сцена. Наоборот. в его лице было удовлетворение. Будто сам факт, что чьё-то тело не справилось с его присутствием, подтверждал правильность мироустройства.

Я отметил, что Арина держится удивительно стойко: её подбородок остался приподнятым, взгляд ясным. Но рука в моей ладони слегка дрожала.

Император перевёл взгляд в сторону трона, сделал лёгкий жест и его голос, спокойный и властный, разнёсся по залу:

— Садитесь.

Слово было сказано без нажима, но публика отозвалась как единый организм. Все опустились на места, будто облегчённо, словно тяжесть хоть немного спала.

Я сел рядом с Ариной и подумал: да, это именно тот случай, когда даже молчание правителя звучит громче любой речи.

Император выждал, пока в зале воцарится тишина, и только тогда заговорил. Голос его был не громким, но в нём звучала такая сила, что каждое слово словно врезалось в каменные стены.

— Мы пережили времена, о которых не любят вспоминать, — начал он. — Времена, когда сама Империя стояла на краю гибели. Когда казалось, что старый порядок рухнет, и на месте его останется лишь пепел и безвластие.

В зале стало ещё тише. Я почувствовал, как напряглась Арина рядом, как плечи гостей сдвинулись вперёд, будто от его слов становилось холоднее.

— В те страшные годы, — продолжил он, — многие роды, чьи гербы веками украшали стены этого зала, исчезли. Их имена канули во тьму вместе с теми, кто был слишком слаб, чтобы выдержать удар судьбы. Но Империя выстояла. Мы выстояли.

Он сделал паузу, и в этой тишине было слышно, как кто-то неловко кашлянул — звук прозвучал так громко, будто был выстрелом.

— И вместе с потерями пришли новые силы. Новые семьи. Те, кто встал на защиту, нашей страны и строя. Те, кто сумел доказать, что кровь — не единственный залог верности. Они получили титулы. Они вошли в высший свет не как гости, а как новые опоры для нашей державы.

Император медленно обвёл зал взглядом, и я уловил, как многие головы склонились ещё ниже.

— Сегодня эти семьи служат на благо Империи. Сегодня они служат верой и правдой. И каждый год среди вас появляются новые имена, новые роды, которые поднимаются к вершине, чтобы разделить с нами честь и ответственность. Это не прихоть. Это закон нашего мира: слабое уходит, сильное занимает его место.

Слова его прозвучали так, будто это был не просто отчёт, а приговор и одновременно обещание.

— И потому каждый из вас должен помнить, — голос его стал твёрже, — что титул это не украшение. Это бремя. Это долг. И Империя не терпит тех, кто не способен нести этот долг.

Он замолчал. И на миг в зале повисла тишина, настолько плотная, что слышно было только треск свечи в люстре.

Я обратил внимание, что почти все присутствующие дышат слишком тяжело. Видимо, талант Императора был способен внушать тревогу. Невольно взглянул на отца, который продолжал осматривать зал. В его взгляде не было тяжести, лишь холодный интерес.

Император на миг умолк, и распорядитель уже шагнул вперёд, готовясь объявить следующую часть церемонии. Но повелитель отмахнулся от него лёгким, почти ленивым жестом.

— Сегодня, — сказал он, — мы сделаем иначе.

Распорядитель отступил, смутившись, словно мальчишка, застуканный за кражей пирога. В зале прошёл лёгкий шорох, как будто сотня платьев и мундиров одновременно двинулись вперёд от любопытства.

Император сделал шаг вперёд, и его голос снова заполнил всё пространство:

— Этот день особенный. Не потому, что мы вновь подтвердим величие наших родов и не потому, что на гербах появятся новые знаки. А потому, что сегодня мы вручаем титул не по старой привычке — за заслуги предков. Нет. Сегодня титул получает подданная, которая заслужила его сама.

Я почувствовал, как напряжение в зале растёт. Несколько голов приподнялись, гости переглянулись. Таких слов ждали редко и принимали ещё реже.

— Она не искала тёплого места, — продолжил Император, — и не пряталась за фамилией. Она выбрала службу. И не просто службу, а жандармерию. Она выбрала путь, где честь и долг стоят выше личного благополучия. Служить и защищать граждан и городских обывателей.

Станислав Викторович сделал паузу, и в этой тишине я слышал, как кто-то за моей спиной втянул воздух сквозь зубы.

— Имя этой девушки, — сказал он наконец, — Алиса Белова.

В зале словно разом дрогнула невидимая струна. Шёпот пробежал по рядам, но быстро затих: никто не смел обсуждать хоть что-то дольше мгновения под взглядом императора.

— Алиса Белова, — повторил он, — выйдите ко мне.

Его слова не прозвучали просьбой. Это был приказ, окрашенный в торжественность. Весь зал повернул головы в одну сторону, ожидая увидеть, как поднимается девушка, имя которой теперь знала вся Империя.

Я поймал себя на мысли, что сердце бьётся быстрее. В этих словах слышался вызов устоям, и тревога витала в воздухе. Император явно наслаждался этим напряжением. Он стоял у трона с видом человека, который не только вершит судьбы, но и испытывает всех нас на прочность.

Вдоль рядов по красной дорожке шагнула девушка. Рыжие волосы, собранные в строгий узел, вспыхнули в свете люстр, словно пламя. На ней был серый офицерский мундир — не белоснежный костюм, как у остальных гостей, а форма службы. Шла она ровно, чеканно, при этом выглядела хрупкой, но не слабой. В её осанке чувствовалась привычка встречать удары и не отступать.

Алиса остановилась напротив императора. Она подняла голову и не отвела взгляда. В зале стало так тихо, что слышно было, как свеча треснула в люстре.

Император протянул руку, и слуга сразу поднёс к нему белый плащ с золотыми застёжками. Повелитель развернул ткань, будто показывал её всему залу, а затем заговорил:

— Алиса, с этого дня я позволяю тебе нести имя твоего отца рядом со своим именем. Ты можешь взять любую фамилию, которую сочтёшь достойной нового титула.

Она не дрогнула. Только глаза её вспыхнули чуть ярче, и подбородок поднялся выше.

Император продолжил, голос его был спокоен и непреклонен:

— Этот титул будет твоим щитом и твоим оружием. Я дарую его тебе по праву своей крови. До самой твоей смерти.

Я похолодел. Слова ударили в грудь сильнее, чем любая угроза. Император сделал титул Беловой ненаследным. Такой давали бастардам или офицерам, чтобы отметить заслуги, и вместе с тем подчеркнуть: за пределами её жизни это имя исчезнет.

Глава 35

Предложение

По залу прокатилась волна напряжения, которое я буквально ощутил кожей. Воздух стал густым, тяжёлым. Почти все ожидали иного исхода: что Алиса войдёт в число титулованных родов, что её дети смогут продолжить новую линию. А вышло иначе: ей дали честь… и лишили будущего.

Я почувствовал, как рука Арины напряглась в моей ладони. Сжал её крепче, чтобы успокоить, хотя сам нуждался в этом куда больше.

Алиса же стояла прямо, глядя императору в глаза. Ни тени страха, ни намёка на протест. Только хрупкая фигура в мундире и сила, которую она держала внутри.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество, — произнесла она твёрдо, так, что её голос отчётливо разнёсся под сводами.

Император набросил на плечи девушки плащ и отступил на шаг, словно любуясь статуэткой. Улыбки на его лице не было, но было видно: он доволен.

А я сидел и думал о том, что этот миг станет уроком для всех присутствующих. Титулы — это не награда и не подарок. Это цепь. И повелитель сам решает, кому суждено носить её как украшение, а кому как кандалы.

Император вскинул руку к потолку. Движение было резким, властным, и зал ответил на него как единый организм: все поднялись на ноги. Шуршание тканей, скрип кресел, вздохи гостей слились в единый звук.

Алиса повернулась к присутствующим. На лице её не дрогнуло ни одной мышцы, только лёгкий кивок, короткий, почти военный. И этого хватило. Аплодисменты раздались сразу, гулкие, отрывистые. Не восторг, не овация, а признание.

Она шагнула в сторону. Держалась прямо, но я заметил, как побледнело её лицо. Слишком бледное для девушки, которая только что получила титул.

У края дорожки её встретил Филипп Петрович. Старший Чехов не сказал ни слова. Просто подхватил её за локоть и провел к своему месту справа от трона. Она не сбилась с шага, но всё же позволила князю ненадолго стать ее опорой. Филипп Петрович расположил её рядом с собой, слева, и какое-то время держал ладонь на её плече. Жест вышел почти отеческим. Надёжным, тяжёлым, будто он делился с ней частью своей силы. Потом отпустил, словно говоря: «Дальше ты сама».

Император между тем вновь жестом подозвал распорядителя. Атмосфера в зале дрогнула: после пылающего момента с Алисой теперь всё выглядело тусклее.

Вызывали ещё нескольких претендентов. Мужчины и женщины выходили по дорожке к трону — в белых костюмах и платьях, как положено, но без лишних символов. Император даровал им обычные титулы. С наследованием, без плащей, без особого пафоса. Слова звучали правильные, но без того жара, что был мгновением раньше.

И зал реагировал иначе. Ни аплодисментов, ни единого всплеска эмоций. Только взгляды, холодные и внимательные, провожали новых обладателей титулов до их мест.

Я смотрел на это и чувствовал, как тревога не отпускает. После Алисы всё, что происходило, выглядело будто притушенной свечой рядом с костром. Император добился своего: мы все помнили не тех, кто получил наследный титул, а ту рыжеволосую девушку в сером мундире, чья судьба теперь была скована железной цепью ненаследного звания.

А рядом с ней стоял мой отец, и его плечо стало для Алисы щитом.

Когда последние претенденты заняли свои места, в зале повисла тишина. Казалось, стены сами ждали, что император скажет заключительное слово, и никто не решался даже пошевелиться.

Император хлопнула в ладони. Его фигура на троне казалась не просто властной, а угрожающей в своей уверенности. Он провёл взглядом по рядам, задержавшись на каждом, и я снова ощутил ту самую тяжесть, которая давила при его появлении.

— Церемония окончена, — произнёс он спокойно. — Империя укрепила свои ряды. Те, кто сегодня принял на себя бремя титула, пусть помнят: отныне вы принадлежите не себе, а служению.

Голос его был лишён пафоса, но каждое слово звучало так, будто оно выбито на камне.

Он слегка наклонил голову. Жест, который означал и разрешение, и приказ одновременно:

— На этом официальная часть завершена.

И только тогда зал будто ожил. Кто-то шумно выдохнул, кто-то поправил воротник, дамы привели в порядок перчатки. Шорохи и вздохи прокатились по рядам, словно после долгого задержанного дыхания.

Я поймал себя на том, что тоже расслабил плечи и глубже вдохнул. Тяжесть сошла отодвинулась на шаг. Арина рядом едва заметно улыбнулась, будто хотела сказать: «Ну вот, пережили».

Я подумал: вот она, сила власти. Император заставить зал замереть от одного жеста, отобрать у людей воздух и вернуть его только тогда, когда сам счел нужным. И никто даже не осмелится назвать это жестокостью. Только порядком.

А зал, будто сговорившись, медленно выдыхал. Как люди, которым на миг придавили грудь камнем и теперь позволили подняться.

Император сделал паузу. Он глядел на собравшихся так, будто мог пересчитать мысли каждого. Его рука легко коснулась подлокотника кресла, и голос прозвучал чуть мягче, чем прежде, почти непринуждённо:

— У кого-то есть вопросы?

Слова прозвучали так, словно он сказал их между делом, как хозяин дома, который предлагает гостям ещё чаю. Но в зале отозвались они иначе. Тишина сразу натянулась, как струна.

Я почувствовал, как воздух стал плотнее, холоднее. И хотя в голосе императора слышалось что-то вроде открытости, все понимали — за этой улыбкой скрывается испытание. «Смелый, спроси. Но готовься к цене».

Почти все опустили глаза. Кто-то поправил манжет, кто-то притворился, что рассматривает узор ковра. В глубине зала зашуршали перчатки, и я уловил короткий, нервный смешок, который тут же заглушили соседи.

Арина рядом слегка напряглась, и я почувствовал, как её рука дрожит в моей.

Император ждал всего мгновение. Этого хватило, чтобы каждый в зале успел понять: молчание это тоже ответ. И когда никто не решился заговорить, уголки его губ чуть дрогнули, будто он остался доволен.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, вопросов нет.

И зал выдохнул так тихо, что этот звук утонул в каменных стенах, но я слышал его ясно, словно это был общий стон облегчения.

Красная дорожка вновь ожила: по ней неспешно, но уверенно шагнула Екатерина Юрьевна. Белое пышное платье шуршало, как крылья лебедя, слишком праздничное для этой церемонии, и именно поэтому вызывающее. Она остановилась у середины зала, опустилась в глубокий поклон и громко, отчётливо произнесла:

— Ваше Императорское Величество, у меня есть просьба!

Зал застыл. Слова её прозвучали так неожиданно, что на миг даже свечи будто замерли.

Император слегка приподнял брови. В его взгляде мелькнуло искреннее удивление — редкость для того, кто привык знать всё заранее. Он явно не ожидал подобной выходки.

Филипп Петрович, мой отец, сделал шаг вперёд, будто намереваясь закрыть этот эпизод до того, как он превратится в скандал. Но Император поднял руку, и от этого легкого жеста отец остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Повелитель дал понять: он готов слушать.

Екатерина Юрьевна шагнула ближе, снова присела в реверансе и заговорила, голос её звучал звонко и смело:

— Ваше Величество, прошу устроить моё счастье.

В зале прокатился лёгкий шум, приглушённый, как шёпот морских волн.

Император взглянул на девушку и хитро прищурился.

— И в чём же оно заключается, дитя моё?

Она выпрямилась, глаза её сверкнули, и слова прозвучали как вызов:

— Я прошу вашего одобрения на союз с князем Дмитрием Васильевичем Шуйским.

Зал ахнул. Несколько человек невольно поднялись с мест, но тут же опустились обратно, словно их пригвоздила к креслам сама атмосфера.

Я едва совладал с собой, чтобы остаться сидеть. Сердце стукнуло в грудь так громко, что я был уверен, что Арина рядом слышит его.

Император медленно откинулся назад, положил руку на подлокотник трона и несколько мгновений рассматривал племянницу. В его взгляде скользило то ли недоумение, то ли любопытство.

— Ты выбрала… смело, — произнёс он наконец. — Шуйский — человек непростой. И твоя просьба — тоже.

Екатерина Юрьевна кивнула, нисколько не смутившись.

— Так решило мое сердце, Ваше Величество. И я не желаю скрывать его выбор.

Я почувствовал, как по залу пробежала волна напряжения. Люди переглядывались, не зная, как реагировать. Одни были явно поражённы её дерзостью. Другие затаили дыхание в ожидании императорского решения.

А я сжал руку Арины так сильно, что она тихо вздохнула, но ничего не сказала. Лишь посмотрела на меня взглядом, в котором читалось: «Только не вставай».

И я остался сидеть. Но внутри всё кипело.

Император долго молчал. Его взгляд оставался прикован к Екатерине Юрьевне, и в этой тишине слышно было, как кто-то в дальнем ряду неловко шевельнул креслом. Она стояла прямая, уверенная, будто её вовсе не смущал этот мраморный зал, полный глаз, которые жадно следили за каждым её движением.

Наконец повелитель заговорил. Голос его звучал спокойно, но в нём пряталась сталь:

— Ты осознаёшь, дитя моё, что просишь не о браке с простым аристократом? — он чуть наклонился вперёд, и от этого движения вся атмосфера зала стала ещё плотнее. — Дмитрий Васильевич не просто князь. Он сын Великого князя Василия, моего брата.

Слова упали в зал тяжёлыми камнями. Кто-то шумно втянул воздух, кто-то поспешно опустил глаза. Император продолжил, делая паузы так, что каждое слово звучало ещё весомее:

— Его судьба всегда была особенной. С самого рождения. Ты уверена, Екатерина Юрьевна, что готова связать свою жизнь с человеком, чьё имя тянет за собой не только честь, но и бремя?

Он не сказал вслух того, что знали все в этом зале: Дмитрий был бастардом. Единственным наследником рода он стал лишь потому, что у Василия не осталось других сыновей. Но Императору и не нужно было это произносить — тень этой истины и так витала над каждым словом.

Екатерина Юрьевна выдержала паузу. Она не дрогнула. Её глаза сверкали так же ярко, как камни на гербах, развешанных вдоль стен. И в её голосе не было ни тени сомнения:

— Я уверена, Ваше Величество. В выборе и в нём самом. Он достоин меня.

В зале снова прошёл ропот. Но девушка стояла прямо, и каждый её жест говорил: «Я сказала то, что хотела. И отступать не буду».

Губы императора тронула еле заметная улыбка — не радостная, скорее оценивающая, как у хищника, которому интересно, насколько долго продержится добыча.

А у меня внутри всё сжалось. Потому что я знал: такие разговоры никогда не бывают простыми. И цена смелости в этом зале всегда выше, чем можно себе представить.

Император склонил голову к плечу и произнес.

— Дмитрий Васильевич, подойдите.

Шуйский сидел всё это время молча в первом ряду, словно каменная статуя. Теперь он поднялся, шагнул на красную дорожку и остановился рядом с Екатериной Юрьевной. Даже сейчас он не посмотрел на неё. Взгляд его, холодный и собранный, был устремлён вперёд.

— Я польщён таким предложением, — сказал он негромко, но так отчётливо, что слова разнеслись по залу. — Но вынужден его отвергнуть.

Зал будто выдохнул одновременно. Екатерина Юрьевна пошатнулась, едва не падая. Слова прозвучали как удар хлыста. Несколько секунд она просто стояла, открыв рот. Потом отшатнулась, будто он ударил ее наотмашь.

— Что вы сказали?.. — прошептала она, — Вы не можете…

А потом её голос взлетел, стал острым, почти истеричным:

— Что? — вырвалось у неё. — Никто не смеет отказывать племяннице императрицы! Я лучшая партия в Империи! Я сама даю вам своё сердце и не приму отказа!

Шуйский медленно повернул голову и смерил её взглядом. Холодным, оценивающим, словно рассматривал не девушку, а загадку, решение которой было очевиден.

Император приподнял бровь. В его голосе, когда он заговорил, чувствовалась сталь и неудовольствие:

— В чём причина вашего отказа, Дмитрий Васильевич? Аль девица собой не хороша? Или происхождение её недостаточно благородное? Или приданое маловато?

Он говорил, будто играл, но каждый в зале слышал: это не шутка. Он не хотел конфликта. Не хотел публичного унижения племянницы своей супруги. И в его тоне уже звучало сожаление, что он вообще позволил Екатерине начать этот разговор.

— Вам бы, Дмитрий Васильевич, подумать надо над таким предложением, — продолжил он, чуть тише, но с нажимом. — Не каждый день достойная девушка предлагает вам союз.

Шуйский напрягся, хотя лицо его оставалось спокойным.

— Есть не менее достойная девушка, — отчётливо сказал он. — И ей я уже предложил руку и сердце.

По залу прошёл нервный шорох. Кто-то ахнул, кто-то наклонился вперёд. Император подался вперёд, глаза его сузились.

— Более достойная, чем племянница моей супруги?.. — проговорил он медленно, почти шепотом. Но в голосе была угроза, от которой в зале похолодало.

Шуйский не отвёл взгляда.

— Вы назвали её достойной. И я с вами согласен. Алиса Белова стала моей невестой накануне церемонии.

Наступила мёртвая тишина. Лица вокруг бледнели. Люди смотрели то на Императора, то на Шуйского, то на Белову.

— Без титула⁈ — пронзительно пискнула Екатерина Юрьевна. — Да как можно⁈ Она всего лишь…

Император встал. Медленно, величественно. Тень от него упала далеко на ковёр. Он смотрел на Екатерину долго и без слов.

— Молчи, — произнёс он наконец. Тихо, но так, что даже стены будто сжались, а слова отозвались эхом в каждом сердце. — Ты сейчас можешь сказать то, что будет не смыть простым извинением.

Екатерина осеклась, прикусила губу. В её глазах смешались слёзы, гнев и полное непонимание, как мир посмел пойти не по её сценарию.

В зале наступила тишина, похожая на хрупкое стекло, которое треснет, если сделать хоть один неверный шаг.

Император медленно повернул голову к Беловой. Зал затаил дыхание. Алиса стояла неподвижно, но смотрела на Шуйского так, что даже у самых скептичных и суровых лиц на миг дрогнули глаза. В её взгляде было столько пронзительной нежности, что возразить этому значило бы пойти против самой сути всего человеческого. Даже у повелителя, привыкшего ломать судьбы словом не нашлось аргументов.

Он покачал головой, будто признавая поражение в этой странной дуэли, и сказал с тем весом, который невозможно было игнорировать:

— Князь нашел себе спутницу по сердцу. Как и подобает настоящему мужчине, мой племянник сделал свой выбор.

В воздухе повисла пауза и у меня по спине пробежал мороз:

— Вы понимаете, что не сможете дать госпоже Беловой свою фамилию и княжеский титул, потому как ее собственный дарственный титул останется с ней до самой смерти? — спросил он с показным безразличием. — Ее супруг не может быть выше ее по сословию, а вы, Дмитрий Васильевич, сын великого князя.

Лицо Екатерины Юрьевны расцвело от злорадной улыбки. Шум пробежал по залу, словно ветер, ворвавшийся в окно. Гости подняли головы, кто-то замер с раскрытым ртом.

Шуйский не отвёл взгляда от Беловой. Его голос прозвучал твёрдо, без колебаний:

— Значит, я верну себе фамилию моей матери. И буду надеяться, что моя избранница не откажется моего предложения.

Слова прозвучали как вызов и как клятва.

— Не откажусь, — сказала Алиса уверенно.

— Это значит…- начал император и замолк, давая словам обрести вес.

— Мое слово не платок. Я не стану забирать его обратно, — ответил Шуйский и наконец посмотрел на Станислава Викторовича. — Лишь с этой девушкой я проведу жизнь. И приму все невзгоды, которые нам суждены.

Император сделал шаг вперёд. Все приготовились к громовому удару, но произошло иное. Он обнял князя. Движение было неожиданным, почти человеческим. Склонился к его уху и сказал что-то так тихо, что никто не услышал. Дмитрий лишь слегка кивнул.

Отстранившись, Император уже громко, на весь зал провозгласил:

— Благословляю этот союз. Быть Алисе княгиней Шуйской по всем законам Империи. Их дети получат титул по праву рождения.

Он протянул руку в сторону девушки. Алиса шагнула ближе, её рыжие волосы показались пламенем. Император взял её ладонь и вложил её в руку Дмитрия.

— Пусть будет так, — сказал он, и голос его прозвучал как печать.

Зал дрогнул. Кто-то вздохнул облегчённо, кто-то сдержал раздражение. Император развернулся и пошёл прочь по красной дорожке. Его белый плащ мягко скользил по ковру, как водная гладь за кормой корабля.

Екатерина Юрьевна сделала шаг за ним, будто хотела что-то сказать. Возможно, собиралась умолять или возмутиться. Но император резко отмахнулся от неё, как человек, уставший от чужой глупости.

— Не сейчас, — бросил он с раздражением. — Не смей.

И пошёл дальше.

Я сидел, не двигаясь, пока всё это происходило. Но внутри уже всё подсказывало, что если я не встану сейчас, будет поздно. Я поднялся, стараясь не привлекать внимания, и быстро пошёл следом за Станиславом Викторовичем, пока за ним ещё не захлопнулись двери, за которыми догонять уже бессмысленно.

Глава 36

Аудиенция

— Павел Филиппович…

Резкий и хрипловатый знакомый голос заставил меня обернуться. В нескольких шагах от меня стоял Зимин. Неподвижный, будто изваяние, но глаза криомастера светились вниманием.

— Я заметил, что ваша спутница прибыла в цветах семьи Чеховых, — продолжил новый начальник службы кустодиев, и в уголках губ мелькнула едва заметная улыбка. — Поздравляю вас. Достойный выбор.

— Спасибо, — ответил я и сам удивился, как тихо прозвучал мой голос. Мысли то и дело возвращались к двери, за которой только что исчез Император. А я упускаю единственную возможность поговорить с монархом по поводу «Содружества».

— Вам не о чем переживать, — словно прочитав мои мысли, хмыкнул криомастер. — Идёмте.

Оно обогнал меня, направился к дверям. Я последовал за ним. Зимин толкнул створку, едва приоткрыв ее. И я не удержался, заглядывая в коридор.

Сердце предательски дрогнуло. Император величественно и неспешно ступал прочь. И сейчас он очень напоминал мне оживший памятник, про который я в детстве читал в одной из сказок. Тот, что сошел с постамента и гулял по ночному городу в поисках маленького мальчика, который летал верхом на гусе.

Зимин мягко удержал меня на месте, не позволяя шагнуть следом за императором.

— Одну секунду, — пробормотал он. — Рановато.

И в этот момент я с удивлением заметил, что кустодий упорно избегает смотреть в спину главы Империи.

А через секунду, откуда-то из-за угла навстречу Императору вышел Морозов в своей неизменной шляпе и черном плаще, что так контрастировал с обликом повелителя империи. И со стороны это все выглядело, как будто встреча была абсолютно случайной. Хотя любой бы понял, что пройти мимо охраны и оказаться на пути Станислава Викторовича мог бы далеко не каждый.

— Добрый день, Ваше Величество, — начал Александр, снимая шляпу и склоняя в приветственном жесте седую голову.

Император остановился. Он взглянул на бывшего кустодия с живым интересом. И меня поразил контраст между ними. Широкоплечий Станислав Викторович был выше Морозова на голову, и вполне мог позволить себе смотреть на него сверху вниз. Но… во взгляде Императора не было ни тени превосходства. Лишь уважение.

— Добрый день, Александр Васильевич, — ответил он мягко. — Не думал, что вам будет интересно получение титула Беловой. Знакомы с её семьёй?

