Курсант. На Берлин — 4

Финляндия, Хельсинки, май 1939 года

В старом трёхэтажном здании на углу Фредрикинкати и Ратакату, которое в Хельсинки было известно каждому добропорядочному гражданину, а недобропорядочные и вовсе обходили его стороной, царила напряжённая тишина.

Все сотрудники этого заведения (не к ночи оно будет упомянуто), именно сегодня старались вообще не появляться из своих кабинетов. А если им и приходилось по какому-то неотложному делу все же перемещаться с этажа на этаж, то они делали это тихо, почти беззвучно. Поэтому старое трёхэтажное здание на углу Фредрикинкати и Ратакату выглядело сегодня опустевшим.

Причина столь удивительных событий была проста. Она упиралась в одного, конкретного человека.

Эско Риекки, бессменный руководитель Центральной Сыскной Полиции Финляндии, сидел в своём кабинете, нахмурив кустистые, густые брови и уставившись в одну точку. Со стороны казалось, что господин полковник усиленно о чем-то думает. Именно он и был той самой причиной, по которой все сотрудники сыскной полиции усиленно изображали из себя несуществующих призраков, дабы не попасть под его горячую руку.

Эско пребывал в скверном расположении духа уже несколько дней. Даже финский воздух, такой привычный, такой родной и успокаивающий, ощущался совершенно чужим, не способным избавить от горечи берлинского унижения. А это было самое настоящее унижение. Чего уж скромничать.

Начальника сыскной полиции Финляндии просто-напросто вышвырнули из Германии, словно провинившегося мальчишку. Вышвырнули! А ведь его, старого лиса, много лет боялись и уважали даже враги. С ним считались. Его ценили.

Эско поднял голову, когда в дверь кабинета тихо постучали.

— Войдите, — глухо произнёс он.

На пороге появился его старший заместитель, лейтенант Элиус Корхонен.

— Вызывали, господин Риекки?

— Да, Элиус. Мне нужно, чтобы ты поковырялся в одном дельце.

Элиус вопросительно изогнул бровь.

— В каком именно, господин полковник?

— Помнишь покушение на Генриха Мюллера, которое произошло здесь, в Хельсинки. В марте этого года.

Корхонен кивнул. Он помнил. Тогда вся «охранка» стояла на ушах. Слыханное ли дело, в Финляндию инкогнито прибыл оберштурмфюрер немецкого Гестапо, а его во время светского раута едва не пристрелили, как самого обычного человека.

— Оно было передано в руки немецких коллег, господин Риекки. Материалы, которые у нас остались, минимальны. Расследование вели люди самого Мюллера. Вы же помните? Они сразу отодвинули нас в сторону. Ну, может, только на самом начальном этапе использовали как мальчиков на побегушках.

В словах Корхонена прозвучало плохо скрытое недовольство.

— Я знаю, Элиус, — голос Эско стал жёстче. — Но меня это не устраивает. Я хочу, разобраться с тем случаем поподробнее. Если конкретно, меня интересует человек, напавший на господина Мюллера. Разыщи любые следы, способные привести нас к нему. Ну… Или к пониманию, кто это вообще такой. Я хочу, чтобы ты просмотрел всё, что у нас есть. Каждую мелочь, каждую деталь. И допроси тех, кто хоть как-то был причастен. Кто даже просто проходил мимо, но мог запомнить этого человека. Мне нужны все ниточки.

— Но зачем, господин Риекки? — осторожно спросил Элиус. — Люди господина оберштурмфюрера…

— Штандартенфюрера. — Перебил Риекки своего помощника. — Уже штандартенфюрера.

— Эм… Хорошо…

Элиус постарался сдержать вздох, готовый сорваться с губ. Какая, к чертовой матери, разница, кем сейчас является Мюллер. Хоть оберштурмбаннфюрером, хоть штандартенфюрером, хоть самим дьяволом. Конкретно в данном случае это совсем не важно.

— Вы же знаете, господин полковник, нас тогда люди из гестапо просто исключили из расследования. И по факту потом было объявлено, что нападавшего так и нашли. Он исчез, испарился. Сложно будет начать с нуля.

— Сложно⁈– Переспросил Эско, буквально пронзая Корхонена злым взглядом. Пожалуй, если бы взгляды могли убивать, правая рука начальника сыскной полиции уже лежал бы на полу, испуская последний вздох.

— Все сделаем. — Элиус тут же исправил свою оплошность. — Только… Скажите, господин полковник, почему вас интересует этот случай? Чтоб понимать, что именно мы ищем.

— Потому, что у меня есть основания полагать, там не всё так чисто, как нам показалось. И еще у меня есть смутное, очень смутное подозрение, что этот человек, покушавшийся на штандартенфюрера… Что он играет какую-то роль в истории Алексея Витцке. Вот на это обратите особое внимание. Любые зацепки, любые ниточки, способные хотя бы косвенно связать Алексея с нападавшим…В общем, я хочу знать все.

Элиус Корхонен, которому не так давно исполнилось всего тридцать лет, был одним из немногих, кого Эско не считал идиотом. Он доверял ему, а потому Элиус не стал вдаваться в подробности. Достаточно того, что причина крылась в чёртовом Алексее Витцке, который за недолгое время пребывания в Хельсинки попил сотрудникам сыскной полиции всю кровь. Когда этот русский, наконец, уехал из Финляндии, Корхонен, как и многие другие, выдохнул с облегчением. Судя по тому, что Риекки снова озадачился Витцке, очень зря они все расслабились.

Эско отпустил Корхонена и опять погрузился в свои тяжелые мысли. Он снова переживал те минуты в кабинете Мюллера, которые запали ему в душу. Унижение жгло его изнутри, словно самый страшный, медленно убивающий яд.

Начальника сыскной полиции пригласили в Гестапо на следующий же день после того крайне дурацкого по своей сути, но очень поганого по своим последствиям, ограбления. Разговор с Мюллером начался без предисловий.

— Господин Риекки, — голос штандартенфюрера звучал ровно, чётко, как стальной клинок. Эско буквально чувствовал, каждое слово произносимых Мюллером фраз, режет, вонзается в сознание. — Признаться, я разочарован…

Мюллер сидел за своим массивным столом, неподвижный, как памятник. Ни один мускул не дрогнул на его лице с того момента, как начальник сыскной полиции Финляндии приступил порог кабинета.

Эско, стоял перед ним, чувствуя себя не опытным главой одного из самых главных ведомств, а провинившимся школьником. А еще, почему-то именно в этот момент Риекки вдруг вспомнил, что на той самой вечеринке в Хельсинки, когда Алексей Витцке прикрыл Мюллера от выстрелов неизвестного, он сам привёл туда Алексея, чтобы представить его Мюллеру. Как иронично.

— Мы доверили вам надзор за нашим… эээ… ценным источником, — продолжил Мюллер, сделав едва заметную паузу. — А вы, по всей видимости, позволили ему обвести себя вокруг пальца… И не только себя, но и нас. Надеюсь, вы это понимаете?

Эско молчал, стиснув зубы. Он ждал следующего удара. А то, что удар будет, сомневаться не приходилось. Иначе, зачем еще Мюллеру вызывать Риекки к себе.

— Скажите-ка мне, господин полковник, какова ситуация на данный момент с Алексеем Витцке?

Эско поднял удивленный взгляд на Мюллера. Он издевается? Зачем спрашивать о том, что известно им обоим, и штандартенфюреру и самому Риекки? А в следующую секунду до полковника, наконец, дошло. Речь идет о более конкретных вещах, чем ему подумалось изначально.

Да, по приезду в Берлин, Эско получить распоряжение от Мюллера, соответственно которому он должен был приглядывать за Витцке. Естественно, русского контролировали в том числе и люди гестапо, невидимые и профессионально подготовленные. Но полковник был нужен Мюллеру как человек, находящийся рядом с Алексеем в открытую.

Проблема в том, что сам Риекки свои истинные цели перед немцом не афишировал. Делал упор исключительно на желание выслужится перед «друзьями» из Гестапо и ни слова не говорил о том, что Сергей Витцке оставил в одном из Берлинских банков драгоценности. Но теперь, именно теперь Эско понял, Мюллер и сам прекрасно знал о тайнике. Вот, на что он сейчас намекает. На тайник. На то, что в процессе этого чертового ограбления драгоценности ушли из-под носа не только полковника, но и самого Мюллера.

— Господин штандартенфюрер… — Начал Эско, лихорадочно соображая, как бы объяснить Мюллеру свое молчание об истинных целях, приведших начальника сыскной полиции Финляндии в Берлин.

— Тихо! — Рявкнул вдруг немец. Сначала Эско даже не понял, что этот окрик предназначен ему. Что кто-то вообще позволил себе говорить с ним в таком тоне. — Я не хочу слышать весь тот бред, который вы сейчас собираетесь вылить на меня, как вонючие помои. Вы скрыли от нас важную информацию. Но… Скажу вам прямо, мы от вас тоже кое-что утаили. В банке находились не только драгоценности. Там была еще одна, крайне ценная вещь. В любом случае эта вещь, а также доагоценности, утеряны в результате…ммми…в результате весьма экстравагантного ограбления. Уже это заставляет нас напрячься. Однако, дальше-больше. Мои люди еще вчера, к ночи нашли тех, кто принимал участие в этом дурацком мероприятии. Так называемых грабителей. И знаете, что? Знаете, какой итог ждал моих людей в результате поиска? Все участники этого действа — сплошь коричневорубашечники, недовольные своей новой ролью после Ночи длинных ножей. Штурмовики! Странная месть с их стороны, не находите? Потому как поверить в то, что эти бравые парни вдруг решили поменять образ жизни и стать преступниками, я, знаете ли, никак не могу. Месть — куда ни шло.

— То есть… Все, что вчера произошло, совершили парни из СА? — Осторожно поинтересовался Эско.

— Господин полковник… — Мюллер тяжело вздохнул и закатил глаза. — Вы всерьез полагаете, что они дошли до подобной идеи сами? Вы чем сейчас слушали? Повторяю еще раз. Им не могло прийти в голову просто так, наживы ради, пойти грабить банки. Тем более, именно этот, конкретный банк. Те, кого мы смогли задержать — пешки. Они в один голос твердят о том, что их позвали на этот грабеж исключительно, чтоб насолить…

Мюллер вдруг замолчал. Риекки, не выдержав напряжения, немного подался вперёд. Он очень желал сейчас услышать, кому же именно должны были насолить эти остолопы.

— А что вы на меня так уставились, господин полковник? — Усмехнулся Мюллер. — Все. Продолжения не будет. Потому как эти штурмовики толком не смогли ни черта объяснить. Кроме того, что грабёж — это запланированная акция, которая должна была каким-то удивительным образом упрочить положение СА. По нашим данным вчерашнее ограбление организовали Герхардте Шмидт и Хайнц Беккер. Они были идейными вдохновителями, собравшими и организовавшими остальных. Именно эти имена назвали остальные, кого мы смогли арестовать. Но когда мои люди пришли за этими господами, не поверите, но их обоих нашли мёртвыми в собственных квартирах. Официальная версия — самоубийство. Однако… Вы же в курсе, что я некоторое время работал в полиции? Я видел слишком много мёртвых тел за свою карьеру и могу сказать вам точно: это было убийство, обставленное как суицид. Слишком чисто. Слишком удобно. А главное, на этих двоих мы потеряли ниточку. Мы потеряли след к настоящему организатору, потому как даже ослу понятно, их кто-то подтолкнул. А я, знаете ли, господин полковник, далеко не осел.

Мюллер снова замолчал, уставившись на Риекки с таким видом, будто Эско мог бы оспортить последнее утверждение. Начальник сыскной полиции, естественно, промолчал, но всем своим видом постарался показать, насколько искренне он не считает штандартенфюрера ослом.

— Однако… Если бы вы с самого начала упомянули истинную причину появления Алексея Витцке в Финляндии, если бы вы с самого начала рассказали мне о тайнике… — Продолжил Мюллер, — Возможно, все могло сложится иначе. Я, к сожалению, узнал об этом совсем недавно. Поэтому…Мы ценим ваш вклад, господин Риекки, — голос Мюллера стал чуть холоднее, словно он устал от этой беседы. — Но на данном этапе в ваших услугах гестапо больше не нуждается. Я полагаю, у вас накопилось достаточно дел в Хельсинки.

Это был самый настоящий пинок под зад. Эско просто вышвырнули. Словно собаку. Унижение жгло хуже любой пощёчины. Эско Риекки, который столько лет вёл свою собственную войну против русских и коммунистов, был выставлен дураком на немецкой земле.

И вот теперь он, Эско Риекки, сидел в Хельсинки и чувствовал, что один осел все же в этой истории есть. Он сам.

Его звериное чутье, которое всегда указывало верный путь, кричало: «Ложь! Всё это липа!» Причем, липа не только со стороны тех, кто организовал ограбление. Вообще вся история с Витцке становилась все больше и больше похожа на карточную игру с шулером.

Ограбление было тщательно срежиссированным спектаклем. Тут не поспоришь. Мог ли действительно Алексей Витцке обвести всех вокруг пальца? Вполне. У Эско с самых первых дней знакомства с этим русским было ощущение, что он ведет свою игру.

Но Мюллер… К господину штандартенфюреру у Эско тоже имелись вопросы. Полковник никогда в жизни не поверил бы, что немца так сильно расстроило исчезновение каких-то там драгоценностей. А Мюллер не просто расстроился. Он был чертовски зол. Так злиться Мюллер мог лишь по одной причине. Если упомянутая им важная «вещь» важна настолько, что от нее зависит чуть ли не судьба Рейха. И вот тут вопрос… Какого черта? Что за вещица могла находится в тайнике Сергея Витцке.

В общем, после нескольких дней, проведённых дома, Эско понял, он должен докопаться до истины. И сделает полковник это здесь, в Хельсинки. Пусть все думают, что он вернулся, чтобы заниматься своими «финскими делами». Эско начнёт сначала. С самого начала. С того места, где этот русский перешел границу. Он опросит каждого, кто имел к этому отношение. Каждого пограничника, каждого служащего. Но прежде всего, он отправится туда, где Алексей жил в Хельсинки.

Эско быстро встал, надел пальто, вышел из здания и поймал такси. Дорога до отеля «Kämp» заняла не так много времени. Господин полковник смотрел в окно, как мимо проносились знакомые улицы Хельсинки, но мысли его были далеки от повседневной суеты. В голове крутились обрывки информации, недомолвки, собственные ощущения. В этом деле имеется слишком много белых пятен.

Отель «Kämp» встретил его показной роскошью и сдержанной вежливостью. Алексей Витцке жил здесь по распоряжению самого Риекки, в специальном номере. За ним, по приказу Эско велось наблюдение из соседнего помещения. Сейчас это казалось недостаточным.

Начальник сыскной полиции прошел к стойке регистрации, его тяжёлый, уверенный взгляд заставил дежурного администратора выпрямиться.

— Мне нужен Олав, — коротко бросил Эско.

Администратор тут же засуетился, спеша вызвать упомянутого человека. Не прошло и пяти минут, как появился Олав, невысокий, худощавый мужчина с нервными повадками. Он был одним из тех, кого Эско использовал для деликатных поручений, и его роль в слежке за Витцке, когда тот находился в гостинице, была достаточно важной.

— Господин Риекки, — Олав заискивающе кивнул. — Чем могу служить?

— Олав, — голос Эско звучал тихо, но это не сулило ничего хорошего. — Мы поговорим о господине Витцке. Я хочу, чтобы ты вспомнил каждую деталь, связанную с его пребыванием здесь. Каждый шаг, каждое слово, каждую мелочь. Все, о чем ты мог не рассказать мне. Ничего не упусти. Понятно?

Олав побледнел. Эско мысленно поаплодировал себе. Он просто молодец! Правильно начал действовать. Судя по реакции Олава, чертов идиот что-то утаил от Эско. Наверное, либо счел неважным, либо… Либо снюхался с Витцке…

— Так точно, господин Риекки. Я всё вспомню.

— Замечательно… — полковник кивнул в сторону служебного помещения. — Идём подальше от посторонних. И не дай бог тебе, Олав, не вспомнить хоть какую-то деталь… Не дай бог…

Глава 1

Я предаюсь воспоминаниям и собираюсь действовать

Дождь барабанил по зонтам случайных прохожих, превращая тротуары Унтер-ден-Линден в черные зеркала, в которых отражались искаженные огни фонарей и проплывающие, словно призрачные корабли, черные «Мерседесы».

Я стоял под козырьком кинотеатра «УФА-Паласт», наблюдая за потоком нарядной публики, стекавшейся на премьеру очередного патриотического опуса. Мой фрак казался мне тесным и чужим, как и роль, которую я играл весь последний месяц. Костюм сидел идеально, но тяжелая, плотная ткань словно сковывала движения, душила.

Работа на гестапо… Фраза звучала в голове горькой насмешкой.

Формально — да. Я исправно посещал приемы, салоны, театральные премьеры и студийные просмотры. Общался с писателями, режиссерами, актерами. Собирал сплетни, слухи, отмечал «сомнительные» высказывания и недвусмысленные шутки в адрес партии или самого фюрера. Периодически сдавал Мюллеру аккуратные доклады — чаще всего о второстепенных фигурах, чья вина была весьма относительна, но вполне достаточна для того, чтоб фашист мог поверить в мое рьяное желание служить Рейху.

Каждый такой доклад оставлял во рту кислый, тошнотворный привкус. Я стал частью машины террора, пусть и на самой ее периферии. Это была цена выживания. Выживания моей Родины. Звучит пафосно, конечно, а по сути — я просто сливал Мюллеру тех, кем не жаль пожертвовать ради своих интересов.

Однако истинная моя работа была иной: глубже, опаснее. Я не только искал «врагов рейха» среди богемы в угоду Мюллеру, я искал слабые звенья, потенциальных информаторов — тех, кто, как Ольга Чехова, мог бы работать на Советский Союз, кого можно было бы завербовать для Центра.

Времени до Второй Мировой оставалось все меньше и меньше. А потом начнется Великая Отечественная. Раз уж я не могу предотвратить это, нужно хотя бы постараться подготовить базу здесь, в Берлине. Базу, которая позволит получать необходимые для скорейшей победы сведения. Надеюсь, в этом я смогу преуспеть. Имею в виду, в скорейшей победе.

Однако, все оказалось не так уж просто. Не могу сказать, что мои потуги увенчались успехом. Месяц прошел впустую. С агентами было туго. Страх перед правящей в Германии силой парализовал людей сильнее, чем я предполагал, или, возможно, моя тщательно выстроенная репутация раздолбая и любителя красивой жизни работала против меня. А я очень постарался выстроить именно такую репутацию. Даже Мюллер начал верить в нее.

Каждый раз, когда я с восторгом описывал ему, как замечательно, как профессионально мной был вычислен очередной «враг Рейха», штандартенфюрер еле заметно кривился. Его, похоже, нервировала моя напускная манера превозносить собственные заслуги и тот идиотский, детский восторг, с которым я раскидывал понты перед шефом Гестапо.

Сегодняшний вечер был частью этой игры. Я пришел на премьеру фильма «Борьба за родину», чтоб своими глазами посмотреть, как очередной «враг» получит по заслугам. По крайней мере, Мюллеру была озвучена именно такая причина моего появления на кинопоказе. Мол, желаю сам видеть, как это произойдёт. Фашист, который вдоволь наслушался за последний месяц дифирамбов, воспеваемых мной самому себе, в эту причину поверил.

Сам фильм, скажем честно, был редкостной хренью. Типичная нацистская агитка о доблестных крестьянах, защищающих свой клочок земли от коварных славянских бандитов (читай — поляков). Но один плюс все же имелся. Премьера, на самом деле, давала идеальный повод не только понаблюдать за элитой Третьего рейха в неформальной обстановке, но и подобраться к двум моим самым важным целям.

Первая — Вилли Леман. Он по-прежнему оставался ценнейшим активом. Сотрудник гестапо, начальник отдела контрразведки на военно-промышленных предприятиях Германии, гауптштурмфюрер СС и криминальный инспектор. В гестапо Леман курировал оборонную промышленность и военное строительство Третьего Рейха

Под позывным Брайтенбах Леман был завербован внешней разведкой ещё до Большого террора. Он поставлял невероятно ценные сведения о внутренней структуре рейха, планах вермахта, новых разработках вооружений.

Однако чистки в НКВД, погубившие многих моих предшественников и коллег, оборвали связь с ним. Моя задача, порученная Шипко, заключалась в том, чтобы восстановить этот контакт. Ну и в том, чтоб его проверить.

— Не уверен, Алексей, что Брайтенбах остался верен своим убеждениям. Слишком уж он стремиться к восстановлению связи. Сначала передавал информацию через одну американскую леди. А недавно… попытался оставить сообщения для Центра через торговое представительство СССР, что для него невероятно рискованно. — Сказал Шипко буквально за пару дней до моего исчезновения из Секретной школы.

По сути, он прямым текстом заявил, что наше руководство, которое и без того имеет склонности к некоторым параноидальным привычкам, сильно сомневается в искренности намерений Лемана. Мол, странно, что человек так настойчиво сует голову в петлю, желая доносить Советскому союзу важную информацию.

Соответственно, в отношении Лемана моя задача усложнялась. Мне нужно было не только восстановить связь с ним, но и понять, чем руководствуется этот немец и можем ли мы ему верить.

Второй целью оставался Харро Шульце-Бойзен, числившийся в списках Шипко под псевдонимом «Старшина». Офицер Люфтваффе, служивший в разведывательном отделе Министерства авиации, близкий к самому Герингу, который был свидетелем на его свадьбе. С его женой, Либертас, я познакомился месяц назад в доме у Ольги Чеховой.

Так вот… сегодняшний вечер должен был стать моим шансом не только состыковаться с Леманом, если повезет, но и через Либертас выйти на ее мужа. Мой план заключался в том, чтобы она представила меня Харро как «хорошего друга Ольги Чеховой». Сама Ольга, к слову, на этом празднике жизни отсутствовала — ей пришлось уехать на съемки за город, что лично мне было только на руку. Черт его знает, как пройдет этот вечер. Рисковать Ольгой сильно не хотелось бы. Ее ценность слишком велика.

Целый месяц я не мог подступиться к этим людям, имею ввиду Лемана и Харро. После истории с архивом отца, а вернее с его исчезновением из поля зрения Мюллера, гестапо следило за мной слишком пристально, каждый шаг был под контролем.

Лишь после месяца «лояльной» работы на штандартенфюрера, когда я, казалось, доказал свою преданность, слежка немного ослабла. Сегодняшний вечер был моим шансом. Мюллер намекнул, что ожидает от меня «интересных наблюдений» после мероприятия. И он их непременно получит. Уж я непременно сегодня буду «наблюдать» максимально пристально.

Я потянул воротник рубашки. Влажный берлинский воздух лез под одежду, несмотря на то, что сейчас конец мая и вообще-то должно быть тепло.

Внезапно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернулся — в толпе у входа мелькнуло слишком равнодушное лицо: молодой человек в скромном костюме, подозрительно быстро отвел глаза. Гестапо? Британцы? Или просто параноидальная привычка везде и всюду видеть врагов?

Я сделал шаг назад, глубже прячась под козырёк, вынул из кармана пачку папирос, вытащил одну и закурил. Да, в Германии сейчас полным ходом шла антитабачная компания, но, к счастью, купить папиросы можно было вполне спокойно.

Затем снова скользнул взглядом по толпе зрителей, подтягивающихся к кинотеатру. Парень исчез. Ну ладно… Черт с ним. Кем бы ни был этот тип, хрен ему, а не информация. Скорее всего, один из гестаповцев.

После истории с архивом Мюллер, хоть и не имел доказательств моей причастности к «ограблению», относился ко мне с ледяным подозрением. По факту доказать он ничего не мог. Подкидыш сработал исключительно чисто. Все, кто мог назвать настоящего организатора нападения на банк, приказали долго жить в первые же часы после ограбления.

Было ли мне жаль этих парней, чьей наивностью воспользовался Ванька? Вообще нет. Сострадание в данном случае неуместно. Все они — враги, а моя цель оправдывает средства. Архив должен был исчезнуть и он исчез.

Да, в первые дни меня еще слегка подтрясывало от мысли, что Мюллер все же найдет, за что зацепиться. К счастью, Подкидыш и правда оказался лучшим организатором фальшивых ограблений. Гестапо осталось с носом. Впрочем, как и британцы.

С Ванькой с того дня мы не встречались. Слишком рискованно это было. Но я еще до ограбления оставил Подкидышу четкую инструкцию, куда нужно спрятать архив. Был ли я уверен в Ваньке? Как ни странно, да.

Я точно знал, он не полезет в шкатулку, не станет проверять ее содержимое. Причина вовсе не в фантастической порядочности Подкидыша. Конечно, нет. Дело в том, что он прекрасно знает, какая опасная штука этот архив. Без деталей и подробностей, конечно, но тем не менее.

Ванька просто не захочет рисковать собственной головой. Потому что эта голова не будет стоить ни гроша, если в ней появятся столь опасные знания. Соответственно нашей предварительной договоренности, Иван ждал от меня определенного знака. Только после этого мы с ним встретимся и я заберу бумаги. Сейчас же, архив, как и драгоценности, канули в неизвестность. Для всех.

Вторым человеком, продолжающим сомневаться в факте исчезновения архива, была Марта Книппер. Ох она и ругалась после того, как мы из банка вернулись домой. Пожалуй, это был первый и последний случай, когда немка чуть не сорвалась. Когда позволила настоящим эмоциям выплеснуться наружу. Правда, достаточно быстро она взяла себя в руки, списав нервоз на пережитый страх. Поняла, что па́лится со страшной силой.

На данный момент наши с ней отношения превратились в хрупкое перемирие, полное невысказанных обвинений: она была уверена, что я что-то скрываю о той шкатулке и о том ограблении.

Ну что ж… Опыт, как говорится, не пропьёшь. Чертова Марта была права, ее шпионское нутро очевидно подсказывало ей верно. Вот только доказать это у нее не имелось никакой возможности. Поэтому каждый из нас снова продолжил играть свою роль. Марта — роль доброй хозяйки, заботливой вдовы, которая в моем лице обрела чуть ли не сына. Я — роль человека, дорвавшегося до хорошей жизни, благодарить за которую нужно Германию и фашистов.

Естественно, о моем сотрудничестве с гестапо Марта не знала. Это же тайная служба, чтоб ее. Официально я активно вливался в круги киношной элиты и интеллигенции. Естественно, в первую очередь с помощью Чеховой.

Немка даже попыталась пару дней назад напомнить мне, что я, вроде как, сын Сергея Витцке, невинно убиенного. Мол, с моей стороны даже как-то неприлично настолько кайфовать от новой жизни. Но я со смехом ответил ей, что прошлое должно оставаться в прошлом. Будущее — вот где нужно искать смысл.

Думаю, Марта, как и Мюллер, поверила в мою игру. По крайней мере я заметил, что коситься в мою сторону она начала с сожалением и разочарованием. Видимо, думала, что окончательно теряет парнишку, которым можно управлять всего лишь надавив на воспоминания об отце. А управлять Марта, конечно же, хотела.

Подозреваю, она не отпускала мысль все-таки разыскать архив. Буквально позавчера, когда мы с Бернесом неожиданно вернулись с очередного «прослушивания» раньше обычного, я буквально нос к носу столкнулася с тремя бравыми парнями, одного из которых узнал сразу же.

Это был тот самый идейный придурок, за чьим выступлением перед друзьями мы с Клячиным наблюдал возле ночного сквера. Один из штурмовиков, недовольных нынешним положением дел.

Учитывая, что до этого Марта свои контакты с коричневорубашечниками не светила, думаю, эта встреча носила определённый характер. Она снова пыталась выяснить, кто нанял товарищей-штурмовиков для ограбления, потому как факт участия в столь вопиющем безобразии парней из СА гестапо не только не скрывало, оно его даже выпячивало.

Немка упорно продолжала копать носом во все стороны, чтоб найти след архива. Впрочем, ее понять можно. Если Мюллером двигали интересы Германии, фрау Книппер заботилась только о своей заднице. Исходя из ее предыдущих рассказов, большая часть которых либо лживая, либо слегка надумана, Марте из Берлина не свалить без архива. А она именно этого и хочет. Уехать из Германии куда-нибудь в сторону Туманного Альбиона. Вот это, пожалуй, самая настоящая правда.

Кстати, мой «друг» и «товарищ» Эско Риекки исчез из Берлина почти сразу после инцидента, произошедшего в банке, но я не сомневался, что финн не оставит попыток выйти на след «драгоценностей». Я прекрасно помнил взгляд господина полковника, которым он одарил меня в банке. Ненависть, подозрение, пожелание сдохнуть. Естественно, пожелание предназначалось мне. Эско из принципа не отцепится от этой темы. Даже несмотря на то, что, насколько мне известно, из Берлина его вышвырнул лично Мюллер.

Ну и еще, конечно, оставались британцы… Уверен, англичане в данном вопросе не могли делать ставку только на фрау Марту. По-любому у них есть еще запасные сценарии.

Я снова покрутил головой, пытаясь определить слежку или контроль с чьей-либо стороны, но ничего подозрительного больше не обнаружил.

— Ну ладно… Черт с вами… — Буркнул я тихо под нос и направился ко входу в кинотеатр.

Внутри вполне ожидаемо царили показная роскошь и оживление. Зал гудел, наполненный высокомерным смехом и звоном бокалов. Дамы в шелках и мехах, мужчины во фраках и мундирах. Запах дорогих духов смешивался с запахом свежей краски и волнения. Я не стал сразу проходить в зал, а остался в фойе, высматривая нужные лица.

Мой взгляд скользнул по рядам, выхватывая знакомые профили. Вот Магда Геббельс, излучающая холодное, почти ледяное величие, ее идеальная прическа и безупречный наряд лишь подчеркивали отстраненность. Рядом с ней Йозеф, маленький и невзрачный, словно тень, но его острый взгляд гиены неустанно сканировал зал, ничего не упуская. Там, чуть поодаль, пара высокопоставленных генералов — тяжелые ордена на груди, самодовольные ухмылки. Знакомые режиссеры и продюсеры UFA, суетливо улыбающиеся каждому высокопоставленному лицу.

И вот, у одной из колонн, я заметил семейство Шульце-Бойзен. Либертас выглядела завораживающе в ярко-синем шелковом платье, которое прекрасно сочеталось с ее светлыми, тщательно уложенными волосами. Во взгляде этой привлекательной блондинки, нет-нет мелькала искра бунта, которую, казалось, могли заметить лишь немногие. Рядом с ней стоял сам Харро Шульце-Бойзен, высокий, худощавый, в безупречном мундире Люфтваффе. Он держался с аристократической выдержкой, его взгляд был острым. Мое сердце забилось чуть сильнее — сейчас или никогда.

Я подошел к этой парочке, натянув свою дежурную, обаятельную улыбку.

— Либертас, добрый вечер! — Говорил радостно, немного склонив голову в приветственном жесте.

Блондинка обернулась, ее лицо озарилось искренней улыбкой.

— Алексей! Как приятно вас видеть! Вы решили прийти на сегодняшнюю премьеру!

— Конечно, не мог пропустить такое событие. К тому же, я надеялся встретить здесь кого-нибудь из знакомых.

Я намеренно выдержал паузу, затем перевел взгляд на Харро, намекая тем самым, что пора представить нас друг другу.

— Харро, дорогой, это Алексей Витцке, хороший друг Ольги Чеховой, помнишь, я рассказывала? — Либертас повернулась к мужу, ее голос был полон непритворного энтузиазма.

Шульце-Бойзен уставился мне прямо в глаза. Его взгляд казался весьма проницательным, а уголки губ едва заметно дрогнули в вежливой, но слегка напряжённой улыбке. Он протянул мне руку.

— Очень рад познакомиться, герр Витцке. Я много слышал о вас от Либертас.

— Взаимно, герр Шульце-Бойзен. Ваша жена — прекрасная собеседница. Мы весьма приятно поговорили при прошлой встрече. — Я крепко пожал его руку.

В глазах немца на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — напряжение, нервозность. Что-то типа того. Возможно, он в глубине души предполагал правду о моей истинной сущности, или просто был предельно осторожен. Это волнение было настолько тонким, что уловить его мог только тот, кто сам жил в постоянном напряжении — такой, как я.

Уже в следующую секунду Шульце мгновенно взял себя в руки, и его лицо вновь стало непроницаемым, словно маска.

Едва мы закончили обмен любезностями, как в дальнем углу фойе, у другой колонны, началось движение. Несколько человек в штатском, но с характерной выправкой, быстро окружили худощавого мужчину средних лет.

Это был Герман Шнайдер, один из сценаристов фильма. Я видел его на студии несколько раз, слышал его саркастические замечания о «творческом процессе» и «гениальности фюрера». Именно эти слова, вырванные из контекста и слегка приукрашенные, легли в мой последний доклад Мюллеру.

Шнайдер побледнел, его глаза расширились от ужаса. Он попытался что-то сказать, но один из гестаповцев резко схватил его за руку, другой — за локоть. Без лишних слов, без объяснений, словно мешок с мусором, они поволокли его к боковому выходу.

Никто из толпы не осмелился даже шепнуть. Лица застыли, разговоры стихли на мгновение, повисла звенящая тишина. Люди смотрели, как бедолагу тащат в неизвестном направлении, но тут же отводили глаза, делая вид, будто ничего не произошло. Зал замер, словно парализованный, а потом, через секунду, гул возобновился, словно ничего и не случилось. Музыкальный ансамбль продолжил играть, и смех вновь понесся по фойе.

Да уж… Шнайдер и не подозревал, что его жизнь — это моя жертва на алтарь выживания. Кислый привкус во рту стал еще ощутимее. Ну ничего… Ничего… Это все — мелочи, щепки, которые летят, пока рубят лес. Главное, что сегодня я смогу, наконец, сделать несколько шагов в нужную сторону.

Глава 2

Появляются старые знакомые, но я этому факту совсем не рад

После того, что произошло в фойе, я с чувством выполненного долга прошел в кинозал. Два пункта в моем списке можно было отметить «галочкой», а значит, пока все идет неплохо.

Первый — люди из гестапо сто процентов меня видели. Видели, как я с довольной физиономией пялился на арест этого бедолаги-сценариста. Соответственно, Мюллер получит отчет о том, что я действительно присутствовал при данном событии лично. Несмотря на то, что слежка немного ослабла, уверен, за мной все равно приглядывают. Не настолько я еще втёрся в доверие, чтоб мне позволили действовать самостоятельно.

Второй — мое знакомство с Харро Шульце-Бойзен, наконец, произошло, а значит, небольшие подвижки в данном направлении уже имеются. Дальше будет если не проще, то хотя бы легче, чем могло бы быть.

Я протиснулся между рядами и занял свое место в партере. Вокруг уже царил полумрак, но свет пока еще не выключили и я мог оценить «Уфа-Паласт» во всей его красе. Хотя, чисто на мой взгляд, красой здесь и не пахло, а вот мещанским жлобовством просто воняло. Если выражаться образно, конечно.

Этот кинотеатр имел репутацию одного из самых роскошных в Берлине. Я, конечно, понимаю, когда людям не с чем сравнить, они медный грош золотом признают. Но лично мне, как человеку, еще не забывшему комфорт кинозалов двадцать первого века, весь этот шик и блеск казался весьма вульгарным.

Золоченая лепнина на стенах тускло поблескивала, отражая свет редких бра. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахами дорогого парфюма и немного — пыли велюровых кресел.

Велюровые кресла… Лепнина… Может быть когда-то давным-давно фашисты реально топили за простых работяг и осуждали богатых. Сейчас они сами, как и буржуазия, столь сильно ненавидимая «левыми», всеми фибрами души тянулись к лоску, шику и богатству. Чертовы двуличные ханжи…

Кстати… Несмотря на праздничный тон мероприятия, предвоенная нервозность ощущалась даже здесь, в уютной тишине перед началом сеанса, которую изредка нарушали приглушенные покашливания и шорох ткани дамских нарядов. Что-то витало в воздухе. Не знаю, как объяснить. Наверное, предчувствие глобальной катастрофы, так можно сказать.

Я добрался к своему месту, которое чудом удалось получить через Ольгу Чехову. Чудо заключалось не в самом факте моего посещения данного мероприятия, а в том, что номер ряда и кресла должен был быть определенным. Сидеть мне пришлось в партере и тому имелась конкретная причина. Вполне себе реальная, с именем и фамилией.

Соседнее кресло занимал мужчина: строгий профиль, аккуратно зачесанные назад тёмные волосы, очки в тонкой стальной оправе, придававшие ему вид аккуратного чиновника или университетского преподавателя. Он был одет в добротный серый костюм и выглядел весьма респектабельно. Солидный такой «херр», ведущий праведный образ жизни.

Это был Вилли Леман собственной персоной. Пришлось попотеть, чтоб наши места оказались рядом.

Его взгляд был прикован к пока ещё темному экрану, но как только я устроился рядом, он слегка повернул голову и посмотрел на меня с любопытством. Наверное, Лемана удивило появление молодого парня без спутницы. Сам он тоже явился один, и слава богу.

Я уселся, всем своим видом демонстрируя предвкушение от предстоящего просмотра.

Стоило мне устроится в кресле, как прямо за моей спиной послышались два голоса. Оба они были женскими.

— О-о-о-о-о… Грета, посмотри, это ведь он. Тот самый, новый друг Ольги Чеховой? — прошептала одна, видимо, чуть более дерзкая. Потому что говорила дамочка тихо, но не настолько, чтоб я ее не услышал.

— Серьезно? Хм… Да, точно. Похоже, это он. Сама видела их вместе на приеме у Геббельса. Это, конечно, совершенно нарушает все рамки приличия. Они так смотрели друг на друга…— ответила вторая, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Говорят, роман у них. Русский аристократ, сбежавший от большевиков и русская актриса, ставшая звездой в Германии… А он ей, между прочим, в сыновья годится… — В голосе первой послышались нотки неприкрытой зависти.

— Ну, ему повезло. Ольга — красавица и умница, да и связи у нее, — добавила вторая.

Я медленно обернулся и с легкой, едва заметной улыбкой посмотрел на двух сплетниц.

Обе они выглядели достаточно молодо, больше двадцати пяти лет вряд ли дашь. Элегантные, в модных шляпках, скрывающих блестящие локоны, и тонких шелковых платьях, подчёркивающих их стройные фигуры. Похоже, дамочки из мира кинематографа или около того.

Заметив мой интерес, обе женщины тут же смутились, их щеки вспыхнули румянцем, и они, как по команде, одновременно опустили взгляды. Я улыбнулся еще шире, подмигнул немкам, забавляясь их реакцией, а затем повернулся к экрану.

Леман, сидевший рядом, как и я, все прекрасно расслышал. Он снова слегка покосился в мою сторону. Его взгляд задержался на мне дольше, чем было естественно для незнакомца. Леман еле заметно нахмурился. Либо он, как и многие, слышал истории о новом романе любимой актрисы Гитлера, либо что-то в моей персоне его напрягло.

Наконец, свет погас. Начался фильм. Кадры идиллической деревенской жизни, злобные лица «бандитов», патетическая музыка, пламенные речи о крови и родной немецкой земле — полный набор агитационно-идеологической чуши.

Я сидел, внимательно наблюдая за тем, что происходит на экране. По крайней мере, со стороны казалось именно так. На самом деле, боковым зрением следил за Леманом и остальными соседями. Чуть глаза не свернул, честное слово. Аж в висках заломило. Пытался поймать подходящий момент и при этом не вляпаться в жир ногами.

Ольга по моей просьбе меняла места на премьере несколько раз. Вернее, не сами места, конечно, а билеты. И буквально в последний момент мне достался билет, ради которого вся эта суета и затевалась.

На самом деле, все достаточно просто. Моей задачей в данном случае было не только оказаться рядом с Леманом, но и не оказаться рядом с каким-нибудь гестаповским шпиком. Паранойя — великая вещь. Я решил, лучше перебдеть и сохранить свою шкуру, чем недобдеть и лишиться головы. Вполне даже в прямом смысле. Именно поэтому нужный билет Ольга передала мне только сегодня утром.

В один из патетических моментов фильма, когда на экране герой произносил пламенную речь, я чуть наклонился к Леману. Даже не так… Я чуть склонил голову к плечу, с той стороны, где сидел Леман, будто размышляя о словах героя, который конкретно в этой сцене бесновался на экране как самый настоящий псих, выкрикивая громкие лозунги.

— Интересно, — почти шепотом произнес я, обращаясь к самому себе. При этом говорил достаточно громко, чтобы услышал мой сосед справа, но достаточно тихо, чтоб не услышали остальные, — Актер, конечно, хорош. Однако вот эта ненавязчивая фальшь… Словно кто-то пытается передать послание в эфир, но его сигнал слишком зашумлен. А мне ведь фильм порекомендовали. Хороший знакомый, господин Брайтенбах… Так и сказал, отличный фильм. Странно, откуда мог знать, если сегодня премьера…

Леман даже не повернул головы, но пальцы его рук, лежавших на коленях, едва заметно дрогнули. Он не ответил ни слова, продолжая смотреть на экран, однако я почувствовал, как гауптштурмфюрер мгновенно напрягся.

Честно говоря, я вообще-то тоже был напряжён. Если, к примеру, Леман решил подставить своих бывших советских «друзей», а Шипко такой вариант развития событий допускал, то мне — конец.

В любом случае, Леман понял, что «канал связи» снова открыт, и теперь следующий ход был за ним.

Рядом кто-то шумно вздохнул — слишком шумно для приличного общества. Это был мужчина, сидевший по левую руку от меня, пожилой господин с седыми висками и усталыми глазами. Он вынул носовой платок, а затем, повторив свой трагичный вздох, промокнул им глаза. Видимо, господина неимоверно тронули пафосные речи героя. Человек даже прослезился.

Тут же, справа, послышалась возня. Леман, решив повторить манипуляции седого господина, вытащил свой носовой платок и сделал движение, будто собирался вытереть лоб. Однако, наверное, от избытка чувств, его рука дрогнула, платок выпал и шлепнулся ровно между нашими креслами, возле моей ноги.

— Неловко вышло, извините… — пробормотал он, наклоняясь. Его рука мелькнула в полумраке, поднимая белеющий в полумраке кусок ткани.

И в этот момент я почувствовал на предплечье прикосновение. Одно касание. Пауза. Два касания. Пауза. Пять касаний. Код Морзе. Старая, проверенная система. Один-два-пять. Буква «Б». Брайтенбах.