— В общих чертах, ещё со времён Смуты, — сухо отозвался Александр.

Станислав Викторович коротко усмехнулся:

— Ну, раз семья ещё не в ссылке и не в Мрачном Замке, то мне не о чем переживать.

— Что вы, — Морозов лениво махнул рукой. — Мирные люди. Ратуют за императора и Империю.

— Побольше бы таких, — хмыкнул повелитель и, будто спохватившись, уточнил: — Как поживает ваша семья? Все ли ладно с вашей супругой?

Я аж приоткрыл рот от удивления: Станислав Викторович вел себя не как монарх. Разговор звучал так, будто беседа старых товарищей. И в голосе императора проступала искренняя заинтересованность. Я вдруг чувствовал себя почти посторонним. Горло сдавило, и я поймал себя на том, что слушаю чужой разговор, затаив дыхание.

— Слава Искупителю, у нас всё хорошо, — ответил Морозов. — Моя дорогая жена велела передать вам сердечный привет. Спасибо, что поинтересовались. Я дорожу вашим вниманием.

— Прекрасно слышать, когда у преданной Империи семьи всё хорошо, — произнёс Станислав Викторович без высокомерия или сарказма.

— Я хотел бы попросить вас уделить пару минут для личного разговора, — поспешно произнес Морозов, явно понимая, что диалог подходит к концу.

Император удивлённо приподнял бровь:

— Вот как? Вы не из тех, кто просит по пустякам. Так что признаться, вам удалось меня заинтересовать. Слушаю вас, Александр Васильевич.

Морозов откашлялся, замолчал на секунду. Было видно, что он тщательно подбирает слова перед тем, как начать разговор. Император уловил это и махнул рукой:

— Говорите как есть, Александр Васильевич, — с улыбкой произнес он. — Забудьте о протоколе. Мы слишком давно знаем друг друга, чтобы расшаркиваться.

— Спасибо за понимание, ваше величество. Одному моему знакомому удалось найти кое-какие материалы по агрохолдингу «Содружество». Думаю, вас заинтересует то, что он обнаружил.

Я с удивлением увидел в руках старшего родственника папку, которая совершенно точно должна была оставаться в моем кабинете, внутри запертого ящика стола.

Станислав Викторович не торопился заглядывать в папку, словно в ней могла быть ядовитая змея. Он задумчиво потер подбородок, а зачем уточнил:

— Вы о самом крупном агропромышленном комплексе Империи? Я правильно вас понял?

— Всё так, — кивнул Морозов.

— И кто же тот храбрец, что кинул вызов этой компании? — император чуть наклонил голову, и в голосе проступила насмешка. — Хотя… кажется, я знаю ответ.

Он резко обернулся и пристально взглянул на дверь, за которой мы с Зиминым стояли, затаившись будто гимназисты рядом с учительской, в которой проходит собрание об отчислении неуспевающих.

— Прошу, хватит прятаться, — мягко усмехнулся он. — Подойдите, Павел Филиппович. И вы тоже, Станислав Александрович.

Зимин послушно распахнул дверь и вышел. Я шагнул следом, пытаясь дышать ровно.

— Итак, Павел Филиппович, рассказывайте, что именно вам удалось узнать? — мягко произнес император, едва я поравнялся с ним. И я заметил в его голосе хорошо скрываемый интерес.

— Не так много, — начал я, но Станислав Викторович усмехнулся так, что сомнения тотчас растворились:

— Но это наверняка неопровержимые доказательства. Иначе ваш родственник не стал бы меня беспокоить.

— Вот, — я взял папку из рук Морозова и протянул ее императору. — Расследование одного журналиста о том, как «Содружество» зарождалось в годы Смуты.

Станислав Викторович развязал тесемки и принялся задумчиво перелистывать страницы.

— Интересно, — пробормотал он наконец и взглянул на меня. — Да, эти люди поступили некрасиво, разворовывая земли Империи. Но здесь старые дела, сроки давности по которым вышли. Если мы будем судить людей за былое, в остроге окажется половина купцов и промышленников, которые тогда начинали. Мы правовое государство, и сроки давности придуманы не зря.

— Но это даст нам повод начать проверку и оспорить сделки, — с жаром сказал я, ощущая, как в груди вспыхивает знакомый огонёк упрямства.

Император на секунду сдвинул брови, словно обдумывая. Но все же кивнул:

— Идея хорошая. Но тогда «Содружество» потеряет лишь часть земель. В чём выгода для Империи?

Он внимательно посмотрел прямо на меня, ожидая ответа.

— Если проверки начнут прокуратура и Третье отделение, можно найти дополнительные улики. А затем вы можете издать закон о приватизации земель «Содружества» на основании того, что сделки были проведены с многочисленными нарушениями и даже тяжкими преступлениями. Этого хватит для того, чтобы обратить имущество «Содружества» в пользу Империи.

Станислав Викторович несколько секунд молча изучал моё лицо, а потом уголки его губ дрогнули и поднялись:

— Ваша организация потеряла очень ценного кадра, Александр Васильевич, — обернувшись к Морозову, произнес он.

— Думаю, мастер Чехов продолжит помогать мастеру Зимину как консультант, — поспешно ответил Александр. — В случае необходимости. Как в деле с мимиками.

— Все так, — с готовностью кивнул я.

— Хорошо, мастер Чехов, — произнёс Император. — Вы вам удалось провести огромную работу в кратчайшие сроки. Хотя, думаю, в этом деле не обошлось без призраков.

— Так и есть, — признал я. — Эти призраки готовы дать показания против «Содружества».

— Хорошо, — согласился Император. — Но если вы нашли неопровержимые улики, зачем вам просить личной аудиенции? Вы могли бы передать все данные в прокуратуру и жандармерию.

— Потому что есть сведения, что эти ведомства могут закрыть глаза на многие нарушения, — ответил я. — И эти улики попросту пропадут.

— Налицо заговор против активов Империи, — хрипло заметил Зимин.

— Если так — вы правы, — согласился Император. — Хищение активов Империи — страшный грех. Хуже только измена. Это дело пойдёт под личный контроль кустодиев, Станислав Александрович. И вы будете ответственными за проведение этих проверок. Назначьте оперативную группу, в которую войдет человек из вашего ведомства, начальник Третьего отделения… и…

Император перевел взгляд на меня:

— Может быть, подскажете кого-то еще. Если вы назовете человека, значит, вы ему доверяете. А такое очень важно в предстоящем деле. Если этот клубок раскрутится, могут пострадать очень многие. И думаю, не только промышленники, но и аристократы.

— Все эти улики мы нашли с Алексеем Суворовым, — откашлявшись, начал я.

— Сыном адвоката Суворова, который решил встать на защиту законов государства, — кивнул Станислав Викторович, и в его голосе я на долю мгновения услышал разочарование. Видимо, император относился к адвокатам так же, как мой отец. Глава империи же передал Зимину папку и продолжил. — Что же, если вы ручаетесь за него… запишите княжича в группу, мастер Зимин. И помните: это дело должно быть на особом контроле. Если это все, то прошу меня простить. У меня еще много дел. И кстати, Павел Филиппович. Поздравляю вас с помолвкой. Семья Нечаевых идеально вам подходит. Это будет хорошим союзом.

— Спасибо, — растерянно ответил я, и голос, как мне показалось, прозвучал слишком тихо. Император почти повернулся, но вдруг спросил, не глядя на меня:

— Зачем вам это расследование, Павел Филиппович? Вы хотите славы? Или вам мало народной любви?

Я ответил не задумываясь:

— Они поверили, что стоят выше закона. Что могут брать чужое, идти по головам добрых подданных.

— Дело в поданных? — спокойно уточнил император.

— Я видел человека, у которого они собрались отнять землю. Он честный трудяга, выращивает овощи, платит работникам жалованье и верит в справедливость. Все еще верит.

— Вера не должна быть уничтожена, — едва слышно заметил император, все еще не глядя на меня, а потом он неспешно направился дальше по коридору, оставив нас.

— Что же, — с облегчением, которое он не стал скрывать, проговорил Морозов. — Кажется, вышло так как мне хотелось.

Я только кивнул, не в состоянии подобрать слов. А если бы я даже их подобрал, то все равно не смог бы ничего произнести. В горле словно встал ком.

— Да… ну и задачку вы мне задали, Павел Филиппович, — пробурчал Зимин. Но я уловил в его тоне не осуждение, а хищное удовлетворение. Он понимал, что если всё пройдёт как нужно, больше всех, как руководитель группы, выиграет именно он.

— Служу императору и Империи, — с трудом прохрипел я.

— Похвально, — кивнул криомастер. Он дружески хлопнул меня по плечу, и от этого жеста, Морозов воровато оглянулся и поморщился.

— Вы бы поосторожнее с резкими движениями. Личная охрана императора хоть и не слышит наших голосов, но вполне видит каждый жест.

— Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Спасибо, Александр Васильевич, что устроили эту встречу.

— Я не люблю мелькать на виду у нашего императора. Незачем напоминать о себе без особых на то причин. Но на этот раз мы с Софьей Яковлевной решили, что оно того стоит. Вам пора возвращаться в зал. Не стоит оставлять свою невесту в окружении посторонних людей.

Александр пожал мне ладонь, и мы с Зиминым направились к дверям.

* * *

Зал церемонии практически опустел. Лампы уже погасили, и пространство погрузилось в мягкий полумрак. Высокое общество перетекло в фойе, где звенели бокалы и мелькали белые перчатки лакеев. Слуги в парадной форме снимали ткани, сворачивали ковровые дорожки; от скручиваемой шерсти шёл сухой, немного пыльный запах.

Мы прошли по центральному проходу. Привратник услужливо распахнул створки, и нас обдало тёплым светом фойе. Таким ярким, что я невольно зажмурился.

В дальнем от нас углу, на небольшом подиуме, играли музыканты, и мелодия растекалась по помещению.

В центре зала тянулись длинные столы, на которых были расставлены напитки и тарелки с закусками. Свет ламп бликами плясал на хрустале и серебряных приборах. Гости уже разбились на группы по интересам и обсуждали прошедшую церемонию и активно делились новостями. Иногда люди лавировали между компаниями, сдержанно улыбаясь и тепло приветствуя друг друга. А в воздухе витал густой шлейф духов и искрящихся напитков.

— Павел Филиппович.

Знакомый голос прозвучал справа, и я обернулся. В нескольких шагах стоял Суворов. И вид у парня был одновременно любопытно-вопрошающим и растерянным. Словно он хотел спросить, как прошла встреча, но опасался.

— Всё хорошо, Алексей Михайлович, — успокоил его Зимин. — Дело передано под особый контроль службы кустодиев. Так что никто не станет мешать проведению проверок. Если, конечно, не мечтает побывать в Мрачном Замке.

При упоминании острога кустодиев, криомастер усмехнулся, заставив моего товарища побледнеть.

— А… — с трудом выдавил он.

— Станислав Викторович велел добавить вас в группу. По личной рекомендации Павла Филипповича. — продолжил Зимин. И мне подумалось, что последнюю фразу он нарочито выделил, словно намекая, что я оказал Суворову очень важную услугу.

Алексей перевёл на меня полный растерянной благодарности взгляд. Было понятно, что он боялся надеяться на такой исход дела и теперь осознал всю ответственность, которая возлегла на наши плечи.

— Спасибо, мастер Чехов, — пролепетал он, и я улыбнулся, чувствуя, как, наконец, отпускает то сильное напряжение, которое осталось после короткого разговора с Императором.

— Было бы за что. У нас общий интерес. Почему бы не помочь друг другу?

С этих слов напряжение, казалось, окончательно спало. Суворов впервые за весь разговор неуверенно, но всё-таки улыбнулся. И на миг в шумном, ярком фойе стало чуть светлее.

Фойе переливалось светом хрусталя, голосами, мягкими улыбками и бокалами шампанского. Устало шуршали платья, мундиры сверкали орденами, а аристократы, стараясь выглядеть невозмутимо, на самом деле только и делали, что обсуждали произошедшее.

— Вот ведь, — пробормотал Зимин, не отрывая взгляда от витражей, — Теперь эта история с племянницей станет обсуждаться и все наконец забудут, как я уволок на плече благородную девицу из Яблоневого сада и не стал на ней жениться.

— Император умеет выбирать интонации, — заметил я, обводя взглядом зал и ища Нечаеву.

Суворов молчал, чуть нахмурившись. Он был напряжён, будто всё ещё ждал какого-то подвоха.

И в этот момент мы увидели их. Нечаева шла первой. За ней, чуть в стороне, шагал князь Шуйский, рядом с ним шла Алиса.

Она оставалсь в белом плаще. В том самом, вручённым ей Императором, чтобы прикрыть ее серый мундир и подчеркнуть, что теперь она тоже часть аристократии. На лице девушки читалось волнение человека, чей мир изменился и не будет прежним.

Когда они подошли, Алиса робко кивнула Зимину.

— Станислав Александрович.

Потом подалась к Суворову и протянула ему руку. Тот аккуратно взял ее, словно боялся сжать слишком сильно. А потом, задержав дыхание, шагнул вперёд и крепко обнял ее.

— Прости… — сказал он уже после отстраняясь. — Дмитрий Васильевич, простите. Просто я… я так рад, что Алиса… я рад за вас. И благодарен. И…

Он запнулся. В словах запутался, как мальчишка, и, кажется, готов был провалиться сквозь пол от собственной растерянности.

Шуйский смотрел на него без иронии, без снисходительности. Он протянул Суворову руку и с теплом произнес:

— Надеюсь, что мы с вами станем добрыми приятелями.

Суворов моргнул. Кажется, он не ожидал такой реакции. А князь добавил, глядя прямо и просто:

— Алиса Николаевна всегда отзывалась о вас с особым теплом. А её друзья — мои друзья.

Воздух между ними сразу стал легче. Суворов пожал его руку. Алиса смотрела на них и, наконец, впервые за весь вечер искренне улыбнулась.

Я стоял рядом и думал, что в этом фойе, среди золота, шампанского и шелестящих слухов, наконец-то случилось что-то простое и настоящее. То, ради чего вообще стоило проходить через весь этот спектакль.

Мы оставались небольшой тёплой группой, когда к нам подошел мой отец.

— Добрый день, — произнес он негромко и пожал руку сначала Зимину, потом Шуйскому, а затем Суворову. После обозначил поцелуй над перчаткой Нечаевой.

— Вы восхитительны, — сказал он Арине Родионовне, и на его губах появился намек на улыбку.

Затем отец беззастенчиво забрал у меня папку с документами и пояснил:

— Будет спокойнее, если я сам доставлю ее в ваш дом, Павел Филиппович. Никто не посмеет попытаться меня ограбить.

Я кивнул, согласившись, что только безумец посмел бы тягаться с князем в открытом поединке.

— Я вас сопровожу, — все же предложил Зимин и пояснил, — Мне так будет спокойнее. Не хватало еще, чтобы вы устроили пожар в центре города.

Алиса, собравшись с духом, вдруг повернулась к моему отцу и заговорила:

— Филипп Петрович… — голос у неё был тихим, но не дрожащим, — я хочу сказать вам спасибо.

Отец посмотрел на неё с привычным спокойствием.

— Вы не были обязаны, — продолжила она, глядя ему в глаза. — Вы могли остаться на своём месте и просто наблюдать. Но вы подошли. Отвели меня к трону.

Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями, и добавила почти с улыбкой, но по глазам было видно, что это вовсе не шутка:

— Скорее всего, я бы просто не дошла. Свалилась бы прямо на дорожку. И не от слабости, а от… от того, что внутри просто всё выгорело за один момент.

Слова повисли в воздухе признанием.

— Каждому человеку в определенный момент нужна поддержка, — сказал отец и посмотрел на Шуйского. — Вы выбрали достойную девушку. И повели себя как и было должно.

Я шагнул к Шуйскому и протянул руку:

— Рад за вас, Дмитрий Васильевич. Искренне.

Он пожал мою ладонь.

— И я рад за вас, Павел Филиппович. И за Арину Родионовну. Вы… гармоничная пара.

Я почувствовал, как Нечаева рядом слегка вздохнула. Она чуть опустила глаза, на ее щеках проступил румянец.

Потом она подняла взгляд, уже без стеснения, и спокойно взяла меня за руку. Не для того, чтобы выглядеть ближе. Просто потому, что хотела.

Мы стояли в своей компании. Напряжение, наконец, начало отступать, и в воздухе стало чуть легче дышать. Алиса, кажется, впервые за вечер позволила себе просто улыбаться. Даже мой отец теперь смотрел не как надзиратель, а как человек, который разрешил себе быть немного наблюдателем.

И тут к нам, как всегда без предупреждения, подошёл Фома Питерский.

— Ну вы, конечно, молодцы, — начал он с ходу, хватая бокал с искристым напитком у проходящего официанта. — А я вот только что насилу отбился от дамы в свадебном платье.

Все удивлённо повернулись к нему. Алиса даже приподняла бровь.

— Она что, к вам?.. — не удержался Суворов.

— Ага, — кивнул Фома с деловитым видом. — Екатерина Юрьевна перебрала с хмельным и заявила, что готова выйти замуж за первого встречного. И, вот ведь не повезло, что первым встречным оказался я. Как раз из уборной выходил и не подозревал, что судьба мне уготовила такой «подарок».

Шуйский тихо хмыкнул.

— Ну и что вы ей сказали? — спросил я.

Фома пожал плечами.

— Я, значит, ей говорю: «Я почти женатый человек. У меня невеста есть.» А она, серьёзно так, мне в ответ: «Невеста — не стена. Отодвинется.»

Мы не сдержались и засмеялись.

— А дальше? — уточнил я, вытирая уголок глаза.

— А дальше, — Фома довольно прищурился, — я ей зубы показал. Свои. Настоящие, шаманские.

— Ты что, прямо там?.. — выдохнула Арина.

— Угу. Полный набор с клыками. Она как завизжит — не поверите! Подскочила так, будто к ней под подол крыса забежала.

Суворов подавился от смеха.

— А рядом как раз оказался Вальдоров, — продолжал Фома, ничуть не сбавляя темпа. — Я его к ней и толкнул. И говорю: «Вот, мол, кто вам подходит — интеллигент, с образованием, происхождением, герой, кустодий, отличный воин. Ну и вообще… подходящий такой шикарной даме жених». А этот самый Константин вместо того, чтобы по-тихому ретироваться — схватил эту даму, чтобы она не свалилась. Она сразу смекнула, что такого кавалера надо держаться.

— Ну ты интриган, — выдавил я, смеясь.

— Ага, — самодовольно кивнул Фома. — Устроил судьбу, так сказать, порядочных людей.

Шуйский усмехнулся. Алиса прикрыла рот ладонью, но в глазах её плескалось искреннее веселье.

А я, глядя на них всех, подумал: слава Искупителю, в этом вечере есть место не только для интриг, угроз и дворцовых трагедий… но и для живых людей, таких, какими они должны быть. Со смехом, с зубами, с нелепыми диалогами. И с чувством, что впереди всё-таки что-то хорошее.

— Да-а… — протянул Зимин с довольным выражением лица. — Вальдорову, честно говоря, и впрямь давно пора оставить за спиной холостяцкую жизнь. Возраст обязывает, да к тому ж такой титул пропадает. И потом, если не отобьётся от Екатерины Юрьевны, ну… так им двоим и надо.

Я улыбнулся, а потом к собственному удивлению даже на секунду почувствовал жалость к бедняге Вальдорову. В голове сразу возник образ: он, как мышь в ловушке, аккуратно сопровождает Екатерину Юрьевну, которая, несмотря на недавнюю сцену, по-прежнему уверена, что может взять судьбу за горло.

Но тут же я вспомнил, как Вальдоров в своё время позволил себе свысока говорить о Питерском с тем самым снисходительным тоном, которым настоящие дворяне размазывают грязь ботинку. И понял: пусть теперь сам выкручивается.

Судьба, как оказалось, отлично работает без посторонней помощи. И если она решила познакомить этих двоих поближе — ну что ж, посмотрим, у кого нервы крепче.

— Ладно, — сказал Зимин и взглянул на моего отца, который ощущал себя не в своей тарелке на этом празднике жизни. — Мы с князем Чеховым отбываем. Бумаги вернем в ваш стол, Павел Филиппович, как положено. Оставляю вас под ответственность Суворова. Он тут один без невесты и наверняка сохранит голову холодной.

Отец молча кивнул и последовал за Зиминым. Их фигуры быстро растворились в гуще гостей — уверенные, прямые, с холодной решимостью людей, которые всю жизнь умеют делать то, что нужно.

Мы остались. Я, Арина, Алиса с Дмитрием, Суворов, и, конечно, Фома, у которого в руке оказался бутерброд.

Настроение в компании было светлым, тёплым — таким, каким оно и должно быть, когда повод есть и люди рядом свои.

Я обвёл взглядом фойе и вдруг заметил у дальней стены знакомый силуэт. Вальдоров, одёрнув мундир, галантно подал руку Екатерине Юрьевне, и та как ни в чём не бывало приняла его предложение.

Она не торопилась. Напротив, шагала медленно, чуть наклоняясь к нему, словно невзначай, и смотрела с живым интересом. Как на лошадь на ярмарке: не сказать, что всем довольна, но уж больно хочется понять — хороши ли у коня зубы. Мне дама не показалась хмельной. И я даже подумал, не инсценировала ли она свои притязания на Питерского, чтобы получить внимание Константина.

— Ну что ж… — пробормотал я, отставляя бокал. — Пусть сами разбираются. Нам бы только не мешали.

Фома, услышав мои слова, усмехнулся и, не оборачиваясь, буркнул:

— Если повезёт, может, через годик позовут на свадьбу. Только я бы данное событие пропустил. Так, на всякий случай.

Мы тихо рассмеялись. И в этот момент я почувствовал, что впервые за весь день мне было хорошо в этом слишком белом костюме.

Глава 37

Откровения

После завершения торжественной части атмосфера в зале стала заметно мягче. Тяжесть императорского взгляда, сдерживавшая эмоции, чуть отступила. Гости, словно обсудив все новости, позволили себе вздохнуть свободнее, а вместе с этим и вторую, а то и третью рюмку чего покрепче.

Пока Его Величество находился в зале, даже самые отчаянные светские острословы не рискнули бы шептаться о сцене с Екатериной Юрьевной. Племянница супруги Императора, какой бы фривольной она не была, имела статус в высоком обществе. Но стоило Императору удалиться, как общество постепенно вернулось к своему привычному состоянию: недоверчивому наблюдению, тонкой насмешке и затаённому злорадству.

Теперь на Екатерину Юрьевну смотрели. Но не так, как она привыкла. Не с восхищением и придворным трепетом, а с почти научным интересом.

Впрочем, она этого не замечала. Ну, или делала вид, что не замечала. Стояла по-хозяйски, опираясь на руку Вальдорова, который выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной воды. Лицо кустодия было бледнее фарфора, и лишь заострившиеся скулы выдавали напряжение, как будто он старался не скрипеть зубами.

Екатерина же держалась гордо, как королева. Словно всё, что случилось на церемонии, было частью ее плана В её позе, в повороте головы, в самоуверенной улыбке читалось одно: она просто дала Шуйскому шанс. Щедро, великодушно. А он, глупец, отказался. И наверняка еще не раз и не два будет горько жалеть об этом.

В её воображении, можно не сомневаться, вчерашний бастард обязан был пасть к её ногам. Он, конечно, должен был быть потрясён. Как-никак, сама Екатерина Юрьевна — партия не просто выгодная, а имперски значимая. Возможность заключить с ней союз это билет в первый ряд, на самую верхнюю ступень лестницы, по которой весь высший свет карабкался годами.

Но, как оказалось, Шуйский по этой лестнице предпочёл не подниматься вовсе. Он просто ушёл в другую сторону.

Сейчас же весь зал наблюдал, как бывшая героиня трагедии в одном акте висит на локте Вальдорова, словно он и есть тот стал для нее более надёжным и ценным призом.

Я сделал глоток шампанского и подумал, что судьба всё-таки женщина с чувством юмора.

Все, кто хоть немного разбирался в придворных привычках и нюансах общения, прекрасно понимали: Станислав Викторович не просто так позволил себе обращаться к Екатерине Юрьевне на «ты». В подобных кругах такая фамильярность не бывает случайной, особенно во время официальной церемонии, когда каждое слово звучит громче, чем обычно, и может быть услышано не только в этом зале, но и далеко за его пределами.

Екатерина была не просто племянницей императрицы. Она была вхожа в семью. И потому её поведение, столь уверенное и бескомпромиссное, вряд ли было результатом внезапного порыва. Скорее всего, она действовала по заранее продуманному сценарию, а сам выход к трону был не эмоциональной вспышкой.

Я бы ничуть не удивился, узнав, что вся эта сцена была спланирована не ею, конечно, а Императрицей. Всё выглядело слишком театрально и выверено. Если бы не один нюанс, который не был просчитан.

Никто в этом зале не ожидал, что Шуйский откажется. Да ещё и не просто откажется, а сделает это вслух, без смущения, при всех, с прямой спиной и тоном, который не оставляет пространства для сомнений.

А теперь весь зал, как водится, делал вид, что ничего не произошло. Что это была вполне обычная сцена, как на любом большом празднике. Поднимали бокалы, обсуждали светские новости, украдкой бросая взгляды на Екатерину Юрьевну. А та, похоже, так и не поняла до конца, что спектакль закончился, но аплодисментов не будет.

Мои прежние подозрения по поводу участия Екатерины Юрьевны в травле Алисы подтвердились. Всё складывалось слишком уж последовательно, чтобы списать это на совпадения или недопонимание. Всё было решено заранее: девушку, «неподходящую» для звания княгини, аккуратно собирались убрать из жизни Дмитрия Васильевича. Без особого шума, вежливо, по-дворцовому. Чтобы титул, как водится, достался «правильной» кандидатке.

Я поймал себя на лёгкой улыбке. Алисе, надо признать, повезло. Быть любимой мужчиной, который не теряет головы под взглядом Императора и не меняет решений под нажимом всей Империи — редкое везение. Особенно если учесть, что поначалу Дмитрий казался мне не самым приятным человеком.

Но внутри него было гораздо больше, чем происхождение и занимаемая должность. Просто нужно было, чтобы рядом оказалась та, кто умеет слышать. Та, ради которой и хочется быть не только титулом, но и человеком.

Глядя на Алису, которая без суеты держит его под руку, мягко касается его ладони, чуть улыбается, не для публики, а просто так, я подумал: может, всё-таки настоящие князья не рождаются. Их делают. Тихо, без лозунгов. Ласковым взглядом, доверием и вот такими пальцами, уверенно переплетающимися с твоими.

Мы с Фомой стояли у колонны, бок о бок, наблюдая, как Екатерина Юрьевна, словно ничего не случилось, важно прошествовала мимо в компании спутника.

Фома тихо хмыкнул и сделал глоток шампанского.

— Не люблю я его, — проговорил он вполголоса, — этого Константина. Высокомерный он и вредный. И сдается мне, что мы с вами ему не нравимся.

Я усмехнулся, не отрывая взгляда от парочки.

— Согласен. Никогда он не отличался теплотой.

Фома сделал паузу и вдруг вздохнул по-настоящему.

— Но вот сейчас, честно… жалко его.

Я удивлённо повернул голову.

— Жалко?

— Ага, — кивнул Питерский. — Вы только посмотрите на него. Бледный, как простыня в прозекторской. А ведь они только познакомились. Она ж его измотает до потери пульса и своим характером, и голосом, и вот этим взглядом, как у тетки, которая точно знает, где у тебя болит.

Я не удержался и тихо рассмеялся. Фома говорил почти сочувственно, но глаза у него при этом блестели, как у кота, наблюдающего за воробьем, которого он всё равно ловить не станет, но понаблюдать — всегда пожалуйста.

— В моей деревне была мудрая бабка. Так она говорила: «Пнешь кота — сломаешь себе судьбу», — продолжил шаман. — К тому же, сдается мне, что этот Вальдоров не просто так рядом со мной терся. Может гадость какую задумал. А я в него кинул эту девицу, как гранату.

Мы оба снова посмотрели в сторону Вальдорова. Он как раз ловко уворачивался от попытки Екатерины что-то шепнуть ему на ухо.

— Да уж, — пробормотал я. — Похоже, ему тоже стало жалко себя.

И тут голос Арины вдруг прервал нашу весёлую беседу:

— А может, они два сапога пара?

Мы обернулись. Она стояла рядом и смотрела на удаляющуюся парочку чуть прищурившись, без насмешки, а скорее, с интересом.

— Екатерина ведь никогда по-настоящему не сталкивалась с таким, — продолжила Арина. — С кустодием при исполнении. С мужчиной, который вырос в военной структуре, который живёт уставом и кодексом. Она всю жизнь обитала при дворе, в ореоле титулов и родственников.

Она сделала лёгкую паузу и добавила, уже мягче:

— А если станет супругой, скажем, Вальдорова… испытает всё, что переживают жёны жандармов и солдат. Все тревоги, все ограничения, всю холодную сторону службы. И никакой императорский двор не спасёт от этой повседневности.

Мы переглянулись. И правда, от того, как она это сказала, пара чуть поодаль теперь выглядела иначе. Уже не карикатурно, а немного трагикомично.

Алиса, всё ещё в своём белом плаще, стоявшая чуть в стороне с Дмитрием, вдруг тихо подала голос:

— Ещё неизвестно, кто кого воспитывать будет.

Мы посмотрели на неё. Она говорила не громко, но в её словах было много наблюдательности.

— Я слышала, — добавила она, — что семья Вальдорова имеет серьёзный вес в Империи. Они из тех, кто может позволить себе поставить на место даже самоуверенных знатных невест.

Она чуть пожала плечами.

— У них не принято позволять супругам лишнего. Неважно, кто ты по титулу, если ты стала частью семьи. И в таком споре Екатерине уже не помогут ни придворные связи, ни капризы. Это станет делом внутренним.

— Семейным и закрытым, — добавил Шуйский сухо, но без злобы.

— А может… — снова тихо сказала Арина, — именно такой холодной водой её и окатит жизнь. Сначала шок. А потом взросление. И ей, может быть, это пойдет только на пользу.

— Ну, или развязка, — добавил я. — Быстрая, громкая и с вещами через балкон.

Фома рассмеялся почти тепло:

— Не хотел бы я быть их соседом. Хотя, с другой стороны, скучно точно не будет.

Постепенно вокруг нас начало сгущаться общественное внимание. То самое, которое в аристократической среде бывает особенно назойливым после громких заявлений и не менее громких отказов. К Алисе начали подходить гости. Они делали это чинно, сдержанно, иногда даже чуть извиняющимся тоном. Каждый спешил выразить своё уважение новоиспечённой аристократке, осторожно выстраивая фразы так, чтобы не прозвучать ни слишком холодно, ни чересчур восторженно.

Но при этом я отчётливо видел: ни один из них не удержался от того, чтобы внимательно, почти исподтишка, рассмотреть Алису. Нет, никто не позволял себе грубого взгляда, скорее, изысканное любопытство: что же такого нашёл в ней Шуйский? Где в этой хрупкой, сдержанной девушке прячется тот самый огонь, который заставил князя отказаться от блестящей партии ради неё?

Я даже мысленно представил, как уже завтра в гостиных старых усадеб будут наливать чай, раскладывать песочное печенье на тонких блюдцах и тихо, со вкусом обсуждать всё, что сегодня видели. И, конечно, будут гадать: неужели любовь? Или всё-таки характер?

Меня с Ариной, разумеется, вниманием тоже не обошли. Поздравления с помолвкой сыпались один за другим. Были лёгкие поклоны, протянутые руки, уверения в добром отношении, благие пожелания и даже робкие попытки шутить. Все старались держаться корректно, как будто мы с Нечаевой теперь представляли собой нечто большее, чем просто пару. Мы стали влиятельным союзом.

Я, признаться, ловил себя на мысли, что почти никого из этих людей не знал. Некоторые фамилии звучали смутно знакомо, но лица сливались в один общий портрет: вежливый, улыбчивый, дипломатичный. От каждого пахло дорогим одеколоном и осторожностью.

А вот Арина Родионовна, словно выросшая в этом кругу, чувствовала себя абсолютно спокойно. Она не просто принимала поздравления, а с лёгкостью тепло передавала приветы чьим-то сестрам, искренне интересовалась здоровьем тётушек и даже поздравляла с недавними успехами в учёбе какого-то смущённого юношу, который от её слов чуть не уронил бокал с шампанским.

Я смотрел на неё с тихим восхищением. Та лёгкость, с которой она вплеталась в этот сложный, тонко сбалансированный мир, была настоящим искусством. И где-то глубоко внутри я почувствовал, что с такой женщиной мне не страшны даже вычурные салоны с самыми изысканными интригами.

Она знала, что и главное кому, говорить.

А я, как обычно, просто стоял рядом и кивал, изображая уверенность. Но, к счастью, мне это прощали. На фоне сияющей невесты это было почти естественно.

Мы с Ариной Родионовной всё ещё принимали поздравления, когда я заметил, как Шуйский, стоявший чуть поодаль, на мгновение поймал мой взгляд. В этом молчаливом взгляде было больше, чем в сотне благопристойных реплик. В нём сквозило понимание. И, возможно, усталость.

Я отвёл взгляд, сделав вид, что заинтересовался фамильным перстнем на пальце молодого аристократа, но мысли продолжали крутиться в голове, как заведённые. Всё складывалось слишком аккуратно: как Шуйскому позволили публично отвергнуть племянницу императрицы, как молча смирились с тем, что он выбрал себе невыгодную, в глазах многих, даже неподходящую, невесту. Как не только не осудили, но и благословили союз.

Император был слишком спокоен. И так быстро согласился.

Я вспомнил рассказ призрака Романа, услышанный в резиденции Шуйского, неподалеку от старой семейной усыпальницы, и в горле пересохло.

Миньон императорской семьи забирал предложенных ему жертв. Пожирал тех, кто был рождён от императорской крови, чтобы хранить силу и защищать семью.

И теперь, когда у Шуйского появится наследник, Империя получила нового кандидата на эту роль. Никто не станет приносить в жертву детей правящего императора. А вот ребёнок бастарда, даже титулованного, особенно если он окажется одарённым, будет идеальной жертвой.

Я с трудом сглотнул и перевёл дыхание, чувствуя, как во рту стало горько. Праздник будто потускнел. В глазах по-прежнему дрожал свет, музыка, нарядные платья и бокалы с шампанским. Но где-то в глубине сгустилась тень.

Сердце сжалось. Быть может, Император и правда позволил Шуйскому сделать выбор. Но только потому, что уже знал, как его использовать. Слишком уж расчётлив был его благосклонный взгляд.

Я едва заметно покачал головой. Всё равно, выбор был сделан. Дмитрий выбрал Алису. А значит, вместе им придётся выдержать куда больше, чем им сейчас кажется. Надеюсь, он готов. Надеюсь, она тоже. Но я понял, что не останусь в стороне. И тоже буду готов.

— Ты бледен, — тихо сказала Арина Родионовна, незаметно коснувшись моей руки.

— Просто слишком много впечатлений, — пробормотал я, стараясь улыбнуться.

Но внутри всё сжималось. Как перед бурей, которую ещё не видно, но воздух потяжелел.

В какой-то момент поток гостей вдруг иссяк, словно сама судьба щёлкнула пальцами, переключая внимание публики на кого-то другого. Рядом с нами стало непривычно тихо. Большинство обернулось в сторону другого нового дворянина, чьё появление, судя по всё нарастающему шепоту, требовало немедленного обсуждения и парочки поклонов.

Арина Родионовна аккуратно подхватила под локоть Алису и повела её чуть в сторону, подальше от лишних ушей и глаз. Видимо, ей не терпелось рассмотреть помолвочное кольцо Беловой и заодно продемонстрировать приятельнице свое. Их голоса слились в мягкий, почти дружеский шорох.

Я остался стоять на месте. И в это время ко мне подошёл Дмитрий Васильевич.

Он остановился рядом, на шаг ближе, чем того требовал этикет, и покачал головой, будто ещё сам не до конца верил в то, что произошло.

— Чудно всё это, — тихо сказал он, косо взглянув на Фому, который, не особенно смущаясь, целеустремлённо направлялся к столу с закусками, словно ничто в мире не могло быть важнее красной рыбы с укропом. — Вот честно: ещё пару лет назад, скажи мне кто-нибудь, что я осмелюсь перечить императору, я бы, пожалуй, просто рассмеялся. Или велел умыться тому, кто решился так шутить.

Он снова посмотрел на Алису, и на губах его появилась улыбка. Та самая, тёплая, не показная, а настоящая.

— Она согласилась идти со мной, зная, что это может обернуться изгнанием. Непринятием. Презрением. — Он говорил тихо, будто делился самым сокровенным. — И всё равно пошла.

Он сделал паузу. А потом, чуть наклонившись ближе, почти шепотом, добавил:

— А знаете… я втайне надеялся, что Станислав Викторович всё же изгонит нас из столицы. Чтобы всё стало проще.

Я удивлённо взглянул на него, но не перебил. Он продолжал:

— Накануне церемонии я нашёл конверт. Без подписи, но с печатью. Почерк был отцовский. В письме он поведал мне нечто… странное.

Шуйский замолчал, переводя взгляд куда-то в тень между колонн, словно решал, стоит ли делиться дальше. Или надо ещё подождать.

— В тот день, когда вы приходили говорить с мёртвыми в моём особняке… — продолжил он медленно, — вы тогда узнали о чём-то зловещем. Так ведь?

Я не сразу ответил. Просто кивнул. Говорить не хотелось. И не нужно было, потому что он уже всё знал.

— И именно об этом вы собирались поговорить со мной позже? — продолжил парень, с кривой улыбкой. — Но так и не успели?

— Верно, — сказал я негромко.

Он чуть качнул головой и коротко усмехнулся:

— Вы тогда спросили меня о локоне моих волосах. Признаться, это прозвучало странно. Хотя, чего уж там, некроманту можно вести себя необычно, — голос его стал еще тише и мне пришлось подвинуться ближе, чтобы разобрать слова, — Так вот… тот самый конверт с моими волосами, который матушка отдала… Он взял его, чтобы отнести на алтарь.

Я почувствовал, как в груди сжалось что-то тяжёлое. Истина, о которой мы оба знали, теперь прозвучала вслух.

— Мы со всем справимся, — сказал я, твёрдо. Может, даже чересчур резко. — Придумаем, как спасти вас и ваших детей. Я буду рядом и сделаю все…

Дмитрий посмотрел на меня пристально, словно не мог поверить услышанному.

— Спасибо, — тихо произнес он. — Звучит банально, но… если бы это сказал кто-то другой, я, наверное, счёл это чьей-то игрой. Или попыткой подкупить. Но вам я верю. Судьба подарила мне друга, которого я не заслуживаю.

— Дмитрий…

— Отец сжёг мои волосы. И не положил их на алтарь, — вдруг перебил меня князь

Я замер.

Он стоял напротив, не пряча взгляда. В его глазах блеснуло то самое, что стараются сдерживать мужчины с военным воспитанием и титулом за плечами. Но на этот раз он не отводил глаз.

— Он рассказал мне всё, — продолжил князь, голосом чуть ниже обычного, почти на грани шёпота. — Подробно. Без прикрас. Если бы не знакомство с вами, Павел Филиппович… я бы, наверное, посчитал всё это сказками. Странными, тревожными, но всё же выдумками. А теперь… я верю. И я знаю, что отец подарил мне свободу. Освободил меня от той тени, что висела над нами поколениями.

Он гулко сглотнул и в голосе его появилась тёплая горечь:

— По крови я остаюсь Шуйским. Но по духу… я больше не часть этой семьи. Не той её части, что приносила себя в жертву. Я не их продолжение. И их долги меня не коснуться.

И в этот момент во мне что-то сорвалось. Облегчение накрыло неожиданно, с головой, будто стены вдруг рухнули, и сквозь пыль просочился свежий, живой воздух. У меня подкосились колени, и я машинально ухватился за плечо Дмитрия, чтобы не рухнуть прямо на мраморный пол.

Он вздрогнул, но не отстранился. Я вдруг просто обнял его. Крепко, по-настоящему, без церемоний, без нужды держать лицо.

Он замер на долю секунды, а затем глухо, прошептал:

— Он всё-таки… любил меня, Павел Филиппович.

Я крепче сжал его плечо.

— Отец спас не только меня, — продолжал князь. — Он спас и моих детей. Он дал нам то, чего сам никогда не имел — свободу.

Я ничего не ответил. Просто стоял, обняв его за плечи, и чувствовал, как сквозь толщу всего — обид, ожиданий, страхов и фамильной гордыни — прорывается простое, человеческое: сын понял, что отец его любил. Не по титулу. Не по долгу. А по-настоящему.

Глава 38

Задушевные беседы

Прием заканчивался, и гости потихоньку начали расходиться.

— Наверное, мне тоже пора, — вздохнула Нечаева, когда Шуйский и Алиса покинули зал.

Я кивнул. Хотя это далось мне с трудом. Отпускать девушку не хотелось. И словно прочитав мои мысли, она улыбнулась и лукаво взглянула на меня:

— Завтра рабочий день, Павел Филиппович. К восьми утра я буду в вашем офисе.

— Хорошо, — со вздохом ответил я.

Мы вышли из зала, остановились на крыльце, некоторое время любуясь вечерним Петроградом. Над городом уже опустились сумерки, и всё вокруг будто стало мягче, тише. Улицы тянулись в янтарном магическом свете фонарей, мостовые блестели, словно после недавнего дождя. На проспекте за каналом скользили огни машин, а где-то далеко послышался приглушенный гул трамвая.

— Когда я была ребёнком, — сказала Арина, не отрывая взгляда от темной воды канала, — мне казалось, что этот город живой. Что он наблюдает за тобой, через окна, отражения в реках и арках дворов-колодцев.

— Наверное, город и правда живой, — ответил я.

Девушка повернулась ко мне, и я заметил, как легкий порыв ветра шевельнул локон ее волос:

— Вы имеете в виду призраков? — уточнила она.

— И их тоже, — кивнул я.

Мы некоторое время стояли рядом, любуясь видами столицы. А затем Арина вздохнула и с неохотой произнесла:

— Пора.

Мы спустились по ступеням крыльца, подошли к машине с номерами семьи. Я открыл дверь, помогая Арине сесть на заднее сиденье, и разместился рядом. Устало произнес, обращаясь к водителю:

— Сначала заедем в «Солнечный Город».

Водитель кивнул, завел двигатель, и авто выехало на дорогу.

— Как прошла аудиенция? — уточнила Арина.

— Как оказалось, Александр Васильевич имеет большое влияние на императорскую семью, — ответил я. — Так что Станислав Викторович распорядился создать оперативную группу под руководством Зимина.

Нечаева кивнула:

— Станислав Александрович не из тех людей, кто пойдет на поводу агрохолдинга. При всех его недостатках и тяжелом характере у него есть понятие справедливости. Пусть своеобразное, но…

— Иначе бы его просто не взяли бы в кустодии с его биографией, — согласился я. — Так что вы правы. И теперь я уверен в благоприятном исходе дела.

Арина улыбнулась и неожиданно положила свою ладонь поверх моей. Крепко сжала.

— Я верила, что вам удастся привести это дело к порядку.

— Боюсь, вы сильно переоцениваете мои силы, — вздохнул я. — Признаться, даже я не думал, что все получится.

— Я просто верю в вас, — произнесла девушка. — Потому что вы. исключительный человек. Пусть и некромант.

Я повернулся к сидевшей рядом Нечаевой и непроизвольно отметил, какой счастливой выглядит девушка.

— Спасибо, — дрогнувшим голосом пробормотал я.

— За что? — удивилась Арина.

— За то, что верили в успех, казалось, такого безнадежного дела, — просто ответил я.

Она промолчала. Только сильнее сжала мои пальцы.

Машина остановилась у крыльца жилого комплекса. Я вышел из авто, помог выбраться из салона девушке. На некоторое время мы замерли у открытой двери.

— До завтра? — спросил я. Арина улыбнулась, а затем неожиданно встала на носочки, а затем едва заметно коснулась губами моей щеки:

— До завтра, Павел Филиппович, — тихо произнесла она. А затем быстро развернулась и направилась внутрь здания. Я сбежал по ступеням, сел в авто, откинулся на спинку сиденья, устало произнес:

— Отвезите меня домой.

Машина выехала на дорогу, и я прикрыл глаза. И отчего-то, перед взором появился образ улыбающейся Арины, которая смотрела на меня и держала за руку. И от этого, где-то в глубине души растекалось приятное тепло

* * *

Авто въехало в арку, остановилось у крыльца. Водитель заглушил мотор, обернулся и произнес:

— Прибыли, мастер Чехов.

— Благодарю.

Я посмотрел в окно. У крыльца стояли, о чем-то активно споря, Козырев и Борис. Время от времени Василий повышал голос, а иногда даже переходил на жесты. Бывший библиотекарь же отвечал Василию с присущим ему спокойствием. А во дворе, рядом с розовым кустом, играли Литр и Пряник. Чуть вдалеке, наблюдая за котами, сидел Евсеев. И от этой картины я не смог сдержать довольной улыбки. Уютный дом, в который через какое-то время переедет невеста. Призраки, которые за это время стали как родные, несмотря на их склочный характер. Сварливая соседка, которую нам каким-то чудом удалось воскресить из мертвых. Но при всем этом, это был мой дом. Куда мне хотелось возвращаться. Водитель вышел из машины, открыл дверь, помогая мне выйти.

— Благодарю.

Я выбрался из салона, поравнялся с Евсеевым:

— Добрый день, — поприветствовал его я.

Слуга оторвался от своего занятия, улыбнулся и произнес:

— Что же, вы правы, мастер-некромант. День сегодня действительно добрый.

— Случилось что-то хорошее? — полюбопытствовал я.

Евсеев покачал головой:

— Для того, чтобы день был хорошим, не обязательно нужна причина, Павел Филиппович. Достаточно просто проснуться с утра бодрым, чтобы не ныли на погоду старые кости, чтобы можно было погладить котов. Наверное, так и выглядят маленькие кусочки счастья, которые делают день добрым.

Я улыбнулся:

— Наверное, вы правы.

— А если еще и вспомнить, как кусок жизни просуществовал, и от чего ушел, то любой день будет добрым, — продолжил Евсеев. — Даже если за окном ливень с грозой, а колени крутит так, что не спасают мази Синодников.

— Приятно слышать, что сейчас вы проживаете лучшую жизнь, — ответил я и направился к крыльцу. Заметив меня, призраки мигом прекратили спор.

— Павел Филиппович, — затараторил Козырев. — Вас там гость ожидает.

Я остановился у ступеней крыльца, вопросительно поднял бровь:

— Вот как? И кто же?

— Филипп Петрович, — влез в разговор Борис. — Ждет вас в гостиной. А с ним еще мастер Зимин.

— Прибыл чернее тучи, — перебил его Козырев. — Видимо расстроен чем-то…

— Такую информацию нужно подавать дозированно, — возмутился Борис. — Вам следовало быть тактичнее.

— Ой, Бориска, — скривился Василий. — Что бы ты понимал в такте. Всю свою жизнь дальше архива носу не казал, а тут о такте мне рассказывать будешь? Да я всю жизнь…

Я улыбнулся и поднялся по ступеням, оставив призраков развивать новый спор.

* * *

Зимин встретил меня, поднявшись с кресла.

— Павел Филиппович, я должен был пояснить, каким образом документы оказались у меня…

— Бросьте, вы не посторонний человек раз даже Яблокова позволила вам войти в мой кабинет и забрать папку, — отмахнулся я и добавил, — К сожалению, я не мог взять ее с собой на церемонию. На любое мероприятие с участием императора нельзя проносить подозрительные предметы.

— Раз между нами нет недоразумений, то я отправлюсь по своим делам. Спасибо за компанию, — он кивнул в сторону князя Чехова, который стоял у окна.

— И вам спасибо, — рассеянно ответил Филипп Петрович.

Отец стоял у окна гостиной, опершись ладонями на подоконник, и смотрел куда-то вдаль. Он казался отстраненным, словно нарисованным на обрамленным в раму полотне.

— Ты в норме? — спросил я, когда мы остались одни.

— Какая уж тут норма, — покачал головой князь и взглянул на меня исподлобья. — Ты наверно слышал о похожих историях от мертвых. Когда приходилось избавляться от жен… И как они справлялись?

Он обернулся и посмотрел на меня, словно ожидая ответа. Но по его взгляду я понял, что отец не хочет слышать правды.

— По-разному, — уклончиво ответил я и встал рядом с мужчиной.

Мы были с ним одного роста. Волосы были уложены практически одинаково. Я также привык складывать руки на груди. В едва различимом отражении стекла было не понять кто из нас кто. Старший родич тоже заметил это и едва заметно усмехнулся.

— Лилия была бы счастлива, видя, каким ты вырос.

— Мы похожи, — сказал я задумчиво.

— Тебе еще придется нарастить мышцы, — отец толкнул меня локтем в бок. — Но вот в плечах ты будешь чуть шире меня лет через двадцать…

Филипп Петрович замер, словно в его голову пришла какая-то не самая приятная мысль. А затем провел по волосам пальцами.

— Не думал, что доживу до момента, когда осознаю, насколько я глуп.

— Ты вовсе не такой, — я покачал головой. — Но люди всегда слепы, когда дело касается их самих. Мы лишь в чужих глаза видим даже мелкие соринки…

— Мне стоило догадаться, что происходит под моим носом, — мрачно оборвал меня отец. — Я все же не простой обыватель, а один из лучших жандармов этого города. Но позволил злу твориться в собственном доме. И поэтому потерял любимую женщину. Потерял твою мать. И тебя…

— Я не потерялся, — возразил я.

— Разве? — с горечью уточнил князь и приложил кулак к подбородку. — Я был обязан выбрать своего ребенка, а не постороннюю женщину. Никогда не смогу простить себе этого. Этим поступком я предал Лилию…

— Перестань, — оборвал я князя и повернулся к нему, положив руку на плечо. — Со мной все было не просто. Судьба одарила тебя темным сыном. Ты не сумел бы справиться с моим воспитанием. Поверь, ты бы сломал меня, пытаясь сделать все как надо. Давай оба признаем, что жизнь все расставила по своим местам. Все сложилось так, как должно было. И никак иначе. Слышишь?

Филипп долго не отводил от меня пронзительного взгляда, а потом привлек к себе, крепко обняв.

— Я не заслужил тебя, сын. Искупитель подарил мне лучшего наследника.

— Быть может, судьба еще побалует тебя…- предположил я и отец вздрогнул.

— Я должен был отпустить ее, — тихо сказал он, отстраняясь. — Пойми, какую бы ошибку Маргарита не совершила много лет назад, я не мог отнять у нее дитя. По закону я в своем праве.

— Все верно, — кивнул я.

— Но по совести, все не так, — отец вздохнул. — Я уже не справился с воспитанием тебя. Не хватало еще взять на себя ответственность за второго ребенка. Да и неправильно это — отнимать у матери ее дитя. Маргарита мечтала о ребенке. Она будет любить его и заботиться как о сокровище. В этом я не сомневаюсь.

— Ты поступил благородно, — не раздумывая, ответил я. — Не знаю, смог бы я повести себя так же в этой ситуации.

— Мы похожи, — напомнил мне отец, — Но я хочу верить, что тебе не придется принимать таких же решений. Никогда. Пусть у тебя все будет лучше, чем у меня.