Я не шевелился, продолжая смотреть на экран, где уже вовсю свирепствовали «славянские орды». Но все мое существо сфокусировалось на человеке, который секунду назад, можно сказать, рискнул головой, чтобы подать сигнал. Это был ответ.

Моя рука лежала на подлокотнике. Мизинцем я едва заметно постучал по деревянной ручке. Одно касание. Пауза. Два касания. Пауза.

В темноте я почувствовал, как напряжение в фигуре Лемана чуть ослабло. Он кашлянул, прикрывая рот рукой, и прошептал так тихо, что слова слились с завываниями «злодеев» на экране:

— Завтра. Четыре после полудня. Цойтенплац. Скамья у фонтана.

Я чуть кивнул, почти неразличимо, при этом не отрывая взгляд от экрана. Леман откинулся в кресло, его дыхание стало ровнее. Контакт, наконец, был установлен. Цена этого контакта — голова Вилли Лемана и моя.

Теперь оставалось дело за малым — досидеть до конца этого адского просмотра, не подавая виду, насколько меня раздражает картинка на экране. Там как раз доблестные немецкие фермеры уже косили «орду» врагов вилами с катарсическим рвением.

Я изобразил восхищение и громким шёпотом произнес:

— Вот это да! Какая мощь! Великолепно!

Я обращался в пустоту, глядя четко перед собой, но достаточно громко, чтобы услышали соседи. Рядом с Леманом какая-то дама в норковом палантине одобрительно хмыкнула.

Когда финальные титры поползли по экрану под грохот фанфар, зал взорвался овациями. Я вскочил одним из первых, аплодируя так рьяно, что ладони через мгновение буквально загорелись. Надо было соответствовать образу восторженного идиота.

Поток зрителей сразу хлынул в фойе. Я «влился» в него, стараясь при этом держаться рядом с колоннами, чтоб не затоптали. Ну и заодно сканировал толпу на предмет знакомых лиц. Хотел найти Либертас или Харро, дабы закрепить знакомство. А еще лучше — договориться о совместном вечере.

Однако… Произошло то, на что я вообще никак не рассчитывал.

Мой взгляд скользнул по очередной кучке взволнованных зрителей и…наткнулся на человека, которого я ожидал увидеть в самую последнюю очередь. Это был Николай Николаевич Клячин собственной персоной. Живой, здоровый и отвратительно счастливый.

Учитывая, что дядю Колю последний раз я видел у фрау Марты дома, когда бывший чекист разыгрывал перед двумя немками весельчака и балагура, а потом он просто исчез, испарился, как воздух, степень моего офигевания в этот момент резко скаканула за высшую отметку. Но еще выше скаканула степень моего напряжения.

Клячин сам по себе — дурная примета, а уж его довольная физиономия, маячащая в нескольких метрах от некоторых представителей верхушки Рейха — вообще очень жирный намёк на какой-то близкий трындец.

— Сука… А я так надеялся, что ты сдох в какой-нибудь подворотне…

Однако, судя по внешнему виду и радостной роже, Николай Николаевич явно сдыхать не планировал. Более того, он выглядел как самый настоящий щеголь из высшего света: безупречный смокинг, лакированные туфли, галстук-бабочка, дерзко сдвинутая набекрень шляпа. Клячин излучал уверенность, и он целенаправленно двигался… прямо к Йозефу и Магде Геббельс. Ледяная игла страха кольнула под ложечку. Что ему от них нужно?

Инстинкт пересилил осторожность. Я прижался к мраморной колонне, сливаясь с декоративной тенью, и напряг слух на максимум. Не помогло. Между мной и Геббельсами было метра три, но гул толпы заглушал слова. Пришлось сделать пару невинных шагов в их сторону, делая вид, что любуюсь огромной вазой с цветами.

Клячин поклонился с театральной легкостью, улыбка играла на его губах.

— Господин рейхсминистр! Фрау Геббельс! Какая неожиданная и приятная встреча в этом храме искусства!

Голос дяди Коли звучал настолько радостно, что Йозефа Геббельса, которому пришлось оторваваться от разговора с каким-то генералом, буквально перекосило.

— Мы знакомы? — холодно спросил рейхсминистр, явно не понимая, что хочет от него этот странный человек.

А вот Магда… Магда сразу узнала «хорошего друга семьи Николя Старицкого». Именно так Клячин представился ей при их первой и последней встрече в доме Марты.

Я видел, как кровь отхлынула от лица первой леди Германии, сделав его мертвенно-белым. Пальцы фрау Геббельс судорожно сжали ридикюль.

Я вполне мог понять эту дамочку, особенно в свете того, что Подкидыш рассказал о Бернесе. А вернее о его схожести с неким Виктором Арлазоровым. В дом Марты Книппер Магда приезжала тайно от мужа, уверен в этом на сто процентов. Но сейчас, из-за появления Клячина, эта тайна могла весьма испортить жизнь фрау Геббельс.

А потом я понял еще одну, гораздо более волнительную вещь. Хрен с ней с Магдой. Хоть прибьет ее рейхсминистр, хоть придушит — потеря невелика. А вот если чертов Клячин сейчас при Геббельсе засветит детали своего знакомства с первой леди, если засветит ее определенный интерес к Бернесу… Вот это будет очень плохо. Очень! Плохо!

Потому как после того самого «прослушивания», встречи фрау Геббельс и Марка не прекратились. Они, конечно, носили чисто платонический характер. Но это пока. Бернес и Магда уже два раза гуляли в каком-то неимоверно глухом лесу, где их никто не мог увидеть. Немка, конечно, уверяла Марка, что дело исключительно в ее любви к природе, но мы-то знаем, какие причины на самом деле сподвигли супругу рейхсминистра таскаться между елочек и осинок.

— Николай Старицкий, господин рейхсминистр, — Клячин говорил с легким акцентом, при этом не сводя глаз с Магды. — Скромный почитатель немецкого кинематографа и… давний друг многих. Фрау Книппер, например. Вы ведь знакомы с фрау Мартой, фрау Геббельс? Такая радушная хозяйка.

Клячин сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Магда едва держала себя в руках. Хотя, надо признать, стоило ей это много сил. Геббельс нахмурился, его взгляд метнулся от Клячина к жене:

— Марта Книппер? Ты бываешь у нее, Магда? Кто это?

— Я… я… — голос Магды дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Однажды… давно… по благотворительному делу…

Думаю, на самом деле супруга рейхсминистра была на грани паники. Клячин улыбнулся шире, словно кот, играющий с мышкой:

— Ах, да! Благотворительность! Прекрасное дело. И такой замечательный музыкант у нее гостил тогда… румын, кажется? Играл так проникновенно. Вы, фрау Геббельс, кажется, были глубоко тронуты. Помню, вы даже… неважно. — Он махнул рукой, делая вид, что речь идет о пустяках. — Просто приятные воспоминания о Берлине и его удивительных людях.

Йозеф Геббельс смотрел на жену с нарастающим подозрением. Его маленькие глазки сузились до щелочек.

— Музыкант? Румын? Ты ничего не рассказывала, Магда.

— Ну как же, Йозеф! Тот самый талантливый парень, за которого я просила. Помнишь? Ты пристроил его в оркестр. — Вырвалось у первой леди слишком громко, слишком нервно. — Да, я встретила его именно у Марты Книппер. Прекрасная семья. Ее сын — член СА…И я не хотела тебя беспокоить такими пустяками!

Клячин наблюдал за этой семейной сценой с явным удовольствием. Не знаю, чего он хотел добиться, но происходящее явно соответствовало его целям.

В этот момент его взгляд оторвался от Магды и скользнул по толпе. На мгновение зацепился за меня, стоявшего за огромной напольной вазой. Однако, на лице дяди Коли не дернул ни один мускул. Вообще. Он сделал вид, будто не узнал меня или не заметил.

— Прошу прощения, если отвлек вас от важных бесед, господин рейхсминистр, фрау Геббельс. — Клячин снова переключился на Магду и Йозефа, — Просто не смог не выразить свое восхищение вашим присутствием здесь. Позвольте пожелать вам прекрасного вечера.

Он изящно поклонился, будто всю жизнь только и делал, что шлялся по светским приемам, а затем растворился в толпе так же быстро, как появился, оставив за собой шлейф напряжения и неразрешенных вопросов.

Магда Геббельс стояла, как статуя, избегая взгляда мужа. Йозеф что-то шептал ей на ухо, его лицо было темным от гнева. Ну а мой шанс подойти к Шульце-Бойзенам улетучился еще минут пять назад — они уже покинули здание кинотеатра. Чертов Клячин…Дядя Коля, как всегда, смог обгадить все, практически ничего не делая для этого.

Но самое главное даже не это. Самое главное — я по-прежнему не понимал, чего он добивается. Появления Клячина ждал сразу после ограбления. Уж он-то должен был встретиться со мной и поинтересоваться судьбой архива. Однако Клячин просто исчез. А теперь снова появился. И мне срочно необходимо выяснить, какого черта он задумал, пока эта гнида не испортила мне всю игру.

Глава 3

Я понимаю, что хороший друг и хороший разведчик — это не одно и то же

Холодная берлинская ночь встретила меня тишиной после шумного фойе «Уфа-Паласт» и грохота оваций. Впрочем, конкретно в данный момент меня это очень устраивало. Нужно было освежить голову и хорошенько подумать о том, что произошло. Вернее, подумать о том, что с этим делать дальше. И я сейчас не про Лемана, не про Харро Шульце-Бойзен и уж тем более не про бедолагу сценариста.

Клячин. Вот, кто волновал меня больше остального. Для меня по-ррежнему оставались загадкой мотивы его поведения и это напрягало очень сильно. Решить данный вопрос можно было лишь одним образом — найти бывшего чекиста и проверить, такой ли он бывший.

Ясное дело, добровольно правды Клячин не скажет, но итог разговора зависит от того, как спрашивать. Честно говоря, в отношении этого человека я уже был готов применить не самые гуманные способы беседы. Ибо задолбал он неимоверно. И без того все достаточно сложно, опасно, а тут еще дядя Коля кружит, как ворон, жаждущий крови. И я бы очень не хотел, чтоб кровь оказалась моей.

Такси скользило по мокрым улицам, оставляя за собой шлейф бликов от фар. Мысли текли по нарастающей: появление Клячина рядом с Геббельсами, успешный контакт с Леманом, тревожное знакомство с Шульце-Бойзеном. Каждое событие добавляло напряжения. Ставки значительно выросли.

Дверь дома Книпперов отсекла шум ночного Берлина, но не заглушила гул в висках. В прихожей было душно, тишина дома казалась неестественной. Я скинул мокрый плащ, бросил его на стул в холле и двинулся в гостиную.

— Алексей? — Голос Марка донесся из полумрака комнаты.

Он сидел в глубоком кресле у потухшего камина, лицо его было скрыто в тенях. Скрипка лежала рядом. Похоже, сегодня он снова много репетировал. Дело в том, что Магда Геббельс свое обещание выполнила и Бернеса действительно взяли в какой-то там супер-пупер оркестр. Поэтому теперь, чтоб не вылететь оттуда с треском, Марку приходилось уделять много времени игре на скрипке.

Впрочем, на данный момент, это не приносило нам проблем. Пока что, основная функция Бернеса заключалась в укреплении связи с супругой рейхсминистра и он с этой задачей вполне справлялся. Боюсь представить, каким будет следующий этап…

В том смысле, что смех смехом, но я от души посочувствую Бернесу, если по решению Центра ему придется перейти к новому уровню отношений с Магдой. Потому что это не женщина, это самая настоящая сколопендра. Да, в красивом наряде, ухоженная, но сколопендра. И ну его к черту иметь связь с такой дамочкой.

Это, если даже не учитывать, кто ее муж. Уверен, сама фрау Геббельс ничуть не лучше своего супруга. А то, может, и хуже. Я хорошо запомнил слова Шипко, когда изучал ее дело.

«Знаешь, Алексей, как ни странно, женщины гораздо более жестоки, чем мужчины. Так вот конкретно эта женщина без малейших сомнений наступит на горло тому, кто будет ей мешать, а потом с удовольствием, наблюдая за агонией жертвы, каблуком сломает позвоночник. Разница лишь в том, что постороннему она его сломает спокойно, а тому, кто ей дорог — со слезами на глазах. Но итог все равно будет один».

— Как прошел вечер? — Поинтересовался Бернес. Затем, поймав мой настороженный взгляд, устремленный в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, добавил. — Не переживай. Не услышит. Ее нет. Она уехала. Сказала, что до утра не вернется. Какие-то дела в Лейпциге.

Вообще, конечно, частые отлучки фрау Книппер, которые после случившегося в банке действительно были частыми, изрядно меня волновали. Куда таскается эта двуличная особа? Очередных сюрпризов с ее стороны точно не хотелось бы. Думаю, нужно взять данный вопрос под контроль. Связаться с Подкидышем, например, пусть за Мартой проследит кто-нибудь из его людей.

Но конкретно сейчас вопрос поведения фрау Книппер немного отошел на второй план. Клячин смог стать звездой этого вечера, затмив всех остальных. Поэтому я лишь кивнул, опускаясь в кресло напротив.

Бернес выглядел изможденным, под глазами залегли темные круги, словно он провел часы в ожидании. Марка явно что-то беспокоило. Черт… По-моему, я хреновый друг. Служба службой, но надо поговорить с ним, выяснить, почему он пребывает в таком состоянии.

— Предсказуемо паршивый. — Ответил я Марку, — Хотя цель достигнута. Контакт с Леманом установлен. А вот что действительно волнует, так это наш старый друг. Клячин. Он появился на премьере.

Бернес наклонился вперед, свет от настольной лампы высветил его напряженное лицо.

— Клячин? В «УФА-Паласт»? Странно… Он почти месяц не давал о себе знать. Честно говоря, надеялся, что его где-нибудь кто-нибудь прибил. Что ему там нужно было?

— Что ему всегда нужно? Гадить, — я взял стакан, стоявший на столике рядом с креслом, графин, наполненный водой, налил себе попить и залпом опрокинул содержимое в свой слегка утомившийся организм. — Подкатил к Геббельсам. К Йозефу и Магде. Играл в светского льва. «Николая Старицкого». Представился рейхсминистру. И…можно сказать, засветил Магду. Напомнил ей про визиты сюда. Про тебя. Про «прекрасного румынского скрипача».

Марк замер. Казалось, он перестал дышать. Потом медленно выдохнул, провел рукой по лицу.

— Черт… Он же понимает, что делает⁈ Клячин. Он понимает? Йозеф ревнив как черт. И подозрителен. Если он заподозрит Магду в чем-то…

— Он уже заподозрил, — я поставил стакан со звоном. — Видел его лицо. Он чуть не взорвался прямо там, в фойе. Магда пыталась выкрутиться, божилась, что это все «благотворительность» и что она просила за тебя именно потому, что совершенно случайно встретила у Марты. Но Клячин… он намекнул. Намекнул на то, как Магда была «тронута» твоей игрой. Дядя Коля знает, Марк. Знает про ее интерес к тебе. И теперь Йозеф тоже знает. Чертов фашист подозревает, что-то в этом есть. Что-то, о чем ему не сказали.

— Зачем Клячину это? — Бернес покачал головой, недоумевая со всей ситуации. — Что он выигрывает? Сеять раздор? Пугать? Через Магду выйти на нас? Так он и без того знает, где мы. Он знает о нас больше, чем кто-либо. Почему именно Магда?

— Не знаю. Но это чистой воды провокация, и она очень, очень опасная.

— Алексей… Раз уж зашел разговор… Я несколько дней пребываю в смятении. Думал, стоит ли обсудить с тобой… Наверное, стоит. Что-то мне подсказывает, ты сможешь объяснить один маленький факт. Когда мы виделись с Магдой в последний раз. В Тиргартене, — Бернес сделал паузу, налил себе воды и тоже залпом ее выпил. Затем, глядя прямо мне в глаза, продолжил. — Когда мы виделись, кое-что произошло… странное. Магда… — Марк замолчал, его взгляд стал острым, аналитическим, каким бывает только у человека, пытающегося уловить фальшь. — Она несколько раз назвала меня Виктором. Сначала я подумал — оговорка. Но потом… снова. И снова. Смотрела на меня так… будто сквозь меня. Как на призрака. И вот я думаю, Алексей… Что бы это значило? Кто этот Виктор? И почему она видит его во мне? Ты что-то знаешь. Я уверен. Да и потом, неспроста именно на мою долю выпала сомнительны честь сблизиться с супругой Геббельса.

Холодная волна прокатилась по моей спине. Это был не самый удобный и не самый приятный разговор. Дело в том, что я не посвятил Марка в ту историю, которую мне рассказал Подкидыш. Про Арлазорова. Подумал, это будет лишним. Если бы Шипко считал нужным данную информацию Марку донести, он бы так и поступил. Но Панасыч скрыл от всех нас факт схожести Бернеса с бывшим любовником Магды Геббельс. Очевидно, не просто так. В общем, я как старший группы принял решение не рассказывать Марку, расценив данную информацию лишней, способной помешать Бернесу.

Но… Марк не идиот и сам все прекрасно понял. Момент истины настал. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Скрывать дальше было нельзя.

— Марк, — начал я тихо. — Много лет назад, еще до прихода нацистов к власти, в Берлине… Магда Геббельс, тогда еще Магда Квандт, была безумно влюблена. Его звали Виктор Арлазоров. Он был… невероятно талантливым и… да, он был очень похож на тебя. Вернее ты очень похож на него. Прямо одно лицо.

Бернес не шевелился, впитывая игформацию, но его глаза сузились, и это не сулило ничего хорошего. Похоже, когда я закончу свой рассказ, Марк скажет мне очень много не самых приятных слов.

— После отъезда из Германии он, можно сказать, работал на… определенные круги. Вернее, стал едва ли не их идейным вдохновителем. Боролся с набирающим силу нацизмом. Честно говоря, всех деталей не расскажу, знаю только общий смысл. Геббельс о Викторе знал. Ну и как ты понимаешь, ненавидел. Особенно, если учесть, что это Арлазоров был…

Я замолчал, пытаясь подобрать правильное слово, чтоб не обидеть Бернеса. Так-то они с Арлазоровым представители одной национальности и не хотелось бы выглядеть грубым.

— Еврей. — Коротко бросил Марк. Наверное, понял, в чем причина моего ступора.

— Эм… Да… Верно. Арлазоров уехал. В Палестину. Думал, там будет в безопасности.

Я замолчал, чувствуя тяжесть того, что сейчас скажу.

— Его убили, Марк. В Тель-Авиве. Не несчастный случай, как потом объявили официальные источники. Убийство. Холодное, расчетливое. Он гулял с женой по набережной. К нему подошли двое. Один выстрелил в упор, в живот. Он умер от потери крови, помощь опоздала, — я смотрел на побелевшее лицо Бернеса. — Все, кто был в курсе настоящих раскладов в Берлине, не сомневались: заказ исходил от Геббельса. Йозеф не терпел соперников, особенно тех, кого любила его жена и кто был опасен политически.

Марк медленно встал. Его лицо было мертвенно-бледным, но в глазах полыхал ледяной гнев. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Ты… ты знал это? Знал все это время и молчал⁈ — Его голос дрогнул. — Почему, Алексей⁈ Почему ты не сказал мне раньше⁈ Ты понимаешь, во меня втянул приказ Центра⁈ Я — живое напоминание о человеке, которого убил ее муж! Я хожу по лезвию бритвы, играя в какого-то призрака, а она… она сходит с ума от этой иллюзии! И теперь Клячин подливает масла в огонь! Это не просто игра, это безумие!

Слова Бернеса, громкие и резкие в ночной тишине дома, повисли в тяжёлом воздухе гостиной.

— Я понимаю твое возмущение, Марк. И да, ты прав. Я должен был рассказать тебе раньше, — спокойно ответил я, не пытаясь оправдываться. — Но обстоятельства были сложными, и я действовал согласно приказу Центра. Нам жизненно важно поддерживать контакт с Магдой. Твоя задача — втереться к ней в доверие, использовать это сходство. Это тяжело, я знаю. Но это необходимо.

Марк тяжело опустился обратно в кресло, отвернувшись к камину. Его плечи поникли. Нужно было дать ему время успокоиться. Бернес он такой. На первый взгляд кажется спокойным и уравновешенным, но внутри, на самом деле, очень эмоциональный человек. Творческая натура, чтоб его.

Я откинулся на спинку кресла, задумчиво потирая виски. Лучшим вариантом в данный момент было — сменить тему разговора.

— Кстати… Ты не задумывался, откуда у гестапо вообще взялась информация об архиве моего отца? — Спросил я Бернеса, как ни в чем не бывало. Будто ничего из ряда вон выходящего сейчас не произошло.

Марк удивленно поднял брови.

— Об архиве? Об этом знали только…

— Вот именно. В Союзе об архиве знали всего несколько человек: Сталин, Берия, Бекетов, — я произнес имя с горечью. — Тот самый Бекетов, бывший друг отца, который его и подставил. Написал донос. Из-за него отца вызвали в Москву, где он погиб. Бекетов много лет был влюблен в мою мать, и он ненавидел отца. Шипко тоже знал, но на этом все. Очень сомневаюсь, будто кто-нибудь из вышеперечисленных людей мог бы написать Мюллеру докладное письмо. Из тех, кто вне Союза — Марта и, вероятно, британцы. Именно поэтому они за ним и охотятся. Но откуда информация у немцев?

Я встал и подошел к окну, за которым по-прежнему барабанил дождь.

— Мы познакомились с Мюллером чуть больше месяца назад в Хельсинки. И я уверен, тогда он понятия не имел об архиве. Это сто процентов. Если бы знал, его поведение было бы совершенно иным. Он бы давил, угрожал. А он лишь присматривался. Но потом… как только я оказался здесь, в Берлине, информация об архиве у него появилась. Каким-то образом. Это произошло недавно.

Марк молчал, задумчиво глядя в одну точку.

— Значит, кто-то здесь, в Берлине, слил эту информацию? — наконец произнес он.

— Именно. И вариантов не так много. Марта Книппер — первый и самый очевидный. Она знала об архиве и имеет связи в высших кругах. Не исключено, что она могла использовать эту информацию для своих целей. Хотя, по идее, это противоречит ее связи с англичанами.

— А как насчет Клячина? — неожиданно спросил Марк. — Он, получается, тоже вхож в определенные круги, если так свободно явился на премьеру.

Я усмехнулся.

— Клячин? Нет, это вряд ли. Он скорее заинтересован в наживе, в драгоценностях из архива и в бумагах, которые можно дорого продать…

— Ты уверен? — Марк поднял на меня взгляд. — Вспомни, Алексей. Полгода назад, когда мы были в Подмосковье, Шипко вроде бы убил Клячина в драке. А он снова объявился. Сначала в Хельсинки, теперь здесь. Он уверяет, что сбежал из Союза, что беспокоится исключительно о своём благе. Но ты ему веришь?

Слова Марка заставили меня задуматься. Клячин. Бывший чекист, а ныне вроде как беглец. Но слишком уж он живуч и слишком уж хорошо осведомлен.

— Нет, не верю, — наконец ответил я. — Моя интуиция подсказывает, что Клячин врет. Он не просто сбежал. Он находится здесь по чьему-то приказу. Возможно, Берия…Учитывая, что мы с тобой и Подкидыш, работаем на Шипко, который напрямую подчиняется Сталину, конфликт интересов вполне реален. Если Клячин действительно «засланец» Берии, то он вполне мог передать ее Мюллеру. Зачем? Чтобы дестабилизировать ситуацию. Создать хаос. Или, возможно, использовать архив для своих собственных интриг.

Я посмотрел на Марка.

— Да. Ты прав. Клячин — очень реальный кандидат. И это делает всю эту игру еще опаснее.

Внезапный, громкий стук в дверь разорвал тягучую тишину. Марк и я переглянулись. Кто мог заявиться в такой час? Я двинулся к двери.

Открыл створку и завис, изучая нежданную гостью. На пороге стояла мадам Жюльет. Просто какой-то странный день появления без вести пропавших. «Француженка» не давала о себе знать ровно столько же, сколько я не видел Клячина. Что за вечер встречи старых друзей?

Лицо блондинки было искажено гримасой горя, по щекам текли слезы. Она всхлипнула, а потом, заломив руки в драматическом жесте, громко выкрикнула:

— О, Алексей! Какой подлец! Какой обманщик, этот Эско Риекки! Бросил меня! Бросил, и уехал в Хельсинки! Как он мог! Мое сердце разбито! Позволите?

Мадам Жульет, не дожидаясь ответа, буквально отпихнула меня в сторону и вошла в дом.

Марк, услышав шум, появился из гостиной. Его лицо выражало смесь недоумения и готовности к действию. Вот только немного не понятно, к какому. Плачущая женщина — опасный фактор.

Мадам Жюльет, продолжая стенать, акуртно толкнула дверь. Едва она захлопнулась за её спиной, как лицо «француженки» мгновенно преобразилось. Слезы испарились, гримаса горя сменилась ехидной усмешкой, а заламывающие руки опустились, чтобы одернуть мятый подол платья.

— Ну вот, — произнесла она будничным тоном, оглядывая нас по очереди, сначала меня, потом Марка, — надеюсь, для гестапо это выглядело достаточно убедительно. Вы же в курсе, что за вашим забором ошивается парочка мужчин определённой наружности. Идиоты… С конспирацией у них явные проблемы. Но… Несмотря на отсутствие ума у ваших соглядатаев, пришлось даже всплакнуть. А это, знаете, весьма опасно для женщины в моем возрасте. Кожа уже не та, морщины сразу видны.

Мадам Жульет прошествовала мимо нас в гостиную, плюхнулась в кресло, закинув ногу на ногу, а потом все таким же будничным тоном произнесла:

— Итак, господа, перейдем сразу к делу. Алексей, где архив? Я, видишь ли, собираюсь его забрать.

Глава 4

Появляются новые факты

Я мог бы сказать, что слова мадам Жульет прозвучали как гром среди ясного неба. Но не скажу. Потому что и небо ни черта не ясное, и слова не были совсем уж неожиданными.

Положа руку на сердце, в глубине души я ждал чего-то подобного. Конечно, не было конкретного понимания, кто именно окажется самым умным в той многоходовочке, которую я устроил в банке. Однако, внутреннее ощущение все эти недели упорно нашептывало мне:«Леха, не может быть, чтоб наша авантюра прошла настолько гладко. Это же архив, за которым гоняются серьёзные люди. Много серьезных людей. Неужели ты думаешь, что все прокатит и нас оставят в покое?»

И все же, врать не буду, мадам Жульет заставила меня поволноваться. Это было похоже на те эмоции, которые испытываешь, стоя на краю пропасти. Сердце резко упало куда-то вниз, в область желудка, и замерло.

Она знает. Эти два слова гулко отдавались в сознании, заглушая даже стук дождя по окнам.

Мадам Жюльет сидела, развалившись в кресле, как хозяйка положения, которая точно знает, что все козыри этой партии в ее руках. Глаза «француженки» — холодные, оценивающие — скользили по моему лицу, выискивая трещины в броне.

Рядом замер Марк. Его рука непроизвольно сжалась в кулак. Почему-то только одна, правая. Будто Бернес на полном серьезе собирался кинуться в драку, закрыв глаза на тот факт, что перед ним — женщина. Тишина в гостиной стала густой, тягучей, как смола.

— Архив? — Я усмехнулся. Старался говорить как можно более легкомысленно, даже скептически. — Мадам, вы, кажется, перепутали меня с кем-то. О каком архиве речь?

— Мммм… Ты хочешь выдержать интригу, Алексей… Ну хорошо. — Блондинка деловито кивнула. — Тот архив, который был украден около месяца назад в банке. Я использую слово «украден», однако, оно в данном случае не совсем уместно. Думаю, ты понимаешь это.

— В банке у меня украли шкатулку с семейными драгоценностями. Жаль, конечно, но… — Я тяжело вздохнул и развел руками.

— О, милый Алексей, — Жюльет перебила меня, ее звучал ласково, даже нежно. Тянулся как патока. — Не трать силы на этот дешевый фарс. Он был хорош для гестаповских щенков, для истеричной немки Книппер, даже для твоего финского друга с его вечными претензиями на холодную рассудительность. Но не для меня.

«Француженка» медленно поднялась, ее движения были плавными, хищными. Два шага — и она оказалась прямо передо мной. От нее пахло дорогими духами и… порохом? Или это показалось?

— Я наблюдала, Алексей. Стояла рядом с витриной ювелира напротив «Дисконто-Гезельшафт». Видела, как ты вышел из хранилища с этой шкатулкой. Видела панику, выстрелы, этот… цирк с конями. Видела, как тебя сбили с ног. И видела, как ты передал шкатулку тому парнишке, что откатился в сторону. Аккуратно, под шумок, под прикрытием падающих тел. Очень чисто. Браво. Действительно, браво. Наш хороший знакомый Шипко гордился бы тобой. Если бы знал, конечно. Просто он пока не в курсе случившегося. Никто не в курсе. Думаю, ты должен оценить степень моей лояльности к тебе. Я скрыла такую важную информацию…

Каждое слово мадам Жульет било, как молоток по наковальне. Она явно наслаждалась моментом.

— Этот парнишка, — блондинка выдержала театральную паузу, а потом продолжила, — он мастер наряжаться. То уличный оборванец, то скупщик краденного с большими связями. Впрочем, все это неважно. А вот то, что я его знаю — это, как раз, наоборот. Весьма важный нюанс. — Мадам Жульет наклонилась чуть ближе, ее голос снизился до шёпота. — Тень. Позывной его — Тень. Прекрасный актер, надо отдать ему должное. Но недостаточно хорош, чтобы обмануть меня. Он недостаточно хорош, а ты недостаточно умён. Вот ведь совпадение…

Я стоял молча, при этом мой мозг работал как быстро набирающий обороты механизм. Мир сузился до лица мадам Жульет, до этих насмешливо-холодных глаз.

Нет, тот факт, что хозяйка борделя далеко не так проста, это я в курсе. Она прямым текстом ещё в Хельсинки сказала, что ей велено наблюдать. Потом несколько раз отвлекала Эско Риекки. Я, в принципе, давно в курсе, что эта красивая блондинка работает на НКВД. Чисто предположительно, на Шипко.

Но сейчас она назвала позывной Ивана. И это немного больше, чем просто осведомлённость иди просто наблюдение. Она знает Ваньку. Знает все.

Обман, тщательно выстроенный, стоивший нервов и риска, рухнул в одно мгновение. Я смог обвести вокруг пальца Мюллера, Марту, Риекки, британцев… но не мадам Жульет. Хреново… Очень хреново…

— Кто ты? — Спросил я в лоб. Решил, сейчас это будет самой лучшей тактикой.

«Француженка» отступила на шаг, легкая улыбка тронула ее губы.

— А ты как думаешь? Вы ждёте связного больше месяца. Как думаешь, кто я?

Бернес тихо выдохнул. Видимо, это был звук крайней степени изумления. Хотя я, если честно, не особо удивился. А вот собственный идиотизм осознал в полной мере. Ну конечно! Мадам Жульет и есть тот канал связи, который мы ждали. Это ведь вполне очевидно. Почему я не подумал сразу.

— Разочарованы? — Хмыкнула блондинка, бросив быстрый взгляд в сторону Бернеса, — Думали, связной будет бородатый мужик в кожаной тужурке с папироской во рту и портфелем, полным шифровок? — Она рассмеялась, коротко и тихо. — Жизнь, дорогой Алексей, куда ироничнее дешевых штампов. Вы ждали меня почти месяц. Ждали человека из Центра. Человека, который скажет волшебные слова, вручит задание и… исчезнет в берлинских сумерках до следующего контакта. Ну что ж, поздравляю. Он перед вами. Вернее, она.

Мадам Жульет снова села в кресло, устроилась поудобнее, поправив складки платья.

— Позывной «Племянница». Ваш связной. Ваша единственная палочка-выручалочка в этом городе. И ваша единственная надежда не угодить в гестаповский подвал в ближайшие сорок восемь часов. Потому что ваш красивый спектакль в банке, Алексей, хоть и обманул толпу, но поднял слишком много пыли. Мюллер зол как черт. Он чувствует подвох. Британцы в ярости — их приманка ускользнула. А фрау Книппер… — Жюльет презрительно сморщила носик. — Эта дурочка мечется, как угорелая, и ее метания привлекают ненужное внимание. Ситуация, как говорится, на грани фола.

Блондинка замолчала, давая словам впитаться в наше с Бернесом сознание. Марк молчал, его лицо было каменным. С одной стороны, нам бы радоваться. Наконец появился человек, который был необходим. Но с другой стороны… архив.

Мне вот просто интересно, эта история когда-нибудь закончится? И желательно не моей смертью или арестом. Я уже реально устал от всего, что связано с архивом. Тем более, когда принял для себя решение уничтожить его.

— Итак, — Мадам Жюльет сложила руки на коленях, ее взгляд снова стал деловым. — Бумаги. Где они? Не томи. Я не из тех, кто любит повторять вопросы по нескольку раз.

— Они… в безопасности, — ответил я, продолжая анализировать ситуацию.

Вообще, тот факт, что эта дамочка является связным, совершенно не является показателем того, что я должен ей доверять в отношении архива. Если уж на то пошло, по Берлину вон, бегает один товарищ, который тоже служил в НКВД. И что? Вся его верность партии и преданность товарищу Сталину куда-то испарилась, как только дело коснулось этого треклятого архива.

— «В безопасности» — это не адрес, Алексей, — отрезала Жюльет. Ее голос потерял нотки иронии, став более категоричным. — Архив Сергея Витцке — не твоя личная игрушка. Это государственная собственность. Опасная собственность. Твоя задача — обеспечить его сохранность до передачи уполномоченному лицу. Я — это лицо. Я здесь, чтобы забрать бумаги. Желательно как можно быстрее. Пока ваша мастерская импровизации не привела к тому, что его найдут те, кому он не предназначен. Или пока ваш Подкидыш, этот «Тень», не решит, что бумаги слишком соблазнительны, чтобы ими не заинтересоваться лично. Люди ломаются, Алексей. Даже лучшие.

В ее словах, конечно, имелась доля правды. Не про Подкидыша, нет. В Иване я, как раз, уверен. Риск был в другом.

Но доверять мадам Жульет? Не знаю…

— Как я могу быть уверен? Вы сами только что сказали, что ради своей выгоды и своего интереса ломаются даже самые лучшие. Где гарантия, что вы сейчас действуете по распоряжению Центра, а не исходя из личных мотивов?– Спросил я прямо, глядя ей в глаза. — Доверие — улица с двусторонним движением, мадам Жюльет. Особенно в вопросах, которые стоять нескольких жизней.

Жюльет внимательно посмотрела на меня. Казалось, в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то вроде… уважения? Или это был лишь отсвет лампы?

Глава 4.2

Тишина в гостиной после моего вопроса стала густой, как берлинский туман за окном. Хотя при этом мадам Жюльет даже не моргнула, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Взгляд «француженки», холодный и оценивающий, сканировал мою физиономию, будто она пыталась забраться в мои мысли и понять, что же замыслил этот наглый мальчишка.

— Гарантия? Личные мотивы?— Она усмехнулась, — Гарантия, милый Курсант, в том, что я стою здесь, а не в кабинете Мюллера с подробным отчётом о твоей ловкой работе в банке. Гарантия — в том, что твой Подкидыш до сих пор дышит и не валяется в канаве с пулей в затылке. Я знала и молчала месяц. Не кажется ли тебе, что с точки зрения «личных мотивов» это несколько глупо? Будь у меня свой, шкурный интерес, я, поверь, объявилась бы гораздо раньше. А в случае твоей несговорчивости и правда могла бы посетить господина Мюллера. Тем более, обо мне, как о спутнице Эско Риекки, уверена, ему известно. Потом, когда гестапо наверняка выстрясли бы из тебя всю правду не только об архиве, но и о том, что ты, возможно, вообще никогда не планировал произносить вслух, я бы, из-за «личных мотивов», конечно, непременно смогла бы договориться с Мюллером. Ну как договориться… Женщины, знаешь, имеют очень большой спектр возможностей для диалога. И вот уже после этого я бы отчиталась в Центр, что архив утерян, например. Знаешь почему? Потому что исходя из «личных мотивов» я могла бы продать его британцам. Но…

Мадам Жульет развела руки в стороны, посмотрела сначала налево, потом направо.

— Как ты видишь, я нахожусь здесь. С тобой и Скрипачом. Потому что мой долг — обеспечить выполнение миссии группы, а не устраивать охоту за призраками или пестать свой «личный интерес». Но теперь пришло время действовать. Архив — это бомба. И Центр требует её обезвредить. Передать в надёжные руки. Мои руки.

Я почувствовал, как Марк рядом напрягся ещё больше. Фраза «надёжные руки» в исполнении сотрудницы НКВД, да еще настолько ушлой, как сидящая перед нами блондинка, звучит сомнительно.

С другой стороны я понимал логику Жюльет. Её позиция действительно сильна. Она не шутила, когда описывала свои возможные манипуляции с архивом. Как бы то ни было, но СССР и чекисты — где-то там, очень далеко. Достаточно заполучить бумаги отца, продать их тем же упомянутым британцам — и все. Ищи-свищи фальшивую «француженку» где хочешь. Уверен, она знает, как грамотно «залечь на дно»

Но отдать архив? Нет. Не сейчас. Не ей. Да вообще никому! Это я решил для себя наверняка. Бумаги не увидит никто. Никто не сможет воспользоваться ими для каких-либо целей. Как только появится возможность встретиться с Подкидышем, не опасаясь всех рисков, я уничтожу архив.

— Надежные руки, — повторил я медленно, делая вид, что взвешиваю её слова. — Согласен. Архив опасен. Но его исчезновение после инцидента в банке — наша лучшая защита. Пока его нет, все охотятся за призраком. Как только он снова материализуется… — Я сделал выразительную паузу. — Мадам Жюльет, вы опытный сутрудник. Вы понимаете, что прямо сейчас, в этот дом, за вами могли прийти люди Мюллера? Или британцы? Кто угодно, чёрт его дери, может вынырнуть из-за угла. Архив у меня — это гарантия, что он не попадет в ненужные руки, пока мы не обеспечим абсолютно безопасный канал передачи. Прямо сейчас бумаги — в тайнике, о котором знаю только я.

— Ты и Тень. Или Подкидыш, если вам так удобнее. — Жюльет прищурилась. Саркастичная улыбка не сходила с её губ, но в глазах промелькнуло что-то вроде…недовольства. — Очень убедительно говоришь, Алексей. Практически поэтично… Ты мастер словесной эквилибристики. Но Центр не любит поэзии. Центр любит факты и исполнение приказов. — Она откинулась в кресло. — Ладно. Допустим, я принимаю твою… осторожность. На время. Но сроки горят. Мюллер не дурак, он копает. Британцы нервничают. Фрау Книппер ведёт себя как загнанная крыса, и это привлекает кошек. Когда архив будет передан? Назови дату.

Я внутренне выдохнул. Первый барьер взят. Теперь нужно время.

— Через неделю. Максимум десять дней, — сказал я твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Нужно подготовить всё до мелочей. Безопасный маршрут, чистое место, стопроцентная уверенность, что за нами нет хвоста. Я свяжусь с Подкидышем, предупрежу. Он обеспечит извлечение из тайника и доставку к точке передачи. Но только когда я буду уверен в чистоте операции.

Жюльет с легким недовольством на лице, которое она уже не скрывала, покачала головой, однако не стала спорить.

— Десять дней. Ни часом больше. И если к этому времени архив не будет у меня… — Она не договорила, но угроза висела в воздухе. — Теперь о связи. И о деле, ради которого вы здесь, если вы вдруг забыли, развлекаясь архивными играми.

«Француженка» вытащила из ридикюля изящный портсигар, достала папиросу, закурила, выпустив струйку дыма в потолок.

— Мадам Жюльет, — начал я, воспользовавшись паузой. Старался при этом, чтобы голос звучал просто заинтересованно, а не вовлечено. — Вы же, так понимаю, любите оказываться в нужное время, в нужных местах. Делаете это незаметно, но видите все… Вы были сегодня на премьере?

Я дождался уверенного кивка блондинки, а затем продолжил:

— Там появился один человек… И его появление — как гром среди ясного неба. Не обратили внимания случайно на мужчину, в щегольском костюме, который после кинопоказа подходил к чете Геббельс? Вы в курсе, кто он такой? Центр давал какие-то ориентировки? Видели ли вы его здесь, в Берлине, за это время? Может, за ним следили?

Мадам Жульет медленно повернула голову ко мне. Дым струился от папиросы, сизыми кольцами поднимаясь к потолку. Её взгляд был спокоен, почти равнодушен.

— Мужчина в щегольском костюме? — Она постучала пальчиком по нижней губе, изобразив задумчивость. — Нет, Алексей. Не видела такого.

Мадам Жульет еще немного помолчала, демонстрируя активные попытки вспомнить, а потом, сделалав легкий жест рукой с папиросой, закончила свою мысль:

— Город большой. Людей здесь много. Если бы он был на виду, я бы заметила. Но нет. А Геббельсы…Знаешь, после премьеры я не обращала на них внимания.

«Француженка» говорила гладко, убедительно. Слишком гладко. И слишком убедительно. Но я поймал два момента, две крошечных трещенки в её безупречной маске.

Во-первых, глаза. В тот миг, когда мадам Жульет произнесла «нет» в ответ на вопрос, видела ли она Клячина, её взгляд на долю секунды скользнул чуть вниз и влево — классический признак конструирования образа, а не припоминания факта. Настоящее воспоминание обычно заставляет взгляд уходить вверх или прямо.

Во-вторых, пауза. Перед словами о Геббельсах была микроскопическая, едва уловимая заминка. Не раздумье, а скорее… сдерживание. Как будто она ловила себя на том, что вот-вот скажет лишнее, и вставила эту фразу как буфер.

В общем, мадам Жульет лгала. Я был в этом почти уверен. Она знала Клячина. Или знала о нём. И, скорее всего, видела. Но зачем врать?

— Понятно, — кивнул я, делая вид, что принял её слова за чистую монету. — Просто странная фигура. Настораживает. Ну… Ладно…

— Канал связи будет односторонним. — Жюльет быстро перевела разговор, как будто исключая неудобную тему,–Только от меня к вам. Никаких инициатив. Вы ждали связного? Вот он я. Теперь ждите сигналов. — Она посмотрела на Марка. — Скрипач… Твоя задача приносит первые плоды от дружбы с Магдой Геббельс. Она не только ключ к рецхсминистру, она очень близка с фюрером. Центр требует усилить давление. Не физическое, разумеется, — Блондинка язвительно улыбнулась, — А эмоциональное. Воспользуйся её… ностальгией. Напомни ей о Викторе. Аккуратно. О его идеях. Геббельс в последнее время нервничает. Нам нужно знать, какая именно «возня» там началась, а она точно началась. Его что-то беспокоит в польском направлении. Слухи? Движения войск? Дипломатические демарши? Подробности, Скрипач. Центр жаждет подробностей.