Я хотел ответить, но в этот момент в комнату вошла Людмила Федоровна. Она смутилась, увидев нас, стоящих у окна.

— Простите, не знала, что вы беседуете, — тихо произнесла она и попятилась.

— Все в порядке, — улыбнулся я. — Вы нам не помешали. Вы всегда вовремя.

— Скажешь тоже, — отмахнулась женщина. — Быть может, вам приготовить чай? Морозов оставил у нас кисет и кажется, что он какой-то волшебный. Потому что травы в нем никак не заканчиваются. Я боюсь сглазить, но каждое утро мешочек становится полным, несмотря на то, что накануне мы заваривали чай несколько раз.

— Чудеса случаются, — предположил я.

— Ты думаешь? — уточнила Яблокова, но почему-то посмотрела на моего отца. Но тут же смущенно отвела глаза и прошла на кухню.

— Мне пора, — тихо сказал Филипп, посмотрев на часы.

— Уверен? — нахмурился я.

— Дела сами собой не решаться… — усмехнулся князь. — Мы и так тут задержались с Зиминым. Станислав Александрович не смог отказаться от вкусностей, которые ему предложила Людмила Федоровна. Она чудесно готовит.

— Я не об этом, — оглянувшись, я удостоверился, что наш разговор останется приватным. — Ты на самом деле должен уйти, или ищешь повод покинуть этот дом?

— О чем… — отец осекся, заметив мой пристальный взгляд, которым я обычно одаривал вредных призраков. — Мне стоит заняться…

— Мир не рухнет, если ты позволишь себе не торопиться, — возразил я. — Можешь остаться и выпить чаю.

— Хочешь терпеть мои разговоры? — усмехнулся князь, но мне послышалось напряжение в его голосе.

Я покачал головой, понимая, что более упрямого человека найти будет несложно. Достаточно было взглянуть в зеркало.

— Отец, знаю, ты буквально на днях потерял супругу. Но мы оба знаем, что вы с Маргаритой отдалились друг от друга очень давно. Последнее время и вовсе не виделись. А учитывая вскрывшиеся тайны…

— К чему ты клонишь? — нахмурился старший Чехов.

— Ты и сам понимаешь, — криво усмехнулся я. — Недаром ты один из лучших жандармов этого города со времен Смуты.

Мужчина бросил взгляд в сторону кухни и сжал зубы. Желваки на его челюстях дрогнули.

— Мы разные, — просипел он.

— И это важно?

— Ты не понимаешь…

— Неужели? — я скрестил руки на груди за пару секунд до того, как отец сделал то же самое. — Не так давно ты доверился моей мудрости, полученной от мертвых. И я скажу тебе, хотя ты и не спрашивал: сотни усопших жалеют о том, что вовремя не решились изменить свою жизнь. Они были бы рады все исправить, но становилось слишком поздно. Каждый раз, когда я провожу их на ту сторону, они мечтают начать все заново и не бояться жить.

— Я не боюсь, — упрямо насупился отец.

— Ты делаешь именно это. Прямо сейчас ничего не мешает тебе сделать то, что хочется.

— И что же мне хочется, по твоему мнению?

— Остаться. И не уходить каждый раз, когда между тобой и Людмилой Федоровной пробегают искры.

— Что ты в этом понимаешь, — фыркнул князь, но тут же уточнил, — Искры?

— Только слепой не заметил, что когда вы находитесь в одной комнате, то температура воздуха поднимается.

— Мы оба огневики, — буркнул отец, и мне показалось, что он немного покраснел.

— Скажи, что дело вовсе не в том, что Яблокова не достаточно благородная? — мрачно спросил я.

— Да мне все равно, какой у нее титул, — отец выглядел раздосадованным. — И плевать, сколько у нее денег. Дело в другом…

— В чем же? — неожиданно раздалось у меня за спиной.

В дверном проеме стояла Людмила Федоровна с подносом. Она прошла в комнату и поставила поднос на столик. Затем взглянула на притихшего князя, прищурилась и продолжила:

— Извольте обсуждать меня не за спиной, господа хорошие. В конце концов, я достаточно взрослая, чтобы узнать, что со мной не так. И почему я не подхожу мужчине, который за все время после моего воскрешения не посмотрел мне в глаза.

— Серьезно? — удивился я.

— Какие уж тут шутки, — улыбнулась женщина и сделал приглашающий жест. — Давайте выпьем чаю. И поговорим.

— Может, я пойду…- предложил я.

— Останься, — одновременно сказал отец и соседка.

— Вероятно, кому-то из нас понадобиться помощь адвоката, — предположила Яблокова.

— Или гробовщика, — усмехнулся отец и занял свободное кресло.

— Не думала, что вам присущ черный юмор, — протянула соседка, и я услышал удивление.

— Самая лучшая моя темная шутка находится в этой комнате, — князь указал на меня, и я не смог сдержать смех.

Эти двое выглядели как гимназисты, которым не терпелось сбежать от взрослых.

— Так чем я вам не угодила? — с усмешкой поинтересовалась Яблокова.

Чехов собрался ответить, но покачал головой. И словно перед прыжком выдохнул и посмотрела на Людмилу Федоровну. Она выдержала его взгляд.

— Когда вас не стало, вы были в моем нынешнем возрасте, — начал отец. — И я понимаю, что между вашей смертью и воскрешением прошло много времени.

— Все дело в возрасте? — изумленно пролепетала Яблокова и перевела взгляд на меня. Ее голос зазвенел металлом, — Зови гробовщика, Паша. Сейчас я сделаю из тебя сироту!

— Да я не про это, — отец вскочил на ноги и прошелся по комнате. Он словно и не заметил, что воздух между нами разогрелся. — Я боюсь, что для вас останусь мальчишкой. Что с моим жизненным опытом…

Яблокова поднялась с кресла и подошла к князю. Она положила ладонь на его локоть и заставила остановиться на полушаге. Отец замер, словно дикий зверь в свете фар. Он настороженно смотрел на женщину, которая со смущением заговорила:

— Я ощущаю себя рядом с вами девчонкой. Мне хочется улыбаться. А иногда я совсем не способна собраться с мыслями. Быть может, это, конечно, старческое…

— Глупости, — отмахнулся отец и бережно взял пальцы женщины в свою ладонь. — Я совсем не умею ухаживать за дамой. Слишком долго я был трудоголиком…

— Я вас так понимаю, — вздохнула Яблокова и свободной ладонью провела по небритой щеке князя. — Но быть может, мы попробуем…

— Нет. Не попробуем, — решительно ответил Чехов и успел перехватить упавшую руку соседки. — Не станем терять время на попытки, — воскликнул он. — Я хочу пригласить вас на ужин или в театр.

— Когда? — растерянно спросила Людмила Федоровна.

— Всегда, — ответил князь и внезапно показался гораздо моложе своих лет. — Сегодня. И завтра. Когда пожелаете. Я так много пропустил. И буду рад, если вы со мной… То есть…

— Да, — выдохнула Яблокова.

— Что именно?

— Все, — ответила женщина и буквально засветилась от счастья.

Воздух покачивался от жара. Я тихо встал и направился прочь из гостиной. Никто не заметил моего ухода…

Глава 39

Ночь перед началом

Я тихо вышел из гостиной, оставив отца и Людмилу Фёдоровну наедине. За спиной ещё звучал их приглушённый разговор. Редкий случай, когда два упрямца нашли общий язык. И, видимо, им было о чем поговорить без свидетелей. Даже призраки решили не подслушивать и исчезли на первом этаже. Хотя Козырев выглядел явно недовольным тем, что пришлось уйти.

Я вошел в свою комнату, закрыл за собой дверь. Внутри царил полумрак. Я снял пиджак и повесил его на спинку кресла. Сел за стол, включил настольную лампу. Пространство осветил теплый, янтарный свет. Блики заплясали по стенам, подчеркивая пыльные очертания книг. Довольно вздохнул: завтра жандармы и прокуратура начнут проверки. А Зимин наверняка выпишет ордера, запрещающие фигурантам дела покидать город. И дело с агрохолдингом, наконец, подойдет к завершению.

Мой взгляд упал на приоткрытый ящик стола, в котором было какое-то странное свечение. Я открыл его и увидел на дне шар из тёмного стекла, внутри которого тлел призрачный свет. Подарок Мары. Тот самый, что покончил с собой.

Я коснулся ладонью прохладной поверхности, и темнота шара расступилась. Внутри сферы показался маленький человечек.

— Выйди, — едва слышно приказал я.

Стекло вспыхнуло мягким сиянием, и из шара выскользнул призрачный силуэт мужчины. Призрак был худым, почти прозрачным, с осунувшимся лицом. Невысокий, сгорбленный, с выцветшими глазами, которые когда-то могли быть голубыми. Во взгляде его не было страха, только тихое сожаление. Пиджак его, когда-то, видимо, дорогой и сшитый на заказ, висел на фигуре, как на пугале. Видимо, последние несколько месяцев приказчик здорово похудел от переживаний.

— Спасибо, что выпустили, мастер-некромант, — едва слышно прошелестел он, растирая плечи. — Хотя бы на время.

— Расскажи про «Содружество», — прямо попросил я.

И от этих слов, в глазах призрачного приказчика впервые вспыхнуло что-то живое. Видимо, он и правда раскаялся и долгое время существовал в клетке с грузом вины. А теперь у него появилась возможность все рассказать. И он охотно заговорил:

— Все началось в Смуту.

— Эту часть я уже слышал от репортера Грумова, — перебил я призрака. — Что было дальше, уже в конце Смуты?

— Тогда старое руководство вдруг начало уступать доли в предприятии новым владельцам, — задумчиво протянул приказчик. — Которые тоже сделали предложение, от которого нельзя отказаться.

— Настолько влиятельные люди? — удивленно поднял бровь я.

Помещик кивнул:

— Те, кто сидит за них в совете распорядителей, нет. Но это марионетки, за которыми стоят влиятельные семьи аристократов, которые вдруг поняли, что на агропромышленном деле можно заработать большие деньги.

— Знаете, кто? — поинтересовался я.

— Только часть, — ответил приказчик и принялся перечислять фамилии. И я аж рот от удивления приоткрыл. Потому что представители многих этих фамилий занимали кресла в Государственной Думе, Сенате и министерствах.

— При таких данных забирать земли у помещиков проще, согласитесь? — произнес призрак. — И убивать людей уже почти не нужно. Только самых упертых. Вполне хватит шантажа, запугивания или разорения, чтобы скупить все с торгов.

— Откуда вы все это знаете?

— Я был поверенным во многих схемах, — ответил призрачный приказчик. — Потому что умел решать такие дела и находить способы воздействия. За что мне платили, и платили немало.

— Очень интересная история, — послышался от двери тихий голос. Я обернулся. У книжного шкафа стоял Грумов, который ловил каждое слово. Глаза репортера горели всё тем же упрямым любопытством. — «Содружество» как змея, что постоянно пожирает сама себя. Хотя и неудивительно, учитывая прибыль, которая стоит на кону.

— Давно вы здесь? — поинтересовался я.

— Почти с самого начала, — ответил мертвый репортер, и в голосе прозвучали нотки обиды. — Могли бы позвать меня, мастер-некромант.

— Признаться, я и сам не думал, что история выйдет такой… познавательной, — пробормотал я. — Видимо, Дубинин и Суворов вытянули счастливый билет.

Я немного помолчал, а затем обратился к призрачному приказчику:

— Вам нужно будет дать показания жандармам и прокуратуре. И кустодиям, если понадобится.

Собеседник оживленно кивнул, и в его глазах вспыхнула знакомая мне искорка. Желание справедливости.

— Расскажу во всех подробностях, — без колебаний ответил он. — Хоть перед самим Искупителем.

Я кивнул.

— Теперь у нас есть всё. Эти показания добьют «Содружество».

Грумов чуть улыбнулся, устало, почти по-человечески.

— Добьют… и похоронят вместе с ним отголоски целой эпохи.

— Хотелось бы надеяться, — пробормотал я.

— А почему вы решили покончить с собой? — вдруг спросил репортер у приказчика.

Призрак замялся, а затем произнес:

— Наверное, это будет звучать нелепо, но… Я совершил очень много плохого. Но за несколько месяцев до смерти словно бы прозрел. Будто сам Искупитель открыл мне глаза. И от этого стало мерзко. Будто меня толкнули в болото, которое засасывало меня все глубже. И я захандрил…

Я кивнул, понимая, почему дорогой пиджак смотрится на приказчике явно не по размеру.

— Я каждый день каялся перед Искупителем. А потом… жизнь мне окончательно опостылела. Каждый день камнем ложился на душу.

— Вы же понимали, что судьба самоубийцы незавидна? — уточнил я.

Призрак тяжело кивнул:

— Да все равно уже было. Дальше жить было невмоготу. Иногда мне казалось, что кто-то намеренно нашептывает мне эти мысли. Оглядываясь назад, я подозреваю, что «Содружество» вполне могло приставить ко мне лекаря, который внушал мне упадническое настроение. И этот же человек вполне мог не позволить даже допустить мысль о том, чтобы сдать своих нанимателей.

— А такие лекари есть? — удивился я.

— Как не быть, — кивнул приказчик. — За деньги или услуги многие могут преступить клятвы и вместо помощи страждущим творить зло. Я понимал, что за все свои прегрешения попаду в подземный мир. Но даже там продолжал каяться, в надежде, что Искупитель меня простит.

— Видимо, не простил, — ехидно заметил Грумов. — Или не услышал.

— Ну почему же? Я вернулся в этот мир из холодной темницы Владычицы подземных чертогов. Значит, я еще нужен здесь. Чтобы дать показания, разоблачить тех, кого знаю…

— Выходит, жандармы не вышли на вас, и «Содружество» вам не угрожало? — произнес я.

Приказчик покачал головой:

— «Содружество» могло решить практически любой вопрос по щелчку пальца. Вы же слышали фамилии людей, которым принадлежит почти весь холдинг. Да, скорее всего, жандармы завели бы проверку для видимости. Только потом все одно бы все закрыли за отсутствием состава преступления.

— Теперь они все понесут справедливое наказание, — довольно отметил я.

— Если понесут, — буркнул Грумов.

— Дело на личном контроле у главы службы кустодиев, — ответил я. — А им плевать на ранги, титулы и звания. И на амбиции.

Грумов открыл было рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент сквозь стену бесшумно проскользнул Ярослав. Призрак выглядел встревоженным.

— Павел Филиппович, — сообщил он, — у дома дежурят несколько машин. Стоят уже минут десять. Рядом люди. Все в черной, неброской одежде.

Я нахмурился, а затем предположил:

— Монархисты?

Ярослав покачал головой:

— Непохожи. Но там вроде как два ваших знакомых. Плут и этот… как его…

Бывший культист замялся, вспоминая имя, а затем ответил:

— Мастер Волков.

Я поднялся с кресла, накинул пиджак:

— Ну раз знакомые… Пойду расспрошу, зачем они пожаловали.

Я вышел из комнаты, оставив мертвого приказчика и Грумова наедине. И уже закрывая за собой дверь, услышал, как бывший репортер жадно расспрашивает о чем-то освобожденного мной призрака. И улыбнулся, понимая, что второй раз за вечер оставляю людей, которым нужно поговорить о многом.

В гостиной было пусто. Ни отца, ни Людмилы Фёдоровны. В комнате стояла тишина, нарушаемая только размеренным тиканьем висевших на стене часов. В воздухе качался запах свежего чая и слабый аромат духов Яблоковой. Я тихо спустился по лестнице, пересек приемную и вышел на крыльцо.

Небо над Петроградом потемнело до свинцового оттенка, словно предвещая скорую бурю. Где-то вдали звенел трамвай, и его гул эхом отражался в арке. Я пересёк двор и остановился у выхода.

На другой стороне стояли несколько машин без номеров. Двигатели были заглушены, а фары выключены. У авто виднелись люди, в надвинутых на глаза кепках. Некоторые курили, другие тихо о чем-то переговаривались. Часть из них по повадкам была из людей, которые с малолетства выросли на улицах. В других же проявлялась военная выправка, полученная за долгие годы службы в дружинах.

Плута и Волкова я заметил сразу. Они стояли особняком, оживленно что-то обсуждая. И я с удивлением отметил, что от былой вражды у главарей двух банд не осталось и следа. Старший товарищ хлопнул младшего по плечу, а тот на это по-доброму усмехнулся. Я хмыкнул и направился к ним, услышав за спиной хриплый голос:

— Так это и есть тот самый адвокат Чехов?

— Ага, — ответил ему другой.

— По виду пацан еще совсем. Но похоже уважает его Плут, раз сам решил все проконтролировать. Да и Волков в городе человек не последний.

— Этот пацан Плута из острога вытащил, приведя на допрос к самому начальнику третьего отделения мертвую девку. А вообще он за несколько месяцев практики дел порешал больше, чем ты раз в метро спускался. Правильный он пацан, с понятием.

— Адвокат с понятием… — недоверчиво протянул первый. — Да ему Рипер поди за Плута денег отвалил столько…

— Ты у простых людей поспрашивай, сколько этот пацан-практикант добрых дел сделал. И ни копейки с этого не получил. Они расскажут, — раздраженно ответил второй.

— Ну раз так.

Боковым зрением я заметил, как один из анархистов кивнул и покосился на меня с тем самым уважением, которого не купишь ни титулом, ни родом.

— Приветствую, мастера, — произнес я, подходя к Плуту и Волкову. — Чем обязан в столь поздний час?

— Вечер добрый, мастер Чехов, — произнёс Плут. — Да Гришаня сказал, что к вечеру у вашего дома неуютно становится. Слишком много лишнего народа на неприметных машинах, и еще больше ненужных глаз. Вот, решили подежурить сегодня.

— На всякий случай, — добавил Волков. — Да и город шевелится. Не хотелось бы, чтобы к вашим дверям подкатили не те люди с очень дурными намерениями.

— Вряд ли это необходимо, — начал я. — Сегодня Зимин назначен руководителем следственной группы. Завтра у «Содружества» начнутся проблемы, и им будет не до меня. Ну а я под защитой кустодиев как консультант по делу.

— Охраны много не бывает, — усмехнулся Волков. — Всякое может случиться. Среди монархистов могут найтись отморозки, которые совсем без башки. И за большие деньги они готовы будут на что угодно. Хоть против кустодиев, хоть против самого некроманта.

— Выходит, дело все-таки закрутилось? — с интересом уточнил Плут, и я кивнул:

— Да. Так что Дубинин и его люди отстанут от вас. На время. Пока не появится новый человек, который решит сделать имя на разбойных делах.

Плут и Волков переглянулись:

— А следующий, наверное, ничего и не накопает, — начал глава «Сынов». После той встречи в ресторане, мы пересеклись, обсудили кое-какие моменты-фрагменты, и решили создать частную дружину. Клиентов у нас хватает, просто теперь всю защиту можно будет провести официально.

— Во главе компании будут стоять другие люди, не связанные с нами, — поспешно добавил Волков.

— А вербовать дружинников? — усмехнулся я.

— Из «Сынов» и «Кадетов», которые не привлекались, — спокойно ответил Плут. — Поверьте, Павел Филиппович, таких хватает.

— Еще хотим зарегистрировать народные патрули, — добавил Волков. — Официально, через жандармерию. Как помощь правопорядку.

— Будем охранять порядок на улицах и ловить мелких жуликов, — усмехнулся Плут. — И все это абсолютно законно. Елена Анатольевна предложила еще пару идей. Так что и «Сыны», и «Кадеты» решили объединиться и завязать с прошлым. Нам нечего делить. Да и времена меняются, надо подстраиваться под них.

Я невольно улыбнулся, с удивлением внезапно оценив, насколько сильно может влиять на людей способность Нечаевой, раз два главы крупных банд вдруг решили действовать сообща. То, что именно ее талант помог разрушиться стене отчуждения между этими двумя я не сомневался.

— Что ж… достойный выбор. Возможно, в Петрограде станет чуть тише. И город будет вам за это благодарен.

— Постараемся, — сказал Волков, и в его голосе впервые прозвучала уверенность. — К слову, можете поздравить Гордея Михайловича.

— С чем же? — удивился я.

— Елена Анатольевна оказался мне честь и согласилась стать моей невестой, — с достоинством произнес парень.

— Это же замечательно, — искренне обрадовался я. — Никогда бы не подумал… — я осекся и продолжил, уже осторожнее подбирая слова, чтобы не обидеть бывшего подследственного, — что вы так быстро сможете завоевать сердце такой достойной дамы.

Мой ответ пришелся Плуту по душе. Он расплылся в широкой улыбке и по-мальчишески растрепал волосы на затылке.

— Как она могла устоять перед таким, как я? — он шутливо развел руки в стороны. — Я красив, высок, умен, и…

— Скромен, — добавил Волков и захохотал.

— И харизматичен, — поправил его Гордей и продолжил уже серьезнее, — Но если уж откровенно, мне и самому не верится, что такая шикарная девушка ответила мне взаимностью. Теперь мне обязательно надо быть законопослушным поданным. Потому как вскоре мою фамилию будет носить моя супруга.

— И повезло же вам, Гордей Михайлович, что она у вас адвокат — завсегда вытащит из передряги, — подмигнул ему Волков.

— Она работает с кустодиями, — напомнил я с показной беспечностью. — Потому может не только вытащить из передряги, но и организовать визит в каменный мешок в подвалах службы кустодиев. В профилактических целях, конечно же.

При упоминании этого скорбного места два бывших преступника сотворили перед собой охранный знак.

— Если мне и понадобится помощь по части закона, то я уж лучше по старой памяти — к Чехову отправлюсь, — отозвался Гордей. — Он и поможет, и не станет потом неделями мне припоминать промах. С моей невестой так не выйдет. Она у меня строгая.

— Это хорошо, что строгая, — ухмыльнулся Волков. — Слабая женщина нужна только такому же слабому мужчине.

Тут бывший кадет посмотрел в окно моего дома, словно мог увидеть за занавеской кого-то. Я проследил за его взглядом, но не смог различить никого в темноте комнат.

— Я тоже решил начать жизнь заново, — внезапно сказал Юрий. — Быть может, тоже найду себе супругу. Мне тут намекнули, что моя помощница ко мне неровно дышит. А я даже не замечал этого. Слишком глубоко погряз в делах и позабыл, что я еще не совсем старик.

— Вот и правильно, — кивнул я, испытывая облегчение оттого, что Волков открыто дал понять, что не станет преследовать Яблокову. Не думаю, что моему батюшке понравилось бы такое.

— Слышал, что ваша мачеха ушла в монастырь, — заметил Плут, когда молчание затянулось. — Странное это место. Я бы никогда…

— Всякое бывает в жизни, — перебил его Волков и нахмурился. — Ежели душа человека хочет единения с Искупителем при жизни, то нельзя с этим спорить. И раз Маргарита Ивановна решила отойти от мирской суеты, то у нее на это были свои причины. Поговаривали, что она давно уже отошла от дел и жила при монастыре. Главное, чтобы князь не впал в тоску из-за этого. Брак ведь теперь расторгнут.

— Он справится, — вздохнул я, понимая, что по Петрограду уже пустили нужные слухи о моей семье. — В конце концов — на все воля Искупителя.

* * *

Мы еще немного побеседовали, а затем я обменялся с гостями короткими рукопожатиями и отправился в дом. За сегодняшний день я устал и хотел спать, а история призрачного приказчика заняла много времени, и на часах было глубоко за полночь. Поднялся по ступеням крыльца, пересек приемную и вошел в гостиную, где встретил Людмилу Федоровну, которая стояла у окна и задумчиво смотрела в сторону арки. Свет горевшего на улице фонаря выхватывал её профиль, и в глазах отражалось мягкое сияние. Она выглядела по-особому живой, лёгкой, почти счастливой.

— Знаете, Павел Филиппович, — тихо сказала она, не оборачиваясь, — у моих окон давно не собирался весь цвет криминального Петрограда.

— Они пришли не за помощью, — ответил я. — А за тем, чтобы защитить меня.

— Благородное дело, — вздохнула она. — Надо бы угостить гостей чаем за такой поступок. Где-то на кухне у меня было несколько термосов. Да и пирожки с вечера вроде остались. Попрошу Евсеева угостить ребят. Незачем им голодать. А то еще потравятся этой… как ее… шавермой, которой торгуют в ларьке на углу.

— Она не такая уж и гадкая… — безрассудно возразил я и тотчас пожалел об этом.

— Не говорите, что вы пробовали эту гадость, — всплеснула руками Людмила Федоровна. — Не вздумайте делать этого впредь. Иначе я пожалуюсь на вас…

— Софье Яковлевне? — подсказал я.

— И ей тоже, — торопливо ответила Яблокова и покраснела. — И вашему папеньке скажу, что вы от рук отбились.

— И когда вы ему скажете об этом?

— Могу завтра, когда мы отправимся в театр, — ответила соседка и, шурша юбкой, направилась на кухню.

Я покачал головой и пошел в свою комнату. Призраков в помещении уже не было. Поэтому я тяжело опустился на кровать, снял галстук и выдохнул. За окном мерцали редкие фонари, и где-то за аркой проезжала машина. Вдалеке позвякивал последний дежурный трамвай. Мир медленно засыпал. Всё казалось спокойным и умиротворяющим.

Я прикрыл глаза. Перед внутренним взором вновь всплыло лицо Арины Родионовны улыбающейся, с тем самым доверчивым взглядом, от которого внутри становилось светло:

— Вы запозднились, мастер Чехов, — улыбнулась она в и шутливо погрозила мне пальцем. А затем девушка подошла ко мне, приподнялась на носочках и поцеловала в щеку:

— Я просто заглянула, чтобы пожелать вам доброй ночи, — шепнула она мне в ухо и я улыбнулся:

— Доброй ночи, — пробормотал я, понимая, что уже сплю.