Марк хмуро посмотрел на «француженку», но промолчал. Только кивнул. Игра с тенью Арлазорова ему явно была не по душе.

— Это… тонкая работа, — Ответил я вместо Бернеса.

— Поэтому его и выбрали, дорогой, — парировала Жюльет. — Его «талант» как раз для этого и подходит. Твоя задача, Алексей, — Мюллер. Центру известно, что в гестапо усилилась активность вокруг польского вопроса. Не просто слежка за диссидентами, а что-то более масштабное. Оперативная подготовка. Мюллер курирует все грязные дела на границах. Что он затевает с Польшей? Провокации? Создание «казус белли»? Ищи. Копай. Используй свой статус «верного пса». Лизни ему руку, если надо. Но узнай, какую бомбу он готовит на польской границе. И когда она должна рвануть.

Я слушал молча, стараясь не показать виду, что внутри у меня на самом деле все буквально забурлило.

Польша! Точно! И мне не надо даже добывать точную информацию, я и так знаю, что произойдёт. Знаю с самого детства, со школьных учебников.

Сейчас — май 1939 года… По идее, процесс уже запущен. Отделением абвера в Бреслау должны быть уже завербованы и обучены методам саботажа и партизанской войны многочисленные польские фольксдойче, задача которых — проведение различных акций с целью провоцирования польских властей на репрессии против немецкого населения. В течение всего лета будут устраиваться диверсии и нападения на польские объекты, многочисленные провокации с целью обострения межнациональных отношений. Диверсанты начнут устанавливать бомбы с часовым механизмом в немецких школах, осуществлять поджоги домов, в которых проживают немцы. Германская пресса эти инциденты представит как доказательство польского «террора».

Потом — пакт Молотова-Риббентропа и 1 сентября…

Я мог бы выложить всё прямо сейчас: дату, место, метод. Но как? Как объяснить Жюльет источник этих знаний? Приснилось? Голос свыше?

Меня сочтут сумасшедшим. Или предателем, запутавшимся в своих же выдумках. Одних слов, без железобетонных доказательств, будет мало. Центр потребует подтверждения, источники… которых у меня нет.

Но…я точно знаю, что именно надо искать. Если добуду доказательства, и мои слова потом подтвердятся, то когда я сообщу точную дату нападения Германии… Мне ведь тоже могут поверить.

— «Бомба» уже заложена, — сказал я с мрачной уверенностью, которая заставила Жюльет насторожиться. — Мюллер действительно нервничает в последнее время. Он не из тех, кто боится действовать. Он боится провала. Значит, операция уже в движении. Что-то грандиозное. Что-то, что должно оправдать удар. Провокация с жертвами. Обязательно. Под чужим флагом. И сроки… — Я сделал вид, что размышляю, сжимая виски. — Лето. Конец лета. Они не станут ждать осенней распутицы. Им нужен быстрый, сокрушительный удар. Скорость — их козырь. Значит, август-сентябрь. Но что именно и где… Вот это надо выяснить. Я буду копать. Но Мюллер хитёр.

Жюльет внимательно наблюдала за мной. Моя уверенность в сроках явно показалась ей подозрительной, но в то же время рассуждения звучали убедительно.

— «Конец лета»… Слишком расплывчато, Курсант. Центру нужны даты и координаты. Ищи. — Она потушила папиросу. — Сигналы. Запоминайте. Бернес: если тебе нужно срочно передать информацию или запросить помощь, оставь в витрине кондитерской «Бауэр» на Курфюрстендамм, в правом нижнем углу, маленький белый камешек. Я найду. Для тебя, Алексей: три мелких монеты, положенные ребром на перила моста Обербаумбрюкке со стороны Фридрихсхайна. Увижу — свяжусь. Мои сигналы к вам будут поступать через… — Она едва заметно усмехнулась. — Через объявления в газете «Берлинер Тагеблатт». Раздел «Частные объявления. Пропажи». Ищи фразу «найдена дамская перчатка». Дальше будет адрес и время встречи. Не опаздывайте.

Блондинка встала, поправила платье, целенаправленно промаршировала к двери, резко ее распахнула и застыла на пороге. Лицо мадам Жульет снова приняло выражение театрального горя.

— Ну что ж, мои дорогие мальчики, — заговорила она громко, с надрывом. — Спасибо за сочувствие! Этот негодяй Риекки дорого заплатит за слёзы Жюльет! О, моё бедное сердце!

«Француженка» смахнула невидимую слезу и вышла в ночь, оставив за собой запах дорогих духов.

Дверь закрылась. Мы с Марком так и остались стоять возле входа, бестолково глядя друг на друга.

— Десять дней, — тихо произнёс Бернес. — Тебе придётся вернуть архив…И… Ты действительно веришь, что Мюллер что-то затеял с Польшей? И что это случится к концу лета?

Я подошёл к окну, посмотрел в темноту, где, возможно, всё ещё маячили гестаповские наблюдатели.

— Не просто верю, Марк. Я в этом уверен. И мы должны узнать детали. До того, как они станут историей, написанной кровью. А пока… — Я обернулся, — Нам срочно нужно найти Клячина. И выяснить, на чьей стороне он играет на самом деле. И почему мадам Жюльет так старательно делает вид, будто не знает его. Появление дяди Коли рядом с Геббельсами — это не случайность. Это часть чьего-то плана. И нам нужно понять, чьего. До того, как этот план накроет нас всех.

Глава 5

Я весело провожу время

Влажный берлинский рассвет пробивался сквозь щели тяжелых штор, окрашивая комнату в серо-стальные тона. Я лежал, уставившись в потолок, слушая, как город за окном медленно пробуждается к жизни — гул первых трамваев, отдаленный лай собак, крик разносчика газет. Но главный звук, которого я ждал и которого так и не дождался — это скрип входной двери, шаги Марты Книппер.

Целую ночь ее не было дома. Фрау Книппер так и не вернулась из своей внезапной поездки в Лейпциг. Бернес, встревоженный больше, чем хотел показать, ушел рано утром на репетицию оркестра, оставив меня наедине с гнетущей тишиной дома и нарастающим чувством опасности.

«Лейпциг… Какие ю, ё-мое дела в Лейпциге у нее могут быть?» — мысль крутилась в голове, как назойливая муха.

Марта не была женщиной, склонной к спонтанным путешествиям, особенно после ограбления банка. Ее исчезновение, совпавшее по времени с появлением Клячина и визитом мадам Жульет, пахло крупными неприятностями.

Я уже начал представлять худшее: Марта, загнанная в угол собственными страхами и интригами, решила пойти ва-банк. Могла ли она сдать меня Мюллеру? Или, что еще хуже, выйти на след Подкидыша? Архив был ее единственным билетом из Германии, и крайняя степень отчаяния вполне способна толкнуть немку на что угодно.

Я встал, подошел к окну, осторожно раздвинул шторы. Улица выглядела пустынной, если не считать старушку, подметающую ступеньки соседнего дома, и кота, лениво перебегающего дорогу. Никаких подозрительных автомобилей или мужчин в скромных костюмах, слишком долго читающих газеты.

Улица казалась настораживающе тихой. Гестапо, возможно, ослабило непосредственную слежку, но я знал, чувствовал каждой порой тела — они не отпустили меня из виду. Мюллер не из тех, кто может расслабиться и бросить вожжи. А значит, слежка могла стать тоньше, профессиональнее, соответственно — опаснее.

Возможно, в другой день и при других обстоятельствах я отнесся бы к факту наличия гестапо за своей спиной более легко. Но только не сегодня. Мне предстояла встреча с Вилли Леманом и в данном случае ставки слишком высоки, чтоб рисковать.

Я тщательно подготовился к предстоящему променаду. Оделся скромно, но аккуратно: серые брюки, темно-синяя рубашка без галстука, легкое пальто серого цвета, шляпа — все это для того, чтоб слиться с толпой.

В кармане пальто — пачка папирос, коробок спичек, несколько монет. Во внутренний карман скомкал и положил кепку. Все. Больше ничего. Даже не взял с собой никаких документов.

В голове прокручивал образную карту района Цойтенплац, мысленно отмечая возможные пути отхода, узкие улочки, проходные дворы, трамвайные остановки. Надо признать, за месяц пребывания в Берлине, я неплохо изучил этот город под предлогом ежедневных прогулок.

Четыре часа дня. Фонтан. Скамья. Все мои действия сузились до одной этой точки.

В половину третьего я вышел из дома. Влажный воздух обволакивал лицо. Я не спеша двинулся в сторону парка Тиргартен, делая вид, будто просто прогуливаюсь.

Первый тест провел буквально через пять минут. Резко свернул на узкую улочку, притворился, что завязываю шнурок, боковым зрением сканируя пространство за спиной. Ничего. Ну ок… Я продолжил путь, ускорив шаг.

Зашел в маленькую булочную, купил булочку, затем, пользуясь занятостью продавца, который исполнял одновременно и роль пекаря, проскользнул через черный ход во двор — снова тишина.

Или они очень хороши, или… действительно ослабили хватку… Но доверять этому чувству нельзя. Паранойя — лучший друг выживающего шпиона.

В 15:45 я уже был на Цойтенплац. Площадь кипела обычной предвечерней жизнью. Женщины с авоськами спешили домой, чистильщики сапог деловито стучали щетками, продавец газет выкрикивал заголовки о «мирных устремлениях Германии». Фонтан в центре мелодично журчал, дети бегали вокруг, пытаясь поймать брызги.

Я выбрал скамью с хорошим обзором — спиной к стене невысокого административного здания, лицом к подходным путям и фонтану. Отсюда я видел все входы на площадь. Я сел, достал папиросу, закурил, делая вид, что просто отдыхаю. Нервы были натянуты как струны. Каждая секунда ожидания казалась вечностью.

Придет ли? Не подстава ли это?

В 15:58 из потока пешеходов, двигавшихся со стороны станции S-Bahn, выделилась фигура. Среднего роста, среднего телосложения, в добротном, но неброском коричневом пальто и шляпе. Вилли Леман. Он шел не спеша, держа в руке свернутую газету. Его глаза, скрытые стеклами очков, методично сканировали площадь.

Он заметил меня сразу, но не подал виду. Прошел мимо фонтана, сделал круг, будто рассматривая архитектуру, затем неспешно направился к скамейке. Сел на противоположный конец, оставив между ними приличное расстояние. Достал портсигар, закурил.

Минуту мы сидели молча, двое незнакомцев на одной скамье, разделенные пропастью недоверия и общей смертельной опасности.

Леман заговорил первым, не поворачивая головы, глядя куда-то в сторону фонтана. Голос у него был низкий, спокойный, но я уловил легкое напряжение и металлический оттенок.

— Погода сегодня… неустойчивая. То солнце, то тучи. Как будто сама природа не может определиться. — Банальная фраза, но произнесенная с особым ударением. Код? Проверка реакции?

Я медленно выдохнул дым.

— Да… Однако дождь, кажется, все-таки собирается. Воздух тяжелый. — Я тоже не смотрел на Лемана. — Хотя… после вчерашнего кино, любая погода кажется свежей. Этот пафос… утомляет.

Леман слегка кивнул, почти незаметно.

— Пафос… Да. Иногда он лишь прикрывает пустоту. Или страх. — Немец наконец повернул голову, его взгляд за стеклами очков был острым, пронизывающим. — Вы вчера упомянули… нашего общего знакомого. Брайтенбаха. Он действительно рекомендовал этот… шедевр?

Я уверенно встретил его взгляд. В глазах Лемана читался холодный анализ, попытка заглянуть в самую душу.

— Рекомендовал. Очень настойчиво. Говорил, фильм откроет глаза на многие вещи. — Я сделал паузу, подбирая слова. — Хотя, признаться, ожидал большего. От фильма… и от рекомендации. Не все оказывается таким, как представляется издалека.

Леман усмехнулся, коротко и беззвучно. Усмешка не добралась до глаз.

— Ожидания… Часто приводят к разочарованию. Или к опасным ошибкам. Брайтенбах… он всегда был идеалистом. Видел то, что хотел видеть. — Вилли резко замолчал, огляделся, а затем продолжил, понизив голос практически до шепота. — Почему так долго? Почему связь прервалась? Годы, чертовы годы тишины. А потом… вдруг вы. Из ниоткуда. Как феникс из пепла.

Горечь и подозрение звучали в каждом слове. Я понимал его. Чистки НКВД выкосили целые сети. Сходу, не глядя, доверять новому связному, появившемуся спустя столько времени, было равносильно самоубийству.

— Связь прервалась не по нашей воле, — ответил я тихо, но твердо. — Происходили некоторые перемены. Восстанавливать связи теперь приходится с нуля. По крупицам. Ваши попытки выйти на связь… через американку, через торгпредство… они были замечены. Слишком рискованно. Больше так не делайте. К тому же мы опасались провокации. Меня прислали… проверить обстановку. И восстановить канал. Если он еще… чист.

— «Проверить»? — Леман фыркнул. — Ясно. Я — под подозрением. — Он нервно стряхнул пепел. — А я-то думал, вы присланы, потому что верите. Потому что наконец-то получили мои сообщения. Те, что я годами втихаря передавал, рискуя головой! О польских укреплениях, о планах Люфтваффе, о связях Гесса с англичанами! Они что, пропали втуне? Или кто-то просто не верит, что гауптштурмфюрер СС может оставаться «вашим» человеком⁈

— Мы верим фактам, — холодно парировал я, чувствуя, как напряжение между нами нарастает. Леман явно был задет за живое, обижен, и это плохо. — А факт в том, что вы слишком отчаянно рвались на связь. Это нетипично для опытного агента. Это выглядит… как приманка. Или как отчаяние человека, попавшего в ловушку и пытающегося выкрутиться. — Я посмотрел Леману прямо в глаза. — Докажите, что вы не приманка. Докажите, что информация, которую вы собирали годами, не ложь, подсунутая абвером.

Леман сжал кулаки. Его лицо несколько раз дернулось, будто от нервного тика.

— Доказать? Как⁈ — прошипел он. — Я рискую каждый день! Каждую минуту! Моя жена… дети… они здесь! Гестапо прихлопнет меня как муху, если заподозрит! И вы говорите — «докажите»! Я передал вам сигнал в кино! Я здесь! Что еще⁈

— Информация, — Спокойно пояснил я. — Точная, актуальная, проверяемая. Что-то, что докажет вашу искренность и ваши возможности сейчас. Что-то о планах Мюллера. О Польше.

Леман замер. Его взгляд стал острым, профессиональным. Игра в кошки-мышки достигла критической точки.

— Польша… — Он медленно кивнул. — Да, Мюллер курирует… спецоперацию. Большую. Кодовое название… «Консервы». Место — Гляйвиц. Идет этап подготовки.

Я внутренне напрягся.

— Продолжайте.

— Группы СД… переодетые в польскую форму… — Леман говорил тихо, отрывисто, постоянно оглядываясь, но так, словно он просто ждет кого-то, а не опасается посторонних, лишних ушей. — Атакуют немецкие объекты у границы. Радиостанцию в Гляйвице… таможенные посты. Будут… жертвы. Свои же, из концлагерей. «Консервы». Чтобы обвинить поляков. Дать повод… — Он не договорил, но смысл был ясен.

В принципе, информация действительно совпадала с тем, что я знал из обравочных воспоминаний уроков истори. Это было серьезное доказательство. Но Леман не закончил.

— Сроки… — Он снова оглянулся. — Говорили о конце августа. Но… — Внезапно он резко встал. — Нас прервали. Двое. У газетного киоска. Смотрят. У меня здесь еще одна встреча. Специально назначил. За меня не волнуйтесь.

Я, не поворачивая головы, боковым зрением уловил движение. Двое мужчин в штатском, слишком уж «обычных», замерли у киоска, притворяясь, что выбирают прессу. Но их позы были напряжены, взгляды то и дело скользили в сторону скамейки.

— Гестапо? — тихо спросил я, медленно поднимаясь.

— Не уверен. Не похоже. — сквозь зубы процедил Леман. Лицо его побелело. — Но они не местные. И смотрят слишком пристально. Уходим. Раздельно. Я — налево. Вы — направо, в переулок. Не бегите. Идите спокойно. Я найду вас сам.

Я еле заметно кивнул. Адреналин резко ударил в кровь.

Я сделал вид, что поправляю воротник, давая Леману небольшое преимущество. Гауптштурмфюрер неспешно пошел в сторону S-Bahn. Откуда-то из-за кустов вывернула женщина средних лет. Леман взмахнул руками и направился к ней, словно именно ее и выглядывал все это время:

— Ева! Жду тебя уже десять минут!

Двое у киоска мгновенно среагировали. Один, более молодой, двинулся следом за Леманом. Второй, коренастый, с каменным лицом, направился ко мне, не скрываясь.

Я сделал вид, будто не заметил этих перемещений, повернулся и пошел в указанном Леманом направлении — в узкий переулок между двумя домами. Шаг мой был ровным, но сердце колотилось как бешеное. Я слышал быстрые, тяжелые шаги за спиной. Коренастый приближался.

Переулок оказался тупиковым. Он упирался в высокий кирпичный забор с битым стеком наверху. Я резко остановился, делая вид, что растерян. Шаги сзади замедлились. Коренастый был в десяти метрах от меня, но при этом переходить к более активным действиям не торопился.

— Эй, ты! — раздался грубый голос.

Я обернулся, изобразив испуганное недоумение.

— Что случилось, герр?

— Не подскажете, который час? — Спросил коренастый с таким видом, с которым обычно в темном переулке спрашивают закурить. Черт… Реально не похоже на гестапо.

Я медленно полез во внутренний карман пальто, будто за часами. Одновременно мой взгляд скользнул по стенам переулка. Старая водосточная труба, шаткая, но прикрепленная к стене коваными скобами. Мусорные баки у забора. Окно второго этажа слева — приоткрыто.

— Так что со временем? — рявкнул коренастый, подходя почти вплотную.

В этот момент я начал действовать. Мой жест был молниеносным. Вместо часов я выхватил горсть монет из кармана и швырнул их коренастому прямо в лицо. Мелкие монеты, летящие с силой, не ранят, но ослепляют и дезориентируют на секунду. Мужик инстинктивно вскинул руки, закрываясь.

Этой секунды хватило. Я прыгнул к стене, схватился за скобы водосточной трубы и рванул вверх. Старая жесть прогнулась, заскрипела, но выдержала мой вес. Я карабкался как обезьяна, не обращая внимания на рвущуюся одежду, чувствуя, как острая кромка скобы впивается в ладонь. Снизу раздался гневный вопль и щелчок снимаемого с предохранителя пистолета.

— Стой! Стреляю!

Пуля звонко ударила в кирпич в сантиметре от моей ноги, осыпав осколками. Я рванул еще сильнее, дотянулся до подоконника второго этажа, схватился за раму приоткрытого окна и изо всех сил подтянулся. Черт… Если хозяева дома, будет очень сложно объяснить им мое вторжение…

К счастью, мне неимоверно подфартило. Похоже, здесь вообще на данный момент никто не жил, а окно забыли закрыть. Или оставили для проветривания.

Я ввалился внутрь, кубарем скатившись на пол пыльной, заброшенной комнаты. Снизу раздался еще один выстрел и яростная ругань.

Я вскочил, бросился к двери — она не поддавалась, заперта или завалена с другой стороны. С улицы послышались крики, топот ног. Коренастый звал на помощь.

Я огляделся. Окно, через которое влез, было единственным выходом обратно — в переулок, где меня ждали минимум двое, один из которых с оружием. Это вряд ли гестапо, но действуют они как-то слишком нагло, уверенно. Тупик.

Однако уже в следующую секунду я заметил другую дверь — узкую, неприметную, в углу. Кладовка? Я рванул ручку — дверь поддалась с скрипом. За ней — крутая, темная лестница на чердак. Без раздумий я нырнул внутрь и побежал вверх по шатким ступеням, захлопнув дверь за собой.

Чердак был огромным, темным, пропахшим пылью, голубиным пометом и старостью. Лучи света пробивались сквозь щели в черепичной крыше и забитые досками слуховые окна. Я, пригнувшись, побежал вдоль конька крыши, отчаянно ища выход. Снизу, из переулка, доносились голоса, теперь их стало больше. Как я и думал, минимум двое. Значит, от Лемана отстали. Решили, он и правда — случайность.

— Они наверху! Перекрой выходы! — Крикнул один из преследователей.

Я наткнулся на небольшое слуховое окно, заколоченное гнилой фанерой. Ударил по деревяшке плечом — фанера поддалась с треском. За ней обнаружился крутой скат крыши соседнего, более низкого здания, склада или гаража. Без страховки, по мокрой от недавнего дождя черепице — это был сумасшедший риск. Но я уже слышал тяжелые шаги на чердачной лестнице.

Я вылез в окно, ухватился за край крыши и, переведя дух, сполз вниз по скользкой черепице. Сердце бешено колотилось, руки скользили. Я летел вниз, цепляясь за малейшие неровности, пока мои ноги не уперлись в желоб. Отсюда до крыши соседнего здания было метра три вниз по почти вертикальной стене. Времени на раздумья не оставалось. К тому же я услышал, как кто-то вылез в слуховое окно.

— Ну… Черт с вами…– Буркнул я себе под нос, а потом…прыгнул.

Удар о плоскую крышу здания отозвался болью в коленях и локтях, но я удержался. Сверху раздался выстрел — пуля ударила совсем рядом.

— Да вы кто такие, суки⁈ — Вырвалось у меня на эмоциях. Однако конкретно в данный момент я предпочёл остаться в неведении, избежав близкого знакомства.

Я вскочил и побежал к противоположному краю крыши. Внизу была оживленная улица, трамвайные пути. Трамвай как раз подъезжал к остановке.

Не раздумывая, я спрыгнул с двухметровой высоты прямо на мостовую, едва не угодив под колеса велосипедиста. Тот завизжал от неожиданности, вильнул рулем и рухнул на асфальт. Я, не останавливаясь, кинулся к подошедшему трамваю. Двери шипели, закрываясь. Я в последний момент протиснулся внутрь, едва не зажатый створками.

Трамвай тронулся. Я, тяжело дыша, прислонился к стенке вагона и оглянулся назад. На крыше здания стоял коренастый. Рзмахивая руками он что-то кричал в сторону переулка. Второго видно не было.

Я проехал две остановки, затем вышел из трамвая в плотном потоке людей. Свернул в первый же двор, пробежал через него, вышел на параллельную улицу. Снял пальто, вывернул его наизнанку — подкладка была темно-зеленой, совершенно другой фактуры. Скомкал шляпу и сунул в карман, придав волосам более растрепанный вид. Достал из внутреннего кармана поношенную кепку, натянул ее. Изменил походку — сделал более шаркающей, ссутулился.

По сути за несколько секунд я превратился из опрятного молодого человека в усталого рабочего. Еще два переулка, смена направления, вход в многолюдный универмаг, выход через служебный вход на задворки… Я петлял, как заяц, сбивая возможный след.

Час спустя я уже стоял в тени арок старинного виадука где-то в районе Кройцберга. Дождь, который обещали тучи, наконец начался — мелкий, холодный, промозглый. Адреналин постепенно отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и резь в содранной ладони.

Встреча с Леманом… Сорвана? Прервана? Эти придурки реально не взяли в оборот Лемана? Или ему удалось уйти? Информация о «Консервах» и Гляйвице была бесценной, но фрагментарной. Нужны детали, сроки.

А главное — кто вообще это был?

Я сжал кулаки, чувствуя, как холодный дождь стекает за воротник. Игра становилась смертельно опасной со слишком многими игроками и слишком малым доверием. Леман, возможно, был единственным ключом к планам Мюллера на Польшу. Теперь этот ключ мог быть потерян. Или перехвачен. А Марта… где чертова Марта?

Как же много херни творится вокруг меня.

Мало игр с гестапо и британцами, так теперь я ещё должен встретиться с Подкидышем. Срочно. Нужно проверить тайник, предупредить Ваньку об опасности, исходящей, возможно, даже от «Племянницы». И решить, что делать с архивом, пока его не нашли — или пока мадам Жульет не выполнила свою угрозу.

Глава 6

Я шатаюсь по кладбищу, но в этом есть смысл

Снова пошел дождь. Хорошо, что он начался после моих акробатических этюдов на крышах, а не до них. Иначе, боюсь, все могло закончиться не так благополучно. Скакать по мокрому покрытию, под бесконечным потоком дождя — сомнительное удовольствие.

Холодные струи превратили берлинские улицы в унылое серое месиво. Я двигался, прижимаясь к стенам домов, сливаясь с тенями, как призрак. Мне постоянно мерещились тени преследователей за моей спиной.

Ладонь, содранная о ржавую скобу, ныла, боль смешивалась с адреналиновой дрожью после погони. В голове крутилось обрывки разговора с Леманом.

Гляйвиц. Консервы. Конец августа. Эти слова мой мозг гонял по кругу. Но информация была неполной, как пазл с недостающими кусками. Леман не успел рассказать мне все, что знал. Соответственно, нам придется встретиться с ним в самое ближайшее время.

И кто были те двое? Не гестапо — слишком грубо. Британцы? Тогда наоборот, слишком явно. Значит, другие игроки. И это очень хреново. Во всей истории и без того хватает всевозможных элементов. Новые вводные усугубят ситуацию еще больше.

И чертова Марта где-то шляется… Ее исчезновение совпало со слишком многим.

В общем, как ни крути, нужно было действовать. Срочно. Архив не мог ждать десять дней. Мадам Жульет, несмотря на ее «гарантии», была очень тёмной лошадкой.

А эти новые товарищи…или господа… Они знали о встрече? Вряд ли. Мы с Лемаеом договорились всего лишь за день до нашего «свидания». Ни он, ни я не могли предсказать будущее.

Тогда что? Следили за Леманом? Или за мной? Но я сто процентов не видел их в предыдущие дни. Слишком много вопросов и слишком мало ответов — поганый расклад.

В любом случае, одним из главных вопросов, стоящих на повестке дня, оставался Подкидыш. Где сейчас спрятан архив, знал только он. Иван был ключом. И потенциальной мишенью.

Передать сигнал о встрече нужно так, чтобы его не «перехватили». И тут я снова вспомнил Шипко, с его «особенным» мышлением. Несомненно, отправить Ваньку в Берлин под видом того, кем он тут на данный момент является — отличная идея. Гестапо могло следить за почтой, телефонами, за мной… Но не за уличной шпаной. Проще устроить слежку за настоящими крысами, чем за этими пацанами.

На углу Курфюрстендамм, у витрины сияющего кафе, я заметил пару пацанов лет десяти-двенадцати. Они не выглядели грязными или голодными. Иначе их бы уже давно загребли вездесущие фашисты. Отправили бы в свой гитлерюгенд.

Настоящую суть этих мальчишек, прячущихся от дождя под крышей, выдавали хищные взгляды, свойственные только тем, кто выживает на городских отбросах. Идеальные курьеры.

Я достал несколько рейхсмарок.

— Эй, парни! — окликнул пацанов, стараясь говорить максимально небрежно, чтоб не спугнуть. — Подзаработать хотите?

Они насторожились, оценивающе оглядели меня с ног до головы. Лидер, рыжий и веснушчатый, шагнул вперёд.

— Сколько?

— Марка сейчас. И ещё две — если всё сделаете чётко и быстро. Задание простое.

Я протянул рыжему заранее подготовленный, туго свёрнутый клочок газеты. Внутри — чистый лист, но на нём углём нацарапаны всего три слова: «Груз. Завтра. Полдень. Шён.»

Подкидыш поймёт. «Шён» — условное обозначение Шёнхаузер-аллее, одной из длинных улиц Берлина. Мы с Ванькой заранее договорились, что местом встречи, если что, станет старое еврейское кладбище, которое там находится. Полдень — время встречи.

— Ну не знаю… — Пацан с сомнением посмотрел на «письмо». — А кому отнести-то?

— Отнести тому, кто о вас заботится. Передать лично в руки. Только ему. Больше никому. Поняли?

Подростки быстро переглянулись, словно советуясь без слов. Они явно поняли, о ком идет речь. Впрочем, именно так Ванька и велел, если что, искать встречи. Это был только наш с ним «код», касающийся архива. Как только мальчишки передадут ему послание и скажут, как оно было получено, Подкидыш поймет, что именно я от него хочу.

Рыжий ловко сунул свернутый кусочек газеты за пазуху, схватил марку.

— Понял, господин. Разберёмся.

Я не успел и глазом моргнуть, а пацаны уже метнулись в переулок, словно два испуганных воробья. Мне оставалось только наблюдать, как они скрылись за углом. Риск имелся, конечно. Месяц ни я, ни Бернес не получали информации о Подкидыше. Он реально был словно Тень. Но с другой стороны, случись что-то плохое с Ванькой, мы бы уже знали.

Отправив послание, я вернулся в дом фрау Книппер.

Вечер и ночь тянулись мучительно долго. Я бродил по дому, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Однако ни Марта, ни Бернес не появились.

Ну с Марком понятно. Он сегодня вечером планировал играть в каком-то ресторане, куда его вроде бы пригласили по рекомендации хорошего знакомого первой леди Германии. Потом мог заночевать там, на месте, чтоб утром отправиться на репетицию оркестра. Марк все свое время посвещал музыке. Само собой, дело было не в том, что он вдруг понял, как бездарно тратил предыдущие годы, занимаясь обычными грабежами. Бернес, как и я, усердно собирал информацию. А вот Марта… Где сейчас ошивается эта немка оставалось загадкой.

В итоге, всю ночь промаялся, как дурак. Глаз почти не сомкнул. Мысли по-прежнему крутились вокруг архива, вокруг Лемана, угрозы Жульет, пропажи Марты и тех двоих в переулке. Кто они? Их лица, жесткие, профессиональные, не походили на обычных бандитов. Да и на кой черт я обычным бандитам? К тому же, представители криминального мира нынешней Германии ведут себя достаточно скромно. А эти наоборот, прямо скажем, не стеснялись.

На следующий день небо снова затянуло низкими свинцовыми тучами. Дождь моросил нудно и бесконечно. Ровно в полдень я был на Шёнхаузер-аллее. Но из дома вышел за два часа до оговорённого времени.

Я кружил кварталами, петлял, заходил в магазины, выходил через чёрные ходы, менял головные уборы. Паранойя стала моим вторым именем. Только убедившись с ледяной уверенностью, что за мной нет ни хвоста, ни даже намёка на слежку, я свернул на территорию кладбища.

Выглядело оно старым, запущенным. Как город мёртвых посреди живого Берлина. Заросшие тропинки, покосившиеся памятники, скрюченные деревья. Воздух был пропитан сыростью, тлением и вечным покоем. Идеальное место, где можно встретиться так, чтобы никто не увидел.

Я шёл не по центральным аллеям, а по самым глухим дорожкам, туда, где старые семейные склепы напоминали полуразрушенные часовни. Капли дождя звонко стучали по каменным ангелам. Ветер выл в щелях мавзолеев. Здесь не было живых. Только мёртвые. Честно говоря, даже не по себе как-то стало. Надеюсь, это всего лишь ощущения, которые вызывает кладбище, а не предчувствие.

У склепа некоего Людвига фон Бляйхрёдера, величественного, но слегка испорченного временем и, подозреваю, вандалами, я остановился. Изначально, еще месяц назад, мы с Подкидышем условились в случае необходимости встретиться за этим склепом, в узком проходе между задней стеной и высоким кирпичным забором кладбища. Место глухое, как могила.

Ванька уже был там. Он стоял, прислонившись к мокрому кирпичу, в потрёпанном плаще с поднятым воротником и кепке, надвинутой на глаза. В руках Подкидыш держал небольшую, но увесистую холщовую сумку. Его лицо, обычно живое и достаточно эмоциональное, выглядело напряжённым,

— Чисто? — спросил он, не двигаясь с места.

— Чисто, — подтвердил я, оглядываясь в последний раз. Только ветер да дождь. — У тебя?

— Тоже. Послание получил сразу. — Ванька оторвался от стены, шагнул мне навстречу, мы обнялись. Он тут же отстранился и кивнул на сумку, которую держал в руке. — Принёс, как договаривались. Ты выглядишь, будто тебя поезд переехал. И что с рукой?

Я пожал плечами.

— Погоня вчера случилась. Естественно, не по моей инициативе. Вообще не понял, кто такие. Не гестапо. Не похоже на людей Мюллера. Другие. Двое. Стреляли совсем нагло. Чуть не прихватили. Ты можешь что-нибудь выяснить по своим новым каналам?

Иван присвистнул тихо, а затем кивнул.

— Хорошо. Попробую. Вообще нет ни одной мысли, кто такие?

— Нет. Но очень хотелось бы знать. И еще… — Я понизил голос, хотя вокруг не было ни души. — Позавчера у нас в гостях была Жульет. Хозяйка борделя в Хельсинки. Ну ты знаешь…Явилась прямо в дом Книпперов.

Услышав имя «француженки», Подкидыш сделал «стойку», как сторожевой пёс.

— Это та дамочка, что отиралась возле Риекки? Чего надо было?

— Она… знает про банк. Про то, что я передал тебе шкатулку. Знает твой позывной. Собственно говоря, отсюда и необходимость встретиться.

Лицо Подкидыша стало еще более напряжённым.

— Как⁈ Откуда⁈ Мы сделали все чисто. Не подкопаешься.

— Она стояла напротив банка. Видела. Видела, как я тебе передал. Видела, как ты откатился. Она наблюдала за всей операцией.

— Сука! — вырвалось у Ивана. Он сжал кулаки. — И что? Угрозы?

— Хуже. Она заявила, что является нашим связным. Позывной «Племянница». Прислана Центром. Требует архив. Немедленно. Дала десять дней.

Иван замер. Его глаза сузились до щелочек, в них мелькнул холодный, расчётливый блеск.

— Связной? «Племянница»? — Он медленно покачал головой. — Похоже на правду, да. Ожидали связного. Но… слишком уж вовремя она объявилась. — Подкидыш посмотрел мне прямо в глаза. — Ты веришь ей?

— Верю ли я, что она связной? Возможно. Но верю ли я ей? Нет, Иван. Нет. Она лгала мне вчера. Напрямую. Про Клячина. Делала вид, что не знает его, не видела. А я знаю — она врала. Значит, у неё свои игры. И архив в этих играх — разменная монета. Отдавать ей бумаги нельзя.

— Согласен, — резко кивнул Подкидыш. Он потрогал холщовую сумку. — Значит, план меняется.

— Кардинально. Архив не должен достаться ни ей, ни Мюллеру, ни британцам. Никому. Он слишком опасен. Но… прежде чем что-то решать… — Я глотнул холодного влажного воздуха. — Надо посмотреть, что внутри. По-настоящему. Не верхний слой, а всё.

Иван понимающе кивнул. Он посмотрел по сторонам, его взгляд скользнул по зарослям плюща, покрывавшим нижнюю часть склепа.

— Здесь. Быстро.

Мы отодвинули густые, мокрые ветви. За ними, у самого основания, в кирпичной кладке был искусно замаскированный тайник — несколько выдвижных, ничем не примечательных кирпичей. Иван ловко вынул их. В нише лежала та самая шкатулка. Небольшая, но массивная, с потертыми углами и простым замком.

— Вот чертяка… — Я усмехнулся и покачал головой. — А это что тогда?

Мой взгляд переместился к сумке, которую Подкидыш держал в руке.

— Ты думаешь, я бы стал так запросто разгуливать с секретными документами по Берлину? — Хохотнул Ванька. — Обижаешь. Заранее пришел и здесь спрятал. В сумке просто парочка консерв.

Иван сунул руку в тайник, достал шкатулку, быстро вернул на место кирпичи, замаскировав нишу плющом, а затем передал столь необходимую всем коробочку мне. Она была холодной и неожиданно тяжёлой в руках.

— Открывай. Здесь безопасно. Но быстро. — Коротко бросил Ванька.

Мои пальцы дрожали, когда я достал отмычку (простая скрепка, всегда при мне). Замок щёлкнул с негромким, зловещим звуком в тишине кладбища. Я откинул крышку.

Первое, что бросилось в глаза — драгоценности. Не горы сказочных сокровищ, о которых, возможно, грезил Риекки, но весьма значительные. Горсть неогранённых, но крупных алмазов, мерцающих холодным блеском даже в сером свете. Состояние. Не фантастическое, но более чем достаточное, чтобы обеспечить безбедную жизнь где-нибудь вдали от Европы.

Однако это было лишь верхним слоем. Под драгоценностями лежало главное. Пачки писем, плотно исписанных листов, докладных записок. Бумаги пожелтели от времени, но чернила были чёткими. Я схватил первую пачку.

Письма. Десятки писем. На простой бумаге, на официальных бланках, на бланках Коминтерна. Адресованы разным высокопоставленным лицам в СССР. И подписи… Я узнавал фамилии. Те, что мелькали в сводках, на трибунах Мавзолея, в списках наркомов.

Содержание… Это я посмотрю уже дома. Возможно. А то, может, и не буду смотреть. Черт его знает, нужна ли мне эта информация.

Следующая пачка — докладные записки самого Сергея Витцке. Их я не ожидал увидеть. Мне казалось, в шкатулке должны быть бумаги, которые отцу передали на хранение. И все. А тут — конкретные отчёты, чёткие, сухие, как выстрел. Отчёты о расследованиях. Подозрения в двойной игре. Имена. Фамилии. Конкретные факты срыва операций, «странных» совпадений, утечек информации.

Одна фамилия сразу бросилась в глаза — Бекетов… Я завис, изучая это сочетание букв. Анализ связей товарища старшего майора госбезопасности с определёнными кругами в НКВД. То есть… Сергей Витцке изначально знал, что из себя представляет его друг? Ну или как минимум, на момент своего возвращения понимал. Отец явно что-то планировал в отношении этого человека.

— Курсант… — Прошептал Подкидыш, заглядывая через мое плечо. Его лицо было белым как мел. — Это же… Это ж всех расстреляют к чертям собачьим! И тебя первого, если узнают, что столь опасная информация у тебя в руках!

Похоже, Ванька успел бегло прочесть несколько строк и рассмотреть несколько писем. Даже этой мелочи ему хватило, чтоб понять, насколько все серьезно.

Я захлопнул шкатулку. Звук был громким, как выстрел в тишине кладбища. Сердце бешено колотилось.

Хранить архив — безумие. Передавать Жульет — самоубийство. Эти бумаги — слишком большой соблазн. Слишком мощное оружие. Оно может уничтожить не только врагов, но и тех, кто попытается им воспользоваться.

— Решение одно, — сказал я, мой голос звучал хрипло от напряжения. — Сейчас нужно разделить содержимое.

Иван насторожился.

— Как?

— Драгоценности — тебе. Спрячешь. Глухо спрячешь. Как «чрезвычайный фонд». На черный день. Для всех нас. Если что… это шанс сбежать, подкупить, выжить. — Я ткнул пальцем в шкатулку. — Бумаги — мне. Я найду способ… обезвредить их. Навсегда. Сжечь. Утопить. Растворить в кислоте. Но так, чтобы никто и никогда не нашёл.

Иван долго смотрел на меня, потом на шкатулку.

— Драгоценности… рискованно держать у меня, — пробормотал он.

— Рискованнее хранить это вместе! — Я постучал костяшками пальцев по крышке шкатулки. Все, кому не лень, ищут ее. В первую очередь, конечно, архив. Разделив, мы уменьшаем ставку. Камешки останутся в шкатулке, а бумаги заберу. Спрячу их так, что не найдёт никто. И уничтожу при первой же возможности.

Молчание повисло между нами, прерываемое только шелестом дождя в листве. Наконец Иван резко кивнул.

— Ладно. Делим. Быстро. Спрячу. Сегодня же.– Глухо пообещал он, в его голосе слышалась стальная уверенность.

Я осторожно вытащил стопку бумаг и писем, оставив драгоценности на месте, закрыл шкатулку и протянул ее Ваньке. Теперь она стала значительно легче.

— Уходи первым, — сказал я Ивану. — Покинем это место разными путями. Будь осторожен. Жульет знает тебя в лицо. И тех двоих надо вычислить. Совершенно не понятно, откуда они вылезли. Не люблю мутных загадочных личностей.

Подкидыш кивнул, схватил шкатулку, подумал немного, потом окинул взглядом мрачные аллеи, сунул коробочку с драгоценностями в сумку и, не прощаясь, растворился в зарослях, как настоящая тень. Я остался один у склепа, прижимая к себе стопку бумаг.

Дождь лил сильнее, смывая Ванькины следы на земле, но не смывая тяжести выбора. Теперь я нёс не просто архив. Я нёс бомбу с часовым механизмом, тикающую в такт моему бешено стучащему сердцу. И часы эти отсчитывали последние месяцы до того, как Берлин, а за ним и весь мир, взорвётся огнём.

Германия, Берлин, май 1939

Ванька Подкидыш сидел за столиком у окна в баре «Ост-Энд», задумчиво изучая сгущающийся за стеклом сумрак. Бар этот считался заведением среднего уровня, среднего достатка и средних людей. Людей, которые настолько неприметны, настолько незначительны в новой реальности фашистского режима, что до них просто никому нет дела.

А соответственно, бар «Ост-Энд» редко посещали всякие личности с невзрачными, плохо запоминающимися лицами. Те самые личности, которые собирают по крупицам информацию, а потом несут ее в клювике в Гестапо. То есть, о баре «Ост-Энд» можно было сказать, что это не совсем уж дыра, но и точно не ресторан элитного уровня. Именно тот вариант, который Ваньке сейчас подходил больше всего.

Упомянутое выше заведение даже со стороны улицы казалось совершенно неприметным. Оно втиснулось в подворотню между двумя домами на Кунфштрассе, и мало кто из случайных прохожих вообще догадывался о его существовании. Вывеска, некогда яркая, теперь была блеклой и покрытой слоем городской грязи. Большинство людей просто проскакивали мимо, не замечая даже смеха или громких голосов, доносившихся из окон.

Иван сидел за столиком, как уже было сказано ранее, один. Сидел и ждал. Он наблюдал за улицей, тонувшей в вечернем сумраке, из которого проступали смутные тени прохожих и тусклые огни фонарей, и со стороны могло показаться, будто Ваньку совсем ничего не беспокоит. Сидит себе парень, потягивает кофе, мало ли зачем он здесь.

Только человек, обладающий зорким взглядом и острым умом, мог бы обратить внимание на то, что кроме Ивана никто в этом заведении не пил кофе. Вечернее время — самая подходящая пора, чтоб расслабиться после трудового дня. Какой уж тут кофе? Пиво или шнапс — вот самый оптимальный вариант. А значит, привело Ваньку в этот заведение вовсе не желание насладиться отдыхом. К счастью, в баре «Ост-Энд» не было людей, обладающих зорким взглядом и острым умом. В первую очередь, к счастью для Ивана.

Внутри заведения, куда набился всякий сброд (по крайней мере, Ванька считал их сбродом)— от мелких клерков до подвыпивших рабочих — было накурено, жарко и шумно. Гул голосов, прерываемый хриплым смехом и звоном бокалов, создавал плотную звуковую завесу, под прикрытием которой можно было говорить о чем угодно.

Воздух казался спёртым, густым, им трудно было дышать. Пахло дешёвым шнапсом, сыростью, человеческим потом и старым деревом, пропитавшимся всеми этими ароматами за долгие годы.

Ванька, наконец, отвернулся от окна и сделал вид, что рассматривает дыру в столе, прожжённую сигаретой, но на самом деле он внимательно продолжал наблюдать. Только теперь центром внимания стал вход, который отражался в грязном, запыленном зеркале за барной стойкой. Ванькино сердце билось в неровном, нервном ритме, отдаваясь глухим стуком в висках. Почему? Да потому что, если вы не забыли, он ждал.

На самом деле, Иван был достаточно молод для подобных «игр». Совсем недавно ему исполнилось всего восемнадцать. Наверное восемнадцать…

По крайней мере, если насчёт даты своего рождения он не был уверен, как и большинство мальчишек, выросших на улице, рождённых сложные времена, то год, вроде бы, в документах значился точно.

Однако, здесь, в Берлине, возраст был для Ваньки скорее помехой, чем достоинством. Та легенда, которой ему приходилось соответствовать, плохо сочеталась с юностью. Поэтому, он постоянно был вынужден использовать определенные навыки, полученные в секретной школе НКВД. Иначе с ним в кругу тех людей, где сейчас приходилось вращаться, даже говорить бы не стали.

Благодаря урокам лучших в своем деле учителей, Ванька знал, как накинуть себе лет семь. Конкретно сейчас волосы Ивана были залиты дешёвым помадоном, который создавал впечатление, будто сквозь темные пряди пробивается проседь, особенно на висках. Кожа лица, благодаря специальному составу из глицерина и талька, казалась слегка обвисшей, с морщинками у глаз. На щеке виднелся шрам, искусно прорисованный специальным карандашом.

Ванька был одет в неброский, но добротный костюм строгого кроя, купленный в комиссионке на Варшауэр-штрассе. Главной задачей этого костюма было — создать образ мелкого коммерсанта или клерка, который уже перерос совсем низкий уровень, но еще не добрался до высокого.

Никто бы и подумать не мог, что этот мужчина (а сейчас Ванька казался именно мужчиной) имеет при себе оружие. Слишком простовато он выглядел, слишком безобидно.

На самом деле, под мышкой, в кобуре, лежал «Вальтер» Р38, и Ванька даже не хотел вспоминать, какой ценой он ему достался. Шипко был исключительно прав, когда во время одного из своих нравоучений сказал будущим разведчикам следующие слова:

— Если дело того потребует, то придётся идти на любые ухищрения. Надо предать — предадите. Надо обмануть — обманете. Надо сломать себе руку — сломаете. А если надо убить… — Панасыч тогда замолчал на несколько минут, посмотрел в лицо каждого и закончил, — А если надо убить, значит, убьёте. Засуньте все свои моральные терзания себе же в задницу. Ясно?

Теперь Ванька наверняка знал, что все именно так и обстоит. Волновало ли его это? Не особо.

Вообще, легенда Подкидыша была проработана до мелочей. Официально он значился Вальтером Кохом, австрийским дельцом, попавшим в Берлин в 1939-м году. В реальности, Подкидыш наладил здесь связи с полукриминальным миром и занялся скупкой краденного.

Несмотря на то, что преступность — это тот вид жизнедеятельности, который, наверное, невозможно задушить до конца, существовать и тем более работать в рамках своей легенды Ваньке было чертовски сложно.

Гестапо и СД методично выжигали уличную преступность, заменяя её контролируемым государственным бандитизмом СС. Любая проверка документов могла стать последней, любое внимание со стороны Гестапо могло закончиться смертью. Каждый шаг требовал предельной осторожности.

Но… Ванька, пожалуй, был рад, что именно ему выпала такая роль. Сидеть, как Бернес в оркестре… Или как Алексей отираться под боком у Мюллера… Не дай бог! Здесь, в берлинских тенях Иван чувствовал себя на своём месте. Наверное, не зря Шипко выбрал Подкидышу именно такую легенду. Панасыч знал, что именно в ней Ванька будет смотреться максимально органично.

Иван еле заметно вздохнул, затем поправил шляпу, которая и без того была слишком низко надвинута на глаза, чтоб скрыть мальчишескую живость взгляда.

Сам взгляд Ванька сделал скучающим и тяжёлым, как учили в школе НКВД. Движения его были медленными, осторожными, выверенными, чтобы не выдать отличную физическую форму и реакцию.

Подкидыш тихонько постукивал пальцами по блюдцу, на котором стояла чашка с давно остывшим кофе. Время шло, ожидание затягивалось. Ванька начал волноваться. Холодный комок тревоги медленно сжимался в животе.

Внезапно, ему вдруг вспомнилось детство. Эти мысли о прошлом нахлынули волной, как всегда, когда он нервничал. Не лица, не имена, не яркие сцены или диалоги, а ощущения.

Ванька вообще не помнил лица матери — лишь тёплые, шершавые от работы руки, обнимавшие его перед сном, и тихий, мелодичный голос, певший колыбельную. Он не знал, какой она была. Светленькая, темненькая, полная или худая. Не сохранилось в голове ни одной картинки.

Зато Иван помнил запах свежеиспечённого хлеба из русской печи и тепло ее боковины, к которой прижимался холодными зимними вечерами.

А потом в воспоминаниях начинался провал. Резкая, пронзительная пустота. Голод. Смерть отца, затем и матери. Ему был всего около пяти лет.

Следом — детский дом под Саратовом, больше похожий на тюрьму: длинные холодные бараки, постоянный голод, вшивая солома вместо матраса, бесконечные побои старших воспитанников. За малейшую провинность — карцер, ледяной и тёмный.

Возможно, это был единственный способ заставить уличных босяков слушаться воспитателей. Возможно… По крайней мере сейчас Ванька уже не испытывал боли или обиды, когда вспоминал свой первый детский дом. Он вообще ничего не испытывал.

Ванька смылся оттуда в восемь лет. Сбежал зимой, проломив гнилую раму окна. И снова оказался на улице. Жил в товарных вагонах, на вокзалах, в подвалах разрушенных домов. Воровал, чтобы выжить. Это стало его ремеслом.

За полгода Подкидыш освоил азы профессионального карманника. Десятки таких же, как он, беспризорников, сбивались в стаи. Но Ванька был талантлив. Он мог вытащить бумажник из кармана, даже если человек стоял к нему лицом.

Однажды, в девять лет, после неудачной кражи на саратовском рынке, он бежал, прячась от милиции, и свернул в грязный переулок. Его нагнал мужчина — не милиционер. Мужик схватил Ваньку за шиворот, приподнял, посмотрел ему в глаза и улыбнулся, показав жёлтые от табака зубы.

— Ловко, пацан. Очень ловко. Но медленно и шумно. Ты можешь быть лучше.

Мужчину звали Финн. Естественно, это было не настоящее имя. Скажем так, в кругах, где вращался Финн, настоящие имена вообще не в чести. А некоторые из его «коллег» своих имен даже и не помнили.

Финн относился к особой породе людей, к породе «джентльменов удачи» старой закалки. Он ходил в потрёпанном, но чистом пальто и стоптанных, но начищенных ботинках. В его длинных, ловких пальцах деньги и часы исчезали, будто по волшебству. Он мог обчистить человека практически в пустом трамвае, где нет ни толчии, ни суматохи, и жертва ничего не замечала.

Финн стал Ванькиным учителем. Он учил его не просто воровать, он учил его делать это с изяществом артиста. Показывал, как двигаться, как отвлекать внимание, как сливаться с толпой, становясь её частью.

— Карман — это не мешок, его не рвут, — говорил он. — Это искусство. Поэзия движения. Танец, если хочешь.

Ванька с Финном несколько лет гастролировали по южным городам Советского Союза: Ростов-на-Дону, Одесса, Баку. Жили на широкую ногу в хороших гостиницах, пока не кончались деньги, а потом снова уходили в «работу».

Финн стал для Подкидыша не просто наставником, он заменил ему семью. Это длилось четыре года, пока Финна не «взяли» в Новороссийске. Старый, прожжённый вор погиб в перестрелке при задержании. А Ваньку, как малолетнего преступника с опытом, вместе с ещё десятком таких же беспризорников, забрали в очередной детский дом, откуда, естественно, он сбежал через полгода.

Ну а дальше — понеслась душа в рай. Улица — детский дом. Воровская жизнь — снова приют. Пока Ваньке не стукнуло семнадцать и он не оказался в секретной школе НКВД. Скажем так, ему никто не дал выбора в этом вопросе. Варианта было два — либо сотрудничать, либо идти по этапу.

Каждый день, проведённый в школе, Ванька хотел сбежать. Ненавидел эти стены, муштру, бессмысленные, на его взгляд, правила. Его дикая, вольная натура рвалась на свободу. И, возможно, все сложилось бы именно так. Подкидыш смылся бы из секретной школы. Но…

Его остановило знакомство с Алексеем Реутовым. Сейчас-то Лёха уже не Реутов, он уже Витцке, но тогда никто из беспризорников, оказавшихся в одной группе с этим парнем, не знал его настоящей фамилии.

Ванька, привыкший выживать и доверять только себе, увидел в Алексее нечто иное. Тот не просто существовал — он горел. В его глазах стояла не юношеская дурь, а какая-то взрослая убеждённость в своей правоте, внутренний стержень. Впервые Ванька смотрел на человека и понимал — ну этого точно ничего не сломает.

В Алексее имелась тихая, непоколебимая сила. Именно эта сила заставила Ваньку впервые задуматься о чём-то большем, чем своя шкура. Он стал более пристально наблюдать за товарищем со стороны. Сначала с недоверием, потом с любопытством, а затем и с растущим уважением. В итоге, Ванька никуда не сбежал. Он остался. Из-за Алексея.

Когда именно их троицу, Витцке, Бернеса и самого Подкидыша объединили в группу, Ванька был рад. Пожалуй, только с Марком и Алексеем он мог бы пойти на «дело». Впервые Подкидыш точно знал, что у него есть близкие друзья. Настоящие близкие. Но сейчас… Сейчас Иван был вынужден врать тем, от кого сам бы лжи и предательства не потерпел.

Пожалуй, единственное, что можно сказать в защиту Подкидыша, — он этого не хотел и точно не планировал. Случилось то, чего вообще планировать было невозможно.

День назад, на оживлённой улице у Александерплац, Ванька случайно столкнулся с высоким мужчиной. Извиняясь, он поднял голову и замер. Перед ним стоял Финн. Живой, невредимый Финн!

Вор был одет в дорогой, идеально скроенный костюм из английской шерсти. На руке — дорогие швейцарские часы. Волосы ухожены, лицо гладкое, сытое. Но глаза остались прежними — холодными, хищными, оценивающими. И в них на секунду мелькнуло удивление — острое и быстрое, как удар бритвы. Вор тоже узнал своего ученика. Тем более, что в тот момент Иван не пользовался гримом. По закону подлости в тот день ему нужно было выглядеть обычным парнем.

— Ваня? — тихо, по-русски, спросил Финн.

Ванька инстинктивно оглянулся по сторонам, его мозг заработал на пределе. Никаких имён. Никакого русского.

Подкидыш, не меняя выражения лица, буркнул на идеальном берлинском диалекте, как учили: «Простите, не понял». А потом, отступая в толпу, быстро, чётко добавил: «Бар „Ост-Энд“. Завтра. Восемь вечера». В следующую секунду Иван уже растворился в людском потоке, сделав несколько контрольных поворотов и проверок на слежку.

В тот же самый день Подкидыш встречался с Алексеем, но… не рассказал о внезапном воскрешении Финна. Не потому, что не доверял, а потому что должен был разобраться сам. И потому что… Черт…

Старый вор слишком много значил для Ваньки. Поведать Алексею о нем — подписать Финну смертный приговор. Как руководитель группы Алексей примет только одно решение — ликвидировать. И оно, это решение, будет верным. Подкидыш сам все прекрасно понимал. Но… Захотел сначала разобраться сам.

Финн прекрасно себя чувствует. Он здесь, в Берлине. И судя по всему, явно работает на немцев. Учитель и ученик оказались по разные стороны баррикад. Ваньке нужно было узнать — почему, зачем? Да и вообще, выяснить, как так оказалось, что вор остался жив.

Много лет назад Подкидыш четко видел, своими глазами, как Финн упал на асфальт, когда бежал от гостиницы, отстреливаясь.

Ванька ещё раз посмотрел в сторону окна, а потом оглянулся, бросив взгляд на зеркало. Ничего подозрительного. Только пьяные рожи, да парочка в углу, занятая своими делами. Может, Финн не придёт? Может, он решил, что Ванька — это ошибка, мираж?

В этот момент дверь бара с лязгом открылась, впуская клубы холодного влажного воздуха. Ванька медленно поднял глаза, стараясь не выдать ни единой эмоции, но каждый нерв в его теле был натянут, как струна.

На пороге, затянутый в плащ, стоял Финн. Он снял шляпу, стряхнул с неё капли дождя. Его взгляд, острый и быстрый, пробежался по залу, скользнул по Ваньке, задержался на секунду и прошёл дальше, будто оценивая обстановку.

Со стороны могло показаться, будто новый посетитель ищет свободное место. Потом Финн улыбнулся — широко, неестественно — и уверенной походкой направился к столику Подкидыша. Он прошел между другими столами, не задев ни одного угла, его движения были беззвучными и плавными, движения хищника.

Но главное — не смотря на хороший грим и конспирацию, вор сходу узнал Подкидыша. И вот это, пожалуй, являлось самым поганым признаком грядущих проблем. Значит Финн знает, как нужно смотреть «правильно». И даже при всем его опыте, при всех его умениях, такому Финна могли только научить. Вопрос — где и кто?

Бывший вор остановился у стола, его тень накрыла Ваньку.

— Место свободно? — спросил он на безупречном немецком, но в интонации Подкидыш уловил едва заметный, знакомый до боли отзвук прошлого.

Глава 7

Я понимаю, насколько чертовски удолбался

После встречи с Подкидышем я еще около двух часов плутал по городу. Если не дольше. Вернулся в дом Книпперов ближе к вечеру. Рискованно ли было шататься по улицам с бумагами? Ясное дело! Но с архивом вообще все рискованно. Мне нужно было убедиться, не прицепился ли очередной «хвост». Тем более, что этих «хвостов» с каждым днем становится все больше и больше.

Подкидыш — слишком ценный экземпляр, чтоб рисковать им. И с точки зрения дружбы, и с точки зрения нашей работы в станк врага. Если кто-то видел нашу с ним встречу, я должен об этом знать. Чисто теоретически, конечно, все должно быть ровно, но убедиться все же не мешало.

В конце концов, наглядевшись на Берлин до одури, проверив «чистоту» своего следа, я отправился домой. Сырость и холод улиц сменились гнетущей, настороженной тишиной жилища фрау Книппер.

Я протиснулся внутрь, тихонечко закрыв дверь, и замер, прислушиваясь. Из глубины дома доносились приглушенные звуки радио — Марта была дома. Почему я понял, что это именно немка? Потому что Бернес уже нарисовался бы в холле. А вот фрау Книппер являть свой лик не спешила.

— Черт… Специально, что ли? — Буркнул я себе под нос, искренне желая Марте провалиться ко всем чертям.

То пропадает внезапно, то возвращается крайне не вовремя.

Я быстро, буквально перепрыгивая через несколько ступеней за раз, рванул на второй этаж. Мне срочно нужно было попасть в свою комнату, дабы спрятать архив. Не думаю, чтоб Марта кинулась меня обыскивать, но тем не менее, лучше не рисковать. У этой дамочки просто нюх на все, что ей интересно.

Оказавшись в комнате, я спрятал пачку бумаг в потайное отделение старого бюро, замаскированное под глухую заднюю стенку. Естественно, о создании тайника позаботился заранее. Еще в тот день, когда мы с Ванькой провернули «ограбление» банка.

Сердце все еще бешено колотилось, каждый шорох заставлял вздрагивать. Так и казалось, сейчас распахнется дверь и на пороге комнаты со злодейским смехом возникнет фрау Книппер.

Архив был теперь со мной, но легче от данного факта не стало. Наоборот, моя и без того прогрессирующая паранойя грозила обрести еще большие масштабы. По сути, бумаги — это бомба с часовым механизмом, которая может рвануть в любой момент. И если она рванет, то дай бог потом собрать себя по частям.

Не успел спрятать архив и перевести дух, как из холла раздался резкий, требовательный стук во входную дверь. Я вскочил с кровати, на которую только уселся, собираясь хотя бы пять минут насладиться тишиной и покоем, а затем с такой же скоростью, с которой бежал наверх, выскочил из спальни и рванул вниз.

Лучше будет, если гостей встречу сам, потому что хрен его знает, что это за гости. В свете последних событий ничего хорошего ждать не приходится.

— Кого там принесло⁈ Задолбали. Честное слово, просто задолбали. — Бубнил я на ходу, перепрыгивая ступени.

По идее, явился кто-то посторонний. Марта находится в доме, Бернес стучаться не стал бы. А с посторонними у меня что-то не задалось в последнее дни. Стоит вспомнить рех шустрых ребят, с которыми мы играли в «догонялки» на крыше.

Я подскочил к двери, на секунду застыл, переводя дух. Затем посмотрел в сторону специальной подставки для зонтов, подумал буквально мгновение, и схватил мужской зонт с увесистой деревянной ручкой. Оружие, конечно, так себе, но в крайнем случае я даже им смогу воспользоваться. Только после этого распахнул створку.

На пороге стоял почтальон. Вполне себе обычный почтальон с сумкой через плечо, в специальной униформе.

— Герр Витцке? — Спросил он меня равнодушным тоном.

Взгляд его при этом выглядел скучающим и совершенно отстранённым. Пока парень не заметил в моей руке зонт, который я, как копье, держал наготове.

— Да.

— Прекрасно. — Заявил разносчик писем, а затем, покопавшись в сумке, вручил мне конверт без обратного адреса. На письме только значилось моё имя. И все. Почерк был незнакомым, угловатым и нервным.

Дождавшись, пока почтальон распрощается и удалится с крыльца, я закрыл дверь. Оглянулся. Мало ли. С фрау Книппер станется подкрасться тихонечко сзади. Однако, холл, как и гостиная, был пуст.

Марта упорно не желала выходить из своей спальни, хотя она сто процентов была там. Радио работало достаточно громко. Судя по тому, что я слышал, шла какая-то очередная пьеса о величии немецкой нации. Фраза «звучит из каждого утюга» стала мне понятна только здесь, в Берлине. Геббельс развернул свою деятельность настолько масштабно, что вся его фашистская пропаганда реально лилась отовсюду.

Убедившись, что Марта не сидит в засаде, не караулит меня за углом, и вернув зонт на место, я отправился обратно в комнату. Уже в спальне вскрыл конверт. Внутри обнаружил лишь один листок. Короткое, сообщение: «Штандартенфюрер Мюллер ожидает вас в своем кабинете. Сегодня. 20:00. Не опаздывайте». Ни подписи, ни печати. Только время, место и весьма ощутимое обещание неприятностей.

Видимо, моего «босса» конкретно приперло, раз он отправил «приглашение» на встречу. Так-то я должен был явится в гестапо только через два дня. Значит, произошли события, которые повлияли на это. Да еще время такое… Нет, я в курсе, что Мюллер любитель поработать до поздна, но так, чтоб назначать встречу едва ли не за час до обозначенного времени — это что-то новенькое.

Время, оставшееся до выхода из дома, как назло, тянулось бесконечно долго. Я умылся, причесался, переоделся в свой самый респектабельный костюм. У меня теперь, как у сотрудника гестапо, хоть и тайного, имелось жалование, благодаря чему я смог обновить гардероб. Бесконечно таскаться в костюме, купленном еще в Хельсинки или в одежде сына Книпперов — удовольствие сомнительное. Так что первым делом я потратил свои «тридцать серебренников» на шмотки.

Подошел к зеркалу, внимательно изучил свой внешний вид. Затем состроил своему же отражению физиономию «верного пса», стараясь придать лицу выражение почтительного любопытства, смешанного с легкой недоумевающей улыбкой. Маска была готова. Думаю, она удовлетворит Мюллера.

Ровно в 19.55 я стоял перед тяжелой дубовой дверью кабинета Мюллера в здании на Принц-Альбрехт-штрассе. Ощущение было такое, будто подходишь к клетке с голодным хищником. Из-за двери не доносилось ни звука.

Честно говоря, я был на взводе. Мало того, денек сегодня вообще выдался насыщенный, впрочем, как и весь месяц, так еще на момент моего ухода не вернулся Марк, что слегка меня напрягало. Он уже должен был объявиться. А фрау Книппер так и не соблаговолила выйти из спальни. Может, ее, конечно, настолько захватила любовь к радио, не знаю.

Конечно, я мог постучать в дверь и поинтересоваться, как ее дела. Но не захотел. Просто вымотался, как черт знает кто и отвечать на вопросы Марты был не готов. А они сто процентов последуют. Что-то типа:«Куда ты собрался, Алексей?»

Пришлось бы снова врать, сочинять и придумывать, потому что наши отношения с немкой после случившегося в банке перешли на особый уровень недоверия. А мне просто до ужаса не хотелось напрягаться. Тем более, впереди еще маячила встреча с Мюллером.

— Войдите, — Мгновенно раздался голос штандартенфюрера, едва я стукнул костяшками пальцев по створке двери. Он будто сидел и ждал моего появления.

Я выдохнул, изобразил на лице дебиловато-счастливую гримасу, и шагнул в кабине.

Мюллер сидел за своим массивным столом, погруженный в изучение каких-то бумаг.

При моем появлении он не поднял взгляд, продолжая пялиться в разложенные перед ним листы. Приветствия с его стороны тоже не последовало.

Я сделал несколько шагов вперед и замер. Сесть мне никто не предлагает, а значит, придется стоять и ждать, пока его фашистское величество соизволит как-то отреагировать на мое появление.

Около пяти минут Мюллер молча изучал бумаги, я, тоже не говоря ни слова, переминался с ноги на ногу, мысленно представляя, как подскакиваю к столу, сгребаю все эти бумажки, а потом заталкиваю их фашисту в глотку. Эх… Мечты, мечты…

Наконец, дав мне всласть пофантазировать, а заодно прочувствовать атмосферу невысказанных обвинений, Мюллер оторвался от своего важного дела и посмотрел прямо на меня.

— О, Алексей… Не заметил тебя.

Ну да, ну да… Стука в дверь тоже, наверное, не услышал. А пригласил меня войти — вообще не понятно кто. Вот, что хотелось сказать в ответ, но я, конечно же, не мог позволить себе такую роскошь.

— Герр штандартенфюрер, вы желали меня видеть? — спросил я вместо каких-либо комментариев. Старался при этом, чтобы голос звучал ровно и почтительно.

Мюллер медленно закрыл папку с документами, отложил ее в сторону и уставился на меня. Его взгляд был тяжелым, как гиря, которая вот-вот упадёт на мою голову. Выражение лица — мрачным, решительным, лишенным всякого привычного намёка на снисходительность. Ну понятно… Сегодня штандартенфюрер изображает их себя недовольного босса.

— Витцке, — начал он, растягивая слова. — Ты знаешь, что я ценю эффективность. Я ценю результат. И терпеть не могу беспорядок. Особенно тот, который создается у меня под носом. Ещё больше я не люблю, когда кто-нибудь пытается за счет этого беспорядка выставить меня идиотом. Я вообще, знаешь ли, не люблю чувствовать себя глупо, потому что искренне считаю уровень своего интеллекта достаточно высоким.

— Эм…простите…не совсем понимаю, герр штандартенфюрер, — проблеял я, изобразив растерянность. Хотя, если честно, под ложечкой засосало, потому что чисто интуитивно, начал догадываться, о чем пойдет речь. — Если я в чем-то провинился…

— Провинился? — Мюллер усмехнулся и его эта усмешка в данный момент больше напоминала оскал. — Возможно. А возможно, и просто допустил непростительную глупость, ошибочно возомнив, что умнее остальных. Мне докладывают, ты активно вращаешься в светских кругах. Заводишь полезные знакомства. Это — хорошо. Это — похвально. И да, благодаря твоей работе всего лишь за месяц мы смогли выявить порядка десяти раковых опухолей, возникших на крепком теле нашей страны. Ты постоянно крутишься возле Чеховой. Это тоже хорошо. Особенно, если учесть, как к Ольге относится фюрер. За такое рвение я могу, пожалуй, только похвалить. Особенно, если Чеховой ты и впредь будешь уделять не только то внимание, о котором судачат нынче в Берлине, но и внимательно следить за ее жизнью. Не то, чтоб Ольга или ее поведение вызывали нарекание, однако она слишком близка к фюреру…Кстати…

Мюллер замолчал, в его взгляде появился настоящий, искренний интерес.

— Скажи, Алексей, — Продолжил он, — У тебя действительно роман с Ольгой? Спрашиваю не ради праздного любопытства, исключительно для понимания.

— Ольга Константиновна — красивая женщина. Скрывать не буду, я бы хотел, возможно, перейти на другой уровень общения. Но… Это всего лишь иллюзия. Слухи специально поддерживаю. Роль нового увлечения известной актрисы крайне полезна в моем деле. — Отчеканил я.

— Хм… — Мюллер с явным недоверием покачал головой, но заострять внимание на вопросах интимной жизни не стал. Вернулся к своим претензиям. — Так вот… Алексей… Ты стараешься, да. Я это вижу. Но меня кое-что беспокоит. Меня беспокоит тень, которая начала маячить за твоей спиной, и эта тень, поверь, способна навредить твоей же безоблачной жизни.

Штандартенфюрер замолчал, давая словам просочиться в мое сознание. Я тоже не издавал ни звука, ожидая продолжения этого спектакля. Хотя чисто внешне добавил в свою физиономию немного намёка на обиду.

Почему спектакля? Да потому что, если бы у Мюллера были реальные факты или информация о моих косяках, я бы уже сошёл в каком-нибудь менее приятном месте без окон и без надежды выйти оттуда живым.

— Молчишь… — Констатировал фашист вполне очевидный факт. — Ну что ж, поясню. Для начала — твоя приятельница, фрау Книппер… Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили? Эта особа поддерживает контакты с некоторыми представителями СА. С теми, которые максимально недовольны новыми обстоятельствами, по их мнению, унизившими и принизившими роль штурмовиков. А еще, хочу напомнить, в том странном ограблении, которое отчего-то произошло именно в банке, куда явились вы с фрау Книппер, участвовали упомянутые мной личности. Странное совпадение, да? Марта ведет себя странно. Очень странно. Беспокойно. Куда-то постоянно ездит. С кем-то встречается. И я не могу отделаться от ощущения, что это как-то связано с той историей. Она ведь могла оказаться в банке с конкретной целью, а вовсе не сопровождая тебя.

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. Чертов фашист… Да, после ограбления я был вынужден рассказать Мюллеру о тайнике отца, в котором, якобы, много лет хранились только драгоценности. Странное дело, но у меня их даже не отняли и горстка камней теперь благополучно лежала в спальне. Более того, Мюллер изобразил абсолютное принятие ситуации. Мол, теперь ему еще больше стало понятно, почему сын Сергея Витцке сбежал из Советского Союза. Но почему он снова поднимает тему с ограблением именно сейчас?

— И вот мне не понятно, Алексей, почему, даже не смотря на мою просьбу проявить бдительность по отношению к фрау Книппер, она не фигурирует ни в одном отчете? — Завершил, наконец, свою мысль Мюллер.

— Герр штандартенфюрер, фрау Марта… она не совершает поступков, которые могли бы вас заинтересовать. К тому же, я не имею возможности бросить все и отправиться с ней, например, в Лейпциг.

— Возможно и не совершает, — Мюллер не сводил с меня глаз. — А возможно, она просто слишком хорошо скрывает это.

Он встал и медленно обошел стол, приближаясь ко мне.

— И еще, Витцке, мне доложили об одном интересном случае. Буквально сегодня в первой половине дня. В районе Цойтенплац кое-что произошло. Некая… суматоха. Стрельба. Погоня по крышам. Двое моих сотрудников заметили человека, удивительно похожего на вас. Он очень ловко ушел от неких… личностей. Очень ловко. Слишком ловко для светского бездельника. Но самое любопытное, что личности тоже смогли уйти от преследования. Не думаете ли вы, что это странное совпадение?

Внутри все оборвалось. Чертовы гестаповцы. Все же видели мои скачки по крышам. Не помешали, но видели. И те двое, выходит, не являются людьми Мюллера… Мои выводы оказались верными.

— Сегодня в первой половине дня…Хм… Я был на прогулке в Тиргартене, герр штандартенфюрер, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в голос всю возможную искренность. — Захотелось подышать воздухом. О погоне ничего не знаю. Но… Вы же понимаете, несмотря ни на что, я провёл некоторое количество времени в секретной школе НКВД. Я рассказал об этом сразу и точно не делал из данного факта тайны. Вы знаете, без ложной скромности скажу, пожалуй, я бы тоже мог ловко уйти от каких-нибудь мутных личностей, возникни у меня такая необходимость. Даже немного жаль, что это был не я. Моя жизнь более скучная. Может, ваши люди ошиблись?

Мюллер внимательно посмотрел на меня, его лицо было каменным.

— Ошибка? Возможно. Я надеюсь, что так. Потому что мне бы не хотелось разочаровываться в тебе, Алексей. Ты — перспективный проект. Но проекты, которые начинают жить своей собственной жизнью и создавать проблемы… они подлежат закрытию. — Мюллер вернулся за стол и сел обратно в рабочее кресло. — У меня к тебе есть дополнительное задание. Фрау Книппер. Я хочу знать, куда она ездит, с кем встречается, о чем говорит. Вся ее переписка, все разговоры должны фигурировать в следующем отчете. Ты живешь у нее под боком, используй это. У тебя есть сорок восемь часов, чтобы предоставить мне внятный отчёт о ее деятельности. Если отчёт меня устроит — твоя лояльность не будет вызывать вопросов. Если нет…

Мюллер развел руками, намекая на печальный исход событий. Печальный, естественно, для меня.

— Понятно, герр штандартенфюрер. Не подведу ваше доверие. Можете не сомневаться. — Кивнул я.

— Прекрасно. Можешь идти. И, Витцке… — фашист остановил меня на выходе, когда я уже развернулся и приблизился к двери. — Не испытывай мое терпение. Оно не входит в число моих добродетелей.

Глава 8

Я принимаю авантюрные решения

Возвращение в дом Марты Книппер не принесло мне радости. Оно и до этого не могу сказать, что там было все здорово. Я всегда в данном месте чувствовал себя в постоянном напряжении. Но сейчас, чем ближе подходил к дому Книпперов, тем сильнее ощущалась тяжесть от предстоящей миссии, которую мне надлежало выполнить.

Задание Мюллера висело дамокловым мечом. Сорок восемь часов дал мне этот чертов фашист, чтоб принести ему в клювике что-нибудь ценное на фрау Марту, какую-нибудь важную информацию. И черт бы с ней, с этой хитрожопой немкой. Она мне точно не подруга и не верный боевой товарищ. Если что, на секундочку, Марта сама вполне готова сдать меня тем же британцам ради возможности свалить из Германии. Но у всей этой истории есть оборотная сторона.

Даже если я сейчас забью на все дела, которых воз и маленькая тележка — повторная встреча с Братенбахом, налаживание контакта с Шульце-Бойзен, Ольга Чехова, архив, который надо уничтожить — и займусь только Мартой, выясняя, где же ее носит в последнее время, мои действия в любом случае приведут к тому, что фрау Книппер отправится в гости к Мюллеру. И разговаривать они будут точно не в кабинете, не за рабочим столом фашиста.

А я вот что-то не уверен в моральной и физической стойкости немки. Боюсь, когда ей начнут, например, ломать пальцы, рвать ногти и крошить зубы, она очень быстро расскажет господину группенфюреру все, что знает об Алексее Сергеевиче Витцке. И вот это — реально проблема.

Об архиве Мюллер и так знает. Это очевидно. Знает, но молчит. Строит дурака либо из себя, либо из меня. Но мое нежелание светить секретные документы в любом случае можно объяснить. Мол, решил запастись козырем в рукаве. Забрать бумажки, которые могут иметь очень большую стоимость. Но… К сожалению, их украли во время того самого ограбления. Звучит хоть и с натяжкой, но более-менее правдоподобно.

Однако, Мюллер не знает, кем был Сергей Витцке на самом деле. В этом я уверен. А Марта знает. И если она поделится данной информацией с фашистом, у того снова возникнет закономерный вопрос, а так ли я искренен в своей ненависти к Советскому Союзу? И вот тогда ломать пальцы, рвать ногти и крошить зубы начнут мне. А я в себе, между прочим, вообще ни разу не уверен. Еще больше, чем в Марте.

Соответственно, выход только один. Немка ни под каким предлогом не должна попасть в лапы гестапо. То есть… Я должен ее спасти. Но при этом не вызвать гнев Мюллера. А как это возможно, если в случае исчезновения фрау Книппер долбанный фашист по-любому будет гневаться.

— Твою мать…– Пробормотал я себе под нос, замерев перед калиткой, которая вела во двор дома Книперров.

Нужно было окончательно снять с себя маску «верного пса» Мюллера и надеть другую — беззаботного молодого человека, уставшего от светских вечеринок. Потому что немка не знает о моих делишках с гестапо.

— Господи… Как же все это меня задолбало… — Прошептал я еле слышно, затем глубоко вдохнул, выдохнул, ступил во внутренний двор и, легко взбежав по порожком, открыл входную дверь.

В доме пахло свежезаваренным кофе и тревогой. Тишина была неестественной, гнетущей. Ну или так сказывалось мое нервное состояние. Не знаю. Может мне просто на фоне бесконечно стресса мерещится эта драматическая атмосфера.

Вообще не понимаю, как разведчики ухитрялись дожить до зрелого возраста. А некоторые и до старости. При таком уровне напряжения ранний инсульт просто неизбежен.

Я снял пальто, бросил шляпу на вешалку и прислушался. Ничего. Ни голоса Марты, ни звуков радио. Только скрип половиц под моими ногами.

— Алексей? Это ты? — из гостиной выскочил Бернес. Причем, сделал он это настолько внезапно, что меня буквально на месте подкинуло от неожиданности.

— Да что тебя! Марк! — Выругался я. — Смерти моей хочешь? Ты в засаде сидел, что ли? Хотел напугать меня до остановки сердца?

— Ну можно сказать и так, в засаде. Ждал тебя. Боялся, что ты придёшь слишком поздно. — Произнёс Бернес.

В правой руке он сжимал сложенный лист дорогой, кремовой бумаги. Его лицо было бледным, пальцы левой руки чуть заметно постукивали по бедру.

— Что случилось? — спросил я, мгновенно забыв о своей усталости. Вид Бернеса не предвещал ничего хорошего.

Он молча протянул мне сложенное вчетверо послание. Я взял его, развернул. Почерк был утонченным, женственным, с изящными завитками. От бумаги исходил аромат духов — тонкий, цветочный, дорогой. Я узнал этот запах сразу. Точно так же благоухала Магда Геббельс каждый раз, когда мне выпадала сомнительная честь встретиться с этой особой.

Я молча взял письмо и принялся изучать его содержимое.

'Дорогой Марк,

Ваша музыка и наш душевный, но столь значимый разговор в Тиргартене не выходят у меня из головы. В вас есть сила, которая тревожит и волнует одновременно. Мой супруг сегодня ночью срочно уезжает в кратковременную инспекционную поездку в Нюрнберг. Я буду одна и мне было бы приятно провести целый день в обществе человека, чья игра на скрипке заставляет трепетать самое сердце. Я приглашаю вас на приватный обед, а потом, надеюсь, и ужин, в мою личную резиденцию на Шваненвердер. Завтра в 12:00. Для всех это будет приезд возможного учителя музыки, чьими услугами я хотела бы воспользоваться для детей. Прошу сохранить истинную цель моего приглашения в тайне. Искренне Ваша, М. Г.'

Я поднял взгляд на Марка. Он тоже смотрел на меня, и в его глазах читался холодный гнев.

— Приватный. — Бернес произнес это слово с таким ядовитым сарказмом, что я совсем не удивился бы, покажись на его губах пена. — Ужин наедине. На острове, где живет она одна с детьми и прислугой, преданной ей душой и телом. После того, как я узнал об Арлазорове. После твоих откровений. Ты понимаешь, что это? Это не просто приглашение, Алексей. Это… Черт…

Марк резко развернулся и промаршировал в гостиную, буквально впечатывая пятки в паркет. Я, естественно, двинулся следом за ним.

Честно говоря, ожидал чего-нибудь более страшного. А тут — всего лишь приглашение на свидание. Да, прикрытое какими-то витиеватыми изречениями про музыку и талант Бернеса, но вполне понятное и очевидное. Чего Марк распсиховался, не пойму.

— Я не собираюсь с ней спать. — Тихим шепотом процедил Бернес.

— Да погоди ты. Почему сразу спать? Может, у нее к тебе исключительно платонические чувства?

Марк громко фыркнул и посмотрел на меня так, будто я вонзил ему в сердце нож. По самую рукоятку.

— Так, ладно… Погоди… Дай подумать. — Я плюхнулся в кресло и принялся рассуждать вслух, — Звать тебя в их загородный дом только потому, что куда-то там укатил нам рейхсминистр пропаганды… Глупо. И опасно. Неужели у дамочки настолько снесло крышу? Ну да, она представит тебя учителем музыки. И что? Для урока с детьми достаточно пары часов. А я так понимаю, тебя зовут с ночовкой. — Я задумчиво потер бровь, потом выдал версию, которая сразу пришла мне в голову. — А что, если это проверка? Магда сходит с ума, видя в тебе призрак своего еврея, а ее муж… ее муж, он вообще не дурак. Он хитрый сукин сын. Мог заметить что-то подозрительное. Да еще Клячин на кинопремьере подлил маслица в огонь… И тут вдруг Геббельс очень вовремя уезжает в какую-то командировку. Может, он хочет посмотреть, как далеко зайдет его супруга? Он ведь тебя еще не видел так, чтоб глаза в глаза? То есть пока еще сомневается в адюльтере.

— Нет. Не видел. — Марк отрицательно покачал головой. — Я прилагаю все усилия, чтоб этого не произошло. Если мое лицо и правда очень сильно похоже на физиономию Арлазорова, думаю, Геббельс точно это заметит. Как дурак кружусь на месте каждый раз, если рядом оказывается рейхсминистр.

— Ладно. Надо подумать. Успокойся. — сказал я, хотя самому было неспокойно. — Возможно, ты все усложняешь. Она женщина, она одинока, ей льстит внимание молодого талантливого музыканта, который к тому же…

— Похож на ее мертвого любовника! — резко оборвал меня Марк, — Не притворяйся идиотом, Алексей! Ты сам все прекрасно понимаешь! Клячин намекнул, Йозеф что-то заподозрил. А теперь это! Сам говоришь, в приглашении может крыться реальная угроза со стороны Йозефа. Я не могу туда ехать! Это самоубийство!

— Ты не можешь не поехать, — холодно констатировал я. — Отказ оскорбит ее. Вызовет подозрения. Сорвет всю операцию. Ты должен ехать, Марк. И сыграть свою роль безупречно. Ты — очарованный ею музыкант. Потрясенный оказанной честью. Смущенный, но польщенный. Никаких намеков на Арлазорова. Никаких взглядов «сквозь нее». Ты — Марк Ирбис. Скрипач. И только.

— Легко сказать, — прошипел Бернес. — А если она сама начнет? Если заговорит о нем? Если попытается меня спровоцировать? Или соблазнить, черт возьми. А в самый «подходящий» момент появится ее муж.

— Ну да… — Я, не удержавшись, тихо хохотнул, но получив в ответ злой взгляд Бернеса тут же сделал серьёзное лицо. — Не обижайся. Просто все это звучит как очень банальный и пошлый анекдот.

В этот момент в дверях столовой появилась Марта и нам пришлось резко прервать наш разговор. Тем более, что вели мы его на немецком, а свой родной язык Марта точно понимает.

Мы замерли, ожидая, что последует дальше. В итоге почти несколько минут просто сидели как дураки, молча, разглядывая хозяйку дома. Потому что ни черта так и не последовало.

Фрау Книппер стояла на пороге, опираясь о дверной косяк. Ее вид был ужасен. Лицо серое, осунувшееся, глаза красные, заплаканные, а может, просто от бессонницы. Платье помято, волосы растрепаны. Я никогда не видел эту женщину в подобном виде.

— Что такое? — Голос немки звучал хрипло, надтреснуто, — Что за ругань? Вы уже поссориться успели? Или новости плохие? — Ее взгляд упал на письмо в моей руке. — От кого это?

Я быстро сунул послание фрау Геббельс в карман. Моральный облик жены рейхсминистра меня мало беспокоит, но знать о таких встречах Марте точно не надо. Тем более, сейчас имеется гораздо более насущный вопрос: что происходит с этой немкой? Почему она выглядит так, будто ее выпустили из подземелья после нескольких месяцев рабства.

— Марта, что случилось? Где ты была? — спросил я и сделал несколько шагов к ней.