Глава 40

Утренние гости

Я проснулся задолго до того, как прозвенел будильник. За окном утро только набирало силу, но лучи солнца уже пробивались сквозь неплотно сомкнутые занавески, и на потолке дрожали блики солнечных зайчиков. Видимо, ночью прошел небольшой дождь, и из приоткрытого окна в комнату тянул прохладный воздух, пахнущий камнем, мокрой корой дерева и свежестью.

Где-то в стене бурчал неугомонный Козырев. Судя по всему, он вновь повздорил с дочерью, к которой регулярно заглядывал через один из своих порталов.

— Додуматься только в Сибири вставить зеркало на веранду. Там же холод… испортится и рама и стекло. Вот начнет отслаиваться амальгама и что потом с этим делать? — жаловался Василий. — И где только была ее голова?

— Насколько я понял, ваша дочь предложила создать зеркало из металла, — ответил ему Борис Николаевич. — Оно ведь вечное, и вам не о чем будет переживать.

— Традиционно используют настоящие зеркала из стекла, — упрямо возразил Козырев. — Надо уважать старинные законы.

— По старинным законам ваш дух должен быть привязаны к табуретке, на которой вы почили, — резонно заметил собеседник. — Или уйти за грань, как и все порядочные призраки.

— А я, по-твоему выходит, непорядочный? — взвился Василий, который, казалось, только и ждал повода поскандалить. — Значит, так ты обо мне думаешь? Я о тебе забочусь, в доме принял как родного, не пинаю по углам, даже ни разу не оттяпал от тебя кусок! Силу некромантскую с тобой делю, как с братом. А ты меня… в лицо! В глаза! Непорядочным назвал! Да я тебя за это…

— А что у вас тут происходит? — послышался растерянный голос Грумова, который еще не привык к демонстративным войнам обитателей дома.

— Куда⁈ — заорал Козырев и стало ясно, что Борис вновь просочился сквозь пол и был таков. — Лови его, чего стоишь! — приказал Василий призраку репортера и их голоса стали почти неразличимы.

Наверное, они отправились в подвал, звуки оттуда практически не доносились до моего уха.

Я уже улыбался во весь рот, понимая, что домашние призраки развлекаются как могут и точно не собираются развоплощаться.

Некоторое время я лежал на кровати, не желая выбираться из-под одеяла, но затем все-таки с неохотой сел на постели, опустил ноги на холодный пол. Направился в ванную, где быстро умылся, и взглянул на себя в зеркало. В отражении виднелось лицо человека, который, наконец, выспался. На душе ощущалось странное спокойствие. Словно кто-то снял с плеч невидимый камень. И все, что я делал последние месяцы, наконец начало приносить плоды. Быстро оделся, выбрав темно-синий костюм, я вышел из комнаты.

Людмила Фёдоровна уже ждала меня в гостиной. На столике дымился пузатый чайник, рядом на глиняной тарелке лежала высокая стопка румяных блинчиков, в креманке темнело малиновое варенье.

Сама Людмила Федоровна стояла у окна, облокотившись на подоконник. Она облачилась в непривычное для нее голубое платье из тонкого хлопка. И казалось, не видела ничего вокруг, кроме улицы. На щеках женщины играл лёгкий румянец, глаза сияли влажным блеском. Она вынула из кармана зеркальце, чтобы убедиться, что прядь волос не выбилась из причёски. И улыбнулась той смущенной тёплой улыбкой, которая делает женщину моложе на десяток лет.

Впервые за долгое время Яблокова выглядит по-настоящему счастливой. В глазах блестело что-то тёплое, как у человека, которому вернули веру в счастье.

— Доброе утро, Павел Филиппович, — сказала она, заметив меня, застывшего у входа. — Да что ты встал? Проходи, садись. Чай уже заварился.

— Доброе, — ответил я.

Яблокова села напротив, взяла чайник:

— Тебя можно поздравить? — лукаво уточнила она, наливая в чашку настоявшийся отвар, в котором чувствовался сладковатый оттенок липового цвета и едва уловимая горчинка высушенной смородиновой листвы.

— Спасибо, — растерянно ответил я, принимая чашку из ее рук. — А с чем?

— Со сдвигом в деле «Содружества», — ответила соседка, кивнув на угол стола, где лежала свежая газета.

Я взял прессу, развернул ее. И сразу же заметил заголовок первой полосы:

«Агрохолдинг под ударом. Прокуратура начала проверки крупнейшего в Империи агрохолдинга „Содружество“ по подозрению в махинациях с земельными участками».

— Главное, чтобы Суворов и Дубинин сработали как надо, — произнес я. — И выписали ордера на запрет передвижения и определенных действий.

— Судя по большой статье, они уже это сделали, — развеяла мои опасения Яблокова. — И да, упомянутые тобой фамилии там тоже встречаются.

— Значит, мне не стоит беспокоиться о том, чтобы закрывать практику, — резюмировал я. — Дубинин своего не упустит и получит выгоду от этого дела. И может быть я приобрету нового союзника.

— Умеешь ты находить неожиданных друзей, — заметила Яблокова.

— Своей лучшей находкой я считаю вас, — усмехнулся я.

— Я не находка, а сокровище, — поправила меня женщина и свернула золотистый блинчик в треугольник. — Кто тебя еще покормит утром такой вкуснятиной?

Я покачал головой:

— Ваша правда. Никто.

— Вот и цени это, — улыбнулась Яблокова.

Я сложил газету, вернул ее на стол и откинулся на спинку стула. Солнце пробивалось сквозь кружевные занавески, оставляя на столе пятна света. Мир казался тихим и почти уютным.

Людмила Фёдоровна заметила моё настроение и пододвинула ко мне блюдце с блинами и добавила, уже тише:

— Без завтрака я тебя не отпущу.

Я не стал спорить и с удовольствием отведал угощение. Чай, как всегда, был вкусным и горячим. Хотя удивляться этому было бы глупо: Яблокова не экономила на заварке и могла подогревать чайник своим талантом огневика.

— Рано утром звонила Арина Родионовна, вероятно, не хотела беспокоить тебя звонком на личный номер. Потому набрала на стационарный.

— Что случилось? — с тревогой уточнил я.

— Она попросила выходной. Пояснила, что ее родители очень хотели с ней встретиться. И я надеюсь… — женщина закусила губу.

— Ее папенька говорил со мной, — успокоил я Людмилу Федоровну. — И уверил, что хочет нам счастья. Он не скажет дочери ничего лишнего.

— Вот и славно, — с облегчением выдохнула женщина.

Я открыл было рот, чтобы поблагодарить Людмилу Федоровну за ее заботу. Но в этот момент в кармане зазвонил телефон. Я вынул аппарат, на экране высвечивался номер Кочергина.

— Кажется, новости дошли до моего клиента, — пробормотал я, нажимая кнопку приема вызова:

— У аппарата.

— Добрый день, мастер Чехов, — голос в динамике был усталым, но счастливым. — Меня вам послал сам Искупитель. Спасибо за помощь. Правда, я даже не ожидал, что вы решите вопрос так… кардинально. Даже надеяться не смел.

— Так вышло, — усмехнулся я.

— Вышло лучше, — заверил меня Кочергин. — Уверен, сейчас вам благодарны половина помещиков Империи, которые каждую ночь засыпали в страхе за свои наделы. Вы мне и им, выходит, жизнь спасли. Теперь я вам должен. И даже не знаю, как смогу расплатиться. Потому как любого гонорару будет мало.

Я открыл было рот, чтобы ответить, и в этот момент, в голове мелькнула одна мысль.

— Вы не против, если я заеду к вам? — произнес я. — Скажем, сегодня до полудня?

— В любое время, — ответил Кочергин. — Буду ждать.

— До встречи, — сказал я и завершил вызов.

— Этот тот самый помещик, ради которого ты взялся за дело «Содружества»? — спросила Яблокова.

— Да, — я откинулся на спинку кресла. — Кажется, сегодня точно хороший день.

Она улыбнулась, но не успела ничего сказать, потому что в прихожей хлопнула дверь. Я нахмурился. Если призраки пропустили человека, значит, пришел кто-то из близких. Людмила Фёдоровна взглянула на часы и с какой-то девичьей неловкостью и вздохнула.

— Засиделась я с тобой. Мне, пожалуй, пора собираться.

Она поспешила в свою комнату, оставив меня удивленно смотреть ей вслед. На лестнице послышались быстрые шаги, а через несколько мгновений, в гостиную вошел отец.

Филипп Петрович заметил меня и неловко остановился у входа. Выглядел он на удивление свежим. Волосы были уложены так, словно над ними долго колдовал цирюльник. Отец был в светлом прогулочном костюме, а галстук был идеально завязан. Но самое главное, на его лице не было привычного строгого выражения и вечной сосредоточенности.

— Доброе утро, — растерянно произнес я и снова покосился на дверь, за которой скрылась Людмила Федоровна.

— Доброе, — ответил отец и поправил воротник пиджака.

— Ты ко мне? — глупо уточнил я, начиная понимать истинную причину старшего Чехова.

Он кашлянул, смущённо опуская взгляд:

— Можно и так сказать.

— Людмила Фёдоровна у себя. Собирается…

Князь кивнул, притворно вздохнул, прошел по комнате, присел на свободное кресло напротив меня и постучал пальцем по газете, лежащей на углу стола.

— Во всех изданиях сегодня пишут про то, что в отношении «Содружества» начались проверки. Сдвинуть такой камень было под силу только одному человеку. И кажется, я догадываюсь, кто он.

Он многозначительно посмотрел на меня, ожидая ответа.

— Не без помощи друзей, — заявил я, наливая гостю чай. — И, признаюсь, в этот раз мне очень повезло.

Отец одобрительно кивнул. Взял чашку, сделал глоток, а затем внезапно произнес:

— Ты же понимаешь, что дело вовсе не в везении?

Я пожал плечами. В этой истории было много всякого, что я не хотел бы рассказывать даже отцу. Например, про подарок Маре. Или про то, что мне с Нечаевой пришлось фактически ограбить ячейку банка. И что без всего этого, дело бы не дошло до проверок.

— Тебе стоило обратиться ко мне. Хотя бы за консультацией, — продолжил отец.

— Не хотелось впутывать тебя в это, — мягко пояснил я.

— Все, что касается тебя — и мое дело, — упрямо возразил отец, но почти сразу же махнул рукой. — Я всегда действовал также: все сам, все по-своему. В этом мы с тобой похожи.

— У нас много общего, — согласился я. — Мне не удалось поблагодарить тебя за поддержку Беловой на вчерашнем мероприятии.

— Я не знал, что ей будет предложен титул без наследования, — нахмурился отец. — Подозреваю, что это было задумано именно для того, чтобы Алиса не могла стать княгиней. Все было рассчитано с учетом, что Шуйский не будет возражать и смириться с предложенным ему выбором.

— Рад, что все пошло по другому сценарию.

— Признаться, и я этому рад, — ответил Филипп Петрович.

Дверь комнаты Яблоковой распахнулась, и на пороге появилась Людмила Федоровна. И я невольно приоткрыл рот, глядя на стоявшую в дверях женщину.

На Яблоковой было простое, но элегантное кремовое платье, с кружевным воротом. Ткань подчёркивала её тонкую талию, на плечах соседки был палантин из золотистого шелка. Свет из окна за ее спиной освещал даму, и я заметил, как на висках Яблоковой играют серебряные нити. Но седина не портила её. Наоборот, делала образ благородным.

— Простите, что заставила ждать, — сказала она, не опуская взгляда.

— Вас я готов ждать вечность, — порывисто ответил отец, и в его голосе впервые за много лет прозвучало тепло.

— Мы договорились прогуляться, — пояснила мне Яблокова с легкой тревогой, словно ожидая осуждения.

— Сегодня отличный день для того, чтобы провести его в хорошей компании, — я встал с кресла и подошел к Людмиле Федоровне. Я взял ее ладонь в свою и мягко коснулся костяшек пальцев губами. — Вы прекрасно выглядите. Филиппу Петровичу повезло, что вы согласились составить ему компанию.

— Спасибо, — прошептала женщина, заливаясь румянцем.

— Кажется, мне пора. Не буду вам мешать. Удачной вам прогулки.

— Спасибо, — послышался мне в спину голос отца.

Я улыбнулся и спустился в холл. Проникающее через окна солнце рисовало на полу узоры. Я пересек помещение, вышел на крыльцо. Прищурился от яркого света. А затем сошел по ступеням крыльца и вышел из арки, на ходу вынимая из кармана телефон, чтобы вызвать такси.

Петроград только начинал просыпаться. Пахло корицей и специями, травяным чаем. По тротуару бежал мальчишка, который предлагал купить свежий номер газеты. А неподалеку от него стоял продавец румяной выпечки. Где-то у моста звякнул трамвай. Прохожие спешили по делам, а небо, чистое и светлое, отражалось в каждом окне.

У арки я заметил припаркованную машину отца. Чуть дальше же стояло явно незнакомое авто с тонированными стеклами. И заметив его, я замедлил шаг. В душе шевельнулась осторожность. Но в следующую секунду, дверь авто открылась, и наружу вышел Гришаня.

Я не сразу узнал парня. Вместо старой куртки на нем был тёмно-серый костюм, под которым виднелся ворот белой рубашки. А еще, на шее водителя был повязан необычный для него галстук. Причем было видно, что завязывал галстук не он сам. Уж слишком аккуратно был оформлен узел. Обычно беспорядочные волосы парня были уложены, а ботинки оказались начищены до блеска.

— Добрый день, Павел Филиппович, — с улыбкой начал он, но я заметил какую-то робость в поведении парня.

— Добрый, — ответил я и уточнил. — Случилось что?

— С чего вы взяли? — с наигранным удивлением осведомился Гришаня.

— Ну, твой внешний вид… — начал я, и парень пожал плечами.

— Просто решил, что пора меняться.

— У тебя вышло, — ответил я. — Костюм делает из тебя не бандита, а прямо чиновника, который собирается баллотироваться в Государственную Думу. Какие еще перемены ты запланировал?

— Ну… — парень бросил на меня потемневший взгляд и продолжил, — выйти из «Сынов».

— А что по этому поводу сказал Плут? — прищурился я.

Парень пожал плечами:

— У Плута и Волкова новые мутки… то есть дела, — поправился водитель. — Они даже зарегистрировали через Елену Анатольевну какую-то контору в Торговой Палате. Теперь все легально, так что все на добровольной основе. Гордей Михайлович пригласил меня к себе и сказал, что претензий ко мне никаких не имеет. И долгов за мной нет. Даже предложить выдать бумагу, в которой будет указано, что я занимал должность водителя для частного развоза.

— Даже так, — удивился я.

— Татуировки я вывел, чтобы все по правилам было, нашивки срезал и больше прав на них не имею.

Он закатал рукава. Татуировок анархистов и правда не было. Кожа на месте прежних рисунков была розовой, явно указывающей на работу лекаря-синодника. И я удивленно нахмурился. Парень мог просто забить татуировки в черные квадраты, но он решил сделать так, чтобы от прежних отметин не оставалось даже шрамов. А это было куда дороже.

— Да и в крупных делах я не замечен, жандармами не привлекался, — воодушевленно продолжил парень.

Я кивнул:

— И чем надумал заниматься дальше?

Парень замялся, словно подбирая слова. А затем тихо, неуверенно произнес:

— Хочу присягнуть семье Чеховых.

Я какое-то время молчал, рассматривая его. Передо мной стоял уже не тот горячий парень, что когда-то готов был броситься в драку по любому поводу. Этот Гришаня показался мне другим. Взрослым, спокойным, со взглядом серьезного человека.

— Ты ведь понимаешь, что тебе придется держать лицо? — строго уточнил я.

— Да.

— И что любой твой промах может лечь тенью на княжескую фамилию?

— Понимаю. И не подведу, — собеседник поджал губы.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Поручусь за тебя перед бабушкой. Увы, решения за семью принимают старшие члены.

Гришаня расплылся в искренней и мальчишеской улыбке:

— Спасибо за шанс, Павел Филиппович. Вы не пожалеете.

— Посмотрим, — ответил я, не скрывая тепла в голосе. Подошел к машине, сел на переднее сиденье.

— Вы только упомяните, что жандармами я не привлекался, — напомнил Гришаня, усаживаясь на место водителя. — И что руки у меня чистые.

— Ты про татуировки? — усмехнулся я.

— Про то, что я не душегуб, — совершенно серьезно заявил парень.

— Обязательно, — улыбнулся я. И Гришаня завел двигатель:

— Куда держим путь, мастер? — уточнил он.

Я задумался, глядя, как солнечные лучи ложатся на мокрую мостовую. А затем медленно произнес:

— Знаешь, где находится приют Святого Гавриила?

— А то! — гордо ответил водитель, и машина выехала на дорогу.

Глава 41

Открытия

Город уже успел проснуться, и пробок на дорогах не было. Поэтому до приюта нам удалось добраться быстро. Гришаня вёл уверенно, без прежней резкости. И к моему удивлению, за все время поездки он не вступил ни в один конфликт, даже когда машину подрезали. Словно со сведенными татуировками, он избавился от той горячей неосторожности, что когда-то выдавала в нём уличного мальчишку. Пропала прежняя суета, нервная дерзость. Осталась только спокойная решимость. Та, что появляется у человека, который, наконец, выбрал себе дорогу.

Я поймал себя на мысли, что в этой поездке мне не хватает одного человека. Неважно, что сейчас за рулём сидел Гришаня. Собранный, уверенный, уже не тот уличный парнишка, каким был когда-то. Всё равно в мыслях снова и снова всплывало лицо Фомы.

Когда мы только познакомились, он был упрямым, с привычкой поджимать губы и ворчать по поводу и без. Но с каждым днём проявлялось в нём то, чего в людях ценишь сильнее титулов и званий: верность. Не слепую, не навязанную, а ту самую, которая вырастает из взаимного уважения. Он всегда называл меня «вашество», но за этим обращением не было раболепия. Лишь своеобразная форма признания, что я для него не просто наниматель, а человек, которого стоит прикрыть собой, если потребуется.

Сейчас он стал увереннее, занял важный пост, нашел себе невесту и выбрал свой путь. Но все равно оставался собой. Добрым, порядочным и ловким. Взять хотя бы эту историю, в которой он умудрился отбиться от Екатерины Юрьевны, когда та от обиды решила выйти замуж за первого встречного. Да еще и догадался подсунуть ей Вальдорова со всей присущей коту прямотой и коварством.

Я невольно усмехнулся. В мире, где людей делят на благородных и «прочих», где фамилия важнее поступков, всё ещё можно найти родную душу. Не по крови, а по выбору.

Фома, по сути, стал мне другом. Пусть и не равным по положению, но равным по духу. И наверное именно такие люди и делают этот мир чище — своими поступками, не словами.

А теперь меня по городу вез Гриша. И он тоже не был человеком.

Я припомнил, что Арина Родионовна как-то объясняла мне про таких, как он. Перевертышей. Гришаня не имел духа-покровителя, как наш Питерский. Он не был шаманом, не носил оберегов и не чертил на коже знаки. Но его волчья природа давно уже взяла верх над человеческой частью. Он не просто чувствовал опасность, он чуял её шкурой.

«Если волк выбирает себе вожака, он следует за ним», — сказала Арина. И вот теперь, выходит, Гриша выбрал меня.

Я не знал, когда именно это произошло. Не было ни особого разговора, ни торжественного признания. Но всё в его действиях говорило: он рядом не по долгу службы. А потому что решил быть рядом. И теперь, как ни странно, это ощущалось куда надёжнее любого договора.

В мире, где родство определяется фамилией, а преданность наличием герба на печатке, оборотень, выбравший тебя — это, пожалуй, и есть настоящее. Без прикрас.

И пусть он не станет мне другом, как Фома. Но кто знает? Всё когда-то с чего-то начинается. А волк, выбравший себе путь, с него не свернет.

За окнами медленно проплывали умытые утренним дождём липы, крыши домов блестели от влаги, а небо было светлым, почти прозрачным, с тонкой дымкой над горизонтом. Где-то хлопала створка лавки, из булочной на углу тянуло запахом горячего хлеба, а за углом мелькнул рыжий кот, будто спешивший на дежурство.

Гришаня свернул на нужную улицу, остановился у ворот храма и обратился ко мне:

— Прибыли, мастер.

Я кивнул, рассматривая спрятавшиеся за оградой высокие белые стены и уходящий к небесам золотой купол, блестевший на солнце. Я открыл дверь и уточнил:

— Подождешь меня в машине? Или прогуляешься со мной до приюта?

Гришаня прищурился, вглядываясь за ограду храма, а затем ответил:

— Лучше прогуляюсь. Вдруг получу благословение.

— Ты веришь в такие ритуалы?

— Лишними они не будут, мастер некромант. Вам ли не знать?

Спорить я не стал и вышел из машины. Направился к воротам, чувствуя, как с каждым шагом на меня накатывает волна покоя и гармонии. За спиной послышались торопливые шаги. Гришаня поравнялся со мной и ступал рядом, осматриваясь по сторонам и довольно щурясь на солнце.

У ворот пахло свежескошенной травой. На паперти стояли ожидающие подаяния. Заметив меня, они шагнули вперед, и я уже сунул руку в карман пиджака за бумажником, чтобы раздать прихваченных для этого случая мелких денег, но просящие вдруг резко расступились, пропуская нас внутрь. При этом собравшиеся у ворот как-то странно косились на моего спутника и опускали глаза, словно опасаясь встречаться с ним взглядом.

Я удивлённо посмотрел на него, но промолчал. Он только пожал плечами и усмехнулся, будто ему было и неловко, и забавно одновременно.

— Что ты им сделал? — всё же не выдержал я.

— Да ничего, — просто ответил он, глядя куда-то вверх, где над куполом кружили голуби. — Скорее всего, у нас с ними, видать, общие грехи. Вот и чуют родственную душу.

Я хмыкнул и шагнул в ворота. Двор был пуст, мы обогнули храм и вышли на тенистую дубовую аллею, которая вела к зданию приюта. Солнце пробивалось сквозь кроны старых деревьев, и свет ложился на землю пятнами, будто кто-то рассыпал золото.

— Решили взять на воспитание ребенка? — уточнил мой провожатый.

Я покачал головой:

— Просто с недавнего времени курирую это заведение. И стараюсь помогать детишкам по мере сил.

Гришаня кивнул:

— Дело благое, — ответил он и живо уточнил. — А как синодники отнеслись к тому факту, что святое заведение курирует некромант?

Я усмехнулся и пожал плечами:

— Вроде бы особо не протестовали.

— Понимаю, — отозвался Гришаня.

На детской площадке неподалеку от входа играли дети. Кто-то гонял мяч, кто-то возился с котёнком. Несколько детишек лепили в песочнице куличи. Один мальчишка с сосредоточенным видом пытался починить деревянный кораблик, другой сидел на лавочке поодаль от остальных и читал книжку, шевеля губами. Детский смех звенел в воздухе, словно колокольчики, и в груди у меня неожиданно защемило от чего-то простого и чистого. Я замедлил шаг, рассматривая площадку.

— Неплохой приют, — отметил Гришаня.

Я повернулся к нему, уточнил:

— С чего ты взял?

— Да потому что у детишек, — Гришаня кивнул в сторону площадки, — глаза живые, радостью светятся. И дети смеются. Значит, здесь их любят и заботятся. Поверьте, Павел Филиппович, я в приютских разбираюсь. У некоторых пацанов с малолетства такой отпечаток на лице, словно они острог и каторгу строгую прошли. Такие не то, что смеются, даже улыбаются редко. А если и улыбаются, то это больше похоже на оскал как у зверей хищных. А эти… другие.

Я не стал отвечать, а лишь вздохнул. Гришаня говорил просто, но в его словах была своя правда. Мы поднялись по ступеням крыльца, я потянул на себя заскрипевшую тяжелую створку, и мы вошли в просторный холл.

За стойкой справа от входа сидела мать-распорядительница, высокая, худая женщина с усталым лицом и мягкими глазами. Она некоторое время пристально рассматривала нас, а затем, видимо различив герб семьи на моем пиджаке, радостно улыбнулась:

— Павел Филиппович! — сказала она, сложив руки в молитвенном жесте. — Какая честь вас видеть!

Я улыбнулся.

— И вам доброго утра, матушка.

— Вы просто наш спаситель, — начала женщина с лёгким поклоном. — Потому что в последнее время в наш приют пошло настоящее паломничество с просьбой взять старших детей в ученики. Мы теперь молимся за вас каждое утро.

— Благодарю. — Я слегка поклонился. — Но молитесь лучше за детей. Им это нужнее. Вряд ли Искупитель слышит молитвы за душу некроманта.

— Искупитель слышит просьбы за любую душу, — с мягкой улыбкой ответила женщина.

— Надеюсь, жалоб от детей, которых отдали в обучение, не поступает? — с легкой тревогой уточнил я, и мать-распорядительница замотала головой:

— Искупитель с вами. Они счастливы и изучают новые ремесла. Вы дали путевку в жизнь многим, мастер Чехов. Это дорогого стоит. Благодаря вам, они не пополнят ряды уличных банд.

При этих словах, женщина как-то странно покосилась на Гришаню, но тот ловко отвел взгляд, делая вид, что ничего не заметил.

— Мне нужно поговорить с двумя воспитанниками, — произнес я, меняя тему разговора. — Леонидом и Иваном.

Лицо матушки на миг изменилось. Улыбка не исчезла, но в глазах промелькнула осторожность.

— Простите, мастер Чехов, но… мальчиков больше нет в приюте. Их забрали.

— Как это? — я нахмурился. — Куда они делись?

Женщина склонила голову и терпеливо пояснила:

— Их взяли на воспитание.

— Кто? — уточнил я.

— Простите, — тихо произнесла она. — Это информация под защитой. Я не могу назвать имена тех, кто взял ответственность за Ванюшу и Леонида.

Я хотел было возразить, но промолчал. Информация о том, куда отдали на воспитание детей, и правда была тайной, которую защищал закон.

— Понимаю, — сказал я и поклонился. — Спасибо, матушка.