— А какая разница? — фрау Книппер фыркнула и, пошатываясь, прошла в гостиную, к буфету. Налила себе в стакан шнапса из графина и залпом выпила. — Я ездила решать свои проблемы. Которые множатся с каждым днем. И одна из них, — она обернулась и ткнула пальцем в мою сторону, — Это ты, милый Алексей! Из-за тебя ко мне теперь повышенное внимание! Я не могу сделать шага, чтобы мою персону не сопровождал взгляд какого-нибудь невзрачного человека в штатском! После ограбления, которым заинтересовалось гестапо, трясут всех бывших и настоящих членов СА. А сын мой… Он был в числе тех, кто погиб в ночь «длинных ножей», если ты помнишь. Его товарищи, они частенько заходили ко мне эти годы. Иногда я позволяла им проводить здесь различные собрания. И теперь данный факт явно не даёт покоя кое-кому. А мне сейчас это внимание сильно не к месту.

Я кивал в таком каждому слову Марты, сохраняя на лице постное выражение сострадания, а сам анализировал все, что она говорила. Значит, Марта чувствует слежку. Или знает о ней. И она впервые рискнула при мне и Бернесе завести разговор о ее непонятных связях со штурмовиками. Я помню, еще в самом начале нашего сотрудничества с Мюллером он едва ли не ярлык заговорщицы на неё вешал.

Но сейчас вопрос в другом… Я… Как бы это сказать… Совсем не поверил в историческую сцену, которую передо мной разыгрывала фрау Книппер. Ну вот не поверил и все.

Да, она реально хреново выглядит. Но это говорит лишь о том, что немка плохо спала последние пару дней и скорее всего реально провела их в дороге. А всю эту припадочную суету с якобы преследующим ее гестапо она сейчас наводит… Для чего? Чтоб отвлечь мое внимание от настоящей цели своих внезапных поездок? Значит… Значит мне принципиально важно узнать, где она бывает.

Просто за это недолгое время я уже успел более-менее понять, что за человек Марта Книппер. Понять, конечно, не из тех ее слов или поступков, которые разыгрывались передо мной намеренно. Выводы были сделаны как раз на основе исключительно моих личных ощущений. Так вот… Марта Книппер совершенно не склонна к драматическому заламыванию рук. Это не ее роль. А она сейчас именно так себя и ведет. Истерит, создает шум.

— Успокойся, Марта, — сказал я как можно мягче. — Никто тебя ни в чем не подозревает. Это стандартная практика после такого инцидента. Меня тоже допрашивали. Ты забыла? Всех допрашивали, кто оказался в банке в тот день.

Она посмотрела на меня с таким откровенным недоверием, что стало не по себе

— Говори что хочешь, Алексей, — Марта отлила еще шнапса. — Но я чувствую, что пахнет жареным. Я… я думаю о том, чтобы уехать из Берлина. Ненадолго. К родственникам в Баварию.

В голове у меня зазвенел тревожный колокол. Побег? Именно так этот поступок расценит Мюллер. Тогда участь фрау Книппер будет решена. Впрочем, как и моя. Ирония судьбы какая-то. Теперь обстоятельства складываются так, что мне нужно заботится о Марте.

— Это неразумно,– быстро сказал я. — Будет выглядеть как бегство. Вызовет лишние вопросы. Останься. Все утрясется. Я помогу тебе.

— Ты? — она посмотрела на меня с насмешкой. — Чем ты можешь помочь?

Я заставил себя рассмеяться — легко и естественно.

— Знаешь, как говорят у нас, у русских. Одна голова хорошо, а две — лучше. Мы непременнот что-нибудь придумаем.

Марта небрежно махнула рукой в ответ на мои слова, допила шнапс, с силой поставила стакан на стол и, не сказав больше ни слова, вышла из столовой. Мы слышали, как она тяжело поднимается по лестнице и захлопывает дверь в свою спальню.

Задание Мюллера из сложного превратилось в невыполнимое. Либо фрау Книппер действительно внезапно начала страдать паранойей и она реально готовится к бегству. Либо мутит какую-то свою схему, а потому разыгрывает передо мной роль не совсем адекватной дамы. Второй вариант мне кажется более правдоподобным.

В любом случае, немка конкретно в данный момент требует пристального внимания к своей персоне. Любой мой неверный шаг — и она, в лучшем случае, сбежит, в худшем — натворит чего-нибудь еще более глупого.

— Боже, — тихо выдохнул Бернес. — Это просто кошмар. Она внезапно превратилась в кого-то другого.

— Она делает вид, что напугана, — ответил я. Мозг лихорадочно работал, выстраивая и тут же отвергая возможные комбинации. — И у нее сто процентов есть на то причины. Думаю, наша милая фрау мутит что-то за моей спиной. Уверен в этом. Ее целью по-прежнему остаётся архив. Без него она не покинет Германию. Но это ладно. Есть еще одна новость. Мюллер дал мне сорок восемь часов, чтобы я предоставил подробный отчет о том, где бывает и с кем встречается Марта. описал все ее контакты, поездки, разговоры.

Марк присвистнул.

— И что ты будешь делать?

— То, что должен, — мрачно сказал я. — Но с одной маленькой поправкой. Я дам ему не то, что он хочет, а то, что ему нужно. Мы должны отвести внимание Мюллера от Марты. Создать альтернативную версию. Подставить кого-то другого.

— Кого? — недоуменно спросил Бернес.

В этот момент, ровно после его вопроса, в моей голове что-то щелкнуло. Словно пазл сложился. Вспышка. План, безумный и рискованный, начал обретать черты.

— Тихо, — я поднял руку. — Дай подумать.

Я прошелся по комнате, теребя в кармане письмо Магды. Две проблемы. Марта. И Магда…

— Слушай, — резко обернулся я к Бернесу. — Твое приглашение… это не катастрофа. Это возможность. Ты поедешь к Геббельс. Ты осторожно, очень осторожно намекнешь на Арлазорова. Не на его личность, а на его идеи. Скажешь, что читал труды одного еврейского мыслителя о мире и справедливости, о том, что искусство должно объединять нации. Скажешь, что его идеи тебя впечатлили, но, к сожалению, они теперь под запретом. Посмотри на ее реакцию. Насколько для Магды важно вступить с тобой в… — Я осеася на секунду, поймав раздраженный взгляд Марка, но потом все же продолжил, только в более мягкой форме. — Насколько ей важно вступить в романтические отношения с тобой.

— Ты с ума сошел⁈ — глаза Марка стали круглыми. — Это же чистый воды провокация!

— Именно! — я ухватил его за плечи. — Но не твоя, а наша! Мы должны заставить Мюллера поверить, что жена Геббельса ностальгирует по прошлому. Что она уязвима. Это отвлечет его от Марты. Он начнет копать под нее, а не под фрау Книппер А заодно… — я замолчал, додумывая план. — А заодно мы создаем шум. Большой шум. Шум вокруг семьи Геббельсов. Такой шум, что Мюллер забудет о Марте. Ему будет не до нее. Ему придется заниматься расследованием в высших эшелонах власти. Мы сможем выиграть время.

Бернес смотрел на меня, словно я предложил ему прыгнуть с крыши.

— И как мы создадим этот шум? Я буду читать лекции о сионизме за ужином с Магдой? Меня растерзают на месте ее же домочадцы

— Нет, — я отпустил его. — Шум создам я. Ты лишь посеешь семя. А взорву его я. Мне нужно попасть в резиденцию Геббельсов. Там, наверняка, есть кабинет Йозефа. Его бумаги. Что-то, что можно подбросить. Или, наоборот, изъять. Что-то, что свяжет его с неугодными ему же людьми. Например, с теми же штурмовиками, на которых он когда-то натравил Гитлера.

Я сам поражался собственной наглости. План выглядел сумасшествием. Но другого выхода не было. Нужно бросить Мюллеру более жирный кусок, чем подозрительная вдова. И этот кусок должен быть таким сочным, таким скандальным, чтобы у группенфюрера глаза полезли на лоб.

— Как ты туда попадешь? — спросил Марк, уже не споря, а втягиваясь в авантюру.

— Вместе с тобой, — сказал я. — Я твой… аккомпаниатор. Или помощник. Или просто друг, который приехал тебя поддержать, потому что ты нервничаешь перед встречей с такой важной дамой. Тем более, Магда меня уже видела. Она не станет возражать. По крайней мере, открыто.

— Это гениально и безумно, — покачал головой Бернес. — Если нас поймают…

— Нас не поймают, — сказал я. — Потому что ты будешь идеален. А я… Я найду то, что нужно. А если не найду… я это создам.

— Хорошо, — Марк тяжело вздохнул. Его лицо стало сосредоточенным, решительным. — Я в деле. Но если что-то пойдет не так…

— Не пойдет, — перебил я его.

Хотя, скажу честно, совершенно не испытывал той уверенности, с которой говорил.

Глава 9

Я что-то делаю, но пока сам не понимаю, что

Остров Шваненвердер встретил нас неестественной, гнетущей тишиной, нарушаемой лишь пронзительными криками чаек и шелестом холодного ветра в кронах вековых дубов. Воздух, насыщенный запахом озера и влажной листвы, казалось, впитал в себя все страхи и секреты своих обитателей.

Резиденция Геббельсов, белоснежный особняк в стиле неоклассицизма, возвышалась над самым берегом, словно декорация к изощренной пьесе, где каждому из нас была отведена своя, смертельно опасная роль. В общем, атмосфера полностью соответствовала ситуации, чего уж скромничать.

Бернес прижимал к себе скрипичный футляр и был бледен как полотно, но невероятно собран. Вообще, конечно, было в это что-то забавное. Я знаю Марка хорошо. Знаю, что он не спасует перед любыми трудностями. Но встреча с женой Геббельса вызывала у него нервную дрожь и состояние настоящего психоза.

Поза Марка, его взгляд, направленный куда-то вдаль поверх моей головы, выдавали колоссальное внутреннее напряжение.

— Ну что, идем? — Спросил я товарища.

— Погоди… — Он вздохнул, поправил галстук, а затем решительно двинулся к вилле.

Мы прибыли минут за пятнадцать до назначенного времени. К месту назначения нас доставило такси.

Мы не заморачивались с наличием или отсутствием слежки. Уверен, она точно есть. Мы сознательно не старались избавиться от «хвоста».

— Считаешь, это правильно? — Спросил Марк, когда темный автомобиль с молчаливым таксистом за рулем вез нас в сторону острова.

— Конечно. — Уверенно ответил я. — Нам даже на руку, если люди Мюллера донесут своему руководителю об этой поездке. Их информация подтвердит мою. По крайней мере, факт посещения дома Геббельсов.

— Ты уже придумал, каким образом устроишь провокацию?

— Пока нет. Слушай, ситуация такова, что действовать придётся, исходя из того, что я найду в комнате хозяина. Буду импровизировать.

Мы с Марком говорили на французском языке, чтоб водитель не понял сути разговора. Как только сели в машину, я для проверки спросил таксиста:

— Pensez-vous qu’il va pleuvoir aujourd’hui? (Как думаете, сегодня будет дождь?)

Водила посмотрел на меня с сомнением, отрицательно покачал головой, а потом ответил по-немецки:

— Извините, не понимаю.

Только после этого мы с Марком заговорили о насущных проблемах, волнующих и его, и меня. А их что-то скопилось слишком много, этих проблем. К примеру, та же фрау Книппер. У меня, по сути, были только сутки, чтоб придумать, как отвлечь внимание Мюллера от этой особы.

Когда уходили из дома, Марта спустилась в гостиную, чтоб проводить нас. Она уже не выглядела настолько погано, как вчера. Может, успокоилась за ночь, а может, мои догадки были верны и та истерика, которую немка передо мной разыграла, была лишь частью ее очередного плана.

Таксист доставил нас к прямо к вилле. Думаю, не стоит обижаться на Магду, что она не отправила никого из прислуги, чтоб нас встретили. Это, пожалуй, было очень верное решение.

В конце концов, по легенде, Марк не какая-то важная шишка, а всего лишь учитель музыки, приглашенный для занятия с детьми. А меня, к примеру, так вообще никто не ждал. Какие уж тут встречи? Тем более, до резиденции Геббельсов было не очень далеко.

Поэтому мы спокойненько выбрались из такси и направились к нужному дому.

Марк топал вперед целенаправленно, как-то даже слишком решительно, напоминая Жанну Д’арк, головую взойти на костёр. На костер страсти Магды Геббельс.

Я шел рядом, стараясь излучать напускное, почти простодушное благоговение перед «величайшей честью визита».

Нас встретила у парадного входа сама хозяйка дома. В простом, но безупречно скроенном платье из твида, с белоснежным воротничком, она выглядела одновременно утомленной и возбужденной, как актриса перед выходом на сцену. Но когда ее взгляд скользнул по Марку, в глазах дамочки вспыхнул такой голодный, и в тоже время такой беззащитный огонь обожания, что я даже почувствовал себя немного лишним на этом празднике жизни.

— Герр Ирбис, как я рада, что вы смогли приехать! — голос Магды звучал спокойно, уверенно, но я смог различить в нем легкую, едва уловимую дрожь. — И вы привезли компанию?

Ее улыбка, вежливая и отстраненная, была предназначена нам обоим, но глаза Магды, темные, бездонные, снова и снова возвращались к Бернесу, словно она боялась упустить каждое мгновение этой встречи.

— Фрау Геббельс, позвольте представить моего друга, Алексея Витцке, — голос Марка звучал ровно, с тщательно подобранной заранее, почтительной сдержанностью. — Впрочем, вы ведь уже с ним встречались. Тогда скорее, позвольте вам напомнить моего друга. Он оказал мне неоценимую поддержку по приезду в Берлин. Тогда же мы и познакомились. Признаться, я так нервничал перед визитом к вам, что уговорил его составить мне компанию для моральной поддержки. Не каждый день, знаете, приходится бывать в столь важном и почитаемом семействе.

— О, не стоит нервничать, дорогой Марк! — Магда легко, почти по-девичьи, коснулась его руки. Я заметил, как смущённая улыбка Бернеса едва не перешла в нервный оскал. Немка, конечно, этого не увидела. Она вообще ни черта не видела, глядя на Бернеса слегка затуманенным взглядом,— Здесь только я, дети и преданная прислуга. Мы проведем время без церемоний. То, что вы взяли с собой друга, наверное, даже хорошо.

Магда многозначительно уставилась Марку в глаза. Похоже, это был некий намёк на его предусмотрительность. На то, что он догадался притащить с собой еще одного гостя, что делает встречу фрау Геббельс и скромного музыканта менее личной.

— Входите, пожалуйста, будьте как дома. — Немка посторонилась, пропуская нас в дом.

Она упорно обращалась к Бернесу на «вы», хотя, по его рассказам я прекрасно знал, что эти условности они давным-давно отодвинули в сторону. Соблюдает приличия, значит.

Интерьер особняка дышал холодной, дорогой роскошью. Везде — мрамор, полированное дерево, гобелены и портреты самого Геббельса в напыщенных позах. Пахло воском для паркета и дорогими духами.

Сквозь полуоткрытые двери я мельком увидел игровую комнату, где под присмотром няньки в белоснежном переднике резвились четверо детей Магды и Йозефа. Их звонкие, беззаботные голоса странно контрастировали с гнетущей атмосферой этого места. Одного малыша нянька держала на руках. Ему исполнилось где-то около года, не больше, играть с остальными детишками он пока еще не мог. Или она. Судя по бантику, пришпиленному на белокурые волосы, это была девочка.

Мы прошли в большую комнату, выполнявшую роль приемной для гостей. Тут же следом появились нянька и дети. Бернес сразу схватил скрипку и начал импровизированный концерт. Вообще, конечно, с трудом представляю, на кой черт детям Магды скрипка. Самой старшой девочке было не больше семи лет. Думаю, с уроками сегодня точно не срастется. Все ограничится сольным выступлением Марка.

Пока Бернес под восторженно-тоскливым взглядом Магды, демонстрировал свое искусство детям —играл что-то легкое и виртуозное из Моцарта, — я, под предлогом осмотра «великолепной архитектуры и безупречного вкуса хозяев», получил относительную свободу передвижения.

— Позвольте составить вам компанию, герр Витцке, — предложил пожилой, с каменным лицом слуга в безупречном фраке. — Я проведу вас по залам.

— Благодарю, но не стоит беспокоиться, — отмахнулся я с самой обаятельной улыбкой. — Просто постою у окна, полюбуюсь видом на озеро. Не хочется мешать музыке. К тому же, скажу честно, мне редко приходилось бывать в столь потрясающих местах, как это.

— Да, но… — Слуга с сомнением покосился в сторону фрау Геббельс. — Не знаю, уместно ли отпускать вас одного. Позвольте, уточню у фрау Магды.

Он быстрым шагом приблизился к хозяйке, склонился над ней и что-то прошептал ей в ухо. Супруга рейхсминистра кивнула, затем небрежно отмахнулась от бдительного товарища. Прямо как от назойливой мухи. Похоже, он сильно мешал дамочке своими вопросами. Не уверен, что Магда даже поняла суть разговора. Ее взгляд был направлен только на Бернеса, ей сильно не хотелось вникать в какие-то посторонние вещи.

— Герр Витцке, фрау Геббельс сказала, что вы можете чувствовать себя, как дома. — Недовольным тоном сообщил мне слуга.

Он кивнул с ледяной вежливостью и отступил, заняв позицию у двери в гостиную, откуда доносились звуки скрипки. Хотя при этом не сводил с меня глаз. Значит, полной свободы не будет. Но мне она и не нужна. Я управлюсь быстро.

Кабинет Йозефа Геббельса, как я и предполагал, находился на втором этаже, в дальнем конце широкого коридора. Дверь из темного дуба была заперта. Я, притворившись заинтересованным гравюрами на стене, выждал пару минут, затем оглянулся и просканировал взглядом пространство. Мне нужно было убедиться, что слуга не последовал за мной. Коридор выглядел пустым, а значит, я мог приступать к делу.

Чтоб достать отмычку, потребовалось всего пара секунд. Простой замок поддался почти мгновенно, с тихим, влажным щелчком, который в тишине коридора прозвучал для меня громовым раскатом. Я приоткрыл дверь, скользнул внутрь и так же тихо прикрыл ее за собой.

— Спасибо, товарищ Шипко, за вашу науку. — Тихо высказался себе под нос, вспомнив, как Панасыч учил вскрывать замки. Впрочем, эти уроки в большей мере требовались только мне. Подкидыш и Бернес сами могли получить кого-угодно.

Кабинет был обставлен с помпезной строгостью: массивный письменный стол, стеллажи с книгами в одинаковых переплетах, портрет Гитлера в золоченой раме. Ничего лишнего, ничего живого.

Я действовал молниеносно, на ощупь, почти не глядя. Время было ограничено. В любой момент сюда, на второй этаж, могла явится прислуга.

Мне не нужны были настоящие документы — слишком рискованно и бессмысленно. Мне нужно было создать мираж, крошечный крючок, который зацепит подозрительность Мюллера.

— Тааак… — Я покрутил головой, соображая, куда сунуть свой нос, а потом практически одним прыжком переместился к столу. Если что-то интересное есть, только там.

Верхний ящик стола оказался заперт, но и это не стало проблемой.

Внутри лежали аккуратные папочки. На каждой значилось имя, фамилия, должность, звание. Просматреть их все я не мог, но это и не требовалось. Сразу было понятно, рейхсминистр пропоганды ведет свой, личный архив. Собирает информацию на особо интересных для него людей. Среди имен, указанных на папках мелькнули Геринг, Мюллер и другие бонзы Третьего Рейха.

— Ах ты, сучий потрох… — Усмехнулся я. — Следишь за коллегами, собираешь компромат. Крыса, она и есть крыса.

Конечно, было бы круто прихватить парочку «личных дел» для изучения, но это пропажу Геббельс спалит моментально.

Под папками нашлось то, что могло иметь для меня значание — пачку официальных бланков с личным штампом рейхсминистра.

— Так, так, так… — Я повертел бланки, рассматривая их со всех сторон. — Наверное, на этом мы и остановимся.

Схватил несколько листов и сунул их во внутренний карман пиджака. Этого хватит. Любой эксперт подтвердит, что штамп подлинный, а содержание листа, вернее, то, что я туда напишу, можно будет трактовать как угодно.

Я вытащил из второго ящика, который не был закрыт, пару писем, написанных рукой Геббельса. Мне нужен был почерк рейхсминистра. Забрать их с собой не мог, поэтому воспользовался старым, детским способом. В школе так подделывал подпись классухи в дневнике.

С чистым листком и письмом метнулся к окну, положил один на другой, прислонил к стеклу и усердно скопировал несколько предложений. Все. Пора уходить.

Я вернул письма обратно, закрыл верхний ящик. Замер, прислушиваясь. За дверью — тишина. Снизу по-прежнему доносились звуки скрипки. Марк играл что-то тревожное и страстное, видимо, Сибелиуса.

Музыка Бернеса была моим прикрытием. Я еще раз скользнул взглядом по столу, и мое внимание привлекла фотография в серебряной рамке. Магда, молодая и счастливая. Она смеялась на снимке, закинув голову назад. Забавно…Геббельс держит фото у себя в кабинете, чтоб не забывать, какой эта женщина была до встречи с ним? Как трофей?

Ладно. Черт с ним. Не время для психоанализа. Я бесшумно выскользнул в коридор, защелкнул замок и через мгновение уже стоял у окна, с самым искренним видом любуясь озером. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали.

Вечером, за изысканным ужином в небольшой столовой с видом на парк, Марк, следуя плану, осторожно, как бы невзначай, ввернул в разговор о современном искусстве заготовленную фразу.

— Знаете, фрау Магда, — сказал он, откладывая вилку, — когда-то, еще в Бухаресте, я читал труды одного еврейского философа. О синтезе культур, о том, что истинное искусство должно стирать границы между нациями… Его идеи о гуманизме и мире тогда поразили меня до глубины души. Жаль, что такие мысли ныне… забыты. Его звали… Имя такое…Хаим Арлазоров, по-моему.

Магда, подносившая в этот момент ко рту бокал с рислингом, замерла. Конечно, она прекрасно поняла, о ком идёт речь, несмотря на то, что Бернес назвал имя, которое бывший возлюбленный фрау Геббельс использовал в последние годы своей жизни.

Ее лицо на мгновение стало абсолютно пустым, маской из белого мрамора, сквозь которую проглянула неподдельная, давнишняя боль. Бокал в ее руке дрогнул. Она не ответила, лишь медленно поставила бокал на стол и опустила взгляд в тарелку. Но семя было брошено. И дело не только в реакции Магды.

Персонал, который прислуживал нам во время ужина, тоже прекрасно все слышал. А значит, когда Мюллер начнет выяснять, что происходит в семействе рейхсминистра, он узнает о возмутительных разговорах, ведущихся за столом. И кто там разберётся, с чьей стороны исходила инициатива. Главное, что был упомянут человек, являющийся идейным врагом Рейха.

Тем более, пока мы ужинали, я уже прорабатывал в голове, что именно сделаю с полученными бланками, как именно преподнесу все Мюллеру и каким образом обезопашу Марка. Потому что его имя неизбежно всплывёт.

— Искусство, конечно, вне политики, — тихо сказала Магда, поднимая на Марка взгляд. — Но мы должны быть осторожны в своих увлечениях, герр Ирбис. Даже в мыслях. Особенно в мыслях.

Остаток ужина прошел в натянутой, почти невыносимой атмосфере. Магда старалась быть любезной, но ее нервозность была слишком очевидна. Похоже, упомянув имя Арлазорова, Марк убил одним выстрелом несколько зайцев. Судя по всему, от романтичного настроя фрау Геббельс не осталось и следа. А значит, Бернесу можно больше не опасаться посягательств с ее стороны. По крайней мере, сегодня.

Магда то и дело поглядывала на большие напольные часы, словно ожидая чего-то.

Сразу после окончания ужина я решил проверить свою догадку. Имею в виду, относительно изменившегося настроения фрау Геббельс. Она приглашала Марка вроде как с ночевкой. Но в данный момент мне показалось, что немку тяготит подобная перспектива. Все явно пошло не по ее плану.

— Фрау Геббельс, огромное вам спасибо за гостеприимство. К сожалению, время клонится к вечеру. Думаю, нам нужно поблагодарить вас и отправиться домой. Насыщенный день, прекрасные эмоции… — Произнес я с милой улыбкой, отодвигая пустую тарелку в сторону.

— Да, конечно… — Кивнула дамочка, — Я распоряжусь, вас отвезут. Не переживайте.

Как только Магда произнесла свою фразу, Марк вскочил с места и кинулся к скрипке. Надеюсь, это не выглядело для немки как его радостный восторг из-за возможность быстрее отчалить из этого

Мы покинули резиденцию Геббельсов, когда на улице уже темнело. Марк молчал, уставившись в сумерки за окном. Я тоже сидел молча. Чувствовал, как тихонько шелестят в кармане добытые «улики». Первый ход в нашей отчаянной партии был сделан.

Я закрыл глаза, откинулся на спинку сиденья, мысленно готовясь к следующему этапу — к встрече с Мюллером. Мне нужно было не просто отдать ему клочок бумаги. Мне нужно было продать ему историю. Историю о том, что в самом сердце нацистской элиты зреет нечто гораздо более опасное, чем адюльтер — идеологическая ересь, ностальгия по врагу.

— Как ты думаешь, все получится? — тихо спросил Марк, едва мы покинули автомобиль.

— Да. Уверен. Взял кое-что необходимое. Завтра порадую своего начальника. И Магда… Она испугалась. Не знаю, тебя или за тебя? История повторяется. Человек, так похожий на Виктора, заговорил о тех же самых идеях. Ей страшно. А страх — это то, что двигает людьми сильнее, чем любая страсть.

Мы подошли к дому Книппер. В окнах горел свет, а значит, Марта была на месте, чему я, честно говоря, был даже рад. Эта дамочка пугает меня своим странным поведением. Как бы ее напускная или реальная неадекватность не принесла нам проблем.

Бернес, не раздеваясь, двинулся прямо на кухню. Я последовал за ним.

И тут мой взгляд упал на конверт, лежащий на столе. Письмо было запечатано, а значит, Марта его не читала. Либо… Либо прочла и аккуратно запечатала обратно. На конверте значилось мое имя. Но без адреса. Значит, его принесли в дом по прямому указанию.

Я молча взял конверт, открыл его.

«Завтра. 20:00. Складской район у канала. Угольная пристань. Приходи один».

Ни подписи, ни печати. Только время и место. И фраза «приходи один», подчеркнутая с такой силой, что бумага едва не порвалась.

Я медленно разорвал записку на мелкие кусочки и сжег их в пепельнице, наблюдая, как бумага чернеет и сворачивается. Паранойя, моя верная спутница, снова подняла голову и оскалила клыки.

— Что это? — спросил Марк, наблюдая за мной.

— Приглашение на очередную вечеринку, — мрачно усмехнулся я. — Кажется, моя персона с каждым днем пользуется все бо́льшей популярностью.

Берлин, Германия, май 1939

Штандартенфюрер СС Генрих Мюллер сидел в своем кабинете на Принц-Альбрехт-штрассе и внимательно смотрел на часы. Зачем? Да потому что он ждал. Ждал и верил, что этот русский, Алексей Витцке, принесет ему что-то очень масштабное. Что-то, способное открыть новые возможности. И неважно, будет ли у него информация по Марте Книппер или нет.

Если будет, то Генрих разберется с этой дамочкой, которая маячит перед носом, раздражает. Если нет, то Мюллер получит весомую причину, которая позволит ему хорошенько тряхнуть Алексея.

Не то, чтоб Мюллеру были нужны для этого чьи-то разрешения, но… Гимлер сказал, что ему кровь из носа необходим архив. Гораздо больше, чем смерть какого-то русского перебежчика. По сути, тем самым, связав руки Мюллеру. Поэтому, пока что вести себя с Алексеем приходилось очень осторожно. Но ситуация с Мартой даст Генриху некоторую свободу действий.

На самом деле, Мюллер давно предполагал, что с Мартой Книппер все нечисто. Еще со времен, когда ее сын оказался замешан в потенциально опасных планах штурмовиков. Но на данный момент штандартенфюрер подозревал, что ситуация гораздо серьезнее. У него имелись все причины думать, будто Марта Книппер связана с какой-то из разведок недружественных стран. Вряд ли это Советский Союз. Скорее хозяева фрау Книппер находятся в Британии или вообще, «за морем».

Именно поэтому за Мартой, как и за Алексеем следили почти круглосуточно. Вот только, как назло, эта дамочка действительно не делала ничего предосудительного. Ничего из того списка, который обычно является причиной для посещения гестапо. Она и в этот Лейпциг ездила исключительно для встречи с друзьями. Мюллеру уже давно доложили и отчитались. Однако, штандартенфюрер нутром чуял, эта особа что-то затевает. Просто очень хорошо прячется.

Соответственно, велев Алексею собрать информацию о Марте Книппер, Генрих рассчитывал на два результата. Первый — Витцке ради спасения своей шкуры будет рыть землю носом и найдет-таки необходимые Мюллеру факты. Второй — если не найдет, то Мюллер возьмет за шиворот самого Алексея. В общем-то, при любом раскладе штандартенфюрер в выигрыше.

Почему Мюллер не торопился прижимать дамочку по-настояшему? Почему до сих пор не притащил ее в гестапо? Да потому что у себя дома, в своей обычной жизни она была для него более полезна.

Дело в Алексее и в архиве его отца. Генрих рассчитывал, что Витцке станет доверять Марте настолько, что посвятит ее в свой маленьких секрет, расскажет, где находится архив. Конечно, штандартенфюрер не на секунду не поверил, будто бумаги реально украли штурмовики, которым внезапно пришла в голову блажь грабить банки. И кстати, насчёт внезапности блажи тоже были сомнения.

Однако, доказать обратно штандартенфюрер тоже не мог. Как и не мог на сто процентов сказать, что весь этот цирк с ограбление организовал именно Алексей. В числе подозреваемых штандартенфюрер скорее сделал бы ставку на Марту. У той побольше будет возможностей.

В общем, как ни крути, фрау Книппер и Витцке были связаны между собой, но пока не понятно, сознательной была эта связь или стечением обстоятельств. В любом случае Гиммлер велел не применять силу, дабы не упустить архив окончательно.

К тому же, Клячин предупредил, что силой документы из Алексея не вырвать. Прямо сказал об этом, как о факте. Мол, несмотря не слегка чудаковатый вид, который, на самом деле, является маской, Алексей — совершенно непробиваемая глыба.

— Вы серьезно? — удивился тогда Мюллер. — Он скорее напоминает мне нерадивого, безолаберного ученика, не выучившего урок.

— Поверьте, это всего лишь игра. — Ответил Клячин. — Если вы попробуете пытками вытащить у него информацию об архиве, он скорее умрет, чем позволит вам ее получить.

Клячин…Еще один русский. Еще один перебежчик. Что-то подозрительно много стало этих русских перебежчиков. Лично для себя Мюллер решил, что после Алексея следующем гостем подвалов Гестапо станет именно этот мужчина, с холодными, волчьими глазами и высокомерной усмешкой.

Сорок восемь часов, данные Витцке для подготовки отчета о фрау Книппер, истекли. Мюллер знал, что ровно полчаса назад Алексей Витцке явился сюда, на Принц-Альбрехт-штрассе и сидит теперь в коридоре, ожидая, когда его пригласят.

Мюллер намеренно заставил его ждать, давая время понервничать. Это был старый, проверенный метод — дать подчиненному почувствовать тяжесть ожидания, чтобы потом его слова, высказанные в спешке или от страха, были максимально искренними.

Мюллер не был идеологом или человеком, принимавшим высшие политические решения, как сам фюрер, Геринг или Гиммлер. Он был «технократом», его эффективность и беспринципность сделали нацистский режим способным реализовать свои агрессивные планы. И, конечно, Мюллер это прекрасно понимал. Он не был идиотом. Он знал, что Германия на самом деле выбрала агрессивную политику. Но… Суровые времена требуют суровых решений.

Поэтому штандартенфюрер искренне, с полной отдачей, участвовал в создании и укреплении аппарата внутреннего террора.

На данный момент главной задачей Мюллера было обеспечение внутренней безопасности режима. Потому что без этого фюрер не сможет действовать агрессивно на международной арене, опасаясь внутренней оппозиции.

Гестапо под руководством Мюллера систематически уничтожало или запугивало любые группы сопротивления: коммунистов, социал-демократов, либералов, церковных активистов.

По сути именно Мюллер установил тотальный контроль в стране. Создание системы слежки, доносов и страха парализовало волю к сопротивлению внутри Германии. Это позволило режиму мобилизовать все ресурсы на подготовку к войне, не отвлекаясь на внутренние проблемы. Достаточно вспомнить ту же «Ночь длинных ножей». Хотя операцией руководили Гиммлер и Гейдрих, Мюллер, как эксперт по политической полиции, участвовал в планировании и ликвидации верхушки СА. А это, между прочим, укрепило позиции фюрера и армии.

Мюллер создал внутри Германии «тыл», который был абсолютно лоялен и контролируем. Это была необходимая предпосылка для развязывания войны.

Однако штандартенфюреру было мало всего этого. Он чувствовал себя фигурой более масштабной, способной на большее. Он хотел доказать это не только Гиммлеру, но и фюреру.

Именно поэтому Мюллер уговорил Гиммлера доверить ему прямую подготовку к военным действиям: провокации и диверсии

Роль Мюллера перешла от внутренней безопасности к активному участию в агрессии. Гестапо стало инструментом для создания предлогов к нападению.

И вот скоро должна была реализоваться самая гениальная задумка Мюллера. Именно он придумал, как инсценировать нападение поляков на немецкую радиостанцию, чтобы представить вторжение в Польшу как акт самообороны.

Мюллер лично руководил подготовкой этой операцией вместе с Шелленбергом. Он предоставил из концлагерей «кандидатов для инсценировки» — заключенных, которые оденут польскую форму, которых затем убьют и представят как польских диверсантов. Но и этого Мюллеру было мало. Он чувствовал себя нереализованным до конца. Ему хотелось все-таки осуществить нечто максимально грандиозное. А что может быть грандиознее архива Сергея Витцке?

Мюллер еще раз посмотрел на часы, а потом поднял трубку телефона для внутренней связи и велел секретарю впустить Алексея.

Витцке вошел с тем видом почтительной готовности, который Мюллер от него и ожидал. Этот парень в большинстве случаев ведет себя так, как от него ожидают.

Он положил на стол папку с отчетом. Мюллер, не говоря ни слова, открыл ее и начал читать, делая вид, что погружен в изучение.

Отчет был удивительно, подозрительно скучным. Посещения ателье, визиты к подругам, походы в кафе. Последние два дня — проведены в стенах родного дома. И постоянные, навязчивые жалобы на нервы, на преследующее ее чувство страха после ограбления в банке. Согласно отчету Витцке, женщина демонстрировала все признаки истерии: беспричинный плач, разговоры о бегстве из Берлина, параноидальные высказывания о том, что за ней следят. То есть — поведение, несвойственное шпионке.

Мюллер медленно закрыл папку, его лицо было каменной маской недовольства. Хотя, на самом деле, мысленно штандартенфюрер уже потирал руки.

— Ты разочаровываешь меня, Алексей, — произнес он ледяным тоном. — Я ожидал большего. Набор банальных наблюдений и сплетен. Ты хочешь сказать, что все эти дни потратил на слежку за истеричной вдовой, которая боится собственной тени?

Витцке не смутился. Напротив, на его лице появилась легкая, почти извиняющаяся улыбка.

— Возможно, я смотрю не туда, герр штандартенфюрер. Но… Знаете, мы русские считаем, ничего в этой жизни не бывает случайным. Вы приказали следить за Мартой Книппер и собрать о ней всю информацию, которая имеется. Однако… Пока я следил за вдовой, моё внимание привлекла… другая ниточка. Куда более жирная и, осмелюсь сказать, тревожная.

Витцке достал из внутреннего кармана пиджака смятый, испачканный чем-то лист дорогой, кремовой бумаги. Он был сложен в несколько раз, и его уголок был опален, будто его пытались поджечь, но не дожгли до конца. Мюллер, скривывшись, осторожно взял бумажку двумя пальцами.

— Что это? — его голос был ровным, но внутри уже что-то шевельнулось. Что-то, похожее на предчувствие.

— Вчера я сопровождал моего друга, музыканта на виллу Геббельсов на Шваненвердер. Вы в курсе, Марк Ирбис живет вместо со мной у фрау Книппер. Супруга рейхсминистра пропаганды считает его очень талантливым. А потому, в некотором роде, опекает Марка. — начал Витцке, тщательно подбирая слова. — Фрау Магда была… весьма любезна. Ирбис давал урок детям. А я, пользуясь случаем, прогуливался у озера. Возле одного из мусорных баков, которые готовили к вывозу, я заметил этот листок. Кто-то явно пытался его уничтожить, но сделал это небрежно. Меня насторожил не сам листок, а то, что на нем. В первую очередь — штамп. Он принадлежит господину Геббельсу. А нас, знаете ли, в секретной школе учили обращать внимание на такие детали.

Мюллер развернул бумагу. Это и правда был официальный бланк. В верхнем углу стоял оттиск личного штампа рейхсминистра народного просвещения и пропаганды Йозефа Геббельса. Бланк выглядел чистым, за исключением нескольких строк, нацарапанных карандашом. Это были не слова, а обрывки фраз, цифры, словно кто-то тренировался в написании или спешно что-то копировал. Но одна фраза, выведенная с нажимом, заставила кровь Мюллера похолодеть: «…передать через К. Контакты в Кракове… синхронизация до 31.08…»

Штандартенфюрер почувствовал, как дрогнуло и резко упало вниз сердце. Краков… Польша… Тридцать первое августа. Ровно за день до того, как планируется операция «Консервы». Совпадение? Очень не похоже на то. Неужели Геббельс действительно замешан в чем-то противоправном?

— Вы понимаете, что говорите, Витцке? — тихо прошипел Мюллер, его глаза сузились до щелочек. — Вы понимаете, что это может означать?

— Я говорю то, что вижу, герр штандартенфюрер, — парировал Витцке с подобранной долей смиренной неуверенности. — Возможно, это ничего не значит. Черновик секретаря. Или… кто-то в доме рейхсминистра упражнялся в подделке его подписи и штампа для каких-то своих целей. Но ваше чутье… оно ведь всегда вас выручало. И еще один момент…

Мюллер молчал, сканируя взглядом Алексея. Внешне штандартенфюрер казался совершенно спокойным, но в его голове, на самом деле, вихрем проносились мысли. С одной стороны очень нерадостные, а с другой…

Да, упустить предательство прямо под носом — это плохо. Если Геббельс в чем-то замешан, первый, кто получит нагоняй — это Мюллер. За свою излишнюю самоуверенность. Штандартенфюрер буквально на днях отчитался Гиммлеру, что у него все под контролем. Внутренняя система слежки работает отлично.

Но с другой стороны… Если именно Мюллер раскроет личину предателя… Да еще такого уровня…

— И что же еще произошло? — Ровным тоном поинтересовался Генрих.

— За обедом, — продолжил Витцке, — фрау Магда была странно возбуждена. Она обратилась к Ирбису по имени «Виктор». Я сначала не понял, но когда мы вернулись домой… мой друг, он был в ужасе. Он рассказал мне, что фрау Геббельс, по слухам, в молодости была близка с неким Виктором Арлазоровым, еврейским философом и политическим деятелем. И она, видимо, увидела в Ирбисе его призрак. Вы ведь знаете, что Ирбис — румын. Тёмные волосы, темные глаза, тонкие черты лица… Вполне возможно, типаж и правда похож. Но Марк, он — честный музыкант. Это я могу сказать вам точно. Мы живем бок о бок. Он носится со своей скрипкой, как умалишённый. Все, что его волнует — это музыка. Кроме того, Ирбис безумно благодарен Великой Германии, что она приняла его с распростёртыми объятиями. Впрочем, как и я. Так вот… Марк боится, что его втянут в какую-то историю, которая погубит не только будущую карьеру, но и жизнь. Он не хочет проблем, герр штандартенфюрер.

В голове Мюллера, как шестеренки в отлаженном механизме, начали сцепляться факты. Ностальгия жены Геббельса по еврейскому любовнику? Черт… А почему бы и нет?

Эта часть ее биографии вовсе не является тайной. Тем более, Мюллеру, как никому другому, известно, что смерть Арлазорова была по сути «заказана» Геббельсом. Таким образом он уничтожил позорную страницу жизни своей супруги.

Подозрительный черновик со штампом Геббельса связанный с датой, известной лишь узкому кругу посвященных… Мог ли сам рейхсминистр быть автором этого послания? Не факт. Могла ли написать это Магда? Тоже вопрос. Ее фанатичное обожание фюрера известно всем. Но… С другой стороны… А что, если все это просто банальная игра на публику?

Мюллер снова мысленно чертыхнулся. Его собственная, давняя неприязнь к Йозефу Геббельсу — выскочке, интригану, чья преданность фюреру не отменяла его амбиций,– подняла голову.

Марта Книппер с ее истериками и потенциальными связями с британцами моментально померкла перед этим новым, головокружительным подозрением. Здесь пахло не просто адюльтером или шпионажем. Здесь пахло заговором в самой верхушке. А заговоры были его, Мюллера, хлебом.

— Хорошо, — отрезал он, убирая злополучный листок в сейф. — Твоя бдительность… на этот раз похвальна. Продолжай наблюдать. Но теперь за другими. О фрау Книппер можешь забыть. Я беру ее на свой контроль. Что касается твоего товарища Ирбиса… успокой его. Скажи, что его преданность Рейху не останется незамеченной. Пусть продолжает свою «дружбу» с фрау Геббельс. Ее желание продвигать таланты весьма похвально. А пока… не распространяйся об этой находке. Ни слова.

Витцке кивнул, его лицо выражало облегчение и готовность служить.

— Будет исполнено, герр штандартенфюрер.

Когда дверь закрылась и Мюллер остался один, он подошел к окну. Замер воле него, изучая серые улицы Берлина. Мысли лихорадочно работали.

«Геббельс… — прошептал он сам себе. — Неужели ты решил вести свою игру? Или твоя сумасшедшая жена завела тебя в такие дебри, из которых не выбраться?»

Штандартенфюрер мысленно сравнил две цели: Марта Книппер — мелкая рыбка, которую можно выудить в любой момент. И Йозеф Геббельс — акула в мутной воде высшей политики. Выбор был очевиден.

А в следующую секунду Мюллер поймал себя на том, что его первоначальная подозрительность к молодому русскому никуда не делась. Наоборот, стала еще сильнее. Слишком уж вовремя он подбросил эту «ниточку». Слишком гладко все вышло.

— Кто ты, Алексей Витцке? — произнес Мюллер вслух. — Просто везучий проходимец? Или гениальный игрок, который только что провернул многоходовку, отвел мои глаза от своей сообщницы Книппер и бросив мне куда более лакомый кусок? С другой стороны, никто не может знать дату. Ту самую, что указана в записке. Именно точную дату…

Мюллер еще несколько минут смотрел в окно, а потом решил для себя — кем бы не являлся Витцке, на данный момент он полезен. А возможный компромат на Геббельса… это козырь такой силы, что он перевешивает все риски. Теперь у Генриха в руках была не просто бумажка. Это был ключ. Ключ к уничтожению одного из самых могущественных людей Третьего рейха, если в том возникнет необходимость.

Глава 10

Я понимаю, что раньше были цветочки, а теперь…

Холодный, промозглый ветер с реки Шпре забирался под одежду, словно назойливый вор. Выискивал щели, чтоб ужалить побольнее.

Я стоял, закутавшись в пальто, и мысленно проклинал эту дурацкую погоду. От посторонних глаз меня скрывала тень громадного, проржавевшего крана на угольной пристани, в самом сердце складского района.

Вокруг царила какая-то сюрреалистическая картина: гигантские склады, похожие на спящих чудовищ, горы угля, черневшие под низким свинцовым небом, и призрачная тишина, нарушаемая лишь скрипом такелажа да криками чаек. В общем, атмосфера полностью соответствовала ситуации.

Восемь вечера. Я пришел один, как и было приказано в записке.

Паранойя, мой верный спутник, настойчиво шептала, что это ловушка. Мне казалось, из-за каждого угла выглядывает дуло пистолета, принадлежащего либо людям Мюллера, либо тем незнакомцам с переулка, которые играли со мной в «салочки» на крыше, либо британцам, либо вовсе — своим.

Тем более, что где-то здесь, в Берлине бродит чертов Клячин. А главное, я так и не знаю, что он хочет. Если с остальными хотя бы понятно, с дядей Колей — полнейшая неизвестность. Еще пропал, как назло. Не появляется. Точно что-то задумал.

Однако, несмотря на параноидальные мысли, я очень чётко осознавал одну вещь — отступать нельзя. Раз какая-то таинственная сволочь назначила мне встречу, значит, этой сволочи что-то известно. И я очень хочу разобраться, что именно. Ну и конечно, имеется желание выяснить, что за любитель анонимных писем у нас нарисовался.

К тому же, если проигнорирую письмо, может возникнуть ощущение, будто я боюсь или мне есть что скрывать. Ни первый, ни второй вариант меня не устраивают. Нужно вести себя максимально уверенно.

Я, конечно, первым делом попытался выяснить у Марты, откуда взялось письмо. Она искренне удивилась и ответила, что конверт принес мальчишка. Сказал, для герра Витцке.

— Вообще-то, я думала, это какое-нибудь любовное послание от твоей пассии. Разве нет? — Фрау Книппер подняла одну бровь и усмехнулась. Похоже, она непрозрачно намёкала на Чехову.

Немка, как и все, кто знал о моей дружбе с актрисой, свято верила, будто у нас с Ольгой роман. Собственно говоря, Марту я не разубеждал. В свете всех обстоятельств она была в списке тех людей, кому я не очень хотел рассказывать даже часть правды. А этот список очень длинный. Пожалуй, единственные, в ком я по-прежнему был уверен, это — Бернес и Подкидыш. Остальные — враги.

— Ну да, ну да…– Задумчиво протянул я, изучая фрау Книппер внимательным взглядом. — И конечно же вы его не читали? Даже на секундочку не заглянули?

— Разумеется нет! Зачем мне твоя романтическая переписка? — Фыркнула Марта, — Сразу было понятно, что пишет женщина. От конверта пахнет духами. Ты не чувствуешь? Я, знаешь ли, не настолько отвратительный человек, чтоб ковыряться в чужих романтических признаниях.

Я молча вытащил письмо из кармана и принюхался. Действительно… Тонкий аромат женского парфюма имел место быть. Странно. Тогда к списку «подозреваемых» можно добавить мадам Жульет, но это совсем получается бредятина. Уж кто-кто, а она может в любой момент встретиться со мной в любом месте. Ей все эти сложности ни к чему. К тому же, отведенный ею срок еще не закончился.

В общем, я принял решение отправиться на встречу. Бернес, естественно, был против. Он всячески меня отговаривал, предлагал подстраховать. Не вышло.

Ночь, на удивление, прошла спокойно. Я просто завалился в постель и благополучно вырубился. Потом, на следующий день, прежде, чем идти на встречу с неизвестным любителем писем, я наведался к Мюллеру и выложил фашисту свою заготовку. Вернее не так.

Сначала проснулся, позавтракал. Потом совершил все необходимые манипуляции с «запиской», якобы найденной у Геббельсов. Прогулялся по городу. Заскочил к Ольге, проведал ее. Пожалуй, это была самая приятная часть сегодняшнего дня.

Была мысль заявиться в гости к семейству Шульце-Бойзен, раз уж мы так мило пообщались на премьере, но решил пока повременить. В принципе, этот визит выглядел бы вполне нормально и оправдано в глазах любой организации, следящей за моей персоной. Особенно, если бы я прихватил с собой Ольгу. Но… Внутреннее чутье подсказывало, надо подождать. Сейчас точно не время суетиться.

И вот уже после этого я отправился к Мюллеру.

Встреча прошла ожидаемо. Ровно так, как я и планировал. Фашист заглотил наживку. Конечно, нарыть чего-нибудь стоящего он не сможет. Уж мне доподлинно известно, что треклятый Геббельс фанатично предан Гитлеру, а его ненаглядная Магда — тем более. Я, в отличие от ныне живущих, прекрасно знаю, чем закончится жизнь этой до безумия влюбленной в Гитлера немки. Она отравится сама и отравит своих детей. Ее история в будущем известна многим. Форменная маньячка…

Однако, некоторый итог все же был достигнут. Благодаря информации, которую я закинул в голову Мюллеру, он отцепится от Марты. По крайней мере, пока. А большего нам и не надо. Ему сейчас будет не до фрау Книппер. А я за это время что-нибудь еще придумаю.

Кстати… Думаю, из списка потенциальных авторов письма Мюллера все же можно вычеркнуть. Такая идиотская игра в секретность не в его стиле.

Хотя… Если пораскинуть мозгами… Это письмо на самом деле может быть игрой. Вдруг штандартенфюрер решил проверить меня таким образом. А что? Придумал какую-нибудь дурацкую историю, чтоб посмотреть, как я себя поведу. Впрочем, чего уж теперь гадать? Будем решать проблемы по мере их поступления. В любом случае, до встречи с неизвестным отправителем остались считанные секунды.

Я посмотрел на часы. Ровно восемь. В этот момент из тумана, клубящегося над землей, медленно вышла фигура. Высокий, худой мужчина в добротном пальто и кепке. Походка была мягкой, вкрадчивой, как у хищника. Ох, как я не люблю такие походки. Мне они напоминают Клячина. А с Клячиным у нас не сильно приятное прошлое.

Незнакомец остановился в нескольких шагах, и я смог, наконец, разглядеть его лицо, которое, пожалуй, можно было даже назвать породистым. Высокий лоб, прямой нос, светлые, ледяные глаза, изучавшие меня с безразличным любопытством. В этих глазах читался жизненный опыт, полученный далеко не в библиотеках. В общем-то, господин в пальто с каждой минутой нравится мне все меньше и меньше.

— Герр Витцке? — Голос незнакомца звучал хрипловато, будто мужик только недавно переболел ангиной. Имелся легкий акцент, но я пока не мог его опознать. Что-то очень знакомое…

— Витцке, да. Все верно. — Ответил я ему. Беседу мы вели на немецком. — А теперь встречный вопрос… Зачем вы прислали мне это дурацкое письмо? По большому счету, я пришёл только для того, чтоб удовлетворить свое любопытство. Жутко интересно, что за игрища вы устроили.

— Письмо… — Незнакомец усмехнулся, а потом вдруг резко перешёл на русский язык. — Думаю, нам есть, что обсудить, Алексей.

Черт! Так вот, почему его акцент показался мне до боли родным. Этот мужик — родом из Союза! Мы с ним просто-напросто земляки! Я слишком привык за это время крутиться среди иностранцев, не сразу понял с кем имею дело.

— Хм…Боюсь, вы меня с кем-то перепутали, — ответил я, изобразив легкое недоумение. Хотя говорил теперь тоже на великом и могучем. Глупо делать вид, будто я его не знаю. — Я действительно Алексей Витцке, но мне с вами точно не о чем говорить. Хотя бы потому, что мы не знакомы. С кем имею честь?

Мужчина усмехнулся, в его ледяных глазах мелькнул знакомый хищный огонек. Черт… Как же этот тип похож на Клячина. Не внешне, конечно. Внутренним состоянием. Такая же хитрая, бессердечная тварь.

Мужик закурил, не спеша сделал глубокую затяжку, выдерживая драматическую паузу. Дым смешался с туманом.

— Хватит изображать скудоумие, Витцке. Меня зовут Финн. Не знаю, слышал ли ты обо мне, но… Для твоего друга Подкидыша я был кем-то навроде наставника. Давно. Учил его своему ремеслу. Тому, что умел лучше всего. Нужно уточнять, какому? Уверен, не стоит тратить время, ты все прекрасно понял. Благодаря мне пацан не сдох в уличной канаве. Ты же не будешь отрицать, что знаешь Подкидыша?

Я откинул голову и тихо рассмеялся, мой смех прозвучал неестественно в звенящей тишине пристани.

— Слушайте, господин хороший, я не знаю ни о каком «Подкидыше». Точно говорю, вы перепутали меня с кем-то. Я — человек светский, без пяти минут артист, вращаюсь в обществе приличных людей. Какие, к дьяволу, воры и подкидыши? Судя по тому, что мы так свободно перешли на русский и говорите вы на нем отлично, как на родном, так понимаю, у нас с вами много общего. А именно — Родина. Думаю, вы, скорее всего, какой-то аферист, решивший нажиться на мне. Возможно, слышали что-то о моей дружбе с обеспеченными и уважаемыми людьми. Не знаю. — Я развел руками, изображая полное недоумение.

Финн и глазом не моргнул, слушая мою возмущенную речь. Он спокойно выдохнул дым, стряхнул пепел, а затем ответил.

— Ну ладно. Раз ты хочешь деталей, которые убедят тебя… Не так давно я «случайно» встретил Ваньку на улице. На самом деле, эта встреча была далеко не случайной. Я ее организовал. Увидел, как вы с ним терлись у склепа на Шёнхаузер-аллее. Интересная маскировка, кстати. Старое еврейское кладбище. Умно.

Внутри у меня все похолодело. Значит, он следил за мной. И видел мою встречу с Подкидышем. Ту самую встречу, когда я забирал архив. В принципе, мы все сделали чётко. Сколь внимательным он бы ни был, этот Финн, сам факт передачи документов увидеть не мог.

— Я не буду ходить вокруг да около. Выложу все карты на стол. Я работаю на британцев, Алексей. Давно. Из Союза сбежал еще в тридцать втором. Меня тогда, в Новороссийске, подстрелили легавые. Думал — конец. Пуля прошла в паре сантиметров от сердца. Но, видимо, сам дьявол бережёт. — Финн потрогала ладонью грудь, как бы показывая место ранения. — Очнулся в хате у одной марухи. Она меня выходила. А потом… потом ко мне пришли. Сказали, ценят мой талант. Что я в своем ремесле — один из лучших. Предложили службу. Через Одессу переправили в Турцию, из Турции сюда, в Европу. С тех пор и работаю.

Он говорил спокойно, деловито, как бухгалтер, докладывающий о годовых прибылях. Или старый товарищ, рассказывающий о тех годах жизни, которые мы не виделись. А значит, мужик максимально в себе уверен. Впрочем, в том, что я в Германии нахожусь не просто так, выходит, он уверен тоже. Плохо, очень плохо…

— И вот представь, не так давно получаю задание. Нужно выкрасть некие документы. Начинаю следить за объектом. За тобой. И вижу… Вижу, как ты встречаешься с пареньком. Смотрю — а это ведь Ванька. Мой Ванька. Глазам не поверил. Думал, брежу. Откуда ему тут быть? Он же должен в Союзе по детдомам мыкаться… Или уже на зоне гнить. А он — тут. Смотрю — ловок, уверен, не тот пацан, которого я когда-то знал. Я устроил нам с ним «случайную» встречу. Наткнулся на улице. Потом мы встретились в одном заведении. Ванька, он же добрый малый, на самом деле. Привязан ко мне был… Тогда, давно. Попытался поговорить с ним. Расспросить. А он… уперся. Гримируется под какого-то дельца, Вальтера Коха. Говорит, сбежал, типа, тут дела всякие делает. Но я-то вижу — врет. Чувствую. Он не тот стал. Не просто вор. В нем сталь появилась. Выучка.

Финн сделал последнюю затяжку и, бросив окурок под ноги, раздавил его каблуком.

— Ну, я человек простой. Раз не хочет по-хорошему… Когда мы вышли из бара, я ему по башке дал. Осторожно, чтоб не убить. Сунул в машину, увез в одно тихое местечко. Спрашивал по-взрослому. А он… Молчит. Смотрит на меня такими глазами… Словно не он мне жизнью обязан. Словно я ему чужой. Ничего не сказал. Ни про тебя, ни про архив. Ни слова.

Я слушал, и адреналин медленной, холодной волной разливался по жилам. Так значит, Ванька не сломался. Не выдал. Он принял удар и сохранил молчание. Гордость за товарища смешивалась с леденящим переживанием за его жизнь. Финн был опасен. Слишком опасен.

— Очень трогательная история, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. — Просто слезы наворачиваются. Но я, повторяю, ни с каким Подкидышом не знаком. И архива у меня никакого нет. Скорее всего, вас обманули. Либо… Либо не до конца ввели в курс дела. Да, очень много людей в последнее время что-то от меня хотят. Бумаги какие-то. Но… Я тоже буду откровенным. Здесь, в Берлине, мой отец много лет назад спрятал драгоценности. Собственно говоря, их я и искал. Даже нашел. Но…

Я развел руками и сделал разочарованное лицо.

— Не поверите, меня ограбили. Ровно в тот момент, когда камешки уже были в моих руках.

Конечно, я мог не говорить все это, но какой смысл? Если Финн и правда работает на британцев, об архиве ему точно сказали. По крайней мере, от банке и тайнике. Потому что кое-кто по имени Марта давно слила своим «хозяевам» все, что знала об архиве. Однако, мне сейчас нужно придерживаться определенной версии для всех. Драгоценности, да. Были. А документы — уж извините. Нет у меня ничего. И в банке тоже не было.

— Не надо мне про ограбление, — отрезал Финн, в его голосе впервые прозвучала сталь. — Я не гестапо, мне твои сказки не интересны. К тому же, у меня есть то, что тебе, думаю, будет очень нужно. Твой друг. В память о прошлом я не буду его пытать. Я просто пришлю тебе Подкидыша по частям. Начну с пальцев. Понял меня? Архив. Я хочу получить архив. Не копии, не переводы, а оригиналы. Все бумаги, что были у твоего отца. У тебя есть ровно сорок восемь часов. Принесешь архив — получишь своего Подкидыша живым и невредимым. Не принесешь… Ну, ты понял. Не заставляй меня убивать парня, которого я когда-то считал сыном.

Он повернулся и сделал несколько шагов в туман. Потом остановился, оглянулся:

— Жду тебя послезавтра. Здесь же. В восемь вечера. Одного. И помни… — Лицо Финна на мгновение исказила гримаса чего-то, похожего на сожаление. — Я не хочу этого делать. Не хочу вредить Ваньке. Но работа есть работа.

Финн кивнул мне, прощаясь, а затем тенью растворился в серой пелене.

Я остался один, с ледяным ветром, туманом и тяжелым камнем на душе. Я стоял, сжав кулаки в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Финн не блефовал. Он реально забрал Ваньку. И теперь у меня было очень мало времени, чтобы решить — что дороже: архив, который по-любому надо уничтожить, или жизнь друга. И это не считая того, что рядом кружит мадам Жульет, которая хочет того же самого, что и британцы.

Значит, выход у меня только один. Найти Ваньку. Или уговорить Финна. Или… убить его.

Пока я возвращался в дом фрау Книппер, мозг лихорадочно работал, выстраивая планы и тут же отбрасывая их по причине негодности. Конечно, в интересах своей настоящей миссии, я должен плюнуть на Подкидыша и послать Финна к черту. Но… Не могу. Не могу и все тут. Ванькина смерть будет на моей совести, а я не готов нести такой груз. Наверное, я не слишком хороший разведчик…

Прежде, чем войти в дом, остановился на пороге, выдохнул, успокаивая сердцебиение. Только после этого переступил порог.

В гостиной горел свет. Бернес был дома. Он сидел на кресле, уставившись на свои руки, в которых держал скрипку. Не играл, просто пялился на инструмент и все. Его лицо было бледным, осунувшимся.

Удолбала, конечно, его эта дура Геббельс. Пожалуй, я понимал состояние Марка. Рядом с супругой рейхсминистра даже мне казалось, что эта дамочка форменным образом пьёт из окружающих жизненные соки. А к Бернесу она вообще прицепилась, как рыба-прилепала.

— Магда, — произнес он, не глядя на меня. — Она прислала записку. Благодарность за «незабываемый вечер». И приглашение на закрытый прием в Министерство пропаганды. Завтра. Там будет… весь цвет рейха. Включая Геббельса.

Голос Марка был совершенно спокойным.

— У тебя что? — Бернес оторвался от созерцания скрипки, посмотрел мне в глаза.

Я повернулся к лестнице, прислушиваясь.

— Она в комнате. — Сказал Марк, верно расценив мой намек.

— Хреново все. — Я подошел к креслу и без сил рухнул в него. — Подкидыш в беде.

Внезапно с верхнего этажа донесся шум — грохот падающей мебели, сдавленный крик, а затем оглушительная тишина. Мы с Бернесом переглянулись и бросились наверх.

Глава 11

Мы находим неожиданную помощь

Мы с Марком, не сговариваясь, рванули к комнате Марты. Взлетели на второй этаж по ступеням, мне кажется, буквально за одно мгновение. Просто крик немки звучал настолько испуганно, будто ее там, как минимум, собираются резать на части. А как максимум… Боюсь даже представить.

Дверь была немного приоткрыта, из-за нее доносились приглушенные женские всхлипы и… тихий, ровный голос, от которого у меня кровь застыла в жилах.

Я буквально ворвался в комнату, представляя, как сейчас буду спасать фрау Книппер из рук злодея, но тут же замер на пороге, пытаясь осмыслить картину, которая предстала моему взору.

Марта, закутанная в банный халат, с мокрыми, растрепанными волосами, прижалась к стене, словно мышь, застигнутая врасплох очень голодным котом. Ее лицо выглядело чрезвычайно бледным, глаза были широко распахнуты в приступе ужаса.

А на кровати немки, развалившись как хозяин или как очень дорогой гость, полулежал… Николай Николаевич Клячин собственной персоной.

Выглядел дядя Коля просто до одури довольным. Вот он как раз очень сильно напоминал того самого кота, который планирует сожрать мышь. Бледную такую немецкую мышь в махровом халате.

Выглядел при этом Клячин несколько необычно. Вернее, необычной была его дислокация. Он реально развалился в постели Марты, облокотившись спиной о грядушку кровати. Один его ботинок валялся на полу, на прикроватном коврике, второй почему-то оставался на ноге. В руке Клячин держал фотографию в серебряной рамке — снимок младшего Книппера, сына Марты.

— … я вам точно говорю, фрау Книппер, у парня было правильное, мужественное лицо, — с деланной грустью в голосе рассуждал Клячин, не глядя на немку. Причем, очевидно, мы с Бернесом застали уже активную стадию монолога чекиста. — Жаль, что его время оказалось столь недолгим. Штурмовики… Они были искренни. В отличие от некоторых.

Взгляд Клячина оторвался от снимка, медленно поднялся вверх и встретился с моим. В этих холодных, волчьих глазах не было ни удивления, ни страха. Лишь привычная насмешка и глубокая, ледяная усталость.

— О, а вот и Алексей. И Марк. Прекрасно. Слушайте, ну какие вы, к чертям мужчины, если я уже минут пять как мог сотворить с этой очаровательной дамой что-нибудь нехорошее. — Произнес он с сарказмом, переходя на русский язык.

— Дядя Коля… — Выдохнул я, — Какого лешего⁈ Это что за инсталляция? И зачем вообще надо было ее устраивать? Ты через окно залез?

— Да.

Клячин настолько безмятежно ответил на мой вопрос, что я даже немного растерялся. Будто не было ничего странного в том, что вместо входной двери он предпочёл корячиться, лезть на второй этаж и все это ради фееричного появления, которое едва не довело бедную немку до инсульта.

— А я вот, с фрау Книппер беседу веду. — Продолжил Клячин. Он снова перешел на немецкий, чтоб Марта точно поняла, о чем идёт речь, — Просвещаю ее. О том, что игра в «несчастную вдову» рано или поздно надоедает. Особенно когда за этой игрой скрывается агент Его Величества. Да-да, милая Марта, — Дядя Коля, наконец, повернул голову и посмотрел на немку. — Не стоит делать такие глаза. Я знаю, на кого ты работаешь. Знаю о твоих поездках в Лейпциг. Знаю о твоих «подругах», которые на самом деле — связные. Ты хотела сбежать? Опоздала.

Марта провела рукой по лицу. Она мелко дрожала и, по-моему, это было вовсе не из-за приоткрытого окна, в которое поддувал свежий ветерок.

— Я… я не понимаю… — Пробормотала фрау Книппер, — Вы… вы же были другом семьи… Николя…Вы почему вообще разговариваете со мной в таком тоне?

— О, Господи…

Клячин демонстративно вздохнул, легко спрыгнул с кровати, вернул валявшийся ботинок на его законное место, на ногу, и прошелся по комнате, изучая внимательным взглядом обстановку. Надо признать, присутствие Клячина ощущалась как-то по-особому. Он словно заполнил всю комнату. Из-за этого мне начало казаться, будто воздуха в спальне слишком мало.

— Все мы, дорогая Марта, актеры в первую очередь, не так ли? Но, скажу тебе откровенно, твоя игра слишком фальшивая. Не дотягиваешь. Ты бы хоть, не знаю… Чехова почитала. Полезная штука для нашей с тобой собачьей жизни. Но суть не в этом. — Клячин сделал небольшой круг, резко остановился и снова посмотрел на Марту. — Твоя пьеса подходит к концу, а ты никак это не поймешь. Тебя, уж прости, со дня на день либо гестапо прихватит за ягодицы, либо — англичане грохнут по-тихому. Ты стала не просто бесполезной. Ты стала лишней. Об архиве британцы всё знают. Ты этот архив проворонила. Зачем им оставлять тебя в живых? Действительно даже маешь, что они помогут тебе перебраться в Лондон? Серьезно? Ну это даже не смешно. Твоя польза га сегодняшний день равна нулю. А ты все кружишь, кружишь… Надеешься выкружить спасение своей жалкой, никчемной жизни. Марта, это даже как-то некрасиво, честное слово. Ты почитай русскую классику. Почитай. Героиня Достоевского, например, уже бы руки на себя наложила, как приличная женщина. Муж погиб, сын погиб, а тебе все неймётся. Ради чего жить собираешься, милая?

Марта возмущенно открыла рот, собираясь, видимо, ответить Клячину какой-нибудь грубостью, но он совершенно по-хамски повернулся к немке спиной и заговорил с нами. Имею в виду, со мной и Марком. Снова по-русски.

— У вас, Алексей, проблемы. Ты же в курсе, да? Твой юный друг, беспризорник… У него неприятности.

Сердце упало куда-то в пятки. Не от страха, от внезапности поворота, куда свернула наша беседа. Я ожидал от дяди Коли чего угодно, но только не разговоров о Подкидыше. Откуда он, черт возьми, это знает⁈

— Что с Ванькой? Это ты, да? Ты⁈ — голос Марка прозвучал резко, как удар хлыста.

Бернес сделал шаг вперед, сжимая кулаки. Я не успел описать ему всю ситуацию с Подкидышем и он решил, что моя фраза:«Подкидыш в беде» относится к Клячину.

— Ты сейчас сделаешь ещё одно движение и я тебя покалечу, — Совершенно спокойно ответил дядя Коля.– Очень надеюсь, тебе не придет в голову идиотская мысль кидаться в драку.

Клячин вообще был каким-то очень непривычным. С одной стороны я видел его эту волчью жестокость, которая никуда не делась, но с другой… Что-то изменилось в бывшем чекисте. Что-то на глубинном уровне.

Клячин посмотрел на меня, потом снова удостоил вниманием Марка.

— Его взяли. Вашего парня. Профессионально. Попался пацан на банальной привязанности. Хреново вас учил Шипко. Очень хреново. Тот, кто руководит операцией, — старый знакомый Подкидыша. Вор по кличке Финн. Как вообще можно было распускать слюни и идти на контакт с человеком, который знает его настоящее имя и настоящую биографию? Как можно было поверить в случайности подобной встречи? Не понимаю…Первое, что должен был сделать пацан, отчитаться руководителю группы и прибить возникшего из небытия знакомого. Глупость и сентиментальность вашего дружка поставила под удар вас всех.

Клячин громко хмыкнул и пожал плечами.

— Алексей, что происходит? — Тихонечко подала голос Марта.

Я посмотрел на нее, испытывая легкое чувство сожаления. Если дядя Коля совершенно не скрываясь, вот так, нагло и откровенно, появился в доме немки, если он по сути выдал свою личность, спокойно говорит о секретной школе, упоминает Марка и Шипко, значит…Значит судьба Марты предрешена. Клячин пришел к выводу, что ее нужно ликвидировать, как лишний элемент.

— Фрау Книппер, поговорим потом. — я ответил я, не зная, что еще можно сказать в подобной ситуации.

Затем снова переключился на Клячина. Шагнул к нему, забыв о всякой осторожности. Ярость, страх за Подкидыша и некоторая беспомощность клокотали во мне, требуя выхода.

— Где он? Ты знаешь? — тихо спросил я, глядя дяде Коле прямо в глаза. Расстояние между нами сократилось до полуметра. Я чувствовал, как бывший чекист исходится самодовольством. А значит, он пришел не только для того, чтоб сообщить мне, что я и без него знаю. — Ты проследил за Финном? Видел, где он держит Подкидыша. Уверен. Ты для того и явился, да? Чтоб торговаться.

— Возможно, — Клячин принял мой взгляд совершенно спокойно. Даже бровью не повел. — А что ты предложишь взамен этой информации? Свою преданную дружбу? Прости, но я в нее не верю. Да и не особо это ценный предмет.

В этот момент в моей голове что-то щелкнуло. План, безумный и отчаянный, родился мгновенно. Финн хочет архив. Клячин хочет архив и драгоценности. Уверен, дядя Коля прекрасно понимает, что бумаги отца у меня. Но я ему их не отдам. Я их вообще никому не отдам. И тем не менее, есть решение, которое, уверен, устроит Клячина.

— Драгоценности, — выдохнул я. — Все камни из шкатулки отца. Они твои. Помоги мне спасти Ваньку.

В комнате повисла тишина. Даже Марта перестала всхлипывать. Она не совсем понимала, о чем идет речь, но общее напряжение, стоявшее в комнате, прекрасно считывала.

Клячин медленно расплылся улыбкой и поднял одну бровь.

— Интересно. А архив?

— Архив не тронь. Он не будет ни твоим, ни тем более британцев. Я его уничтожил.

Искреннее удивление мелькнуло в глазах Клячина. Он изучающе вглядывался в мое лицо, ища ложь или игру.

— Уничтожил? — переспросил дядя Коля с легким недоумением. — Компромат, способный расшатать устои самого Советского Союза? Ту самую информацию, ради которой мы все здесь оказались? Ты решил сыграть в бога, Алексей?

— Я решил, что эти бумаги — проклятие! Они убили моего отца, они преследуют меня, и теперь из-за них может умереть Ванька! Я не позволю этому случиться. Драгоценности бери. Они тебе нужны для твоей спокойной жизни здесь. Или не здесь. Забирай камни и вали на все четыре стороны. С ними ты сможешь прекрасно устроиться в любой стране мира. Я бы советовал другой континент. Поверь, это очень достойный совет, который ты скоро оценишь. Помоги мне спасти Ваньку.

Клячин задумался. Он отвернулся, прошелся к окну, отодвинул край занавески посмотрел на пустынную улицу.

Конечно, уверен, дядя Коля не поверил, что я уничтожил архив. Тем более, я его пока и не уничтожил. Врал самым беспардонный образом.

Просто сейчас я понимал одну очень важную вещь. Клячин — особый элемент игры. Элемент, который все время оставался в тени и на который никто особо не обращал внимания. Уверен, он следил и за мной, и за Бернесом, и за Подкидышем. Именно поэтому его столько времени не было видно и слышно. А значит, дядя Коля реально может знать, где этот чертов Финн спрятал Ваньку.

Ну и по совести говоря, пожалуй, только Клячин реально может мне помочь вытащить друга из той задницы, где тот оказался. Клячин — та еще беспринципная тварь. Похлеще Финна и Мюллера вместе взятых. Если кто и способен сделать что-то сто́ящее в сложившейся ситуации — только он.

— Драгоценности… — произнес дядя Коля задумчиво. — Это хороший аванс. Покажи мне их.

— Не могу. Шкатулка осталась у Ивана. Заметь, это весомый повод, чтоб спасти его.

Клячин громко хмыкнул, продолжая изучать меня внимательным взглядом. Пытался понять, говорю ли я правду.

— Сомнительно, Алексей… — Протянул он, наконец, ленивым голосом. — Ты ведь можешь меня предать и обмануть. Не так ли?

— Могу. — Согласился я, — Но не буду. Мне искренне плевать на камни. Они не сделают меня счастливее, чем я есть. Знаешь, почему? Потому что… — Я замялся, соображая, как бы сказать о том, что скоро в мире все очень сильно изменится, но при этом не спалиться на том факте, что я знаю вещи, которых, вообще-то, знать не должен.

— Понимаю, о чем ты. — Клячин спокойно кивнул. — Пока лазил по этому городу, пока заглядывал то в одну щёлочку, то в другую, пришел к выводу, скоро действительно все изменится. К сожалению, и поверь мне, это истинная правда, там, куда ты отчитываешься о своей «работе» не хотят слышать о подобном исходе событий. Хорошо. Драгоценности я беру. В качестве платы за информацию и… за дальнейшие действия. Мы идем выручать твоего воришку.

— Ты знаешь, где он? — с надеждой спросил Бернес.

— Скажем так… Вы тоже могли бы предположить, если бы спокойно посидели и подумали. — Усмехнулся Клячин, — Финн — профессионал старой закалки. Вор, да. Но сейчас он работает немного в другом направлении. В любом случае, Финн не будет держать пацана в центре города. В нынешних реалиях это все слишком опасно. Гестапо, абвер… Всем и везде мерещатся предатели, шпионы, разведчики. Финну нужно тихое, безлюдное место, откуда не слышно криков. Порт. Складской район. Там сотни заброшенных ангаров и складов.

— Черт…– Я покачал головой, — Угольная пристань…Он держит Ваньку неподалёку от того места, где мы встречались. Это идеальный вариант. Потому что никто и не подумает, будто Финн такой идиот, чтоб назначать мне встречу в двух шагах от Ваньки. А он действительно не идиот. Хорошо спрятано то, что лежит на виду.

— Ну вот видишь. Всегда говорил, что ты сообразительный парень. Фрау Марта… — Клячин повернулся к немке, которая по-прежнему стояла возле стены, прижимаясь к ней спиной. — Вы уж простите, но мы будем вынуждены откланяться. У нас с молодыми людьми образовались дела.

Дядя Коля, будто издеваясь, снова начал вести себя вежливо. Это и правда выглядело как особо изощрённая форма глумления. Нет… Все-таки он точно изменился. Понять бы ещё, почему и что это даст мне.

Марта тихонько втянула воздух носом, а потом решительно сказала:

— Идите к черту!

— С огромным удовольствием. Встретимся с вами именно там. Я буду в третьем ряду грешников, идущих в котлу с кипящей смолой. — Хмыкнул Клячин, затем он щёлкнул каблуками, изображая дворянина, коим, насколько я знаю, точно не являлся, кивнул и вышел из комнаты. Видимо, предполагалось, что мы с Марком последуем за ним.

— Пожалуйста, никуда не уходите. — Сказал я немке. — Этот человек одну вещь сказал вам очень верно. Вас в любой момент могут ликвидировать. Поверьте, это чистая правда. Оставайтесь здесь, ждите моего возвращения. Хорошо?

Фрау Книппер буквально секунду размышлял, а потом тихо ответила:

— Хорошо.

Мы с Бернесом выскочили из комнаты и галопом рванули вниз. Клячин уже находился в гостиной. Так понимаю, действовать будем сразу, не дожидаясь утра.

Как только я и Марк оказалось рядом с дядей Колей, он вытащил из кармана портсигар, достал папиросу, прикурил, а потом вдруг сказал:

— Нападение на Мюллера в Хельсинки… Это была инсценировка, Алексей. Я должен был способствовать тому, чтоб ты внедрился в гестапо любой ценой. Я предполагал, что скорее всего ты начнешь играть в благородство. И не ошибся.

Очередной признание Клячина прозвучало еще более неожиданно, чем все, что он говорил до этого, в комнате Марты. По сути он только что дал мне понять, что его предыдущая версия события, где он якобы сбежал от НКВД, тайком пробрался в Германию и все только ради наживы, являлась ложью.

— Что происходит? — Спросил я дядю Колю. — Что-то ведь происходит? С чего бы тебе так резко менять линию поведения?

— Потому что я много думал в последнее время. — Ответил Клячин. — И пришел к выводу, что мне действительно нужно кое-что поменять в своей жизни. Мне надоело быть цепным псом то при одном хозяине, то при другом. Надоело выполнять их команды и носить в зубах очередную сбитую в полете утку.

— Берия? — Спросил я. — Он твой новый хозяин? И…он считает меня угрозой? Сбитой уткой должен быть я?

— Не только угрозой. — Пожал плечами Клячин, выпуская колечки дыма, — Ты — самый ценный и самый непредсказуемый актив. Моя задача — и помогать тебе, и контролировать. Чтобы ты не угробил операцию, ради которой мы все здесь оказались. Архив… — дядя Коля презрительно фыркнул, — Пока его не уничтожили, он — самый желанный приз в Европе. И пока он у тебя, ты — мишень. А я должен следить, чтобы в эту мишень не попали. Но когда бумаги окажутся в моих руках, мне приказано избавиться от парня, который всем и всегда будет мешать. Ты же понимаешь, что эти люди никогда не перестанут думать:«А вдруг он успел прочесть или снять копию.»? Видишь, насколько я с тобой откровенен, Алексей.

В словах Клячина была определенная логика. Он использовал меня, подставлял, манипулировал, но при этом… обеспечивал мое продвижение. Ради «интересов дела».

А самое главное, Клячин и мадам Жульет, получается, вроде как в одной команде, но у каждого свой командир. Уверен, Берия точно не светил дядю Колю, как личный инструмент для достижения цели. А значит… Значит на Клячина можно будет рассчитывать и во втором вопросе… В вопросе, связанном с ультиматумом мадам Жульет. Пока не знаю, как именно, но точно придумаю.

— Ладно, хватит лирики, — резко оборвал наш разговор Клячин. — Собирайтесь. Оружие возьмите с собой. И еще… Прихватите бутылку шнапса у нашей гостеприимной хозяйки. Или вина. Все равно. Главное, чтоб в руках был алкоголь и все, кому придёт в голову блажь наблюдать за домом, могли это видеть. Отправляемся кутить, господа.

Через полчаса мы с дружным хохотом вывалились на крыльцо дома. У меня под пальто был «Вальтер», у Бернеса в кармане — «Браунинг». Уверен, у Клячина тоже что-то было.

Марк в руках зажимал бутылку вина, к которой мы то и дело прикладывались по очереди.

— Для надежности. — Усмехнулся дядя Коля, закрывая входную дверь на ключ.

В тени развесистого каштана, стоял темный «Опель». О том, чтоб такси подъехало к дому, мы естественно, позаботились сразу. Клячин сел на пассажирское сиденье рядом с водителем, я и Бернес устроились на заднем.

— А отвезите-ка нас, любезный, в хороший ресторан. — бросил Клячин шоферу.

Машина тронулась.

Берлин проплывал за окном — темный, пустынный, полный тайн и опасностей. Я сидел, сжав руки в кулаки, и мысленно проигрывал возможные сценарии. Главное — вытащить Ваньку живым. Все остальное было неважно. По крайней мере, пока.

Глава 12

Я решаю одну из насущных проблем

Шум и табачный дым в ресторанчике, расположенном на набережной реки Шпре, обволакивали нас плотной, почти осязаемой пеленой.

Заведение было выбрано Клячиным не случайно — достаточно приличное, чтобы наше появление не вызвало лишних вопросов, но и не настолько пафосное, чтобы привлекать внимание «высшего света». А именно, всяких выскочек и серьёзных чинов Третьего Рейха. Оно идеально вписывалось в легенду о приятелях, решивших провести вечер за бутылкой доброго рейнского.

А наша легенда была именно такой. Ради нее мы совершили этот крюк. Отправились в увеселительное заведение, а не сразу кинулись спасать Подкидыша. Теперь те, кто следят за моей скромной персоной, уверены, мужчины просто захотели отдохнуть.

Мы устроились за столиком у окна, выходящего на темные, безлюдные причалы. Угольные баржи, похожие на спящих левиафанов, смутно вырисовывались в ночной мгле.

От реки тянуло сыростью и запахом гниющей древесины. Этот запах проникал даже сюда, в ресторан. Я сидел, чувствуя в кармане холодный металл «Вальтера», и мысленно репетировал предстоящее мероприятие. Пытался спрогнозировать, как все пройдёт.

Бернес, бледный и молчаливый, отхлебывал вино, почти не глядя в бокал. Лишь Клячин казался абсолютно расслабленным. Он неспеша изучал меню, делая вид, что его интересует исключительно качество шницеля и выбор соуса.

— Расслабьтесь, господа, — тихо произнес он по-немецки, не поднимая глаз от карточки. — Мы здесь для того, чтобы хорошо провести время. Вспомните об этом. Вы — молодые, беззаботные люди. Вы не должны выглядеть так, будто собрались штурмовать Рейхстаг и отдать ради этого жизнь.

Он был прав. Напряжение, исходившее от меня и Марка, било через край. Я сделал приличный глоток вина, чувствуя, как кисловатая жидкость обжигает горло. Нужно было играть свою роль. Затем заставил себя расслабить плечи, изобразил на лице легкую усталую улыбку.

— Знаешь, Марк, а ведь неплохое здесь вино, — сказал достаточно громко, поворачивая бокал в руках. — Надо будет взять пару бутылок с собой. Для продолжения.

Бернес кивнул, но его взгляд продолжал растерянно скользить по залу. Он, чисто интуитивно, на бессознательном уровне, искал зацепку, точку выплеска своих тревожных эмоций.

И она нашлась. Вернее, ее создал Клячин.

За соседним столиком расположилась компания — двое упитанных, краснолицых мужчин в дорогих, но безвкусных костюмах и две дамы.

Женщины были молодые, яркие, с громкими, немного визгливыми голосами. Они явно наслаждались вниманием кавалеров и обильными возлияниями. Один из мужчин, с сигарой в зубах и самодовольным выражением лица, что-то громко рассказывал, жестикулируя. Его спутница, блондинка в ярко-красном платье, смотрела на кавалера с подобострастным восхищением. Судя по всему, кому-то сегодня перепадёт немного ласки.

Клячин наблюдал за этой компанией несколько минут с видом знатока, оценивающего экспонаты в витрине. Потом его взгляд встретился с моим, и я прочел в глазах дяди Коли короткий, четкий сигнал: «Начинаем».

— Простите, — Клячин обернулся к соседнему столику, его голос звучал громко и отчетливо, нарушая их веселье. — Не могли бы вы говорить чуть тише? Мы пытаемся насладиться беседой.

В зале на мгновение воцарилась тишина. Даже шумная компания за другим столиком умолкла. Краснолицый мужчина с сигарой медленно повернул голову, его лицо выражало неподдельное изумление, быстро сменившееся гневом.

— Что вы сказали? — высокомерно поинтересовался он, выпуская струйку дыма.

— Я сказал, что ваш гогот мешает. Можно ведь говорить тише. Вы здесь не одни. Бог дал вам уши, а значит, вы прекрасно способны слышать обычную речь, а не бесконечный ор. Или они, эти уши, предназначены лишь для того, чтобы в них вдевали безвкусные серьги? — Клячин с издевательской вежливостью указал взглядом на массивные золотые украшения блондинки, которые и правда выглядели слишком кричаще.

Это была прямая провокация. Я буквально всем своим нутром почувствовал, как резко скакануло напряжение в зале ресторана. Так всегда бывает, когда вот-вот должна начаться драка. В большинстве случаев — коллективная.

Бернес замер, сжимая в руке нож для стейка. Он только собрался отрезать кусочек, чтоб оценить профессионализм местного шеф-повара.

— Как ты смеешь! Оскорблять своими намеками даму! — мужчина вскочил, с такой силой ударив кулаком по столу, что зазвенела посуда. — Я тебя сейчас…

— Ты что, собираешься меня ударить? — Удивился Клячин настолько мерзким тоном, что я на месте мужика прямо в эту секунду точно дал бы наглецу в морду.

Дядя Коля поднялся медленно, с преувеличенной небрежностью. Он был выше и, несмотря на худобу, казался более опасным, чем краснолицый. Холодная, хищная уверенность чекиста действовала на разгоряченных алкоголем «херров» как красная тряпка на быка.

— Попробуй. — Клячин откровенно насмехался над оппонентом, — Только учти, я не стану драться по-джентльменски. Я буду бить по-уличному. Чтобы запомнилось. Кто-то ведь должен научить тебя хорошим манерам.

В этот момент блондинка в красном вдруг уставилась на меня с удивлением видом, а потом громко вскрикнула, толкнув подругу локтем:

— Боже мой! Это же Алексей Витцке! Тот самый друг фрау Чеховой! Диана, посмотри!

Взгляды всех, кто услышал данную фразу, а это почти половина посетителей, устремились на меня. Я, естественно, при таком внимании со стороны зрителей устроенного Клячиным представления, вынужден был встать, изображая смущение.

— Фройлян…прошу прощения за нашего друга. Он, кажется, перебрал. — Моя улыбка была максимально обаятельной в этот момент.