— Но смею вас заверить, что мальчики в хороших руках, — она светло улыбнулась, словно пытаясь уверить меня в том, что эта тайна не должна была тяготить мою душу.

— Спасибо вам за добрые слова, — я кивнул.

— Отобедаете с нами? — робко уточнила женщина, но я покачал головой:

— Простите, у меня еще много дел.

— Понимаю, — ответила женщина. — Народный адвокат, который защищает интересы простых людей всегда занят.

Я тепло улыбнулся:

— Но на днях я обязательно вернусь в ваш приют и с радостью отобедаю с воспитанниками, — заверил я мать-распорядительницу. — До встречи.

— До встречи, мастер Чехов, — ответила женщина и осенила меня знаком Искупителя. Картина вышла настолько забавной, что Гришаня прикрыл ладонью лицо, пряча улыбку.

* * *

Мы вышли на крыльцо. Тяжелая дверь со скрипом захлопнулась за нами. Солнце уже стояло высоко, и воздух пах мёдом и прогретым камнем. Детская площадка уже пустовала. Видимо, старшая сестра увела воспитанников на второй завтрак.

— Простите меня, Павел Филиппович, но я все время ожидал, что вы начнете дымиться.

— А ты сам? — уточнил я с ухмылкой. — Я был уверен, что у тебя хвост отвалиться.

— Нет у меня хвоста, — проворчал парень, но зачем-то отряхнул штаны пониже спины. — И в храмах я вполне себе неплохо себя чувствую. Тут часто оставляют печеньки у образов святых.

— Их же собирают, чтобы отдать детям, — я попытался усовестить Гришаню.

— А я в глубине души тоже ребенок. И не так уж и сильно в глубине, — возразил он.

Мы спустились с крыльца и Гришаня спросил:

— Что это значит: «взяли на воспитание»?

— Это значит, что дети станут жить в семье, как приёмные, — объяснил я. — Не усыновленные, а на правах приёмных. Им могут купить отчества, дать фамилии. Но прав наследования титулов у них не будет. Хотя…

Я собирался продолжить, но вдруг замер. Потому что за коваными воротами я заметил знакомые силуэты. Сердце на мгновение сбилось с ритма. По аллее, между старых лип, шли четверо: двое взрослых и двое подростков.

— Вот и ответ, — произнёс я тихо и направился к воротам.

Филипп Петрович и Людмила Фёдоровна не торопясь шли по дорожке, а рядом с ними топали двое подростков. Леонид и Ванька. Те самые. Оба выглядели довольными, оживлёнными, с лицами, на которых впервые появилось что-то похожее на уверенность. Людмила Фёдоровна держала Ваньку за руку, что-то рассказывала, а тот смеялся. Леонид шагал рядом с отцом, явно гордый, что взрослый мужчина говорит с ним на равных.

Я свернул в парк, Гришаня направился за мной.

— Доброе утро, — поздоровался я, подходя ближе.

Отец обернулся. На его лице мелькнуло лёгкое смущение, которое, впрочем, быстро сменилось теплом.

— Доброе, Павел, — ответил он.

Парни застыли, растерянно глядя на меня. Воцарилась неловкая пауза.

— И почему ты не сказал… — начал было я.

— После того как Маргарита… пропала, я долго не мог прийти в себя, — начал отец. — В душе была пустота…

— Мальчики, идите погулять, — с теплой улыбкой произнесла Людмила Федоровна. Парни переглянулись, кивнули и направились по аллее. Я же взглянул на отца, ожидая продолжения.

— И чтобы забить эту пустоту, я отправился в тот монастырь, где служит Петр Алексеев. Тот самый, которого я когда-то отправил на каторгу. Хотя, признаться, никогда не был особо верующим человеком, — продолжил Филипп Петрович. — Но отчего-то решил поговорить именно с ним.

— Неожиданно, — удивился я.

— Он предложил мне обратиться со своим вопросом к Искупителю. Тот услышит меня и даст правильный ответ. Мне тогда показалось, что этот совет лишний. Но в тот же вечер я его задал. И ночью мне приснился сон, как я еду в этот приют и беру на воспитание двух детишек, которые заполнят пустоту в моей душе. И утром я решил: раз уж я не смог уделять достаточно времени тебе и… — на лицо отца набежала тень, но он все же продолжил, — может быть им я дам то, что не получили мои родные дети.

Я только кивнул и перевёл взгляд на Людмилу Фёдоровну. Она улыбалась тепло, чуть смущённо.

— Филипп Петрович обсуждал это со мной, — сказала она. — Мы… некоторое время общались по-приятельски.

— Когда? — удивленно поднял брови я. — Отец же…

— Есть такая вещь, как мобильный телефон, — перебила меня Яблокова. — С помощью него можно позвонить или написать сообщение. Очень удобная штука. Кстати, именно я и подсказала взять Леньку и Ваньку.

Я кивнул. И впервые не почувствовал ревности или недосказанности. Наоборот, в груди расцвела гордость.

Взглянул на сидевших на лавке детей, которые смеялись, обсуждая что-то между собой. На их лицах было то, что редко встретишь у взрослых: искреннее, неподдельное счастье. Я смотрел на них и думал, что, возможно, в этот раз у отца все получится как надо. А еще, что старший Чехов, наконец, перестал прятаться за делами. И начал просто жить.

Филипп Петрович между тем заметил стоявшего в паре шагах от меня Гришаню.

— А это кто? — спросил он, кивнув в сторону парня.

— Мой новый водитель на замену Фоме, — ответил я. — Хочет, как положено, присягнуть семье.

Я ожидал строгого взгляда, холодного замечания. Но Филипп Петрович осмотрел парня без осуждения, а с внимательным любопытством.

— Молодой человек, — сказал он, обращаясь к парню, — надеюсь, вы понимаете, что честь семьи — не просто слова?

— Понимаю, Филипп Петрович, — с легким поклоном ответил Гришаня.

— Этот мальчик давно возит Павла, — вклинилась в разговор Яблокова. — И часто помогает ему в делах. Я понимаю, что Фомушку заменить будет трудно, но Григорий отличная кандидатура. Он искренний, ответственный.

Она взглянула на старшего Чехова. Тот ненадолго замялся, а затем произнес:

— Если вы ручаетесь за него, Людмила Федоровна.

— Ручаюсь, — с готовностью подтвердила женщина.

— Тогда я поддержу кандидатуру перед Софьей Яковлевной, — ответил отец. — А теперь, если вы нас извините, у нас важное дело — выбирать собак для охраны дома.

Я рассмеялся:

— Надеюсь, вечером ты привезешь Людмилу Федоровну домой?

— Можете не сомневаться, юноша, — строго ответила женщина, но щеки ее покрылись румянцем.

Я поклонился и пошёл обратно к воротам. Гришаня шагал рядом, глядя на меня с непониманием.

— Простите за то, что лезу не в свое дело, но вас странная семья, мастер Чехов, — сказал он. — Людмила Федоровна прекрасно знала, что я бывший анархист. Да и ваш отец в курсе, но все равно…

— Все так, — ответил я, — У нас странная семья. Думаю, что тебе у нас понравится.

Уже у выхода из парка я остановился. Обернулся, глядя на отца и Яблокову, уходящих вдоль аллеи. Людмила Фёдоровна медленно брела рядом с отцом. Они о чём-то говорили, и я заметил, что между ними было взаимопонимание, которое сильнее любых клятв.

Глава 42

Деревня средь шумных лесов

Телефон в кармане ожил и разразился короткой трелью. Я машинально вынул его, взглянул на экран и сразу почувствовал, как в груди будто прошёл холодный ток. На дисплее светилось имя Фомы. Волосы на затылке приподнялись. И отчего-то показалось, что день уже не будет таким, как прежде.

— У аппарата, — произнёс я, прижимая трубку к уху.

— Вашество… беда, — выдохнул Питерский.

Я замер. В его голосе впервые прозвучало то, чего я никогда прежде не слышал. Не тревога, не растерянность, а настоящая боль. Живая, неподдельная. Такая, что начинает шевелиться внутри неприятным, холодным комом.

— Что случилось? Куда подъехать? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я у вашего дома, — ответил он после короткой паузы. — Евсеев сказал, что все отбыли… но мне надо…

Шаман запнулся. Несколько секунд слышалось только тяжёлое дыхание, будто каждое слово даётся ему с усилием.

— Скоро буду, — пообещал я, чувствуя, как холод в груди становится ощутимее. — Ты хоть скажи, что случилось?

Фома не сразу ответил. Только выдохнул в трубку, а потом глухо произнёс:

— Это надо в глаза говорить. Жду у вашего офиса, вашество.

Питерский завершил вызов. Я ещё несколько мгновений держал телефон у уха, слушая пустоту, а потом убрал его в карман и выдохнул, словно пытаясь выгнать из себя растущую тревогу.

— Домой? — коротко спросил Гришаня, не отрывая взгляда от дороги.

— Как можно быстрее, — ответил я и ослабил галстук, который будто начал душить. Воздух в салоне словно стал гуще, и я вдруг почувствовал, что сердце бьётся слишком громко. В груди нарастало ощущение, будто впереди ждёт не просто разговор, а нечто, что изменит весь день.

Двор был тих, только листья на клумбах шевелились от ветра. Фома стоял у ворот и мерил дорожку шагами. В нём чувствовалось беспокойство, которое явно не находило выхода.

Он заметил машину, развернулся и сразу решительно зашагал навстречу. Быстро, будто слова давно жгли язык и не терпели промедления.

— Звонила Зинаида, — сказал он, едва я открыл дверь. Голос был хриплым и усталым. — Мать Иришки.

Я молча кивнул, и он продолжил:

— Говорит, что Иришку ранили. Что уже несколько дней она в горячке. Сначала никто не замечал, что она занемогла. А потом… — Питерский помолчал, сжал пальцы в кулак. — Потом поняли, что всё плохо.

Внутри всё стянулось узлом.

— Зинаида умоляла, чтобы я приехал, — продолжил Фома, глядя мимо меня, будто боялся встретиться глазами. — Сказала, что Иришка хочет попрощаться. Что чувствует: недолго ей осталось.

Он отвёл взгляд, и голос стал ниже, почти шепотом:

— Я хотел лекарей привезти, лучших, самых дорогих… Уже думал, кого звать, кому заплатить. А Зинаида говорит: «Не трать, Фомушка. Тут лекари не помогут».

Он осел на последних словах, будто их тяжесть выдавила из него воздух.

— Сказала, — тихо добавил он, — что это непростая хворь. А та, за которую синодники мою Иришку сожгут.

Я посмотрел на него. Взгляд Фомы был мутный, потерянный. В нём не осталось ни привычной иронии, ни твёрдости. Только боль и страх за девушку, которая ему дорога. Подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Он не отстранился. Двор снова затих, и даже ветер словно замер. И отчего-то мне показалось, что времени у нас почти не осталось.

Фома стоял рядом, всё ещё не приходя в себя. Я вынул телефон и набрал номер Нечаевой. Она ответила почти сразу.

— Арина Родионовна, где сейчас ваш отец? — спросил я без вступлений.

— Рядом со мной, — растерянно ответила она, а затем в ее голосе проступила тревога. — А что случилось?

— Ему нужно срочно выехать, — ответил я. — В одну деревню, недалеко от тракта. Там Иришка. И похоже, она серьезно ранена.

— Что с ней? — тут же уточнила Арина.

— Не знаю. Но ситуация не обычная. Потому что родня говорит, что синодники бессильны.

Я сделал короткую паузу и добавил уже тише:

— Пусть возьмёт всё, что может понадобиться для тяжёлого случая. И никому не говорит, куда направляется.

Арина на секунду замолчала, и я услышал, как она сдержанно выдохнула.

— Поняла вас, Павел Филиппович. Передам ему всё слово в слово.

— Спасибо. Адрес я отправлю сообщением, — сказал я и завершил вызов.

Некоторое время мы молчали. Тишина во дворе стала вязкой. Потом Гришаня, который вышел из салона и наверняка слышал наш разговор, спросил:

— Куда держим путь, ваша светлость? Что за деревенька?

Фома ответил устало, почти без эмоций, словно каждое слово давалось через усилие:

— Лесная, возле старого тракта. Там Иришка гостит у родни покойного отца.

Он хотел добавить что-то ещё, но вдруг нахмурился и фыркнул. Нос дрогнул, губы скривились.

— Псиною тянет, — буркнул он, недовольно косясь на Гришаню.

Тот мрачно усмехнулся, не отводя взгляда от шамана, и коротко поправил:

— Волком.

Он замолчал, повёл плечом и добавил уже почти себе под нос:

— Про Лесную недобрая слава ходит меж простого люда. Будто зверьё там водится дикое, и охотники ещё злее. Люди пропадают… Говорят, туда и зверь, и человек заходить боятся.

Я посмотрел на Фому, а тот сжал кулаки, но молчал. Гришаня вернулся к машине, сел за руль и вновь завёл двигатель. Мы с Фомой забрались в машину и та медленно тронулась, выезжая со двора.

Гришаня гнал машину так, словно его черти несли. Дорога за окнами мелькала однообразной лентой, а в салоне стояла тишина, от которой начинали звенеть мысли. Я повернулся к Фоме, который сидел, глядя в сторону, и спросил:

— Что ты знаешь об этой деревне? О месте, куда уехала Иришка? И о батюшке ее, если помнишь.

Фома немного помедлил, потом поёрзал на сиденье, будто решая, стоит ли говорить:

— Зинаида не особо любила рассказывать о нём, — признался он наконец. — Но если речь заходила, всегда отзывалась тепло. Без жалобы, без обиды. Просто… с добротой. Говорила, что человек он был правильный, тихий. Уехал ради неё из родной деревни, когда поженились. Говорил, что хватит ему леса и охоты, что пора жить по-человечески.

Он сделал паузу, посмотрел в окно, потом добавил:

— Только каждый год, с конца лета и до середины осени, он всё равно ездил туда. К себе. Говорил — «надо помочь родне». Заготовка мяса у них там, по их обычаю, на весь год идёт. Работы, мол, много, без него не управятся.

— И она его отпускала? — уточнил я.

Фома усмехнулся, без радости:

— Куда деваться. Сначала ссорились, а потом махнула рукой. Говорила, что он после этих поездок всегда возвращался другой. Уставший, опустошённый, как выжатый. Мог сидеть часами молча, на охоту не ходил, к дочери не приближался, только в потолок смотрел. А через пару недель будто оттаивал — и опять становился прежним.

Он помолчал, потом тяжело выдохнул и добавил:

— Зинаида просила его бросить это. Говорила: «Ну зачем тебе, милой, эти командировки? Родни твоей полдеревни, разберутся и без тебя.» А он ей только одно отвечал — что это его долг. Не работа, не привычка, а именно долг.

Фома провёл рукой по лицу и продолжил уже тише, глядя в пол:

— Иришка мне как-то говорила, что отец сказал ей напоследок: «Когда меня не станет, тебе придется моим путем пойти. У каждого в роду своя обязанность, а у нас — вот такая.»

Он посмотрел на меня, взгляд тревожный, почти виноватый:

— Тогда я не придал значения. Думал, философия деревенская. А теперь, ваше благородие, думаю, что не про охоту он говорил. Не про мясо и закрутки это было.

Мы замолчали. Гришаня чуть замедлил ход, ловя глазами дорогу впереди. За стеклом начинался лес, густой, влажный, с тяжёлым запахом хвои.

Я чувствовал, как холод медленно поднимается изнутри. Слово «долг» вдруг обрело совсем другой смысл.

Мы ехали уже больше часа, когда мне пришло в голову, что стоило бы позвонить Морозову. Александр обычно знал всё о пригородах, да и про деревню эту, возможно, мог рассказать больше, чем любой справочник.

Я достал телефон, взглянул на экран. Сеть мелькнула и тут же пропала. Попробовал ещё раз. Пусто. Ни полоски. Только серый значок и глухое «поиск сигнала».

— Вот тебе раз, — пробормотал я, — не может же быть, чтобы и тут связь не брала.

Гришаня покосился на меня через зеркало заднего вида, хмыкнул, возвращая взгляд на дорогу.

— Может. Здесь часто не берёт. Места гиблые.

— Гиблые? — переспросил я, не сразу уловив в его голосе то ли усмешку, то ли предупреждение.

— Ага, — кивнул он. — Тут, говорят, техника чудит. И компасы, и навигаторы, и телефоны. Сколько себя помню, у всех в этих краях одна беда: будто сама земля глушит сигналы. Если заглохнем, то вам, ваше сиятельство, придется звать своих миньонов, чтобы толкали до самой деревни.

Я убрал телефон обратно в карман, чувствуя, как неприятно тянет под ложечкой.

— Значит, придётся ехать вслепую, — сказал я. — Жаль, нужно было позвонить Морозову до выезда..

— Зачем ему-то? — спросил Фома, не поднимая головы.

— Хотел выяснить, что он знает про эту деревню, — ответил я. — Мало ли, вдруг был тут по службе.

Фома тихо усмехнулся, но без веселья.

— И я не додумался. Морозов везде был и много чего знает.

Он поднял глаза и добавил уже спокойнее:

— Иришка ведь мне тоже не с мобильного звонила. Всегда с домашнего. Стационарный у них там стоит старый, с крутящимся диском. Говорила, что так надёжнее. Провод даже зверь не тронет.

— Какой ещё зверь? — спросил Гришаня, скосив взгляд в зеркало.

— А кто ж его знает, — вздохнул Фома. — Она шутила, что ходит у них там всякое. Но я думал, что бабьи сказки. А теперь вот… не до смеха.

Он отвернулся к окну. За стеклом темнел лес, густой, будто сдвинувшийся к самой обочине. Тишина становилась вязкой.

Водитель убавил скорость, вглядываясь в дорогу впереди, и тихо буркнул:

— В таких местах всегда что-то есть. Просто не все хотят это видеть.

Я молча кивнул. Телефон снова коротко мигнул на экране, будто вспоминая о своём существовании, и опять погас. И почему-то это показалось мне дурным знаком.

* * *

К деревне мы выбрались нескоро. Дорога петляла между деревьев, ныряла в овраги, то и дело терялась в песке. Местами приходилось останавливаться и выталкивать машину, потому как колёса вязли в рыхлом песчаном просыпе. Песок тянул, словно не хотел отпускать.

Воздух стал тяжелее, глуше. Лес расступился неохотно, и вдруг между деревьями начали проступать первые домики. Низкие, серые, с забитыми ставнями. На то, что эти дома жилые, намекал только дым, который тонкими струйками поднимался над трубами, будто и он опасался подниматься слишком высоко.

Жители появились почти сразу. Кто-то выглянул из-за забора, кто-то замер у колодца с ведром в руках, с подозрением косясь на машину. И я отметил, что лица у местных были хмурые, настороженные. Мужики в поношенных ватниках, женщины в тёмных платках. Никто не улыбался.

Когда машина приблизилась, разговоры стихли. Дети, игравшие у дороги, сразу бросились к домам, и кто-то из старших, не сводя с нас глаз, торопливо загнал их во двор. Несколько мужчин переглянулись, и один из них, широкоплечий, с бородой — взял со стены вилы. Остальные последовали его примеру.

Я видел, как их пальцы сжимают деревянные рукояти, и понимал: в этих местах не очень-то жалуют чужаков. Особенно тех, кто приезжает на машине.

— Правь к дому старосты, — сказал я спокойно не оборачиваясь.

— Где искать? — коротко спросил Гришаня.

— В центре деревни, у храма. По другому не бывает.

Он кивнул и осторожно повёл машину вперёд. Дорога сузилась, петляя между домами, и вскоре впереди показалась маленькая часовня с выцветшей фигурой ангела на покосившейся крыше. Краска облупилась, но подслеповатые окна всё ещё блестели в свете солнца.

Рядом с часовней стоял дом. Крепкий, добротный, с высоким забором, из-за которого доносился лай. Псы рычали глухо и низко, цепи звенели так, будто животные вот-вот порвут их и сорвуться к нам.

Гришаня заглушил двигатель, и сразу стало тихо. Даже ветер замер, будто прислушиваясь. Я посмотрел на Фому: тот побледнел, но держался.

— Ну вот, — сказал я негромко. — Похоже, приехали.

Из-за забора снова зарычали псы, и где-то внутри двора хлопнула калитка.

Мне вдруг показалось, что весь этот путь, с песком, соснами и вязкой дорогой, был чем-то вроде проверки. И теперь нас, наконец, ждали. Но не факт, что с добрыми намерениями.

Ворота скрипнули, и из-за них появилась женщина. На миг она прикрыла глаза от солнечного света, а потом, узнав Фому, сорвалась с места.

— Фомушка! — выкрикнула она и бросилась к машине.

Фома открыл дверь, шагнул навстречу, за один шаг поравнявшись с ней. Женщина вцепилась в него обеими руками, словно боялась, что он исчезнет.

Зинаида выглядела так, будто за несколько дней постарела на десяток лет. Лицо осунулось, под глазами легли тёмные круги, волосы выбились из косы, платье измятое и запылённое. Вся она была как человек, который давно не спал и живёт на одном дыхании.

— Фомушка… — она прижалась к нему и заплакала. — Хорошо, милый, что приехал… Доченька моя… едва держится. Сутки, может, продержится, а потом уж и не знаю…

Фома обнял её за плечи, гладил по спине, бормотал что-то успокаивающее, но она не слушала.

— Я всё думала, не успеешь, — продолжала Зинаида, захлёбываясь словами. — Она всё тебя звала. Всё спрашивала, приедешь ли… Хоть попрощаться успел, Фомушка…

Она хотела добавить что-то ещё, наклонилась ближе к его уху, но договорить не успела.

Из ворот вышел высокий, плечистый мужична, с седой бородой и взглядом, в котором не было ни гостеприимства, ни радости. На нём был старый, но чистый кафтан, перехваченный поясом, и тяжёлые сапоги.

— Гости, значит, приехали, — произнёс он негромко, но в голосе прозвучал железный оттенок. — Ну, раз прибыли, то заходите. В воротах разговоров не ведут.

Это не было предложением, а прозвучало как приказ. Или, точнее, как ультиматум.

Я посмотрел на Фому. Тот кивнул, помог Зинаиде остаться на ногах, и мы пошли к воротам.

— Гришаня, — сказал я тихо, — держись ближе.

Он коротко кивнул, глядя на старосту с тем самым настороженным выражением, которое бывает у зверя перед боем.

— Сдаётся мне, ваша светлость, — пробормотал он, не повышая голоса, — вилами нас тут потчевать будут. Меня так точно. Шкурой чую.

Я не ответил. Псы за забором снова зарычали, цепи звякнули о железо, и воздух стал вязким, как перед грозой.

Мы шагнули во двор, где пахло дымом, влажной землёй и горячей смолой.

Староста шёл впереди не оборачиваясь. Мы с Фомой и Гришей шагали следом, чувствуя, как половицы под ногами жалобно скрипят. Внутри дома пахло дымом, звериной шкурой и старым железом. Свет проникал сквозь узкие окна тускло, как будто и сам боялся лишний раз заглядывать сюда.

Староста остановился у стола, обернулся и, прищурившись, недобро спросил:

— А кто вас звал, господа? У нас не принято без приглашения приходить.

Голос звучал ровно, но в нём сквозило недоверие. Он смотрел на нас так, будто прикидывал кто мы такие и зачем явились.

Зинаида, до этого стоявшая чуть позади, вдруг вскинулась. В глазах блеснуло что-то горячее, и она шагнула вперёд, не давая Фоме ответить.

— Я позвала! — сказала она твёрдо, почти выкрикнула. — Потому что Фома — это жених моей Иришки, и мне он почти зять. А Павел Филиппович для нашей семьи — благодетель. И они для меня больше семья, чем ты, Мирон.

Она говорила быстро, с надрывом, будто боялась, что её не дадут высказаться.

— Она хочет повидаться с любимым, — продолжала она, дрожа всем телом. — Перед тем как предстать перед Искупителем. И никто не смеет этому мешать!

В комнате стало тихо. Только где-то за стеной коротко залаяла собака и сразу стихла.

Староста медленно провёл ладонью по лицу, будто утирая усталость, и поморщился. Губы дрогнули в кривой усмешке, но глаза остались холодными.

— Ну что ж, — произнёс он наконец. — Коли так, пусть будет по-вашему.

Он махнул рукой. Сделал это устало, без раздражения, но и без доброты.

— Простите, — сказал староста, глядя на Фому, — это я не уберёг её.

Старик опустился на скамью и говорил уже без прежней суровости, глухо, с тяжёлым вздохом:

— Иришка ведь дочка моего брата. Мне не надо было её сюда пускать. Стоило просто отпустить и забыть.

Он замолчал, провёл рукой по седой бороде и тихо добавил:

— Но я, старый дурак, надеялся, что она вернётся на родину. Что выйдет замуж за кого-нибудь из наших парней. Чтобы рядом была своя кровь, свой дом. Чтобы детей нарожала и было кому Империю от зверья проклятого защищать.

Староста тяжело поднялся, подошёл к окну и на миг задержался, глядя в серый свет улицы. Потом обернулся к нам и произнёс тихо, почти примирительно:

— Только видно, судьба у неё другая. И уж теперь, думаю, не поправить.

Я стоял молча, чувствуя, как тревога, тянущаяся с дороги, вновь поднялась в груди теперь уже тяжёлым осадком.

— Где она? — глухо спросил Питерский, а потом тряхнул головой, и его глаза полыхнули потусторонним светом. — Сам найду…

Глава 43

Гостеприимство

Фома направился к двери в соседнюю комнату. Его шаги звучали глухо, размеренно, но за этим показным спокойствием чувствовалось напряжение. Он словно боялся, что опоздает, хотя уже знал, что возможно, время уже ушло.

Когда шаман подошёл к порогу, из-за угла выступил молодой, плечистый парень, с густыми бровями и настороженным взглядом. Очень похожим на тот, который был у старосты. Всё время, пока мы говорили, парень стоял у стены, не произнося ни слова, но теперь решительно шагнул вперёд, преграждая дорогу.

— Нельзя, — сказал он коротко, но в голосе послышалась стальная уверенность. — Батя велел никого не пускать к болезной.

Фома на секунду остановился. В глазах у него мелькнуло что-то очень темное, чего я сам в ней никогда не видел. Я сделал шаг вперёд, щёлкнул пальцами. Воздух дрогнул, и из теней выступили пни.

Буся на всякий случай возмущенно подпрыгнул и громко клацнул зубами, а потом хрипло заворчал, тряся корнями, будто оружием.

Парень отпрянул, прижался к стене. его решимость мигом пропала, и на лице появилось выражение чистого ужаса. Он дернулся, ненароком задел горшок с цветком на подоконнике, и тот полетел вниз, но Буся среагировал мгновенно. Бросился вперед и подхватил растение прямо у самого пола. Быстро прижал его к себе и вновь зловеще заворчал, словно опасаясь, что этим поступком навредил своей мрачной репутации.

— Не злите мои тотемы, — мягко попросил я хозяина дома. — Не хочу призывать миньонов и развязывать здесь безобразную драку. Мы все же в гостях.

Я кивнул Фоме, и он шагнул вперёд, распахнув дверь в соседнюю комнату.

В плохо освещенном помещении стояла душная тишина. Воздух был, пропитан запахом трав, дыма и чего-то железного. Но за всем этим я почувствовал еще один запах. Тяжелый и очень знакомый мне. Здесь отовсюду несло смертью. Уж мне, как некроманту это было слишком знакомо.

На узком топчане под облезлыми застиранными одеялами лежала девушка. Бледная, почти прозрачная, с капельками выступившей на лбу испарины. Губы пересохли, щеки запали, веки дрожали. Влажные волосы казались черными и разметались на подушке спутанными липкими прядями. Она дышала неровно, коротко, будто каждый вдох давался с большим усилием. Рядом на табурете стояла миска с водой и смятая тряпица, которой, судя по всему, Зинаида пыталась сбить жар.

Фома опустился рядом, взял девушку за руку. Та безвольно лежала в его ладонях.

Я стоял у порога и смотрел на неё. От вида этой девушки с едва заметным дыханием, чьи ресницы слиплись от слез и соли, сердце болезненно сжалось.

Тишина комнаты давила, и казалось, что сама жизнь здесь дышит с трудом.

Фома сидел рядом с ложем, не сводя взгляда с девушки. Его рука всё ещё держала её ладонь, и в какой-то миг пальцы Иришки дрогнули. Она чуть приподняла веки, взгляд метнулся по комнате, задержался на Питерском, и на растрескавшихся от жара губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

— Фомушка… — прошептала она еле слышно. — Душа моя… неужто я умерла, и меня ангел встретил…

Фома вздрогнул, наклонился ближе, будто надеясь, что ослышался.

— Или всё же ты приехал? — продолжала она, едва разлепляя губы. — Я так просила матушку… чтобы позвала тебя. Хоть попрощаться. Недолго мне осталось… я сердцем чую. Напрасно я приехала сюда… Зря исполнила волю батюшки. И теперь меня уже не спасти… Ты не горюй по мне, родной. Не кручинься…

Голос её был слаб, как дыхание ветра, что теряется между стен. На мгновение показалось, будто сама комната задержала воздух, не желая мешать.

Фома осторожно провёл ладонью по её щеке, убрал со лба прядь волос и, не говоря ни слова, бережно обернул девушку в одеяло. Ткань шуршала под его руками, и в этом звуке было что-то до боли безысходное. Словно последний шепот перед расставанием.

— Я ее здесь не оставлю, — прохрипел Фома.

Он поднял невесту на руки, прижимая к себе, как самое хрупкое в мире существо. Девушка тихо вздохнула, уронив голову ему на плечо, а он крепче обнял, будто хотел удержать жизнь в её теле, не дать ускользнуть слабой душе.

Фома обернулся ко мне. В его взгляде было всё: боль, отчаяние, просьба. Ни слов, ни объяснений не требовалось. Я лишь кивнул.

И в этот момент стало ясно: то, что он держит на руках — это не просто любимая. Это всё, что у него осталось. И если она погибнет, то и того самого прежнего Фомы больше не будет. Никогда.

Мы вышли из комнаты почти бесшумно. В гостиной всполошились. Староста вскинулся и в одно движение преградил нам путь, будто стена выросла посреди дома.

— Ей нельзя выходить наружу. И покидать деревню, — сказал он твёрдо, голос его не дрожал. — Ирка обречённая. Никто с такими ранами не выживает.

Фома поджал губы, и в его голосе прозвучало злое требование.

— Отошёл бы, дед. А не то ведь зашибу и останется деревня сиротой.

Староста морщился, и на лице его мелькнула боль, смешанная с железной уверенностью. Он шагнул назад, будто собираясь уступить, но тут же быстрым движением выхватил из-за спины обрез. Дуло блеснуло в тусклом свете, и старик, не торопясь, навёл оружие на нас, словно совершал ритуал.

— Она осквернённая укусом твари из заповедного леса, — произнёс он, голос его звучал почти торжественно, как если бы он провозглашал древний приговор, а не приказывал. — Мы много лет охотимся на них. Не даем им покинуть эти места. И Иришка одна из нас. Если выживет, то станет такой же тварью, и мы убьём её, как положено. А ежели Искупитель будет к ней милостив, то она умрёт человеком. Вы просто не понимаете…

Его слова висели в воздухе неизбежностью.

Быстрее, чем староста успел сжать пальцы на прикладе, на него прыгнул Гришаня. Движение было стремительным и точным. Староста заскользил назад, обрез вылетел из рук, и звук падения оружия заглушил на миг все прочие шумы.

Никто из нас не успел ничего сделать. Реакция Гришани была такой, что время будто сжалось. Он накрыл старосту своим телом, прижал к полу. На мгновение мир уменьшился до тяжелого дыхания, до скрипящих половиц и до запаха подгоревшего в печи кислого хлеба.

Фома подошёл ближе к двери, дыша тяжело, но в голосе не было паники.

— Мы уйдем с ней. И никто нас не остановит. Но уйдем мы либо тихо и мирно, либо по вашим костям. Выбирайте.

Староста глухо выдохнул, глаза его выпучились. Сыновья его отодвинулись в сторону, не зная, что делать дальше.

— Скоро ночь. Вы не сможете выбраться из наших мест в темноте. Сгинете здесь. Или того хуже: вернетесь чудовищами…

Я посмотрел на Фому, на Гришаню, на заламывающую руки, причитающую Зинаиду. В груди жгло тревогой: ночь здесь и впрямь не за горами, и чутье подсказывало, что нужно было торопиться.

Староста очнулся и воспользовался заминкой. Он вскочил и схватил рогатину, которая по какой-то злой воле стояла у дверного косяка. Сыновья его тоже приготовились к драке. Глаза у всех троих горели одинаково: в них читалось не столько злость, сколько фанатичность.

Фома прижал Иришку крепче к себе, пытаясь не дать никому подойти. Гришаня рычал низко, уже совсем не по-человечески. Рычание становилось всё громче, и в нём вдруг прорезался волчий тембр, с хриплым эхом, от которого по спине пробежал холодок. Звериная натура взяла верх: глаза у него блеснули желтизной, а плечи будто расширились.

Староста вскрикнул высоким надтреснутым голосом:

— Осквернённый! В деревню проник осквернённый!

Его крик подхватили снаружи. Скрипнули ворота. Во дворе загрохотали шаги. Зинаида распахнула двери, и в дом ворвался солнечный свет и запах горелого. Двор был полон людей. Они кричали, кто-то держал вилы, кто-то топоры и уже знакомые рогатины. Аромат дыма и горячего воска смешался с сыростью земли после недавнего дождя.

Я вытер выступивший на лбу пот и сухо заметил:

— Ну вот, теперь всё как положено. Именно так и встречают некроманта.

Щёлкнул пальцами. Воздух загудел, завихрился, и из межмирья шагнул Митрич: широкоплечий, с засученными рукавами. В руке он держал пистолет, потускневший от времени, но по-прежнему грозный.

Рядом проявился его напарник, а потом и Минин с топором, вокруг лезвия которого уже крутились ветерки темного пламени. Они заняли позиции у порога, будто вернулись к службе, прерванной лишь смертью.

— Вот так, значит, нашего хозяина встречают, — проворчал Митрич. — Ну, сейчас посмотрим, кто из них первый захочет обратно в хлев.

Он поправил воротник куртки и сделал шаг вперёд. Второй бандит молча обвел взглядом сборище и хрипло усмехнулся. А Минин задышал глубже, видимо, готовясь к резне.

Вид моих помощников отрезвил толпу. Не каждый день можно увидеть материализовавшихся призраков, которые ничем не напоминали миньонов других аристократов.

Послышался испуганный ропот, кто-то отшатнулся, кто-то выронил вилы.

Я призвал еще помощницу, и воздух прорезал визг. Баньши возникла над двором, светящаяся, тонкая, с белыми волосами, развевавшимися на ветру. Она поднялась над людьми, и её протяжный, болезненно красивый крик заставил самых смелых деревенских попятиться.

Факелы дрогнули, кто-то свалился на колени. Псы завыли, словно узнавая в гостье старую силу, и натягивая цепи, попятились.

Я стоял на пороге, глядя на это представление и почувствовал, как возвращается дыхание.

— Мы никого не желаем убивать, — сказал я негромко. — Дайте нам уйти, и никто не пострадает.

Митрич разочарованно кивнул напарнику, Минин опустил топор. Баньши зависла над двором, тихо покачиваясь в воздухе, как туман над рекой.

Староста свалился на пол, глаза его были полны ужаса. Он уже не кричал. Только шептал что-то о проклятии и Искупителе, глядя на меня, будто я и правда пришёл из другого мира. А потом он перевел взгляд на Зинаиду и зашипел, роняя на доски слюну:

— Это ты во всем виновата. Сначала сгубила моего брата тем, что увлекла его в город, сделала слабым. И даже не смогла родить ему сыновей. И девку не научила покорности. А потом призвала сюда проклятых… — он набрал воздух в легкие и заорал, — не выпускать пришлых. Они вернутся с другими и убьют всех! И детей не пожалеют!

Вслед за криком старосты зазвенели затворы ружей. Лязганье железа разнеслось по двору сочным эхом, и воздух сразу наполнился тяжёлым ожиданием. Люди хоть и дрожали от страха, но не разбегались. Кто-то крестился, кто-то прижимал к груди топор, но в глазах у многих застыло решительное упрямство. Стало ясно, что они будут биться до конца, даже если не понимают, с кем.

Факелы потрескивали, капая воском на землю. Дым стлался над толпой, делая лица расплывчатыми, будто нарисованными углём.

И вдруг… всё переменилось.

За спинами людей вспыхнул свет. Он был не ослепительный, а густой, мягкий, живой. Свет заполнил двор, как дыхание весеннего ветра, и все замерли, одновременно обернувшись.

Над домом возвышался ангел. Огромный, сияющий, с крыльями, от трепета которых дрожали языки пламени на факелах. Он стоял прямо, не мигая, и казалось, что его взгляд пронизывает всё, заглядывая в душу каждого.

Я сразу узнал миньона лекаря Нечаева. Но не думал, что он может быть таким колоссальным. Не знал, что целители способны призывать таких гигантов.

Над двором пронёсся общий вздох. Женщины заголосили — одни от ужаса, другие с мольбой.

— Искупитель! — крикнул кто-то хрипло. — Сам Искупитель пришёл к нам!

Ангел поднял руку, и его ровный, глубокий голос разнесся над двором:

— Остановитесь.

И они замерли. Все. Кто-то застыл с поднятым ружьём, кто-то так и не успел опустить вилы. Даже ветер будто прижался к земле.

В этой неподвижности появилась фигура. Из-за сияния, из-за светлого ореола крыльев, к нам шла девушка. Невысокая, стройная, в простом голубом платье, которое мерцало мягким светом.

Она шла спокойно, словно вся ярость и страх вокруг к ней не относились. Между разъярёнными и перепуганными деревенскими жителями она двигалась легко и непринужденно. И чем ближе подходила, тем яснее становилось, что воздух вокруг неё будто очищался. Пыль оседала, факелы гасли.

Я ощутил, как сердце в груди пропустило удар. Это была Арина Родиновна.

Свет в глазах, спокойствие в движениях — она и правда казалась олицетворением чистоты и благости. Она остановилась в центре двора, и слабое сияние от ангела будто стекало к ней, отражаясь на лице. И вдруг я понял, что даже самые ожесточённые взгляды смягчились. Даже псы перестали звенеть цепями.

Арина Родионовна стояла прямо, осматривая толпу, и в её спокойствии было больше власти, чем в любом оружии. Мне оставалось только подчиниться ее магии.

Она заговорила спокойно, размеренно, почти напевно. Голос у неё был мягкий, ровный, без давления, но в нём звучало что-то, что не требовало доказательств. Слова сливались в мелодию, и я не мог уловить смысла, но понимал главное: сражаться не стоит. Всё это потеряло смысл. Казалось, сам Искупитель взглянул на это место и велел людям склонить головы, чтобы просить прощения за грехи и молиться за свои души. А тех, кто осквернён, он очистит сам.

Я стоял, будто оглушённый, не зная, что делать. Мимо прошёл Фома, неся на руках Иришку. Он не смотрел по сторонам, шёл прямо, и никто не решился преградить ему путь. За ним торопливо шагала Зинаида.

Я повернулся и увидел Гришаню. Он застыл растерянный, с растерянным лицом, не понимая, что происходит. Я схватил его за плечо и потянул за собой. Мы пробирались через двор, где ещё недавно шумели и кричали, а теперь стояли люди с опущенными руками, будто потерявшие заряд игрушки.

Посреди двора меня встретила Арина. Она вышла навстречу, светлая, усталая, но спокойная. Без слов взяла меня за руку. Сделала это уверенно, и я пошёл за ней.

Она вывела нас за ворота, туда, где у дороги стояли две машины. Там воздух был свежее, а вместе с ним вернулось и чувство реальности.

Я посмотрел на неё внимательнее и понял, что ангелом она казалась лишь издали. Вблизи всё выглядело иначе: в глазах ее полыхал золотой огонь, ногти удлинились и стали острыми, как когти. Она наклонилась ко мне и прошептала тихо, почти без интонаций, но с той силой, в которой не сомневаешься:

— Знал бы ты, как я хочу вернуться и разорвать этих мерзавцев на части.

Рядом оказался Гришаня. И он смотрел на девушку с неприкрытым восхищением. На его лице отразилось почитание. Он выдохнул едва слышно одно слово:

— Богиня…

И тут же опустил взгляд, когда она заметила его. В этом мгновении в его взгляде промелькнуло смущение: восторг оказался неловким перед её вниманием.

Со двора вышли мои помощники и Буся что-то прячущий за спиной.

У машины стоял отец Арины. Родион Романович выглядел напряжённым, глаза его были усталые, но внимательные. Он распахнул дверь и коротко сказал:

— Садитесь. Надо уезжать. Из этого места нужно выбраться как можно скорее.

Фома уже забрался в машину, осторожно держа на руках Иришку. Зинаида скользнула следом. Гришаня обошёл капот и занял место за рулём. Я замешкался на мгновение, глядя на Арину. Она осталась стоять чуть в стороне, и свет от фар ложился на её лицо мягким отблеском. Она с какой-то странной тоской смотрела во двор. Словно и впрямь собиралась вернуться и…

Родион Романович тихо проговорил, не отрывая взгляда от распахнутый ворот за нашими спинами:

— Я не знаю, как долго эти люди будут под воздействием моего помощника и Аринушки. Лучше не проверять.

Я кивнул. Он был прав. Здесь всё держалось на тонкой грани, и любое слово могло её разрушить.

Я ухватил Арину за руку и затянул ее в машину, и мы тронулись. Дорога уходила во тьму, а вместе с ней оставалось чувство, что за спиной остается что-то жуткое и неподвижное.

— Надо было позвать сестру, — едва слышно выдохнула Нечаева. — Они ведь правда собирались убить вас…

Она обхватила мое лицо напряженными пальцами и заглянула в глаза.

— Мы едва успели…

— Иришка ранена, — сказал я.

— Она в машине с отцом, — уверенно произнесла моя невеста, а потом добавила одними губами, — Он тебе должен. Я это чувствую. А значит, он не позволит ей погибнуть.

И я ей поверил. Обнял ее за плечи и закрыл глаза. На переднем пассажирском сиденье возился Буся устравивая в своих корнях очередной растительный трофей в глиняном горшке, остальные призраки толкали наши машины, когда они буксовали в песке. Темнеющий лес по обе стороны дороги отчего-то совсем не пугал.

Глава 44

Дом, милый дом

Гришаня не щадил авто, стараясь как можно быстрее вывезти нас из негостеприимного поселка, и машина на полной скорости неслась по разбитой дороге, то и дело подпрыгивая на ухабах. Солнце уже почти зашло за горизонт, и на окрестности опускались сумерки. Сидевшая рядом Арина, всё ещё молчала. Её лицо в отсветах фар казалось бледным, почти не живым. Только ее глаза горели каким-то странным темным огнем.

Я заметил, как рука Гришани на руле едва заметно подрагивала, намекая на то, что парень нервничал.

— Словно с цепи сорвались, — пробормотал водитель. — Никогда не видел, чтобы деревенские так сходили с ума.

— Они верят в старые легенды и каких-то существ, что живут в лесу, — начал было я.

— Это не легенды, — глухим голосом внезапно произнесла Нечаева. — И вы сами прекрасно это знаете, Павел Филиппович. Тот мир, что вы называете сказочным есть, и перевертыши существуют. Ваш водитель — прямое тому подтверждение.

Я заметил, как усмехнулся сидевший за рулем Гришаня.

— Просто я думал, что это единичные случаи, вроде Фомы, — начал было я, и Нечаева кивнула:

— В больших городах да. Но за пределами городской суеты все еще существуют старые правила. И живут существа, которые не очень-то любят людей. И если их будет много, людям не поздоровится.

На секунду она прикрыла глаза и, не глядя, дотронулась до моей руки ледяными пальцами. Словно в подтверждение ее слов, где-то в чаще послышался протяжный, полный злобы вой, который тут же подхватили десятки других. И от этого звука Гришаня что-то едва слышно прошептал и осенил себя знаком Искупителя. В салоне повисло тяжелое молчание. Лес редел, а впереди в темноте уже мерцал тёплый, жёлтый свет фонарей. Гришаня вдавил педаль газа, и мы выехали на старую просёлочную трассу, и водитель, который до этого напряженно вел машину, облегчённо выдохнул.

— Вон пост дорожной жандармерии, — сказал он. — Дальше пойдёт шоссе. А там уже и до дома рукой подать.

Вскоре за холмом мелькнули первые огни Петрограда, и я невольно выдохнул. Словно мы были на волосок от чего-то страшного, и только чудом смогли вырваться. Узел тревоги, который холодным коком ворочался все это время в груди, начал ослабляться. И только тогда я понял, насколько был выжат.

Тьма уже опустилась на землю окончательно, и город встречал нас знакомыми мягкими янтарными отблесками фонарей и вывесок. После диких лесов этот свет казался почти чудом.

Гришаня сбросил скорость, и мотор заурчал тише. С каждым километром вид столицы становился чётче: серые доходные дома, первые трамвайные линии, горящие фонари, переливающиеся разными цветами вывески, редкие прохожие, которые торопились по своим делам. Из лавки на углу пахло горячим хлебом и корицей. И от этого аромата внутри что-то перевернулось.

— Наконец-то дом, — произнёс я негромко, хотя в груди всё ещё звенели отзвуки эха того полного злобы воя, который мы слышали в лесу.

Арина неподвижно сидела и смотрела в окно. Глаза её потемнели, но в них больше не было той хищной тревоги. Лишь усталость. Она выглядела измождённой, будто последние часы выжгли из неё почти все силы, поставив на грань выгорания. И теперь, эта энергия, пусть и медленно, но восстанавливалась.

— После таких мест город кажется почти добрым, — внезапно пробормотала она, рассматривая дома.

Я кивнул. Петроград действительно умел прятать свою жестокость с уличными бандами и преступностью за уютной пеленой из огней витрин и светом фонарей вечерних улиц.

Мы проехали по набережной. Вода в канале отражала огни, и от этого, казалось, будто город горит изнутри. Мокрые булыжники блестели в свете фонарей. Где-то в отдалении послышался звонок трамвая, и этот звук, обычный, мирный, разрезал вечер, возвращая к реальности.

— Куда теперь, Павел Филиппович? — уточнил Гришаня, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Ко мне, — коротко ответил я.

Водитель кивнул. Его лицо, усталое, пыльное, на миг осветилось лёгким облегчением.

— Честно, я уж думал, не выберемся из той деревни, — произнес он.

— Я тоже, — признался я. — Я тоже. Если бы не помощь Арины Родионовны…

Я взглянул на сидевшую рядом девушку. На секунду показалось, что в её зрачках мелькнул отблеск того же огня, который я видел, когда Нечаева стояла перед вооруженной вилами и топорами деревенской толпой.

— Папенька гнал машину как сумасшедший. Думается мне, что он знает правду о тех местах, — задумчиво проговорила моя невеста. — Он не особенно удивился, увидев людей с оружием.

— Главное, что помог, — буркнул Гришаня.

— Он сильный целитель, — кивнула Арина Родионовна. — Но даже я не ожидала, что он сможет сотворить такого громадного помощника.

— Иришка очень плоха, — вздохнул я и потер переносицу. — Я беспокоюсь, как бы не случилось самого худшего. Фома этого не переживет.

— Переживет, — ответила девушка и прильнула к моему плечу. — У него еще есть в запасе жизни. Но будет ли эта жизнь ему в радость. А потому, очень надеюсь, что папенька справится. И сможет удержать ее на этом свете.

Машина свернула с набережной на уже знакомую улочку. И вскоре мы остановились у моего дома. Авто въехало в арку, затормозило у крыльца.

Я вышел из машины, вдохнул воздух. Тяжёлый, влажный, но родной. Из открытого на втором этаже окна доносилась музыка. Видимо, Яблокова слушала проигрыватель. Или смотрела телевизор.

Я повернулся к Арине, протянул ей руку, помогая выйти, и девушка покинула салон, закрыв за собой дверь.

Во двор въехала вторая машина, которая остановилась рядом с нашей. Задняя дверь открылась, и из салона, держа Иришку на руках, вышел Фома. Девушка все еще была без сознания, хотя я заметил остаточный след светлой магии. Словно Нечаев успел поработать над девушкой, пока мы уносили ноги из той забытой Искупителем деревни. Губы Питерского что-то беззвучно шептали, будто молитву, а глаза полыхали таким упрямым, чистым светом, каким горят только те, кто не смирился с судьбой. Он направился к дому, где на пороге его уже встречали встревоженные Козырев и Ярослав.

— Что случилось, мастер? — обеспокоенно уточнил бывший культист.

Я только пожал плечами:

— Скоро узнаем.

Вынул из кармана телефон, нашел в списке контактов номер Лаврентия Лавовича. Нажал кнопку вызова. Лекарь взял трубку почти сразу:

— Слушаю, Павел Филиппович.

— У меня дома вас ждет пациент. Кажется, по вашему профилю, — устало сказал я. — Приезжайте как можно быстрее.

— Скоро буду, — тут же отозвался лекарь и завершил вызов. Я же убрал телефон в карман и просто стоял, глядя, как призраки открыли дверь дома, и Фома вносит Иришку внутрь. Нечаев вошел следом, ведя под руку растрепанную Зинаиду. А через мгновение в приемной послышался взволнованный голос Людмилы Федоровны.

Я взглянул на Арину Родионовну, и вместе мы отправились к дому. Поднялись по ступеням крыльца и вошли в приемную.

— Что у вас там произошло? — послышался голос Яблоковой. Женщина стояла у лестницы, глядя, как Фома и Нечаев поднимаются на второй этаж.

Она побледнела при виде лекаря и лицо ее посуровело. Но к моему облегчению она не сказали ничего, а лишь резко махнула рукой — мол, проходите.

Я прошел в комнату, сел на диван, откинулся на спинку. Подниматься наверх я не стал. Не хотел мешать Нечаеву работать. А помочь ему я не мог, потому что способностей к исцелению у меня не было.

— Пока я знаю не больше вашего, — устало произнес я и почувствовал, как на втором этаже активируются тотемы. Невольно поежился от всплеска силы, которую высвободил Нечаев.

Взглянул на сидевшую рядом невесту. Казалось, она уже пришла в себя. В глазах снова появился живой блеск, а с лица сошла мертвенная бледность. Арина Родионовна кивнула и взяла меня за руку. Она сжала мои пальцы чуть крепче, чем следовало, и произнесла так тихо, чтобы слышал только я:

— Вы все еще сильно напряжены, Павел Филиппович.

— Таких эмоций я не испытывал даже во время бунта в том острожном дворе, — признал я.

Девушка не ответила, лишь опустила взгляд. В глазах Нечаевой отражался тусклый свет лампы, и мне вдруг показалось, будто этот свет дрожит оттого, что ей самой все еще страшно.

Людмила Фёдоровна, скрестив руки на груди, наблюдала за нами. В её взгляде читалось и беспокойство.

— Пойду посмотрю, как они устроились, — ответила она после паузы. — А заодно поставлю чаю для Фомушки и Зинаиды. Ну и Лаврентия Лавовича. Он ведь приедет?

— Приедет, — заверил я женщину. — Причем обещал прибыть как можно быстрее.

Яблокова тяжело вздохнула и направилась на второй этаж с видом воительницы, которой предстоял тяжелый бой.