— Перебрал? — взревел второй мужик, тоже поднимаясь с места. — Я вам сейчас уши оторву, подлецы! Вы испортили нам вечер!

Похоже, товарищ краснолицего принял мой вежливый тон за слабость. Ну что ж. Это была его очень большая ошибка.

Драка вспыхнула мгновенно. Честно говоря, не понял, кто ударил первым, но, по-моему, это был Клячин. Слишком быстро все началось.

Как я и предполагал, дядя Коля выступал в роли провокатора. Он не столько дрался, сколько уворачивался, подставляя под удары своих оппонентов меня и Бернеса.

Марк, к удивлению наших соперников, оказался неплохим бойцом. А они на такой поворот не рассчитывали. Думали, серьёзную опасность представляет только Клячин. Слишком у нас с Бернесом был приличный вид.

Впрочем, с Марком всегда так. По началу все принимают его за махрового интеллигента, не способного ввязаться в драку, а потом оказывается, что за маской спокойствия и дружелюбия скрывается опасный враг.

Марк ловко блокировал удар одного из немцев и ответил коротким, точным хуком в челюсть. Тот, охнув, отлетел к столику. Естественно, парни, отдыхавшие за этим столиком, к подобному нарушению личных границ отнеслись крайне негативно. Поэтому через пару минут количество дерущихся начало расти в геометрической прогрессии.

Я тоже активно принимал участие в потасовке, стараясь никому не причинить серьезного вреда. Главной задачей было — создать шум, хаос, который запомнится всем свидетелям. Ну и, конечно, вовремя смыться, чтоб не провести ночь за решеткой за нарушение общественного порядка.

В разгар драки, когда уже летели стулья и осколки стекла, блондинка в красном, та самая, что узнала меня, вдруг схватила мою руку и крикнула нам, перекрывая гам:

— Идите за нами! Быстрее! Управляющий вызвал полицию!

Клячин, получивший легкую ссадину на щеке, метнул на меня быстрый взгляд. План сработал. Дамы, очарованные скандалом и наглостью «русских дикарей», решили спасти нас от последствий нашей же выходки.

Мы вывалились из ресторана на набережную, под шум драки и крики оставшихся в ресторане посетителей. Дамы, смеясь и спотыкаясь на высоких каблуках, тащили нас за собой.

— Наша квартира совсем рядом! — задыхаясь, говорила блондинка. — Там вы сможете отсидеться, пока все это не успокоится.

— Боже, какой ужас! — вторила ее подруга, темноволосая девушка с восторженными глазами. — Но какой героизм! Вы настоящие мужчины! Алексей, как же это увлекательно! Не зря говорят, что вы, русские, немного сумасшедшие.

— Почему же немного? — Засмеялся Бернес. — Эти русские сумасшедшие на всю голову. Вот мы, румыны, гораздо более спокойные люди. Но зато очень романтичные.

Марк, следуя плану, шел с дамами чуть ли не в обнимку, изображая пьяное веселье.

Когда мы удалились от ресторана на достаточное расстояние, чтоб не оказаться в гуще реальных проблем, но не слишком далеко, чтоб потерять из виду угольные пирсы, я изобразил растерянность и заявил, что идти в гости без пары бутылок вина — некрасиво. Бернес, увлекая девушек за собой, бросил нам с Клячиным через плечо:

— Ребята, сбегайте в какое-нибудь заведение. Только не туда, откуда мы ушли. Действительно, возьмите вина. И не задерживайтесь! Купите еще несколько бутылок! И цветов для этих очаровательных фройлян!

Мы с дядей Колей остановились на мгновение, делая вид, что обсуждаем, в каком заведении еще можно что-то найти в этот час. А потом, оглянувшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, включая девушек, которых Марк утащил вперед, шмыгнули за угол, прячась в темноте.

— Пошли, — коротко бросил Клячин, его лицо стало жестким и сосредоточенным.

Мы двинулись вдоль набережной, быстро и бесшумно, сливаясь с тенями складов. Шум ресторана остался позади, сменившись зловещей тишиной порта. Ветер свистел в такелаже, где-то далеко скрипели не смазанные петли.

Угольная пристань. Десятки заброшенных ангаров и складов. Финн был умнее, чем я думал. Держать заложника в двух шагах от места встречи — дерзко и потому — гениально. Кто станет искать там, где только что велись переговоры?

Клячин двигался как долбаный призрак. Честное слово. Он не бежал, а буквально скользил, его ботинки почти не издавали звуков, ступая по мокрому асфальту. Волк. Хищник, который вышел на охоту.

Я следовал за чекистом, стараясь дышать ровно, чтоб приглушить стук собственного сердца.

— Вон тот, — Клячин указал на низкое, длинное здание из почерневшего кирпича. Окна были заколочены, но из-под огромных ворот, предназначенных для въезда грузовиков, пробивалась узкая полоска света. — Я бы выбрал именно его. Уверен, это то, что нам нужно. Классика. Есть задний ход. Пойдешь с фронта. Я — с тыла. Жди мой сигнал.

— Какой сигнал? — шепотом спросил я.

— Поверь, ты его не пропустишь, — беззвучно усмехнулся Клячин и растворился в темноте.

Я подошел к воротам, стараясь ступать как можно тише. Прислушался. Изнутри доносились приглушенные голоса. Один — хриплый, знакомый. Финн. Второй… тихий, прерывистый. Ванька.

Я прижался к холодной, шершавой поверхности ворот и рискнул заглянуть в щель. Внутри, в свете единственной керосиновой лампы, стоявшей на ящике из-под шнапса, я увидел Подкидыша. Он сидел на полу, прислонившись к стене. Его лицо было избито, один глаз заплыл, губа разорвана. Руки связаны за спиной. Но взгляд… взгляд был прежним — упрямым и ясным.

Финн стоял над ним, курил. Чуть в стороне топтались еще двое. Парни были с опытом, это сразу бросалось в глаза. Во-первых, достаточно взрослые, лет по тридцать. Во-вторых, явно вооружены и готовы к любому развитию событий.

— Ну что, Иван, передумал? Может, все-таки скажешь, где этот архив? Или хотя бы, где твой друг его прячет? Дальше я сам. Неужели тебе жизнь не дорога? — Допытывался Финн у Подкидыша. Говорил этот урод по-русски.

— Ответил уже… не знаю я… — голос Ваньки был хриплым, но в нем я не услышал страха. Усталость — да. Разочарование — куда без этого. Но вот страха не было точно. — Иди ты к черту, Финн.

Подкидыш сморщился от боли, а потом смачно плюнул своему бывшему наставнику кровью под ноги.

— А я ведь как к сыну к тебе относился, — Финн покачал головой, в его голосе прозвучала почти искренняя горечь. — Выкормил, обогрел. А ты…Чего упираешься, не пойму. Если договоримся, обещаю, помогу перебраться в Лондон. Иван, подумай. Лондон! Закончится эта собачья жизнь. Не надо будет вздрагивать от каждого шороха, опасаясь, что за тобой пришли. Будешь жить, как у Христа за пазухой.

— Да пошел ты… мудила… — тихо, но очень четко сказал Ванька. — Отцом он мне был… Ага. Сейчас заплачу от трогательности момента. Ты меня продал за три гроша.

В этот момент с противоположного конца склада, из темноты, раздался громкий, металлический лязг. Будто кто-то шел и тащил за собой трубу.

Финн резко обернулся, насторожившись, как старый волк. Затем кивнул парням, отправляя их на проверку.

— Ну да, дядя Коля… Тихо высказался я себе под нос. — Умеешь ты произвести впечатление, понторез чертов…

Ровно три минуты ушло на то, чтоб товарищи Финна исчезли в полумраке, а потом раздался звук удара, вскрик и громкий хрип.

— Кто здесь? — Ванькин наставник выхватил пистолет и приготовился стрелять.

Я воспользовался моментом. Финн развернулся ко мне спиной, значит можно было приступать к активным действиям.

Резко распахнул ворота и шагнул внутрь, держа «Вальтер» наготове.

— Так понимаю, это мероприятие только для приглашённых? — произнес я, мой голос гулко разнёсся под сводами склада.

Финн мгновенно среагировал. Он не стал оборачиваться, а сразу резко рванулся в сторону, за гору угольных мешков, используя их как укрытие. Из темноты прозвучал выстрел. Пуля ударила в кирпичную стену позади меня, осыпав мою голову мелкими осколками.

— В укрытие! — крикнул я Ваньке, но тот и так уже пытался отползти.

Из тени, прямо из-за спины Финна, материализовался Клячин. Он двигался бесшумно, словно чертов ниндзя. Я видел, как его рука с зажатым в ней ножом, мелькнула в свете лампы.

Финн, почувствовав опасность, попытался уклониться, но было поздно. Клячин оказался смертельно эффективен. Да уж… Его бы таланты да в правильных целях…

Дядя Коля не делал лишних движений, не демонстрировал ярости или ненависти, не говорил лишних, никчёмных фраз. Это был холодный, отточенный профессионализм. Короткий, меткий удар под ребра, и Финн громко ахнул. Его глаза расширились от удивления и боли. Он попытался выстрелить в Клячина, но пальцы разжались, а пистолет с грохотом упал на бетонный пол.

Клячин, не извлекая лезвия, поддержал падающее тело и плавно опустил его на землю. Он смотрел на умирающего Финна без тени эмоций.

— Работа есть работа, — тихо произнес чекист, будто отвечая на невысказанный упрек. — Ничего личного, паря.

Финн судорожно вздохнул, на его губах показалась алая пена. Он хотел что-то сказать, но смог лишь прошептать:

— Чтоб ты сдох…

Потом его тело обмякло.

Я бросился к Подкидышу.

— Ванька! Ты цел?

— Жив… пока что, — он попытался улыбнуться, но вместо этого скривился от боли. — А ты… Чего это… с ним?

Подкидыш с недоверием посмотрел на Клячина, который вытирал лезвие о пиджак Финна.

— Долгая история, — сухо ответил я, развязывая веревки на запястьях друга. — Можешь идти?

— Дай руку… помоги подняться. — Тихо попросил Подкидыш.

Когда Ванька, опираясь на меня, встал на ноги, он первым делом посмотрел на тело Финна. В его глазах не было ни злорадства, ни торжества. Лишь пустота и усталость.

— Я ему верил, Леха, — тихо сказал он. — Как отцу. Потому и попался.

— Знаю, — я похлопал его по плечу. — Знаю. Но сейчас не время горевать т мучаться виной. Надо убираться отсюда.

— Верить, товарищи разведчики, нельзя никому. — Вмешался в наш разговор Клячин. Он как раз быстро и методично обыскивал тело Финна. Извлек бумажник, несколько ключей, какие-то записки и сунул все это себе в карман. — Вы не дети малые, чтоб еще не разочароваться в таких светлых понятиях как дружба, привязанность, доброта. И если не пересмотрите свое отношение к этому, то очень скоро сдохнете. Где-нибудь в мрачной комнате, в компании сотрудников гестапо. Ну что за свинство…Ничего ценного.

Дядя Коля, наконец, оставил Финна в покое, выпрямился и посмотрел на нас с Подкидышем.

— Профессионал ваш Финн. Чистая работа. При себе нет ничего, что могло бы навести на мысли о его настоящей службе. Теперь твоя очередь, Алексей. Драгоценности где?

Я посмотрел на Ваньку.

— Шкатулка. Ты ее спрятал?

Подкидыш кивнул, затем, с трудом двигая распухшей челюстью, ответил:

— На вокзале… в камере хранения. Только определил туда, пару дней назад. Как раз перед тем, как… — Подкидыш кивнул в сторону мертвого Финна. — Подумал, будет лучше, если шкатулку прятать каждые три дня в разные места. Квитанция лежит у надёжного человека.

Ванька полез в карман брюк и вытащил маленькую бумажку, на которой было нарисовано… солнышко. Я взял листок, с удивлением рассматривая рисунок.

— Сапожник по имени Густав. — Продолжил Иван, — Шёнхаузер-аллея, дом номер двенадцать. Листок надо отдать ему. Он в обратку отдаст квитанцию. Там указан номер ячейки камеры хранения. Оплачено четыре дня. То есть, время еще есть.

Я подошел к Клячину, протянул ему бумажку.

— Вот. Забирай. Там все, что осталось от отца. По рукам?

Клячин взял рисованную записку, повертел его в пальцах. Его взгляд пристально изучал меня.

— Ты ведь знаешь, Алексей, если врешь, я вернусь.

— Знаю, дядя Коля. Мы договорились. Я держу слово.

— М-м-м-м…хорошо. — Чекист помолчал немного, затем, пристально глядя мне в глаза, спосил. — А архив, Алексей? Где он?

Я не стал отводить взгляд. Пялился на Клячина так же нагло, как и он на меня. Врать сейчас было бессмысленно. Я сразу знал, что дядя Коля в историю с уничтоженными документами не поверил.

— У меня. Но ты его не получишь. — Ответил спокойно, уверено. Потому что знал, именно так и будет. Хрен им всем, а не архив. — Повторяю ещё раз. Он не достанется никому. Я сожгу его к чертям собачьим.

— Берия будет в ярости, — медленно произнес Клячин. Его голос в гулкой тишине склада звучал зловеще. — Он не может допустить, чтобы эти бумаги ходили по рукам. Он дал приказ: если не можем забрать — уничтожить. И тебя заодно, если попробуешь мешать. Ты понимаешь, о чем я?

Сердце у меня упало. Я понимал. Понимал прекрасно.

— И что теперь? Ты выполнишь приказ? — Спросил я равнодушным тоном.

Клячин медленно покачал головой.

— Я инсценирую красивый спектакль. Скажу, что архив погиб при перестрелке с британцами. Начался пожар, все сгорело. Финн — идеальный повод, чтоб разыграть партию иначе, чем от меня ждут. Чем от нас ждут, Алексей. Британский агент…отличный сценарий. — Клячин сделал паузу, давая мне осмыслить сказанное. — Как говорится, не было бы счастья… Финн дал нам отличный шанс. Драгоценности — моя цена за молчание и свободу. А сейчас уходите. Мне нужно оформить все соответственно официальной версии, которая скоро станет известна тем, кто должен ее услышать.

Клячин снова посмотрел на меня, и в его взгляде впервые за все время я увидел нечто, отдаленно напоминающее человеческую эмоцию. Не жалость. Скорее — усталое понимание.

— Я больше не заинтересован в тебе, Алексей. Живи. Но постарайся не попадаться мне на глаза. В следующий раз не стану церемониться. Валите отсюда. Как можно быстрее. Подкидыш пусть заляжет где-нибудь, а ты бегом ступай к Бернесу. Помнишь адрес? Та, светленькая, его называла.

Я молча кивнул.

— Вот и отлично. Все. Уходите. — С этими словами Клячин повернулся и направился вглубь склада. Туда, где остались лежать двое парней. Так понимаю, здесь вот-вот вспыхнет пожар.

Я стоял, поддерживая избитого Ваньку, и смотрел всему уходящей фигуре. Циничный, беспринципный палач, виновный в смерти моей матери, только что подарил мне жизнь. Странный, извращенный акт милосердия от человека, у которого, казалось, не было сердца.

Глава 13

Исчезает еще одна проблема

Утро встретило нас тягучей, сладковатой вонью гари, принесенной со стороны порта. Там что-то недавно горело, и есть ощущение, я точно знаю, что именно.

Мы с Бернесом брели по пустынным улицам, чувствуя себя двумя выжатыми лимонами. По крайней мере, у меня было именно такое ощущение. Думаю, у Марка, судя по его унылому лицу, такое же.

Да, время было проведено неплохо. Особенно, если учитывать, что в дедовом теле это, пожалуй, первый случай, когда я в полной мере наслаждался женским обществом. Но… Ключевое слово «наслаждался». С ним как раз, с этим словом, не все так гладко, как могло бы показаться.

Несмотря на то, что после моего прихода в квартиру, где проживали дамы, веселье пошло в гору, чисто морально я все равно оставался напряжён. Волновался за Подкидыша. Доберётся ли он нормально до места, где можно залечь на дно? Думал о Клячине. Можно ли верить его словам и обещанию исчезнуть навсегда? Размышлял об архиве. Уничтожить его сразу, как только вернусь в дом Книпперов или подождать? Ну и конечно, предвкушал очередную встречу с Мюллером. Что-то мне подсказывало, она не за горами.

В итоге, ночь оказалась полна адреналина, напряжения и странного, вымученного веселья в компании двух легкомысленных немок, чьи имена я уже с трудом мог вспомнить.

Мы с Бернесом шли молча, каждый был погружён в свои мысли. Тем более, нам сегодня предстояло посетить мероприятие, организованное министерством пропаганды. Вот уж действительно, покой нам только снится.

Отставив в сторону размышления о минувшей ночи, я погрузился в составление плана предстоящей встречи с Шульце-Бойзеном, а он на этой фашистской вечеринке точно должен быть. По крайней мере, сильно на это надеюсь.

С Леманом контакт налажен. Даже при том, что сам процесс сопровождался некоторыми сложностями, все равно данный агент уже в курсе моего присутствия в Берлине. И потом, Леман создал у меня впечатление весьма ушлого товарища. Если он столько времени под носом у Гестапо вынюхивает секретные данные и до сих пор не попался, думаю, дальше все тоже будет хорошо.

Я попытался вспомнить подробную информацию из будущего относительно судьбы Лемана, но, к сожалению, не смог. В прошлой жизни меня мало интересовали исторические факты, касающиеся определённых персон.

В любом случае, конкретно сейчас мне нужно было установить хорошую, крепкую связь с Шульце-Бойзеном. Это одна из насущных проблем на сегодня. Надеюсь, когда все, кому нужно, поверят в окончательную и бесповоротную гибель архива Сергея Витцке, я смогу просто заниматься тем, чем и должен заниматься разведчик. А не бегать по Берлину то от британцев, то от немцев, то от своих, таская за пазухой этот чертов архив.

— Как ты думаешь, Клячин и правда сделает все, как обещал? — нарушил молчание Бернес, когда дом Книпперов уже показался впереди.

— Дядя Коля — сволочь, но профессионал. Если сказал, что организует пропажу архива, изобразит все таким образом, будто бумаги сгорели вместе с Финном, значит, так оно и будет. Во всяком случае, для отчетности перед Москвой. Драгоценности он получил, а мы получили передышку. Пока что это лучшее, на что можно надеяться.

Мы подошли к калитке и оба остановились, напряженно разглядывая дом. Что-то было не так. Вернее, все было не так. Входная дверь оказалась приоткрыта. Не широко, всего на несколько палецев, но в предрассветной тишине этот факт казался зловещим. К тому же, я хорошо знаю Марту. Она бы никогда не оставила дверь незапертой. Особенно сейчас.

Я толкнул калитку и быстрым шагом направился к крыльцу. Взбежал по ступеням. Вошел внутрь. Марк молча следовал за мной, без суеты и паники.

— Марта? — тихо позвал я, перешагивая порог.

Ответом была гнетущая тишина. В доме пахло кофе, но запах казался немного странным, пригорелым, застоявшимся.

Мы с Марком, не сговариваясь, пересекли холл и… увидели ее.

Марта Книппер лежала у подножия лестницы, ведущей на второй этаж. Ее тело было неестественно выгнуто, голова запрокинута под невозможным углом. Глаза, широко раскрытые, смотрели в стеклянный плафон люстры на потолке. В них застыло выражение не столько ужаса, сколько глубочайшего удивления. Рядом валялась разбитая фарфоровая ваза, осколки которой усеяли паркет.

— Боже правый… — прошептал Бернес, застыв на месте.

Я подошел ближе, не веря своим глазам. Шея Марты была сломана. Чисто, профессионально. Никакой борьбы, никакой суеты. Один точный, сокрушительный удар.

Чисто внешне все выглядело так, будто немка просто споткнулась на лестнице, кубарем полетела вниз, упала. Вазу свалила, скорее всего, когда не смогла удержаться на ногах. Зацепила ее рукой. Именно так должны подумать полицейские. Но… Я точно знал, наверняка, чувствовал это всем своим нутром — Марту Книппер убили. Очень четко и очень профессионально.

Почему я был так уверен? Потому что приоткрытая дверь — это как личная роспись, оставленная специально для меня. Чтоб я понял, кого надо благодарить за исчезнувшую проблему и оценил столь широкий жест доброй воли.

— Клячин, — выдохнул я.

В горле стоял ком. Не от ужаса перед нелепой смертью. Не от жалости к немке, которая, на секундочку, была готова сдать меня ни за грош. Перед тем, насколько в реальности дядя Коля опасный тип.

— Это его почерк. Аккуратно, без лишнего шума. «Несчастный случай». Сорвалась на лестнице, упала, сломала шею.

— Но зачем? — голос Марка дрогнул.

— Она слишком много знала. Начала мешаться под ногами. Стала ненадежным звеном. Британцы от Марты отказались, гестапо копало под нее. Клячин просто… подчистил хвосты. Убрал свидетельницу. И послал нам очередное сообщение. Мол, я все еще здесь, рядом. И я все еще тут главный.

Мы молча стояли над телом немки. Сквозь тревогу и отвращение пробивалось леденящее душу понимание. Мы играли в игры, где ставкой была жизнь, и Клячин только что напомнил, кто здесь устанавливает правила.

Вызов полиции стал формальностью. Явились два немолодых, сонных полицейских в мундирах. Они осмотрели тело, покивали, что-то записали в блокноты. Вердикт был предсказуем — трагическая случайность в собственном доме.

Нас, естественно, опросили. Мы, естественно, рассказали, где провели время. Я в этот момент подумал, что вся шумиха в ресторане, женщины, к которым попали в гости… Дело не только в Финне. Таким образом Клячин обеспечил нам алиби и для обычных полицейских.

Их работа была почти закончена, когда на пороге нарисовалась фигура в плаще. Оберштурмфюрер СС, один из людей Мюллера. Его появление заставило полицейских вытянуться в струнку.

— Гестапо берет это дело под свой контроль, — произнес он без всяких предисловий. — Предоставьте все отчеты сегодня же. Вы свободны.

Полицейские, не говоря ни слова, поспешно ретировались, прихватив с собой труп хозяйки дома. Гестаповец медленно прошелся по гостиной, его взгляд скользнул по месту, где совсем недавно лежала Марта, по нашем с Бернесом угрюмым лицам.

— Соболезную вашей утрате. Хотя… Вы ведь всего лишь снимали у нее жилье. Не так ли? — произнес он с каменной физиономией. — Фрау Книппер была… яркой женщиной. Группенфюрер Мюллер просил передать, господин Витцке, что гибель этой особы не повлияет на ваше пребывание в доме.

— Это было бы очень кстати. — Ответил я, изобразив на лице выражение облегчения. А то, знаете, крайне неудобно сейчас решать вопрос с жильем.

— Простите… — Марк сделал шаг вперед. — А мне как быть? Я, видите ли, музыкант. Скажу честно, пока еще не особо известный. Хотя… взят на работу в орекстр при министерстве пропаганды. Но финансы… Сами понимаете. А фрау Марта брала за постой совсем немного…

Гестаповец остановился, повернулся к Марку и вытаращился на него холодным взглядом блеклых, каких-то рыбьих глаз. Помолчал пару секунд, а затем произнёс:

— Вы — герр Ирбис. Верно? Талантливый музыкант из Румынии, пользующийся личным покровительством фрау Геббельс. Я же не ошибаюсь?

Марк гордо вскинул подбородок, изобразив на лице легкое возмущение. Типа, его немного обидели слова фашиста о покровительстве. Именно так должен был повести себя творческий человек, считающий свой талант сокровищем едва ли не всей нации.

— Да, верно. Фрау Геббельс действительно проявила некую заинтересованность в моей судьбе. — Заявил он высокомерным тоном. — Но это ровным счетом не играет…

— Достаточно. — Оберштурмфюрер сделал резкий взмах рукой, перебив Бернеса. — Я всего лишь уточнил. Так как у фрау Книппер не осталось наследников, то ее жилье переходит в собственность государства. Будем считать, что наша организация предоставила вам служебную квартиру.

Марк молча кивнул. И сделал важное лицо. Мол, да. Все именно так и должно быть.

Хотя, на самом деле и я, и Бернес прекрасно поняли намек. В свете той информации, что я слил про Геббельса, особенно в свете увлечённости Магды молодым скрипачом, Мюллер решил Марка придержать под боком. Как запасной, но очень полезный вариант.

— А вы, значит, не ночевали дома. Верно? — Небрежно поинтересовался гестаповец, продолжая мельтешить передо мной и Бернесом. Как специально. Ходил туда-сюда, что немного раздражало.

— Ну да. — Я небрежно пожал плечами. — Знаете, захотелось вчера что-то расслабиться. Провели вечер в одном заведении, а потом в приятном женском обществе покинули его. Ну… Вы понимаете. Надеюсь, нам не придется предоставлять имена спутниц. Это, мягко говоря, будет не очень по-мужски.

— Понимаю, конечно. — Кивнул фашист. — Скажите, а это заведение, случайно, было не в районе угольных пирсов?

— Да… — Я удивлённо округлил глаза. — Откуда вы знаете?

— Просто предположил. Просто… предположил… — Оберштурмфюрер снова прошёлся по комнате. — Видите ли, там сегодня приключился пожар. Думаю, эта информация будет больше интересна вам, Алексей. Трое погибших. Тела чудом не обгорели полностью. Судя по тому, в какой позе их нашли, они пытались спастись. Но… Раны, знаете, не позволили сделать им это. Кроме того, найдены порванные веревки и еще кое-какие предметы, вызывающие интерес. Такое чувство, будто эти трое кого-то могли схватить и привезти на склад. Думаю, они это сделали с плохими намерениями. Но пленник ухитрился сбежать. Один из погибших нам очень даже знаком. За ним давно шла охота. Он работал на британскую разведку.

— Зачем вы мне это рассказываете? — Спросил я фашиста, а затем развернулся полубоком, но чтоб немец прекрасно меня видел, и быстро, взглядом указал на Марка.

Суть моих манипуляций была в следующем. Я изобразил для оберштурмфюрера легкое возмущение. Мол, ты чего тут несёшь при посторонних⁈ Сосед по дому не в курсе, каким это образом мне вообще может быть интересна подобная информация. Не пали контору, дурачок!

Судя по тому, что говорил этот фриц, он точно знал, что я работаю на гестапо. И сейчас мне очень непрозрачно давали понять, что видят события этой ночи совсем иначе.

Я с друзьями отправился в кабак, чтоб хорошенько выпить. За мной следили британцы. В какой-то момент они ухитрились меня схватить и утащили на угольный склад, где связали, чтоб начать пытать. Но я большой молодец. Я смог оказать сопротивление, вырваться из лап врагов, а потом по каким-то причинам, возможно в процессе перестрелки или чего-то подобного, начался пожар.

Собственно говоря, все именно так, как и рассчитывал Клячин.

— Ах, действительно… — Гестаповец прекратил ходить по комнате туда-сюда, остановился и развёл руками, словно недоумевая, что за чушь он тут несет. — Зачем вам это знать? Просто… Почему-то подумал, будет интересно. Ну что ж… Вынужден попрощаться. Дела, знаете ли…

Фашист кивнул нам и вышел так же бесшумно, как появился. Сообщение, переданное Мюллером, было мной услышно, а значит, дело сделано. Мюллер дал понять, что в курсе произошедшего вечером. Вернее, он так думает. Что в курсе. Соответственно, завтра можно ждать вызова на ковер.

Когда мы остались одни, Бернес подошел к порогу, толкнул приоткрытую дверь и подобрал с крыльца свежую утреннюю газету, которую успел закинуть мальчишка разносчик.

На второй полосе красовался заголовок: «Пожар в порту: три трупа в угольном складе». В статье вскользь упоминалось, что полиция склоняется к версии о разборке между преступниками, которых, к сожалению, не удалось пока искоренить полностью. Но Германия — это самая лучшая в мире страна, и скоро все криминальные элементы будут уничтожены. Аж слезы на глаза навернулись от того, с каким слащавым восторгом автор статьи завершил сюжет.

— Всё сошлось, — мрачно констатировал Марк, бросая газету на диван. — Как по нотам.

У меня не было сил ему отвечать. Я подошел к креслу, стоявшему в гостиной, а затем плюхнулся на него, откинув голову на мягкую спинку. Сидел и думал о том, что наша миссия, наше пребывание в Берлине — это бег по минному полю, где каждый шаг может стать последним. Клячин, Мюллер, британцы, свои же… Все они видят в нас пешек. А с пешками, как известно, никто не церемонится.

Вечером того же дня мы с Бернесом стояли у зеркала в его комнате. Приводили себя в порядок перед приемом в Министерстве пропаганды.

Проспали считай до обеда. Потом приняли душ, пообедали. И приступили к подготовке. Может это было слишком бессердечно, но о погибшей Марте больше не вспоминали ни я, ни он.

— Думаешь, Мюллер не просто так разрешил мне тут жить? — Спросил Марк по-немецки.

— Уверен. Брать тебя на службу он вряд ли будет, но использовать в качестве добровольного агента, думаю, сто процентов попробует. И еще… Пока нас сегодня не будет, в доме установят прослушку. Это вообще не вызывает сомнения. Так что… В последний раз говорим более-менее свободно. Как только вернемся с приема, все беседы будут только в рамках легенд. Твоей и моей. Мюллер не позволит жить нам в этом доме, как на курорте.

— Принято, командир. — Усмехнулся Бернес.

— Готов? — спросил я, поправляя галстук.

— Нет, — честно ответил Марк. — Но выбора у меня нет.

Его лицо было маской спокойствия, однако я видел, как Бернес нервничает. Пожалуй, только я и мог это увидеть.

Министерство пропаганды встретило нас ослепительным блеском хрустальных люстр, гулом голосов и тяжелым, сладким ароматом дорогих духов и сигар. Золото, мрамор, портреты фюрера — все здесь было призвано демонстрировать мощь и незыблемость режима.

В центре зала, окруженный свитой подхалимов, стоял Йозеф Геббельс. Его невысокая фигура казалась еще меньше на фоне рослых эсэсовцев и представителей фашистского «бомонда». Он что-то говорил, и его слушатели почтительно хихикали, ловя каждое слово.

Магда, в платье из серебристого шелка, сияла холодной, утонченной красотой. Но ее улыбка была натянутой, а в глазах, как только немка заметили Бернеса, мелькнула неподдельная тревога. Она поймала его взгляд и едва заметно кивнула в сторону мужа, словно предупреждая: «Осторожнее».

К сожалению, именно сегодня с осторожностью нам не повезло. Хотя, я бы назвал, наверное, это другим словом.

Лично у меня возникло ощущение, что Геббельс Марка ждал. Серьёзно. Потому что он слушал окруживших его людей в полуха и периодически бросал взгляды в сторону входа. Естественно, он не мог не заметить наше появление.

Так вот… Как только Геббельс увидел Марка, на его лице отразилось… — ничего! Не было удивления, не было первого шока от той схожести, которую он не мог не понимать. Его взгляд, острый и пронзительный, уставился на Бернеса. Геббельс что-то сказал своему соседу, и тот громко рассмеялся. Потом рейхсминистр кивнул остальным собеседникам и…решительным шагом направился к нам.

Германия, Берлин, май 1939 года

Тень, которую отбрасывал массивный гранитный фасад Оперы на Унтер-ден-Линден, казалась холодной и безмолвной, как сама вечность. Еще, будто назло, четвертый день подряд шел дождь и это добавляло всей атмосфере налёт какого-то драмаиизма. Здесь, на улице — тёмные лужи, потоки холодной воды и ветер, пробирающий до костей, а там, внутри здания — кучка людей празднуют свою уже надвигающуюся победу над Европой, которая, сама того не зная, скоро падёт ниц перед маленьким, усатым психопатом.

Конечно, Николай Николаевич Клячин не тратил времени зря. Он успел за время своего пребывания в Берлине сунуть нос везде, где только представлялось возможным. Он знал наверняка, Германия готова начать активные действия. Более того, она весьма успешно к ним готовится. И конечно же, первый шаг будет сделан в сторону Польши. В этом Клячин, на основе той информации, которая у него имелась, не сомневался ни минуты. Так что… Пожалуй, разумнее всего будет уехать куда-нибудь в сторону Латинской Америки. Или Соединённых штатов. Николай Николаевич пока не решил, какое выбрать направление.

Драгоценности уже были у него, Алексей не обманул. Камешки грели душу своим присутствием. Но конкретно в данную минуту, теперь уже действительно бывший, чекист был вынужден задержаться в Берлине. Требовалось предпринять кое-какие шаги. Не ради Витцке. Этот пацан и сам выкрутится из любой ситуации. Клячин все больше и больше верил в способности Алексея ужом пролезать между жерновами, которые любого другого перемололи бы в труху. Нет, Николай Николаевич собирался обезопасить себя. А для этого нужно было закрыть тему с архивом раз и навсегда.

Именно поэтому в этот холодный дождливый вечер Клячин стоял, прислонившись к стене здания Оперы и ждал. Он выбрал идеальное место — в глубокой нише между двумя колоннами, откуда ему был виден и парадный вход, и подъездная аллея, но где его самого не замечал никто. Николай Николаевич курил, не спеша, растягивая удовольствие от каждой затяжки. Лицо чекиста в момент, когда уголек папиросы кратковременно освещал его, казалось каменной маской усталости.

Из здания Оперы лился яркий свет, но место где притаился Клячин один чёрт оставалось в тени. А еще, из здания доносились музыка, громкие голоса и смех. Очередной помпезный спектакль для важных людей Третьего рейха. Спектакль, который позволит им почувствовать свою значимость, поверить, что весь мир вот-вот ляжет к их ногам.

В Оперу уже прибыли почти все действующие лица: Геббельс со свитой и Витцке с Бернесом. Клячин видел, как и первый, и вторые подъехали минут двадцать назад. Естественно не вместе. Сначала появился Геббельс, а уже потом — Витцке и Марк.

Алексей выглядел так, что в нем никто никогда не заподозрил бы того парня, которого Никогда Николаевич всего лишь около полугода назад забрал из приюта. В новом, с иголочки, смокинге, с лицом, выражающим исключительно подобранную смесь самоуверенности и легкой скуки, Витцке выбрался из такси и легко взбежал по ступеням, стараясь быстрее попасть внутрь, чтоб не промокнуть. Бернес — бледный, подчеркнуто строгий, со скрипичным футляром в руке, следовал за товарищем.

Клячин усмехнулся и покачал головой. Мальчишки… Их отправили сюда, даже не доведя до конца этап подготовки. Вот они и вляпываются то в одно, то в другое. Потому что всем, по большому счету, было плевать на судьбу этих парней. Тех, кто остался в Москве, в первую очередь волновал архив. Ну а все остальное… Сможет группа внедриться — хорошо. Провалится — никто не будет плакать. Главное — разыскать документы, спрятанные Сергеем Витцке и доставить их в Советский Союз.

Клячин находился возле оперы уже почти час. Он наблюдал, как скрылся за бронзовыми дверями, сначала Геббельс, а потом и Алексей. Николая Николаевича не покидало странное, подозрительно похожее на отеческую заботу, чувство. Не теплоты, нет. Скорее — усталого признания.

Мальчишка был пешкой, да. Но пешкой, которая умудрялась ходить так, что у старых гроссмейстеров сводило скулы от злости. Алексей — своим непредсказуемым упрямством и какой-то отчаянной, иррациональной верностью не особо ценным явлениям, таким как дружба, ставил Клячина в тупик. И не только его.

Николай Николаевич докурил папиросу, раздавил окурок каблуком о гранит тротуара и еле сдержал вздох. Он снова испытывал это гадское чувство. Оно преследовало его все последние дни, недели, месяцы. Усталость. Глубинная, костная усталость от слишком затянувшейся службы.

Клячин всегда знал, кем является. Он — цепной пес. Сначала для Бекетова, который ради своих целей и своих интересов угробил чертову кучу людей его, Клячина, руками. Потом — для Берии, холодного, расчетливого паука, плетущего свою паутину в Кремле. Нет разницы, кто сегодня играет роль хозяина. Суть остаётся одна. Первый хотел власти ради собственного благополучия, второй — ради самой власти. А он, Клячин, всегда в тени, всегда в грязи. Он тот, кто душит, стреляет, подставляет, подчищает. Инструмент. Орудие.

И ради чего? Ради Родины? Да, когда-то, давным-давно, это слово что-то значило. Сейчас оно стерлось, как монета, которую долго и постоянно терли в руках. Теперь Клячин за этим словом видел лишь интересы группы, отдельно взятых людей, не более. Он устал носить в зубах подбитую дичь для своих хозяев. Устал от их приказов, их интриг, их абсолютного, брезгливого презрения к такому «пушечному мясу», как он.

Взгляд Николая Николаевича выхватил в потоке машин знакомый темный «Мерседес». Номерной знак он узнал сразу. Мюллер. Вот его-то Клячин и ждал. Это — последнее действующее лицо сегодняшнего спектакля.

Машина плавно подкатила к служебному входу, который располагался в стороне от парадного кольца, где суетилась толпа желающих попасть на мероприятие, устроенное министерством пропаганды.

— Интересно… — Николай Николаевич усмехнулся, разговаривая с самим собой, — Похоже кое-кто желает появиться на мероприятии внезапно…

Шофер, унтершарфюрер СС с каменным лицом, выбрался на улицу, чтобы открыть дверь своему патрону.

Клячин резко сорвался с места. Он не бежал, размахивая руками, не торопился заявить о своем присутствии. Чекист словно растворился в тени и материализовался уже у самой машины, опередив шофера. Он резко рванул на себя дверцу и буквально ввалился на заднее сиденье, грубо оттесняя сидевшего там Мюллера.

Лицо фашиста вытянулось от удивления. Он смотрел на Клячина и не мог поверить, что кто-то осмелился вести себя столь бесцеремонным образом.

— Извините за наглость, герр штандартенфюрер, — произнес Клячин по-немецки, стараясь не рассмеяться от того, насколько нелепо сейчас выглядел Мюллера. Голос чекиста был ровным, спокойным, без единого намёка на извинения. — Но наш разговор не терпит отлагательств. И уж точно не должен происходить на виду у кого-либо. Надо посекретничать, знаете ли.

Мюллер, буквально отброшенный Клячиным на кожаную подушку сиденья, совершенно остолбенел от такой наглости. Через мгновение, с его лица исчезли удивление и растерянность. Физиономию фашиста исказила гримаса ярости. Рука инстинктивно потянулась к кобуре.

— Клячин⁈ Какого черта! Вон из машины! — прошипел он.

— Не советую, — холодно констатировал Николай Николаевич. — Вон тот парень, — он кивнул на ошарашенного шофера, застывшего снаружи, — Сейчас закроет дверь и будет караулить снаружи. Это в ваших же интересах. Ну и, конечно…если он дорожит жизнью своего начальника. Вы ведь понимаете, мне хватит одной секунды, чтоб ваша жизнь и правда внезапно выросла в цене.

Клячин позволил себе посмотреть на Мюллера с усмешкой. В его волчьих глазах отразилась такая уверенность, что штандартенфюрер, много повидавший на своем веку, невольно вздрогнул. Это был взгляд хищника, который уже решил, кого съесть.

— Закрой дверь. Жди, — коротко бросил Мюллер своему шоферу, не сводя глаз с Клячина.

Штандартенфюрер не особо верил, что этот странный русский причинит ему вред. Не совсем же он идиот. Его сразу арестуют, он не успеет и шага сделать от машины. Но с другой стороны… Черт его знает, черт его знает…

Дверь захлопнулась. Мюллер и Клячин остались одни в тесном, пропитанном запахом дорогой кожи и табака пространстве автомобиля. Снаружи доносились приглушенные звуки оркестра, гул голосов и шорох непрекращающегося дождя.

— Ну? — Мюллер скрестил руки на груди. — Говори. И это должно быть чертовски важно. Потому что только очень важная информация могла сподвигнуть тебя на столь рискованное поведение.

— Архива Сергея Витцке не существует, — Клячин выдохнул эти слова резко, как констатацию известного факта. — Его нет. Причём, очень давно.

Мюллер фыркнул, но в его глазах мелькнуло не ожидаемое недоверие, а скорее настороженное любопытство.

— Продолжай.

— Я действовал в рамках наших… договоренностей, — Клячин сделал небольшую паузу, давая Мюллеру вспомнить их негласный сговор. — Решил подойти к вопросу с другой стороны. Не давить, а развязать язык Алексею. Как вы помните, у нас есть некоторое общее прошлое. Явился к Витцке в дом Книпперов. Пригласил его выпить. С нами отправился этот скрипач…Ирбис. Решил, пусть будет, для компании. Меньше подозрений.

Николай Николаевич говорил спокойно, методично, выстраивая версию, как опытный стратег.

— Мы пошли в заведение у порта. Недорогое, но приличное. Выпили. Потом… началась драка. С кем-то из посетителей. Глупость. Мы с Витцке и Ирбисом выскочили, прихватив с собой пару девиц. Решили продолжить у них. По пути Алексей предложил заскочить за вином. Ирбис ушел с девицами, а мы свернули в переулок, намереваясь приобрести еще парочку бутылок вина… И на нас напали. Трое. Сыграл эффект неожиданности. Честно говоря, вспоминать стыдно, что я не сработал на опережение. Скрутили, как цыплят. Увезли на угольный пирс, в заброшенный склад.

Клячин помолчал, давая Мюллеру представить картину.

— Там начали допрашивать. Требовали архив. Угрожали. Меня не трогали, основной упор, само собой, был на Алексея. Я, по сути, попал в заварушку за компанию. Эти люди понятия не имели, кто я такой, а потому не ожидали подвоха. — Клячин говорил ровно, будто зачитывал обычную новостную сводку. — Алексей, герр штандартенфюрер… он клялся и божился, что никакого архива нет. Что в банке нашел только шкатулку с драгоценностями. Что его отец, Сергей Витцке, уничтожил все бумаги еще в 1927 году, перед самым выездом в Союз. Сжег их в камине на глазах сына. А во время ареста… — Клячин усмехнулся, — Во время ареста он просто солгал, бросил эту наживку, чтобы сохранить себе жизнь. Мол, есть компромат, его можно обменять. Он просто тянул время. По сути, именно поэтому Алексей поддерживал разговоры об архиве, хотя прекрасно знал, что бумаг не существует давным-давно. Рассчитывал на то же самое. Думал, это даст ему какие-то козыри. И все эти годы… все эти годы мы гонялись за призраком. За пеплом.