— Пожалуй, нам тоже не помешало бы согреться чаем, — произнесла Арина Родионовна и встала с дивана. Подошла к чайнику, нажала кнопку. Открыла заварник, достала с полки мешочек со сбором и щедро насыпала смеси в емкость.

— Расскажете все, что знаете про эту деревню? — попросил я.

— Расскажу, — ответила Нечаева, заливая в заварник кипяток. — Только предупреждаю сразу: история будет долгой.

— Этой ночью вряд ли получится заснуть, — ответил я.

Девушка взяла с полки две чашки, поставила их на поднос и вернулась к столу.

— Спасибо, — поблагодарил я Нечаеву, когда она подошла к дивану. Взял заварник и разлил по чашкам настой. От горячего пара по комнате поплыл густой аромат. Терпкий, с нотами смородинового листа сушёных трав и полевых цветов: тёплая горечь зверобоя, сладковатая пряность липы, хвойная свежесть можжевельника и тонкий, дымный след еще чего-то. Протянул одну из чашек девушке. Та с благодарностью приняла ее и обхватила ладонями. Я заметил, как Арина Родионовна прикрыла глаза, вдыхая аромат. Её дыхание стало глубже, лицо смягчилось. Она отпила глоток и впервые за всё это время тихо улыбнулась, устало, но искренне.

За дверью послышались шаги. На секунду я подумал, что люди из той деревни прибыли по наши души и уже почти на автомате щелкнул пальцами, чтобы призвать тотемы и приготовиться к бою. Но в следующую секунду вспомнил, что призраки не пропустили бы через арку никого из чужаков. И дали нам знак. А потом заметил Бусю, который аккуратно прокрался в мой кабинет, чтобы поселить там украденный из деревни цветок.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Лаврентий Лавович. Он замер у входа, снял очки, протёр стекла платком, потом взглянул на меня.

— Ну? — живо уточнил он. — Где больной?

— Наверху, — ответил я. — С ней уже работает мастер Нечаев, но думаю, ваш опыт может быть очень полезен.

Лекарь смущенно улыбнулся и поправил очки:

— Скажете тоже, опыт, Павел Филиппович, — произнес он. — Мастер Нечаев куда опытнее в лекарском ремесле.

— Возможно, не в нашем случае, — покачал головой я. — Идите, Фома вам все расскажет.

Лаврентий Лавович кивнул и поспешно направился к лестнице, оставив нас одних. Я же сделал глоток отвара и довольно прикрыл глаза, ощущая, как по телу прокатилась волна тепла и какой-то эйфории. Взглянул на девушку, но та только смущенно улыбнулась и повела плечами:

— Вам это было нужно, Павел Филиппович, — тихо сказала она.

— Спасибо, — ответил я и сделал еще один глоток.

Некоторое время, мы сидели молча. А затем Арина Родионовна повернулась ко мне и уточнила:

— Кажется, вы хотели узнать историю?

— Очень, — признался я.

— Тогда слушайте, — произнесла девушка и начала рассказ.

* * *

Арина Родионовна не обманула. История и правда вышла долгой. Часы на стене показывали почти пять, но ночь всё никак не хотела уходить. Лампа на столике тускло светилась, отбрасывая на стены мягкие тени, и в этом слабом свете лицо сидевшей рядом Нечаевой казалось особенно бледным. Пока Арина Родионовна рассказывала историю, я еще несколько раз кипятил чайник, а Яблокова принесла нам бутербродов и со словами «Поешьте хоть что-нибудь», поставила перед нами тарелку. А затем Людмила Федоровна быстро удалилась, видимо желая оставить нас наедине.

Девушка закончила рассказ, когда небо за окном уже светало, показывая, что темнота скоро сменится рассветом.

— Ночи в Петрограде все еще короткие, — глядя в окно, заметила Нечаева.

Я хотел было ответить, что это скоро изменится, но не стал. Просто молча кивнул и сделал глоток отвара.

— Занимательная вышла история, — заметил я, глядя, как воздух за окном стал будто прозрачнее, легче. Темнота за кружевом занавесок, начинала светлеть, едва заметная полоска серого света тянулась вдоль крыш.

Петроград просыпался. Скоро люди пойдут на работу, послышатся крики первых мальчишек-газетчиков и зазывал, которые будут приглашать посетить кофейни с утренней выпечкой.

Арина повернулась к окну. На мгновение на её лице отразился тот же свет, что пробивался из-за горизонта:

— Занимательная, — согласилась она. — И очень невеселая.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент, на лестнице появился Лаврентий Лавович.

Он спускался медленно, осторожно, словно боялся нарушить тишину, установившуюся в доме после бессонной ночи. Лицо лекаря было уставшим, изможденным. На лбу прорезались глубокие морщины.

Лаврентий Лавович спустился в приемную, снял очки, протёр их краешком рукава и тихо произнёс:

— Всё будет хорошо. Девушке повезло. Очень. Все же она молода. Предположу, что она унаследовала от батюшки крепкое здоровье. Зинаида сказала, что его семья отличается… — он не договорил и потер лицо ладонями. —

Я облегченно вздохнул, почувствовав, как с плеч свалился камень.

— Она спит, — продолжил лекарь. — Дышит ровно. Состояние тяжёлое, но нам удалось ее стабилизировать. Девушка потеряла много крови, но эта зараза не успела пустить корни. Правда, пришлось несколько раз очищать кровь, потому что… болезнь, как выразился Родион Романович, оказалась слишком устойчивой к плетениям света. Вы вовремя забрали ее из забытых Искупителем мест. Еще немного, и…

Он не договорил, но я прекрасно понял, что могло бы случиться, если бы Иришку продолжал лечить деревенский староста и местный знахарь.

— Теперь ей нужен покой, — закончил Лаврентий Лавович.

— Спасибо, — дрогнувшим голосом произнес я. — Вы здорово помогли. Я перед вами в неоплатном долгу.

Лекарь только покачал головой:

— Долги здесь ни при чем, — устало ответил он. — Да и работал не только я. Большую часть сделал мастер Нечаев. А еще, когда-то я давал клятву перед Искупителем о том, что буду помогать всем, кто в том нуждается.

— Не всем удается придерживаться этого пути, — заметил я. — Иногда клятвы нарушаются.

Лаврентий Лавович только качнул головой:

— Не в моем случае, мастер Чехов, — строго сказал он и направился к выходу. Уже у двери мужчина остановился, взглянул на нас и произнес:

— Я заеду днем. Проверю состояние пациентки.

— Вам вызвать машину? — предложил я.

— Ваш водитель… пообещал меня отвезти. Если вы не возражаете.

— И вы решили довериться ему? — удивился я, помня о том, как лекарь боялся вождения Гришани.

— Раз он годится для вас, мастер Чехов, то и мне подойдет, — ответил Лаврентий.

— Спасибо, — ответил я. — И до встречи.

— До встречи, Павел Филиппович, — ответил лекарь и вышел из дома.

Я посмотрел на Арину. Девушка откинулась на спинку дивана, пальцы всё ещё держали мою руку. В её глазах больше не было пламени. Лишь усталость и мягкая грусть. На улице тихо шуршал дождь. Петроград засыпал. Я встал, подошёл к окну, всмотрелся в темноту. Протер стекло и не сдержался от усмешки, глядя, как рядом с домом о чем-то спорят Козырев и Ярослав. На мостовой отражались огни, редкие прохожие спешили под зонтами. Я молчал, наблюдая, как капли дождя медленно стекают по стеклу. Где-то наверху стонала во сне Иришка, Фома что-то бормотал ей в ответ.

За окном утро уже окончательно победило. Улицы наполнялись слабым утренним светом, и Петроград выглядел мирно, будто весь этот кошмар, что мы пережили ночью, был просто дурным сном.

Арина Родионовна встала, подошла к окну и взяла меня за руку. Свет лёг на её волосы мягким золотистым ореолом. И мы молча смотрели, как над Петроградом занимается новое утро.

Глава 45

Сказка Чехова

Нечаев спустился со второго этажа через час после Лаврентия Лавовича. И я заметил, что волосы лекаря спутались, а на висках проступила испарина. Родион выглядел так, словно только что вытащил кого-то с того света. Что, в сущности, было недалеко от истины.

Я поднялся ему навстречу. Уточнил:

— Как она?

Нечаев остановился у подножия лестницы, провёл ладонью по лицу, будто стирая следы усталости, и глухо ответил:

— Жива. Фома сидит рядом с ее постелью. Не отходит ни на шаг.

Он поднял на меня усталый, но ясный взгляд.

— Спасибо за то, что пригласили Лаврентия Лавовича, — продолжил он. — Без него я вряд ли справился бы. Видимо, у него есть опыт работы с подобными… странными случаями.

Я только кивнул:

— Наверное.

Нечаев сел в стоявшее у окна кресло, устало опустил плечи. Его руки дрожали, и я налил ему чай:

— Держите. Вы сильно выгорели. Это должно помочь.

— Благодарю, — произнёс он и поднёс чашку к губам. Сделал большой глоток и покосился на сидевшую рядом со мной Арину Родионовну. Но промолчал. Отпил еще пару глотков, встал из-за стола и произнес:

— Самое забавное, что та кровь, которая вызвала странную заразу, сильно совпадала по составу с кровью Иришки. Наверное, поэтому организм и смог так долго бороться. И вы успели привезти ее в город.

Я удивленно поднял бровь, и картинка в голове начала складываться:

— Вот как?

Нечаев кивнул и допил чай:

— Ладно, ночь выдалась довольно утомительной, Павел Филиппович. Так что прошу меня простить.

— До встречи, Родион Романович, — произнес я и добавил. — Еще раз большое спасибо.

Лекарь только пожал плечами:

— Это мой долг, — ответил он. — Я не буду отправлять отчет с пояснительной запиской в Синод. Сделаем вид, что это был частный визит.

— Спасибо, — повторил я.

Нечаев вышел из приемной, оставив нас вдвоем. Арина уже дремала, положив голову на мое плечо. Я же сидел и думал о той деревне и той истории, которую рассказала мне девушка.

Мы сидели так достаточно долго. А едва часы пробили восемь, дверь приемной хлопнула. И на пороге появились Шуйский и Белова.

— Доброе утро, — начала девушка и растерянно замолчала, глядя на нас. — Что-то случилось?

В голосе Алисы прозвучала тревога, и я устало улыбнулся. Произнес:

— Все уже позади.

— Какое-то сложное дело? — с любопытством уточнил Шуйский.

Я покачал головой:

— Не по моему профилю.

Дмитрий и Алиса прошли в приемную, сели в кресла:

— Не расскажете, Павел ФИлиппович? — вкрадчиво начала девушка.

— Если вы поставите чай, — ответил я. — И поведаете наконец причину вашего визита.

— Мы просто хотели бы пригласить вас на помолвку, — буднично ответил Дмитрий, словно речь шла о совместной прогулке. — Я объявил о своем выборе перед всем высоким обществом, так что…

Он прервался, потому что Алиса ткнула его локтем в бок. Я улыбнулся:

— Поздравляю.

— Спасибо, Павел Филиппович, — ответил Шуйский.

Нечаева открыла глаза:

— Доброе утро, — сонно произнесла она и хотела было встать, чтобы в очередной раз поставить чайник, но Алиса ее опередила. Поднялась с кресла, подошла к столу и включила чайник.

— Итак, мастер Чехов, что за история произошла у вас, раз в восемь утра вы все еще не ложились спать.

— Для того чтобы рассказать ее, нужно поведать вам предысторию, — начал я. — Однажды в древние века…

Дверь снова хлопнула, заставив меня обернуться. У входа стоял отец. И вид у него был очень взволнованный:

— Людмила Федоровна сказала мне, что… — торопливо начал он.

— Все уже в порядке, — устало ответил я и добавил. — Почти. Я как раз собирался рассказать все гостям. Так что, если хочешь послушать, присаживайся. Чайник скоро вскипит.

Отец кивнул и быстрым шагом пересек приемную. Сел на диван, внимательно посмотрел на меня, и я продолжил:

— Так вот: В древние века, в одном далеком-далеком поселке, где…

Входная дверь снова хлопнула, и в этот раз на пороге появились Плут в сопровождении Екатерины Юрьевны. Компанию им составлял Юрий Волков:

— Добрый день, мастер Чехов, — начал было Гордей и тут же замолчал, переводя взгляд с Шуйского на Филиппа Петровича.

— Просто хотели поблагодарить вас за помощь, — быстро произнес Волков. — Но вижу, мы не вовремя…

Но я только махнул рукой:

— Проходите. Чай как раз закипел. А я собираюсь рассказать одну очень интересную сказку.

Плут и Волков переглянулись. Но прошли в приемную.

— В моем кабинете есть кресла, — напомнил я. — Можете прикатить их сюда. Так будет удобнее. Итак…

Но начать историю мне снова не дали. Потому что едва Гордей и Юрий исчезли в кабинете, в приемную вошли бабушка в компании Александра.

— Доброе утро, — начал я, но Софья Яковлевно нахмурилась и перебила меня:

— Какое же оно доброе? Твой отец сказал, что в ваш дом пришла беда.

— Все уже хорошо, — заверил я гостей. — Все позади.

— А что случилось? — уточнил Морозов.

— Это я как раз и хотел рассказать, — произнес я и сделал пригласительный жест. — Проходите, не стойте в дверях.

Боковым зрением я заметил, что в углу приемной собрались призраки, которые наверняка тоже хотели послушать сказку. Уточнил:

— Людмила Федоровна еще не спит?

Козырев покачал головой:

— Сидит в гостиной. Вид у нее очень грустный.

— Уговорите ее дать дополнительных чашек, — попросил я. — Гостей вышло больше, чем предполагалось.

Ярослав и Козырев кивнули и поспешно исчезли в стене. Белова же залила кипяток в заварник и принесла чайник к столу.

Из кабинета появились Волков и Плут, которые выкатили кресла, и теперь расположились в углу, с интересом ожидая истории. И я заметил, что Гордей уступил свое место Екатерине, сам же сел на подлокотник.

Я откинулся на спинку дивана, сделал глоток чая и усмехнулся:

— Ну что же, раз уж все собрались, то слушайте. Это история о глухой деревне, куда редко заглядывают путники, а если и заходят, то далеко не всегда возвращаются. Эта деревня расположилась в низине, куда сложно добраться. А путь туда лежит через лес. С другой стороны деревни идут широкие болота. Старое заброшенное место, которое будто забыл сам Искупитель.

Белова поставила передо мной чашку.

— Спасибо, — поблагодарил я девушку и сделал глоток. И хотел было продолжить, как на лестнице послышались шаги. А через мгновение в приемную спустилась Людмила Федоровна. В руках женщина держала поднос с чайником и чашками, и большое блюдо с пирожками:

— Что за собрание? — уточнила она.

— Павел Филиппович рассказывает сказку про глухую деревню, — ответила Нечаева.

Яблокова удивленно подняла бровь:

— Вот как? Уж не связана ли та деревня с…

— Связана, — ответил я. — И если хотите послушать.

— Само собой, — произнесла Яблокова и прошла к столу. Поставила поднос и разместилась рядом с отцом. И боковым зрением, я заметил, как Филипп Петрович взял ее за руку. Я улыбнулся и уже открыл было рот, чтобы продолжить, как входная дверь опять открылась, и я вздохнул.

— Доброе утро, — послышался от порога голос Суворова.

— Доброе, Алексей Михайлович, — ответил я. — Проходите.

Старый товарищ прошел в приемную, осмотрелся.

— Я пришел сказать, что дело с «Содружеством» выйдет очень громким. Дубинин велел передать вам привет и сказать, что не станет докучать вашим друзьям, если они не будут нарушать закон. Он уточнил, что вы сами должны понять, о ком речь.

— Понимаю, — усмехнулся я, переглянувшись с бывшими бандитами.

— Но мы тут собирались послушать сказку нашего Павла Филипповича, — напомнила Арина Родионовна.

Не найдя свободного места, Суворов уселся на подоконник и замер, ожидая продолжения.

— Почти старые знакомые в сборе, — заключил я. — Не хватает только мастера Зимина.

— Я здесь, Павел Филиппович, — послышался от дверей голос главы кустодиев.

— Ну вот и отлично, — заключил я.

Зимин прошел в приемную, прислонился к стене и с интересом уточнил:

— Судя по количеству людей, должно быть я попал вовремя и смогу послушать одну из тех самых сказок, о которых много слышал?

— Все верно, — согласился я и продолжил. — Так вот, в той деревне существовала традиция, что если мужчину-охотника загрызал в чаще зверь, женщины в семье делали головные уборы из красного плаща, который при жизни принадлежал охотнику.

Я заметил, как Арина Родионовна, сидевшая рядом, чуть усмехнулась. Ведь ее история в моем очень вольном пересказе действительно начинала напоминать сказку.

— И много ли таких было? — уточнила Белова и добавила. — С красными уборами?

— Достаточно, — ответил я. — Потому что профессия охотников в тех краях считалась почетной. Именно они защищали деревню от зверей, которые могли напасть после заката. И в этом селении, в семье такого охотника, родилась одна девочка. Ее отец сгинул в лесу, когда та была еще маленькой. Тело так и не нашли, только большое пятно крови у кургана, топор и обрез, с которым охотился мужчина. И по традиции мать сшила ей красный головной убор. В той деревне существовала еще одна традиция. Профессия охотников была вроде династической, и если охотник погибал, его дело должен был продолжить старший ребенок.

— И этим ребенком как раз и была та маленькая девочка? — уточнил Зимин, и я кивнул.

Боковым зрением я заметил, как Морозов нахмурился, будто вспомнил что-то знакомое. А затем усмехнулся и покачал головой. Я же продолжил:

— Девочку с малолетства обучали премудростям «охоты». Только мать девочки боялась, что ее дочь закончит так же, как и отец. Сгинет в лесу. Поэтому она очень хотела, чтобы девочка сбежала в город и начала спокойную жизнь. Но, как это часто бывает, дети редко слушают советы старших. Особенно если в крови есть зов к мщению.

Отец девочки с детства брал её с собой в лес, учил читать следы, и отличать зверя от той твари, что зверем лишь прикидывается. Потому, когда он не вернулся из последней охоты, в девочке родилось упрямое желание отомстить.

Я сделал паузу, отставил чашку и продолжил:

— Говорят, в ту ночь, когда его не стало, над деревней стояла такая большая красная луна, что даже болота светились белым пламенем. Люди прятались по домам, за хорошо защищенными магическими символами дверями, и читали молитвы Искупителю.

— Сказка эта точно не для детей, — пробормотала Белова, наливая себе чай, а стоявший у стены Зимин задумчиво потер подбородок:

— Кажется, недавно была такая же луна, — произнес он, и я кивнул:

— Все так. Но до этого мы еще дойдем. А сейчас вернемся к временам далекого прошлого. Так вот, матери все-таки удалось достучаться до девочки и постараться убедить ее покинуть деревню. Уехать в столицу, поступить учиться на кухарку, и устроиться на работу в какую-нибудь семью. Это тоже было своего рода династией, потому что бабушка и мать девочки были кухарками.

— В этой профессии куда меньше риска, чем в охоте, — заметил Волков, и я кивнул:

— Шло время. Девочка выросла, похорошела и устроилась кухаркой в семью аристократов. И даже нашла себе жениха. Но в память об отце она носила ту самую красную шапочку. И время от времени, когда над болотами вставала большая, красная луна, она возвращалась в деревню. Чтобы найти того, кто убил отца. Уходила в лес тогда, когда опасались даже самые умелые охотники.

Я ненадолго замолчал, чувствуя, как по комнате пробежал лёгкий холодок. Напитавшиеся силой призраки, стоявшие у стены, тоже внимательно слушали мою «сказку».

— И вот недавно, она напала на след, по которому шла, пока не вышла к старому кургану. Туда, где, по слухам, погиб ее отец. У подножия кургана она и увидела того зверя.

Я замолчал на мгновение, позволив слушателям представить его.

— Она бросила ему вызов, сразилась и убила его в честном бою. Тем самым топором, который достался ей от отца. А затем сожгла останки. И когда она стояла и смотрела на огонь, за ее спиной появился еще один зверь. Который не спешил нападать.

Я откинулся в кресле, наблюдая, как свет из окна медленно ложится на лица моих слушателей. А затем продолжил:

— Зверь стоял, будто боролся с самим собой. Потом поднял морду, глухо завыл, обозначив свое присутствие. Девушка резко развернулась и приготовилась к бою, но застыла, заметив знакомые черты в облике зверя. Это и не дало ей нанести первый удар. А вот зверь так и не смог перебороть свою натуру. И напал. Это был тяжелый бой. Зверь сильно покусал девушку, но она одержала победу. И добавила в костер второе тело. С тяжелым сердцем возвращалась она в деревню. Хотя и понимала, что ее отец теперь не просто отомщен, но и освобожден от тяжкого бремени быть зверем. С каждым шагом силы покидали ее, но с рассветом она смогла выйти на опушку леса перед деревней, где и потеряла сознание. Где ее и подобрали охотники. И отнесли в дом старосты. От укуса девушка сильно захворала. Металась в горячке, а охотники и даже местный деревенский знахарь не ведали, что делать с этой болезнью. Просто присматривали за больной и молились Искупителю, чтобы она поправилась.

— Так себе у них там уровень лекарского дела, — заметила Елена Анатольевна. — По-хорошему натравить бы на ту деревню проверку из прокуратуры. За оставление в опасности.

Я только развел руками:

— Говорю же, что про то поселение забыл даже Сам Искупитель. Но в этот раз он прислушался к мольбам селян. И прислал в деревню спасательный отряд. Правда, среди прибывших оказался потомок тех самых лесных зверей, с которыми столетиями сражались охотники.

Боковым зрением я заметил, как Плут усмехнулся, видимо, понимая, о ком идет речь.

— Так что селяне взялись за вилы и топоры. И кабы не спустившийся на землю слуга Искупителя и один особый ритуал, пришлось бы отряду вступить в бой. И возможно сгинуть в тех болотах. Но спасители забрали болезную, выбрались из тех глухих мест и привезли ее в город, где лекари смогли избавить ее от хвори.

В комнате повисла тишина. Даже призраки не шелохнулись. Я взглянул на собравшихся. Все выглядели чуть спокойнее. Алиса с Шуйским, которые сперва пришли с вестью о помолвке, слушали с каким-то странным вниманием, словно тоже знали: не каждая сказка кончается «и жили они долго и счастливо». Белова отставила чашку, задумчиво глядя на её дно, и тихо пробормотала:

— Грустная сказка.

Шуйский молчал, смотря себе под ноги.

— Грустная, — согласился Морозов. — Но хорошая. В тех краях, откуда я родом, тоже есть такие «охотники». Правда, истребляют они не только лесное зверье.

Я кивнул.

— Возможно. В каждой сказке есть доля правды. А иногда и вся правда, которая просто замаскированная под небылицу.

— А девочка, стало быть, выжила? — обеспокоенно уточнила Софья Яковлевна.

— Конечно, — ответил я. — Хвала Искупителю, она жива.

— И будет жить, — послышался от лестницы хмурый голос Фомы.

Я отвернулся. Питерский стоял в приемной, усталый, но довольный.

— Она заснула, — продолжил парень. — А я вот решил спуститься, чтобы послушать. И спасибо сказать, что лекарей помочь попросили. Они свое дело знают.

— Давно там стоишь? — с улыбкой уточнил я.

— Достаточно, чтобы узнать финал, — ответил тот. — Но я со второго этажа все слышал. У меня слух чуткий. Как у кота.

Все засмеялись, но в этом смехе чувствовалось то самое облегчение, которое приходит только после долгой ночи. И на какой-то миг в приемной стало чуть теплее. Даже дождь за окном, казалось, был просто напоминанием о том, что долгая, полная ужасов ночь кончилась, а утро, наконец, всё-таки наступило.

Я улыбнулся, сделал глоток чая и отставил чашку. Впереди была еще долгая практика, на которой у меня будет еще много интересных дел, в этом я был уверен. Но сейчас, в кругу людей, которых я мог бы назвать друзьями, мне наверное впервые в жизни было тепло и уютно.

На этом все, любите страну:)

Коллектив авторов благодарит читателей, которые до конца следили за приключениями адвоката Чехова, надеемся, вам понравилось.

Мы готовим для читателей новую историю по миру адвоката, так что скорее всего, сказки не закончатся, а просто будут рассказываться другим персонажем:)

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Чехов. Книга 15. Последнее дело

Content

Чехов. Книга 15. Последнее дело

Глава 1 Возвращение

Глава 2 В строю

Глава 3 Внезапный визит

Глава 4 Старый знакомый

Глава 5 Поддержка некроманта

Глава 6 Союз нерушимый

Глава 7 Выбор пути

Глава 8 План, надежный, как…

Глава 9 Вечерние разговоры

Глава 10 Утро

Глава 11 Исполнение обещаний

Глава 12 Новые факты

Глава 13 Исповедь

Глава 14 Вечерние откровения

Глава 15 Доброй ночи

Глава 16 Утренние визиты

Глава 17 Добро пожаловать в…

Глава 18 Другой мир

Глава 19 Дорога домой

Глава 20 В гостях у репортера

Глава 21 Лед тронулся

Глава 22 Призрачное общежитие

Глава 23 Визит в банк

Глава 24 Дела прошлого

Глава 25 Переговоры и договоры

Глава 26 В чайной

Глава 27 «Эгоист»

Глава 28 Из тьмы

Глава 29 Тайны закрытого клуба

Глава 30 Ромео и Джульетта

Глава 31 Домой

Глава 32 Домашние посиделки

Глава 33 На бал

Глава 34 Церемония

Глава 35 Предложение

Глава 36 Аудиенция

Глава 37 Откровения

Глава 38 Задушевные беседы

Глава 39 Ночь перед началом

Глава 40 Утренние гости

Глава 41 Открытия

Глава 42 Деревня средь шумных лесов

Глава 43 Гостеприимство

Глава 44 Дом, милый дом

Глава 45 Сказка Чехова

Nota bene