Мюллер слушал, не двигаясь. Его лицо было непроницаемым, но Клячин, знаток человеческих душ, особенно испорченных, видел — семя сомнения упало на благодатную почву. Слишком много нестыковок было в истории с архивом. Слишком уж удобно он все время ускользал.

— Ты хочешь сказать, что много лет куча людей верили в существование того, чего нет? — тихо спросил Мюллер.

— Да, — Клячин сделал раздосадованное лицо, великолепно сыграв нужную эмоцию. — Это неимоверно раздражает, но я сам был введен в заблуждение. Впрочем, не только я. Бекетов… О котором я вам рассказывал, Берия… Их всех ждёт огромное разочарование, но в то же время — облегчение. Архива нет. А значит, теперь никто не узнает, что там было. Честно говоря, я даже рад. Потому что вся эта история с документами, переданными Сергею Витцке, изрядно затянулась.

В салоне автомобиля повисла пауза. Музыка из Оперы доносилась приглушенным, ироничным аккомпанементом к разговору.

— Очень удобная история, — наконец произнес Мюллер, в его голосе прозвучала скрытая угроза. — Особенно на фоне вчерашнего пожара на складе. Три трупа. И твое внезапное прозрение. Ты не боишься, Клячин, что я решу проверить твои слова… самыми прямыми, действенными методами?

Рука Мюллера снова потянулась к кобуре. Но он не успел даже пошевелить пальцами.

Клячин оказался, быстрее. Никакого замаха, никакого предупреждения. Одна секунда — он сидел спокойно, в следующую — острое, холодное лезвие тонкого стилета уже упиралось Мюллеру в бок, под самые ребра, точно выбрав нужное место. Откуда взялся нож — Мюллер не увидел.

— Не надо, — тихо сказал Клячин. Его дыхание было ровным. — Не надо лишних движений. Этот нож проходит между ребер как по маслу. Смерть — мгновенна. Ваш водитель, конечно, герой, но вломиться сюда он не успеет.

Мюллер замер. Одно дело прикрываться властью и мундиром, совсем другое — оказаться в столь рисковой ситуации. Прямая, физическая угроза была тем языком, который Мюллер понимал лучше всего. И Клячин это прекрасно знал.

— Ты… сумасшедший, — выдохнул штандартенфюрер.

— Прагматик, — поправил его Клячин. — Я устал, герр Мюллер. Устал быть пешкой в играх важных людей. И я сообщаю вам, как равный равному: архив — миф. Гоняться больше не за чем. Мне совершенно все равно, что вы думаете по этому поводу и что собираетесь делать с Витцке дальше. У нас с вами была договоренность. А я, знаете ли, привык доводить дело до конца. Собственно говоря, потому и устроил эту встречу. Не собираюсь вас ни в чем убеждать, мне искренне плевать, верите вы или нет. Повторюсь, но меня такой поворот радует. Дело в том, что эти господа… Которые похитили нас с Витцке…Там, на складе, один из них… Они называли его Финном… Он что-то вколол Алексею. И отчего-то был совершенно уверен, что этот укол заставит Витцке говорить правду. Как вы понимаете, они не были обычными грабителями или кем-то в этом роде. Так понимаю, парни работали на британцев. Поэтому… У меня есть веские основания считать, что Алексей сказал им правду. А вы… Смотрите сами. Можете и дальше гоняться за призраками. Дело ваше. Я свою роль сыграл. Выхожу из этой истории со спокойным сердцем и относительно чистой совестью.

Мюллер сглотнул. Капля пота скатилась у него по виску.

— И что? — с вызовом бросил он. — Ты на самом деле веришь в эту сказку?

Клячин медленно отвел нож. Лезвие исчезло так же быстро, как и появилось. Он откинулся на спинку сиденья.

— Есть ситуации, в которых люди не врут. Это была именно такая ситуация, — сказал он, в его голосе впервые прозвучала усталая искренность. — Он не отступал от своей версии. Ни на йоту. Так что да, штандартенфюрер, похоже, архива действительно не существует. Сергей Виицке переиграл всех еще двенадцать лет назад. Мы с вами потратили время впустую.

Клячин посмотрел в окно на освещенное здание Оперы.

— Что касается тех троих на складе… Я разобрался с ними. Не люблю, знаете, когда меня хватают, куда-то тащат. Уж извините, немного наследил. Да. Но, думаю, вы меня простите. В любом случае я помог заодно и Алексею, который вам ещё может пригодиться.

Мюллер молчал, тяжело дыша. Унижение и ярость боролись в нем с холодным расчетом. Компромат на Геббельса, который недавно подбросил Витцке, был сейчас куда ценнее призрачного архива. А Клячин… Клячин слишком опасен, чтобы ссориться с ним без крайней нужды. По крайней мере, здесь и сейчас.

— Хорошо, — заявил он наконец. — Предположим, я тебе верю. На время. Но если обнаружу, что меня дурачат…

— Вы плохо слушали? Делайте, что хотите, — Клячин открыл дверь. Прохладный ночной воздух ворвался в салон, — Всего доброго штандартенфюрер.

Николай Николаевич выбрался из машины, и не оглядываясь, исчез в дождливой темноте, как призрак.

Глава 14

Появляются важные лица

Шум в зале напоминал гул гигантского улья, опьяненного собственным могуществом. Золото, мрамор, алые драпировки со свастиками — все кричало о роскоши и силе. Воздух был густым от смеси дорогих духов, сигарного дыма и запаха страха, тщательно скрываемого под масками подобострастия.

Мы с Бернесом держались вместе, как два корабля в бушующем море лицемерия. Марк был бледен, его пальцы нервно перебирали складки на смокинге. Он знал, кто именно сегодня — главный экспонат в коллекции сумасшедшего коллекционера по имени Геббельс. Мы оба знали.

Это стало понятно по тому, как Геббельс повел себя буквально около получаса назад. Заметив наше появление, он направился к нам. Вроде бы. Шел уверенно, целенаправленно, глядя в глаза Марку, но потом вдруг резко остановился и завел разговор с каким-то военным. Вернее, с кучкой военных. Такое чувство, что рейхсминистр пытался дергать Марка за ниточки эмоционального состояния. А может, просто хотел посмотреть, как Бернес себя поведёт.

Хотя, не представляю, какой реакции Геббельс ждал от Марка? Что заметив интерес к своей персоне со стороны самого рейхсминистра, Марк развернется и убежит? Что он упадёт без чувств? Или начнет паниковать? Ну так ничего подобного не произошло.

Пока фашист двигался в нашу сторону Бернес просто стоял и смотрел на него с абсолютно спокойным выражением лица. Когда Геббельс задержался возле военных, изобразив радость от встречи, Марк так же спокойно отвернулся и принялся обсуждать со мной присутствующих гостей. Легко обсуждать, без малейших признаков эмоционального напряжения. Будто мы — двое молодых людей, оказавшихся на мероприятии, где оба можем завести полезные знакомства.

Честно говоря, мне показалось, что в этот момент на лице Геббельса мелькнула выражение легкого разочарования. Значит, он все же ждал, надеялся, что Марк выдаст себя и Магду каким-то необдуманным действием. Абсолютная глупость, конечно. Впрочем, думаю, Йозеф делал ставку на молодость Бернеса.

Очевидно, рейхсминистр прекрасно знает об увлечении своей жены. Все это время, пока Магда играла в секретные встречи, Геббельсу, скорее всего, было о них известно.

— Расслабься, — тихо сказал я Бернесу, делая вид, что поправляю галстук. — Ты просто музыкант. Помни об этом. Ты здесь, чтобы играть. Скоро появится ваш оркестр и ты смешаешься с толпой музыкантов.

— Легко сказать, — пробормотал он в ответ, глядя на Магду, которая, сияя натянутой улыбкой, пробивалась к нам, минуя гостей.– Есть ощущение, что я уже не затеряюсь ни в какой толпе.

Однако, в итоге, первой добралась до нас все-таки не фрау Геббельс. Первым стал сам хозяин вечера. Видимо, Йозефа изрядно нервировал тот факт, что мероприятие немного шло не по его плану и он решил взять контроль над ситуацией в свои руки.

Геббельс появился возле нас внезапно, как и полагается пауку в центре своей паутины. Просто в один момент, который мы упустили, нарисовался рядом. Его невысокая фигура, облаченная в мешковато сидящий френч, казалась инородным телом в этой толпе разодетых сановников. Пронзительный взгляд Геббельса устремился на Бернеса, затем быстро скользнул по мне, и в нем не было ни капли удивления. Только холодная, оценивающая аналитическая работа.

— А вот и наше новое дарование! — голос Геббельса прозвучал слишком громко для такого близкого расстояния, заставляя окружающих замолчать и обернуться. — Герр Ирбис! Моя супруга просто замучила меня рассказами о вашем таланте. Неужели он действительно столь велик?

Фашист говорил с подчеркнутой, язвительной вежливостью, обращаясь к Марку, но его слова были адресованы Магде, которая замерла в двух шагах. Ее улыбка превратилась в маску. Надо отдать должное, выдержка у немки была отменная.

Кроме того, слова фашиста предназначались всем окружающим. Чтоб каждый, кто хотя бы на минуточку заподозрил, будто самого Геббельса обманывает жена, понял, что это не так. По сути, рейхсминистр сейчас этими громкими фразами обелил образ Магды. Но не ради нее, конечно. Исключительно ради себя.

Логика вполне понятная. Геббельс решил, раз ему известно об увлечении жены, то такой информацией могут обладать и все остальные. Берлин не так велик, как может показаться. Но сейчас, зявив об интересе супруги во всеуслышание, а главное, давая понять, что ему все известно и никаких секретов нет, Геббельс на корню пресек любые сомнения в верности супруги и придал общению немки с Марком едва ли не официальный статус.

— Рейхсминистр, вы слишком любезны, — с почтительным поклоном ответил Бернес. Его голос, к моему удивлению, звучал ровно и уверенно. — Я всего лишь скрипач, который обожает свою работу. Я живу музыкой. Это смысл моего скромного существования.

— Скромность? Как мило, — Геббельс усмехнулся, в его улыбке не было ни капли тепла. — Ну что ж, мы сегодня должны оценить этот талант. Вы сыграете для нас.

Последние слова он произнес с особой весомостью, не спрашивая согласия, а констатируя факт. Марк лишь кивнул в ответ. Выбора у него не было.

В этот момент я увидел его — Харро Шульце-Бойзена. Молодой, энергичный аристократ с умными, насмешливыми глазами, он стоял в стороне с бокалом шампанского, наблюдая за сценой с отстраненным любопытством.

Супруги Харро я не заметил поблизости. Наверное, она отошла куда-нибудь, чтоб поприветствовать знакомых.

Это был мой шанс. Взгляды всех присутствующих оказались прикованы к Геббельсу, Магде и Марку, а значит сейчас точно никому нет дела до меня. Самое время, чтоб поговорить с Шульце-Бойзеном.

Пока Геббельс с наслаждением демонстрировал свою власть над Бернесом и своей женой, а заодно показывал всем окружающим, что без его ведома в этом городе не происходит ничего, я тихонечко отступил в тень колонны, сделал вид, что ищу сигареты.

Шульце-Бойзен заметил это движение. Его взгляд встретился с моим. Я еле заметно кивнул, а затем указал головой в сторону балкона. Этого было достаточно. Он узнал меня, вспомнил прошлую встречу во время премьеры и знакомство, которое произошло с помощью его жены. Поэтому, стоило мне двинуться к высокой стеклянной двери, Харо, не торопясь, направился туда же.

Через минуту мы стояли на холодном, застекленном балконе, курили и смотрели на освещенные улицы Берлина. Дождь уже закончился, оставив после себя мокрый, черный асфальт, в котором отражались огни фонарей.

— Прекрасный вид, не правда ли? Жаль, что в будущем все может измениться.– Тихо, по-немецки, сказал Шульце-Бойзен. В его голосе звучала усталая горечь.

— Будущее непредсказуемо, — так же тихо ответил я. — Но вы не совсем правы. Некоторые вещи можно попытаться изменить, не дожидаясь, пока они изменяться сами. Например, если вы истинный патриот свой Родины и желаете для нее самого лучшего. Если вам тяжело видеть, во что превращается Германия.

Шульце-Бойзен резко повернулся ко мне, его усталая насмешливость исчезла, уступив место настороженности.

— Я вас не понимаю.

— Думаю, понимаете, — я сделал последнюю затяжку и бросил окурок в урну, стоявшую тут же, на балконе. — Ваша заинтересованность в делах, которые направлены против действующего режима, мне известна. Я — не враг. Я — ваш друг. Готов предоставлять информацию и координировать действия взамен на такую же услугу с вашей стороны. И заметьте, насколько сильно я сейчас рискую, говоря вам все это. Вы спокойно можете вернуться в зал, а потом донести на меня в соответствующее учреждение. Но я знаю, что вы этого не сделаете. Потому что знаю, кто вы и чем занимаетесь на самом деле. Я понимаю, что конкретно в данный момент вы не дадите никакого ответа. Побоитесь. Но оно и понятно. Я предлагаю встретиться в более спокойной обстановке. Например, у Ольги Чеховой, с которой ваша супруга дружна.

Харро молчал, вглядываясь в мое лицо, пытаясь найти подвох, ложь, провокацию. В нем очевидно шла активная внутренняя борьба. Риск был колоссальным. Одна ошибка — и смерть.

— Почему я должен вам верить? — наконец выдавил он.

— Потому что у нас общий враг. И потому что у меня нет другого выбора, как и у вас. Мы либо будем работать вместе, либо нас поодиночке перемолотят эти жернова. Просто подумайте и приймите приглашение Ольги, которое Либертат получит на днях. А дальше мы с вами уж как-нибудь точно разберёмся.

Харро еще секунду смотрел на меня, а затем коротко кивнул и пожал мне руку. Рукопожатие его было холодным и твердым.

Я, честно говоря, испытал некоторое чувство облегчения. Контакт был установлен.

Мы вернулись в зал, как два малознакомых гостя, случайно вышедшие подышать воздухом.

В зале царила достаточно странная атмосфера. Гости застыли, словно монументы. Все взгляды были устремлены в одну сторону. Туда, где находился Бернес.

Марк стоял на небольшой сцене со скрипкой у плеча. Его лицо выглядело сосредоточенным и спокойным. Он играл. Это была не немецкая маршевая музыка, не патриотический пафос, а что-то глубокое, меланхоличное и бесконечно красивое.

Все присутствующие буквально замерли, стараясь лишний раз не дышать. Даже Геббельс смотрел на Бернеса с крайне одухотворённым выражением лица, забыв о своей язвительности и о том, что вообще-то в этого парня со скрипкой может быть влюблена фрау Геббельс.

Ну конечно же все не могло пройти гладко. В этот момент в зале появился Мюллер.

Он вошел бесшумно, как тень. Его взгляд сначала выцепил меня. Последовал короткий кивок, смысл которого сводился не к желанию поприветствовать, а к намёку:«я тебя вижу, помни об этом».

Затем взгляд Мюллера нашел Геббельса. Штандартенфюрер подошел к рейхсминистру, демонстрируя ледяную, формальную вежливость. Я тихонько, стараясь не привлекать внимания, передвинулся поближе к этой парочке. Есть ощущение, разговор может быть для меня интересен.

— Герр рейхсминистр, — голос Мюллера был тихим, но я стоял достаточно близко и его слова долетели до меня. — Поздравляю с новым протеже. Очень… ностальгический типаж. Напомнил мне одну историю… о некоем Викторе Арлазорове. Вы, конечно, помните это имя?

Геббельс медленно повернулся к Мюллеру. Его лицо стало землистого цвета. Губы плотно сжались. Есть ощущение, господину рейхсминистру сильно не понравился вопрос.

— Что вы хотите сказать, штандартенфюрер? — прошипел он.

— Ничего, герр рейхсминистр. Просто… Есть кое-какие мысли о ностальгических настроениях в вашей семье. Думаю, вам будет целесообразно встретиться со мной на днях. Чтобы… избежать недоразумений.

Это была прямая, неприкрытая угроза. Геббельса буквально заколотило от бешенства. Казалось, еще секунда — и он бросится на Мюллера с кулаками. Но тут музыка смолкла и зрители, очарованные игрой Марка начали приходить в себя.

А потом… в наступившей тишине раздался другой голос. Тихий, с характерным австрийским акцентом. Этот голос прозвучал как удар хлыста.

— Прекрасно. Глубоко. По-арийски.

Вся толпа, включая Геббельса и Мюллера, разом повернулась ко входу. Гости замерли в ошеломленном молчании. От дверей в нашу сторону двигался Адольф Гитлер. А под руку с ним, с легкой, непринужденной улыбкой, шла Ольга Чехова. Она что-то тихо говорила ему, он кивал, и его взгляд был устремлен на сцену, на бледного, застывшего со скрипкой Бернеса.

Эффект оказался просто сокрушительным. Никто не ожидал появления фюрера. Присутствие Гитлера на частном вечере, устроенном Геббельсом — это высочайшая честь, знак исключительного расположения. И то, что он появился под руку с кинозвездой, всеобщей любимицей, придавало происходящему определенный оттенок.

Геббельс, мгновенно преобразившись, бросился к Адольфу, его лицо исказилось гримасой восторженного подобострастия.

— Мой фюрер! Какая неожиданная и великая честь! Что ж вы не предупредили?

Гитлер кивнул рассеянно Йозефу. Его взгляд блуждал по залу, а потом снова остановился на Бернесе. Ольга, сияя обаятельной улыбкой, мягко нажала на руку своего спутника:

— Вот видите, мой фюрер, я же говорила вам. Разве я преувеличивала? Разве это не тот самый редкий талант, о котором стоило бы позаботиться? Согласитесь, бравурные марши не способны настолько затрагивать душу.

Гитлер медленно прошел вперед, к сцене, заставляя толпу расступаться, как Моисей воды. Гости застыли в почтительных позах, на лицах — подобострастные улыбки. Геббельс, как щенок, семенил рядом, пытаясь поймать взгляд хозяина.

— Вы талантливы, молодой человек, — Гитлер остановился перед Марком, благосклонно кивнув. — В вашей игре я услышал нечто очень родное, истинно германское. Знаете, от чего сердце начинает биться сильнее. Господин рейхсминистр… — фюрер повернулся к Геббельсу, который замер рядом в ожидании команды. — Я бы хотел, чтобы вы лично протежировали этого молодого человека. Мне он нравится. Позаботьтесь о нем.

Стоя в толпе, я наблюдал за этой картиной и мысленно улыбался. План сработал. План, который я придумал и осуществил.

По моей просьбе Чехова уже несколько раз, будто невзначай, говорила фюреру о невероятно талантливом молодом скрипаче, игра которого способна тронуть самое чёрствое сердце. Она же, получив от меня сигнал, уговорила Гитлера приехать на этот вечер, заверив, что здесь он сможет насладиться искусством без лишней помпы.

Никто в этом зале, даже проницательный Мюллер или изворотливый Геббельс, не догадывались, что появление фюрера — это не его прихоть и не случайность, а тонко спланированная операция по спасению моего друга от сумасшедшей Магды и ее мстительного муженька. Теперь Бернес был под прямой защитой самого Гитлера. По крайней мере, пока что. И Геббельс это прекрасно понимал.

Появление фюрера, особенно его слова, разрядили ситуацию, как нож, разрезающий натянутую струну. Геббельс, мгновенно перестроившись, улыбался и хвостом вился возле обожаемого фюрера. Мюллер, отложив свои планы по дискредитации рейхсминистра пропаганды, вообще растворился в толпе. Но перед этим бросил на меня короткий, говорящий взгляд. Как я и думал, скорее всего завтра меня вызовут «на ковер».

Когда Гитлер, пробыв всего лишь около пятнадцати минут, удалился так же внезапно, как и появился, Геббельс вернулся к Бернесу. Но его тон теперь был иным. Язвительность исчезла, сменившись отеческой, показной заботой.

— Вы талантливы, герр Ирбис, — сказал он, положив руку на плечо Марка. Марк едва заметно вздрогнул. — С сегодняшнего дня вашим покровителем буду я. Лично. Моя супруга… она женщина слишком впечатлительная. Ее желание помогать искусству похвально, но ваше дальнейшее общение вредит репутации Магды. Вы теперь всегда можете в случае необходимости обратиться ко мне. Я буду следить за вашими успехами. Понятно?

Бернес посмотрел на него, потом на Магду, которая стояла поодаль с пустым, ничего не выражающим лицом. Мне показалось, Марку даже стало как-то легче. Геббельса он мог понять, а вот Магду, с ее одержимостью — нет.

— Конечно, герр рейхсминистр, — тихо ответил Бернес. — Благодарю вас.

Геббельс удовлетворенно кивнул и отошел. Я приблизился к другу. Мы с ним снова остались одни в бушующем вокруг нас море людей.

— Ну что, — хрипло произнес Марк, глядя на Чехову, которая после ухода Гитлера переключилась на компанию тех самых военных, с которым до этого общался Геббельс. — Поздравь меня. Я только что продал душу дьяволу. Зато по сходной цене — карьера и безопасность.

— Так даже лучше. — сказал я. — Ты сам знаешь, почему.

Бернес тихо хмыкнул, но спорить не стал. Он прекрасно понял, что я имею в виду. Марк повернулся ко мне и тихо сказал:

— Спасибо. Я знаю, кого благодарить. Мог бы сразу сказать, что задумал.

— Не был уверен, что выгорит. — Ответил я.

К счастью, буквально через пару минут появился оркестр, который так-то уже давным-давно должен был начать свое выступление. Подозреваю, музыканты задержались из-за манипуляций Геббельса.

Марк кивнул мне и присоединился к оркестру. Внимание всех гостей уже не было сосредоточено на нем, но каждый, кто присутствовал в зале, прекрасно запомнил, что этот парень заинтересовал самого фюрера. И это было главное.

Глава 15

Я прощаюсь

Утро после приема в Министерстве пропаганды встретило меня тягучим, похмельным светом, пробивавшимся сквозь плотные занавески. На удивление, после столь длительной непогоды, сегодня было солнечно.

Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и мысленно раскладывал по полочкам вчерашние события. Шульце-Бойзен. Контакт установлен. Теперь главное — не спугнуть, действовать осторожно. Бернес. На время его прикрыл заботливой опекой сам фюрер, но это палка о двух концах. После вчерашнего мероприятия на Марка обращено еще больше внимания. Геббельс, Магда, Мюллер… За каждым из них нужно следить, предугадывать их ходы.

И конечно, мадам Жульет. Ее ультиматум истекал сегодня. Я знал, что она придет. Чувствовал это всем нутром. Но был к этому готов.

Встал, принял душ, стараясь смыть с себя липкую усталость. Оделся небрежно, но со вкусом — темные брюки, светлая рубашка с расстегнутым воротником, пиджак. Будто у меня сегодня какой-то значимый день. В карман пиджака сунул «Вальтер» — холодный, тяжелый, успокаивающий. Надеюсь, он не понадобится, но, как говорится, чем чёрт не шутит. Если ситуацию не удастся разрешить, как я задумал, придётся прибегать к кардинальным мерам.

Спустился в гостиную и увидел Бернеса со скрипкой в руках. Он не играл, просто сидел и смотрел в окно. Его лицо было бледным, осунувшимся.

— Не могу, — тихо сказал он, не поворачиваясь. — Пальцы деревянные. В голове черт знает что.

Мы говорили на немецком. С большой долей вероятности в доме уже установили прослушку, поэтому теперь нужно было все беседы выстраивать очень аккуратно.

— Перестань, — отрезал я, наливая себе кофе, который Марк уже сварил в небольшом ковшике. — Тебе вчера фантастически повезло. Сам фюрер обратил на тебя свое внимание. Это ли не удача?

Марк поднял взгляд на меня, я в ответ глазами указал ему сначала на один угол комнаты, потом на другой, напоминая о возможной прослушке.

— Да, ты прав. Но это такая ответственность, такая честь. — Произнёс Бернес.

— Ничего страшного. Ты ведь мечтал добиться успеха в Германии. Вот тебе и первый шаг. Теперь все зависит только от тебя.

Марк молча кивнул, давая мне понять, что понял скрытый смысл сказанного. Смысл, предназначенный только для него.

В этот момент в дверь позвонили. Три коротких, настойчивых звонка. Мы переглянулись. Бернес растерянно пожал плечами.

Я подошел к двери и открыл ее.

На пороге стояла мадам Жульет. В роскошном платье цвета спелой вишни, в шляпке с вуалью, с изящным зонтиком-тросточкой в руке. Она выглядела так, будто собралась на увеселительное мероприятие.

— Алексей, дорогой! — голос «француженки» прозвучал томно и сладко, как всегда. — Очень рада тебя видеть! Прости, что пришла так рано, но мне просто не терпится предложить тебе кое-что…

Она сделала шаг вперед, намереваясь войти, но я преградил ей дорогу, широко и неестественно улыбнувшись.

— Мадам Жульет! Какая неожиданная и приятная встреча! — воскликнул так громко, чтобы потенциальные слушатели точно все услышали. — Но вы застали меня в самый неподходящий момент! Я как раз собирался на прогулку. Хочу подышать воздухом, осмотреть город. Не составите ли мне компанию? Уверен, в такую прекрасную погоду гулять куда приятнее, чем сидеть в четырех стенах. Сегодня на удивление солнечно.

В глазах Жульет мелькнуло мгновенное понимание, но ее искуственно-радостное лицо не дрогнуло.

— Конечно, дорогой Алексей! С огромным удовольствием! — она легким движением взяла меня под руку. — Я как раз знаю одно восхитительное место. Очень уединенное и живописное.

Мы вышли на улицу, оставив Бернеса в доме. Я чувствовал, как напряжены мышцы руки мадам Жульет, лежавшей на сгибе моего локтя. Она вела себя легко и непринужденно, болтая о пустяках, о последних сплетнях, о новых постановках в театрах Берлина. Я подыгрывал ей, изображая галантного кавалера.

Мы шли по улицам, петляя, как два обезумевших от весеннего запаха зайца. Нужно было исключить слежку и скинуть с хвоста возможных «топтунов».

В итоге, путем определённых манипуляций, оказались в парке. Учитывая раннее время, он выглядел безлюдным. Лишь изредка попадались няньки или мамочки с колясками и пожилые парочки, неспешно прогуливавшиеся по аллеям.

Жульет, не меняя темпа, повела меня вглубь парка, к заросшему пруду, где стояла полуразрушенная беседка. Место и впрямь оказалось уединенным. Отсюда не было видно ни одной из главных аллей.

«Француженка» отпустила мою руку, обернулась ко мне, и ее улыбка мгновенно испарилась. Лицо стало жестким, каменным.

— Ну что ж, Алексей. Мы одни. Лишних ушей здесь нет. Срок истек. Где архив?

Я не стал ничего отрицать или тянуть время. Выдержал ее взгляд и ответил с ледяным спокойствием:

— Опоздала. Наши британские «друзья», а конкретно — некий Финн, попытались силой забрать архив у Подкидыша.

Я кратко, без лишних эмоций, изложил ей версию, которую заранее продумал. О похищении Подкидыша, о случившемся на складе. Но теперь эта версия имела несколько очень важных моментов, которых в реальности, само собой, не было. Ну и, конечно, из списка действующих лиц я вычеркнул Клячина. Не знаю, насколько Жульет осведомлена об его участи, но лучше не рисковать, выдавая лишнюю информацию.

— Как этот идиот мог столь бездарно вляпаться? — Резко спросила Жульет, имея в виду, конечно, Ивана.

— Потому что Финн ему был знаком давно. Кроме того он представился сотрудником разведки и… вот тут самое интересное… Он апеллировал твоим именем и позывным. Сказал, что обстоятельства изменились, поэтому ему приказано установить контакт с нашей группой. Он был очень убедителен, — сказал я, глядя «француженке» прямо в глаза. — Настолько, что Подкидыш ему поверил. К счастью, я успел, но не слишком вовремя. Финн и его люди погибли. Архив сгорел. Весь. До последней бумажки.

— К счастью? — Переспросила Жульет. — К счастью⁈ Ты считаешь, что все это можно назвать счастьем?

— К счастью для Подкидыша.

— Да плевать я хотела на твоего Подкидыша. Мне нужен архив!

— Забавно… Забавно, что ты не обратила внимания на одну очень важную деталь. Может, плохо расслышала. Финн назвал твой позывной. Он знал его. Тебе не кажется это странным? — Я сделал паузу, давая мадам Жульет осознать сказанное. При этом смотрел на нее с лёгким презрением, как на возможного предателя. Чтоб эта особа поверила моим словам, я сам должен верить в то, о чем говорю. — И знаешь, что самое интересное? Когда началась перестрелка, Финн, умирая, пробормотал что-то странное… Мол, чертова француженка останется без козыря. Может, конечно, он имел в виду еще какую-нибудь особу, изображающую из себя француженку. Не знаю. Но у меня к тебе встречный вопрос… Кто ты на самом деле? И на кого работаешь, если твое имя так свободно используют британские агенты? А факт принадлежности Финна и его парней к британской разведке не вызывает сомнений. Это мы с ними выяснили перед тем, как я их убил.

Лицо Жульет исказила гримаса бешенства. Ее пальцы сжали ручку зонтика так, что костяшки побелели. Я видел, как она пыталась понять, блефую я, или говорю правду.

— Ты… маленький гад… — прошипела мадам. — Ты понятия не имеешь, в какую игру ввязался. Хочешь повесить вину за провал операции, связанной с архивом, на меня? Какой, к чертовой матери, Финн? Впервые о нем слышу. Я не имею к нему никакого отношения!

— Возможно. — Холодно парировал я. — Но поверит ли в это Центр? Представь, если они получат мой отчет, в котором я красочно и весьма правдоподобно опишу, как нас предала наша же связная, заключив союз с британской разведкой. А я, уверяю тебя, найду способ передать информацию без твоей помощи. Фантазия у меня богатая. Тебе напомнить, что творилось пару лет назад? Когда бо́льшая часть сотрудников, работающих за границей, были вызваны в Союз. Что потом с ними было, ты знаешь. Как думаешь, много ли усилий нужно приложить, чтоб Центр поверил в твое предательство? Ты давно находишься в Европе. А я нет. Ты могла уже сто пятьдесят раз наладить связи с немцами, с англичанами, да хоть с самим чертом. А я нет. Слишком мало времени прошло. Ты могла пообещать им архив как гарантию своей благополучной жизни.

— И ты мог! — Перебила меня Жульет.

— Мог. — Согласился я, — Но у тебя больше возможностей. И потом… В случае, если центр получит ту информацию, о которой я тебе только что сказал, скорее всего конец придёт нам обоим. Сто́ит ли оно того? Еще раз повторяю. Я сказал правду. Архива больше нет. Когда Финн встретился с Подкидышем, он заявил, что явился от твоего лица, дабы забрать бумаги. Ванька не имел возможности быстро связаться со мной. Да, он сделал ошибку. Он поверил. Но Финн был убедителен. Британцы на это и делали ставку. Он много лет назад подобрал Подкидыша на улице. Потом на глазах Ивана его вроде как убили, но, на самом деле, Финна ангажировала британская разведка. А он преподнёс все так, будто именно тогда начал сотрудничать с НКВД. В любом случае архива больше нет. Все.

— Как ты понял, что этот придурок в руках у Финна? — Спросила Жульет, пристально изучая моё лицо.

— А я и не понял. Жадность. Банальная жадность сыграла роль. Архив был у Подкидыша, а камни у меня. — Ответил я, искренне глядя «француженке» прямо в глаза. В принципе, не особо это и ложь. Просто поменял местами слагаемые. — Финн хотел забрать еще и камни. Поэтому прислал мне весточку и назначил встречу на угольном пирсе. Ты же слышала о недавнем пожаре и троих убитых?

Жульет не ответила. Она молча пялилась на меня, взвешивала все «за» и «против». Мадам не была дурой и она прекрасно понимала, как быстро можно утратить доверие в глазах Москвы.

— Хорошо, — выдохнула «француженка», ее голос вновь обрел привычную, томную сладость. — Что ж… Эта страница закрыта. Пожар на складе… да, удобная история. Я все передам. Но мы немного изменим твой рассказ. Скажем, что это я спасла тебя и твоего дурацкого Подкидыша. — Она бросила на меня колкий взгляд. — Но если я хотя бы заподозрю, что ты соврал…

— Да на здоровье. — Я усмехнулся. — Архива действительно больше нет. Так что, не заподозришь.

— Хорошо. — Жульет кивнула, — Работа продолжается. Твоя группа, несмотря на вашу не самую лучшую подготовку, смогла подобраться достаточно близко к очень важным людям. Я в курсе того, что произошло вчера в Опере. Наш друг Скрипач теперь под крылом у Геббельса и на хорошем счету у фюрера. Это, пожалуй, даже лучше, чем архив. Что насчёт тех контактов, которые ты должен был установить?

— Все сделано. Будем укреплять их.

— Отлично… — мадам Жульет очень мило и очень неискренне улыбнулась, — Используй тот козырь, что вы вчера получили. Я… я передам в Центр, что группа действует в соответствии с новыми задачами.

Я тоже улыбнулся, давая понять «француженке», что в тех обстоятельствах, которые есть, нам лучше дружить, а не ругаться.

— Связь пока держим ранее оговорённым способом. Теперь, если ты позволишь, у меня есть дела поважнее.

Жульет перестала изображать восторг на лице, на секунду позволив отразиться настоящим эмоциям, затем резко развернулась и зашагала прочь. Ее каблуки отчаянно стучали по гравийной дорожке.

Я молча смотрел ей вслед, пока женская фигура не скрылась за поворотом. Выждал около двух-трех минут, а потом достаточно громко, чтоб услышал тот, кто находится рядом, спросил:

— Думаешь, она поверила?

— Поверила, но доля сомнений имеется. Слишком много о себе возомнила за годы работы в Хельсинки, а потому перестала чувствовать настоящую опасность. — Ответил Клячин, выходя из-за кустов, расположенных рядом с беседкой. Он подошел ко мне, достал портсигар, прикурил. — Дамочка не дура. Она понимает, что архив для нее потерян, но вступать сейчас с тобой в конфронтацию нет смысла. Она отступит. На время. Будет наблюдать. Но и ты следи за ней, Алексей. Она может быть опасна. Когда понял, что я вас «веду»?

— Минут через десять, после того, как мы вышли из дома Книпперов.

— Хм… Даже как-то обидно. — Усмехнулся Клячин. — Я был уверен, что ни ты, ни она меня не срисуете. Ну что ж… Молодец.

— Спасибо, — сказал я после паузы. — Зачем ты шел за нами?

— Заканчиваю кое-какие дела. Хотел убедиться, что ты сам разберешься с этой особой, — Клячин флегматично выпустил дым в небо. — Можно сказать, подчищаю хвосты. А теперь слушай внимательно. Мюллер знает определенную версию случившегося на угольном складе. Твоя задача — придерживаться ее. Ты был похищен британцами, терял сознание, тебе что-то вкололи, ничего не помнишь толком. Мюллер считает, что архив уничтожил еще твой отец, перед отъездом из Берлина. Ты скрывал данный факт, намереваясь использовать документы как предмет торга. Твоя основная цель в Берлине — драгоценности. Их ты искал, их ты нашел. Держись этой линии. Мюллер, возможно, попытается давить, но после вчерашнего успеха твоего дружка и внимания фюрера активных действий пока не последует. Теперь ты — друг без пяти минут знаменитого музыканта, любимца самого Гитлера. Это хорошее прикрытие.

Я кивнул. Все было логично.

— А что с тобой? — спросил я. — Ты ведь не останешься в Берлине?

Клячин посмотрел на догорающую папиросу.

— Нет. Меня больше ничего не держит.

— Почему, дядя Коля? — наконец, спросил я глядя на Клячина. — Почему ты все это сделал? Спас Ваньку, собирался разобраться с Жульет, прикрыл с архивом? Ты же мог просто забрать драгоценности и исчезнуть. Или… выполнить приказ Берии до конца.

Клячин медленно повернулся ко мне. В этот момент его лицо показалось еще более усталым и изможденным, чем обычно. В глазах бывшего чекиста не было привычной насмешки или холодной жестокости. Лишь глубокая, бездонная пустота.

— Ты меня плохо слушал? Я устал, Алексей. Устал от Берии, от Сталина, от этой вечной грызни пауков в банке. Устал быть цепным псом, которого посылают душить и убивать, а потом брезгливо отпихивают сапогом. Я отдал этой службе всю свою жизнь. А что в итоге? Страх, грязь и кровь.

Он посмотрел на меня, в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее человеческое тепло.

— А ты… Ты напомнил мне того пацана, каким я был когда-то. До того как все пошло под откос. Горячего, наивного, верящего в какую-то ерунду. Готового горло перегрызть за товарищей. Я думал, таких уже не осталось. Что всех перемололи эти жернова. А ты выжил. И не сломался. Может, помогая тебе, я пытался искупить хоть часть своей вины. Перед тобой. Перед твоей матерью… Перед всеми, кого я отправил на тот свет.

Он резко оборвал себя, снова став прежним, колючим и циничным Клячиным.

— А может, мне просто надоело. Надоело служить. Я хочу пожить для себя. Посмотреть мир. Спать, не вскакивая от кошмаров. Отправлюсь в Латинскую Америку или в Соединённые Штаты… С камешками я смогу начать все с чистого листа. В общем…Считай, что Клячин Николай Николаевич умер. Официально для Москвы — так оно и будет. Погиб при исполнении, спасая архив от британцев. Красиво, правда?

Он протянул мне руку. Я, после секундного колебания, пожал ее.

— Держись, парень, — тихо сказал дядя Коля. — Война близко. Очень близко. Того и гляди полыхнет огнём. Постарайся не сгореть в нем.

Он развернулся и пошел в сторону выхода из парка, не оглядываясь.

Я стоял еще несколько минут, глядя в ту сторону, где он скрылся. В голове звучали его слова. «Может, это мое искупление». Самый беспринципный, жестокий и циничный человек, которого я знал, только что подарил мне жизнь и свободу. И ушел, чтобы исчезнуть навсегда.

Я чувствовал странную смесь облегчения и грусти. Один из самых опасных врагов превратился в союзника и исчез. Но мир вокруг от этого не стал безопаснее. Он стал еще более зыбким и непредсказуемым.

Была только ясная, холодная цель: выжить. Сделать свою работу. И постараться, как сказал Клячин, не сгореть в надвигающемся аду.

Эпилог

Берлин, 30 августа 1939 года

Я стоял на балконе роскошной квартиры Ольги Чеховой, опершись локтями о холодный парапет. Ночь окутала Берлин. Где-то внизу гудели машины, смеялись люди, лилась музыка из кабаре. Город жил своей жизнью, слепой и глухой к тому аду, который готовился всего в нескольких сотнях километров отсюда.

В кармане у меня лежала последняя шифровка от Центра, переданная через мадам Жульет. Мои срочные донесения о готовящемся нападении на Польшу, о плане «Глейвиц», о том, что война начнется с провокации, были названы «паникерскими, непроверенными и провокационными». Сталин верит пакту Молотова-Риббентропа и не верит разведке. Он не хочет слушать ни меня, ни кого-то еще.

Я закурил. Пламя подоженной спички осветило мое лицо в темноте. Я думал о пройденном пути. О матери, погибшей из-за неосторожности и грубости Клячина. Да, чисто юридически она была мне не совсем мать, но я настолько проникся жизнью деда, что воспринимал ее именно так. Об отце, погибшем из-за предательства друга. Об архиве, который мог изменить историю, но который я предпочел сжечь сразу после прощания с Клячиным, чтобы бумаги, хранившиеся у отца, не стали оружием в чьих-нибудь грязных руках.

О Подкидыше, который последние два месяца был занят тем, что окончательно выстраивал свою «сеть», раскидывал ее по всему Берлину. Скоро она нам точно пригодится. О Бернесе, застрявшем, как стрекоза в янтаре, в интригах Геббельса, о таланте Марка, ставшем разменной монетой в большой игре. О налаженной связи с «Красной капеллой» — тоненькой ниточке надежды, которую, к сожалению, через пару лет накроют фашисты. О Жульет, которая постоянно оттирается рядом.

Горькая ирония заключалась в том, что я, знавший будущее, оказался бессилен его изменить. Я не смог предотвратить войну. Не смог остановить машину смерти, которая уже набирала обороты.

Я не изменил старт войны. Но я мог ускорить ее финиш.

Я потушил сигарету о каменный парапет. Чувство бессилия медленно отступало, сменяясь знакомым, холодным огнем решимости. Да, я не смог остановить 1 сентября 1939 года. Но это была только первая глава кошмара.

Завтра Глейвиц. Послезавтра — начало Второй мировой. И я буду здесь. Я буду сражаться. Я буду делать все, что в моих силах, чтобы тот, чей образ незримо стоит за моим плечом, мой дед, чью судьбу я проживаю, выжил и встретил Победу. И чтобы над этим проклятым Рейхстагом взвилось то знамя, которое должно взвиться.

Я посмотрел на огни города, этого порочного Вавилона, обреченного через шесть лет лечь руинами.

Пусть я всего лишь песчинка в жерновах истории. Но и песчинка может заставить механизм скрипеть, а потом сломаться. Начинается долгая, темная ночь. Только я знаю, что за ней последует рассвет. Мне нужно дожить до него.

Развернувшись, я шагнул с балкона обратно в свет и тепло квартиры, где меня ждала Ольга и новые задания Центра. Ночь действительно была долгой. Но я был готов к бою.

Content

Курсант. На Берлин — 4

Финляндия, Хельсинки, май 1939 года

Глава 1 Я предаюсь воспоминаниям и собираюсь действовать

Глава 2 Появляются старые знакомые, но я этому факту совсем не рад

Глава 3 Я понимаю, что хороший друг и хороший разведчик — это не одно и то же

Глава 4 Появляются новые факты

Глава 4.2

Глава 5 Я весело провожу время

Глава 6 Я шатаюсь по кладбищу, но в этом есть смысл

Германия, Берлин, май 1939

Глава 7 Я понимаю, насколько чертовски удолбался

Глава 8 Я принимаю авантюрные решения

Глава 9 Я что-то делаю, но пока сам не понимаю, что

Берлин, Германия, май 1939

Глава 10 Я понимаю, что раньше были цветочки, а теперь…

Глава 11 Мы находим неожиданную помощь

Глава 12 Я решаю одну из насущных проблем

Глава 13 Исчезает еще одна проблема

Германия, Берлин, май 1939 года

Глава 14 Появляются важные лица

Глава 15 Я прощаюсь

Эпилог Берлин, 30 августа 1939 года